Нина Хеймец

Клуб любителей диафильмов (сборник)

© Нина Хеймец, текст

© ООО «Издательство АСТ», 2015

* * *

Марте, без которой многие из этих рассказов, возможно, не были бы написаны

Стеклышки

Памяти Иры

Мой дедушка Зелиг записал свои первые слова на русском языке, когда ему было тринадцать: еврейскую школу, в которой он учился, однажды закрыли, а всех ее учеников, числом сорок девять, перевели в школу рабочей молодежи, расположившуюся на первом этаже бывшего универмага братьев Казанцевых. Второй этаж здания пустовал – разбитые окна заменили пока только внизу, и крышу пока что тоже не починили. Говорили, что на втором этаже ночуют нищие и жгут там костры, а утром просыпаются и идут дальше – улица, на которой стояла школа, спускалась в заросший кустарником овраг, там превращалась в глинистую тропинку, такую, что в дождь и не пройдешь, проверено, а потом, на подъеме из оврага, снова становилась улицей и приводила к вокзалу.

Вечерами, погасив лампу и лежа в кровати, Зелиг проходил этим маршрутом. Выждав, пока станционный сторож отвернется, он прокрадывался мимо, бросал овчаркам ливерную колбасу – чтобы отвлечь их внимание, по-пластунски пробирался вдоль застывшего на рельсах состава, проникал в товарный вагон, прятался в нем и уезжал. «Пока хватит дыхания». Вдох – поезд мчится так быстро, что вокруг него образуются вихри и движутся за ним, срывая пласты воздуха со всего, что приблизилось к рельсам – с полустанков, водонапорных башен с летящими на пол тяжелыми каплями, с двускатных крыш над затянувшимися дымкой оконцами, с покрытой инеем земли. Выдох, в новом городе – улицы начинаются у твоих ног; здания кажутся плоскими, но спустя несколько секунд в стенах появляются двери, витрины, над ними – вывески; в окнах можно увидеть фрагменты комнат; в стеклах отражаются солнце и небо; воздух становится плотным и ровным, и ты забываешь ту скорость и то дыхание, оглядываешься по сторонам и идешь.

* * *

В тот день в классе писали диктант. Учитель – высокий сутулый человек в белой рубашке без воротничка – читал им из толстой книги в картонном переплете. Многие слова были Зелигу незнакомы, но и те слова, что он уже слышал и знал их значение, ему приходилось задерживать в памяти. Он будто накидывал на каждое слово нитки, не давал ему исчезнуть, раствориться, и, пока слово звучало у него в голове, пока проявившая перед зажмуренными глазами картинка, из которой прорастали другие картинки – фигуры людей и животных, растения, тучи, дома и моря, не распадалась на сотни разноцветных треугольников, кругов и квадратов, Зелиг должен был успеть подобрать к нему недавно выученные буквы – как если бы он по фотографии пытался найти в людной комнате нужного ему человека. Потом он переписывал буквы в тетрадь, стараясь правильно соединять линии и не забрызгивать строчку чернилами.

Это произошло ближе к концу диктанта. Зелиг слышал, как его одноклассники переворачивают в тетради законченную страницу; у него было исписано только несколько строчек. Створка окна захлопнулась, видимо, из-за сквозняка. От удара стекло разбилось. В ту же секунду, сквозь образовавшееся зубчатое отверстие, в класс ворвалась птица – грач. Дети смотрели на птицу, и Зелиг смотрел вместе с ними, а потом что-то отвлекло его – тень движения – и он взглянул на пол. Мечущийся грач отражался в осколках стекол. Зелиг видел то переливавшиеся черные перья, крылья, лапки, клювы, то десятки маленьких птиц, уменьшавшихся, удалявшихся от него, падавших куда-то вверх животами. Та земля, куда падали птицы, была другой – не твердой, а состоящей из густого дыма. Дым расступался, образовывая огромную воронку – только так они могли там поместиться. Зелиг посмотрел под ноги, увидел недавно крашеные доски, следы мокрых ботинок. Через несколько секунд учитель опомнился, бросился открывать окна. Грач вырвался на улицу.

В том же году у дедушки появилось увлечение – калейдоскопы. Он мастерил их сам, по чертежу, который случайно обнаружил в старом, дореволюционном еще, учебнике математики. Он выменял на рынке стеклорез и зеркало, вырезал нужные детали. Первый калейдоскоп дедушка сделал черно-белым: он использовал матовый плафон от керосиновой лампы, покрасив часть стекляшек чернилами. Когда осколки высохли, он выцарапал на них булавкой силуэты птиц. Его пальцы всегда были в ссадинах: он подбирал на улице разноцветные осколки, умудрялся находить их буквально всюду – будто там, где он жил, когда-то стоял огромный стеклянный город, а потом – по какой-то причине – разлетелся вдребезги, осыпался, врезался в землю. Некоторые кусочки стекла, впрочем, удавалось опознать: фрагменты фар, окон поездов, очков, биноклей, настольных ламп, уличных фонарей. Дедушка хранил их в специальных деревянных ящичках с табличками. Остальное хранилось в коробке с надписью «разное».

Окончив школу, дедушка выучился на инженера-железнодорожника, носил форменную фуражку, работал на сортировочной станции, в длинном кирпичном здании, за депо. Он отвечал за исправность поездов дальнего следования. К тому времени дедушка уже несколько лет вел дневник. Дневник занимал три высоких шкафа в нашей квартире на пятом этаже. Всматриваясь в осколки, дедушка, по всей видимости, стал очень чувствителен к цветам и их сочетаниям. Говоря по правде, цвета он замечал в первую очередь, а обстоятельства, при которых эти цвета появлялись – во вторую. Бабушка рассказывала маме, а мама – мне, как, придя с работы, дедушка мог сказать, что день был очень желтым, «примерно на две пятых»: семь желтых платьев на вокзальном перроне, желтые каски ремонтных рабочих; желтый пиджак в машине скорой помощи, канарейка на дереве перед зданием депо. Они ужинали, а потом дедушка шел в спальню – там у него был оборудован верстак. Он доставал с полки заранее заготовленный отрезок трубы. Из ящика письменного стола он доставал пенал, в котором хранились зеркала. Потом он выбирал нужные осколки (желтых было примерно на две пятых) и мастерил калейдоскоп – про этот день. Калейдоскопы хранились в строгом порядке, но даты на них обозначены не были – только соотношения цветов. «Четыре пятых оранжевого», «треть зеленого», «треть фиолетового» и тому подобное. Бывало, дедушка неделями не притрагивался к своей коллекции. Но были и вечера, когда он подолгу сидел в кресле, направив на свет настольной лампы один из своих калейдоскопов. Он вращал металлическую трубку то в одну сторону, то в другую. Выражение его лица менялось – он улыбался, становился задумчив, хмурился, что-то тихо говорил сам себе. Бывало, он звал бабушку: «Вот, посмотри». Она смотрела на эти стеклянные кусочки, переливающиеся фрагменты, исчезающие друг в друге и возникающие снова, а дедушка ей рассказывал, что в это день встретил друга, про которого все думали, что он умер, а он не умер, а вышел из красного трамвая как раз, когда дедушка стоял на остановке.

Когда началась война, дедушку призвали на фронт. Он был начальником санитарного поезда, вывозившего раненых с передовой. Через три года после начала войны бабушка получила извещение о том, что дедушка Зелиг пропал без вести: эшелон попал под бомбежку, почти все, кто в нем ехал, погибли. Тело Зелига не нашли. Еще три года спустя бабушка получила по почте посылку. Открыв ее, она увидела калейдоскоп. Его корпус был сделан из обрезка водопроводной трубы. К калейдоскопу прилагалось письмо. Капитан запаса Н. писал, что бомбежка произошла ночью, а поздно вечером дедушка как раз закончил мастерить калейдоскоп и оставил его Н. на хранение. Теперь Н. возвращает калейдоскоп семье Зелига. Бабушка долго держала калейдоскоп в руках прежде чем решилась в него посмотреть. Калейдоскоп был разбит. Стеклянные фрагменты осыпались. Бабушка сорвала с противоположного конца трубы крышку со стеклышком и высыпала осколки себе на ладонь. Разноцветные стеклышки переливались в свете лампы. Бабушка и моя семилетняя мама смотрели на день Зелига. Меня тогда еще не было. Бабушка сказала: «Три четверти синего».

* * *

Когда я проезжаю в трамвае мимо Старого города, я сажусь так, чтобы между мной и тянущейся вдоль рельсов стеной из неровных камней был проход и еще ряд сидений – одна из тех привычек, которые человек сам в себе не замечает. Но я иногда замечаю. Я вижу, как городские стены выгибаются наружу, по ним идут трещины, а потом стены не выдерживают, и все разлетается: каменные вздутия крыш, башни, антенны, мощенные булыжниками мостовые, оливковые деревья, люди в одеждах разных цветов, оконные стекла, шахматные доски, книги в кожаных переплетах, винтовки, сабли, мечи, покрытые патиной монеты, кости, черепки, тонны черепков, тучи, звезды, дождь. Красный свет. Трамвай резко тормозит. Я подаюсь вперед, потом выпрямляюсь. Я открываю сумку, убеждаюсь, что не забыла взять с собой зонтик. Между стеной и рельсами – газон из мягкой травы.

Двадцать лет назад я уехала из города, в котором родилась. В этих широтах совсем другие цвета – очень яркие, даже когда небо покрыто облаками. Дедушке бы здесь понравилось. Я часто думаю о нем. Я привезла с собой несколько его калейдоскопов. Иногда я смотрю в них и пытаюсь угадать истории тех дней, когда они были сделаны. Я вижу лишь узоры из переливающихся фрагментов. Еще, мне бы очень хотелось выяснить, что было в том последнем дне – в том, где три четверти синего. Но, я знаю, встреча не обещана.

Вечерами я выхожу на балкон и смотрю на освещенный огнями город. Если бы сделать про него калейдоскоп, он был бы на четверть золотым, на четверть серебряным, на четверть черным. На четверть он был бы прозрачным, чтобы вместить все лица – родные и те, которые уже никто не помнит. Можно было бы смотреть в него, пока хватит дыхания.

Оммаж Андерсену

Письмо оставил в морозильнике. Подумал: «Если и есть нечто постоянное, так это – там. Одна и та же температура, круглый год, и все процессы при ней замирают. Могут, конечно, электричество отключить, но в здании, все же, генераторы, а потом, глядишь, и починят. Незначительное колебание по сравнению с тем, что происходит – вокруг, везде, со всем»

Там оно и будет, пока не найдется. В квартире бы оно точно затерялось – перебор поверхностей. Слишком много шкафов, ящичков, коробок, щелей, стопок. Добавим к этому сквозняки – врываются в окна, меняют вещи местами, а могут и забрать с собой. Вынесет этот жалкий листок на улицу, а там вода, конечно – дождь либо был, либо будет. Где бы листок ни упал, он окажется между двумя дождями, и все. Ведь, дело даже не в самих молекулах, а в связях между ними, и вот сухое и плоское становится влажным и объемным, а потом исчезает. И только чернила – просачиваются в землю, смешиваются с водой, а вода, как известно, все помнит.

Открыл дверцу – завернутый в белую магазинную бумагу сом, и полиэтиленовый пакет, нарядный такой, пестрый, а в нем – килограмм замороженных горошин. «Один умер, другие – не родились». Положил листок между ними. Несколько секунд не выпускал его из пальцев, но холод немедленно дал о себе знать – сводил суставы, выталкивал руку, уходи уже, уходи. Ушел.

* * *

Договором это не предусматривалось, но в квартире обнаружился старый холодильник – в рабочем состоянии, даже в сеть включен. Считай, повезло – с деньгами у меня сейчас не очень. Открываю я, значит, морозильник, и – что за фигня. Лежит пакет с горохом – ну, это ладно. А рядом – рыбина. На первый взгляд, вроде, ничего особенного. А потом пригляделся – она вся в буквах, вся исписана от головы до хвоста. Я зачем-то закрыл дверцу, потом снова открыл – будто надеялся, что мне показалось. Не показалось. Я стоял и думал: «Что предпринять в этом случае?», словно в отношении мороженой рыбы вообще задаются таким вопросом. Потом я вытащил ее – холод обжигал руки; положил на кухонный стол. Почерк оказался почти детским, крупным, но видно было, что писал не ребенок. Я сел на стул, попытался вчитаться. «…особенно вечером, когда луна оказывается в созвездии Тельца… и ремонт на лестнице…». Думаю: «Что-то не вяжется тут». Пошел за увеличительным стеклом, долго его искал – коробки еще не распакованы; нашел, вернулся. То, что я поначалу принял за чешую, оказалось обрывками бумаги. Бумага, причем, была двух типов – белая, упаковочная и тонкая, со следами тетрадной разметки, на ней-то все и было написано. «О’кей, – думаю, – так что там с лестницей?». Смотрю – а строчки-то уже и нет. То есть, луна с тельцом на месте, но дальше речь про какого-то типа, у которого «столько шляп, сколько существует настроений, и он каждую неделю перекладывает их в шкафу». Я снова взялся за увеличительное стекло и, кажется, понял, что произошло. В комнате было тепло, все-таки июнь месяц. Рыба, пока на столе лежала, подтаяла, вот бумажки на ней и сместились. В этом, наверное, и было дело. Район не ахти, проводка старая, перебои с электричеством гарантированы. В здании, правда, есть генераторы – с лучших, что называется, времен, но в каком они состоянии – большой вопрос. Вот морозильник и оттаивал, а потом опять замораживался, и так много раз подряд. Собственно, никто не знает, сколько это продолжалось – в агентстве проговорились, что квартира уже давно стоит пустая. Разгадал загадку, и словно на душе легче стало. Вернул рыбину в морозильник и пошел разбирать вещи. Спать лег поздно, но все никак не мог заснуть. Ворочался с боку на бок. Думал: «Что же там, изначально, написано было? И кто писал? И почему чернила не расплылись? Наверное, водостойкие». Не выдержал, встал, пошел на кухню. Достал рыбу: «всегда пустота… не менее килограмма крыжовника». Помню, мне захотелось швырнуть эту рыбину об стенку. Но я положил ее на место, вернулся в кровать и заснул.

Так повторялось каждый вечер. Я приходил с работы, зажигал настольную лампу, клал под нее рыбу, вчитывался. «…взгляд не может проникнуть… лучшее время суток… [зачеркнуто]», «…придется это узнать… смотрю в зеркало как обычно… не более четырех игроков». Я отодвигался от стола, вставал, шел на балкон – там мне лучше думалось. Мой этаж – одиннадцатый, почти полгорода видно, гирлянды фонарей, огни на высотках. Однажды я поймал себя на том, что всматриваюсь в прохожих, там, далеко внизу, словно ожидаю узнать в одном из них – автора доставшегося мне текста. Я обратил внимание на то, что смотрю, главным образом, на людей, удаляющихся от меня, смотрю им в спину, будто тот человек – обязательно уходит. «…и водопады… пойдем в тир… увеличить до десяти».

* * *

Однажды, вернувшись с балкона в комнату, я заметил, что строчка, которую я прочитал несколько минут назад, исчезла – вместо нее была белая бумага. Рыбина лежала на столе, проступившая на бумаге изморозь начала подтаивать. Если бы рыба была живой, я отпустил бы ее в реку. Но это была давно замерзшая рыба с ввалившимися глазами. Я достал из ящика нож. Я не сразу решился, но потом – разрезал рыбу на кусочки, вместе с бумагой. Потом я захватил из морозильника пакет с горохом и пошел на балкон. Там стоял оставшийся от прежних жильцов деревянный столик. Я положил куски рыбы на потемневшую от сырости столешницу, и горох из пакета – высыпал туда же. Все произошло, как я и рассчитывал, даже лучше и быстрее. К кормушке стали слетаться птицы – будто поджидали. Одна, две, потом я насчитал десять и сбился со счета – над домом кружила целая стая. Вернее, стаи. Птицы были разными. Вороны, голуби, но были и такие, каких я здесь прежде не видел. Балкон будто накрыло рябым облаком, я отступил в комнату. Через несколько секунд птицы разлетелись, кормушка была пуста. А потом пошел дождь.

* * *

Известно, что птицы могут передвигаться быстрее времени, а рыбы – быстрее памяти.

НЛО

Когда мне было четыре года, мы с папой видели летающую тарелку. Мы возвращались с прогулки в парке. В парке была карусель с разноцветными лошадками и автодром. Там было много дорожек; папа знал, где нужно сворачивать. Мы шли домой обедать, было воскресенье. Я подводил носки ботинок под опавшие листья. Листья смешно шуршали. Папа вел меня за руку. Мы вышли из парка и шли через пустырь. Я видел за пустырем наш дом. Вдруг папа остановился. Я почувствовал, что его ладонь стала мокрой. Я попытался высвободить руку, но папа не двигался и не отпускал меня. Я поднял голову, чтобы посмотреть на папу, и тоже это увидел. Над нашим домом висело что-то огромное, похожее на самолет без крыльев. Оно было матовым, гладким и не светилось на солнце. Я заметил в нем маленькие окошки. Они были темно-серыми. Вокруг было очень тихо. Окна нашего дома отражали солнечный свет, а стены повторяли цвет самолета без крыльев. Наше окно тоже отражало солнечный свет. Мамы в окне не было. Я услышал, как папа шепчет: «летающая тарелка, неужели…». Папа притянул меня к себе и обхватил за плечи. Предмет висел над домом, а потом вдруг метнулся куда-то в сторону, по дуге, за папу, и исчез. На первом этаже залаяла собака. Мимо нас проехал автомобиль.

Мы вошли в подъезд, и я заплакал. Папа сказал, что я очень устал.

Когда я проснулся, было уже темно. Мама с папой сидели в большой комнате. Я слышал звук их голосов. Они о чем-то спорили. Я пришел к ним, мама дала мне попить. Я сказал маме: «мы видели летающую тарелку». Мама ответила, что тарелка мне приснилась. А папа сказал, что мне не надо бы ложиться спать так поздно. Восемь часов – самое подходящее время.

На следующее утро я попытался нарисовать летающую тарелку. У меня получились два пятна. Пятно поменьше, оранжевое, было нашим домом. Большое голубое пятно – тарелкой. Окна у меня не получились. Папа спросил, что я нарисовал; я сказал: «летающую тарелку». Папа ничего не ответил и вышел из комнаты, а мама сказала, что летающих тарелок не бывает, но у меня получилось очень красивое сочетание цветов.

Через три года я стал ходить на кружок рисования. Учительница сказала папе и маме, что у меня способности. Я любил рисовать наш дом, парк и карусель с лошадками. Рисовать лошадок было сложно, но постепенно я научился. Я тренировался рисовать их очень маленькими, все меньше и меньше. Я мог всё. Я был уверен, что, если захочу, смогу уместить в рисунке тысячу лошадок или даже миллион. Потом я подумал, что к лошадкам можно прибавить и других зверей – тигров, слонов, жирафов, медведей. Мама и папа развешивали мои рисунки на стенах у меня в комнате.

…Мне всё хотелось попробовать, и однажды я изобразил, как обычно, наш дом – бежевый, с желто-голубыми окнами. Вокруг – коричневые деревья с редкими красными листьями. Но на этот раз я поместил над домом овальный предмет. Я нарисовал его серым. Я сам повесил рисунок на стенку. Когда родители его увидели, папа сказал, что всё отлично, но без пятна было бы лучше. Мама молчала. Мне показалось, что она смотрит на меня виновато. Она поправила волосы, и я впервые заметил, что у нее широкая ладонь и коротковатые пальцы. Я снял рисунок со стены.

Я перестал заниматься рисованием через два года. Я возвращался из школы, делал уроки и шел гулять с приятелями. Нам разрешали играть во дворе, но постепенно мы стали уходить все дальше от дома. Мы начали заходить в парк. Сначала – за ближайшие деревья. Потом – все глубже. Аллеи парка были пустынными. По их краям иногда были сложены поленницы бревен. Стволы были сырыми. Мы часто играли в прятки. Я любил прятаться, а водить – не любил. Когда я прятался, меня искали, и в целом парке находился лишь небольшой закуток, куда я помещался, и о котором другие не могли подумать. Когда я водил, я стоял на месте и осматривался. Взгляд выхватывал деревья, перескакивая с одного на другое. В парке становилось слишком много места, предметы помещались в нем без затруднений, а люди могли застывать и двигаться, себя не обнаруживая. Когда почти совсем темнело, мы возвращались домой.

Однажды вечером я делал уроки, и мне понадобились ножницы. Я не нашел их на обычном месте и решил поискать в ящике серванта, в большой комнате. Вообще-то, когда я был помладше, я любил заглядывать в этот ящик, но потом мне перестало быть интересно, и прошло уже несколько лет с тех пор, как я открывал его в последний раз. Там хранились документы, серебряные вилки и мамины украшения – в черной пластмассовой коробочке. Раньше, открывая ящик, я обязательно вынимал из коробки украшения. В коробке лежали бусы, но в них ничего особенного не было, и я их не трогал. Я доставал оттуда кольцо с прозрачным камешком и смотрел сквозь него на свет лампы. Мне казалось, что камешек должен светиться, но он всегда оставался тускло-матовым. В этот раз, открыв ящик, я заметил, что под коробкой с украшениями лежит тонкая картонная пластинка. Когда я вытащил ее из ящика, я увидел, что на ней нарисован наш дом. Был вечер, в доме светились окна. Я нашел наше окно, в нем был виден чей-то силуэт. Я подумал, что это – мама, было очень похоже. Рядом с нашим подъездом стояли два дерева, я вспомнил их: когда я был в детском саду, их спилили – жильцы жаловались на тополиный пух. Небо было ясным, в нем виднелись звезды. Над домом висел предмет, похожий на самолет без крыльев. Предмет был серо-голубым, гораздо светлее неба. В нем светились иллюминаторы. Я понимал, что это – летающая тарелка. Картинка была нарисована масляными красками. Кто мог ее нарисовать, я не знал.

Папа с мамой были на кухне, я побежал к ним, с картинкой в руках, и крикнул: «смотрите, что я нашел!». Родители ужинали. Папа со стуком положил вилку на стол и сказал мне: «Немедленно положи это на место». Мне стало очень обидно. Я вернул картинку в ящик и ушел в свою комнату. Чуть позже мама пришла ко мне. Я спросил ее, что это была за картинка и правда ли, что на ней – летающая тарелка. Мама сказала, что не знает, что хотел нарисовать художник; что рисунок – чужая вещь, и меня это не касается. На следующий день я снова заглянул в ящик серванта, но картинки там не было.

Окончив школу, я решил изучать историю искусств, но лекции казались мне скучными, и через два года я бросил университет. Я жил с девушкой, которая училась со мной на одном курсе. Мы все чаще ссорились. Она жаловалась, что я все время молчу, и невозможно понять, что у меня на уме. Через три месяца после того, как я бросил университет, мы расстались. Я скучал по ней. Потом я уехал в другую страну. Однажды я увидел на автобусной остановке объявление: в луна-парке требовался разнорабочий. У меня совсем не было денег, я подумал, что другого выхода нет, и устроился туда. Я работаю там до сих пор.

Луна-парк переезжает из города в город. Я отвечаю за главную карусель. Она не самая быстрая, но самая нарядная, ее обычно устанавливают в центре луна-парка. К круглой двухъярусной платформе привинчены звери – лошади, слоны и верблюды. Я должен смазывать механизм карусели и подкрашивать зверей, когда на них вытирается краска. Иногда фигуры ломаются, и я заказываю новые. Оказалось, что на складе у поставщика есть самые разные модели – львы, киты, лисы, ящерицы. Я монтирую их вместо зверей, пришедших в негодность.

Я посылаю родителям фотографии городов, в которых бываю вместе с луна-парком. В столицах аттракционами никого не удивишь, мы объезжаем маленькие города. Я фотографирую ратуши, мосты и дома с палисадниками. Папа теряет зрение, он почти ослеп, но все равно просит, чтобы мама развешивала эти фотографии на стене в большой комнате. Недавно я приезжал к ним. Возле нашего подъезда посадили новые деревья. В парк я не ходил. Мои родители уже несколько лет на пенсии. Папа целые дни проводит у окна. Он еще может различать свет и тень. Мама заботится о папе. Она почти не выходит из дома.

Спустя несколько дней после моего приезда мама попросила меня достать с антресолей коробку с посудой. Я открыл дверцы, внутри было очень пыльно. Чувствовалось, что туда уже давно никто не заглядывал. Пытаясь добраться до нужной коробки, я заметил небольшой кусок картона. Мне трудно сейчас сказать, зачем, но я вытащил его и вытер пыль рукавом свитера – это был рисунок маслом, который я видел много лет тому назад. Я иногда вспоминал его и гадал, что с ним стало. Когда я фотографировал, мне хотелось, чтобы на моих снимках было похожее настроение – когда людям уютно и они не знают, что над их домом повисла летающая тарелка. Но у меня не получалось. Я смотрел на этот рисунок. Краски показались мне резкими. Небо было нарисовано крупными мазками. Мама позвала меня. Я вытащил нужную коробку, вернул рисунок на место и плотно закрыл дверцы. Через неделю мой отпуск закончился, и я вернулся в луна-парк.

Обычно мы приезжаем в новый город под вечер. Закончив работу, я не иду в гостиницу, а гуляю по ночным улицам. В городе уже почти нет прохожих, а в домах – темные окна. Тротуары тускло отражают свет фонарей, как будто они сделаны из теплого пластилина. Иногда, когда улица идет резко под гору, у меня возникает ощущение, что я нахожусь на карусели, которая установлена не параллельно земле, а перпендикулярно. Мне начинает казаться, что, сделав шаг, я ухну куда-то вниз, буду стремительно падать, а потом окажусь на той же улице, вернувшись назад на несколько кварталов. Иногда мне кажется, что диаметр карусели гораздо больше, и, когда я сорвусь вниз, над затылком у меня будет Большая медведица, а когда стану возвращаться – Южный крест. Когда я так чувствую, я захожу в ночные кафе. Там стоят пластиковые столики и стулья с железными спинками. Посетителей в этот час бывает очень мало. На чугунной плате жарятся лук, кусочки мяса и куриные потроха. Хозяин кафе заворачивает мне их в лепешку и спрашивает, как дела.

Недавно директор луна-парка поручил мне фотографировать детей на карусели и продавать снимки их родителям. Он сказал, что это существенно повысит доходы от аттракциона. Я вспомнил, как мы с папой ходили в парк, он покупал билеты на карусель и сажал меня на пластмассовую лошадь. Где-то нажимали на кнопку, карусель приходила в движение. Я переставал видеть папу, оказывался один. Я вспомнил, что сначала боялся, а потом испытывал торжество – я знал, где я, а папа меня не видел. Потом я стал представлять себе, как папа ждет, пока я появлюсь, и волнуется, потому что я – по другую сторону карусели и неизвестно, что со мной стало. Я жалел папу и хотел, чтобы карусель быстрее возвращала меня к нему.

Я стою у лесенки, ведущей на карусель, и держу свой фотоаппарат наготове. Щелкает реле, и дети – на лошадях, на китах, на львах, лисах и ящерицах – скрываются из виду. В этот момент мне всегда становится не по себе, потому что они совершенно одни, в медленном движении, ни для кого недоступны.

Но проходит несколько секунд, и они возвращаются.

Птичий рынок

Ире Черске

К войне все было готово, оставалось только разыскать кошку. Ее не было нигде. Картонная коробка в подвале была пуста, на подстеленном полотенце – ни шерстинки. И еда, которую мы принесли, тоже осталась нетронутой, как будто, даже исчезнув, кошка сохранила за собой все это пространство – сырую комнату с оконцами под потолком, с пыльным бетонным полом. И никто не приходил сюда больше – ни бродячие кошки, ни даже мыши. Никто не приближался к ее миске. Не посягал. Мы понимали, что необходимо продолжать поиски. «Я за эту кошку отвечаю» – сказала Людка. А потом посмотрела на меня, чуть прищурившись, и уточнила: «Мы отвечаем».

А все этот Птичий рынок, и зачем мы только туда поехали.

Это был самый обычный день, в конце февраля. Почти неделю назад началась оттепель; снег был мартовским – липким, осевшим, с черными корочками. Тем не менее, нам велели прийти в школу с лыжами, а на перемене учительница физкультуры зашла в класс и объявила, что мы едем кататься в Измайловский парк. Все обрадовались – в парк надо было ехать на трамвае, да и потом – кататься там все же интереснее, чем на школьном дворе.

– А вы, девочки, почему без спортивной формы? – обратилась физкультурница к нам с Людкой. Я ответила, что у меня был грипп, а Людка – что у нее на лыже крепление сломалось.

– Все равно поедете с нами, – распорядилась учительница, – мы глубоко в парк не зайдем. Класс будет кататься вдоль шоссе, от Третьей Владимирской до Новогиреевской, и обратно. А вы постоите и подождете.

Мы пришли на остановку, и тут же – очень удачно – подъехал трамвай. И весь наш класс, четвертый «А», столпился перед открывшимися дверцами.

– Не толкайтесь! Лыжи палками вверх держите! – волновалась учительница. И я подумала, что мы, наверное, издали напоминаем толстого ежа, который пытается протиснуться в норку.

Мы с Людкой заходили последними. Мы уже стояли на ступеньке трамвая. И тут это случилось. Вдруг. Мы ни о чем таком заранее не договаривались. Когда двери начали закрываться, мы переглянулись и спрыгнули на асфальт. Трамвай зазвонил и тронулся с места. Мы с Людкой стояли, растерянные. На остановке, кроме нас, никого не было. Нас тоже на ней не должно было быть. Не в эту минуту. Случившееся было нарушением порядка вещей, и было ясно, что теперь в действие вступают какие-то другие законы. А потом мы увидели мальчика из нашего класса. Он опоздал и торопился к остановке: «Эй, подождите! – крикнул он нам, – где все? Я с вами!». И мы побежали от него. Он нам не нужен был с нами. Нам никто не был нужен. Мы как будто оказались внутри огромного шара, наполненного разряженным воздухом. Внутри шара было весело и тревожно. И казалось, что все, находящееся в нем: все эти голые деревья, дома со свисавшими с крыш сосульками, проезжавшие мимо трамваи – все это кричало нам, сообщало, нашептывало: «Вы свободны! Вам нельзя здесь находиться!»

Мы добежали до Зеленого проспекта и остановились, купить мороженое. Я выбрала «Эскимо», а Людка – в вафельном стаканчике.

– А ничего, что ты мороженое ешь? У тебя же грипп был? – спросила Людка.

– А у тебя крепление на лыже сломалось! – ответила я, и мы захохотали.

И тут я сказала: «Слушай, а поехали на Птичий рынок. Рыбок посмотрим».

И мы поехали.

Ехать нужно было долго – на двух троллейбусах. Похолодало, выглянувшее с утра солнце снова скрылось за тучами. Мы очень долго ждали на пересадке, и я даже предложила вернуться домой. Но Людка ничего не ответила. И мы поехали дальше. Я знала дорогу. Мы с сестрой там пару раз бывали. Но на сам рынок мы не заходили – покупали корм в зоомагазине в прилегавшем к рынку переулке, и уезжали.

– Там очень красивые рыбки, – рассказывала я Людке, – Я, правда, сама не видела, но, говорят, что такого выбора как там, нигде в Москве больше нет.

Наконец, троллейбус добрался до нужной остановки, и мы вышли.

Такого количества рыбок, как там, и вправду нигде больше не было. Гупии, сомики, карпы, боции, телескопы, золотые рыбки, меченосцы, еще десятки неизвестных мне рыб самых возможных форм и оттенков. Казалось, они впитали в себя все краски этого пасмурного дня, забрали их, оставив улицам серое и коричневое. От них не хотелось отворачиваться. Никогда.

– Девочки, ну что, покупаем что-нибудь? – послышался голос продавца – а то вы мне только зря товар загораживаете.

И мы пошли дальше. Толпа образовывала воронку, выбирать маршрут не оставалось возможности. И через пару минут мы оказались в самом центре этой толпы, в центре воронки.

– Котята! кому котят? Персидские, сиамские, на выбор!

Звери казались игрушечными. Но взять их на руки не хотелось. Хотелось убежать отсюда, не видеть, сесть в троллейбус, оставить позади этих людей, все эти звуки – щебет, мяуканье, собачий визг.

– Девочки, щеночек нужен?

Это была изнанка, изнанка того, что происходило в домах, в десятках тысяч домов, а может быть – в миллионах. Там жили любимцы, они спали на ковриках или на хозяйских кроватях, им давали прозвища, рассказывали о них гостям смешные истории, а летом – брали с собой на дачу.

А здесь, в этой воронке, все начиналось; здесь определялось, у кого какая судьба; здесь все были безымянными.

Я почувствовала стыд. Я не могла там больше оставаться. Но и уйти я была не в силах. И я знала, была уверена, что с Людкой происходит то же самое.

И вдруг мы услышали, что к нам обращаются:

– Девочки, купите кошечку. Я давно на вас смотрю. Вот, чувствую, что вы мне поможете.

Мы остановились. Перед нами стояла женщина, средних лет, в старом шерстяном пальто и вязаной шапке. Ее щеки покрывала сеточка из фиолетовых прожилок. Верхние пуговицы пальто были расстегнуты, и из-за пазухи выглядывала кошачья голова.

– Купите у меня кошку, – продолжила она, – не пропадать же ей. Я дома ее не могу оставить. У дочки астма началась. Уже два часа тут стою, никто покупать не хочет.

– Понимаете, – я попыталась объясниться, – мы вашу кошку купить никак не можем. У меня уже есть собака и рыбки. Кошка будет на них охотиться, и с собакой они тоже не уживутся. А у Люды никого нет, но ей мама и не разрешает никого заводить. Да и денег у нас с собой – полтора рубля, на вашу кошку – точно не хватит.

У меня с собой был рубль – я копила на солдатиков, в «Детском мире», а у Людки – пятьдесят копеек. Она мне это сказала, когда мы мороженое покупали.

А Людка стояла рядом и молчала. А потом вдруг сказала: «Ничего, мама мне разрешит. Давайте сюда вашу кошку. Но денег у нас и вправду мало».

– Девочки, как же вы меня выручили! – засуетилась женщина, – берите! Хорошая кошечка, ласковая. А денег мне как раз рубль и дайте – чтоб прижилась. Это примета такая. А остальное – на дорогу оставьте. Вы, ведь, далеко живете? – она вдруг посмотрела на нас с подозрением.

Мы поскорее расплатились, взяли кошку, и договорились нести ее по очереди. Я была первой. Кошка пристроилась под курткой. Казалось, смена хозяев не произвела на нее особого впечатления. Она была теплая и чужая.

А потом мы увидели собаку. Вернее, человека с собакой. Собака была большая и бежевая. А человек – высокий, худощавый, в спортивных штанах и заляпанной грязью куртке. У него была рассечена бровь. Он как раз нашел покупателя и договаривался с ним.

– Слышь, братан, – говорил он, – считай, повезло тебе. Всего за червонец такую собаку отдаю! Породистую, лабрадор она, ты только посмотри. Деньги нужны позарез, а так – хрен бы я такую собаку стал продавать.

Покупатель смотрел на него с сомнением. Наконец он решился и отдал человеку с рассеченной бровью деньги. Тот быстро сунул ему в руку поводок и исчез в толпе. Собака не пошевелилась. Она оглянулась и напряженно всматривалась в ту точку, где в последний раз мелькнула куртка ее хозяина.

– Ну, пошли, что ли! – новый владелец неуверенно потянул ее за поводок.

Собака не отреагировала. Она продолжала всматриваться в толпу.

И тут Людка это сказала. Вокруг было шумно, но я очень хорошо ее услышала. Всего два слова, очень тихим и очень твердым голосом. Она сказала:

– Будет война.

Троллейбус был полупустым. И теперь кошку держала Людка. Кошка была пушистой. Серой, с коричневыми и черными полосками. Людка молчала, а я думала о том, что она сказала, там, на рынке. Она такие вещи просто так говорить не стала бы, в этом я была уверена. Вот, например, когда Колька Артемов обозвал ее двоечницей, она ему ответила: «Может, я и двоечница, а тебя, зато, тут месяц не будет и никто этого не заметит!». И точно – буквально через неделю выяснилось, что Колькины мама с папой разводятся, а его самого отправили к бабушке. И вернулся он именно через месяц. Ну, может, чуть раньше. А когда другой мальчик из нашего класса, Юра Кондратьев, ударил ее линейкой по пальцам, она ему крикнула: «Ты теперь долго ни на кого руку не поднимешь!». И что бы вы думали? Через четыре дня Кондратьев упал, сломал правую руку и три недели ходил в гипсе. Мы ему, правда, завидовали, потому что он сидел в классе и ничего не писал – ни контрольные, ни диктанты, ничего. И домашние задания не делал. Все ему можно было.

Так что к Людкиным словам стоило прислушаться.

– Люд, – спросила я, – а почему ты думаешь, что будет война?

– Не знаю, – ответила она, – Я, просто, подумала, что если он эту собаку продаст, то будет война. И, вот, пожалуйста. Будет война, – повторила она решительно.

– А как ты думаешь, кто на нас нападет? Опять немцы?

– Наверное, – ответила Людка, – а, может, американцы. Да какая разница? Какая разница, кто твой враг?

«Если будет война, то папу призовут на фронт, – думала я, – А еще, мама мне однажды сказала, что во время войны немцы убивали всех евреев. Дед, правда, уцелел, и у него есть медали. А вот дядя Лео, бабушкин брат, пропал без вести».

Настроение у меня совсем испортилось. И у Людки, кажется, тоже. А потом она сказала:

– Знаешь, все это неспроста. Весь этот день, и то, что мы, вдруг, на Птичий рынок поехали. И эта кошка. Почему ее хозяйка именно к нам обратилась? Нет, это все не вдруг. Это поручение. Понимаешь? Мы должны эту кошку спасти. Уберечь от войны.

– Кошка, – обратилась она к сонной голове, – мы тебя защитим. Я беру тебя к себе.

Приехав на нашу остановку, мы расстались. А вечером Людка мне позвонила и сказала, что мама на кошку не согласна и велела ее из дома убрать. Немедленно.

Необходимо было что-то предпринять. И мы нашли выход. В Людкином доме не запирался подвал. Он и должен был стать кошкиным убежищем. Мы подобрали у продуктового магазина картонную коробку, положили в нее старое чистое полотенце. И отнесли все это туда. «Подвал – это даже и хорошо, – бодрилась Людка, – если будет бомбежка, то больше шансов, что кошка уцелеет». Потом мы принесли в подвал большую миску с водой, колбасу, которую Людка взяла тайком в холодильнике, и сухари. Хищники, правда, сухари не едят, но мы решили, что, если будет голод, то кошка не станет привередничать. Наконец, завершив все приготовления, мы перенесли в подвал кошку. Мы посидели с ней немножко, чтобы она не тосковала. А потом я предложила принести из дома горшок с аспарагусом – чтобы у кошки были витамины. И мы с Людкой отправились ко мне. А когда мы вернулись, с цветочным горшком, кошки в подвале не было.

– Это конец, – сказала Людка, – мы не справились с заданием. Жизнь этой кошки зависит от нас, а мы вот так вот взяли и ее упустили. Мы должны ее найти, слышишь? Во что бы то ни стало!

И мы отправились на поиски. Имени у кошки так пока и не было, поэтому мы не могли ее позвать. Мы, вдруг, оказались немыми. Мы обходили все дворы, заглядывали в подвальные окна. Так прошло несколько дней.

Наконец, мы поняли, что ничего не остается – надо зайти в тот дом, поискать там. Это был наш последний шанс. Дом был заброшенным строением, с пустыми черными окнами. Мы с Людкой никогда не решались туда заходить. Казалось, что там нас подстерегает опасность. Какая именно – было неясно. И это пугало нас еще больше. Но сейчас мы должны были выполнить поручение. Это была наша защита. Мы толкнули дощатую дверь и вошли. Со стен свисали клочья сырых обоев. Коридор вел в единственную, узкую комнату. Мы двигались на цыпочках. Войдя туда, мы увидели, что в доме кто-то живет. На полу валялись грязные одеяла. В центре комнаты стояла табуретка, а на ней – консервная банка с окурками. Над одним из одеял, на стене были приклеены картинки – улыбающаяся девушка в купальнике и молодой человек с азиатскими чертами лица и напряженным взглядом. Человек был полуголым. Людка сказала, что это – Брюс Ли, и что он очень здорово умеет драться. У них дома был видеомагнитофон, и она разбиралась. И вдруг, нам показалось, что мы слышим шаги. К нам явно кто-то приближался, шел по коридору. Мы перелезли через подоконник, прыгнули на мокрую землю и побежали, что было сил.

– Людка, – сказала я, – когда мы остановились, чтобы отдышаться, – а, может, эта кошка давно к своей хозяйке вернулась? Как Королевская Аналостанка. А мы только зря ее ищем.

– Ага, – отозвалась Людка, – вернулась. На троллейбусе к ней поехала. Конечно.

Но что делать дальше, было совершенно неясно.

А на следующий день Людка не пришла в школу. Я позвонила ей вечером, но ее мама ответила, что Люда к телефону подойти не может, и что гулять она тоже не пойдет. И бросила трубку. А еще через пару дней к нам в класс зашла завуч.

– Дети, – сказала она, – у Люды Ковалевой стригущий лишай. Заболевание это поддается лечению, но очень заразно. Им болеют домашние животные и люди. Передайте родителям, что, если они заметят на вас подозрительные пятна, следует немедленно обратиться в поликлинику и оповестить дирекцию школы.

Когда уроки закончились, я пошла к Людке. По дороге я внимательно осматривалась и даже несколько раз заглянула в подвальные окна – вдруг кошка все-таки найдется. Людка была дома одна. Ее побрили наголо, а голова была измазана йодом. У нее был какой-то новый взгляд – тревожный и колючий.

– А, это ты. Проходи, – сказала она. В комнате был включен телевизор. Показывали фигурное катание. Я села в кресло. А Людка – на диван. Мы молчали.

– Вот интересно, – сказала, наконец, Людка, – почему заболела именно я, а не ты? – она смотрела прямо перед собой.

– Люд, – мне было неловко перед ней, – ты выздоровеешь, у тебя отрастут волосы. Мы опять пойдем искать кошку. Мы ее найдем, вот увидишь. Ты знаешь, пока ты болеешь, я ее даже сама буду искать.

– Делай, что хочешь, – Людка пожала плечами, – ищи свою кошку. Если она тебе так понравилась.

Мне казалось, что эту фразу говорит кто-то другой, не Людка. Как будто у нас тут фильм на иностранном языке, и какой-то дурацкий переводчик вот так вот его озвучивает.

– А как же война? – спросила я.

– Ты совсем чокнулась? – сказала Людка.

На экране показался фигурист в облегающем черном комбинезоне. Он сделал несколько плавных, уверенных движений, как бы пробуя свою силу, напоминая себе о ней. Потом он разогнался – через все покрытое белым льдом поле, мимо слившихся в рябое пятно лиц зрителей – подпрыгнул и завертелся в воздухе.

– Люд, пойду я. У меня через полчаса рисование.

– Ага, – отозвалась Людка, – иди на рисование.

Через несколько секунд она добавила:

– Подожди меня в прихожей, я тебя провожу. Мама не узнает, что я уходила.

Я вышла в прихожую. Там было полутемно. У двери висело зеркало.

«А я ведь красивая», – подумала я вдруг. Мне захотелось рассмотреть свое отражение внимательно. И еще мне захотелось забыть о том, что я сейчас подумала.

Мы вышли из Людкиного подъезда и пошли по улице. Людка надвинула шапку на глаза. Мы взялись за руки. Мы никогда раньше с Людкой так не ходили. Людка смотрела вперед, она шла, чуть поджав губы. Я иногда смотрела на нее украдкой. Прохожих вокруг почти не было. Снег уже совсем растаял, и выглядело это так, будто вот-вот придет кто-то и сдернет с деревьев и с земли серые чехлы, и они станут, наконец, самими собой – зелеными, приветливыми.

Мы шли, взявшись за руки, и было ясно, что так будет всегда, и что все кончится очень скоро.

И все произойдет само собой. И никак иначе.

Дервиш

Я встретил дитя с огнем в руке.

«Откуда это пламя?», спросил я его.

Он дунул и пламя погасло, а он произнес:

«А ну-ка скажи мне, куда оно ушло»

Хасан из Басры

В том сентябре в нашем городе видели дервиша. Я узнала об этом от Виталика. Мы сидели на веранде и пили кефир, с вишневым пирогом. Над столом кружила оса, хотела пирога или еще чего-нибудь. Виталик наблюдал за ней, а потом сказал: «Только смотреть на нее – голова кругом идет. Как все в природе устроено, и все из-за пирога. Или из-за варенья – они его даже больше любят. Я, правда, тоже». А потом добавил: «А вот тут один чувак есть, он вообще крутится на месте, и всё; хоть полчаса может, хоть час. А потом улыбается как ни в чем не бывало и уходит. Другой упал бы давно и лежал бы, а он уходит. И не качнется».

Я сказала: «странно, никогда такого не встречала».

А Виталик: «само собой, не встречала. Он с неделю как появился. Во вторник его у рынка видели, в среду – на площади за вокзалом, а вчера – у старой водонапорной башни; нашел тоже, где кружиться, там же не ходит почти никто, только старухи бутылки собирают. Одежда на нем, говорят, какая-то очень странная. Длинное белое платье; когда он кружится, оно приподнимается – на уроке труда, у моей сестры, похожие шили. И шапка высокая – не то папаха, не то колпак поварской. А бабушка сказала, что, судя по описанию, это – дервиш, и что непонятно, откуда он здесь взялся. «И куда уйдет, – говорит, – тогда уж тоже непонятно». А, потом, представляешь, собралась и сама ушла. Она уже три месяца из дому не выходила. А тут достала из шкафа сумочку, замочком на ней щелкнула и говорит: «Ничего я, считай, в жизни не видела, но теперь вот хоть на дервиша посмотрю». И ушла. Полдня ее не было. Мы думали, она опять заблудилась. Уже искать ее ходили. Но потом она все-таки сама вернулась.

– И чего, – спрашиваю я, – что она рассказала?

Но Виталик сказал: «И ничего».

Потом он пошел домой, а я осталась на веранде. Близился вечер, солнце было мягким, а контуры листьев на кусте жасмина за окном – как будто вывернуты подкладкой наружу, как будто каждую черточку и каждый шов на них необходимо было запомнить, в этот именно день, хотите вы или нет. Я подошла к центру веранды. Простое вроде бы движение, но я попробовала не сразу. Мне все казалось, что я стою неустойчиво, и что должна быть точка – где-то на нашем полу, стоит лишь чуть-чуть сдвинуться с места – где равновесие дается гораздо проще. Наконец, я решилась: резко оттолкнулась левой ступней от половицы и сделала оборот на правой пятке, а потом еще раз, и еще. На шестой раз в ушах у меня зашумело, ноги стали подкашиваться, а стены и мебель, казалось, кружились теперь вместо меня, не желая останавливаться. Я легла на пол, закрыла глаза; всё остановилось, но не сразу. «Может, он от кого-то прячется, – думала я, – и к нам приехал переждать. Или, может, он городом ошибся, или его из поезда высадили. И теперь он кружится, чтобы деньги заработать, на билет».

…На следующий день, после школы, я встретила Виталика во дворе и сказала: «Поехали его поищем?» А Виталик ответил, что и сам уже хотел. Мы решили объехать весь центр города, у вокзала побывать, и у рынка, на всякий случай, тоже. У меня была «Украина», папина, а у Виталика «Орленок». Он умел ездить, заложив руки за спину. Просто закладывал их за спину и ехал себе, не знаю, как у него это получалось. А я, зато, умела ехать, положив ноги на руль. Руками, правда, за него тоже приходилось держаться, я кончиками пальцев дотягивалась. В общем, поехали мы. Дорога шла под уклон; велосипеды набрали скорость, взгляд успевал улавливать лишь фрагменты пути, и каждый такой фрагмент был как вспышка, охватывавшая все поле зрения – пятна мха на красной кирпичной пятиэтажке, сосна с висевшей на ней, еще с зимы, синей варежкой, бело-красный шлагбаум, «золотые шары», цветущие вдоль проволочной изгороди. Картинки не соединялись, но оставались в памяти – как будто кто-то оставил для нас записки, выбирал почтовые открытки, а мы спустя много лет обнаружили бы их случайно, и не могли вспомнить, от кого они. Имя знакомо, но к человеку не ведет. И так мы мчались; в колесных спицах свистел ветер. Мы проехали насквозь городской парк, мимо безлюдного в будний день рынка с зелеными киосками, потом сделали два круга по вокзальной площади – мимо кондитерской с деревянным кренделем в витрине; мимо часовой мастерской, в которой на дощатом прилавке лежали горки деталей, целые россыпи шестеренок, стрелок и циферблатов. Дервиша нигде не было.

Мы целую неделю его искали. После школы выходили во двор, уже с велосипедами. У нас было несколько маршрутов: ведь дервиш мог оказаться в любой точке города. Мы ездили к кинотеатру, заодно смотрели, не вывесили ли новые афиши; к пруду, где однажды почти утонул один мальчик из нашей школы – он потом две недели лежал в больнице; на поляну, которая за лесом – там было дерево с длинной тарзанкой, и на заброшенную промзону тоже ездили. Виталику нравилось там бывать, и всё из-за котельной. Это было одноэтажное кирпичное здание с высоченной трубой. Трубу было видно даже от нашего дома. Кирпичи котельной были всегда чуть сырыми, в любую погоду, будто она работала-работала, но так и не смогла прогреть собственные стены, а потом ее закрыли. Мы забирались на крышу – это было легко, там дерево росло, у самой стены, очень удобно. А потом мы подходили к основанию трубы, я подсаживала Виталика, он хватался за нижнюю железную скобу, подтягивался и лез по скобам вверх, как по лестнице. Виталик лез медленно, выверяя каждое движение: медленно отпускал рукой одну скобу, брался за другую, потом только переступал – так, чтобы на скобе оказывались обе ноги. Он говорил, что каждый день будет подниматься на десять ступенек выше, будет тренироваться, пока не сможет добраться до самого верха. Он сказал, что оттуда виден весь наш город, и по скоплению людей можно будет определить, где сейчас находится дервиш. И мы тогда быстро спустимся вниз, поедем туда и успеем.

В один из дней я тоже попробовала залезть. Это был один единственный раз, на исходе той недели. Виталик меня подсадил, я поднялась на несколько скоб, довольно высоко, посмотрела вниз. Это было так, будто я сбросила кожу, а вместе с кожей сошли все предметы; все, что меня окружало; все, что я привыкла видеть на своих местах – вот ворота, на их раме можно попробовать подтянуться; вот дерево, у него желтеют листья; вот шоссе, на нем нужно быть осторожным. Теперь они оставили меня и больше не должны были со мной считаться. Мое тело: напряженные плечи, вспотевшие ладони, колени, которые я не решалась полностью распрямить, – перестало быть им соразмерным; пустота начиналась сразу за ним, и то, что мог охватить взгляд, только подчеркивало эту пустоту, никак ее не заполняя. Я тогда спустилась на крышу, но руки у меня продолжали дрожать, а ноги были будто из резиновых шлангов сделанные. Мы сидели на крыше и молчали, а потом я сказала: «Слушай, а, может, это шутка чья-то или, вообще, недоразумение. Мы его ищем-ищем, и нет его нигде».

А Виталик: «Так его же бабушка видела. Не веришь, сама ее спроси».

И буквально следующим вечером так получилось, что я и спросила.

В тот вечер я зашла за Виталиком, но его дома не было. Я ждала его, сидела в пустой комнате, за столом, накрытым клеенкой, с синими мельницами. Мельницы были изображены то прямо, то вверх ногами, и казалось, что лопасти – это колесо, на котором катится деревянный домик, как циркач на одноколесном велосипеде. Я рассматривала мельницы, я любила их рассматривать, и вдруг услышала: «Ты кого ждешь, детка?»

Это Виталикова бабушка была; я не заметила, как она вошла в комнату. Она стояла у стола, в руке у нее было блюдце с чашкой. Я слышала, как чашка постукивает о блюдце, мелко дребезжит. На чашке был нарисован оранжевый петух. Я сказала:

– Я Виталика жду, внука вашего.

Она говорит:

– А, Виталика. Правильно. А я, вот, чаю решила попить.

Бабушка села за стол, налила себе заварку из чайника. Я заметила, что она смотрит в чашку. Там, наверное, было ее отражение, но я почему-то подумала, что она смотрит не на него, а куда-то вглубь, в подсвеченную настольной лампой коричневую воду; и взгляд ее уходит сквозь фаянсовое дно и проникает сквозь фаянсовые стенки, растворяясь в комнате, оседая на находящихся в ней предметах, делая их линии чуть более контрастными, чуть более ломкими.

– Ольга Карловна, скажите, а вы видели дервиша, тогда, ну, несколько дней назад?

Я, на самом деле, сама не ожидала, что у нее это спрошу; не знаю, как это получилось вдруг.

А бабушка посмотрела на меня спокойно так, и говорит:

– Видела, конечно.

Я тогда спросила:

– А какой он, он в белом платье был?

Она говорит, так удивленно:

– Нет, что ты, детка. Он в костюме был, стрелки на брюках так тщательно отглажены, будто только что из химчистки. И при галстуке. Приятно посмотреть, не то, что эти ваши джинсы, мешком висят.

– А вы уверены, что это был именно дервиш?

А она подперла рукой щеку, и говорит, будто уже меня и не слыша:

– Руки у него были подняты, голова наклонена набок. И лицо у него было такое…

– Какое? – спрашиваю.

– Доверчивое. Он кружился.

Она стала пить чай, и больше мы об этом не говорили. Я не решилась больше ее расспрашивать. А потом я ушла домой.

На следующий день мы снова собирались ехать на велосипедах, но я сказала: «Знаешь, мы дервиша, скорее всего, так и не найдем. Мне кажется, твоя бабушка кого-то приняла за него. Опять что-то перепутала». Виталик ничего не ответил мне, сидел, нахмурившись, смотрел себе под ноги – там муравьиная дорожка была как раз. А потом сказал, не глядя на меня: «Быть дервишем – это не просто так. Обычный человек так танцевать, конечно же, не может».

– Не может.

– Вот и я говорю, не может. Вывод тут только один. Их специально готовят, по особой методике, секретной, чтобы больше никто не знал и не кружился.

Я спрашиваю: «А что за секретная методика?»

– Существуют специальные школы – центры подготовки дервишей. Их там и тренируют, с детства.

– А что там делают?

– Школы находятся в долинах, среди гор – чтобы никто не подглядывал. Там стоят карусели, разной высоты и крутятся с разной скоростью. Самая большая карусель вращается так, что сиденья на длинных цепях летят почти параллельно земле. Сидений много, и на каждом – по ученику, в белом платье, и в шапочке их этой, чтобы голову не продуло. Так они и занимаются, в любую, причем, погоду – берут с собой на карусель завтрак, обед и ужин. А в конце им надо сдать экзамен – неделю на карусели продержаться, не слезая. После этого их производят в дервиши. И всё, и можешь кружиться, где угодно, без карусели уже.

Я говорю: «А кого в эту школу принимают?»

– Там надо три часа на карусели прокружиться, средней быстроты. Берут всех, у кого получится. Потом уже отсеивают.

Потом он встал с крыльца и сказал: «Я думаю, у меня бы получилось. Я, может, следующим летом туда и поеду. На интенсивные курсы».

А я не знала, получилось бы у меня, или нет.

И тогда Виталик говорит: «Это же очень просто выяснить. Пошли на детскую площадку, там же карусель есть».

И точно, есть же карусель! Мне даже обидно стало, что я сама не додумалась.

Площадка была в соседнем дворе. Там стояли качели – но на них нам было уже неинтересно раскачиваться. И карусель была, та самая. Она была с меня примерно высотой. Нужно было держаться за металлический поручень, разбегаться и виснуть на нем – карусель вращалась, а потом, постепенно, останавливалась. Когда-то карусель была красной, но теперь краска стерлась, сползала с рукоятей, осыпалась; под ней проступал серый, затертый до тусклого блеска металл.

– Если просто так разбежаться, эффект будет не тот, конечно, – сказал Виталик, – мы так сделаем: ты сначала разгонись, а я тебя потом буду дальше подталкивать. Тут же время важно, не только скорость.

– А я думала, мы вместе будем.

– Нет, у нас сейчас другая задача. Нам нужно выяснить, примут тебя в школу дервишей или нет. Чтобы ты это для себя точно знала.

Я положила руки на поручень, он был прохладным, но скоро это перестало ощущаться. Поначалу карусель поддавалась тяжело, несмазанные втулки скрипели и постукивали. Я налегла на поручень грудной клеткой, попыталась разбежаться, кеды проскальзывали по влажному песку, оставляли бесформенные следы. Наконец карусель начала разгоняться – первый круг, второй. На третьем кругу мне казалось, что ноги у меня стали легче, что я почти их не чувствую, могу двигаться безо всяких усилий, огромными шагами-скачками, как паук, как космонавты на луне – они, наверное, там тоже так передвигались. Надо было улучить подходящий момент. На четвертом кругу, я постаралась набрать скорость еще больше и, резко оттолкнувшись от земли правой ногой, повисла на поручне. И в эту же секунду Виталик с силой, от плеча взмахнул рукой и толкнул проносящийся мимо него поручень, потом следующий, и еще раз, и еще. Меня обдувал ветер, мне казалось, что он весь остается у меня в груди, копится там, будто в аккумуляторе, и было непонятно, что с ним делать дальше – нужно было и смеяться, и плакать, и кричать, и улететь, разжав кулаки, оторвавшись от прилипшего к ним металла. Виталик продолжал раскручивать карусель, все быстрее и быстрее. Все, что было вокруг – пятиэтажки, деревья, гаражи, изгородь школьного двора – все это стало вдруг плоским, я будто оказалась внутри кокона, состоявшего из упругого воздуха и мелькавшей рябой ленты. Я не знала, сколько прошло времени, но, для того чтобы выдержать экзамен, этого явно было недостаточно. В какой-то момент я почувствовала, что мне необходимо закрыть глаза, но, когда я их закрывала, мне начинало казаться, что карусель переместилась внутрь меня, кружится там и тянет меня вниз.

Я крикнула: «Останови!».

Виталик размахнулся и толкнул поручень.

– Останови, слышишь!

Он продолжал раскручивать карусель. Оборот следовал за оборотом. Я почувствовала, что больше не могу на ней удерживаться, пальцы разжимались, ухватиться крепче у меня уже не получалось.

И, это было невозможно, но мне казалось, что, проносясь мимо Виталика, я успеваю видеть его лицо; он смотрел прямо перед собой, его рот был полуоткрыт, глаза расширены, правая рука была отведена, поджидая приближавшийся поручень, готовая последовать за ним, слиться с ним, пусть на секунду, сообщить ему еще большую скорость, зарождавшуюся в этом взмахе локтя, в напряженности взгляда, в застывших зрачках; кисть левой руки была сжата в кулак, поднята – как у обороняющегося боксера.

– Останови карусель!

Еще оборот.

– Останови! Я так не играаааааю!

Я плохо помню, что произошло дальше. Я отпустила поручень. Он будто исчез у меня из рук. А потом я лежала на земле, кокон разъединился, снова распался на растения, постройки, на угловатые контуры детской площадки, на небо и на землю, но все это продолжало вращаться, сдвигалось вокруг меня, наскакивало, и не было больше ни «ближе», ни «дальше», ни «выше», ни «ниже».

Потом я увидела Виталика. Он спрашивал, не ушиблась ли я.

Я не ушиблась.

После этого случая мы уже не ездили искать дервиша. Когда мы встречались во дворе, мы говорили друг другу «Привет!», и каждый шел себе по своим делам. Да и говорить-то нам было особо не о чем. А летом Виталик с родителями и бабушкой уехали из нашего города. Насовсем. Я узнала об этом после их отъезда, в тот же день. Я тогда пришла домой, а мама сказала мне, что заходил Виталик, попрощаться. Он оставил для меня подарок. Это была шкатулка, я ее у него уже видела. Эту шкатулку ему однажды бабушка купила, когда еще в отпуск ездила, в Евпаторию. В шкатулке был секретный ящик, и, если завести ключик, на крышке крутилась пластмассовая балерина. Виталик этой шкатулкой не пользовался. Он говорил, что балерина – это для девочек, и вообще непонятно, зачем ему бабушка ее привезла. А мне шкатулка очень нравилась.

Я поставила шкатулку на книжную полку. В первый год я хранила в секретном ящичке пистоны и патрон от охотничьего ружья, который мы однажды нашли в парке. Потом я хранила там сигареты и зажигалку – к шкатулке все привыкли, и родителям не приходило в голову ее открывать. Ее, казалось, вообще не замечал никто.

…Однажды я пошла в булочную, за чаем. В кондитерском отделе я заметила на полке желтую картонную коробку. Коробка была покрыта пылью. Видимо, она стояла на этой полке уже много времени, но я почему-то ее не видела. По крышке полукругом шла надпись, стилизованная под арабскую вязь: «Танец дервиша». Под надписью был нарисован человек в длинном белом развевающемся наряде. На нем была шапочка, похожая на поварскую, но не поварская. Его руки были подняты, а голова наклонена к плечу. У него были длинные усы.

Внизу крышки, мелким, обычным шрифтом было напечатано: «Конфеты рахат-лукум. Пр-во Турция».

У меня как раз хватило денег – я купила конфеты и принесла домой. Я открыла коробку – внутри лежали ссохшиеся шарики, похожие на глиняные катыши. На боковой стенке я увидела расплывчатый синий оттиск с датой: срок годности истек три года тому назад. Вечером я оторвала от коробки крышку и аккуратно вырезала оттуда дервиша. Потом я взяла с полки шкатулку, отвинтила от ее крышки балерину и приклеила дервиша на ее место. Клеем «Момент». Балерину я положила в секретный ящичек.

Не сказать, что очень часто, но, бывает, я достаю с полки шкатулку, завожу ее и ставлю на стол. Играет музыка – звенят механические колокольчики, и на крышке крутится дервиш. Я сижу перед ним – он поворачивается ко мне то белым нарядом, то силуэтом из неокрашенного картона. Я всегда жду, пока закончится завод, и только потом возвращаю шкатулку на место. Рядом со столом висит зеркало, но я наблюдаю, как танцует дервиш, и не смотрю на свое отражение.

Чужие вещи

Ночью были фейерверки, днем – воздушные змеи. Воздушных змеев продавали стриженные почти под ноль мальчишки в застиранных свитерах. Как только светофоры переключались на красный, мальчишки появлялись на перекрестках, сновали между машинами, прижимались лбами к автомобильным стеклам, старались встретиться взглядом с шоферами. Змеи были почти в их рост, разноцветный нейлон хлопал на ветру – в тот год змеи были оранжевыми и темно-синими. Потом сигнал светофора менялся, машины трогались с места, так быстро, что все движения за стеклами оставались незавершенными – ладони почти касались бокового стекла и исчезали, оранжевое полотнище застывало в потоке ветра, отражавшееся в окне дома напротив солнце вспыхивало и сворачивалось – окно становилось непрозрачным.

* * *

Получается, что я знал его всегда. Но это не так. Я просто помню себя в его квартире: скоро вечер, завтра в школу, я один, я – здесь. Он говорит, что я ошибся, что я зашел не в тот подъезд, и что даже этажи – мой и его – не совпадают, поэтому он не понимает, с чего вдруг я позвонил именно в его дверь. Окно его комнаты выходит на школьный двор, за двором – гаражи, я видел там дохлую ворону, но об этом лучше не вспоминать.

– У меня есть конфеты, – говорит старик, – ты любишь конфеты?

Он встает, тяжело опираясь на спинку стула, идет, шаркая, мелкими шажками, нащупывает в кармане ключ, открывает дверцу буфета – я замечаю царапины вокруг замочной скважины. Он возвращается с тарелкой. У тарелки надколотый ободок, на ней лежат конфеты в красно-желтых фантиках.

– Чего бы тебе еще показать?

Я ем конфету. Он растерян, ему неловко со мной, я это вижу. Старик оглядывает свою комнату, потом, будто на что-то решившись – как если бы он долго смотрел на фотографию реки или ущелья в горах, а потом увидел бы снимок тех же берегов и тех же гор, но с фигуркой путешественника на переднем плане, и вдруг понял бы, насколько они огромны или, наоборот, вполне соизмеримы с человеческим телом – медленно нагибается и достает из под кровати чемодан. Замки чемодана выломаны, образовавшиеся отверстия забиты скомканной бумагой. Старик открывает крышку. Там ворох одежды. Под ним – стопка писем. Бумага такая ветхая, что кажется, если снять со стопки верхний листик и подержать его на весу, бумага осыплется, и это произойдет так быстро, что пересекающие ее чернильные строчки на несколько секунд останутся в воздухе, одни, а потом осыплются тоже. Еще там есть кружевная салфетка, воротник из истертого рыжего меха, резиновый сапог, деревянные счеты, театральный бинокль с выпавшим стеклышком. Он сдвигает вещи к бортику чемодана. На обнажившемся участке шелковой обивки видна прореха. Старик засовывает туда руку, почти по локоть, потом распрямляется, поворачивается ко мне. В руках у него плоская деревянная коробка.

– Вот, – говорит он, – Посмотри. Вот, что у меня есть.

– Коробочка, – говорю я.

– Коробочка! – передразнивает меня старик. Он прижимает коробку к себе, но потом все же медленно протягивает мне ее.

На крышке – пустыня. На переднем плане – заброшенный дом. Он построен из неплотно подогнанных друг к другу камней. Его дверной проем ничем не закрыт, задняя стена полуразрушена. Вдалеке, почти у горизонта, видна фигура всадника на верблюде. Я вижу всадника со спины. Там, куда он направляется, проступает зарево, а под заревом – темная неровная полоса. Мне кажется, что эти неровности похожи на силуэты домов. Город? Я смотрю на всадника и думаю, проезжал ли он мимо дома, или же ехал каким-то другим путем. А если проезжал, то, скорее всего, заметил дом еще издали, и ехал прямо к нему, наверное, не зная, что он заброшен. А потом он заглянул в дверь, но сквозь нее тоже была видна пустыня. Всадник вдали кажется очень спокойным. Он едет не торопясь.

Я открываю коробку, но там оказывается только блокнот в картонном переплете. Старик говорит мне, что эта шкатулка – одного человека, его звали Лео, он уехал, далеко и очень давно, в город Иерусалим, слышал ли я про город Иерусалим? А потом прислал ему, старику, подарок на память – вот этот самый блокнот в шкатулке, а в блокноте записал адрес – для переписки, не свой адрес, а одного кафе, где он, видимо, бывал. Старик говорит мне, что написал тому человеку письмо – писал два дня и еще целую ночь, а утром умылся и пошел на работу. По дороге, на перекрестке, был почтовый ящик; он собирался опустить письмо туда. Старик остановился там и слышал, как у него бьется сердце – как если бы протянутая с конвертом рука продолжала движение, проникала бы в почтовую щель, проходила сквозь металлические стенки, сквозь пустоту, и на другой границе этой пустоты почти касалась бы человека, чье имя написано на конверте. И тот, к кому он обращался, теперь был сплетением букв, цветными картинками, проступавшими одна сквозь другую, повторением его слов. Старик стоял с запечатанным конвертом в руке, потом он положил конверт в карман и ушел. Он так и не отправил Лео письмо.

Старик смотрит на меня. Потом он забирает у меня коробку из рук. Он молчит, я снова поворачиваюсь к окну. Там темнеет. Он говорит, что проводил бы меня домой, но уже давно не выходит из квартиры. Наконец, в дверь звонят. Это папа по дороге с работы пришел за мной – старик ему позвонил, я знал номер.

В тот вечер я играл в солдатиков. Я соорудил для них лабиринт из лампового радиоприемника – папа сказал, что его уже все равно нельзя починить. Мои фигурки не пробирались сквозь лабиринт, они в нем жили, я их там удобно устраивал. Я больше не думал о старике. Однажды, уже подростком, я поссорился с родителями и вышел на улицу. Моросил дождь, я стоял, прислонившись к двери подъезда, курил и думал, куда бы мне пойти. Я вдруг вспомнил старика, запах лекарств в комнате, вкус конфет, шкатулку, всадника на картинке. Не могу сказать, что мне захотелось пойти к нему, но я попытался вспомнить, где же именно он жил – в каком из домов в нашем дворе, в каком подъезде и на каком этаже. Поначалу мне казалось, что я легко смогу восстановить маршрут. Я попробовал вспомнить, как оказался у старика. Видимо, тогда эта дорога была для меня знакомой, или – выглядела знакомой. Вот я иду, за спиной у меня – ранец. Я смотрю под ноги. Обычно мама говорит мне, чтобы я не сутулился, но сейчас ее рядом нет. Еще мгновение, может быть, минута, не больше, и я зайду в тот подъезд. Пленка, отделяющая память от того, что находится здесь и сейчас – то матовая, то почти прозрачная – оказывается непроницаемой, не выпускает меня. Фигурка в школьной форме сталкивается с ней, расслаивается, переходит в блики на ее поверхности, отражается на всех дорожках, пересекающих наш двор, у всех подъездов. Я оглядываю двор. Я не знаю, где живет старик.

Прошло несколько лет. Однажды утром, проходя по двору, я заметил возле мусорных ящиков выброшенную кем-то мебель – кровать, шкаф, буфет, письменный стол. Я не сразу узнал их. После того вечера, когда я понял, что не знаю адрес старика, я иногда вспоминал о нем. Предметы, которые я видел тогда в его комнате, утрачивали четкость очертаний, цвет, точное местоположение. Я, например, помнил, как старик открывал дверцу шкафа, но не смог бы сказать, где именно в комнате это происходило. Но тем утром они оказались выхвачены из моей памяти – из растворяющей контуры, поглощающей свет, меняющей местами дома, улицы и города, изъедающей события субстанции, которая окружала то, что я помнил, подступала к нему. Был морозный, солнечный день. Воздух казался разреженным. Теперь эти предметы были четко видны. Они были ничьи.

«Чемодан, – подумал я, – Здесь должен быть его чемодан». Я заглянул под кровать – как если бы она до сих пор стояла на полу в комнате старика, а не на асфальте. Там ничего не было. Я распахнул дверцы шкафа – пусто. Тогда я натянул на нос шарф и заглянул в мусорный ящик. Чемодан был там. Я достал его, откинул крышку. Она коснулась асфальта почти беззвучно. Чемодан был пуст – ни одежды, ни писем, ничего. Я наклонился и просунул руку в прореху в шелковой подкладке, по локоть. Шкатулка была там, на своем месте. Я вытащил ее. Картинка была инкрустированной – светлое дерево на темном. Несколько светлых кусочков отсутствовали; на их месте была непокрытая лаком, посеревшая древесина. На стыках некоторых кусочков проступали следы клея – видимо, шкатулку пытались реставрировать. Всадник удалялся от меня, перед ним были холмы, зарево, в котором угадывались силуэты домов, а может быть, это были не дома, а более высокие, более крутые горы. В отличие от других выброшенных из квартиры вещей, шкатулка не была ничьей. Она была чужой. Я открыл ее. Блокнот лежал внутри. Первая его страница оказалась пустой. Следующие – тоже.

Я пролистал блокнот до конца. В нем обнаружились три записи. Ближе к середине действительно был записан адрес: для Лео, центральный рынок, улица Эшколь, номер дома, Иерусалим. Слова были выведены очень старательно, буквы были крупными и четкими. Вторая запись была сделана на предпоследней странице. Почерк был другим – торопливым, соединяющим буквы в единую вязь, в которой от них сохранялся лишь остов – кольца, крючки, подобно тому как от тающего снеговика остается лишь смерзшаяся глыба осевшего снега и несколько веточек. Я не сразу смог разобрать написанное:

Я бежал от тебя, комнаты без окон сменяли одна другую, потолки становились все ниже, переходы – все уже. Я ощущал твое присутствие, слышал твое дыхание, я знал, что ты ловок почти как зверь. Когда мы оказались снаружи, я обернулся. Мы стояли на отмели, песок был почти белым, между нами были полосы воды. Всходило солнце; в его свете вода была непрозрачной, как ртуть. Оказалось, что на тебе – светлая одежда. Ты был красивым. Мы стояли, и я смотрел на тебя, а потом у тебя загорелись волосы. Я хотел спасти тебя, побежать к тебе, сбить пламя. И тогда я увидел, что ты улыбаешься. Я не двигался и смотрел на тебя.

Третью запись я обнаружил в самом конце блокнота. Вернее, не запись, а напечатанные на пишущей машинке несколько строк. Это был клочок бумажного листа, приклеенный к внутренней стороне обложки. Я прочитал:

Его развалины сродни окаменелым улиткам:

Смотря на них, понимаешь, что времена не связаны между собой.

Лучшее решение – отправиться гулять пешком

Я стоял с раскрытым блокнотом в руках. Ничто из прочитанного не предназначалось мне, не имело ко мне ни малейшего отношения. Мне вдруг показалось, что я испытываю облегчение. Еще мне показалось, что именно в этот момент блокнот может стать моим. Я положил блокнот в шкатулку. Чемодан лежал раскрытым, как я его и оставил. Я сел на корточки и вернул шкатулку на место – под подкладку. Чемодан я поставил в шкаф. Потом я пошел домой. Уже у себя в подъезде, на лестнице, я остановился. Я подумал о всаднике на крышке шкатулки, как он едет через пустыню к своему городу и вместе с этим городом летит в темноту. Сначала, даже отдаляясь, они будут в этой темноте различимы, потому что я смогу восстановить их в памяти. Но потом они потускнеют, станут прозрачными, распадутся на миллионы фрагментов, прозрачных переливающихся чешуек; исчезнут. Я вернулся во двор, достал из чемодана шкатулку и переложил ее в карман.

* * *

Я оказался в Иерусалиме спустя несколько лет. Я изучал археологию и решил провести семестр в Иерусалимском университете. Я занимался ивритом и арабским, а также арамейским и древнегреческим языками. Когда меня спрашивали, почему я выбрал именно эту профессию, я не мог дать точный ответ. Среди моих знакомых не было археологов, а в школе я не очень-то интересовался историей. Однажды, уже в выпускном классе, мы поехали на экскурсию в археологический музей. Я отстал от группы и остался в зале один. Я всматривался в статуэтки, кинжалы, монеты, личные печати с надписями на языках, на которых уже тысячи лет никто не говорил. Предназначение многих вещей было мне непонятно. Горели электрические лампы; сквозь окна в крыше проникали солнечные лучи. Экспонаты были в стеклянных коробках – как рыбы в аквариумах. И так же как стекло не дает рыбе оказаться на суше, где ей нет места, и где ее жабры разрывает воздух, здесь оно отделяло эти предметы от того, что сегодня составляет нашу жизнь. Волею случая, аномалии, вытолкнувшей на поверхность то, что двигалось вглубь, они снова оказались на свету. Многие предметы были неправильной формы, краска на них стерлась или потемнела, железо стало ржавчиной, ржавчина превратилась в камень, по глине шли трещины. Никто и не помнил их другими. Так выглядел бы мир, если бы из него отступила память, оставив на виду свое содержимое. Здесь я мог его рассматривать.

Я подумал о блокноте в последний момент – уже в день отъезда. Я вспомнил, как в детстве родители подарили мне щегла в клетке. Было лето, мы жили на даче. Однажды вечером, перед закатом, я взял клетку и отнес ее в лес. Я поставил ее в траву и открыл дверцу. Птица перебралась на крышу клетки, а потом улетела. Пустую и уже ненужную клетку я забрал с собой в дом: она не была частью леса, и ее не следовало там оставлять. Точно так же как птицу нужно было возвратить туда, откуда ее выхватили. Правда, папа потом сказал, что щегол – ручной, и скорее всего, не выживет в лесу. Я положил блокнот в дорожную сумку. Вряд ли я собирался идти по записанному в нем адресу. Шкатулку я тоже взял с собой.

И все же Иерусалим, в который я приехал, был, казалось, никак не связан с тем городом, куда писал письмо старик. Я ходил по центральным улицам, несколько раз мой маршрут пролегал через рыночный квартал. Пахло рыбой и пряностями, торговцы зазывали покупателей. Под гирляндами электрических лампочек, на прилавках, обитых крашенной в зеленый цвет фанерой, возвышались груды конфет в блестящих фантиках, оливок, фруктов и овощей самых разных форм и оттенков. Я шел вдоль главных рядов, сворачивал в проулки, мой взгляд скользил по окнам домов, по развешенному для просушки белью; по вывескам, по неровным камням стенной кладки. Я помнил про блокнот в моей дорожной сумке, но мне не приходило в голову свериться с ним. Как будто та запись была о другом городе, расположенном в тех же географических координатах, носившем то же имя, но – другом.

Когда темнело, я возвращался домой, в пригород, где я поселился. Я выходил на балкон. Стены были теплыми. Днем высоко в небе были облака, чуть ниже – стаи птиц, еще ниже – воздушные змеи. Иногда, в отдалении, там, где, по моим представлениям, находился Старый Город, в небе висел матово-белый аэростат – это значило, что в городе беспорядки, летят камни, воют сирены полицейских машин, на асфальте и в стеклах домов синие отблески. Аэростат оставался неподвижным. Вечером небо пустело. И тогда над холмами, застроенными двухэтажными домами с плоскими крышами, над тускло-освещенными окнами взмывали разноцветные огни – красные, зеленые, фиолетовые. Они вспарывали воздух, прошивали его насквозь, прожигали в нем отверстия, но не освещали его – воздух оставался густым и темным. Огни взлетали все выше, пульсировали, складывались в узоры – цветы с длинными острыми лепестками, животных с крыльями и без крыльев, в кометы и звезды. Потом огни застывали, тускнели, превращались в мерцающие точки, исчезали среди крыш; гасли. После этого воздух над холмами становился другим – подвижным, потрескивающим. Казалось, если смотреться в него, можно будет увидеть те же растения, тех же животных и те же светила, и, как только их заметишь, они станут огромными, во все небо, потому что утративший свою обычную плотность воздух не сможет их сдержать. Но ничего такого не случалось. Я видел, как в отдалении, над другими кварталами, тоже вспыхивали и гасли фейерверки. Потом все успокаивалось; через несколько часов наступало утро.

Я так и не выяснил, почему фейерверки так часто можно был увидеть в Иерусалимских предместьях. Поначалу я думал, что так отмечают праздники, но кроме характерного для фейерверков шума, до меня не доносилось никаких звуков – ни возгласов людей, ни музыки, ни гудков машин. Несколько раз я отправлялся днем в те кварталы, на которые смотрел с балкона вечерами. Прохожих в эти часы было не так уж много. У них была тяжелая походка; лица казались напряженными, даже когда эти люди улыбались. Я старался представить их себе в темное время суток, как они палят из ракетниц в наседающее на них, окружившее их ночное небо. Как стоят, запрокинув головы, и смотрят на вспыхивающие в вышине огни, в свете которых звезды, луна и видимые глазу планеты кажутся еще более далекими. Я шел мимо застекленных веранд, мимо вывешенных для проветривания пестрых одеял, мимо пекарен, в которых торговали лепешками, мимо покосившихся изгородей, мимо ремонтных мастерских. Я не встречался ни с кем взглядом. Кварталы сменяли один другой, а потом я оказывался в центре города. Однажды я ошибся улицей, повернул не в ту сторону. Пока я спохватился и выбрал нужное направление, прошло довольно много времени. Когда я оказался в центре города, уже стемнело. Я мог бы сесть на автобус, поехать домой. Вместо этого, я пошел дальше, по центральным улицам и, наконец, очутился неподалеку от рынка.

Я пересек улицу и теперь шел под арочными сводами, среди пустых торговых рядов. Потом я свернул в переулок. Я прошел по нему несколько десятков метров и только тогда обратил внимание на то, что слышу музыку. Звук доносился приглушенно, в нем было что-то неровное: как если бы у звука были края, а на них – зазубрины и заусенцы. На долю секунды мне показалось, что все, что находится вокруг меня: дома, облицованные шершавыми камнями, двери на проржавевших петлях, пыльные стекла окон, закрытые жалюзи, фонари, водяная пыль в вечернем воздухе – все это вошло в соприкосновение со звуком, который я слышал, с его неровностью, и сместилось; будто внутренние расстояния и соотношения – то что сохраняло предметы такими, какими они есть – вдруг нарушились, изменились, но тут же стали прежними. Я свернул за угол; на противоположной стороне улицы одна из дверей была приоткрыта. Я подошел к ней. Над дверью висела вывеска. В свете фонаря я не сразу ее заметил. Надпись едва проступала на табличке, когда-то белой, а теперь покрытой ржавчиной и почти сливавшейся с порыжевшей каменной кладкой. Там было написано: «У Лео, кафе». Чуть ниже была прибита другая табличка, с номером дома и названием улицы: «Эшколь».

* * *

Я стою на влажной брусчатке, в неровном четырехугольнике света, падающего из дверного проема. Я знаю, что за дверью под вывеской окажется комната, замкнутая отштукатуренными стенами, кафельным полом, сводчатым потолком. Но эта же комната, это же очерченное камнями и бетоном пространство, совпадает с другим – со столиком на одного, в кафе, напротив стеклянной входной двери. За столиком сидит посетитель в плаще, мокром от дождя. Он достает из кармана конверт и пишет на нем адрес – крупным, почти детским почерком. По одну его руку старик, тогда еще не состарившийся, спешащий по утренней улице – он должен успеть до того, как у крашенного красной краской чугунного ящика на перекрестке остановится почтовый фургон. По другую его руку – я, смотрю в окно на заснеженный двор. За его спиной – город, жители которого могут идти только вниз или вверх – по исчерченным кривыми улочками холмам. Перед ним пересекает песчаную равнину всадник в пыльной одежде. За каждым из нас другие города и другие лица. Оттуда, где, склонившись над письмом, сидит человек, они могли бы казаться светящимися точками, заполнившими видимое глазу пространство и уходящими дальше, – сначала в черноту, а потом в бесцветье – как если бы человек с письмом находился в центре зеркальной комнаты, в которой любое существо и любой предмет дают начало бесконечности отражений. Человек выходит из кафе. Я стою перед дверью. Несколько мгновений я пытаюсь совместить одну комнату с другой, той же самой, но обозначенной другими стенами – проницаемыми, прозрачными, растворяющимися в темноте. Но полного совпадения не происходит. Железная дверь передо мной покачивается от ветра. Невидимый мне музыкант резко проводит пальцем по струне, музыка смолкает. Я захожу внутрь.

В помещении шесть столов, накрытых клеенкой. У входа – прилавок, на нем лепешки, нарезанные овощи, оливки. Рядом с ним железная плита, на ней жарятся куски курицы. На полке, за прилавком, стоят бутылки с араком и кока-колой. В дальнем углу комнаты четыре человека играют в нарды – пожилые люди в черных костюмах, под пиджаками у них темные свитера, ветхие воротники рубашек. Мое внимание привлекают их лица. У них разные рты – полные губы у одного, подрагивающий рот у другого, у третьего губы изогнуты в полуулыбке, у четвертого губы спрятаны под седыми усами, пожелтевшими от табака; и похожее выражение глаз – они немного прищурены и кажутся застывшими, как будто в каждом из сидящих за столом игроков однажды поднялась волна – в человеческий рост, с пенными гребешками – и выкатилась через глаза наружу; и глаза, пропустив ее, перестали меняться. Они сидят, склонившись над игровой доской. Перед каждым из них – стакан остывшего турецкого кофе. Рядом с доской лежит пухлая тетрадка в черном коленкоровом переплете – для записи выигрышей и проигрышей.

– Предложи ему арак, Эдна.

Я оборачиваюсь. Я пришел сюда из-за него, но заметил его не сразу. Даже сейчас, когда он сидит на стуле, видно, какой он высокий. Он худощав, смуглое лицо заросло седой щетиной. На нем выцветшая джинсовая куртка, в кроссовках нет шнурков. Он сидит, облокотившись на инструмент – уд[1]; лак на верхней деке, под запястьем правой руки стерся, обнажив розоватую древесину. Кисть левой руки лежит на коротком, загнутом назад грифе. Он улыбается мне, а потом снова резко проводит пальцем по струне. У меня сводит скулы.

– Чем вам помочь, – спрашивает Эдна. У нее темные вьющиеся волосы, морщины вокруг глаз, квадратный подбородок.

Я заказываю чай и собираюсь сесть за свободный стол, но человек с удом придвигает к своему столу еще один стул – для меня. Я подсаживаюсь к нему. Эдна приносит мне чай в стеклянном стакане. Я спрашиваю музыканта, как его зовут. Он отвечает: «Лео».

Я смотрю на него в замешательстве. «Это прозвище, – улыбается Эдна, – псевдоним. Сам-то он из Исфахана, ребенком оттуда приехал. Лео там – не самое распространенное имя».

– Да и тут – не очень, – говорит Лео.

– А почему вы так себя назвали?

– А я так себя и не называл, – отвечает Лео, – само получилось. Он откидывается на спинку стула, улыбается, не глядя на меня. Чувствуется, что он собирается рассказать мне историю, которую рассказывает часто и с удовольствием. Мне было шестнадцать лет, – говорит он, – я подрабатывал грузчиком, тут, в соседнем доме – в нем тогда была большая пекарня. Я приходил на работу рано утром, перед школой. Мало кто появлялся здесь раньше меня, но вот это кафе всегда было открыто, и его хозяин угощал меня чаем. Зимой, например, о лучшем и мечтать нельзя. Вот его действительно звали Лео. Во всяком случае, зачем бы он еще так свое кафе назвал? Так продолжалось несколько лет, школу я бросил, зато научился играть на уде, и на кеманче[2] у меня неплохо получается. Однажды я пришел сюда, открыл кафе: Лео дал мне ключ, я помогал ему тут – резал овощи, подметал и мыл посуду – ждал его, а он не пришел. И на следующий день – его тоже не было. А потом сюда заглянул его знакомый и сказал, что Лео умер. «Сердечный, – говорит, – приступ». Будто зашел Лео в автобус, сел на свободное сиденье, а когда автобус приехал на остановку, он был уже мертвый. «Никто, – говорит, – точно не знает, где его не стало – то ли у Кошачьей площади, то ли у Яффских ворот». Потом этот человек ушел, а я сел на стул и просидел так все утро. А в полдень зашел продавец из лавки пряностей, заказал шакшуку[3]. Я выполнил его заказ, как умел. Он остался вполне доволен. Потом пришли другие посетители – было обеденное время. На следующий день я снова принимал заказы и готовил. Я ждал, что придет кто-нибудь и скажет, что это кафе теперь его, что оно досталось ему по наследству, или принадлежало ему с самого начала. Но никто не приходил. На имя Лео присылали счета – за свет, газ, воду – я их оплачивал. Доходов от кафе хватало на это, хотя и с трудом. И на жизнь мне немного, но оставалось. Я ждал, что придет полиция или муниципальный инспектор, и они скажут мне, что я не имею права здесь находиться. Но никто из них в кафе не появлялся. Однажды посетитель, которого я не видел у нас раньше, обратился ко мне: «Лео». Я сказал ему, что никакой я не Лео. У меня другое имя. Через несколько дней это повторилось. Какой-то человек, которого я до этого видел пару раз, вошел в кафе и сказал мне «Привет, Лео. Как дела?». Я сказал, что дела мои идут хорошо, но я – не Лео. Так стало случаться все чаще и чаще. Даже давние клиенты кафе, прекрасно знавшие, как меня зовут, называли меня этим именем. Я возражал им, а потом перестал. Если кафе называется «У Лео», то его хозяин должен быть Лео. С этим трудно спорить. С годами я перестал опасаться, что кто-то придет и выгонит меня отсюда. Эдна, правда, не любит, когда я обо всем этом рассказываю посторонним. А я думаю, что никто не спохватится. Он подмигнул Эдне, потом осторожно – как если бы это был прирученный редкий зверь, который уснул, и важно беречь его сон – переложил инструмент на соседний стол.

Я спросил Лео, почему он не сменил название кафе. И почему он вообще остался здесь.

Он сказал: «Мне нравится, когда вокруг все чужое. Можно уйти в любой момент, а можно и не уходить».

Я допил чай, расплатился с Эдной и обернулся, чтобы попрощаться с ним. Лео успел достать откуда-то измятую газету. Он читал ее очень внимательно. Я помедлил несколько секунд, потом толкнул дверь и вышел на улицу.

Я стал часто бывать там, у Лео и Эдны. Я заказывал чай; Лео приглашал меня за свой столик, но мы почти не разговаривали. Я разглядывал посетителей кафе – их было немного: торговцы из окрестных лавок, да туристы, вроде меня. Я приходил туда засветло – может быть, еще и потому, что моим глазам нужно было отдохнуть от солнечного света, от необходимости противостоять ему и считаться с ним. Это было основным сочетанием: непрямота улиц, отсутствие четких углов, линий, с которыми можно было бы сверяться, и резкость света, заставлявшего взгляд сжиматься в наступавшем со всех сторон сияющем пространстве, в котором по густым теням угадывались люди и возведенные ими постройки. Взгляд не мог охватить это пространство целиком, но не рассеивался в нем, а отступал, сдавал позиции. Завершением этого движения, его логическим концом, было бы сужение в точку, которая вмещала бы в себя весь объем, все расстояния, и в которой не имело бы значения, что снаружи – свет, темнота, или то, что между ними. Но это не успевало произойти: я закрывал глаза, потом открывал их, и все начиналось заново.

Уходил я после заката. До автобусной остановки я шел переулками. Проходы между домами не были освещены; темнота наползала из них, вываливалась на остывающий асфальт. К обочине были сметены обломки досок, арбузные корки, пластиковые бутылки. В эти часы мне нередко казалось, что я двигаюсь внутри живота огромной рыбины, которая когда-то проглотила весь этот город, и теперь ровно и стремительно скользила сквозь темную толщу. Иногда я не садился на автобус, а отправлялся пешком к Старому городу. Я делал крюк: у Сионской площади сворачивал вправо, шел по Парку Независимости, мимо забранных решетками гротов, мимо валунов, казавшихся остатками древних построек, мимо заброшенного кладбища Мамилла. «В этом городе не усваивается время, – думал я, – земля выталкивает камни, осколки, кости, не вмещает их в себя; ничто не исчезает; одни события проступают сквозь другие. Чужое становится приметой своего».

* * *

Лео убили поздно вечером – выстрелили в его машину из засады. Пуля пробила боковое стекло, оставив ровное отверстие. Это не был единичный случай, так погибли многие; и вряд ли стрелявшие хотели попасть именно в него. В ту ночь над обступившими шоссе каменистыми холмами взлетали и подолгу оставались в воздухе ярко-белые шары – осветительные ракеты. На обочине стояли военные джипы; солдаты прочесывали местность – растянулись цепочкой и медленно двигались вниз, к оврагу. Их фигуры отбрасывали короткие, полукруглые тени и казались полупрозрачными – как стрекозы, когда они пролетают между источником света и наблюдателем. Солдаты вглядывались в сухую, рассыпавшуюся под ботинками землю, переворачивали палками камни, но так ничего и не обнаружили; стрелявшие не оставили следов – ни оторванных пуговиц, ни окурков, ни гильз: выстрелили и скрылись между холмами, в одном из каменных домов, у которого было два выхода. Зашли в одну дверь, вышли в другую.

Я узнал об этом спустя несколько дней. Я был занят в университете, приходил к Лео и Эдне реже, чем раньше. В тот день я получил по почте конверт. Я вскрыл его. Внутри были тетрадный листок и ключ. Писала Эдна. Она сообщала, что Лео погиб, и что она не может оставаться там, в кафе; не видит в этом смысла. Она уезжает в Цфат[4], у нее там сестра и племянники. Поначалу она хотела закрыть кафе, просто запереть его и уехать, но потом решила, что будет лучше, если я присмотрю за ним, если, конечно, я соглашусь. Она писала, что я могу действовать по своему усмотрению.

В конце письма была приписка: «Лео звали Ицхак».

Ни фамилии, ни обратного адреса на конверте не было.

Прошло еще несколько дней, прежде чем я решился придти туда. Когда я открывал дверь, я заметил, что у меня дрожат руки. В помещении пахло сыростью, на полу и на столах лежал слой пыли. Казалось, что это место пустовало уже несколько лет. На столе в дальнем углу комнаты что-то темнело. Я нащупал выключатель и включил свет. Это были уд и кеманче.

* * *

Дела мои идут не блестяще, но на жизнь мне хватает. Вот уже много лет, как я перестал ждать, что кто-то придет сюда и скажет, что это место – его, что оно досталось ему по наследству или всегда принадлежало ему. Я люблю сидеть напротив двери. Она стеклянная, я вижу улицу и прохожих. Покупатели заходят ко мне нечасто. Многие говорят мне, что раньше не видели таких музыкальных инструментов. На застекленных полках стоят сетары, уды, танбуры, сорны, дарбуки и рабабы[5]. Иногда я устраиваю здесь концерты и одалживаю эти инструменты музыкантам. На одной из полок стоят три предмета, которые я не продаю. Это уд, кеманче и шкатулка, которую я когда-то привез с собой.

Я часто думаю о Лео, которого я никогда не видел, вспоминаю старика, Ицхака и Эдну. Иногда я бываю почти уверен, что моя память не помогает, а, наоборот, мешает мне восстановить, как все произошло, как они появились в моей жизни. Будто от знакомства с каждым из них идет вглубь след, световая дорожка, которая рассеивает темноту, но в какой-то точке ослабевает и гаснет. Мне кажется, что если всмотреться в эту темноту как следует, можно будет что-то увидеть.

Чаще всего это не взрослые, а дети – люди на границе памяти, когда, например, заходишь за кем-нибудь домой или играешь с ним в мяч летним вечером, и это и есть точка отсчета: ты помнишь человека именно с этого момента. Отсчет начинается, когда границы между днями обретают жесткость. Прежде время тоже давало о себе знать – освещенными окнами в домах, темнотой в углах квартиры, солнечными бликами на потолке, но оно следовало за тобой, обволакивало – как если бы вместо стены и двери была упругая ткань, в которую человек упирается всем телом, и продолжает идти. На ткани проступают очертания его лица, плечи, руки. Пока время не утратило эластичность, день длится секунду и не имеет конца, и только из разговоров вокруг ты понимаешь, что находишься в новом дне. И точно также, скорее извне, чем изнутри, ты узнаешь, что люди и предметы, животные, деревья, трещины в ступеньках подъезда, улицы, дома, облака – до того, как оказаться с тобой там, начиная откуда ты их помнишь – тоже были в этих днях, переходили из одной секунды в другую; и получается, что они были всегда, или – что их никогда прежде не было.

* * *

Однажды я заметил, что табличка с названием кафе исчезла со стены. Видимо, шурупы, на которых она держалась, совсем проржавели, и она упала – сама, или ветер ее сорвал. Но дом, где я нахожусь, так и называют: «Магазин музыкальных инструментов, где раньше было кафе “У Лео”». Любой прохожий, из местных, его знает.

Башни

Ты не приедешь. Я хожу по городу и представляю себе, как мы будем идти здесь вдвоем, по этим улицам. У меня все готово.

Лея поворачивает ключ на два оборота. Ценных экспонатов в мастерской нет, но директор распорядился, чтобы ночью все двери в музее были заперты. Лея уходит с работы одной из последних. Она всегда задерживается на площадке между вторым и третьим этажами. Там висят две фотографии, в высоту человеческого роста. На фотографиях – башни. Одна из них выглядит как раковина гигантской улитки. Другая, с конусовидной крышей, напоминает вытянутую вверх шестеренку. Вокруг – пустыня. У подножия одного из сооружений стоит человек в белой рубашке. Лицо человека разглядеть невозможно. Рядом с башней он кажется крошечным. Пустыня на снимках выглядит огромной заброшенной стройплощадкой. Лея пытается представить себе лицо человека в белой рубашке. Ей это не удается. Она представляет себе лицо, видит его черты крупным планом. Но у нее не получается совместить его с фигуркой у башни. «Ты сделан из песка, – говорит она человеку на снимке, – если подойти к тебе поближе, то сразу станет видно, что из твоих глаз и рта сыплется сухой песок». Снимки немного размыты – как будто фотограф находился далеко от объекта. Лишь этот изъян изображения доказывает, что башни действительно существуют. Или – существовали. В здании музея не осталось посетителей, из сотрудников – лишь сторож на первом этаже. Лею никто не тревожит.

Она спускается по лестнице. В коридорах уже полутемно. Сейчас она попрощается с Шимоном, их сторожем, и пойдет домой. Но сторожа на месте не оказывается. Из комнаты охраны к ней выходит женщина. Лея никогда раньше ее не встречала.

– Добрый вечер. Меня зовут Дина, – говорит женщина, – Шимон уехал в гости к сыну. Вернется через несколько дней. А я, вот, вместо него.

– Добрый вечер, – отвечает Лея.

– Вообще-то я уже на пенсии, но, когда надо кого-нибудь заменить, директор охранной фирмы обращается ко мне. Он знает, что уж на меня-то можно положиться. Я обычно в тихих местах сижу. В библиотеках, в музеях.

Дина одета в пестрое трикотажное платье, но Лея почему-то представляет себе, как Дина сидит в униформе охранной фирмы, в каком-то незнакомом здании. Это библиотека. Широкие окна читального зала закрыты жалюзи, но в помещение все равно проникает солнечный свет. На поясе у Дины пистолетная кобура. Наверное, пустая. На столе стоит термос с отломанной ручкой. Дина здоровается с посетителями. Потом Лея представляет себе большую лохматую собаку. Она сидит рядом с Диной. Лея спохватывается: «Откуда взялась в библиотеке собака?». Она говорит:

– Я тоже на пенсии. Директор музея попросил меня пока не уходить.

– Вы искусствовед? – спрашивает Дина.

– Нет, я портниха. Однажды, лет двадцать тому назад, ко мне пришла новая заказчица. Она руководила студией восточного танца, и им понадобились костюмы. И так получилось, что на их выступление пришел посмотреть директор этого музея. Наряды танцовщиц ему очень понравились, и он предложил мне здесь работать.

Лее кажется, будто она слышит себя со стороны.

– Хотите, я покажу вам свою мастерскую?

Они поднимаются на третий этаж. Лея открывает дверь.

На длинном столе разложены куски тканей – черные и белые. В пластиковых ящичках – разноцветные нитки, бусины и продырявленные монеты. Вдоль стен стоят манекены. На них – вышитые накидки из верблюжьей шерсти, черные льняные платья, затейливо скрученные чалмы, узорные пояса.

– Вы реставрируете костюмы? – спрашивает Дина.

– Я, бывает, их и сама шью, – говорит Лея, – Вот недавно была у нас выставка – свадебная церемония у берберов. И, представьте себе, все нашлось в запасниках – одежда для жениха, родителей и гостей, украшения, посуда, даже детские нарядные костюмы нашлись. А для невесты – нет ничего. Все на месте, а невесты – нет. Вы представляете себе такую свадьбу? Пришлось мне самой делать невесту, шить для нее свадебное платье. Но это – наш музейный секрет.

– Я никому не расскажу, – обещает Дина. Она обходит комнату, разглядывая костюмы. На одном из манекенов ничего не надето. На плече у него висит сумочка. Все ткани в мастерской изо льна и шерсти, но сумочка – из черного бархата. На сумочке вышивка – по реке плывет кораблик под белым парусом. По набережной прогуливаются люди.

– Эта вещь не похожа на все остальные, – говорит Дина, – она будто по ошибке здесь оказалась.

– Это – не для музея, – отвечает Лея. Я сделала эту сумочку для одной своей знакомой. Она скоро ко мне приедет. Мы очень давно не виделись. Приедет – ее будет ждать подарок.

Лея выходит на улицу. Она всегда возвращается с работы пешком. Организм нуждается в умеренной нагрузке – это ясно и без врачей. Прошел дождь; мокрые мостовые отражают свет фонарей и огни светофоров. На застекленных верандах кафе люди улыбаются друг другу. Все это притягивает к себе взгляд, отвлекая внимание от несоответствий, проявляющихся в темное время суток. Лишенные цвета кипарисы напоминают готические колокольни; с ними соседствуют огромные фикусы. Сплетение их ветвей хаотично, они тянутся к ней поверх каменных изгородей, словно она Заклинательница змей на картине Руссо. Жесткие листья едва не касаются ее волос. Лея поднимает воротник пальто.

На следующий день у Леи много работы. Скоро откроется новая выставка. Лея готовит для нее нарядные платья. Кончики пальцев огрубели и не чувствительны к случайным уколам. Вышитые на ткани ромбы дают отпор пристальным взглядам. Звезды развеивают опрометчивые пожелания по восьми ветрам. Рыбы приносят удачу.

Мы, наверное, никогда не увидимся. Я всегда буду приходить к тебе, а ты всегда будешь мне улыбаться, и я буду нести в себе эту улыбку.

Потому что, когда тебе было плохо, я не могла сделать тебя счастливой, а когда ты была счастлива, то это не могло быть из-за меня. Иголка с трудом одолевает сложенный в несколько слоев лен. Лея нанизывает на нитки стеклянные бусины и кусочки красных кораллов. Стежки должны быть одинаковой высоты – ниточка к ниточке.

Вечером, перед тем как уйти, Лея подходит к столу Дины и протягивает ей небольшой сверток. Дина разворачивает бумагу. В свертке – черная бархатная сумочка. Та самая. Шелковые нитки вышивки поблескивают под светом настольной лампы.

– Это вам, – говорит Лея, – возьмите, мне будет приятно.

– Я не могу, – отвечает Дина, – Вы же эту сумочку для вашей знакомой приготовили. Как же можно принять чужой подарок?

– Она не приедет, – говорит Лея, – возьмите, это очень удобная вещь.

Телефон зазвонил в первом часу ночи. Лея еще не спала. Она вернулась из «Синематеки» – Лея всегда ходит туда по субботам.

– Госпожа Альмог? Вас беспокоят из больницы. У нас госпитализирована госпожа Сегаль. Дина Сегаль. Ее состояние очень серьезно. Не могли бы Вы приехать? Чем скорее, тем лучше.

– Почему вы звоните именно мне? – говорит Лея, – мы с Диной едва знакомы.

– В ее истории болезни записан ваш телефон, – отвечает собеседник.

Лея вешает трубку. У нее дрожат руки. Она не может найти ключи от квартиры.

Такси удается поймать не сразу.

– Так поздно, в больницу, – обращается к ней водитель, – у вас что-то случилось?

– Простите, я не могу сейчас ни с кем разговаривать, – отвечает ему Лея.

В больничном отделении к Лее выходит врач. Помещение едва освещено, и на долю секунды Лее кажется, что больничный коридор служит продолжением знакомого, музейного коридора.

– Мне очень жаль, но Дина скончалась, сегодня вечером. Мы не имеем права сообщать такие вещи по телефону, поэтому попросили вас приехать. Она обратилась в приемный покой вчера, жаловалась на боли в грудной клетке. Все анализы оказались в норме, но мы все же оставили ее в больнице, на всякий случай. А сегодня она умерла. Понимаете, мне даже трудно сказать, от чего именно. Все уже было в порядке, ей стало лучше. А вечером – остановилось сердце.

«Зачем она мне это рассказывает? – думает Лея, – какая разница, от чего умер человек? Какое это может иметь значение?»

Врач протягивает Лее запечатанный пакет.

– Возьмите. Это ее вещи.

– Я не могу их взять, – говорит Лея, – я знакома с ней всего несколько дней. Я даже не знаю, где она живет. Я вообще почти ничего о ней не знаю.

Врач смотрит на нее с раздражением. Лея забирает у нее пакет.

Такси едет по знакомым улицам. Скоро Лея будет у себя дома. Выйдя из машины, она разрывает белый полиэтилен и открывает пакет. Там – сложенное пестрое платье и ключ с привязанным к нему кусочком бечевки. Лея заходит в подъезд, но потом возвращается на улицу, достает из пакета платье и раскладывает его на скамейке. Чтобы платье не унесло ветром, Лея кладет на него камень. Потом она поднимается в квартиру, находит в ящике стола конверт и опускает в него ключ. На конверте она пишет название фирмы, в которой работала Дина. Выяснить адрес не составит труда. Телефонная справочная работает круглосуточно. Надо только подождать, и кто-нибудь обязательно ответит.

Каин

От прежних жильцов мне в наследство достался флюгер. Когда я в первый раз вошел в эту квартиру, был поздний вечер; я открыл дверь только что полученным ключом. Квартира была совершено пуста. Я шел из комнаты в комнату, слыша звук своих шагов. Мне приходилось двигаться медленно, касаясь стен ладонями. Поверхности сменяли одна другую, словно пытаясь обманом получить хотя бы немного ласки – штукатурка, кафель, рыхлая бумага обоев. Я зашел в большую комнату и остановился. На полу лежал ровный световой блик. Квадратный блик, вымеренный оконной рамой, будто фонарям, луне и освещенным окнам домов было мало улицы и повисшего над городом белесого зарева, и они стремились проникнуть в квартиры, в замкнутое, геометрически расчерченное пространство, и задержаться там, приняв форму, понятную глазу. Я сел на пол, прислонившись спиной к стене. Она была прохладной. Вскоре мне стало зябко, но я продолжал сидеть, почти не шевелясь. Стена была устойчива, она была тут до меня, ее положение можно было описать относительно других стен, относительно дома и города. Я прибыл два дня назад, без цели, без планов, без записной книжки, без истории, которую я хотел бы про себя рассказать, без объяснений, которые бы соответствовали одно другому. Этот город был промежуточной остановкой, я понимал это. Но в тот момент я хотел слиться с этой стеной, стать таким, как она, неподвижным, чтобы даже температура моего тела приблизилась к ее температуре. По окну хлестнула ветка дерева. Поднялся ветер. И тогда это произошло. Тень в лежащем на полу блике, которую я поначалу приписал скрещенью оконного переплета, вдруг пришла в движение, превратилась в взлохмаченную фигурку, размахивавшую руками, раскачивавшуюся, ударявшуюся изнутри о ребра светового квадрата. Потом в квадрате стали появляться точки. Они дробили мечущийся силуэт; заполняли квадрат собой, как если бы его засыпали землей. «Дождь». Я вскочил, в два прыжка очутился у окна, распахнул его. В лицо мне ударил ливень. Капли были колкими. Щурясь и прикрывая глаза рукой, я разглядел в метре от стены, на штативе, латунный флюгер. Его хвост представлял собой колесо с пластиковыми перепонками. Если бы не ветер, можно было бы подумать, что внутри колеса мчится, быстро перебирая лапками, толстая невидимая белка. Я подождал несколько секунд и закрыл окно. Дождь заливал стекло, фигурка в квадратном блике стала мутной.

Когда я проснулся, ветра не было. Флюгер был неподвижен. Я лежал и смотрел на него. Мне хотелось, чтобы он снова пришел в движение. При свете дня, без тени, пляшущей на полу комнаты, он был бы просто конструкцией из легкого металла, не лишенной забавности – если принимать в расчет пластиковые перепонки на хвосте. Я хотел, чтобы весь ветер остался снаружи. Однако флюгер сделал первый оборот только, когда на улице зажглись фонари. Позже, прожив в этом городе несколько дней, я узнал, что ветер в нем поднимается по вечерам и утихает под утро.

В ту ночь снова шел дождь, и, глядя на дробящиеся очертания пляшущего силуэта, чьи жесты, на первый взгляд, хаотичные, повторяли простые движения едва различимого в темноте улицы неодушевленного тела, в свою очередь, подчиненного розе ветров, я вдруг подумал, что мое бегство можно если не остановить, то разнообразить. И, может быть, разнообразя его, раскалывая вектор своего движения на множество векторов, я получу возможность маневра, вариант перспективы – так разбросанные на полу осколки стеклянного сосуда иной раз отражают комнату под углами, непредставимыми для человека, привычного к ее цельному отображению. Холодная пустота внутри, растягивающая и сжимающая время, рождающая из себя оседающие свинцом туманности, мутные вихри, которые заставляли меня сниматься с места, покупать билет на первый же поезд, избегать всего, что могло бы задержать меня – знакомств, домашних животных, пристрастий, жизненного уклада, мелочей, придающих квартирам обжитой вид, должна была покрыться панцирем, мозаикой каждодневных событий, обстоятельств, происшествий, которые бы дробили ее, обманывали, лишали власти. Я понимал, что эта мозаика должна иметь со мной как можно меньше общего – иначе бы я получил множество фасеток, в каждой из которых отражался бы бегущий человечек. И тогда я решился на кражу. Фрагменты чужих жизней – вот что должно было стать моим панцирем, моей уловкой, моим хитроумным лабиринтом. Теперь, едва ли не впервые, у меня был план. Но недоставало самого главного. Силы, столь же осмысленной, сколь и случайной – без нее замышленная мною конструкция осталась бы безжизненным макетом, жалкой декорацией. Я прислушался. Мне казалось, что сквозь шум дождя я различаю скрип давно не смазанных втулок флюгера на укрепленном за окном штативе. И в этот момент мне стало совершенно ясно, для чего он мне может понадобиться. Ветер, вот, что все решит.

Главное было не встречаться с ними взглядом. Это бы все нарушило. Флюгер оживал с наступлением темноты; я направлялся туда, куда указывала его стрелка. Я шел и смотрел людям в окна. Я так и называл их: окна севера, запада, востока. В южном направлении я не ходил: стена дома стояла на пути ветра; флюгер никогда туда не указывал. Перед некоторыми окнами я останавливался. Вскоре я облюбовал себе несколько постоянных точек наблюдения, обозначив их номерами. Окном номер один была студия танцев. Номером два – лавка часовщика, предпочитавшего работать по ночам. Я заметил, что в полночь он переводил стрелки висевших на стене ходиков на шесть часов назад, а под утро возвращал их на то место, где они и должны были быть; номером три – квартира, в которой старушка вязала шарф. Когда заканчивался шерстяной клубок, она брала следующий – любого другого цвета. Шарф уходил кольцами в холщовый мешок у ее ног. За четвертым окном жил ветеринар, принимавший на дому. В подъезд заходили люди со змеями, выглядывавшими из рукава пальто; с игуанами на замшевых поводках; с аквариумами, в которых, плавали, стелясь к дну, огромные серые рыбины; с лисами, свернувшимися в клубок на голове у своих хозяев. Были еще окна кафе, частных квартир, окна с занавесками, с комнатными цветами, с доносящейся из-за стекол музыкой, освещенные лишь ночниками, галогенными лампами, треугольным всполохом света из-за приоткрывавшейся двери. Это было так: человек двигался, я прокладывал в уме траекторию его движения и, улучив момент, выхватывал плывущий перед ним прозрачный шар; или – срывал с него невидимый плащ и уносил с собой. На месте похищенных мною предметов тут же возникали новые; хозяин не лишался украденного. Во всяком случае, мне хотелось так думать. Я уносил эти вещи домой и примерял их на себя. «Здесь нужно перебрать весь механизм» – говорил я, щурясь. Или: «Пора уже спать, мой мальчик. Завтра узнаешь продолжение про волшебника» – женские голоса давались мне труднее других. Я не повесил в своей квартире зеркало, предпочтя ему ночное окно. Мое лицо и фигура были нечеткими, сквозь них проступало движение веток, мелькали фары проезжавших по улице машин; на моем лице появлялись круги от дождевых капель, просвечивали пыльные разводы. «Не выпить ли нам кофе, сегодня вечером?», – говорил я. Или: «Пожалуйста, возвращайся сегодня пораньше». Так, заглядывая в отверстие камеры-обскуры, видишь пейзаж с предгрозовым небом, мельницами, каналами, осенним полем, редкими деревьями, но забываешь про пустоту внутри коробки.

Но потом все кончилось. Это произошло у окна номер двенадцать северо-восточного направления, в восемь часов вечера. Накануне похолодало. Ветер то швырял мне в лицо дождевую взвесь, оборачивая меня в кокон студенистого воздуха, то отступал – как старик, пытающийся вспомнить только что забытое слово. Я поднял воротник плаща. До дома от меня было не больше пяти метров. Напротив подъезда росло дерево. Влага копилась в бороздках его коры, оседала к выступающим из земли корням. Так, наверное, выглядит зимой пустыня, если смотреть на нее из космоса – после того как прошел ливень, и потоки воды устремляются по растрескавшимся руслам к ближайшему морю. Дерево было для меня очень кстати. За стволом, в темноте меня было не заметно; я, зато, видел все очень четко. Я видел комнату. В комнате стоял стол. За столом сидела женщина. Она печатала на пишущей машинке. Рама делила квадрат окна на три неравные части. Мне казалось, что я вижу перед собой три разъединенных экрана, и изображение транслируется на них с разной скоростью – ссутулившаяся фигура с наклоненной головой, с прижатыми к бокам локтями; пальцы, каждые несколько секунд нажимавшие на рычажок каретки; лампа с зеленым абажуром, пачка бумаги на противоположном краю стола.

Тот порыв ветра, видимо, был особенно сильным. Я услышал, как воздух бьет в стекло. Я не могу сказать точно, как все случилось. Видимо, окно распахнулось, ветер ворвался в комнату, закружил бумажные листы. Женщина подняла руку, защищаясь от ветра; резко встала, подбежала к окну. Я не успел спрятаться за дерево. Женщина заметила меня. Она встретилась со мной взглядом. Она не выглядела испуганной, скорее – удивленной. «Что вам нужно? – спросила она, – что вы здесь делаете?». Хотя, может быть, это спросила не она, а я произнес эти слова вместо нее. Все длилось несколько секунд. Она смотрела мне в лицо, и я чувствовал, как мозаика, которую я так скрупулезно выстраивал, дает трещины, оползает, осыпается от внешнего воздействия, обнажая то, что должна была собой закрывать. Мне показалось, что я теряю объем, становлюсь плоским, способным пропускать сквозь себя свет, стелиться вдоль земли, мчаться, не ощущая сопротивления воздуха. И тогда я побежал, что было силы, пытаясь спасти то немногое, что еще оставалось. Я взял билет на первый же поезд. Он отбывал в южном направлении.

…Я уехал, но мысленно я продолжаю возвращаться в тот вечер. Каждый раз я иду одной и той же улицей, ветер подгоняет меня в спину. Но я иду так не из-за ветра, а потому что я сам выбрал этот маршрут. Ветер дует все так же сильно, как всегда по вечерам, в том городе. Такова роза ветров. Логика движения небесных тел, создающего циклоны и бросающего им навстречу антициклоны, не меняющего ни скорости, ни направления, не терпящего отклонений от выверенных орбит, в какой-то точке – то ли времени, то ли пространства – оборачивается россыпью случайностей: мячом, катящимся по пустой улице; сорванным с петель деревянным ставнем; скованной спазмом диафрагмой астматика; парусником, мчащимся на риф. Так, пройдя свой путь по артериям и венам, кровь растекается по лабиринту капилляров. Я иду по улице и подхожу к знакомому дому. Мне даже не приходит в голову задержаться перед ним. Я сразу захожу в подъезд. Первый этаж, я звоню в дверь. Где-то наверху, в одном из лестничных пролетов хлопает, разбиваясь вдребезги, окно. Я продолжаю слышать, как падают осколки, когда дверь открывается и на порог выходит женщина. Она смотрит на меня удивленно. Я встречаюсь с ней взглядом.

Я говорю: «Здравствуйте, вы меня, наверное, не помните?»

Черепахи

Наверное, мы хотели пошутить, но в тот же момент поняли, что не шутим. Это в июне было. То лето было прохладным, и все же, когда я приходила к Лизе – а в тот год я бывала у нее особенно часто – мы выходили на балкон и подолгу там оставались. Ее окна были вровень с верхушками деревьев, можно было смотреть на листья, а можно – вниз, на прохожих. Сквозь листву их движения скорее угадывались, чем были различимы – как в детских блокнотах, в которых рисуют одну и ту же картинку, лишь немного ее изменяя от страницы к странице, а потом быстро пролистывают и получаются движущиеся человечки.

В тот вечер я заметила на балконе фанерную коробку. Все вещи на балконе казались старыми – от дождей и въевшейся пыли; будто здесь, за внешней стеной из светлого кирпича, время шло быстрее, чем внутри квартиры. Но эта коробка была новой. Мне даже показалось, что я различаю запах свежераспиленных досок.

«Всякая всячина, – сказала Лиза, заметив, куда я смотрю, – Я должна решить, как с этим поступить».

…Мы вернулись с балкона на кухню. Лиза заварила чай. Стены кухни были выложены белым кафелем, они словно и не отсюда были, а из больницы какой-то, как будто стены разных помещений перемешались и оказываются в чужих домах. Мы пили чай, а потом Лиза сказала: «Там памятные вещи».

– Где вещи? – спрашиваю.

– В коробке. Памятные вещи. Сувениры всякие – обрывки, открытки, фотографии, фигурки. Мне нужно что-то придумать, я не могу их дома держать.

– Почему не можешь?

– Понимаешь, – сказала Лиза, – они меня держат, а я в них перестала помещаться. Вернее, я помещаюсь, но, скорее, по привычке, потому что иначе не пробовала. Посмотрю на них и вспомню про себя что-нибудь, что можно рассказать. Ты, вот, придешь, и, может, тебе расскажу.

К тому времени я была знакома с Лизой года три. Наверное, мне никогда не удастся точно вспомнить, как мы встретились. История нашего знакомства была сродни корню садовой травы, уходящему истончающейся ниточкой в рыхлую почву, в лестничные пролеты, к хлопающим дверям, узким лицам за праздничными столами, повернутым к запоздавшему гостю. Где-то там.

Я часто задавала себе вопрос, зачем я прихожу к ней. Иногда мне казалось, что вместо меня на этой кухне может сидеть другой человек. Любой другой человек, и Лиза будет точно так же наливать ему чай из прозрачного чайника – «огнеупорное стекло, капля холодной воды на него попадет, и он вдребезги», и беседовать с ним. Ее гости были сродни куколке с головой, на которой, образуя орнамент, помещалось кольцо из разных лиц – легкое движение, еле слышный щелчок, и вот уже кто-то другой пытается согреть ладони, обхватив керамическую чашку, и разглядывает – в который раз уже – выбившуюся нитку на рукаве своего свитера.

– Есть животные, у которых скелет – снаружи. Не молчи.

– Черепахи.

– Вот именно. И я себя чувствую такой вот черепахой. Как будто я внутри скелета нахожусь, среди косточек. Куда ни посмотришь, что-то о чем-то напоминает, возвращает внутрь. А внутри одни истории срастаются с другими, как вены у сиамских близнецов, и меняются при этом, и я все время там. И я подумала, что если бы всего этого не было, всех этих напоминаний, то я ведь даже не знаю, какая бы я была. Сначала бы я все помнила, но потом события бы изменились до неузнаваемости. А потом они и событиями бы быть перестали. И меня самой, как я сейчас, тоже бы уже не было.

Мне показалось, что я понимаю ее. В молодости пространство между историями заполнено гелеобразным веществом, и, по мере того, как человек становится старше, вещество это меняет свой состав. К старости оно превращается в разреженный, зыбкий воздух, в котором просматриваются матово светящиеся поплавки. И, если бы этих узелков не было, то и человека, как он есть, наверное, тоже бы не было. Он вообще не имел бы формы.

– А что ты сделаешь с тем, что в коробке?

– В том-то и дело, что я не знаю. Даже если я оставлю их там, на балконе, я буду помнить, что у меня там стоит коробка, а в ней – важные вещи, и они не на своих местах. Это ничего не решит.

– Может, раздарить?

– Мне особо раздаривать некому, – сказал Лиза, – Да и вещи эти для других людей особой ценности не представят. К тому же, я буду помнить, у кого что оказалось, и историй только прибавится.

– А если вынести их на улицу? Пусть, кто хочет, забирает.

– Нет, так я тоже не могу. Я бы так сделала, если бы эти вещи для меня уже ничего не значили. А они значат. В том и дело. Я не могу их так вышвырнуть, безадресно.

И тогда мы посмотрели друг на друга. Нам это одновременно пришло в голову.

Я сказала: «Зачем же безадресно?»

А Лиза: «Разве на свете мало есть адресов?».

Я сказала: «Да взять хоть телефонный справочник. Он полон точных адресов совершенно посторонних людей.»

«Это выход из положения, – говорила Лиза, – В мире всё находится в движении и ничего не исчезает. Всё превращается друг в друга, но ничто не прибавляется и не убавляется. Горные гряды постепенно разрушаются на одних равнинах и образуются на других. Скелеты динозавров стали камнями. Поленья тлеют в костре, а дым заполняет собой воздух. Так же должно быть и с памятью. Чем больше мы забываем, тем больше помнят другие. То, что уходит из нашей памяти, возникает в воспоминаниях других людей. Правда, это могут оказаться детали совсем других, неизвестных нам историй».

Я сказала: «Это всего лишь предположение».

А Лиза: «Тащи справочник».

«Я отправляю важную для меня вещь незнакомцу, – говорила Лиза, – Человек получает ее неизвестно откуда. Вещь исчезает из одной жизни и появляется в другой. Возможно, она окажется там недостающим звеном. Возможно, она сама станет началом истории».

– Жаль, что мы об этом ничего не узнаем, – сказала я.

– Это условие задачи, – сказала Лиза, – Отправила – отрезала.

…Мы решили действовать наугад. Когда я пришла к Лизе в следующий раз, фанерная коробка стояла в комнате, на столе. Крышки на ней уже не было. Смеркалось, но Лиза пока не включила свет. При таком освещении – когда закат завершился, но сумерки еще не перешли в темноту – выступавшие из коробки предметы различались как скопление параллелепипедов, кубов, пирамид и шаров, нагроможденных друг на друга. Их очертания ничем не отличались от контура протянутой к ним руки. Казалось, когда Лиза опустит руку в коробку, выступавшие оттуда углы и грани проступят сквозь ее ладонь, или, наоборот, исчезнут в ней, будут срезаны надвинувшейся на них тенью. Я зажмурилась. В коробке что-то переворачивалось, позвякивало и постукивало. Потом все стихло. Я открыла глаза. В руках у Лизы я разглядела небольшой узкий цилиндр. Лиза поднесла цилиндр торцовой стороной к глазу, повернула. Я услышала, как внутри что-то сыпется. Крошечные осколки. «Калейдоскоп, – Лиза направила цилиндр на свет лампы. Он был из синей пластмассы. На его поверхности были заметны потертости и мелкие царапины, – Не знаю даже, как он ко мне попал. Но в шесть лет он у меня уже точно был. Я думала, что это – подзорная труба, и удивлялась, как же в нее смотрят капитаны кораблей. Они же должны видеть там море, острова, другие корабли. Я думала, что смотрю в эту трубу как-то неправильно. Я недавно поняла, что и сейчас еще так думаю».

Мы открыли справочник на первой попавшейся странице. Взяли первые, выхваченные взглядом, имя и адрес. Некая Мария О., западная часть города. Мы упаковали калейдоскоп в жестяную коробку из под круглого печенья. Обложили его ватой, чтобы совсем не разбился. Лиза еще сказала, что, если калейдоскоп окажется лишним, то коробка как раз может очень даже и пригодиться – хранить в ней пуговицы, например.

…С тех пор, в каждый мой приход, из коробки извлекались несколько вещей. Поначалу в наших действиях было что-то азартное. Никто не знал, какая вещь окажется следующей. Книги, рисунки, бусы, марки, камешки и ракушки, шкатулки, часы – десятки предметов, составлявших для меня трудно восстановимую в памяти мозаику, наподобие узора в калейдоскопе, отправленном нами в первый день. О некоторых предметах Лиза мне рассказывала. Дружбы, любовники, незваные гости, дальние поездки, дни, проведенные вопреки планам, маршруты, измененные в последний момент, смены городов, времен года, медленное истончение давно запомнившихся лиц. Но не обо всех, конечно. А потом я стала замечать, что Лиза меняется. Азарт отступил. Во взгляде появилась решимость – довести начатое до конца, опустошить коробку, избавиться от ее содержимого. Чем дальше, тем в большем молчании проходили эти вечера.

С самой же коробкой, меж тем, стало происходить что-то странное. В каждый мой приход она была полна доверху. Я предполагала, что Лиза заполняет ее в мое отсутствие. Но предметы, которые она оттуда доставала, никогда раньше не попадались мне на глаза. Да и вид их был таков, что мне все труднее становилось представить себе, о каких событиях они могли бы напоминать Лизе, чему в ее жизни соответствовать. Там были фотографии в рамках из плотного картона, с барышнями в строгих длинных платьях, с накрахмаленными воротничками до подбородка, в шляпках с перьями; там были неровные медные монеты со скачущими всадниками по обеим сторонам; были граммофонные пластинки; лорнеты в потускневшей серебряной оправе; пустые гильзы; дверные ключи в локоть длинной. В тот период мы уже почти не разговаривали с Лизой. Объяснялись, скорее, жестами. В ее лице теперь читались одновременно растерянность и упрямство. И нам казалось, что, если мы прервем это наше занятие – нелепое и даже вовсе лишенное смысла, когда смотришь извне – разрушится что-то важное, расстроится расположение точек на неизвестной нам карте – мерцающих, исчезающих в одних координатах и появляющихся в других, по логике, которую мы никогда не смогли бы восстановить, но почувствовали бы, окажись она нарушена. И мы продолжали отправлять эти посылки, из раза в раз.

Почтовое отделение было рядом с Лизиным домом. Буквально, за углом. Мы тщательно упаковывали бандероли в оберточную бумагу и относили их туда. Листы бумаги были рыхлыми на ощупь. У них был странный запах – будто из такой бумаги где-то делают макеты кораблей. Муляжи парусников в натуральную величину, при полной амуниции. Запах корабля, минус запах моря.

Почтовая служащая в круглых очках в металлической оправе, с одутловатым лицом, казалось, не обращала внимания на частоту наших визитов. Она вообще не смотрела на нас, мы были для нее лишь парой рук, протягивавших в полукруглое окошко коробку или сверток. Мы ждали, что она спросит нас про обратный адрес, спохватится. Но такого почему-то ни разу не произошло. Раздавался глухой удар деревянного штемпеля, и посылка исчезала из виду – за спиной служащей было еще одно окошко, куда она передавала коробки и свертки. Мне казалось, это и есть ключевой момент. Послание исчезает из виду, за ним закрывается окошко. А потом, спустя несколько дней, где-то еще откроется окошко, и вещь окажется в руках нового владельца. Предмет исчезнет из одной жизни и возникнет в другой. Мне хотелось проследить их путь в этом исчезновении. Я понимала, конечно, что там – почтовые фургоны, механические ленты, третья смена. Еще я понимала, что увидеть что-то в момент исчезновения, в принципе, невозможно.

Но однажды мне это удалось. В тот вечер Лиза вытащила из коробки конверт из тонкого картона. Конверт был запечатан, на него была наклеена марка – лодка движется к гавани. В отдалении, на мысе, светит маяк. За ним виден пустынный скалистый берег. Надпись на марке была латиницей, но на неизвестном нам языке. В тот вечер была Лизина очередь выбирать адрес. Она написала его на конверте. Почему-то в справочнике даже не было указано имя. Только инициалы. Некто Э. Ю., северная часть города. Я собиралась уходить, хотела зайти по дороге домой на почту. И тут, уже в прихожей, Лиза вспомнила, что почтовое отделение закрылось на ремонт. «Придется сделать перерыв, – сказала она, – не знаю, на сколько». Но письмо было уже у меня в руках, с надписанным адресом. Уже началось, то что должно было начаться. Мне уже не хотелось останавливаться. И я предложила: «Давай я его сама отвезу. Положу там в подъезде в почтовый ящик, и все дела». Это было нарушением условий, конечно; но и сам этот вечер был не как другие вечера – с самого начала: письмо вместо вещи, закрывшаяся почта. И Лиза согласилась, как-то неожиданно легко: «Да, отвези, пожалуйста». Она посмотрела на меня, и я вдруг подумала, что это первый раз, за много времени, когда мы друг на друга смотрим; и что и раньше, до всего этого, мы редко встречались взглядом – только если сначала собраться с духом, не отдавая себе в этом отчета, а потом случались несколько секунд. И я подумала, что помню каждые эти несколько секунд; и что события вокруг них разрежены, и я могу как ни в чем не бывало, находясь в одних таких секундах, увидеть другие; и, если я когда-нибудь тоже решу изменить свою форму, взломать изнутри свой скелет, мне необходимо будет что-то с ними сделать. И тогда Лиза вдруг обняла меня. У нее оказались очень легкие руки, почти невесомые. Мы стояли так, несколько мгновений. А потом Лиза улыбнулась и сказала: «Ну, пока». И я ответила: «Пока».

Я ехала на автобусе в северную часть города. Я не разбирала, по каким мы едем улицам: шел дождь, окна запотели, в них можно было разглядеть лишь желтые всполохи фар и фонарей, и красные – светофоров. Автобус был полупустым; на редких остановках пассажиры выходили из него, но никто в него не заходил. На сиденьях передо мной сидели старушки в вязаных беретах. Но вскоре вышли и они. А потом водитель включил в кабине свет, и я заметила в окне свое отражение. И я будто увидела себя со стороны. Моя куртка была доверху застегнута на молнию, воротник поднят, голова втянута в плечи. Это была упаковка. Я сидела, держась обеими руками за поручень переднего сиденья. Я знала, что уже никогда больше не увижу Лизу. Не зря же мы не писали на бандеролях обратный адрес. Они не должны возвращаться. И теперь, когда я поняла это, я могла перестать участвовать. Мне надо было выйти, выскочить из этого автобуса на первой же остановке. Но я не сделала этого. Это был тот самый момент, между двумя окошками, возможность наблюдать за исчезновением; эксперимент над самой собой. «Кто там? Это мы, Розенкранц и Гильденстерн; откройте нам, пожалуйста».

Я сошла с автобуса и сразу увидела этот дом. Трехэтажное строение. В свете фонаря была видна полукруглая табличка с номером. Час был относительно непоздний, но я заметила, что светятся лишь два или три окна в облупившихся деревянных рамах. Квартира была на последнем этаже. Я долго звонила, но никто не отзывался. Тогда я толкнула дверь. Она медленно открылась, даже не скрипнув. Я нащупала выключатель. Зажгла свет. Квартира была пуста. Видимо, дом расселяли – большая часть жильцов уже съехала. На обоях виднелись следы от висевших здесь когда-то фотографий или, может быть, картин. Под подошвами моих ботинок хрустели осколки стекла. Пол был покрыт пылью, но осколки все равно поблескивали под светом электрической лампочки, и было видно, что они разноцветные – прозрачные, зеленые, синие, красные. Пахло сыростью, но мне казалось, что к этому запаху примешивается запах свежераспиленных досок. Я стояла в центре комнаты и понимала, что теперь мой маршрут завершен. Глядя на меня со стороны, было бы невозможно сказать, откуда я здесь появилась. Где-то, в другой жизни, кто-то забывал меня. Я подошла к окну, но, при электрическом свете, в нем было видно только мое отражение. Ничего не изменилось. Упаковка. Панцирь. И тогда я бросилась к двери, распахнула ее настежь, побежала вниз по лестнице. Я слышала, как там, наверху, на последнем этаже дверь захлопнулась. Мне даже показалось, что щелкнул замок. Я бежала по узкой улице, потом быстро шла, вдыхая пропитавшийся дождем ночной воздух. На следующем повороте оказалось, что я стою напротив транспортной развязки. Огромный транспортный узел – трамваи, автобусы, поезда. Можно выбирать любое направление, и ехать, и смотреть в окно.

Ракушки

Ленка – дура, а я вас спасу, вы только не волнуйтесь. Очень скоро, хоть вы об этом еще не знаете. В вашем положении спасения ждать, конечно, неоткуда. Вы, наверное, увидев меня, не поверите. Решите, что это мозг ваш умирает и показывает вам сказки, чтобы вы не расстраивались. Так бабушка говорит. В книжке, которую я нашла на шкафу, было написано, что после смерти люди видят себя со стороны, а потом улетают в светящийся туннель. Бабушка мне тогда объяснила, что это всё – химия нашего мозга. «Гость из сказки» – вы так и подумаете. Вообще-то я не гость, а гостья, но сейчас это неважно.

На голове у меня ветки, я их прикрепила ремнем от джинсов – это называется камуфляж. Чтобы Ленка ничего не заметила. Будет теперь знать. И зеленый свитер тоже для этого. Вообще-то я его не люблю – он колючий, и Ленка говорит, что меня в нем не отличить от мальчика. Ну и пусть не отличает, мне теперь все равно. Она меня, конечно, разоблачит, но будет уже поздно, вы уже будете на свободе. А то, что произойдет потом, надо будет как-то пережить, но я справлюсь. Да и что будет, по большому счету? Ничего не будет. Скажет что-нибудь, да и всё. «Девочки не дерутся» – так Ленка говорит. В высокой траве меня не должно быть заметно – я, перед тем как за вами идти, всё продумала. «Без права на ошибку» – фильм такой был, но бабушка мне смотреть не разрешила, его поздно показывали.

Вообще, если вы сейчас себя со стороны видите, это плохо, конечно. Ничего приятного, и вас это зрелище точно не утешит. Хотя, может, вам иначе кажется. И лежите вы в корыте, где прошлым летом лягушка утонула, но об этом вы не знаете. Мы тоже тем летом не сразу узнали. Потом долго там, за сараем, не играли – ни Ленка не хотела, ни я.

Но с лягушкой мы были ни при чем, а тут этого не скажешь, все-таки. Хотя мы вам вред причинять не собирались. Если бы вы были пустыми, мы сделали бы из вас бусы. Но, раз вы там, внутри, вы должны были стать моллюсками в лавке морских диковин. Вот и всё. Я сказала, что сегодня моя очередь быть продавщицей, а Ленка ответила, что ей играть расхотелось, и что она на меня смотреть не может, после того, как я за вами в пруд залезала, в самую тину, и чтобы я никогда больше к ней не приходила. А я и не к ней иду, я – к вам. Это и неправда совсем, кстати – про тину. Вы там как раз и не водитесь. Вы в прозрачной воде были, у самого берега, вы всегда там. А жука-водомера Ленка уже потом сама поймала, вивисекторша. Тебя тоже выпущу.

Вообще, не повезло Ленке, что их участок – рядом с водокачкой. Издалека она напоминает марсианина из «Войны миров», громоздится над всем дачным поселком на своих сваях-раскоряках. А если под ней стоять, то там всегда тень, в любое время, и трава темная и густая. Каждый вечер поселковый сторож подходит к ее свае, той, что ближе всего к сторожке, и бьет по ней молотком, шесть раз. Будто склянки отбивает, но это, конечно, никакие не склянки, пусть он себя не обманывает. На свае уже слезла краска и образовалась вмятина. Когда дед это слышит, он берет ведро и идет за водой. «Артезианская, – он говорит, – одно здоровье». Вода льется из трубы к вам в пруд; вам, наверное, тоже приятно. А мне – нет. Я на эту водокачку вообще стараюсь не смотреть, хоть это и непросто. Там в баке, величиной с трехэтажный дом, стоит вода, черная и пустая. Может, только водомер по поверхности проскользнет, хотя откуда ему там взяться. Иногда я представляю себе, как с этим баком что-то случится, какая-то поломка, и у него распахнется днище. Оттуда хлынет вода, все эти накопившиеся артезианские кубометры, всё это прольется на землю. Думаю, мы тогда станем почти как вы, мало чем будем отличаться; так что я вас хоть чуть-чуть, но могу понять, мне кажется.

Я уже двигаюсь к вам, уже продвигаюсь. Нужно ползти по-пластунски, чтобы ничем себя не выдать. Но я точно приду, а не как тот человек, который Элиягу[6]. Дед с бабушкой о нем недавно вспоминали. Дед сказал, что состарился, но так и не понимает, как это – ждать этого самого Элиягу и знать, что в этот раз он не придет. Класть для него яйцо на пасхальное блюдо, и знать, что оно останется нетронутым. Предвкушать встречу и знать, что она не состоится. Готовиться к веселью, которое заранее отменено. И так из года в год. И про всю жизнь наперед это знать. А бабушка мыла таз для варенья и ничего ему не ответила. Так вот, мне сейчас не до веселья, я не он, и я приду – пусть даже вы меня и не ждете. Может быть, только надеетесь, а на что, и сами не знаете. Я соберу вас в марлю, в которой бабушка отжимает творог, и побегу к вашему пруду, так быстро, как только могу. Вас будет обдувать ветер, и слепить солнце. Непривычная для вас среда, но вы потерпите, совсем немного.

Пражское лото

Они приходили и сидели в приемной. Каждое утро, делая шаг из кондиционированной прохлады автобуса в висящее над асфальтом иерусалимское марево, Михаэль знал, что они уже там, уже ждут – именно его. Он шел каменным переулком, входил в освещенное голубоватой лампочкой парадное, дожидался лифта, а потом спешил мимо них – энергичной походкой, не взглянув, выпрямив спину. Когда он проходил мимо, он чувствовал, как – на доли секунды, на целую вечность – внутри его грудной клетки, как на сморщенном экране, проступает вся его жизнь, все, что он, возможно, вспомнит, и можно было останавливать проектор, вглядываться в подрагивающие кадры, касаться мягкой пленки узкими пальцами. Михаэль заходил в свою контору, закрывал за собой крашенную белой краской дверь, садился за стол, перекладывал папки, перелистывал блокноты, словно те двое, там, за дверью, были способны исчезнуть между мелькающими страницами.

Так было и на этот раз. Они сидели у двери; повернули к нему головы, когда он вошел. Обе были в черном, как и в предыдущие дни. Та, что старше – с забранными в пучок волосами, с плотно сжатыми узкими губами. Та, что моложе – с квадратным подбородком и детской челкой. Завидев его, они снова стали перешептываться, о чем-то спорить. Он подошел к своей двери, и, уже поворачивая ключ, вдруг услышал: «К вам можно?». Михаэль обернулся. Женщины внимательно смотрели на него, словно пытаясь понять по его реакции что-то, о чем он не знал, а они – знали. Он сказал: «Конечно. Заходите».

* * *

– Это недоразумение, – говорил Михаэль, – вам нужен не я. «Недоразумение», – тихо повторяла женщина постарше. «Не недоразумение!», – сказала та, что помоложе. «Вы обратились не по адресу», – настаивал Михаэль. Он посмотрел в окно. Там был виден угол крыши соседнего здания, под ним – окно с трещиной в стекле. Окно было открыто; сквозняк выбивал наружу синюю занавеску. Михаэль не знал, кто там живет. Когда он смотрел на это окно, он не представлял себе дом, частью которого оно было. Про себя он называл его «мое окно». Когда у него были сложные клиенты, он, говоря с ними, думал о нем. Это приносило ему облегчение.

– Зачем я только их впустил, – думал Михаэль, – сказал бы, что занят.

Они сидели перед ним, две сестры. Старшую, как он теперь знал, звали Жанна. Младшую – Антонина.

– Сначала мы решили, что вы – это он, – говорила Антонина, – и имя то же, и фамилия совпадает. А она, ведь, очень редкая. Мы так обрадовались. Его ведь и папа искал, пока был жив; и мы – с тех пор, как выросли. Мы обращались в справочные службы в разных странах. В Америке и в Аргентине нанимали частных сыщиков – Жанна потратила на это почти все свои сбережения. Все, кого нам удалось найти – кроме вас, были или сильно старше или гораздо моложе нашего брата. А вы подходите и по возрасту, и по росту – наш сводный брат был очень высокий. Это, пожалуй, единственное, что мы о нем с детства помним. Когда он приезжал, Жанна сажала меня на плечи, я надевала его плащ и шляпу, поднимала воротник, и мы гуляли так по саду. Однажды брат заметил нас из окна, очень удивился, вышел к нам и смеялся. В это время наш отец возвращался с рынка, нес авоську с двумя бутылками молока. Он вошел во двор, увидел нас и от неожиданности выронил авоську. Бутылки разбились, молоко полилось по тропинке и стекло на землю. Там целый день стояла белая лужа – земля была утрамбованная, а ночью молоко впиталось. Брат сказал нам, что, оказывается, если случайно пролить на землю молоко, то нужно подождать двое суток, а потом положить туда кого-нибудь мертвого, и еще через сутки он оживет. Брат уехал той же ночью, больше мы его никогда не видели. Мы специально искали, но никого мертвого не было. Наконец, как раз через двое суток, мы нашли огромного черного жука – он лежал вверх лапками, прямо на тропинке. Мы положили его туда, где пролилось молоко. Но тем же вечером родители сказали, что нам нужно срочно уехать, что оставаться дома – опасно. Над нашим городом уже кружили бомбардировщики, у окраин – грохотали пушки, по грунтовым дорогам мчались грузовики. Мы наспех собрались, уехали и так и не узнали, что стало с жуком.

– Так и не проверили, – сказала Жанна.

– Так что по росту вы подходите, – продолжила Антонина, – мы уже были почти уверены, что вы и есть наш брат. Фотографий брата не сохранилось, и мы плохо помним, как он выглядел, но отца – помним хорошо. Мы знаем, что брат был очень на него похож. А вот вы на нашего отца совсем не похожи.

– Ни капельки, – сказала Жанна.

Они с сестрой переглянулись, потом посмотрели на Михаэля.

– Мой отец умер еще до того, как я родился, – сказал он, – мама растила меня одна. Это было в другом городе.

Сестры молчали.

– Я вижу вас впервые, – добавил он.

– Столько времени прошло, – покачала головой Жанна.

– Понимаете, – сказала Антонина, – судя по всему, кроме вас нам помочь никто не может. Мы уже все перепробовали, всюду обращались. Все безрезультатно. Как будто и не было никакого сводного брата. Но мы же знаем, что он был.

– Вот, – сказал Жанна, – вот все его вещи. Она положила на стол небольшой серый парусиновый мешок. Вот все, что от него осталось. Это выветривание.

– Что-что? – переспросил Михаэль.

– Выветривание. Ветер дует – день дует, годы дует, через всю жизнь дует, сквозь людей и предметы, что-то уносит, что-то перемещает, что-то оставляет. Потом становится трудно понять, как одни вещи соотносятся с другими.

– Все-таки не думаю, что могу оказаться вам полезен, – сказал Михаэль, – я не занимаюсь розыском. Я нотариус – работаю с документами, ставлю печати.

Сестры молчали. Потом они встали и Жанна сказала: «Спасибо, что уделили нам время».

Михаэль закрыл за ними дверь. Полминуты спустя он заметил на столе парусиновый мешок. Михаэль распахнул дверь и побежал за сестрами. Площадка у лифта была пуста. Михаэль вернулся в контору, с трудом преодолев сопротивление рассохшейся древесины, распахнул окно, перегнулся через подоконник. Сестер на улице видно не было. Он обернулся и увидел, что сквозняком разметало его бумаги – они теперь были разбросаны по столу; часть бумаг упала на пол. Несколько листков еще кружили в воздухе. Михаэль захлопнул окно. Навел в комнате порядок. Потом он сел за стол и взял серый мешок в руки.

* * *

Я сразу узнал этот мешок. В смысле, в детстве у меня был точно такой же. Школьный мешок для сменной обуви. Мама вышила на нем мое имя синими нитками. Мама рано уходила на работу, я выходил из дому вместе с ней и оказывался в школе одним из первых. Я помню, как стоял в пустой школьной раздевалке. За окнами только начинало светать. Я смотрел на эти мешки, совершенно одинаковые – только имена различались; а на некоторых и имен не было. Иногда мне казалось, что, если взять туфли из другого мешка, с другим именем, то моя жизнь полностью изменится, а я этого не замечу. Буду идти, как прежде, домой, но это будет другой дом. Я доставал из своего мешка туфли, поскорее переобувался и уходил из раздевалки.

Я развязал мешок и вытряхнул его содержимое на стол.

Там оказались: картонная книжка – «Касса букв и слогов», черное перо, прозрачное стеклышко и блокнот, в котором сохранился один листок бумаги, в клеточку. На листке было записано шесть цифр – судя по всему, номер телефона.

Я не знал, насколько важен был для Михаэля каждый из этих предметов, но все они в определенный момент оказались в его жизни. Между ними должна была существовать какая-то связь. Если бы мне удалось ее восстановить, то, невзирая на пропущенные звенья, я смог бы хотя бы предположить возможное направление поисков.

Я еще раз внимательно осмотрел предметы. Должна была быть точка отсчета. Поколебавшись, я взял со стола «Кассу букв и слогов». Я открыл книжечку. На картоне были неровно наклеены квадратики с буквами: М ПРЖСК ЛТ.

Квадратики были разной величины, вырезаны с заусенцами. Я всмотрелся в буквы и прочитал: «Мое ПаРиЖСКое ЛеТо».

Если человек, только учась писать, составляет именно такое предложение, это что-нибудь да значит. Я достал с полки телефонный справочник. Нашел в нем код Франции и код Парижа. Потом придвинул к себе блокнотик с записанным телефонным номером и снял трубку. В тот момент я руководствовался, скорее, наитием, хоть и основанном на предыдущей догадке. В трубке звучали длинные гудки, к телефону долго не подходили. Я уже было решил, что ничего не выйдет, но в трубке что-то щелкнуло, и пожилой женский голос произнес: «Але! Але! Говорите, вас слушают». На линии были помехи. Казалось, о динамик бьются тысячи песчинок. Я изучал французский в университете, и с тех пор основательно его подзабыл. Мне было трудно подбирать слова и приходилось переспрашивать свою собеседницу.

– Да, Михаэль жил здесь, – говорила она, – он был моим мужем. Нет, у него другая фамилия, но это ни о чем не говорит. Никто кроме него самого и еще нескольких человек не знал его настоящую фамилию. Во время войны он участвовал в Сопротивлении, потом вступил в армию, стал офицером военной разведки. На самом деле, никто даже не знал, откуда он родом. Он прекрасно говорил по-французски, но чувствовался трудноопределимый акцент. Нет, с ним нельзя связаться. Михаэль погиб в 1957 году, в Алжире, при выполнении секретного задания. Тело найдено не было. Там что-то произошло, ничего найдено не было. Раньше о нем нельзя было никому рассказывать, но потом, за давностью лет, стало можно. Ко мне приезжала съемочная группа, хотела снять о нем фильм, но из этого ничего не получилось – не осталось ни фотографий, ни документов, ни друзей, ничего. А вы кто, журналист?

– Знакомый, – ответил я. Потом я попрощался и повесил трубку.

* * *

…он любил это сочетание и даже, бывало, специально вспоминал о нем, когда нужно было собраться с мыслями: волнистые контуры оранжевых барханов и соприкасающиеся с ними разрозненные кубики белых домов с залегшими между ними глубокими тенями. Дважды в сутки, на закате и на восходе, солнце окрашивало известку стен в темно-розовый. Окна горели тем же цветом, очень ярко. В эти часы ему казалось, что он находится на огромном горящем корабле, на котором сейчас все раскалится и исчезнет. Но воздух, наоборот, начинал остывать. Становилось холодно. Белые домики едва виднелись в лунном свете и казались костями огромного вымершего животного. Михаэль поудобнее устроился среди бочек с известью – в деревне собирались ремонтировать мечеть. Предстояло провести здесь целую ночь. В деревне завелся снайпер. Вряд ли это был кто-то из местных, ему бы уже об этом доложили. Как бы там ни было, за неделю они потеряли пятерых солдат. Михаэль облокотился на бочку и стал осматриваться, глядя сквозь стеклышко прицела ночного видения. Он не сразу обратил внимание на легкий свист, а потом было уже поздно. Михаэль не услышал звук взрыва. Он не то увидел, не то почувствовал, как его коснулась, проникая между клетками его тела, огромная – до самого неба, тугая, матово-белая волна. Он успел подумать: «Странно, что цвет может так ударить».

* * *

Пока что я проверил лишь один из возможных вариантов. Я еще раз осмотрел лежавшие на столе предметы. Мой взгляд упал на блокнот. Через несколько секунд я вскочил и заходил по комнате. «Почему я решил, что это – номер телефона? – говорил я сам себе, – ведь, это же дата. Дата! Год рождения, день и месяц». Теперь, когда я знал не только имя и фамилию, но и точную дату рождения, шансы найти Михаэля значительно увеличивались. Вопрос, где еще я мог ошибаться. Я снова открыл «Кассу букв и слогов». Я старался сконцентрироваться и отвлечься от предыдущего прочтения. Когда мне это, наконец, удалось, я прочитал: «Мое ПРаЖСКое ЛоТо».

У меня заняло некоторое время дозвониться до справочной службы, потом – до ее начальника и начальника того начальника, и объяснить им (со мной говорили по-немецки и, поскольку и для меня, и для моих собеседников это язык был иностранным, мы понимали друг друга с относительной легкостью), что речь идет об уникальном случае – возможности воссоединения семьи. Проблема была еще и в том, что фамилия – не совпадала. Но тут мне очень повезло. В базе данных значился лишь один Михаэль, родившийся в эту дату. Наконец, в моем распоряжении оказался нужный номер. На это раз мне не пришлось долго ждать. Мне снова повезло. Моя юная собеседница прекрасно говорила по-немецки. «Пан Михаэль? Это мой дедушка. Фамилия? Он сменил ее после войны. Сказал, что хочет все забыть и начать сначала. С именем, правда, расстаться не решился. И семейные фотографии он тогда тоже сжег, и все документы. Откуда он родом? Трудно сказать. Он прекрасно знает чешский, но нам всегда казалось, что это – не его родной язык. Он живет в доме престарелых, на окраине Праги. Там большой парк и очень хороший уход. Нет, к сожалению, с ним невозможно связаться. Он уже пять лет молчит, только иногда пишет что-то, но его записи никто не понимает».

* * *

…тогда было очень четко видно все главное, все существенное, а от неглавного хотелось отказаться. Он испытывал в этом потребность. Пожалуй, на тот момент, это была единственная потребность, которую он действительно испытывал. Ему выделили койку в общежитии, он ушел и оттуда, бродяжничал, почти ничего не ел, ни с кем не разговаривал. Однажды ему все же понадобилось написать кому-то записку, и тогда он понял, что может отказаться от гласных. «Гласные – это дыхание, – объяснял он позже, – дунешь, и нет его. Это все равно, что опираться на воздух. Согласные – это кости и плоть. На них-то можно положиться». Прошло несколько лет, Михаэль постепенно вернулся к нормальной жизни, жил в двухкомнатном домике с палисадником, обзавелся семьей. Но буквами, обозначавшими гласные, он так и не стал пользоваться. По этой причине он не мог вести никакую документацию, и все последующие годы проработал сторожем, чем, впрочем, казался вполне доволен. В старости, став немощным, он снова замолчал, но продолжал вести дневник.

…Михаэль сидит в удобном кресле. Его ноги укутаны пледом. С озера дует бриз. Ему это нравится. Бриз приносит запах воды и взлетающих птиц. Когда ветер дует с другой стороны, ему это не нравится – пахнет хлоркой и ужином. В руке у него стакан из тонкого стекла. Михаэль любит смотреть на прозрачную воду в прозрачном стакане. Вдруг ветер усиливается, в лицо ему ударяет какой-то белой пылью. От неожиданности Михаэль сжимает пальцы. Он слышит звук треснувшего стекла. Его пальцы становятся теплыми. Он видит, как по ним течет что-то красное и капает на землю. «КРВ», – вспоминает он.

* * *

Совсем стемнело. Я включил свет. Я посмотрел в окно и увидел свое отражение. Мне показалось, что там, в окне, я выглядел еще старше, чем на самом деле. Наверняка, можно было продолжить поиски, но, как я ни старался, мне не приходило в голову ничего, что могло бы мне в этом помочь.

* * *

Сестры так больше и не появились. Михаэль опасался, что с ними что-то случилось. Либо же, – и ему хотелось думать, что дело обстояло именно так, – им все-таки удалось найти своего брата самостоятельно. Михаэль положил серый парусиновый мешок на верхнюю полку шкафа и какое-то время спустя почти забыл о нем.

Однажды, когда Михаэль уже давно не работал и стал совсем старым, в Иерусалиме пошел снег. Михаэль любил снег и каждый раз ждал его. Когда начался снегопад, он распахнул окно и подставил лицо ветру. Снежинки были маленькими и колючими. Он стоял так, пока не начал мерзнуть.

Ночью снег стал таять, а под утро начались заморозки – редкий случай для Иерусалима. С утра по радио предостерегали, что без лишней необходимости не стоит выходить из дому – на дорогах гололедица, иерусалимцы к ней не привыкли; но Михаэль все же собрался и вышел. Очень медленно, опираясь на палку, он пробирался по тонкой корочке льда. Под ней было что-то черное и податливое. Михаэлю казалось, что он идет по ночным окнам, которые почему-то стали горизонтальными. Он добрался до минимаркета, купил пакет молока и, возвращаясь, уже у самого дома, все же поскользнулся и упал, приземлившись на пакет с молоком. Пакет лопнул, молоко вылилось и смешалось со снегом. Михаэль поднялся с земли – к его собственному удивлению, ему довольно легко удалось это сделать. Накануне он видел недалеко от дома мертвую галку. Если повезет, ее еще не успели убрать. Михаэль отряхнулся и пошел за ней, тщательно выверяя шаги. Он принес галку и осторожно положил ее там, где пролилось молоко. Через сутки он вышел, чтобы проверить, что с ней стало, но снегопад продолжался, и он ничего не увидел.

Когда снег растаял, никакой галки там не было.

Бабушка и дед

(попытка семейного портрета)

Алеку Эпштейну

«Как зовут твою бабушку? Ту, что за тобой в школу приходила? – спросила меня однажды одноклассница, – а дедушку твоего как зовут?».

«Бабушку зовут Тиля, а деда – Арон» – ответила я.

«Нет таких имен!», – засмеялась одноклассница.

Я растерялась. Эти имена никогда не казались мне странными. Мне даже не приходило в голову, что моих бабушку и деда могли звать иначе. Или – что они сами могли быть другими.

У меня над губой – бабушкина родинка.

Мои бабушка и дед прожили вместе почти шестьдесят лет. Мне трудно сказать, что у них было общего.

Бабушка была родом из Кременчуга. Ее отец владел мыловаренным заводиком. Мама содержала личную богадельню. С раннего детства у бабушки были учителя музыки, иврита и французского. В старости она могла продекламировать стишок по-французски или процитировать отрывок из пасхальной аггады. Значение слов на обоих языках давно было ею забыто. Осталось лишь сочетание звуков. «Ма ништана ба-лайла а-зэ?[7]» – напевала она и улыбалась. Улыбка была торжествующей и недоуменной одновременно.

Дед мой родился в Одессе, в семье сапожника. Он был четырнадцатым ребенком в семье. И единственным уцелевшим. Когда деду было десять лет, семья голодала, и он ушел из дома – отправился на поиски брата-красноармейца. Нашел ли он брата, я не знаю. Знаю только, что он стал сыном полка. Полк был кавалерийским. Однополчане изменили его имя и отчество. Я помню, как в раннем детстве приносила деду из почтового ящика открытки, адресованные «Алексею Николаевичу». Я не понимала, что происходит. Думала, это – ошибка. Дед не объяснял. Когда он вернул себе прежнее имя, мне не известно. Но при мне никто никогда не называл его «Алексей Николаевич». «Сам Буденный приказал пошить мне форму!», – любил повторять мой дед. Глаза его блестели.

Дед был ветераном. Победителем. В их спальне, в черной шкатулочке с китайской красавицей на крышке, хранились ордена и медали. Дед разрешал мне в них играть. Он хранил вырезки из фронтовой газеты, в одной из них рассказывалось о том, как дед вывел грузовики с боеприпасами из окружения. В другой – о том, как он попал под обстрел и его контузило. Девятого мая он прикреплял свои награды к лацканам пиджака и выходил на улицу.

Дедовским детищем была дача. Он называл ее «сад». Летом он проводил там большую часть времени. Зимой подоконники их московской квартиры были заставлены коробочками с рассадой. Он все делал сам, сам построил там дом из подручных материалов. Дверьми служили створки шкафа. «Это же – настоящий дуб! – говорил дед с гордостью, – сейчас таких не делают». Посреди участка громоздился огромный проржавевший куб. Это был бак для воды, сваренный из обрезков списанной лифтовой шахты – другой объект дедовской гордости. Его рабочий день на даче начинался в шесть утра и заканчивался поздно вечером. Бабушка ему помогала.

Они оба не были людьми веселыми, но каждый из них не смеялся по-своему.

Дед был жизнелюбив каким-то упрямым, мрачноватым жизнелюбием. Был впечатлителен, вспыльчив и недоверчив. У него было много приятелей, дальних знакомых. Друзей его я не помню.

Он заботился о своем здоровье. Зимой катался на лыжах в Измайловском парке. Вычитывал о каких-то чудодейственных диетах – ложку постного масла натощак и луковицу перед ужином – и увлеченно им следовал. Ездил в санатории. Читал статьи о здоровом образе жизни, подчеркивал в них особо полезные места. Помню книгу с заголовком «Жить до 180». Увидев ее, я и не подумала улыбнуться.

Я пытаюсь вспомнить выражения лица бабушки. Мне вспоминается лишь одно. Такие лица у женщин на картине «Суббота» Андре Дерена, в Пушкинском музее. Лицо человека, который знает, как надо, собран и тяготится собственной привычной собранностью. Лицо кажется невозмутимым. Глаза малоподвижны. Уголки губ опущены.

…Мама рассказывала мне, что однажды, еще до моего рождения, на бабушку напал бык. Это случилось на даче. Она шла с железнодорожной станции в поселок, в руках у нее была красная шерстяная кофта. Бык пасся неподалеку. Цвет кофты ему не понравился. Он решил атаковать бабушку и помчался на нее, выставив рога вперед. Бабушка не пыталась убежать. Когда бык приблизился к ней почти вплотную, она, как заправский тореадор, сделала шаг в сторону и подставила быку сумку. Он ударил рогами по сумке и понесся дальше. «Ты не знаешь нашу бабушку!» – заканчивала свой рассказ мама.

Она была права. Я действительно не знаю бабушку. И деда я тоже не знаю.

Однажды, когда я была уже подростком, бабушка обмолвилась, что очень любит Шуберта. Я удивилась. У них дома не было проигрывателя. На концерты она тоже не ходила. Выражение ее лица на секунду изменилось. Это выглядело так, как если бы застывшая в янтаре бабочка вдруг ожила и попробовала пошевелиться. Шуберт принадлежал к другой ее жизни. Не к той, в которой я ее застала. Там были уроки французского, нарядные платья, подружки… еще там был старший брат Лео, блестящий Лео, пропавший без вести в самом начале войны.

«Наш учитель иврита обожал Лео, – рассказывала мне бабушка, – Он собирался уезжать в Палестину и умолял, упрашивал папу с мамой отпустить брата с ним. Говорил им: «У вас такой замечательный мальчик. Такой талантливый. Отправьте его со мной. Я о нем позабочусь. Он там расцветет!». Родители не согласились. Они боялись. Говорили, что в Палестине опасно. Опасно!» – бабушка качала головой.

…Она хранила несколько писем, которые Лео успел написать с фронта. Фиолетовые строчки легко бежали по ветхим пожелтевшим страничкам. «…спать нам приходится под открытым небом. Мы зарываемся в стога сена. Должен сказать, что эти спартанские условия влияют на меня благотворно. Я уже давно не вспоминал о своем здоровье…» Я не знаю, где теперь эти письма.

Каждый вечер, в семь часов, бабушка включала телевизор и усаживалась в кресле, под торшером. Дед тоже приходил в комнату, садился на стул, ставил локоть на полированный стол, прикладывал полусогнутую ладонь к уху и подавался вперед – он плохо слышал.

Показывали передачу «Сегодня в мире».

«Ужас-ужас!» – потрясенно шептала бабушка.

«А!» – сдавленно восклицал дед.

В комнате царила гармония.

Я не помню, чтобы бабушка с дедом ссорились.

Разговаривали они тоже очень мало. Может быть, они не хотели говорить в моем присутствии. «Мэн дарф ништ рэден![8]» – останавливала бабушка деда, указывая на меня глазами. Эти слова долго сливались для меня в загадочный «мэдафнэшт».

А может, слова были им уже не нужны.

Однажды дед исчез. Ушел за покупками и не вернулся домой. На третий день поисков, почерневшая, осунувшаяся бабушка, подчинившись какому-то наитию, поехала на дачу. Дед полол клубнику. «Понимаешь, Тиля, – сказал он жене, – я шел и вспомнил, что забыл перекрыть в саду воду. Поехал сюда, думал сразу же и вернусь. А тут – столько работы. Пришлось задержаться». Я не знаю, что ответила ему бабушка. Может быть, она не сказал ему вообще ничего. И лицо ее оставалось обреченно-невозмутимым. С таким же лицом она, наверное, подняла пробитую бычьим рогом сумку и продолжила свой путь на дачу в сгущавшихся сумерках.

Бабушка собирала библиотеку из подписных изданий, аккуратно расставляя в шкафу полученные по открыткам из книжного магазина томики. Вальтер Скотт был красным в мелких черных лилиях, Марк Твен – синим, Диккенс – темно-зеленым, Алексей Толстой – светло-желтым, а Конан Дойль – черным с красными буквами. Когда дед шел спать, он брал из шкафа книгу – всегда Стефана Цвейга или Мопассана. Еще он любил читать газету «Факты и аргу́менты».

У бабушки в шкафу лежала специальная сумочка – чтобы брать с собой в театр сменную обувь. Был у нее и театральный бинокль. Мне разрешали в него смотреть.

Я не помню, чтобы бабушка с дедом ходили в театр или кино. Они выходили вместе из дома только, чтобы пойти в гости к родственникам. Бабушка очень любила своих родственников. Интересовалась их делами. Писала им письма. Сопереживала им. Родственников становилось все меньше.

Бабушка умерла в восемьдесят четыре года. Когда ее не стало, с дедом случился микроинфаркт. До этого он никогда не жаловался на сердце.

После ее смерти дед увлекся банковскими операциями. Отдавался им со страстью диккенсовских героев из собранных бабушкой по подписке томиков в тусклых переплетах. Он распределял свои немногочисленные сбережения по разным банкам, внимательно следя за процентами. Когда случился дефолт, мы боялись, что он этого не переживет. Но все обошлось. Вероятно, умение перелистывать страницу и было истинным секретом его здоровья.

Дед пережил бабушку на десять лет. Он приехал в Израиль, обзавелся новыми костюмами и, прикрепив к ним ордена, ходил на заседания клуба ветеранов Великой Отечественной. У него появилось много знакомых. «Здорово, Арон!» – кричали ему приятели через улицу. «Приветствую!» – отвечал им дед, подняв палку для ходьбы. Как у многих слабослышащих людей, у него был очень громкий голос.

Однажды я слышала, как он звонил кому-то в Москву.

«Михаил, алло! Алло! Михаил, это ты? – кричал в трубку дед – Как дела? Скажи, Майданек умер? Майданек умер? А ты как?»

Мне стало страшно.

Это была фамилия их общего приятеля. Я не сразу это поняла.

Майданек был жив.

День рождения Екатерины Аркадьевны

И обязательно не забыть ключи.

Екатерина Аркадьевна взглянула на себя в зеркало. Брезентовый дождевик, резиновые сапоги. Может быть, не изящно, как некоторые скажут, но зато практично. Для поездки на дачу лучшей одежды еще никто не придумал. И сумка на колесиках – тоже прекрасная идея была. Без нее даже сложно представить, как бы она со всем управилась. Прием гостей – дело нешуточное. И о чтении в электричке Екатерина Аркадьевна тоже позаботилась. По дороге туда – «Аргументы и факты», свежий номер. На обратном пути, когда уже хуже сосредотачиваешься – «Наш сад». Екатерина Аркадьевна еще раз осмотрела квартиру, проверяя, все ли в порядке, взяла сумку и вышла из дому.

Электричка прибыла точно по расписанию. Дорога от железнодорожной станции была безлюдной – будний день, конец октября. Окна в успевших отсыреть домиках были зашторены тюлевыми занавесками. За поселком асфальтовое покрытие обрывалось; дорожка выскальзывала из под него и, оставив позади поляну с заброшенной водонапорной башней, отклонялась в сторону леса. Идти надо было вдоль опушки. Тропинка то почти терялась в подступивших деревьях, то отдалялась от них, будто кокетничая, но лесную кромку так и не пересекала – незачем.

И вот, за поворотом, ее дом. Он громоздился на садовом участке, накрывал его собой, как притаившаяся рябая птица. С северной и южной сторон дом подпирали две веранды. А над ними, под островерхой крышей – второй этаж с фигурным балкончиком. Балкончик придумал папа. Они приехали тогда на дачу, и папа вдруг сказал: «Всем наш дом хорош, но чего-то в нем недостает». И начертил этот самый балкончик, и сам же его и построил, за три дня, буквально. Екатерина Аркадьевна очень хорошо помнила папино лицо. Как будто человек однажды чему-то обрадовался, повеселел, улыбнулся; а потом и обстоятельства менялись, и настроение. Но черты лица оставались неизменными – как забытая побледневшая афиша, из-под которой проглядывают другие афиши. «Надо бы обновить на балконе перила, – подумала Екатерина Аркадьевна, – весной съезжу к строителям, куплю у них несколько досок»

Она достала из сумки ключи. Повозилась с замком у калитки. Дверь дома поддалась легко. Екатерина Аркадьевна поставила сумку у стола, спустилась в погреб – за яблоками и клубничным вареньем. Надо было поторопиться – до наступления сумерек растопить печку, вымыть полы и накрыть на стол, чтобы потом спокойно пообщаться с гостями, ни на что не отвлекаясь. Она вытащила из сумки бутылку вина – сама делала, из черной смородины, по папиному рецепту. Потом настала очередь свертков: блинчики с мясом и творогом, баночка с винегретом, пирожки с капустой – тмин, вот секрет начинки. Тмин, а никакой не укроп!

…От настольной лампы с витражным абажуром, маминой, по стенам и потолку шли разноцветные блики – зеленые, красные, фиолетовые. И папину настольную лампу она включила, направив свет на отштукатуренный простенок. Получилось точно, как надо. Шестой час. Пора. Екатерина Аркадьевна села за стол, откупорила бутылку, положила пробку в специальное блюдечко – чтобы та не скатилась со стола, налила вино в хрустальную рюмку и посмотрела сквозь нее на свет ламп – сначала маминой, потом – папиной.

– Ну, с днем рождения! – сказала она.

Екатерина Аркадьевна отхлебнула вино, тщательно вытерла губы салфеткой и осмотрела стол. Столько еды, не знаешь, с чего и начать.

Это мамина идея была, на самом деле. Отмечать день рождения на даче. Екатерина Аркадьевна тогда училась в шестом классе. Осень в тот год выдалась необыкновенно теплой. Скоро уж снег выпадать должен, а на дворе – бабье лето. Вот мама и сказала, что такой день лучше всего провести за городом на даче. И что всех ее подружек можно пригласить туда. И что будет картошка с грибами. Они условились встретиться на вокзале. Прождали с мамой на перроне почти час, но никто не пришел – чего и следовало ожидать, собственно. Они тогда всё-таки поехали на эту дачу. Мама нажарила сковородку картошки с грибами – у них были, сушеные, висели на веранде. Екатерина Аркадьевна очень любила грибы. Ей тогда было так вкусно, что она почти перестала расстраиваться. Но день рождения они на даче больше не отмечали. А потом, в институте уже, повторилась та же история. Только папы с мамой уже не было. И гости были приглашены в ее городскую квартиру. Но так получилось, что никто не пришел. Совпадение, можно сказать. Будний день, все заняты. А на следующий день рождения Екатерина Аркадьевна отпросилась с работы и уехала на дачу. Решила там его впредь и отмечать. Там спокойно, и проще собраться с мыслями. И с гостями вопрос она тоже решила. Картошку с грибами она, правда, не жарила. Как ни пыталась – всё равно получалось как-то не так.

Екатерина Аркадьевна вынула из сумки папку. Смахнула пыль с выцветшего зеленого коленкора.

– Добрый вечер, Валентина Степановна! – сказала она, доставая из папки первую фигурку. Плотный черный ватман. Почти картон. Девочки в магазине канцтоваров для нее откладывали. Не за просто так, конечно, – Милости просим!

Екатерина Аркадьевна поднесла фигурку к настольной лампе. На простенке образовалась четкая тень. Круглые щеки, прямой острый нос, шиньон. Валентина Степановна просто создана была для силуэта. Силуэтогенична, если есть такое слово, конечно.

– С днем рождения, Екатерина Аркадьевна, – произнесла Валентина Степановна скрипучим голосом, – спасибо за приглашение.

– Не за что, – ответила Екатерина Аркадьевна сухо.

– Вы уж не сердитесь, Екатерина Аркадьевна. Поймите и меня. Я же всегда так поступаю. Покупатель не смотрит на весы – обвешиваю. Смотрит – обсчитываю. Я же не со зла тогда. Я вас очень уважаю. Вот вы заходите, я сразу себе говорю – эта женщина умеет товар выбирать, не лишь бы.

– Ладно, – смягчилась Екатерина Аркадьевна, – не надо так переживать. Все мы люди, как никак.

Потом были Лидочка и Паша, из дома напротив. У Лидочки вот-вот должен был родиться ребенок, и дома, готовясь к поездке, Екатерина Аркадьевна вырезала ей аккуратный круглый живот. Она очень старалась – чтобы линия была точной, без заусенцев. Раньше Екатерина Аркадьевна вырезала как все – держала лист бумаги неподвижно, создавая силуэт движением ножниц. Но потом она обнаружила, что гораздо удобнее держать неподвижно ножницы, поворачивая лист между острыми створками. Как если бы бумага сама знала, что из нее должно получиться. А Екатерина Аркадьевна лишь направляла её, не давала отвлечься.

Екатерина Аркадьевна поднесла Лиду к лампе, но, поколебавшись, положила ее на стол. Чего-то явно не хватало. Екатерина Аркадьевна достала из папки запасной лист – никогда не знаешь, с чем столкнешься. Ножницы она тоже всегда возила с собой, в сумке. Екатерина Аркадьевна вырезала из бумаги запятую и, достав из ящика буфета булавку, приколола запятую к Лидочкиному животу.

– Привет, малыш! – сказала она, осторожно погладив запятую безымянным пальцем. От прикосновения клочок бумаги начал крутиться.

– Жаль, что вы со мной не здороваетесь, – обратилась к Лидочке Екатерина Аркадьевна, вновь поднося ее к лампе, – и муж ваш тоже мог бы быть повежливее. Я же хорошо к вам отношусь. У вас в окнах поздно горит свет, но мне это не мешает.

– Не обижайтесь на нас, Екатерина Аркадьевна, – смутилась Лидочка, – Мы неправильно поступали, чего уж там говорить. Заходите к нам, попьем чаю.

– Как-нибудь зайду, – неопределенно пообещала Екатерина Аркадьевна.

А потом был Иван Викторович из третьего подъезда, с эрдельтерьером на поводке:

– И не спорьте со мной, такую собаку нельзя пускать на самотек! Эрдельтерьеры, конечно, тугодумы, но если уж чему-нибудь научатся, то потом всю жизнь это помнят. Не то, что овчарки! Эти с первого раза все понимают, а со второго – забывают.

– Вы очень точно заметили, Екатерина Аркадьевна, очень точно!

Потом, Клара Алексеевна из аптеки, Варя из домоуправления, продавцы из окрестных магазинов, врачи из районной поликлиники, соседи, чьих имен она даже не знала, случайные попутчики с запомнившимися лицами. Поговорив с последним гостем, Екатерина Аркадьевна сложила бумажные фигурки обратно в папку, завязала тесемки бантиком и поднялась на второй этаж. К стене, той, что напротив балкончика, были привинчены полки с ровными рядами папок. На каждой был указан год. Достав из кармана заранее приготовленный фломастер – синий, синий цвет выцветает медленнее, – Екатерина Аркадьевна вывела на корешке папки цифры: 1988. На полке как раз оставалось место. «Тридцатая, – сказала Екатерина Аркадьевна, – юбилейная».

– До свидания, – произнесла она, немного помедлив. Потом Екатерина Аркадьевна спустилась на первый этаж. Перед возвращением нужно было успеть прибраться.

Вечером заметно похолодало, и Екатерина Аркадьевна жалела, что не взяла с собой второй свитер. Прошел дождь, Екатерина Аркадьевна старалась обходить лужи, едва заметные в свете редких фонарей. «Как много тут листьев, – подумала она вдруг, – И все уже потемнели». Она остановилась, посмотрела по сторонам. Под ногами, на повороте тропинки, выхваченном светом фонаря, и дальше, вокруг, куда ни взгляни – земля была застлана листьями – кленовыми, дубовыми, осиновыми, упавшими с еще каких-то, малознакомых ей деревьев. Листья были уже совсем осенними, одинакового цвета. Или это только вечером так казалось.

«Как будто кто-то силуэты вырезал, множество силуэтов, словно тренировался, а потом всё здесь оставил, зачем-то». Она вдруг услышала негромкий стук – звук железки звякнувшей об камень. Ключи! Екатерина Аркадьевна сунула руку в карман дождевика. Так и есть! Ключей в кармане не было. Она наклонилась и стала шарить руками в листве. Шерстяная шапочка съехала на глаза, спина затекла, Екатерина Аркадьевна попыталась, было, разогнуться, перевести дух, но пластмассовый каблук заскользил вперед, и она упала на спину, навзничь, раскинув руки, глухо ударившись затылком об глинистую тропинку. «Я и сама как лист дерева, в этом наряде, – подумала Екатерина Аркадьевна, – меня и не отличишь». И вдруг она почувствовала, как где-то в глубине грудной клетки, в той ее точке, где так тяжело и так пусто, сформировался бумажный комочек. Он становился все ощутимей, а потом вырвался наружу, и – как тетрадный листок, из которого складывали оригами, но отчаялись, махнули рукой, сдались, распрямили – развернулся в воздухе, разгладился и оказался, по форме, как лист дерева, похожий на кленовый, но все-таки и не кленовый: контур немного другой. Поднявшийся ветер подхватил его, поднял с земли сухие листья, закружил их, увлекая вверх, за кроны деревьев, к облакам, в стынущий воздух, подсвеченный бликами ночных рек, прихваченный светящимися ленточками электричек, в которых возвращающиеся домой пассажиры всматриваются в полустанки за темными стеклами – не задремать бы, не задуматься, не пропустить бы.

Корень одуванчика

И тогда ты сказала: «Давай поиграем в “наоборот”». Было самое начало июля, мы сидели на шпале, за старой водокачкой. Шпала была совсем потемневшей, ты всегда говорила, что, если ее перевернуть, то там окажутся червяки, пауки, улитки – все, кого мы стараемся не видеть, и они и не показываются. Мы увидим их, и шпала развалится от времени. Мы ее не переворачивали, приходили и сидели на ней, каждый год. Я считала, что тут собирались строить железную дорогу, а потом передумали, а шпала осталась лежать. Было утро, солнце висело над правым виском, приходилось щуриться одним глазом. Ты говорила, что один глаз видит, а другой – предполагает. Сначала мы просто играли в антонимы. Я говорила: «колодец», а ты: «озонная дыра»; я: «солдатики», ты: «Гималаи»; я: «кровь», ты: «пустота»; я: «влюбиться», ты: «дура, что ли?!»

Мы замолчали, смотрели, как поднявшийся ветер сдувает с одуванчиков белые парашютики, они дрожат в воздухе, блестят на солнце – целые полки, армии, а потом их сметает, уносит вместе с воздухом, и на месте исчезнувшего воздуха тут же возникает новый, с новыми парашютиками. Потом мы пошли домой, а вечером ты взяла мамину краску и покрасила волосы в черный цвет. И так и пришла ко мне в гости, с черными волосами, и в мамином же белом свитере. Это, конечно, был шаг навстречу, потом что черный свитер у меня был, и очень мне, кстати, нравился, а волосы у меня и так светлые – но я все равно нашла в ящике письменного стола белый мел и их покрасила. Когда мы вышли на улицу, начался дождь. У меня по лицу текла штукатурка, и ты говорила, что еще немного, и я пойду трещинами. А по твоему лицу текли сумерки, и я дразнилась, что у тебя во лбу вот-вот зажгутся звезды, Луна и Юпитер. «И в каждой ноздре – по фонарю», – добавляла ты, и мы чуть не падали от хохота.

Потом была осень, и ты была такая красивая. Ты смеялась и говорила: «Больше легкости, тебе не хватает легкости!». Я тогда закричала тебе что-то обидное, а потом я не оглядывалась, а если бы оглянулась, то, наверное, увидела бы, как твое лицо становится удивленным и там, в этой точке, все начинает меняться, и вот это уже не лицо и не тело, а треугольники, овалы, пересечения линий, которые уже больше ничто не держит, и все разъединяется, разлетается – все эти клочки, листки, обрывки: ветер их уносит, и, когда приходит новый воздух, в нем ничего нет. Я часто думаю, что, обернись я тогда, может быть, все бы было иначе. Бывает же – вроде бы только поворот головы, а уже совсем другие линии напряжения, давление воздуха, направление ветра. Но я не обернулась.

Потом пришла зима. Ты писала про новый город, про мосты, про то, как у тебя на балконе, на десятом этаже, поселился снегирь и жил себе, но однажды исчез. На перилах, где он обычно сидел, ты нашла апельсин – он теперь лежит у тебя на подоконнике, и ты не знаешь, что с ним делать. Мне показывали твои фотографии. Их было много, и на каждой из них ты была немного другая. А потом были все эти разговоры. Мол, кто знает, может, и не несчастный случай. Низкие перила, да, не удержала равновесие, но, вы же сами понимаете – неустроенность, алкоголь, кто ж теперь разберет. Однажды я поняла, что не могу тебя себе представить.

Ты летела над городом, значит, мне нужно было приземлиться в пустыне. Уговор есть уговор. И, прикинь, ехала в пустыню, а оказалось, что весной тут – все зеленое, и цветов каких только нет – красные, синие, фиолетовые. Даже одуванчики цветут, тут их целые поля. Ты бы заценила, мы бы смеялись до упаду, но тебя нет. И, кстати, в правилах пробел. Если тебя нет, получается, я должна все время быть. Я не знаю, как с этим поступить, но я живу, здесь. У меня теперь длинные темные волосы, и я ношу светлые платья. По вечерам тут поднимается ветер, воздух становится оранжевым. Идешь, а вокруг тебя вихрь – сухие растения, обломки, обрывки, скелеты животных и птиц, мелкие камешки, песок, звезды, скалы. У меня уже чемодан камней и перьев, и я никак не решу, что с ними делать.

Клаус и Фрида

Эту игру она придумала еще в детстве. Участников было двое – она и тот игрок.

Правила были простыми. Когда в ее жизни должно было что-нибудь произойти, что-нибудь, что казалось ей важным, она должна была предугадать, что именно случится. Назвать все возможные варианты. Не упустить ни одного поворота событий.

Она расставляла ему ловушки. Плела сеть. Перекрывала возможные ходы.

Тот игрок должен был придумать какой-нибудь другой вариант.

Если он использовал ход, придуманный ею, это было нарушением правил.

Но такое происходило редко.

Она относилась к нему с уважением и верила, что он отвечает ей тем же. Ей не хотелось думать, что он к ней снисходителен.

Иногда она решала дать ему фору. Оставляла какой-нибудь вариант непродуманным. Не замечала какую-нибудь деталь.

Дело ведь было не в выигрыше. Вернее – не только в нем.

А потом, с течением лет, игра их изменилась. Правила остались теми же, но не было уже ни легкости, ни азарта.

Был страх. Страх охватывал ее, сковывал, заставлял смотреть в будущее. Она не могла не смотреть – так привязанный к креслу Алекс в «Заводном апельсине» вынужден был наблюдать происходящее на экране. Она играла, чтобы защититься. Поставить заслон, не допустить.

Обычно ей это удавалось.

Ей было неловко перед ним, тем игроком. Она теперь старалась не обыграть его, а обмануть. В происходящем не было его вины, она это чувствовала. Просто, условия изменились.

* * *

С Клаусом во дворе был знаком каждый, а Фриду никто никогда не видел.

Дома у них тоже никто не бывал. Дверь всегда открывал Клаус, но посетителей в квартиру не пускал, выходил к ним на лестничную клетку. И к телефону тоже всегда подходил он. Или – никто не подходил.

Вот и говорили, что никакой Фриды нет, что Клаус живет один, а жену свою он зачем-то выдумал.

Но однажды, позвонив Клаусу по телефону, один из соседей услышал незнакомый голос, женский. Голос был тихим и монотонным: «Клауса нет. Позвоните попозже».

Клаус везет из города книжки – для Фриды. Он познакомился с владельцем книжного магазина. Заговорил с ним случайно. Или, скорее всего, этот человек заговорил с Клаусом. С Клаусом, бывает, заговаривают совершенно незнакомые люди. У его взгляда – три оболочки, как будто одну за другой снимают разноцветные линзы. Поначалу лицо его кажется удивленным. В его удивлении нет настороженности, скорее – доверчивость. Потом – взгляд наблюдателя. Взгляд, от которого ничего не ускользает. Он, бывает, заходит просто так к соседям. Если человек тяжело заболел, или еще какое-нибудь несчастие случилось, или – просто тяжело кому-то, запутался. Клаус заходит вдруг, без приглашения, как бы между прочим, по какому-нибудь незначительному делу. Приносит с собой гостинец – яблоки с рынка или печенье. А затем – третья линза. Жесткость, где-то в самой глубине глаз. Граница, черта. Никто никогда не повышает на него голос. Никто не осмеливается расспрашивать его о Фриде. Фрида – за чертой. И о своем детстве он тоже никогда никому не рассказывает. Если ему задают вопросы о прошлом – кто-нибудь малознакомый, знакомые знают, что Клаус таких разговоров не любит – он просто не отвечает. Молчит и смотрит куда-нибудь в сторону. И молчание его не вызывает неловкости. Кажется, что он просто задумался, что дело не в собеседнике, а в каких-то его, Клауса, мыслях. Иногда он даже чуть улыбается, сам себе.

Клаус владеет ивритом и русским. У него едва заметный акцент. Он говорит, что не знает немецкий язык. «Что? Немецкий? Я его не знаю». Иногда вместо «не знаю» он говорит «забыл».

Клаус приносит Фриде книжки, но она их не читает. Открывает рассеянно, пролистывает несколько страниц, а потом ставит книгу обратно на полку. Там они и стоят. Вот – про Сонечку, а вот – про Франсуазу. Потом книжку достает с полки сам Клаус. Он смотрит на нее чуть удивленно, как будто обнаружил в доме незнакомую вещь и не может вспомнить, как она здесь оказалась. Но незнакомой вещи должно найтись применение. Клаус читает Фридины книжки – перед сном и в автобусе, когда едет на рынок.

Клаус открывает почтовый ящик. Там – счет за воду и письмо из клуба пенсионеров железнодорожной компании. Его приглашают на торжественный обед – клуб отмечает свой юбилей. Он пойдет туда, его посадят за столик в центре зала. Бывшие коллеги будут подходить к нему, пожимать ему руку и спрашивать, как дела. Генеральный директор компании тоже подойдет к их столику – специально, чтобы поздороваться с Клаусом. В шесть часов Клаус скажет, что ему пора домой – к жене. Никто не станет его расспрашивать, никто не будет уговаривать его остаться.

Больше в почтовом ящике ничего нет. Да Клаус и не ждет ни от кого писем. Фриде письма тоже не приходят. Клаус поднимается по лестнице. Из-за их двери слышится радио. Он различает слова песни: «В наших улицах есть особая магия. Если ты один, это не мешает». Он вставляет ключ в замочную скважину.

Клаус всегда возвращается домой под вечер. Приезжает на автобусе и идет вдоль шоссе в скорых иерусалимских сумерках. Фрида не любит бывать вечером одна. Она говорит, что боится за него. Клаус не может ее успокоить. Он приезжает домой. В городе он не ест – Фрида ждет его с ужином. Она варит картошку и жарит куриный шницель. Больше она ничего не готовит. Клаус сидит за столом и смотрит на противоположную стену. Там висит фотография Фриды – семидесятые годы, она только что приехала в Израиль. У нее высокий лоб и длинные черные волосы. Она смотрит на фотографа внимательно, не улыбаясь.

Клаус выходит на балкон. Их дом – длинная пятиэтажка, на бельевых веревках хлопают на ветру разноцветные простыни. Он вытряхивает из целлофанового пакета остатки хлеба – хлеб не должен пропадать. Клаус смотрит вниз, пытаясь разглядеть в траве упавшие желтоватые кусочки.

«Знаешь, – говорит он, обращаясь вглубь комнаты, – я думаю, никто на свете не отдает птицам столько крошек, сколько мы».

Потом он уходит с балкона и захлопывает за собой стеклянную дверь.

Радио

Давай потанцуем; ты проволочный, а я – из оригами. Вальс или, скажем, танго. Будем танцевать так, как ты придумал, под случайную музыку. У нас есть радиола, бабушкино наследство. Проигрыватель давно перестал работать, зато радио хорошо слышно. Нужно медленно поворачивать колесико – по плексигласовому экрану с отметками населенных пунктов будет двигаться никелевый треугольник. Между Лондоном и Буэнос-Айресом нарастающий шум, между Триполи и Бостоном регтаймы, между Шанхаем и Лиссабоном Мариза поет фаду. Когда настраивают радио, в городах, освещенных лампами дневного света, на доли секунды становится еще темнее. Синоптики называют это «переменная облачность». Шаг. Еще шаг. Поворот.

Странно, что дождя так пока и не было. Весь день кричали чайки. Мы откроем окно, только не настежь, иначе это может опять случиться – в наше окно опять влетит чайка. Ее внутренние датчики, учитывающие вращение светил, перемещение циклонов, полюса магнитных полей, собьются, зашкалят в этом футляре с твердой непрозрачной крышкой и щербатыми деревяшками вместо волн, из моря в море повторяющих одно и то же движение – ритмический орнамент, камуфляж морской толщи. Ее глаза, приспособленные фиксировать отблески солнца на рыбьей чешуе – до двадцати метров под поверхностью воды, направят в мозг миллионы сигналов, сотни тысяч взаимоисключающих сводок, а потом застынут, не мигая. Она будет метаться, биться об оконные стекла и, когда ей, наконец, удастся вырваться, она уже будет совсем другой. Она станет летать в дождь, спать днем, бодрствовать ночью и, ныряя за рыбой, выбираться на поверхность с клювом, полным песка. Только не настежь.

Давай потанцуем. Что-нибудь несложное, дело же не в виртуозности – так мы решили. И небыстрое. Быстро у нас не получится. Ты говоришь, что музыкальное сопровождение значения не имеет. Наоборот, чем меньше подходит, тем лучше. В любой музыке можно услышать нужный нам ритм. Мы танцуем между Лиссабоном и Касабланкой. Иногда вместо музыки передают новости. Половину Сахары накрыло пыльной бурей, пираты захватили мирное судно, зима будет засушливой. Твоя ладонь у меня на позвоночнике, чуть ниже лопаток. Интересно, если, пролетая, птица просто заглянет в наше окно, как она нас увидит. Два светящихся красно-желтых контура, скользящих по бесцветному. Ту точку на моем позвоночнике, которой касается твоя рука, она увидит оранжевой или алой. Или не так. Две фигуры, состоящие из шаров и параллелепипедов, насаженных один на другой. Почему-то сцепленные, хотя каждая фигура может двигаться самостоятельно.

Чем меньше подходит, тем лучше. Движение начинается тобою и мною заканчивается. Еще у нас есть метроном. Я завожу его, пока ты настраиваешь радио. Никелевый треугольник перебирается от города к городу, а я поворачиваю оловянный ключ на черном пластмассовом корпусе пирамидальной формы. Сейчас уже трудно сказать, что старше – радиола или этот наш метроном. Ты говоришь, что в нем нет необходимости. Но, когда он работает, мне кажется, что я тоже это слышу. Эту музыку, под которую мы танцуем, обозначенную сигналами радиостанций – как в Помпеях застывшая лава обозначила полости, где раньше были тела. Его маятник месит время. Отсчитывает такт, но время не движется. Отвешивает нам время, как та лиса, к которой медведи пришли поделить головку сыра. Удар – тебе, удар – мне. Иногда мне кажется, что ритм вдруг ускорился. Такого не может быть – надежный прибор, сейчас таких не делают. Но мне кажется, что удары раздаются все чаще и чаще, потом они переходят в дробь.

И тогда я перестаю танцевать и иду к окну. Мой позвоночник еще хранит тепло твоей ладони, но у окна это ощущение вскоре проходит. Я стою, касаясь лбом стекла. Если я вижу птицу, я стараюсь проследить за ее движением, насколько позволит зрение. На такой высоте невозможно понять, кто это – может быть, чайка, а, может, какая-то другая птица. Она кружит над нашим городом, поднимаясь все выше. Под ее лапами – антенны, колокольни, фабричные трубы. Но скоро птица перестает различать их – они остаются далеко внизу, и город под ней сворачивается в розоватую спиральную ракушку, из тех, что лежат на дне моря и по давлению воды знают, что море мелеет и высыхает. Когда море уходит, они остаются и дожидаются его. Однажды море возвращается к ним, и все становится будто как прежде.

Бюро находок

Первым делом они выключали телефон.

«Себе позвоните!» – говорила Кира Анатольевна и выдергивала провод из розетки. От частых отключений розетка повредилась, какие-то контакты – тонкие медные проволочки, клеммы в прозрачном пластике – не срабатывали. В трубке шуршало и пощелкивало, голоса собеседников различались с трудом.

Потом они заваривали чай. Александр Михайлович доставал из железного шкафчика подстаканники и кипятильник. Кира Анатольевна приносила с собой печенье, с фруктовой начинкой. Чай покупал Александр Михайлович. Не «Индийский», в желтой пачке со слоном, легкомысленный. А тот, который «№ 36». Грузинский. Александру Михайловичу нравилось, что вместо названия – номер. «Значит, существует чай «№ 35», – думал он, – а где-то пьют чай «№ 1». Во время чаепития они не разговаривали. Им нужно было сосредоточиться. Подготовиться. Они оба это чувствовали.

Началось все полгода назад, в июне, Александр Михайлович помнил дату. Был вечер, московский вечер после жаркого дня. Александр Михайлович собирался домой. Вот-вот должен был прийти сменщик. Александр Михайлович дремал на диванчике. У них был такой диванчик – жильцы с шестнадцатого этажа, когда переезжали, оставили его на улице, а они со сменщиком подобрали и очень правильно сделали. В дверь постучали. «Наверное, кабина застряла между этажами. Теперь придется забираться на чердак, возиться с мотором». В дверь стучали все требовательнее. «Иду! Иду!» – крикнул Александр Михайлович. Он распахнул дверь. На пороге стояла женщина, лет пятидесяти, в сиреневом шелковом платье с оборками. В правой руке она держала хозяйственную сумку. Левую – протягивала Александру Михайловичу, запястьем вперед. Александр Михайлович попятился. Женщина шагнула в диспетчерскую. «У меня пропали часы, – сказала она, – вы видите, их нет».

– Это – очень важная для меня вещь, – продолжала женщина, – очень важная, понимаете? Золотые часы, редкой формы. Правда, минутная стрелка у них не крутится, но я и по часовой могу точно время определять. Не стоит делать проблему из таких мелочей, я считаю. Это – часы моей бабушки. Она подарила их маме на шестнадцатилетие. Мама – подарила мне, а теперь их нет. Я у всех спрашиваю. Пожалуйста, если услышите что-нибудь, попросите вернуть мне эти часы. За вознаграждение.

– Да вы не волнуйтесь так. Может, еще и найдутся ваши часы. Садитесь, передохните, – Александр Михайлович и сам не знал, зачем он это говорит. Колотит в дверь, врывается. Что он ей, бюро находок? Поскорее бы она ушла. Надо так и сказать ей, мол, ничем я, к сожалению, помочь не могу. Развесьте объявления, может быть, кто-нибудь откликнется. И всё, и до свидания.

– Хотите чаю? – спросил он.

– Спасибо, – сказала женщина, – раз уж я здесь.

В чайнике еще оставалось немного заварки.

– А что это у вас тут? Что это за аппарат, в углу комнаты?

– Это – пульт контроля лифта, – сказал Александр Михайлович, – Когда лифт вызван, зажигается лампочка. А через микрофон можно говорить с пассажирами, если понадобится.

Женщина встала и подошла к пульту.

– И часто вы это делаете?

– Что делаю? – не понял Александр Михайлович.

– Часто вы разговариваете с пассажирами?

– Нет, лифты у нас хорошо работают.

– По-моему, вы упускаете редкую возможность, – сказала женщина, – пока человек едет в лифте, вы можете говорить с ним о чем угодно, и он будет вас слушать, потому что деться ему некуда.

– Да, но по инструкции переговорным устройством можно пользоваться только в экстренных случаях, – сказал Александр Михайлович.

– Инструкции устаревают, – ответила женщина.

– Мне не о чем с ними говорить! Это чужие люди! Я с ними не знаком! Послушайте, что вам нужно?

– Всегда найдется, что сказать друг другу, – спокойно произнесла гостья.

Она подвинула к пульту второй стул и указала на него Александру Михайловичу: «Садитесь!».

На пульте как раз зажглась лампочка: в кабину лифта вошел пассажир.

– Говорите! – приказала женщина и нажала на кнопку микрофона, – говорите, вас слушают!

Александру Михайловичу стало казаться, что в комнате не хватает воздуха. На пульте мигала желтая лампочка. Гостья смотрела на него.

– Товарищи, – произнес Александр Михайлович в микрофон, – дорогие товарищи… – Александр Михайлович закашлялся, его рубашка стала мокрой от пота.

– Дорогие товарищи, – женщина взяла у него микрофон, – вас приветствуют из диспетчерской. Мы желаем вам приятного вечера. Пожалуйста, отходя ко сну, не забудьте выключить телевизор. Никто не знает, что вы увидите там рано утром. Позаботьтесь о своем настроении. И электроэнергию сэкономите.

Гостья вновь нажала на кнопку. Желтая лампочка перестала мигать.

– Ну, вот. Поговорили, – сказала она, – мне пора, я тут у вас сильно задержалась. Я зайду к вам на следующей неделе, узнаю про часы. Кстати, можно узнать, как вас зовут?

– Александр Михайлович.

– Кира Анатольевна.

С каждым днем Александру Михайловичу становилось все яснее, что же он должен был ей сказать. Он находил все более колкие фразы, все более веские аргументы. Он был резок, саркастичен и непреклонен. Он был тверд, и он был великодушен – до слез, во всяком случае, дело не дошло.

Через неделю она пришла.

– Здравствуйте, Кира Анатольевна – сказал Александр Михайлович, распахнув дверь.

– Здравствуйте, Александр Михайлович.

Она принесла печенье. С фруктовой начинкой.

После чая они подошли к пульту. Александр Михайлович пододвинул второй стул.

Они дождались, пока в кабину войдет пассажир. Кира Анатольевна нажала кнопку переговорного устройства.

– Я попробую, – сказал Александр Михайлович.

Кира Анатольевна передала ему микрофон.

– Добрый вечер, товарищи… – произнес Александр Михайлович. Ему показалось, что он больше не вспомнит ни одного слова. Никогда.

Лампочка мигала.

– Добрый вечер, товарищи! – сказал он снова, – Вас приветствуют из диспетчерской. Пожалуйста, не заграждайте балконы и выходы на аварийную лестницу. Отвезите старую мебель на дачу, а доски выбросьте – дались они вам. Будет пожар, вам же и придется со всем этим разбираться.

Александр Михайлович выключил микрофон. Они молчали.

Кира Анатольевна приходила каждую неделю. Они пили чай и приступали к главному.

– Товарищи! Скоро закончится дачный сезон, – говорил в микрофон Александр Михайлович, – не допускайте на свои грядки колорадских жуков, боритесь с ними! Сами они не уйдут. Съедят вашу картошку, примутся за соседскую.

– Не забывайте заботиться о себе, – вступала Кира Анатольевна, – Любите мандарины – источник антиоксидантов!

Потом они придумали подвешивать кабину. Когда в подъезде нажимали кнопку вызова, Александр Михайлович переключал на пульте специальный рычажок, и лифт останавливался. Они ждали – минуты две-три. За это время в подъезде успевало собраться несколько человек – долгое ли дело в восемнадцатиэтажном доме. Так их могло услышать больше народу. Да и время было удачное – конец рабочего дня, час пик. Жильцы приходили в диспетчерскую, стучали в дверь. Им не открывали. Иногда пассажиры отвечали им через переговорное устройство, но как-то неудачно. Кира Анатольевна говорила, что постепенно жильцы привыкнут и смогут участвовать в беседах.

Они выключали микрофон и снова пили чай. Александру Михайловичу очень хотелось проводить Киру Анатольевну домой, узнать, где она живет. Он пытался представить себе, как выглядит ее квартира. Он был уверен, что на лампах там – матерчатые абажуры. Оранжевые. И обязательно с бахромой. Еще у нее наверняка есть кошка, сиамская. Спит себе где-нибудь, не торопится выходить к гостю. Или собака. Болонка, не иначе. Александр Михайлович не любил болонок – от них не знаешь, чего ожидать. Но против болонки Киры Анатольевны он не стал бы возражать. После чая Кира Анатольевна сразу уходила. Александр Михайлович оставался один в опустевшей диспетчерской, ждал сменщика.

В тот вечер Александр Михайлович возвращался с работы, как обычно. Он вспомнил, что дома закончился хлеб, и решил зайти в булочную. Александр Михайлович уже открыл, было, знакомую дверь, но тут, в освещенной витрине булочной, он увидел Киру Анатольевну. Народу в магазине почти не было, Кира Анатольевна разговаривала с продавщицей, в кондитерском отделе. Он стоял на улице, смотрел на Киру Анатольевну, и ему казалось, что, если она сделает какое-то неосторожное движение, случайно махнет рукавом плаща каким-то определенным образом, то все предметы в булочной – все эти разноцветные бумажные кубики, жестянки, фантики, золотые ключики, маски, цукаты, гусиные лапки – приобретут особую легкость, закружатся в вихре, завьются за нею шлейфом. Продавщица слушала Киру Анатольевну, облокотившись на прилавок. Потом она достала с полки плоскую картонную коробку. «Печенье покупает, на завтра», – догадался Александр Михайлович. Он почувствовал себя неловко – как будто со старинных часов зачем-то сняли крышку, обнажив механизм. Или, по чьему-то недосмотру, второе дно в сундуке фокусника вдруг оказалось прозрачным.

Ночью Александр Михайлович заболел. У него поднялась температура, ломило суставы. Он часто просыпался, а когда засыпал снова, ему снилось, будто он управляет огромным кораблем. На пульте зажигались тысячи разноцветных лампочек, датчики показывали глубину воды и удаленность от космических объектов. Айсберги расступались перед ним, лифты распахивали перед ним створки, в кодовых замках плавились реле, стрелки железных дорог поворачивались на юго-запад.

Температура держалась весь следующий день. К вечеру ему стало получше. Александр Михайлович закутался в плед и подошел к окну. Смеркалось, в окнах домов зажигали свет, и на его фоне комнатные растения казались силуэтами из кукольного представления. «Без больничного не обойдешься, – думал он. – А потом поеду в санаторий, мне уже давно путевку предлагали. И вообще, нужно уходить из этой диспетчерской – как сломается лифт, так и поднимайся пешком на восемнадцатый этаж». Александр Михайлович вернулся в кровать и снова уснул. На этот раз он проснулся отдохнувшим, проспав долго, без сновидений.

Космонавты

Так они и спят: Таня лицом к окну, прикрыв ладонью глаза. «Чтобы фонарь не мешал». Фонарь стоит как раз за их окном, зажигается еще засветло. Когда они засыпают, Андрей обнимает ее – кладет ладонь ей на ключицы. Лежать так не очень удобно, Андрей утыкается Тане лбом в спину, между лопаток. Если бы все, что скрывает их: простыня, клетчатое одеяло из колкой шерсти, штукатурка, бетон, черепица – сделалось бы прозрачным, то сверху их можно было бы принять за головастика – если заметить его с берега и провожать взглядом мимо распадающихся фрагментов ряски и водорослей, ко дну, пока он не станет неразличимым.

* * *

– Вот арбуз, а вот нож, – говорит бабушка, – режьте и ешьте.

Она ставит тарелку на стол, потом идет к окну. Бабушка сильно сутулится, ходит медленно. Андрею кажется, что, стихая, звук ее шагов продолжается в других звуках – в скрипе половиц, в едва слышном потрескивании в деревянных стенах, в шорохе хлестнувшей по стеклу яблоневой ветки, в шуме мотора машины, свернувшей за угол – так расходятся круги от плоского камешка, только что ушедшего под воду. Бабушка проводит ладонью по запотевшему стеклу, обнажая прижатые ветром к земле стебли травы, мечущиеся кроны деревьев в саду, неожиданно близкое небо, проступившее в разрывах между облаками. Потом стекло снова делается непрозрачным.

С арбузом повезло. Очень красный.

«Пойдем скорее, – говорит Таня, – меня мама только ненадолго отпустила».

Они надевают куртки, выходят на улицу. Дождя уже нет. Нужно успеть пробежать под яблоней так, чтобы вода с листьев не попала за шиворот.

* * *

– Он здесь, – говорит Андрей, – я вчера проверял. Его никто не взял.

На велосипедах они, конечно, в такую погоду не поехали – пошли пешком. По дороге им никто не встретился – да и ненужно было. Ненужно было никому знать, куда они идут, и где бывают, и что там есть, если выйти из дачного поселка, сильно толкнув высокую – в два их роста – калитку из чугунных прутьев. Несмазанные петли скрипели и постукивали, калитка медленно открывалась, заставляя их задержаться – всего на несколько мгновений, застыть на месте, когда уже виден лес, и тропинка, считай, уже началась, уже почти у них под ногами, и они, на самом-то деле, уже шагают по ней, уже идут среди деревьев. И потом, после того, как калитка, наконец, выпускала их, это было как будто они спешат за самими собой, только что скрывшимися из виду, всегда бывшими здесь секунды назад, за двумя детьми в осенних куртках: у Андрея – синяя, у Тани – желтая.

Они проходили мимо развалившегося муравейника, в котором прошлым летом снова появились муравьи, но мало; потом шли вдоль просеки; за просекой тропинка разветвлялась, забиралась под мокрую траву, терялась среди луж и глинистых проплешин, как ящерица-хамелеон. Но она им была уже не нужна. Оставалось пройти сквозь еловую рощу, а потом – подняться на железнодорожную насыпь. На насыпи воздух был другим – неподвижным, подрагивающим; и привычное его свойство – обозначать расстояние так, чтобы все происходящее не случалось в одной точке пространства – тут ослабевало, почти что сходило на нет. Казалось, что стоит только приглядеться, и можно будет увидеть, как в тысячах километров от них зажигается сигнал семафора, а мчащийся где-то поезд вот-вот окажется рядом с ними, пронесется мимо. И это происходило – поезд появлялся вдалеке и сразу же настигал их. Они соскальзывали по щебневому склону – но не до земли – и смотрели, как надвинувшиеся вагоны, поравнявшись с ними, теряют объем, превращаются в бесцветную ленту, рассекающую воздух со свистом и грохотом. И там, за этой лентой, было то, что не случилось с ними, но находилось вблизи, всего в нескольких шагах. Именно это они пытались рассмотреть, именно туда взгляд не мог проникнуть. А потом лента вдруг обрывалась, грохот – почти мгновенно – стихал, и ничего такого за насыпью не было. Они пересекали ее; снова оказывались в лесу. Идти оставалось несколько минут.

* * *

Это было их место. Они его нашли, и никто о нем не знал. Во всяком случае, они там никого не встречали: ни грибников, ни дачников, никого. Таня говорила, что об этом месте, просто, забыли: знают, вроде бы, что в лесу что-то такое есть, но не добираются туда никогда, потому что никто о нем не думает. Хотя, попасть туда было очень просто – идти от насыпи по прямой, а потом, увидев справа просвет за деревьями, свернуть в ту сторону. Они выходили на пустырь. Лес оставался за их спинами. Перед ними оказывался бетонный забор – высокий, перелезть они бы не смогли. Но перелезать и не надо было. Нужно было идти вдоль забора – кромка леса была слева от них – потом свернуть за угол. Лес за поворотом был точно таким же. Те же кусты с темно-синими ягодами. Те же деревья с шершавыми, пропитавшимися дождевой водой стволами – будто, шагая по пригнутой дождем траве, Андрей с Таней, на самом деле, оставались на месте, а пустырь вращался, и летевшая высоко над ними птица, солнце, луна – всё, что было в небе, вращалось вместе с ним, иначе бы они, конечно, заметили это. Они приближались к воротам. Их створки лежали в траве. В одной из них образовалась брешь; оттуда росло дерево. Таня и Андрей обходили их стороной – будто то, что раньше, может быть, еще до их рождения, делало забор и всё заслоненное им, запретными, неприступными, теперь покинуло пустырь, но не ушло совсем, а переместилось в эти плиты из изъеденного ржавчиной металла.

– Идем на второй этаж, – говорил Андрей, когда они оказывались за воротами. Там было два здания. Ближайшее к ним не считалось – оно было одноэтажным, и от него остались только три стены. Они проходили мимо, по дорожке, покрытой истрескавшимся асфальтом, ко второму, главному зданию. По форме оно было как цилиндр. В нем было этажей пять или больше – точно сказать было трудно – окна были только на первых двух этажах; выше начиналась глухая стена. Андрей и Таня заходили через главный вход, под ногами хрустели осколки стекла, мелкие обломки штукатурки; потом шли по коридору, мимо дверных проемов; перед каждым проемом пол пересекал прямоугольный световой блик, и, когда один из них вступал в эту световую полосу, другой перепрыгивал через нее, становясь – на долю секунды, необходимую для того, чтобы глаза, только что среагировавшие на свет, снова приспособились к темноте – невидимым для того, кто оставался позади. Так они подходили к двери – во внутренней стене – и, толкнув ее, оказывались в небольшой комнате. Проникавший сквозь открытую дверь свет позволял увидеть в центре комнаты железную винтовую лестницу. Надо было успеть подняться по ней, пока дверь внизу не захлопнется. И вот они в главном зале.

Там было много окон, они опоясывали зал, образуя несколько ярусов – от пола до потолка. На полу и стенах лежали квадратные тени. В центре зала стоял железный стол, а на нем – кнопки, датчики с застывшими стрелками, какие-то переключатели. Сбоку в стол были вделаны рычаги; на них висели две телефонные трубки из черной пластмассы. У одной из них был отколот кусочек, и, если присмотреться, внутри можно было заметить обрывок медной проволоки.

Раньше это был зал переговоров с космическими кораблями – так говорила Таня, и так оно и было. Она утверждала, что видела карту, на которой их пустырь был обозначен. «Здания там нарисованы не были, только белый квадрат, заштрихованный. Вокруг все зеленое, железная дорога есть, а дачного поселка нашего еще нет – это очень старая карта. И там было такое название, какое-то такое сокращение, что сразу было понятно, что это – именно такой центр. Но я точно не помню, какое». На новой, современной карте – у Андрея была такая, она лежала на чердаке и отсырела, но ею все равно можно было пользоваться – ничего подобного обозначено не было; просто лес, и всё. А прежняя карта у Тани, к сожалению, не сохранилась: Танин дедушка обернул в нее библиотечную книгу, а потом вернул книгу вместе с обложкой.

Те, кто уезжал из этого здания и забирал всё с собой, почему-то оставили пульт на месте, ничего на нем не тронули. Может быть, была спешка, и они забыли. Может быть, в грузовиках не хватило места. «А может, – так говорила Таня, – пульт с телефоном специально здесь оставили, на всякий случай. Скорее всего, сюда должен был кто-то позвонить – экипаж космического корабля, с которым пропала связь, но, может, они еще найдутся, и позвонят сюда, они ведь именно этот номер знают».

– Но ведь тут обычно никого не бывает, кроме нас – говорил Андрей.

– Возможно, с тех пор что-то изменилось, – отвечала Таня.

Они подходили к пульту, нажимали на кнопки, щелкали рычажками переключателей. Потом Таня снимала трубку:

– Алё, как слышите, приём. Говорит Земля. Внимание всем экипажам космических кораблей – сообщите, где вы находитесь. Повторяю, сообщите, где вы сейчас находитесь. Прилетайте!

Андрей тоже снимал трубку. Поднося ее к уху, он ощущал неловкость – будто вместо тишины, молчания, не нарушаемого шорохом, потрескиванием громкоговорителя, за которым обычно бывают провода, электрические разряды, радиоволны, он вдруг услышал бы голос, оставшийся в ней с тех пор, когда этот телефон еще действовал, либо же вернувшийся сюда вопреки всему, вопреки перерезанным кабелям, застывшим мембранам, пробитой пластмассе. Голос в трубке обращался бы к кому-то, говорил что-то очень важное, что-то понятное адресату с полуслова. Адресату, но больше, может быть, никому. И что Андрей сделал бы тогда; что бы он ему ответил? Андрей держал трубку у уха несколько секунд, потом осторожно возвращал ее на место. Она касалась рычагов с едва слышным, глухим стуком.

А потом они поднимались к телескопу. Таня и Андрей возвращались на спиральную лестницу: она уходила вверх, к люку в потолке. Это был самый сложный момент: нужно было завести в люк руку, нащупать цементный пол и, опираясь на него, повиснуть между этажами, ощущая под ногами лишь пустоту. Так продолжалось несколько секунд, пока не получалось просунуть в люк вторую руку и подтянуться на локтях.

«Здесь был очень мощный телескоп, – объясняла Таня, – всё говорит об этом». Они стояли на последнем, третьем этаже. Потолка над ними не было. Казалось, бетонные стены упираются прямо в небо, касаются его, подобно тому, как биолог дотрагивается тончайшим пинцетом до живой ткани.

«Ты только представь, какой он был громадный, – говорила Таня, – с таким телескопом можно было все что хочешь увидеть в нашей галактике. И даже, наверное, дальше. Если, например, какой-нибудь корабль подавал сигнал SOS, его через этот телескоп сразу обнаруживали и говорили космонавтам, что там нужно починить».

Примерно на середине высоты в стене было отверстие. Но видно его изнутри не было – отверстие закрывал жестяной короб, труба, начинавшаяся там и витками спускавшаяся почти к самому полу. Таня считала, что раньше это была вентиляционная система – чтобы телескоп не перегревался. Это выглядело как огромная резьба, насечка на стенах, и Андрею казалось, что, когда смотришь в небо, взгляд сначала разгоняется по этой круговой резьбе, а потом – ввинчивается в воздушную толщу.

Они всматривались в небо, как если бы чей-то взгляд, усиленный линзами телескопа, мог оставить за собой след, дорожку, которая до сих пор не затянулась. С той стороны к небу примыкали миллиарды километров черного пространства, но происходящее в вышине над ними движение – облака меняли оттенок, соединялись, разрывались, образовывали ярусы, скрывали и снова показывали летящих птиц – казалось, не имеет ничего общего с движением планет и галактик, вращающихся на своих орбитах, пульсирующих, уносящихся прочь – из пустоты в пустоту. Небо над ними оставалось плотным и непрозрачным.

* * *

В тот день всё было иначе.

– Раньше его тут точно не было. Мы бы заметили. Как ты думаешь? Я его прямо под насыпью нашел, когда грибы собирал вчера. Я как раз до насыпи и хотел дойти. Смотрю – блестит что-то. Подошел поближе. Мне сначала показалось – огромная рыбина. А потом пригляделся – фонарь. Никогда раньше фонари так близко не видел. Они же, если с земли смотреть, маленькими кажутся.

Таня обошла вокруг фонаря. Он лежал сплошной стороной вверх. Края были вдавлены в мох. К корпусу прилипли опавшие листья. Таня осторожно дотронулась до него носком ботинка.

– Интересно, откуда он здесь взялся, – сказал Андрей.

Они обернулись по сторонам. Запрокинули головы, осмотрели кроны деревьев, словно надеясь увидеть там то, что раньше оставалось незамеченным. Когда раздался гудок поезда, Андрей вздрогнул. Шум усиливался, и, пока поезд мчался над ними, по насыпи, они не обернулись, а смотрели то на фонарь, то друг на друга. Андрей видел, что Таня хочет сказать ему что-то, но грохот уже заполнял собой лес и все, что было в нем, и их тоже заполнял, и, пока было так, они ничего не могли сделать. А потом поезд уехал.

– Железная дорога! Ну конечно, как же я не догадалась. Это, наверное, товарный состав вез фонари. Где-то прокладывают большое шоссе – километров на пятьсот. Там понадобится много фонарей, вот их и везут на поездах. На платформах таких, знаешь? А этот фонарь, видимо, случайно упал оттуда. А потом скатился с насыпи. Видишь, у него даже вмятина на боку осталась.

Она снова коснулась фонаря ботинком. А потом, поддев его, перевернула резким движением.

– А так он на лодку похож, – сказал Андрей, – Только, если в нем плыть, все-таки утонешь, наверное.

– На кабину самолета, – сказала Таня, – В таких полярники летали – над северным полюсом. Вокруг – вьюга, и посадка, если что – только на льдину. Тяжелые летные условия. А самолет был специально такой формы, чтобы в случае экстренной посадки проскользнуть по льдине, как будто на коньках едешь.

Таня наклонилась над фонарем. Потом резко выпрямилась.

– А давай с насыпи на нем съедем. Соскользнем. Как будто мы – полярники, летим на самолете, и он на ледяную гору приземлился.

Но Андрей ничего не ответил. Он обошел вокруг фонаря, а потом сказал:

– На ракету. Он похож на ракету. И летать на нем надо не тут.

– А где?

– В ее естественной среде. Чем ближе к космосу, тем лучше.

Таня и Андрей теперь стояли над ракетой, по разные ее стороны, и смотрели друг на друга.

– Телескоп, – тихо сказала Таня.

– Именно. Там исследовали космос и полетами руководили оттуда. Значит, если уж мы испытываем ракету, делать это надо тоже там.

Вентиляционная труба – будто специально для этого сделана, – продолжал Андрей, – Она широкая, метра полтора, не меньше; верх у нее плоский, и она чуть-чуть к стенке наклонена. Я это давно заметил, сам тогда еще не понимал, зачем. Ракета по ней, знаешь, как разгонится!..

– А как же приземляться? – сказала Таня, – там же бетонный пол.

– Не имеет значения. В самом низу труба от стены отходит. Ракета приземлится на днище и проскользнет на нем, к центру телескопа. Это называется – правильная траектория. Дождь же был. Там теперь не пол – а одна сплошная лужа. Как раз то, что надо!

Пойдем, – сказал он, – испытаем ее.

Андрей наклонился к ракете, щелкнул по ней пальцем: «Алюминий». Потом поднял ее с земли, повесил себе на плечо, наперевес, днищем наружу, повернулся и пошел к железной дороге.

Таня несколько секунд не двигалась с места, смотрела Андрею в спину. Потом она догнала его, они пошли рядом. Когда они пересекали насыпь, из-за туч выглянуло солнце. Его свет отражался от рельсов и от днища ракеты на плече у Андрея. Таня зажмурилась. «Если бы к нам сейчас приближался поезд, и он был бы деревянным, он бы, наверное, загорелся». Через несколько секунд солнце снова скрылось за тучами. Они спустились с насыпи и зашли в лес.

В этот раз они не задержались у пульта – сразу пошли на третий этаж. После дождя со ступенек лестницы капала вода. Они поднимали ракету вдвоем: Андрей забирался первым, тащил ее вверх, в люк; Таня подталкивала ракету снизу. Когда они были на месте, Андрей осмотрел трубу и сказал: «Нас двоих она может не выдержать. Будем испытывать ракету по очереди».

Он стал подниматься по трубе, медленно, на полусогнутых ногах, одной рукой придерживаясь за ее край, а другой – подтягивая ракету за собой. Он забирался все выше, виток за витком. Солнце снова выглянуло из-за облаков. Таня стояла, запрокинув голову, держа ладонь над глазами, как козырек. Алюминиевый корпус ракеты снова отражал солнечный свет. На стенах играли блики. Наконец, Андрей добрался до самого верха трубы. Таня старалась рассмотреть его, но видела только силуэт – маленькую фигурку, склонившуюся над ракетой. «Отсюда она все-таки больше лодку напоминает», – подумала Таня. Держась за стенку, Андрей выпрямился. Ноги немного дрожали. Ему казалось, что стены уходят вниз не отвесно, а под небольшим углом. Он посмотрел вверх. Небо нависало над ним, почти касалось его, но было таким же недосягаемым, как и всегда. Таким же непрозрачным, сколько не всматривайся. Он подтянул к себе ракету, перебрался в нее. Потом, придерживаясь за стену вспотевшими ладонями, стал съезжать вниз. Сначала ракета двигалась медленно, скрежеща, застревая на стыках трубы. Потом она начала набирать скорость, преодолевая уплотнившийся воздух, навстречу взглядам тех, кто когда-то был внизу и всматривался в небо, в облака и синеву днем, и в звезды – ночью. Все было так, как он рассчитал. Ракета теперь скользила почти гладко. На виражах ее заносило к стенке, но Андрей вовремя отталкивался от бетонной поверхности руками, и движение продолжалось, не замедляясь.

Это произошло на предпоследнем витке. В трубе была вмятина – Андрей ее заметил, еще когда наверх забирался. Нос ракеты попал в нее, и, вместо того, чтобы отклониться к стенке, ракета проскользнула в противоположную сторону; ее вынесло наружу, к центру здания. В первые секунды Андрею показалось, что он находится в невесомости, где нет ничего, что препятствовало бы движению, задавало бы ему направление, служило бы точкой отсчета. Потом он услышал звук удара. Он лежал на спине и знал, что ему нужно вдохнуть. Он открывал рот, но воздух, касаясь его губ, оставался снаружи, не заполнял легкие. Пытаясь вдохнуть, он выгнул спину и в этот именно момент – он видел это – в непроницаемой воздушной пленке высоко над ним образовалась брешь, и то, что всегда было за ней, устремилось вниз, заполняя собой пространство между бетонных стен, вращаясь, неся с собой то, что прежде было скрыто от их взгляда – планеты, астероиды, спиралевидные галактики, звезды, шары из раскаленного газа. Всё это теперь было здесь, рядом, прямо над ним, касалось его губ, устремилось в его легкие; проникая внутрь, точки звезд раскрывались, становились объемными, и лучи их были жесткими, как иглы.

* * *

Андрей почувствовал капли на лице. Он открыл глаза. Небо было затянуто тучами. Моросил дождь. Он повернул голову. Таня сидела у стены, обхватив руками колени, не двигаясь. Лицо ее было мокрым. Она смотрела на него. Он смог сесть. Голова сильно кружилась. Фонарь лежал рядом – его корпус был помят, узкая часть – наполовину отломана. Он спросил Таню, сколько прошло времени, она сказала, что не знает, и заплакала. Потом он встал, ноги были будто из ваты. Он мог идти, но сильно хромал. Таня помогла ему спуститься по лестнице. Они пошли домой. Темнело. Когда они добрались до насыпи, им опять пришлось пережидать, пока проедет поезд, и всматриваясь – как раньше – в проносившиеся мимо них вагоны, пытаясь улучить момент, заглянуть за мелькавшую ленту, он вдруг подумал: «А ведь мы пришли оттуда, и там ничего нет».

* * *

Дома Андрей сказал, что упал с дерева. Ночью у него поднялась температура. Бабушка вызвала скорую. В больнице сказали, что ему повезло – сотрясение мозга и сильные ушибы, вот и всё.

* * *

Тем летом Андрей на дачу больше не вернулся. А в следующие годы, так получилось – он приезжал лишь ненадолго и Таню почти не видел. Потом, однажды, несколько лет спустя, когда они уже были женаты, они решили сходить туда. Они с трудом нашли дорогу. Все было не таким, как они помнили. Калитка в лес оказалась маленькой и не закрывалась – ее край врезался в землю. Просека заросла деревьями. Они с трудом нашли нужную тропинку. Но здания всё равно больше не было: в лесу проложили новую железнодорожную ветку. Она прошла как раз через их пустырь. Андрей предполагал, что они все-таки ошиблись тропинкой и вышли к насыпи в неправильном месте – не там, где раньше, и, значит, пустырь и здание могли уцелеть – они просто в тот раз их не нашли. Но больше они и не искали. А потом дачный поселок снесли – на его месте построили высотные дома.

* * *

Когда они выключают свет, Таня долго не может уснуть. Она лежит, закрыв глаза. В ее грудной клетке – пустота. Миллиарды километров, миллионы световых лет ничем не заполненного пространства. Это мог бы быть космос, если бы в нем не было звезд. Это могло бы быть море, если бы в него не проникали солнечные лучи. Потом Андрей обнимает ее, и ей кажется, будто у этой пустоты появились границы, горизонты, и там, у этих горизонтов, пустота встречается с воздухом, там вращаются планеты, летят корабли, там плывут глубоководные рыбы с тускло светящимися шарами. И она засыпает.

* * *

Все чаще ему снится один и тот же сон. Будто он идет по улице. Улица знакома ему, но ее названия он не знает, и непонятно, в каком она находится городе. Улица выводит его к круглой площади. Когда он заходит на площадь, со стоящих на ней фонарей взлетают птицы. Он видит их силуэты – как они отрываются от нагретой солнцем поверхности, тяжело взмахивая крыльями. Птиц становится все больше. Будто на каждом фонаре в этом городе была птица, оставалась незамеченной, а теперь поднялась в воздух. Птицы кружат над площадью, он слышит их крики, хлопанье крыльев. Они заслоняют от него небо, накрывают площадь черным куполом, вращающимся, вытягивающимся в воронку; узкий ее конец теряется за облаками. Андрей стоит в центре этой воронки, у него рябит в глазах, шум оглушает его. Он поднимает голову и видит, что дальний конец воронки – открыт, и, стоя посреди черного вихря, можно смотреть в это отверстие и наблюдать, как проплывают планеты, как загораются и гаснут звезды. Он всматривается в эту сияющую бесконечность, но вскоре изображение теряет четкость; черный купол распадается, теперь это – просто стаи птиц, кружащие над площадью. Птицы возвращаются на фонари, касаются их, хлопая крыльями. И тогда Андрей замечает, что уже стемнело. Вечером сидящих на фонарях птиц невозможно различить. Фонари зажигаются. Андрею пора домой.

* * *

Таня просыпается. Она знает, что Андрей уже тоже не спит. Они поворачивают головы и смотрят друг на друга.

Шумы

«Приходи, – говоришь ты, – дома никого не будет».

Аппарат у нас старый, с диском еще. Когда кто-то звонит, слышен только голос этого человека, и никаких шумов его жизни: ни разговоров, ни звона посуды, ни фильма в телевизоре, ни лая собаки. Только его голос, а вокруг – словно пустота, а в ней шорохи и потрескивания. Однажды я болела и долго не приходила в школу, ты позвонила и сказала: «Давай я поставлю музыку, и мы потанцуем». Ты танцевала, и я тоже танцевала. Но потом песня кончилась, а я не остановилась, потому что не знала об этом, а ты ничего не говорила и слушала, как я танцую.

Я прижимаю телефонную трубку к уху. Она холодная – в комнате была открыта форточка. Шнур от телефона вьется по полу, исчезает под закрытой дверью, тянется дальше – через коридор, на кухню, там розетка. «Вообще-то шнур должен быть красным», – вдруг приходит мне в голову.

– А что делать будем?

…– Поиграем. Приходи.

Я выглядываю во двор. Смеркается. После дождя – туман. В доме напротив видны только освещенные окна. Ты там и живешь, в этом доме. Я пытаюсь разглядеть твои окна, но не вижу их. Получается, в твоей квартире не горит свет. «Как такое может быть?». Я бегу в прихожую, надеваю куртку.

– Ты надолго? – спрашивает мама.

– Нет, мы только поиграем!

* * *

– Привет!

– А почему ты здесь, на лестнице?

– Дома никого нет.

– А у тебя, что, нет ключей? Может быть, дверь захлопнулась?

– Не захлопнулась. Это игра такая. Я же тебе по телефону говорила. Играем в «никого нет».

Я не знаю, что это за игра и почему в нее играют на лестничной клетке. Я подхожу к тебе, становлюсь рядом, выглядываю в окно. Я смотрю на свой дом. Туман сгустился, но наши окна все еще можно различить. В моей комнате – в горшке на подоконнике – растет алоэ. Мне всегда казалось, что снаружи, с улицы, цветок должен выглядеть как шутовской колпак. «А что это за окно с шутовским колпаком? Кто там живет? Там, наверное, здорово, весело» – так, скорее всего, думают прохожие.

* * *

– А я тебя во сне видела, представляешь? – Катя поворачивается спиной к окну, подпрыгивает, ловко подтягивается, садится на подоконник. Таня отступает чуть в сторону, прячет руки поглубже в карманы куртки. «Ведь это же так просто, раз и подтягиваешься!». Этого Катя, правда, не произносит.

Где-то внизу – наверное, на первом этаже – хлопает дверь лифта. Пока кабина поднимается, Тане кажется, что лифтовая шахта проходит у нее в позвоночнике, это там – холодный темный воздух без дна, гудение металлических канатов, квадраты света, перья птиц.

– Как будто мы идем по дороге. Дорога покрыта льдом, в небе горят звезды – огромные, словно ребенок их рисовал. Сначала мы одни – вокруг какие-то постройки, мастерские, и нет никого. А потом мы видим людей. Они идут навстречу. У некоторых одежда очень странная – длинные накидки, которые нужно вокруг себя несколько раз обматывать, шляпы в виде огромных морских раковин. И у них у всех светятся глаза – ярко, как будто в глазных яблоках у них лампочки спрятаны. Ты испугалась, говоришь: «Пойдем отсюда, давай вернемся. Нам туда идти незачем!». А я тебе: «Это же отражения, просто отражения! Вот видишь, звезды горят, их свет в глазах отражается, и нет ничего такого». Но ты все равно не хотела идти, и мы вернулись.

«Меня видно насквозь», – думает Таня.

* * *

– Мы тут немного постоим, а потом зайдем, – говорит Катя, – там совершенно пусто, в этом все дело. Если бы я тебя ждала дома, такого эффекта бы не было, я думаю. И, вот, мы заходим, а там темнота и тишина. Глаза мы завяжем вот этим – Катя взмахивает двумя белыми платками, словно фокусник: непонятно, как они оказались у нее в руках. А уши заткнем вот этим – Катя вынимает из кармана шерстяной кофты ватный комок. Цель игры – найти друг друга там, где никого нет. Выигрывает тот, кто первым другого обнаружит. Ты готова? Пошли.

Ты протягиваешь мне кусочек ваты и платок. Мы затыкаем уши. Завязываем себе глаза. До квартиры – лестничный пролет. Ты берешь меня за руку. Мы начинаем подниматься – медленно, стараясь не споткнуться о ступеньки. Я держусь правой рукой за перила. Наконец мы добираемся до площадки, поворачиваем направо. Я чувствую, как холод лестницы сменился теплом, а темнота приобрела другой оттенок – стала еще чернее. «Свет же не горит, в квартире» – вспоминаю я. Ты отпускаешь мою руку, я остаюсь одна.

* * *

Я стою, стараясь привыкнуть к тишине: мне сразу становится ясно, что именно это – самое главное, иначе просто не получится двигаться, будто пространство состоит в первую очередь из звуков, и лишь потом – из предметов. Может быть, дело в неплотно сидящих кусочках ваты, но мне начинает казаться, что тишина неоднородна. В ней есть провалы – если бы раздался резкий звук, то именно там его бы, наверное, можно было услышать. Еще, мне кажется, что я слышу шорохи, и – звук шагов, очень легких. Это, наверное, ты ходишь – то ли ищешь меня, то ли прячешься. Но потом шаги стихают.

– Где ты? – кричу я, – Катя, ты здесь?

Собственный голос доносится издалека, как будто темнота останавливает не только движение, но и время, и то, что я произношу, можно услышать лишь потом, когда достигнув краев темноты, голос вернется – глухой и постаревший. «Вата! – вспоминаю я, – у нас же в ушах вата, и ты меня не слышишь». Я делаю шаг вперед, потом другой, третий. Я вытягиваю руки в стороны. Я больше не зову тебя. Мои руки стали тонкими, как нити. Известно, где их начало, но больше ничего неизвестно – они уходят в темноту. Я слышу ее. Погашенная лампа звучит как крылья бабочки. Письменный стол – как будто в отдалении глухо бьют в барабан. Картина на стене – едва слышный звон колокольчика. Я слышу дождь, слышу, как в проводах течет ток, слышу, как сгущаются тучи, слышу море в игольчатых раковинах, слышу, как мчатся поезда, и семафоры зажигаются на их пути, как бы далеко они не ехали – за тысячи километров, в сумерках, в безлюдном стынущем пространстве. Я иду, раскинув руки.

Темнота меняет свой оттенок, становится светлее. Я останавливаюсь, мне нужно отдышаться. Шумы исчезают, разве что тиканье будильника слышно, да дождь за окном. Я стягиваю с глаз платок. Ты смотришь на меня. Я этого не слышала, но мне кажется, что ты плачешь.

…– Почему ты включила свет?

Ты говоришь: «Я ходила по квартире, и сначала тебя даже не искала. Мне просто было интересно, какова темнота на ощупь. Она очень разная, знаешь. А потом я вспомнила, что нам ведь нужно друг друга искать. И я даже позвала тебя, забыла, что у нас в ушах вата, представляешь. И ты, конечно, не ответила. И тогда – на меня, наверное, темнота подействовала – тогда я подумала, даже не подумала – почувствовала, что тут никого нет, понимаешь? Никого нет».

Я подхожу к тебе, беру тебя за руку.

Я есть, – говорю я, – и ты есть.

Пингвин

В нарды удалось немного отыграться, но с шашками не везло совершенно. И в «дурака» – из пяти конов только один удачный. И в шахматы у него выиграть, тоже никак не получалось. Он умел так – движутся фигуры, наступают размеренно, даже скучновато как-то. И вдруг пешка – где-нибудь на краю доски оживает, будто ей тоже скучно стало, и всю игру перекашивает, и всё, и подловил он. Долг продолжал расти, ежедневно.

А началось все почти случайно. Я зашла к Димке в гости. Мы пили чай с пирогом, который его мама испекла. А потом стали играть в карты. Нам быстро надоело, и тут Димка сказал, что это все вообще несерьезно, и что нормальные люди играют на деньги, и что так гораздо интереснее. Мы попробовали играть на деньги, и я стала проигрывать. С каждой новой игрой я надеялась исправить положение, и становилась должна Димке все больше и больше. Пятьдесят копеек, рубль, пять рублей, и, наконец, в тот чертов день – двадцать пять. Двадцать пять рублей. Немыслимая сумма.

– Знаешь, я, наверное, куплю себе удочку, – говорил Димка, – Спиннинг. С катушкой. Буду ходить на речку в Измайловский парк, на рыбалку.

«Где же взять эти деньги, – думала я, – где же мне их взять? Столько мне никогда не скопить. Можно, конечно, отдать Димке мои марки – шесть самых любимых, цветных, с локомотивами. И ту, особенную, выцветшую – с солдатом в пилотке и датой – 1942. Но я останусь должна столько, что это все равно ничего не решит».

– Не нужен мне этот спиннинг, – решал он спустя пару дней, – сдалась мне эта речка, тащиться туда. Я, пожалуй, подожду, пока ты мне еще проиграешь, и куплю себе велик, складной. Очень удобно. Приехал, сложил его, и места он не занимает. А? Что ты на это скажешь?

«Что же мне делать? – думала я, – что же мне предпринять?»

В тот вечер мы пошли на крышу. Димка ее нашел.

– Я знаю тут классное место, – сказал он, – туда никто не ходит.

Через дорогу от нашего двора начинался квартал, который строили пленные немцы. Его так и называли «Немецкий городок». Но красные двухэтажные домики начали сносить, а образовавшиеся пустыри застраивали панельными домами – в шестнадцать этажей и в восемнадцать. Мы вошли в лифт. Он был новеньким, пах клеем и пластиком. На стенке висело зеркало. Я смотрела на наше отражение. Димка был на год старше меня, но ниже меня ростом. Его тринадцати ему никто никогда не давал. Никто не верил, что он уже в седьмом классе.

– Там должно быть открыто, – сказал Димка.

Лифт поднялся на последний, восемнадцатый этаж и остановился. Мы поднялись по лестнице. Дверь была широкой, обшитой металлом. Мы навалились на нее, она тяжело поддалась, даже не заскрипев на смазанных петлях, и мы оказались на крыше. Уже почти стемнело, и на трубах химзавода, в трех кварталах от нас, зажглись красные огоньки. Дом обступали шестнадцатиэтажки, почти во всех окнах горел свет. Но здесь, на крыше, у взгляда была свобода выбора. Можно было не замечать их, метнуться, выскользнуть из светящихся решеток, перескочить подступающую с востока туманную громаду Кусковского парка – лишь секунду задержаться над ней, не узнавая тот парк, где однажды, много лет назад, мы с бабушкой увидели двух лосей, и где белки, если присесть на корточки и замереть, сдерживаться, не шелохнуться, подбегали к раскрытой ладони, хватали цепкими лапками сырой от впитавшегося пота орешек и, отскочив в сторону, на безопасное расстояние, закапывали добычу в прелые листья. «Они готовятся к зиме», – объясняла мне бабушка. За парком, за крышами многоэтажек светились огоньки – красные, белые, голубоватые. Сигнальные огни высотных зданий, прожектора, окна далеких домов, фонари – взгляд метался от одной мерцающей точки к другой, не в силах выбрать направление, задержаться, сфокусироваться. Так лилипуты, накинув на Гулливера тысячи ниточек, лишили его возможности спастись бегством.

«Смотри, как здорово!» – сказал Димка. И вдруг, разбежавшись, прыгнул на опоясывающую крышу бетонную ограду.

– Что ты там застыла? Иди сюда!

Он взмахнул руками и, неловко изогнувшись, прыгнул назад, спиной по направлению к центру крыши, оступился, упал и, тут же поднявшись на ноги, снова вскочил на бортик. И – спрыгнул на крышу. Потом опять – на бортик. Как будто кто-то прокручивал взад-вперед один и тот же кадр.

– Что ты делаешь? – закричала я ему, – пожалуйста, слезь оттуда! Не надо!

Но Димка, казалось, не слышал меня. Он продолжал прыгать.

Я подошла к краю крыши и легла животом на ограду. Она была мне по пояс. В ширину – примерно метр. Ткань свитера легко пропустила исходившую от бетона прохладу. Я подтянулась к краю ограды. Падающее тело еще продолжало бы бессмысленно сопротивляться, а взгляд, даже не попытавшись ни за что уцепиться: ни за окна, ни за провода, ни за ветки – устремился вниз, в открывшуюся шахту, и выхватил внизу, на самом ее дне, точно под нами, пятачок – козырек подъезда, поворот тротуара, припаркованный грузовик.

– Взлетаааая! Выше еееели! – орал Димка – Не веееедая преград! Блин, как они делают это свое сальто?

Я сползла на крышу, села, прислонившись спиной к ограде. Высота перестала ощущаться. Передо мной была знакомая железная дверь. Даже ветер не чувствовался, если сидеть так.

– Давай уйдем отсюда, прошу тебя – говорить громко не было сил, но Димка вдруг услышал меня и остановился.

– А что уйдем-то? – сказал он, – мы же даже еще не покурили. Зачем пришли, спрашивается?

Он спрыгнул с ограды, сел напротив меня, достал из кармана ветровки пачку «Явы» и протянул мне сигарету.

– А сколько у тебя за раз колечек выдохнуть получается? – спросил Димка.

– Ни одного, – ответила я. Мне было все равно, что он сейчас скажет.

Но Димка не отреагировал. Он следил за своими колечками. Они постепенно теряли форму и растворялись в вечернем воздухе.

– Понял! – Димка повернулся ко мне, – Я понял, что я хочу купить! Футбольный мяч! Адидасовский, белый, как у Толяна!

Белый мяч! Ну, конечно. Странно, что это только сейчас пришло Димке в голову. Толян жил в соседнем дворе. Пару раз в неделю он выходил из дома со своим мячом. Сокровищем. Толян определял, кто будет нападающим, а кто проскучает всю игру на воротах. Без такого мяча фиг бы кто стал его слушать. Чей мяч, тот и решает.

– Футбольный мяч должен быть белым! Понимаешь? В нашем классе один чувак как раз такой продает. Ему отец из загранки привез. Ты отдашь мне деньги, и я сразу же и куплю. Толян упадет, когда увидит. Представляешь? И там еще останется – так я вратарские перчатки куплю, и насос. В «Спорттоварах»!

«Это никогда не кончится, – подумала я, – я никогда не выпутаюсь из этой ситуации».

Все решилось назавтра.

Было субботнее утро. Я шла по школьному двору и увидела Димку. Он сидел на траве, а рядом, на баскетбольной площадке, стояли два подростка. Они были старше нас, и очень друг на друга похожи. В руках у одного из них был мяч. Тот самый. Белый футбольный мяч.

– А где Толян? – спросила я Димку.

– А он тут ни при чем. Это к тёте Вере из второго подъезда племянники приехали. Они в каком-то другом городе живут. Завтра утром уезжают. А мяч – их.

– Эй, мелкие, – позвал нас один из братьев, тот, что постарше, – в «колечко» будете играть?

– Будем! – обрадовался Димка.

Я тоже была не против. В «колечко» у меня как раз неплохо получалось. Игра была простой – нужно было забросить мяч в баскетбольное кольцо, на щите. Сетки на нем давно уже не было. Попадаешь из круга перед щитом – одно очко, из круга в центре поля – пять очков. Еще можно было попробовать попасть из дальнего круга, того, что перед противоположным щитом. Так можно было получить сразу десять очков. Но это редко кому удавалось.

Мы вышли на площадку. И Толян вдруг тоже, откуда ни возьмись, появился. И еще какие-то подростки. Нас было уже человек семь. Мы начали игру. Старший из братьев кидал первым.

– Кстати, – он обернулся к нам, – мы на пингвина играем. Это ничего? – Он посмотрел на брата. Тот подмигнул ему, и они засмеялись.

– А что значит, «на пингвина»? – спросила я.

– То и значит. Вот ты проигрываешь, правильно? Берешь так мячик, аккуратненько. Зажимаешь его коленями, и идешь себе вокруг площадки, по всему периметру. А пока ты идешь, еще говорить нужно: «Я пингвин. Несу яйцо. Я пингвин. Несу яйцо». Ну что, играешь? Или слабó тебе? – братья опять переглянулись.

Это было лишне. Унизительно. Нечестно. И я уже заранее знала, как эта игра закончится. Надо было выйти из нее, выйти, пока не поздно.

– Не слабó, – сказала я.

Димка тоже остался. И Толян – ему броски из центра обычно очень хорошо удавались. А двое мальчиков, которые перед игрой к нам присоединились – ушли.

Мой первый бросок был мимо. И второй – тоже. У меня дрожали руки. Не получалось правильно бросить мяч – от поясницы, чтобы он летел, продолжая траекторию движения руки, по ровной дуге, мимо непрозрачных от дневного света окон, в центр щита. У меня было меньше всех очков. Я проигрывала. Точно, как тот, старший, сказал. Скоро это со мной произойдет. Совсем скоро. В конце игры.

– Кто же так играет?

Мы остановились. У края площадки стоял человек – средних лет, невысокий, полный, в кожаной куртке. На ремне у него висела связка ключей.

– Тоже мне спортсмены! С такого расстояния уже даже в детском саду не кидают. Сейчас я вам покажу настоящую игру. Кто тут на новенького? – человек направился к нам. Он был нетрезв. Его пошатывало.

– Мы «на пингвина» играем, – сказал ему Толян, – кто проиграет, зажимает мяч коленями, идет так вокруг площадки и говорит…

– Меня твои пингвины не интересуют, – перебил его человек.

Он забрал у Толяна мяч и направился к противоположному щиту.

Бросок. Мяч отскочил от щита, не попав в кольцо.

– Ладно, с кем не бывает, – сказал он, – я издалека кидаю. Все равно больше вас всех очков наберу.

Во второй раз мяч полетел мимо щита. И в третий – тоже. И в четвертый. Человек уже не разговаривал с нами. Смотрел только на мяч у себя в руках. Провожал его взглядом, как будто стараясь довести до кольца, не дать ему свернуть в сторону. Мимо. Опять мимо.

Игра закончилась. Кто-то протянул ему мяч. Человек взял его неуверенно.

– Ребята, вы шутите что ли?

– Это правила, дядя, – сказал ему старший из братьев, – правила одни на всех. Вы обещали.

Человек не спорил с ним. Он отошел от нас, встав на противоположном краю площадки. Стало тихо. Никто больше не произнес ни слова. Мяч выскользнул у него из рук и покатился по асфальту. Человек поднял его, с трудом удержав равновесие, и вернулся на край площадки.

В первые секунды никто не придал этому значения. Мало ли, зачем Димке это понадобилось. Он вышел вперед и направился к человеку с мячом. Димка быстро шел по площадке, наискосок, по еще не прогретому солнцем, потрескавшемуся асфальту. Я смотрела ему в спину, и вдруг представила себе, вдруг увидела, как он идет по этой же площадке, среди пятиэтажек – а, видишь, это наш балкон, на четвертом этаже, третий слева, видишь, стекло чуть треснуто. Это однажды птица об него ударилась – как он идет там через двадцать лет и через тридцать. Такой же худой, и у него та же точно походка – спина чуть согнута, острые локти прижаты к бокам. И у него будет та же стрижка. Только рыжеватые волосы поредеют на макушке.

Димка приблизился к человеку в кожаной куртке. Человек смотрел теперь на него. Это была его передышка. И тут Димка качнулся в сторону, сделал резкое движение рукой и, выбив у человека в куртке мяч, отскочил в угол площадки. Мяч теперь был у него в руках.

– Эй, ты чего вмешиваешься? – спохватился старший из братьев, – ты что, самый умный? Шею тебе намылить?

Димка не ответил ему. Он взглянул куда-то в сторону, и мне показалось, даже издали, что я узнаю это его выражение лица – когда пешка вдруг оживает на краю шахматного поля, и Димка смотрит так, как будто сам этому удивлен, как будто не верит, что это – его рук дело, что это у него так ловко вышло. И вдруг он сорвался с места, побежал от площадки, мимо школы, через газон, к гаражам.

– Эй, ты что? – заорал кто-то из братьев, – вернись сейчас же! Вернись, кому говорят! Отдай мяч!

Они бросились за Димкой, скрылись за гаражами.

– Убежит, – сказал Толян, – бегать у него хорошо получается.

Я пришла к Димке вечером. Мы зашли в его комнату. На кровати лежал белый футбольный мяч.

– Они тебя потом искали, – сказала я.

– Ага, они даже сюда приходили. Думали, наверное, что я им дверь открою, «кто там?» спрошу. Они утром все равно уедут. А мяч у меня останется. Было ваше – стало наше.

– Я принесла тебе рубль, мне дед подарил, на марки. Возьми, в счет долга.

– Очень мне нужен твой рубль! – сказал Димка, – Ты бы мне еще три копейки принесла. У меня теперь мяч и так есть. Точно как я хотел. Белый, адидасовский, посмотри! И покупать ничего не нужно.

– А как же долг? – спросила я.

– Съешь свой долг, – ответил Димка, – проехали. Или, знаешь что, давай мне этот рубль. Завтра «Космос» куплю. Отпразднуем.

– А вратарские перчатки?

– А зачем они мне, – сказал Димка, – пусть теперь Толян на воротах стоит.

Димка взял с кровати мяч. Сдавил его руками, проверяя упругость. Провел пальцем по шву между белыми кожаными полосками.

– Хороший мячик, – сказал он, – завтра поиграем.

Свет и тень

– А знак такой, – говорит Леночка и берет меня за руку, – Знак такой, ты только не рассказывай никому.

Мы оборачиваемся, чтобы никто не подслушивал, мы ставим ранцы на землю и склоняемся друг к другу, голова к голове.

– Темные очки! – говорит Леночка, – Темные очки. Если он их снимет, нам конец. Тебе тоже, – добавляет она, глядя мне прямо в глаза. Она могла бы и не добавлять, мне и так понятно.

Мы стоим здесь уже несколько минут. Леночка говорит, что раньше тут не бывала, а вчера ту улицу, по которой она всегда ходит в школу, перекрыли – то ли трубу там прорвало, то ли цистерна с маслом перевернулась.

– С подсолнечным, что ли? – спрашиваю я.

– Сама ты с подсолнечным, – говорит Леночка. Она смотрит на меня в упор, а потом добавляет: «с каким-то маслом, в общем, не знаю я».

– Пришлось в обход идти, – продолжает Леночка, – ну, я и пошла, все дворами да переулками, чуть не заблудилась, а когда здесь проходила, сразу это место узнала, хоть и в первый раз здесь оказалась, сразу все про него поняла. И он, – она кивает мне на старика, еле различимым таким движением, чтобы тот ничего не заметил, – тут сидел, точно как сейчас сидит, и даже одет был точно так же, в этой шерстяной кофте и в куртке, и в очках, заметь, темных. Только вчера было холодно и дождь моросил, а сегодня солнце с утра светит. А он точно такой же. Думаешь, случайно?

Я смотрю на старика. Он сидит в арке, у самого входа, на стуле, который – решаю я, – был кем-то выброшен, а им подобран. Теперь на стуле лежит подушка, а на подушке сидит он. В арке тень, там пахнет сырым, там, как в консервной банке, хранится холод предыдущих дней, затянувшейся зимы, поздней весны, про которую я каждый год волнуюсь, что она не придет.

– Не знаю, – говорю я.

Леночка смотрит на меня, наклоняет на бок голову, продолжает на меня смотреть.

– Думаю, не случайно. Нет, не случайно, – говорю я.

– Именно, – отвечает Леночка, – Именно. Ты все правильно понимаешь. У человека такое могло бы произойти случайно. А это – не человек.

– А кто же? – я, забыв про осторожность, оборачиваюсь и смотрю на старика. Он заприметил нас, смотрит с любопытством. Мне показалось, что он хочет с нами заговорить. Он из тех стариков, которые заговаривают с чужими детьми. Про оценки спрашивают или почему без шапки.

– Ты во двор заглядывала? – говорит Леночка вместо ответа.

Я стараюсь заглянуть сквозь арочный проход, во двор. Это оказывается сложно сделать. Я различаю во дворе белое строение, солнце отсвечивает от окон, от штукатурки. Хочется отвести глаза.

– Это не просто двор. Это – вход, понимаешь? А старик – сторож. Этот, как его, привратник. Все хорошо, пока он не снял очки.

За аркой дом, – продолжает Леночка, – ты его даже видишь. В доме комната, в комнате не очень светло и не очень темно. Там стоят два стула, на них сидят две женщины. Утром одна из них молодая, другая старая, а вечером молодая стареет, а старая становится молодой. У одной из них на месте сердца осиное гнездо. У другой – птичье гнездо. Знаешь, бывают такие гнезда, напоминают бумажное сердце, их находят между ветвей или под потолком. Женщины сидят, положив руки на колени. Головы их опущены. Каждый полдень из сердца одной женщины вырываются осы и кружат по комнате; они летают так быстро, что за ними невозможно уследить взглядом, жужжат. А из сердца другой, из дупла в гнезде – вырываются птицы, они тоже летают по комнате, мечутся во все стороны, но стен и окон не касаются. Осы летят навстречу птицам, птицы – навстречу осам. Потом птицы начинают охотиться на ос. Они склевывают их и улетают в окно. И тогда женщины поднимают головы и смотрят друг на друга.

– А потом что? – спрашиваю я.

– А потом утро, и всё заново начинается, – говорит Леночка, – а еще там есть сад. Вход в него – обычная домашняя дверь. Входишь внутрь, как будто в дом, а там, на самом деле – тропинка. Идешь по ней, вокруг вечер, и лампочки горят.

– А куда она ведет? – спрашиваю.

– Никто еще не выяснил. Но я лично думаю, что если пройти по ней, будет еще один выход. С другой стороны города. Там точно такая же арка, и такой же старик сидит, и улица – точно такая же, как эта.

…– Давай пойдем туда? – говорю, – зайдем под арку. Пойдем, посмотрим, а?

Леночка берет меня за руку. У нее влажные ладони, с тыльной стороны на них просвечивают ниточки сосудов. У меня такие же. Она чуть ниже меня ростом, я вижу два ее банта. Два больших банта из желтой капроновой ленты. Ей мама каждое утро завязывает.

Старик снимает темные очки и, достав из кармана брюк мятый носовой платок, начинает протирать их стекла.

– Бежим! – кричит мне Леночка.

Мы несемся прочь, так быстро, как только можем. Пробежав полквартала, переходим на шаг.

– Еле успели, – говорит Леночка, – Видела, он очки снял? Я тебя об этом и предупреждала. Пока он в очках, во двор можно зайти и выйти. А, вот, если он их снимет, пиши пропало. Заходишь под эту арку, сам не помнишь, как. Там входишь в другую дверь, за ней коридор, коридор ведет в комнату; и тот, кто туда заходит, не выходит уже никогда.

Никогда, – повторяет она, глядя мне в глаза.

Я отпускаю Леночкину руку. Никогда, требующее пространства, перспективы, в которой могла бы поместиться целая жизнь, начинающаяся прямо сейчас, каждую секунду и каждую секунду заканчивающаяся; никогда, уходящее у меня из-под ног, вырывающееся вперед прозрачным треугольником, вбирающим в себя улицы, материки, лица, времена суток, все то, что я не совершу и не увижу, сжимается до размеров той комнаты, комнаты в отштукатуренном доме, врезается в ее стены, отражается от них, рассыпается на ос и поедающих их птиц, возвращается ко мне, на меня.

…Мы идем по все той же улице. Здесь старая застройка. Домам лет по сто, а то и больше. У них неровные стены, окна вдавлены в них, запали в глубокие проемы. Улица петляет, а потом мы оказываемся недалеко от наших домов. Действительно, сквозь несколько дворов пройти, и вон они.

* * *

Через несколько дней я вернулась. Я легко нашла ту улицу: перешла из соседнего двора в другой двор, улица там и начиналась, будто специально поджидала. У меня был план: убедиться, что старик – в очках, а потом быстро пробежать мимо него, прошмыгнуть. В дверь я заходить не буду, только войду во двор, на дом этот посмотрю. А потом обратно.

И точно. Старик сидел на прежнем месте. И одет был так же – в шерстяную кофту и ветровку. Этот день был еще теплее предыдущих, почти лето. Старик не видел меня, смотрел куда-то в сторону. Темные очки были на нем. Я задержалась на противоположном тротуаре. Потом я прижала локти к бокам, втянула голову в плечи и побежала через улицу, мимо старика, под арку. Старик резко повернул голову. Я успела заметить в стеклах его очков свое отражение – две девочки, забегающие под арку одновременно со мной. Он что-то крикнул мне вслед, но я не остановилась. В арке пахло мокрыми камнями. Оказалось, что там есть еще один проход – влево уходил коридор. Я не свернула туда, шла вперед. Мои ноги сделались очень тяжелыми. Мне казалось, что теперь мои шаги будут только замедляться, а потом я остановлюсь, и уже не смогу двинуться с места, и вода из-под земли будет сочиться сквозь камни, проникнет в мои ступни, разольется по венам и артериям, в которых раньше была кровь. Я прошла под аркой и теперь стояла на входе во двор. Я разглядывала трехэтажный дом, в глубине двора. Он был покрыт белой штукатуркой. На ней были трещины, глубокие, такие образуются, когда стены начинают оседать. Окна были пыльными. Перед закрытой входной дверью валялись обломки кирпичей, сухие листья, серые перья. Рядом я заметила остов садовой скамейки. Я не могла решить, что мне делать – идти вперед или возвращаться на улицу, снова проходить сквозь арку. Вдруг из слухового окна – под самой крышей – вылетела стая птиц. Сначала появились две птицы, потом еще несколько, они продолжали вылетать оттуда, пока не заполнили двор. Солнце теперь светило мне прямо в глаза, я не могла их разглядеть – только силуэты. Птицы сделали круг по двору, а потом устремились в арку, они пролетали мимо меня. Я чувствовала, как теплый воздух приходит в движение от взмахов их крыльев. Как вода в пруду приходит в движение, если бросить туда камень. Они залетели в арку, меня не задев.

Я повернулась и пошла к выходу. Старик смотрел на меня. Он был без очков. Лицо его было небрито. Веки были припухшими. Он сказал:

– А, теперь ты. С желтыми бантами – это твоя подружка? Она вчера тоже здесь была. Тоже вошла и сразу обратно вышла. И зачем вы сюда ходите, непонятно.

Я вдруг заметила, что в руках у старика – маленький радиоприемник, с выдвинутой вверх блестящей антенной. Старик поднял указательный палец, приложил приемник к уху и сказал мне: «Последние известия».

Я пошла домой. Я шла быстро. Была вторая половина дня. Солнце отражалась в окнах последних этажей.

…Вечером мама спросила меня:

– А что Леночка? Давно ее не было видно. Когда она придет?

Я посмотрела в окно. Уже совсем стемнело. Ветер раскачивал ветки деревьев. Сквозь них были видны огни фонарей. Прошел дождь, и во влажном воздухе они казались прозрачными светящимися шарами – белыми и желтыми. Их цепочки уходили загород, тянулись к подсвеченному желтоватым заревом горизонту. Как будто и сам город был шаром, который удерживали на месте эти ниточки, составленные из светящихся точек.

Я ответила:

– Может быть, никогда.

Берта

Дверца не скрипнула. В стекле отразилась открытая балконная дверь, потом – крона растущего рядом с их подъездом тополя, уже начавшая терять цвет в подступающих сумерках, потом – облако над кирпичной трубой котельной. Берта потянулась на цыпочках, ухватила снизу толстый кожаный корешок и, преодолевая сопротивление стоявших по бокам от него книг, вытащила альбом наружу, в комнату. Она села на диван, положила альбом на колени, открыла его, зажмурилась, только потом взглянула на страницу. Птицы летели прямо на нее. Сойки открывали черные клювы. Ястребы неслись, выставив вперед когтистые лапы. Орлы взлетали, раскинув крылья. Берта провела пальцами по взъерошенным перьям, по округлым – чтобы летать сквозь ветер – головам. Бумага была плотной и шершавой. Она обступала птиц со всех сторон. Несколькими месяцами раньше папа повел Берту в палеонтологический музей. Экскурсовод рассказывал им про окаменелости; про то, как в камнях находят древних животных, а потом специально обученные люди высвобождают их из этих камней. Им даже показали такую птицу. У птицы был очень длинный клюв и длинная шея с резким изгибом. Но летать эта птица все равно уже не могла. Она слишком долго пробыла в камне, у нее остались только кости. С птицами в бумаге могло произойти то же самое. Берта решилась. Она достала из кармана ножницы и, стараясь унять дрожь в пальцах, стала вырезать птиц из бумаги – одну за другой. Берта вырезала очень аккуратно. Ни в коем случае нельзя было повредить оперение. Когда в комнате почти совсем стемнело, Берта вернула опустевший альбом на полку. Теперь птицы лежали на столе. Берта сгребла их в неровную стопку, вышла с ней на балкон. Она прижала стопку к груди, а потом, с силой выпрямив руки над перилами, разжала ладони. Птицы повисли в воздухе и, продержавшись так несколько секунд, стали, медленно вращаясь, опускаться. Их подхватил ветер, разметал по кроне дерева, но они продолжали двигаться вниз, сквозь ветви. Берта заплакала. Вернувшись в квартиру, она увидела на полу ворону и глухаря – видимо, она их выронила по дороге на балкон. Берта спрятала их в своей комнате, под подушкой. Перед тем, как выйти из комнаты, она вернулась к кровати, подняла подушку и погладила птиц. «Я буду вас защищать», – сказала она им. Потом ее позвали ужинать.

* * *

Когда Эся выходит из автобуса, солнце уже почти завершает свой путь над морем. По дороге к сестре она успевает увидеть его в конце улицы. Улица начинается сразу за остановкой, но, чтобы почувствовать запах моря, нужно пройти ее до середины. Там сестра и живет. Эся проходит мимо длинного дома с незастекленными галереями, мимо гаражей с заколоченными воротами, мимо украшенных давно облупившейся лепниной особняков, мимо здания с самодельными часами в виде огромной рыбы, вокруг которой кружится луна. Иногда Эсе кажется, будто время выносило эти дома сюда, на берег, откуда-то из своих глубин и оставляло здесь – подобно тому, как море выбрасывает на сушу пустые раковины, амфоры, корабельные винты. Эся проходит сквозь арку во двор. Над ее головой о стену ударяется белый мяч.

«Еще выше! – кричит один голый по пояс мальчишка другому, – Пусть она увидит его в свой телескоп и решит, что на землю движется метеорит!»

– Идите к черту! – кричит им Эся.

Облокачиваясь на перила, останавливаясь на лестничных площадках, Эся поднимается на последний этаж.

* * *

Берта долго не открывает, возится с замками. Правая рука плохо ее слушается. Ей не сразу удается вставить ключ в замочную скважину. Потом они сидят на балконе, пьют чай. «Знаешь, – говорит Эся, – я хотела попросить у тебя фотографию. Помнишь ту фотографию, где мы с тобой и родителями около нашего дома? Даже не помню, кто нас тогда сфотографировал».

– Какая фотография? Я не помню, – говорит Берта, – я не знаю, где она.

Эся встает со стула, идет в комнату. Берта пытается ее остановить, но Эся не слушает. В такие моменты ей хочется плакать от бессилия. Ей хочется отнять у тех мальчишек их идиотский мяч и самой запустить его в Бертино окно. В окно Берты, которая стоит вместе с ней на той фотографии, которая жива, а все, кого они тогда знали, уже умерли; Берты, которая теперь, выходя на улицу, пишет у себя на ладони свой домашний адрес – чтобы, если что, не заблудиться.

Эся подходит к буфету, открывает ящик, достает оттуда альбом с фотографиями. Снимок на месте, но Берты на нем нет.

– Берта, что ты наделала? Зачем было кромсать снимок ножницами?

* * *

Берта однажды сказала Эсе, что, лишь начав наблюдать за звездным небом, ощутила, как идет время. Прежде время обступало ее, заполняло собой все вокруг. Оно двигалось из бесконечности в бесконечность, неся ее с собою, и она не чувствовала это движение. Она смотрела на часы, но знала, что положение стрелок на циферблате – условность. Она наблюдала за птицами, смотрела на них в бинокль. Птицы появлялись в небе и исчезали, когда хотели, в этом и был смысл. Она провожала их, пока они не скрывались из виду. Однажды она решила посмотреть в бинокль на звезды. Они приблизились, но изображение не было четким – звезды двигались, оставляя в небе сверкающие, мгновенно гаснущие следы. У букиниста, раскладывавшего свой товар прямо на асфальте, Берта приобрела астрономический атлас, а потом, потратив почти всю свою пенсию, купила телескоп и установила его на балконе. Теперь, глядя на вечернее небо, она различала в нем планеты и созвездия. Они медленно следовали над городом, описывали полукруг, скрывались за морем, но следующим вечером появлялись снова, и все повторялось. Это напоминало огромный часовой механизм; Берта находилась внутри него. То, что перемещало созвездия по небесному куполу, теперь проходило сквозь нее, изменяло ее, уходило. Берта смотрела в телескоп. Взгляд уносился на миллионы световых лет. Звезды были сияющими в черной пустоте разноцветными шариками. Она приближала эту пустоту к себе – с помощью оптического трюка.

* * *

Берта долго не старела, а теперь все ее лицо в морщинах. С моря дует ветер, треплет их волосы. Над их головами плывут Лебедь и Орел. «Берта, – говорит Эся, – я буду тебя защищать».

Берта улыбается и говорит: «Пойдем ужинать».

Новый год деревьев[9]

Письмо она заметила не сразу. Переезд был назначен на завтра. Большую часть вещей она отдаст старьевщику, а то немногое, что ей пригодится, уместилось в два чемодана. Оставалось решить, как поступить с бумагами. Дора взяла из ящика пачку писем. Держала их в руках, не зная, что с ними делать, куда положить. И тут из пачки выскользнул конверт, упал на пол. Бумага от времени желтеет, а этот конверт, казалось, наоборот, побелел. В проникающем сквозь жалюзи дневном свете, он выглядел почти прозрачным, сероватым. Дора подняла конверт, вынула сложенный вчетверо листок бумаги и стала читать.

* * *

Лили приехала из Иерусалима к вечеру, как и собиралась. Привезла с собой вино. А еще – изюм, финики и инжир, к Новому году деревьев. Лили очень старалась отмечать праздники «как предписано», говорила, что ее это уравновешивает. Если бы не Лили, то Дора праздники вообще, наверное, не отмечала бы. Они накрыли на стол. Посуду Дора уже почти всю раздала. Осталось несколько тарелок, и вазочка – для гранатовых зерен.

Вазочку купила Лили, на Выставке ремесел и подарила ей. Дора уже и не помнила, сколько лет тому назад это было. Они тогда бродили по каменистым дорожкам между павильончиками с керамической посудой, чеканкой, бусами из ракушек и латунными бубенцами. И Лили всё говорила, что полжизни живет в Иерусалиме, но никогда, наверное, не привыкнет, что Геенна Огненная – это такое уютное место, ухоженный овраг под стенами Старого города, площадка для выставок и концертов. Но Дора слушала ее невнимательно, смотрела под ноги. Дорожки на дне оврага были неудобными, с торчащими булыжниками, и от этого земля под ногами казалась зыбкой, ненадежной – как если бы они спустились в кратер затихшего вулкана, и выставка эта там бы проходила, и они прогуливались бы по ней, всё рассматривали и переговаривались бы с продавцами. Доре вдруг стало душно, она взяла Лили под руку, и они стали пробираться к выходу – под гирляндами электрических лампочек, сквозь толпу. В какой-то момент они, видимо, ошиблись и свернули на служебную тропинку. Посетителей на ней почти не было, да и продавцов тоже. По краям были свалены какие-то мешки, мотки кабелей, ящики. И тут они его увидели. На тропинку выходили задворки Африканского павильона. Рядом с брезентовой дверью, на обочине сидел высокий пожилой негр и плел веревочные фигурки – каким-то особым образом плёл: фигурки получались объемными и на вид твердыми, как из папье-маше. Когда они поравнялись с ним, в руках у него был слоник – с приподнятой лапой и задранным вверх хоботом – как будто тревогу трубил. Остальные фигурки лежали тут же, на земле. Зверей там больше почти не было. Зато были человечки. Они застыли в танцевальных позах – подтянутые к животам колени, запрокинутые головы, выгнутые спины, заведенные назад плечи. Человек плел их молниеносными движениями пальцев. На руки свои он почти не смотрел – глядел перед собой. Дору тогда удивило его лицо – на нем одновременно читались отрешенность и раздражение, даже обида. Когда фигурка была готова, он откладывал ее в сторону и тут же брался за новую. А чуть поодаль от фигурок и стояла та самая вазочка. Она была стеклянная, веревочное макраме оплетало ее, образуя орнамент – те же человечки идут, пританцовывая, друг за другом. Они уже было пошли дальше, но тут Лили открыла сумку, вытащила из нее пятидесятишекелевую купюру и подняла вазочку с земли. Негр кивнул ей и отвернулся, снова глядя перед собой. Она положила деньги под моток бечевки. И они ушли. А когда они поднялись на шоссе, Лили протянула вазочку ей и сказала: «Держи. Это я для тебя купила».

– Я гранаты редко покупаю, – говорит Лили, – пока все эти зернышки съешь, всю свою жизнь вспомнишь.

– Знаешь, я нашла сегодня письмо. И там тоже про сегодняшний праздник речь. Странно, что оно вообще сохранилось, – говорит Дора, – вот, посмотри, – она уходит в спальню, а потом возвращается с конвертом в руках. Лили разворачивает листок:

Дорогие Дора и Иосиф,

Разрешите поздравить вас с рождением сына, Эйтана. Рад сообщить, что в ближайший Новый год деревьев, 15-го числа месяца Шват, в честь этого события в городском парке будет посажено дерево.

С уважением,

Начальник муниципального отдела озеленения,

Реувен Шимони

– Я тоже такие письма получала, – говорит Лили, – они всем их присылают. Мы еще с мужем спорили, сажают ли деревья на самом деле. А по мне – какая разница. Поздравили – и спасибо им большое.

– Я помню, как мы получили это письмо, – отвечает Дора, – я прочла и подумала, что ребенок только родился и был наш, а теперь его уже отбирают. Пишут нам о нем официальные письма, сажают дерево в парке – потому что так решили. А Иосиф сказал, что на дереве, наверное, будет табличка. Он потом всё собирался поехать в городской парк, вместе с Эйтаном, и найти там это дерево. Но так, при его жизни, и не получилось.

– А как Эйтан, пишет тебе? – спрашивает Лили.

– Пишет, – отвечает Дора, – когда у него родилась вторая дочь, он прислал мне фотографии. Очень красивая семья.

– Ты продашь дом, поедешь, навестишь его. Ведь ты успеешь это сделать? – Лили смотрит на Дору, – А потом можно поехать в какой-нибудь очень красивый город.

– Кстати, я хотела отдать тебе вазочку, – говорит Дора.

Когда Лили уехала, Дора выключила в комнатах свет, оставила гореть только лампу на лестнице. Ничего подобного, этот дом не продадут. Сюда будут приходить покупатели – хороший район. Тихая улица. Но в последний момент они будут менять свое решение. Постепенно про этот дом забудут, и даже спрашивать про него никто не будет. А потом он распадется от времени, как потонувший корабль, в котором копится морской песок и разрывает его изнутри на куски, разбрасывая по дну доски и нехитрую утварь. Но здесь песок даже и не понадобится. Хватит слоя пыли, принесенных сквозняком сухих веточек, мотыльков, уснувших между оконными рамами.

Дора включила в прихожей свет, оделась и вышла из дома. На перекрестке она заметила зеленую лампочку такси.

– В городской парк, – сказала она водителю.

Парк начинался за пустырем. Должно быть, улица, отделявшая его от ближайших жилых домов, в дневное время была оживленной. Но сейчас, поздним вечером, на ней никого не было. Такси уехало. Парк не был огорожен, но нужно было пройти по дороге, пока не найдется тропинка, на которую можно свернуть.

Звук был неожиданным, неподходящим. Велосипедный звонок. Дора ускорила шаг. Звонок прозвучал еще раз, потом она различила шуршание шин и тут же, через секунду, из-за поворота показался велосипедист. Дорога шла под уклон, велосипедист ехал, почти не крутя педали, набирая скорость. Потом он отпустил руль и развел выпрямленные руки в стороны. Белая рубашка раздувалась от ветра. Человек поравнялся с Дорой и она успела заметить, что он очень пожилой, даже старый. На мгновение она задержала взгляд на его лице. Человек улыбался, сам себе, не замечая ее. Он промчался мимо, Дора обернулась ему вслед, но смогла разглядеть только белое пятно рубашки и красный огонек на велосипедном крыле, отражавшийся на мокром асфальте.

…Дора вошла в парк. Тропинки были освещены редкими фонарями. Их шары светились желтоватым светом, достаточно ярким. На тропинках должны были стоять указатели, по датам – пока она ехала в такси, она так про себя и подумала: «Там будут указатели». Дора вглядывалась в подступавшие деревья, стараясь увидеть на них таблички. Стволы были гладкими: в свете фонарей они поблескивали. Доре вдруг захотелось свернуть с тропинки, оказаться в гуще деревьев. Она шла, касаясь стволов ладонями. За парком явно ухаживали – деревья были стройными, прямыми, не переплетались ветвями. Дора снова вышла на тропинку, поведшую ее вдоль поляны, засаженной молодыми соснами. Фонари уже почти не встречались, но она всё равно различала дорогу. И вдруг тропинка оборвалась. Дора стояла на краю плато. Перед ней открывалась вереница холмов. В долинах светились россыпи огоньков – белые и голубоватые. А за ними, заслоненное вершинами холмов, угадывалось море. Дора не видела его, но точно знала, что оно там – цепочка гор должна была вести куда-то, должна была чем-то заканчиваться. Дора задержалась на несколько секунд на краю обрыва, стараясь запомнить очертания гор, и огоньки, и этот сухой ночной воздух. Потом она развернулась и снова пошла сквозь парк, к выходу. Завтра она уедет отсюда. Не оставлять ничего и ничего не брать с собой.

До востребования

– Нам пришла посылка, – сказала мама, – мы пойдем ее получать.

– Посылка, – закричала Юлька, – мы идем получать посылку! – она всегда так радовалась, когда речь шла о чем-нибудь, чего раньше не было. Если бы по радио объявили, что началась атомная война, она бы также прыгала по квартире, в одном дурацком сапоге – второй неизвестно где – и торопила бы всех: «Пойдемте! Скорее пойдемте посмотрим на ядерный гриб!»

Посылки нам раньше, действительно, не приходили. Мы шли, и я загадывал, что же в ней может быть. Там вполне мог оказаться хоккейный шлем, или кроссовки, или, например, боксерские перчатки – с толстыми шнурками, кожаные и красные, такие фиг купишь.

– Домик из ракушек, – говорила Юлька, – пенал с цветными ластиками, попугайчик!

Я не выдержал и побежал, чтобы первым получить посылку, взять ее в руки, первым ее коснуться, чтобы никаких ластиков, никаких ракушек.

…Но все равно пришлось ждать. Когда подошла наша очередь, женщина в синем халате протянула нам небольшую коробку из толстого картона. «Вот, – сказала она маме, – распишитесь». Я смотрел на металлические стеллажи за ее спиной. Они были заставлены коробками и свертками разных размеров. В них были замечательные вещи – коньки, наборы солдатиков, заводные роботы, книги, часы, банки с вареньем, свернутые в тугие рулоны пергаментные карты, кораллы, золотые монеты.

Мама поставила подпись на пожелтевшем листке бумаги – ломком и полупрозрачном. Женщина наколола его на металлическую спицу, где уже было много таких листков, и сказала: «Следующий».

– Очень странно, – сказала мама, когда мы вышли на улицу.

Я посмотрел на маму. Был вечер, загорались фонари, их свет отражался на снегу, рассыпался на тысячи искорок, рассеивался в неровном воздухе, смешиваясь со светом фар, окон, светофоров. Я плохо различал ее лицо.

– Что странно? – спросила Юлька.

– На коробке нет обратного адреса. Непонятно, кто нам ее прислал.

Дома мы поставили коробку на стол в кухне. Мама разрезала картон. Мы с Юлькой столкнулись головами, когда туда заглядывали, но оказалось, что нам прислали только небольшой блокнот в кожаном переплете. Туда были вклеены фотографии, некоторые были цветными, на одной из них я узнал соседний двор с качелями. Некоторые были очень старые, выцветшие. На многих из них не было людей, только городские улицы, дома со ставнями – каких в нашей округе точно не было. Там были фотографии и какого-то разрушенного города, с черными огрызками стен, грудами камней на площадях; и снимки неизвестной нам местности – с низкими холмами и морем, заливающим ровный белый песок.

– Это какая-то путаница, – сказала мама, – просто, кто-то ошибся адресом.

Утром мы с мамой снова пошли на почту. Женщина в синем халате отказалась забрать у нас посылку. Сказала, раз обратного адреса нет, отправителю ее вернуть невозможно, сами разбирайтесь. Она снова крикнула: «Следующий!», и Юлька засмеялась – на почте, кроме нас, никого не было.

Потом мама уехала на работу, а мы с Юлькой остались дома – были каникулы. Коробка теперь стояла на подоконнике. Светило солнце, на небе – ни облачка. На фоне окна коробка выглядела совсем бесцветной, старой, непонятно какой.

Я сказал: «Может, этот блокнот кому-то очень нужен. Может, кто-то его дожидается».

Юлька сказала, что, возможно, в нем зашифрована информация про разные объекты и военные тайны. Недавно они с подружкой хотели смотреть мультфильм, но в программе что-то перепутали, вместо этого была передача про шпионов, и там как раз про такое рассказывали.

Это был очень важный блокнот. Его нужно было передать владельцу. Я сказал, что в таких случаях проводят расследование, и мы поступим так же.

– А как мы будем его проводить? – спросила Юлька.

– Исследуем улики. Всегда есть улики, на которые забыли обратить внимание.

Я вспомнил, что у меня есть лупа, принес ее и осмотрел коробку со всех сторон, миллиметр за миллиметром, но никаких улик не заметил. Теперь лупу взяла Юлька, но смотреть в нее не стала. Она замерла над коробкой, потом шмыгнула носом и спросила: «Чувствуешь?» Я принюхался. Сыроватый запах картона, но было и еще кое-что, что-то легкое, но охватывающее сердце, обволакивающее, забирающее его, уводящее, и иди потом за своим растворяющимся в воздухе сердцем, куда оно тебя поведет. «Дым?»

– А запах считается уликой? – спросила Юлька.

– Наверняка считается.

Это был прорыв в расследовании. Значит, посылка побывала где-то рядом с пожаром. Возможно, все сгорело, и только блокнот уцелел. Или же отправитель случайно жил где-то там, по соседству, и запах пожара – просто удача, которая поможет нам его найти.

Я положил блокнот в сумку, и мы пошли искать пожар. Выйдя из дому, мы принюхались, но воздух пах, как обычно – старым снегом, рубероидом, железной дорогой вдалеке. Мы шли, подставляли лица порывам ветра – чтобы сразу почувствовать в нем новый запах. Мы свернули с нашей улицы в сквер, прошли мимо игравших в домино стариков – пахло каракулем, лекарством, творогом, потом спустились в разрытую теплотрассу – пахло глиной, будущей травой, поздним вечером. Мы свернули во дворы, шли через пустой школьный двор, промочили ноги, потом перебрались через железнодорожную насыпь. За насыпью были гаражи, перед одним из них были сложены деревянные ящики. Мы залезли на гараж, потом разбежались и перепрыгнули на другой, и так перелетали с крыши на крышу. Юлька была белкой, а я – тайным парашютистом. Потом мы спрыгнули в сугроб, и Юлька сказала: «Видишь те дома, за пустырем, двухэтажные? Если там не было пожара, то я тогда вообще не знаю, где он был!». Мы пересекли замерзший ручей – по черному податливому льду, вышли к тем домам. Вблизи оказалось, что в домах никто не живет. В окнах не было стекол. На улице стоял огромный экскаватор с гирей вместо ковша. Мы подошли к одному из домов, поднялись по лестнице, зашли в квартиру.

– Смотри, – сказала Юлька, – кто-то забыл здесь коробку, на подоконнике.

Это была плоская фанерная шкатулка с выдвигающейся крышкой. На крышке была картинка: мчащийся локомотив. Я вытащил из сумки блокнот. Он точно умещался в шкатулке, будто она специально для него была сделана.

– Знаешь, – сказал я, – если мы не находим пожар, давай попробуем другой способ. Давай еще раз посмотрим в блокноте. Может быть, там будет что-то, что даст нам зацепку.

Искать долго не пришлось. Сразу за парусником в доке, падающей башней, мчащимся на нас тигром, мы увидели вокзал и железнодорожника в кителе с блестящими пуговицами. «Вокзал!» – сказал я, как я раньше об этом не подумал. Там же точно есть почтовое отделение. Наверняка, там кто-то запомнил отправителя посылки – бежал за ним, кричал: «Постойте, вы же обратный адрес указать забыли!», но тот уже ушел и ничего не слышал. Мы туда пойдем и все разузнаем.

Мы пошли на вокзал, вдоль шоссе, через мост, мимо оврага. На путях стояли локомотивы, тепловозы, последние электрички. На мне была железнодорожная фуражка со скрещенными молоточками. По радио объявляли, что вот-вот отправится Юлин поезд. «Всего-то на пару лет, – говорила она, – иначе кто еще там будет делать эту чертову вакцинацию. Кто туда поедет, спрашивается?». Она уехала, а мы с мамой потом слали ей посылки – вязаные носки, шарфы, душистое мыло, грецкие орехи. Господи, если бы мне в детстве кто-нибудь сказал, что именно это шлют по почте, я бы не поверил.

А потом мы пошли домой. По улицам, освещенным редкими фонарями; по заледеневшей дороге, по белому песку, по ночному полю, по лунному грунту. В какой-то момент я обнаружил, что иду с пустыми руками: я оставил сумку с блокнотом где-то в пути. Мы продолжали идти. Я опирался на палку; Юля чуть опережала меня. Я видел ее профиль, выбивавшиеся из-под шапки седые волосы.

Мама открыла нам дверь.

Необыкновенное путешествие почтальона Якоба Брента

11 октября 199* года дела заставили меня спешно отправиться в Прагу. Я прилетел утренним рейсом. До переговоров, в которых я должен был участвовать, оставалось несколько часов, и я решил воспользоваться случаем и осмотреть город, в котором прежде, так уж сложилось, никогда не бывал. Выйдя из метро неподалеку от Народного театра, я пошел по набережной в сторону Карлова моста, однако внезапно начавшийся ливень нарушил мои планы, вынудив меня укрыться в ближайшем кафе, названия которого я уже не помню.

В этот ранний час кафе было полупустым. Я выбрал столик у окна, с видом на Влтаву, заказал стакан крепкого чаю и, должно быть, задремал. Во всяком случае, я не видел, как оказавшийся рядом со мной за столиком человек вошел в кафе. Думаю, я проснулся от звука его голоса.

– Простите, что я вас потревожил, – сказал незнакомец, – пожалуйста, позвольте мне присоединиться к вам. Это – единственное место в кафе, откуда можно наблюдать за рекой.

Должен сказать, что его просьба поначалу действительно показалась мне несколько бестактной. Человек я замкнутый, если не сказать – нелюдимый. Дождь все усиливался, и перспектива провести ближайшие полчаса, а то и час, в обществе непрошенного собеседника не радовала меня.

– Понимаете, мне необходимо видеть, какие корабли проплывают по реке, – произнес он, не дождавшись моего ответа, – я встречаю корабль, один корабль, он должен здесь появиться.

Ему было на вид лет семьдесят, а может быть и больше. Усы были неровно подстрижены, на пиджаке недоставало пуговицы. Он с трудом превозмогал одышку.

– Надеюсь, я не отниму у вас много времени, – продолжил этот человек, словно прочитав мои мысли – Я только должен увидеть «Морскую птицу». На ней уплыл мой отец.

– Только этого мне и не хватало, – подумал я с тоской. Однако присущая мне вежливость взяла верх, и я задал незнакомцу вопрос, на который он, как я сейчас предполагаю, втайне рассчитывал.

– Ваш отец был моряком? – спросил я.

– Мой отец был почтальоном, – ответил мой собеседник.

– К сожалению, я не успел узнать его как следует, – продолжил незнакомец, не замечая моего замешательства – когда он уплыл от нас, мне было три года. Иногда мне кажется, что я помню его. Я закрываю глаза и пытаюсь восстановить в памяти его лицо. Вместо лица я вижу пятно, но зато я довольно четко помню его фуражку – черную, с синим околышем, лакированным ремешком и кокардой Почтового управления.

– Вы говорите, что ваш отец уплыл на корабле, который назывался «Морская птица», и с тех пор вы никогда его не видели?

– Именно так, – подтвердил мой собеседник, – и, к сожалению, я не знаю толком, что с ним стало.

Человек вдруг внимательно посмотрел на меня, словно взвешивая, можно ли доверить мне историю, которую он начал было рассказывать. Он облокотился на спинку кресла и закурил.

– Я родился в маленьком портовом городе, на берегу Балтийского моря, – произнес он наконец, – Его название вам ни о чем не скажет. Когда мои родители поженились, папе было тридцать шесть лет, а маме – двадцать восемь. Я был их поздним ребенком. Братьев и сестер у меня не было. В нашем городке было лишь одно почтовое отделение, там и работал мой отец. По утрам он разносил по домам почту, а после обеда принимал в конторе посетителей. Мама моя была учительницей музыки. Как они познакомились, мне неизвестно. Тем утром, позавтракав, отец отправился в порт. Он должен был доставить посылку на корабль, причаливший накануне вечером. Позднее мама рассказывала мне, что помнит, о какой посылке шла речь. Это был небольшой деревянный ящик. По его крышке тянулась сделанная с помощью трафарета чернильная надпись: «Книги. Не кантовать». Адрес, напротив, был написан изящным, старомодным почерком: название городка, порт, пароход «Морская птица». Отец приладил посылку на багажник велосипеда, махнул нам с мамой фуражкой и уехал. Больше мы его никогда не видели.

– Мама забеспокоилась, когда отец не пришел домой обедать, – продолжил он, докурив сигарету, – Вечером к нам заглянул сосед. Он был очень удивлен, придя на почту и обнаружив, что дверь конторы заперта. Отец мой слыл человеком ответственным и не стал бы пропускать работу без веской на то причины. Ночью мама обратилась в полицию. Однако проведенное расследование ни к чему не привело. Полиция располагала лишь свидетельством двух бродяг, обитавших на пристани в жилище из картонных коробок. Они утверждали, что видели, как человек, похожий на моего отца, поднялся по трапу парохода «Морская птица». Он катил рядом с собой велосипед с привязанной к багажнику деревянной коробкой. По их словам, спустя примерно полчаса после прихода отца, корабль отчалил от пристани и быстро скрылся из виду. За эти полчаса никто, включая моего отца, не покинул судно. На допросах бродяги вели себя подозрительно. Они нервничали и путались в показаниях. То они уверяли, что на палубе было очень тихо, отца никто не встретил, и он спустился в трюм в поисках членов команды. То, наоборот, припоминали, что на корабле был праздник – играла музыка и на мачте развевались разноцветные флажки. Тем не менее, полиция не смогла найти улики, которые подтверждали бы причастность этих людей к произошедшему, и они были отпущены не свободу. Следствие склонялось к версии, что отец стал жертвой несчастного случая или даже преступного нападения. Однако других подозреваемых или даже свидетелей в деле так и не появилось. В ответ на посланные полицией запросы, из ближайших портов сообщили, что судно под названием «Морская птица» в указанный период не входило в их акватории.

Официант принес моему собеседнику чай. Он обхватил стакан ладонями, как бы стараясь согреться. В кафе и вправду было прохладно.

– В тот год я проводил много времени с тетей Катариной, маминой младшей сестрой. Когда отец исчез, она приехала в наш город и поселилась у нас. Маме необходима была поддержка. Однажды – это было зимой – мы с моей тетей возвращались с прогулки, из городского парка. Дверь нашего дома почему-то была не заперта. Мама вышла из гостиной к нам навстречу. Лицо ее было очень бледным. «Якоб прислал письмо, – сказала она, и протянула тете Катарине листок бумаги, – вот оно». Якоб – так звали моего отца.

Тетя выхватила у мамы из рук письмо, подошла к окну – чтобы было лучше видно, и стала читать:

Дорогая Анна,

Пожалуйста, попытайся понять меня. Помнишь, я должен был доставить посылку на пароход «Морская птица»? Поднявшись на этот корабль и встретившись с его экипажем, я вдруг почувствовал, что не в состоянии вернуться на берег. Я понял, что речь идет о шансе, который никогда больше мне не представится. Я не мог сформулировать, о чём именно идет речь; какие перемены в моей жизни столь необходимы мне, что ради них я решаюсь на такой поступок и расстаюсь с тобой и ребенком.

У меня все хорошо. На корабле есть большая библиотека, в которой мне поручено быть переплетчиком. Я побывал в городах, в которые вряд ли бы смог когда-нибудь попасть, останься я в тот день на берегу. К сожалению, я скован словом, данным мною капитану корабля, и не могу сообщить тебе всех подробностей. Я очень скучаю. Надеюсь, что у вас все в порядке.

Целую,

Якоб

– Он не мог так поступить, не мог! – твердо сказала мама.

– Но поступил же, – возразила тетя Катарина. В нашей семье она считалась самым трезвомыслящим человеком, не склонным поддаваться эмоциям.

И тут я увидел, что мама плачет. Я бросился вон из гостиной, забежал в свою комнату и спрятался в платяном шкафу. Там тетя Катарина и нашла меня час спустя.

Письма приходили каждые несколько месяцев. Как правило, это были даже и не письма, а почтовые открытки, с видами разных городов – Лиссабон, Касабланка, Валетта, Монтевидео, Шанхай. Я возвращался домой из детского сада, а позже – из школы, и мама встречала меня с письмом в руках. Иной раз, судя по почтовым штемпелям, письма были отправлены из соседних портовых городов. Однако, странным образом, чем ближе к нам находился отец в момент отправки письма, тем более ветхой выглядела бумага, на которой оно было написано, и тем более выцветшими казались чернила. Я ждал этих писем, но, когда они приходили, не радовался им. Еще меня очень задевало, что, упоминая обо мне, отец писал так, как будто речь продолжала идти о трехлетнем мальчике, провожавшем его у калитки в то злосчастное утро. Один раз папа вложил в конверт карту. Он написал, что наконец-то может сообщить нам, по какому маршруту движется корабль. Мы в нетерпении развернули сложенный вчетверо лист. Кажется, это был пергамент. Карта действительно была испещрена пунктирными линиями, но проследить по ним маршрут корабля не представлялось возможным: очертания материков были какими-то странными, искаженными. Некоторые части карты были вообще не прорисованы. Я схватил карту и в сердцах разорвал ее. Иной раз мне казалось, что под именем моего отца нам пишут два человека: один скучает, а другой – придумывает всевозможные уловки, чтобы поиздеваться над нами.

А однажды вместо письма прибыла посылка. Уже два года шла война, порт нашего городка разбомбили, многие дома были разрушены. В тот день мама получила почтовое извещение и вернулась домой с небольшой бандеролью, от папы. Когда мы разорвали бумажную обертку, на стол выкатились пять монет – золотые, явно старинные, с неровным ободком. Изображение на них было полустертым – угадывался лишь всадник в короне. Надпись была совершенно неразборчивой.

Надо сказать, что, с тех пор, как папа уплыл, наше материальное положение пошатнулось. Мама продолжала давать уроки музыки, но доходы от них были невелики. Тогда мама открыла домашнюю кухню и стала готовить обеды на заказ. Однако клиентов у нее было немного: с исчезновением отца мама стала очень рассеянной, она путала ингредиенты, добавляла сахар в грибной суп и черный перец – в яблочные пироги. Когда началась война, работы у нее и вовсе не стало. Так что монеты пришлись очень кстати. Мама выменяла их на картошку у одной старой женщины, которая жила за городом и держала огород. Я помню этот наш поход за картошкой. Старуха долго отказывалась верить в то, что монеты настоящие и пробовала их на зуб. Мое внимание привлек ее головной убор – высокая конусовидная шапка из темной накрахмаленной ткани, к которой была пришита прозрачная вуаль. Впрочем, в этом не было ничего удивительного. Во время войны наш городской театр закрылся, актеры были призваны на фронт или разъехались кто куда. В здании остался лишь сторож, который постепенно выменивал театральные костюмы на дрова и еду для своей семьи. На опустевших городских улицах встречались люди в огромных муфтах, потертых бархатных камзолах, испанских воротниках, сапогах со шпорами и отворотами, суконных чепцах и проеденных молью накидках, отороченных беличьими хвостами. На прощанье старуха вдруг положила в мамину сумку вареное яйцо. По тем временам это был царский подарок.

…Последнее письмо от моего отца пришло через несколько лет после войны. Я тогда учился в выпускном классе гимназии. Мама распечатала конверт. Письмо было написано на неизвестном нам языке. Даже алфавит был нам незнаком. Он напоминал клинописные таблички, которые я однажды видел на экскурсии в столичном археологическом музее. Однако это странное послание явно предназначалось именно нам: внизу страницы стояла подпись отца, сделанная обычными, латинскими буквами. И тогда мы обратились к господину Кроммелю.

Господин Кроммель в молодости был путешественником. Он увлекался археологией и древними языками. Состарившись, он приобрел антикварную лавку, однако редких вещей в ней почти не было. В витрине были выставлены, по большей части, старые будильники, посеребренные портсигары и пуговицы от военных мундиров. И все же, если кто-нибудь в нашем городе и мог нам помочь, то это был именно господин Кроммель. Он принял нас в своем кабинете, над антикварной лавкой. Господин Кроммель сидел в огромном кожаном кресле с высокой спинкой и резными ручками. Стол был обтянут зеленым сукном.

– Этот документ написан на аккадском языке, госпожа Брент, – сказал он, взглянув на рукопись, – Аккадский был официальным языком Вавилонии и Ассирии во втором тысячелетии до нашей эры. Можете считать, что вам крупно повезло – я изучал этот язык в Гейдельберге.

Мы смотрели на письмо в глубоком недоумении. В отличие от мамы, с раннего детства демонстрировавшей способности к математике, музыке и иностранным языкам, папа никогда не был силен в науках – так, во всяком случае, рассказывала мне тетя Катарина. Сама мысль о том, что отец мог воспользоваться столь редким языком, казалась нам невероятной. И, главное, зачем он это сделал? Как бы там ни было, рукопись лежала перед нами, на обтянутом сукном столе. Господин Кроммель, тем временем, достал откуда-то лупу и погрузился в чтение.

– Молодой человек, пожалуйста, оставьте нас на пару минут, – обратился он ко мне. Я повиновался и вышел в коридор. Там было полутемно, пахло подгоревшей кашей. Я различал звук голосов, доносившихся из-за закрытой двери, но не мог разобрать, о чем речь. Затем дверь распахнулась и из комнаты вышла мама. За всю дорогу домой она не проронила ни единого слова. Тем вечером мама сожгла все фотографии отца, все его письма и вообще все документы, в которых упоминалось его имя. Открыв утром дверцу погасшей печки, я обнаружил обугленный клочок листка с аккадским письмом. Все остальные свидетельства существования моего отца превратились в золу, и восстановить их не было никакой возможности – будь ты хоть сам Лавуазье со всеми его колбами. Я попытался вытащить обугленный клочок бумаги из печки, но он рассыпался у меня в пальцах.

Год спустя после визита к господину Кроммелю, я поступил в университет, где изучил несколько мертвых языков. Больше всего меня интересовали языки Месопотамии – шумерский, аккадский и арамейский. Окончив учебу, я устроился работать в отдел древних рукописей Центральной библиотеки. Вскоре я женился, однако брак наш не был удачным, и спустя три года мы с женой разошлись. Мама отказалась переезжать со мной в столицу и осталась жить в нашем городке. Она с трудом передвигалась, но продолжала давать уроки музыки. Я навещал её каждые несколько месяцев. Тети Катарины к тому времени уже не было в живых. В один из своих приездов я нашел на столе в гостиной рекламную листовку. Кто-то положил ее маме в почтовый ящик. Туристическое агентство рекламировало круиз по Эгейскому морю: девятипалубный теплоход, комфортабельные каюты, полный пансион, культпрограмма. Внизу листовки была напечатана фотография: белоснежный корабль, на палубе стоит человек в морской форме и машет рукой фотографу. По борту корабля шла надпись: «Морская птица».

Я пытался отговорить маму, но она непременно хотела ехать. Я взял на работе отпуск, чтобы сопровождать ее. Мы купили билеты и вылетели на самолете в Афины. Сам не знаю, чего я ждал. Я слонялся по кораблю, не зная, чем себя занять. В узких корабельных коридорах были пластиковые поручни и белые навесные потолки. Над койками в каютах висели репродукции «Подсолнухов» Ван-Гога. После ужина предлагалось караоке. Я проводил время в баре, пробуя один коктейль за другим. А вот маме, как раз, путешествие пришлось по душе. Она говорила, что нашла очень интересных собеседников, подобных которым вряд ли бы встретила в своем городке. Однако познакомить нас мама не успела. В ночь, когда мы плыли на остров Родос, ее не стало. Корабельный врач считал, что она умерла во сне, от сердечного приступа.

Я похоронил маму на этом острове и вернулся на родину. Разбирая бумаги в мамином доме, я наткнулся на пакет с семейными фотографиями. Вначале я рассматривал фотографии мамы и тети Катарины. Я вглядывался в их лица, подолгу держа в руках каждый снимок. Потом на фотографиях появился я сам: вот мама держит меня на руках, вот мы с тетей Катариной в городском парке – в руках у меня машинка, грузовик. Я даже вспомнил, как просил тетю мне его купить, и как радовался, получив эту игрушку. Я смотрел на мамины фотографии военных лет, на себя в магистерской мантии, на тетю Катарину, склонившуюся над вязанием у настольной лампы. Это были изображения людей, которых я любил, и которые были моей семьей. Но в то же время я вдруг ощутил от них странную отчужденность. Наши лица впервые показались мне некрасивыми. Каждая из фотографий имела смысл, но все вместе, разбросанные по столу в гостиной, они были лишь случайными фрагментами жизней трех человек. Единственным, что их упорядочивало, придавало хоть какую-то логику, было наше взросление и старение.

Я вышел на улицу и пошел в сторону порта. Мне нужно было оказаться у моря – я надеялся, что там мне станет легче дышать. И действительно, морской ветер немного успокоил меня. Я сел на скамейку и стал наблюдать за заходившими в порт кораблями. И тут я ее увидел. Деревянная яхта «Морская птица» проплывала мимо берега, не сворачивая к гавани. Окошко рубки было освещено. На носу корабля был прикреплен небольшой фонарик, его лучи отражались в воде. Я дождался, пока яхта скроется за мысом, и пошел домой. На следующее утро я вернулся в столицу. Теперь я знал, что мне нужно делать.

С тех пор я путешествую. Я вышел на пенсию, живу очень скромно, и могу позволить себе ежегодные дальние поездки. Я должен разъезжать по миру, потому что «Морская птица» редко заходит дважды в один и тот же порт. Я побывал во многих городах, но невнимательно осматривал их достопримечательности. Я приезжаю, чтобы дождаться «Морской птицы». И еще не было случая, чтобы она не появилась.

…– Но позвольте, – впервые за это утро я решился прервать моего собеседника, – река, на которой мы сейчас находимся, изобилует порогами – вы сами видите. Готов держать пари, что даже шлюзы ее – мелководны. Ни одно морское судно не сможет здесь пройти.

– Это мелочи, – возразил он, – Дело совсем не в этом. Раньше я думал, как вы, и выбирал для своих поездок города, лежащие на берегу моря. Однажды я провел два дня, сидя в портовом ресторанчике одного городка на западе Франции, вот примерно, как сейчас. Я пришел уже, было, в отчаяние – мне никогда не приходилось ждать ее так долго. На третий день я вдруг почувствовал себя плохо и вынужден был вернуться в гостиницу. Проходя мимо фонтана в каком-то сквере, я присел отдохнуть. Была поздняя осень, небо было затянуто тучами. В фонтане плавали кораблики с разноцветными парусами – синими, зелеными, оранжевыми. Их давал детям на прокат стоявший неподалеку человек с тележкой – два франка за полчаса. На каждом парусе был отпечатан номер – чтобы не перепутать. И тут я заметил, что один кораблик, с виду – такой же, как и остальные, все же отличается от других. Вместо номера, на парусе была выведена надпись: «L’oiseau de mer». Это была она, «Морская птица»! Я всё-таки увидел ее.

Незнакомец замолчал, пристально глядя в окно. Дождь почти перестал, и проплывавшие мимо нас корабли было хорошо видно. По большей части это были небольшие баржи.

– А вот и ты, – я едва расслышал, как он это сказал.

На реке показался прогулочный катер. Все скамейки на нем пустовали. На палубе был лишь человек в желтом клеенчатом плаще с капюшоном. Он стоял, облокотившись на бортовой поручень, курил и смотрел на воду. «The Sea Bird» – прочитал я надпись над якорем.

– Что ж, мне пора, – сказал незнакомец, – простите, что отнял у вас столько времени.

– Постойте! – окликнул я его, но мой собеседник уже направлялся к выходу и, казалось, не слышал меня. И это, наверное, было к лучшему, поскольку я и сам не знал, что же я хочу ему сказать.

* * *

Намеченные на тот день переговоры прошли неудачно. Я не мог собраться с мыслями. Возможно, сказалась бессонная ночь. Когда я вернулся в свой город, мой шеф объявил мне, что очень недоволен моей работой и мне стоит подыскать себе другое место. Узнав, что в Морском управлении освободилась вакансия архивариуса, я поступил на эту должность. С тех пор я провожу время за чтением бортовых журналов и таможенных ведомостей. Что ж, теперь я, по крайней мере, не должен поддерживать контакты с людьми, которые мне безразличны. Так что от моего увольнения я, скорее, выиграл. Я часто вспоминаю тот осенний день в Праге и моего случайного собеседника. Прошло уже много лет, и его, боюсь, больше нет в живых. Но, понимая это, я, странным образом, продолжаю думать, что он путешествует по разным городам и встречает свою «Морскую птицу». И она каждый раз приплывает к нему, и на ней горят огни и развеваются разноцветные флаги.

Набережная нищих

– Это не то, что вы думаете, – говорил он, – конечно, единственное окно. Больше тут ночью светиться нечему. Здесь и не живет почти никто, вы же видите – во всех домах ставни закрыты. Это не на ночь, нет. Они всегда закрыты. А внутри домов вода плещется. Я знаю, я в щелочку заглядывал. Там за каналом бывший морской госпиталь, длинное такое здание – так если внутрь проникнуть, там знаете, сколько крабов можно наловить. Только там замок – даже монтировкой не открыть. Да и нехорошо это, наверное. Вдруг владельцы все же объявятся. Придут, а там у них побывал кто-то. Вам повезло, что я так поздно не спал еще? Вам не повезло, я ночами всегда работаю, везения тут никакого нет. Вот если бы вы днем пришли, то вам бы не повезло, это уж точно. Днем я сплю, и тут нет никого. Но что значит, «заблудились»? К кому вы тут еще могли ехать, не к крабам же, ночью. Нет, здесь что-то не так. Вас послали ко мне, верно?

А что еще я мог ему сказать? Конечно, «заблудился» – странное объяснение. Он был прав, по-своему, но истинная причина моего здесь появления казалась мне сейчас настолько нелепой, что я даже не знал, стоит ли о ней вообще говорить, или лучше уж оставить все как есть. А было – встревоженный человек, пожилой, даже старик, в комнате с давно побеленными стенами, с узким высоким окном, с пыльной пятиламповой люстрой, казалось, выросшей из этого помещения, как комнатный цветок однажды вырастает из глиняного горшка. Человек сердился на меня, но входную дверь передо мной не закрывал и вообще отступил на шаг вглубь комнаты, как бы заслоняя ее собой, но одновременно и предоставляя мне в ней место, пусть временное, пусть – на несколько секунд.

– Это не то, что вы думаете, – повторил он, и на этот раз в его голосе мне послышалась не тревога, а усталость и даже, странным образом, облегчение. Он взглянул на часы, на стене, над окном – круглый белый циферблат с черными римскими цифрами – и сказал: «Последний вапоретто отплыл двадцать минут назад, а переулками здесь в такой темноте лучше не ходить – того и гляди в воду свалитесь. Ладно, раз уж пришли, оставайтесь. Я все равно спать ложиться не собираюсь».

Это «в воду свалитесь» меня, надо сказать, несколько задело. Что я, ребенок, что ли, или совсем уж пьяница? Воду от твердой почвы я пока что в состоянии отличить, даже при слабом освещении. А потом я вспомнил, как плыл сюда на вапоретто; в этот час он был пустым, только на другом конце пассажирской кабины спал какой-то человек, запрокинув голову и сжимая в кулаке скрученный галстук. Я пытался следить за маршрутом, но стекло было покрыто каплями дождя, сквозь них можно было разглядеть лишь светящиеся квадраты окон на набережной, да матовые шары фонарей, установленных по фарватеру, как будто не в кабине водного трамвайчика сидишь, а в коробке с прошлогодними елочными игрушками. Я почувствовал, что меня клонит ко сну, а засыпать мне никак нельзя было. И тут я заметил, что на соседнем сиденье лежит мятый листок бумаги, видимо – страница из какого-то глянцевого журнала. Я взял его, машинально, развернул и прочитал:

«…двести лет назад. Заезжим купцам приходилось часами бродить по городу в поисках нужных площадей и переулков. Это затрудняло торговлю, а также приводило к малоприятным недоразумениям, которых можно было бы избежать, прибудь они по указанному адресу вовремя. И тогда Большой Совет постановил созвать триста горожан, возрастом не моложе тридцати лет, не принадлежавших к дворянскому сословию. Они должны были снабдить стены домов стрелками с обозначениями направлений. Горожане приступили к работе. Делая надписи, они окликали друг друга, дабы не запутаться и указать правильную дорогу. Однако скоро из их числа пришлось вычесть гондольеров и прочих лодочников. Повинуясь привычке, они указывали прохожим путь по каналам; в городе резко увеличилось количество несчастных случаев на воде. И вы тоже будьте осторожны…»

Я тогда еще подумал, что за странные вещи они тут пишут в своих журналах. А теперь и этот человек говорит: «в воду свалитесь». Как нарочно. И я представил себе свой путь в гостиницу, эти улочки, которые будут упираться в стены домов, нетерпеливо их огибать, резко сворачивать к мостам, отклоняться в стороны темными желобами, ограничивать поле зрения несколькими метрами. Я представил себе это свое возвращение и медленную воду в каналах, которая, ночью, кажется, совсем перестает двигаться, и мне стало зябко, я вдруг понял, насколько я устал за этот вечер. И я решил остаться. Раз он сам меня пригласил. И я шагнул в комнату.

Сначала я увидел вымпелы – укрепленные на крышах домов, красные и фиолетовые; ветер изгибал их, надувая складки. Это не был день и не был вечер – как будто лунный свет и солнечный смешали, а потом нанесли ровным слоем на пропитанный соленой влагой воздух, и получились подсвеченные полусумерки. Между домами, видимо, собираясь причалить к набережной, плыла лодка – черная, с лакированными бортами; окна кабинки тускло светились, отражаясь в морской воде. На набережной стояли три человека в бархатных камзолах, крахмальных жабо и в черных фетровых треуголках. Они о чем-то беседовали, а на другом берегу узкого канала остановился еще один человек, четвертый. Он поднял руку в приветственном жесте, и было ясно, что пройдет лишь несколько секунд, и собеседники заметят его и замашут ему в ответ. Черты лица у троих людей были четкими. Одно из лиц показалось мне знакомым. Человек в камзоле кого-то мне смутно напоминал. Но у того, четвертого, лицо было смазано, как будто художник остался недоволен своей работой и резким движением кисти смешал нанесенные на холст краски, или, наоборот, готовился нанести штрихи, благодаря которым из бесформенного пятна на холсте проступило бы лицо. Готовился, но почему-то не сделал этого. Картина была без рамы. Она стояла на полу, на подложенных кирпичах, прислоненная к стене. В правом нижнем углу я различил подпись: «Canaletto».

…А потом я увидел большой стол и полки над ним. Половину полок занимали баночки с красками, перекрученные алюминиевые тюбики, кисти, палитры из фанеры. Рядом с ними я увидел увеличительные стекла в латунной оправе, целую коллекцию. А на самой нижней полке почему-то стоял утюг. Массивный, в обтекаемом корпусе из полупрозрачной пластмассы. «Единственная в этой комнате современная вещь», – подумал я. Шнур утюга был заляпан краской.

– Это не то, что вы думаете, – тихо повторил старик, – как будто пытаясь, отчаянно, из последних сил, остановить меня, помешать мне понять. А я начинал понимать. Собственно, я уже понял – не совсем уж дурак все-таки. Увеличительные стекла, утюг – странные инструменты для художника, не так ли?

«Лучше бы я ушел в гостиницу, вот пять минут назад и ушел бы, – подумал я, – лучше бы я не знал, того, что сейчас знаю. Что мне делать, вести себя, как ни в чем не бывало? Не в полицию же обращаться?» Я представил себе полицейский катер, как он бесшумно плывет по каналу. В свете его фонаря видно, что воздух наполнен росой, клочковато непрозрачен. Дома с закрытыми ставнями нависают над судном – как путешественники, лишь в последний момент сумевшие удержаться на краю нежданного обрыва, затормозить, упершись пятками в податливый грунт, прогнувшись и зажмурив глаза. Катер уплывает – поначалу слышно, как переговариваются люди на борту, но потом и звук их голосов приглушается, стихает.

– Вы заявите в полицию? – спросил человек, – не надо, прошу вас. Я не делаю никому ничего плохого.

…Я не поверил ему. Конечно, не делает. Дорисует своего каналетто, утюгом отгладит и сплавит какому-нибудь простофиле.

– Я вам сейчас все объясню, – продолжал старик. Он схватил со стола настольную лампу и, держа на вытянутой руке, направил ее свет на людей на картине. Вернее на одного из троих собеседников, того, чье лицо показалось мне знакомым. От неожиданности я сощурился, как будто это мне в глаза направили свет настольной лампы. Потом я различил широкие скулы, близко посаженные глаза, бородку.

– Кандидат в премьер-министры, между прочим. Узнаете?

Я узнал. Лет пять тому назад фотографии этого человека ежедневно появлялись на первых полосах газет. Странно, что я вспомнил о нем только сейчас; хотя эти камзол с треуголкой кого угодно сбили бы с толку.

– Полгода работы, – сказал старик. Он вернул лампу на место, и теперь стоял, скрестив руки на груди и глядя на картину чуть исподлобья – как тренер следит за выступлением своего воспитанника-чемпиона, замечая неточности, которые пока так и не удалось исправить, – я тогда планировал на часть вырученных денег крышу починить. Устал уже от этой сырости.

– А кто эти люди, рядом с ним? – спросил я.

– Те, что, с ним беседуют – его университетские друзья, а тот, по другую сторону канала, – нет. Я его на свое усмотрение дорисовал. Это обычно входит в договор с заказчиками. Я им говорю: «для аутентичности». Сыру хотите?

…Я обернулся. Старик доставал из буфета тарелку с нарезанными ломтиками сыра. При свете лампы они лоснились.

– Это принято, – сказал он, подсаживаясь к столу и осторожно откусывая кусочек, – принято, в определенных кругах. В доме должна быть такая картина. Договариваемся с клиентом о художнике и сюжете. Сейчас венецианская ведута котируется. А вот лет десять тому назад античность предпочитали. Атлетические тела, жемчуг, моллюски, рыбьи хвосты. Я только с венецианскими художниками работаю – не зря же я здесь живу. Каналетто, Гварди, Тинторетто, Веронезе. Я всё умею. Никакой отсебятины. Сочетаю элементы их картин. Некоторые заказчики хотят на первом плане быть, а некоторые, наоборот, любят спрятаться где-нибудь. Выглядывает кто-то из окошка, а это, на самом деле, мой клиент. Как видите, никакого обмана здесь нет. Правда, был случай, когда один из моих заказчиков, находясь в стесненных обстоятельствах, выдал моего Тинторетто за того, давнишнего. Эта работа теперь принадлежит одному уважаемому музею. Представляете? Халтурщики. Но это, согласитесь, от меня уже никак не зависело.

Я вдруг заметил, что старик подвинул к себе тарелку и пытается соорудить из оставшихся ломтиков сыра домик, наподобие карточного. Машинально, наверное.

– Но это все курьез, – произнес он, – безделица. Теперь мало кого обманешь, вещи – ткани и краски – выдают свой возраст, как будто им сыворотку правды вкалывают. Рентген, изотопы. Вот уже многие годы это только мода и в лучшем случае развлечение для гостей. Не более того. И, вы понимаете, я, наверное, единственный, кто знает, с кого все начиналось, и почему. И что же я делаю? Ладно бы просто профанацией занимался. Но я делаю ровно то, чего он так опасался.

Я растерялся. Старик, похоже, заговаривался. Он сидел, подперев рукой щеку, глядя мимо меня. Лицо его помрачнело, и, казалось, с каждой секундой повисшее в комнате молчание становилось все более вязким, охватывая нас обоих, сковывая, увлекая на дно.

– А с кого все начиналось? – спросил я его. Просто, чтобы разговор все-таки продолжался.

Старик поднял голову, повернулся к картине и показал на того человека, четвертого, стоявшего на противоположной набережной.

– С него.

– Это – не вымышленный персонаж, пояснил он, встретившись со мной взглядом и улыбнувшись – как бы подбадривая меня в моем замешательстве, – это мой родственник. Дядя моего прапрадедушки. Его звали Джакобо Мендиканте. «Мендиканте» – это псевдоним, конечно. Означает «нищий». Нищим он как раз совсем и не был. Это он специально так придумал. Кстати, канал, на который выходит это окно, называется Рио деи мендиканти, «Канал нищих», и у набережной, соответственно, такое же название. Вы, наверное, обратили внимание, когда сюда шли. Это не простое совпадение.

О, да. Конечно, я обратил внимание. Когда, сойдя с вапоретто, свернул на набережную, пошел вдоль канала. Я увидел надпись на доме, с этим названием, и не знал, смеяться мне или плакать. Более точный конспект сегодняшнего вечера, всех моих поступков и решений, трудно было бы составить. Что бы я себе ни напридумывал.

– Их семья была очень богатой. Они владели дворцом, на Большом канале. Отец Джакобо поставлял лекарственные травы и благовония для дожа, его семьи и всей их свиты. Джакобо был пятым ребенком в семье. У него было трое братьев и сестра. Все они умерли в детском возрасте. От холеры, насколько я знаю. Джакобо остался единственным наследником. Он был очень замкнутым ребенком. В раннем возрасте у него проявились способности к рисованию. Особенно хорошо ему удавались портреты. Известно, что прислуга была обязана специально позировать Джакобо, сколько тот сочтет нужным. Однако какое-то время спустя Джакобо утратил интерес к изображению других людей. Он стал проводить время в своей комнате, внимательно вглядываясь в зеркало – в разных ракурсах, при дневном освещении, при свете единственной свечи, дюжины свечей, масляных светильников. Он наблюдал, как, в зависимости от времени суток и поворота головы, меняются его черты – как будто портреты разных людей наложили один на другой и выдают за одного человека. Опасаясь за здоровье своего единственного выжившего ребенка, мать Джакобо распорядилась открывать ставни только в солнечную погоду; однако, оставшись один в комнате, Джакобо нередко нарушал ее запрет и открывал ставни в пасмурные дни, и тогда отражение его лица в зеркале менялось с еще большей непредсказуемостью, в зависимости от скорости ветра и плотности облаков, оказавшихся на пути солнечных лучей. А потом Джакобо велел служанке вытирать пыль только с половины зеркала. Теперь, о каком бы освещении ни шла речь, он видел в зеркале два своих отражения. Одно из них точно соответствовало происходившему в комнате, а другое делало его все менее различимым, казалось, с неохотой выдавая и контуры предметов, и черты лица самого мальчика. Сидя перед зеркалом, Джакобо рисовал автопортреты, уделяя этому занятию все свое время. Он избегал общества сверстников, презрительно отзываясь об их играх и разговорах. Он запустил учебу, демонстрируя крайнюю рассеянность и незаинтересованность в школьных предметах. Но вскоре произошло нечто, заставившее его полностью отказаться от своего увлечения. Обстоятельства этого происшествия до конца не ясны; скорее всего, речь шла о досадном недоразумении, имевшем, однако, далеко идущие последствия.

Судя по всему, это случилось в один из осенних месяцев, как раз тогда, когда Джакобо особенно строго запрещалось открывать ставни в ветреную погоду. В тот месяц он нарисовал серию рисунков, на которых его лицо было изображено в одном и том же ракурсе, однако, благодаря искусной передаче особенностей освещения, ему удалось изменить на автопортретах свои черты – при этом сходство между ним и изображениями оставалось очевидным. Джакобо был очень доволен своими рисунками, он сложил их в картонную папку и понес в гостиную, ожидая встретить там родителей и показать им свои работы. По всей видимости, родителей в гостиной он не застал и вернулся в детскую. При этом, из чистой рассеянности; возможно, охваченный идеей нового изображения, он положил папку на каминную полку и, покидая гостиную, забыл забрать ее с собой.

В те дни во дворце гостил родственник – дядя Джакобо, младший брат его отца. За несколько лет до этого он овдовел и стал вести очень уединенный образ жизни, не появляясь в обществе и не принимая никого у себя. Он почти не поддерживал контактов и с семьей брата, и потому прежде не был лично знаком с Джакобо и не знал о его увлечении рисованием. В тот год его душевное состояние улучшилось, он отправился в путешествие по Европе, заехав и в Венецию. Более того, он обручился, и через три месяца должна была состояться его свадьба. Надо сказать, что отец Джакобо беспокоился о своем брате и очень обрадовался, узнав о его планах. Он решил преподнести брату свадебный подарок, и много времени проводил в размышлениях о том, какая вещь могла бы наилучшим образом соответствовать столь долгожданному событию. Наконец выбор был сделан. В семье Джакобо хранился старинный сервиз китайского фарфора – девять пиал и небольшой чайник, выполненные еще при династии Мин. Дед Джакобо получил его от дожа, в награду за одну бесценную, но хранившуюся в глубокой тайне услугу. Именно этот сервиз отец Джакобо и решил преподнести в подарок своему брату, в день его отъезда. Надо ли говорить о том, как растроган был дядя Джакобо, узнав об этом. Он сказал, что лично займется упаковкой подарка, так как не может доверить слугам столь ответственное поручение. Проходя по комнатам, он увидел оставленную Джакобо папку. Позднее он утверждал, что обнаружил ее на полу, рядом с подставкой для кочерги, куда, она, вероятно, соскользнула с каминной полки. Удивившись небрежности слуг, оставивших в жилом помещении бумагу для растопки камина, дядя Джакобо счел содержимое папки прекрасным упаковочным материалом. Что до самих рисунков, дядя Джакобо был известен как человек практического склада ума: он, вероятно, не придал этим изображениям особого значения, положившись на решение хозяев дворца.

…Часом спустя Джакобо хватился забытых рисунков и вернулся в гостиную. Не обнаружив там папку, он отправился на ее поиски. Рисунков нигде не было. Мальчик решил обойти весь дворец. Дверь комнаты его дяди была приоткрыта. Комната была пуста, однако на столе Джакобо заметил средних размеров деревянный ящик. Ящик был накрыт крышкой, но не заколочен – молоток и гвозди лежали рядом, на столе. Повинуясь наитию, Джакобо подбежал к ящику и смахнул с него крышку. В первые несколько секунд ему казалось, что он видит в ящике бумажные шары, причем в этих шарах было нечто, что делало их смутно знакомыми – так, оказавшись в новом городе, первое время узнаешь улицу, на которой поселился, выделяя ее из других улиц: по приметам, в которых не отдаешь себе полного отчета. Лишь несколько мгновений спустя мальчик осознал, что смотрит на свои рисунки. Джакобо всегда уделял внимание порядку, в котором хранились его работы, сортируя их по дате, ракурсу и типу освещения. Однако теперь его логика перестала быть действенной. Вместо нее в силу вступила другая, непонятная и неподвластная ему. Он видел свои автопортреты в ракурсе, который прежде не смог бы себе представить. На скомканных листах бумаги линии изображений оказались изломаны, черты его лица были разъединены – кое-где в изгибах бумаги выступали глаза, брови, подбородок. Джакобо вытянул руку, поначалу не решаясь прикоснуться к содержимому ящика. Наконец пальцы его коснулись верхних листов и скользнули внутрь бумажного вороха. Джакобо вздрогнул, нащупав там, внутри что-то гладкое и прохладное. Синие кобальтовые драконы с хитрыми глазами, с чешуйчатыми извивающимися хвостами, в скорлупе из его автопортретов. Несколько секунд Джакобо смотрел на них, не в силах пошевельнуться, а затем выбежал из комнаты. Поднявшись к себе, он сжег в камине все свои рисунки, а затем два дня не выходил из детской и не отпирал никому дверь, несмотря на уговоры родителей и искренние извинения, которые принес ему его дядя. По сохранившимся свидетельствам, с тех пор Джакобо в течение долгих лет не прикасался к бумаге и краскам – как если бы он внезапно разучился рисовать и, более того, утратил к этому занятию всякий интерес. Так прошли годы, пока однажды не произошло событие, побудившее его вернуться к живописи. Причем случилось это совершенно неожиданно для тех, кто его тогда знал – можно сказать, застав их врасплох.

Все, о чем я вам рассказываю, я узнал из дневников матери Джакобо. Они хранятся в музее Каррер, в запаснике. Там подвалы такие, знаете. Мать Джакобо поддерживала с ним отношения и после ухода сына из дома, делая это втайне от его отца. Сам Джакобо, начиная с подросткового возраста, дневников не вел и никаких записей после себя не оставил. Известно лишь, что в возрасте четырнадцати лет он пробовал писать мемуары, однако и эта рукопись не сохранилась.

Во дворце была портретная галерея – все их предки, поколение за поколением: женщины с выбритыми лбами, в присоборенных платьях, чепцах, прозрачных накидках; мужчины в беретах, в отороченных мехом плащах, в суконных камзолах с блестящими пуговицами. В ранние годы, когда Джакобо еще был увлечен рисованием, он проводил много времени, изучая эти изображения. Однако с тех пор он в галерею не заходил. Одна из стен в зале пустовала. В день, когда Джакобо исполнилось двадцать лет, отец подвел его к этой стене и сказал: «Вот здесь, слева, будет висеть мой портрет. А вот здесь, справа, – твой». Отец Джакобо не один день повторял про себя эти слова, прежде чем сказать их своему сыну. «Твои праправнуки будут помнить твое лицо», – добавил он. Джакобо не ответил ему. Он смотрел на стену, туда, где будет висеть его портрет.

– Я не хочу, чтобы эти люди меня запомнили, – тихо сказал он, поначалу не отваживаясь встретиться с отцом взглядом.

– Это неизбежно, сын мой, – ответил ему отец, – для того и существует наша семейная галерея. И для того, мы, по традиции, всегда заказывали портреты у придворных живописцев дожей – наши потомки должны помнить нас такими, какими мы были. Не приукрашенными, разумеется, но уж и не обезображенными. За качество своего портрета ты можешь не беспокоиться.

– Я не хочу, чтобы меня помнили, – выкрикнул Джакобо, – Я не хочу, чтобы мною так распоряжались. Я вообще хочу, чтобы обо мне думало как можно меньше народу. Чтобы никто не вспоминал обо мне того, что сам я забыл. Чтобы не обнаруживать кусочки своей жизни в чужой памяти. А если уж я не могу решить, кто меня запомнит, то я хотя бы позабочусь о том, каким я буду им представляться.

С этими словами Джакобо выбежал из галереи, оставив обескураженного отца в одиночестве, перед портретами предков.

Спустя месяц Джакобо уехал в Рим, где начал изучать живопись. Надо ли говорить, что этот шаг привел его бедного отца в отчаяние. Надежды на продолжение семейного дела были разрушены. Вскоре отец написал сыну, что положит ему ежемесячное жалование, но не желает больше встречаться с ним до тех пор, пока тот не оставит занятия живописью. Мать Джакобо записала в своем дневнике, что отец и сын так никогда больше и не увиделись. Однако можно допустить, что ей была известна не вся картина происходящего.

Через четыре года Джакобо закончил обучение в Риме и вернулся в Венецию, объявив, что посвящает себя живописи. Однако ни точность деталей пейзажа, ни игра света на складках льна и парчи, ни перипетии библейских сюжетов не привлекали его по-настоящему. Он был одержим одной единственной идеей. Именно тогда, после возвращения из Рима, он и взял себе свой псевдоним. «Я нищий, – говорил он, – потому что я отказываюсь от очевидного». Он отказался от семьи, от богатства, от положения в обществе. Он водил дружбу с убийцами, дебоширил, дважды сидел в тюрьме за появление на публике в непристойном виде. Выиграв однажды в рулетку, он приобрел себе жилище здесь, на этой улице – вот эту самую студию, в которой мы с вами сейчас находимся. Он специально выбрал квартал, куда прилично одетые люди тогда старались не заглядывать – отчасти из-за грязи на набережных, отчасти потому, что это было небезопасно: вместе с кошельком можно было и жизнь потерять.

Но этого было мало. Он был последователен и планомерно пытался осуществить задуманное. Оставалась память о нем. Его будущее. Те, кто знали его, и станут о нем вспоминать. Те, кто узнают о нем из чужих рассказов. Те, кто представят его себе. Где-то там, в будущем, его образ уже не принадлежал ему, менялся по чужим законам. Там он был несвободен. И тогда Джакобо решил всех запутать.

…Спустя год Галерея Академии получила дар от жертвователя, пожелавшего остаться неизвестным. Себастьяно дель Пьомбо, «Милон Кротонский разрывает руками древесный ствол». Решение было чрезвычайно смелым; можно сказать, беспрецедентным для того времени: дель Пьомбо изменил конец истории. Вместо пожилого атлета, который из последних сил пытается высвободить застрявшую в стволе дерева руку и уже слышит плотоядное урчание подступающих к нему хищников, он изобразил старика, который в задумчивости разглядывал лежавший у его ног ствол могучего дуба. Дуб был разорван на две части. Неудивительно, что картина вызвала ажиотаж; у дверей Академии выстроилась очередь желающих увидеть ее своими глазами. Один из посетителей галереи, правда, утверждал, что Милон на этой картине как две капли воды похож на одного художника, родом из Венеции, с которым он познакомился в Риме и чьего имени не помнил. За исключением того обстоятельства, что художник этот – молодой человек, а на картине все-таки был изображен старик. Но его словам мало кто тогда придал значение.

Спустя еще полгода церковь Сан-Рокко получила в дар от анонимного мецената, решившего провести остаток своих дней в монастыре, прежде неизвестную картину Джорджоне «Виноградарь и его работники». На фоне скалистого пейзажа с редкими оливковыми деревьями Виноградарь разговаривал с крестьянином, протягивая ему монету. Рядом с ними, на плоском белом камне лежали ломти хлеба, и стоял глиняный кувшин. Невдалеке был изображен другой крестьянин, явно прислушивавшийся к их разговору. Вы уже, наверное, догадываетесь, кто послужил для него моделью.

…С годами картин становилось все больше: владельцы частных собраний получали наследство от дальних родственников, музеи и церкви – пожертвования. Надо сказать, что Джакобо не стремился заработать на картинах, изображавших его самого. Хотя мог бы. Но он считал, что перед ним стоит куда более важная задача. И, можно сказать, он добился своего. Люди помнили его, не отдавая себе в этом отчета, определив его в разные эпохи, одев в разные костюмы, в облике стариков, солдат, гуляк, моряков, святых, младенцев, мужчин и женщин, и даже, как утверждают, зверей. Если бы владельцы этих картин, встретившись, решили договориться о том, каким он был, у них бы ничего не получилось. Но им бы такое никогда не пришло в голову. А если бы вдруг пришло, они бы не знали, о ком друг друга спрашивать, и каким именем называть этого человека. Теперь Джакобо мог быть спокоен.

А спустя еще три года он исчез. Скорее всего, утонул. В тот период он обзавелся приятелями. С ним это случалось время от времени; наверное, вопреки его собственным намерениям. Со всеми он потом ссорился. Но эти приятели, видимо, пришлись ему особенно по душе и стали бывать у него дома. Они даже придумали название для своей компании: «клуб нищих». В честь канала и в честь самого Джакобо, который, несмотря на свою нелюдимость, стал у них кем-то вроде вожака. Меж тем, и эти молодые люди происходили из состоятельных и даже знатных семей. Они приплывали к нему на гондолах, и, пока Джакобо с приятелями играли в студии в карты, поджидавшие их гондольеры играли в кости на набережной. По одной из версий, в тот вечер гондольеры повздорили друг с другом из-за выигрыша; началась драка. Джакобо спустился на набережную, как был, в домашнем халате, подпоясанном бечевкой. По некоторым свидетельствам, он собирался не утихомиривать гондольеров, а, наоборот, их раззадорить, поскольку любил скандалы и потасовки. Но это, я уверен, выдумки. Как бы там ни было, с тех пор его никто никогда не видел. Разумеется, гондольеры отрицали свою причастность к произошедшему. Они утверждали, что никакой ссоры не было, что Джакобо был нарядно одет, и что он велел одному из них отвезти его тремя каналами восточнее. Якобы перевозивший Джакобо гондольер утверждал, что высадил его на набережной, как тот и просил. Тем вечером был густой туман, искусственное освещение в этих кварталах и сейчас не ахти, а тогда его, считайте, вообще не было. Только луна, редкие факелы, да окна светятся там, где еще спать не легли. Гондольер считал, что его пассажир оступился и упал в воду. Или поскользнулся – ступеньки на набережных очень скользкие, можете проверить. Гондольер этот оказался как раз человеком степенным и уважаемым, отцом четверых детей. С Джакобо он прежде не был знаком и никакого конфликта между ними на тот момент не было. Так что его свидетельству, похоже, можно было верить. К тому же, вскоре из канала, примерно в том месте, куда, по утверждению гондольера, он отвез Джакобо, выудили его пояс. Это был особый пояс – Джакобо рисовал себя в нем для картины Пьетро Лонги «Заморский гость на мосту Риальто», где он представал в облике индийского купца, окруженного толпой нарядно одетых горожан. Пояс был вышит золотыми нитями и украшен изумрудами. Нити, разумеется, на самом деле были холщовыми, а изумруды – стразами. Но грабители – если предположить, что Джакобо стал жертвой ограбления – могли поначалу этого не заметить. Куда направлялся Джакобо, и почему он надел этот пояс, так и осталось неясным. Спустя несколько месяцев разбирательство прекратили. Дело об исчезновении некоего Джакобо Мендиканте, неудачливого художника, обитавшего в квартале трущоб на северной окраине города, мало кого интересовало, по большому счету. И, в общем, можно предположить, что сам Джакобо был бы этим доволен.

Старик замолчал, глядя в окно. Ночь заканчивалась, желтый свет люстры смешивался с сероватым утренним светом, все больше ему уступая, растворяясь в нем.

– А теперь здесь я, – снова заговорил он, – я в нашей семье один такой. В роду у нас все были коммерсантами, а в последнее столетие – инженерами. А я вдруг обнаружил в себе способности к рисованию. Отец мой хотел, чтобы я изучал железнодорожное дело, как и он сам. А меня все эти рельсы и локомотивы совершенно не интересовали. Зато я мог проводить дни в Галерее Академии, исследуя, как передается соленость морской воды на картинах ведутистов, и как эти волны продолжаются в ломкости, кристальной четкости линий набережных и домов. Окончив школу, я уехал в Рим, изучать живопись. Надо сказать, что меня все время преследовало чувство неловкости – перед своим отцом. Я знал, что очень расстроил его своим решением, хотя он никогда и не говорил мне об этом. Я и сейчас так чувствую, хотя отца, как вы понимаете, уже давно нет в живых. И вот, однажды, кто-то из родственников упомянул, едва ли ни в шутку, что у нас в семье уже был один художник – бездетный дядя моего прапрадедушки, и что он тоже учился в Риме, а потом вернулся в Венецию и никогда отсюда не выезжал. Я навел справки, узнал, что сохранился дневник, который вела его мать и, после долгих поисков и выяснений, нашел его. А потом оказалось, что во владении нашей семьи до сих пор находится вот эта студия. Она была заброшена, со времен Джакобо в ней, я так понимаю, никто и не жил. Мы с трудом отыскали ключ – на чердаке дома моего отца, в жестянке с моими детскими игрушками. Он лежал там среди ржавых гаек, мотков медной проволоки и сломанных перочинных ножей. Возможно, что в детстве я играл с ним, не догадываясь о его предназначении. Семья разрешила мне воспользоваться этим помещением. Я, как мог, отремонтировал его; воду из подвала, правда, так и не удалось откачать. И вот уже несколько десятков лет я здесь работаю.

– Но, вы понимаете, какая штука, – продолжил старик, впервые, кажется, глядя прямо на меня, – довольно скоро я обнаружил, что не умею придумывать. Я могу рисовать как любой мастер, из тех, кого я действительно люблю. Но сам я не в состоянии изобразить ничего так, чтобы можно было сказать, что эту картину нарисовал именно я. Я могу лишь использовать чужие приемы и воспроизводить чужие композиции – в разных вариациях, это да. Я понял это не сразу, а когда понял, едва не отчаялся. Я пил и два года вообще не рисовал. Я растратил все свои сбережения. Обращаться за помощью к семье мне не позволяла гордость. Денег мне уже не хватало даже на еду. Однажды мне пришло в голову, что мое умение, на самом деле, не такое уж ненужное. Я вспомнил про Джакобо и подумал, что рисовать себя самого мне, пожалуй, незачем, но что найдутся люди, которым захочется видеть свое изображение на картинах, подписанных Каналетто и Веронезе. В личном собрании, разумеется. И я оказался прав. С тех пор дела мои пошли в гору. Но, – старик замолчал, и только через несколько секунд заговорил снова, – но я все время чувствовал себя виноватым.

– Перед Джакобо? – спросил я.

…– Перед Джакобо, – сказал старик, – Лучше бы я, конечно, занялся чем-нибудь другим. Но больше я ничего, толком, делать не умею. И все же кое-что для него я придумал, чтобы скомпенсировать ему, хоть как-то.

Старик улыбнулся мне, заговорщицки, а потом сказал: «Я его всюду рисую, всюду на своих картинах. Он везде появляется. Заказчики об этом ничего не знают. Я их предупреждаю, что на картине будут еще персонажи, для аутентичности – я вам уже рассказывал. Они соглашаются. Если бы они только знали, насколько я их не обманываю! Думаю, Джакобо бы понравилось».

– А лицо? – спросил я, чтобы хоть как-то преодолеть свое замешательство, собраться с мыслями, – картина выглядит законченной, а почему вы лицо-то не нарисовали? Очень было бы интересно на него посмотреть, на этого Джакобо.

– В том-то и проблема, – ответил старик, – это сделать невозможно.

– Почему невозможно? – растерялся я, – было же столько картин, некоторые из них известны, вы сами их упомянули. Они, полагаю, доступны для осмотра. Если существуют изображения лица, почему нельзя их воспроизвести?

– Дело в том, – сказал мой собеседник, – что под конец жизни Джакобо стал еще более радикальным. Прежде он изображал себя в разных обличьях, но черты лица при этом сохранял, скрупулезно их передавая. А за несколько лет до смерти он счел и это недостаточным и стал, рисуя себя, изменять черты своего лица до неузнаваемости. Фактически, это были уже совершенно разные, непохожие друг на друга лица. Некоторые из них он воспроизводил в нескольких картинах, а некоторые рисовал только один раз. Учитывая, что он, по понятным причинам, датировал свои работы в произвольном порядке, определить, какое изображение действительно передает черты его лица, представляется совершенно невозможной задачей.

– А экспертиза?

– Окажется неэффективной, – отрезал мой собеседник, – Джакобо часто использовал старые холсты, выкупая в ломбарде картины малоизвестных художников.

– А «Милон Кротонский?» – продолжал настаивать я, – ведь знакомый Джакобо опознал его на этой картине.

– А «Милон Кротонский» как раз и не уцелел. Незадолго до Первой мировой войны картину повезли на выставку в Лондон. Но пароход сел на мель; в трюме образовалась пробоина; все багажное отделение затопило. Картина деформировалась, часть ее – включая тот фрагмент, на котором была изображена голова Милона, вообще оказалась смыта. Восстановить изображение так и не удалось.

– А дневники его матери? Она нигде не описывает своего сына?

– Не описывает. И вообще, надо сказать, в этом документе есть странности. Она, например, никогда не пишет о Джакобо и его отце «сын» и «муж». И почти никогда не называет их по имени. Пишет только «он» и «они». Некоторые в моей семье даже предполагали, что эта рукопись была написана не его матерью, а кем-то другим. Но мне все же кажется, что они не правы. Я внимательно изучил дневники. Они написаны человеком, который знал Джакобо, любил его и беспокоился о нем.

– Долгие годы я рисовал Джакобо так, чтобы лица его не было видно, – продолжил старик, – Прохожий, сворачивающий за угол; охотник с рожком, на заднем плане; слуга, согнувшийся под тяжестью ноши. Я объяснял это себе тем, что уважаю его волю. С моей стороны было бы неправильным создавать его портреты, зная, что на них изображен именно он. Тем более, что лицо все равно пришлось бы придумывать. Но в том-то и дело. Однажды я понял, что больше не согласен видеть вместо его лица пустой овал. Я все чаще пытался представить себе, как он выглядел. Я должен был увидеть его лицо. Я перебирал разные варианты, и все они казались мне неподходящими, что-то всегда ускользало от меня. Мысленно я не раз рисовал его портрет, но никогда не заканчивал его. Каждый штрих мог бы быть таким, каким я его себе представил, но мог бы оказаться каким-нибудь еще, совершенно другим. И это меняло бы все остальные черты. Тогда я так и не решился изобразить лицо Джакобо на бумаге. Но я не переставал думать о нем.

Так шли годы, пока однажды не произошел один случай, который заставил меня иначе взглянуть на происходившее со мной. У меня было много работы. Мои заказчики рекомендовали меня своим знакомым. Ночами я рисовал, а рано утром, перед тем как лечь спать, обычно выходил пройтись. В то утро я побывал у лагуны и как раз возвращался с прогулки в студию. Я поравнялся со зданием бывшего монастыря. Утро было облачным. От покрытых посеревшей штукатуркой стен монастыря тянуло холодом. Я поднял воротник пальто и ускорил шаг. Вдруг я различил какой-то странный звук, шум. С каждой секундой он становился все более громким, все более резким. Как будто все чайки лагуны закричали разом. Потом я услышал хохот. А потом, через несколько секунд, я их увидел. На набережную выходил узкий переулок, мощенный каменными плитами. Шум все усиливался, а потом в переулке показалась группа мужчин, человек шесть. Они волокли гондолу, она цеплялась за выступающие из мостовой плиты, будто упиралась, и трение ее килевой части о камни и было причиной столь невыносимого скрежета. Вернее, волокло пятеро, а шестой сидел в лодке, отталкиваясь длинным веслом от мостовой и от стен домов. Наконец, они выволокли гондолу на набережную и стали спускать ее на воду. Я увидел, что лодка очень ветхая. По ее бортам было несколько дыр. Теперь в гондоле сидело уже два человека, а четверо продолжали подталкивать ее к воде.

– Не надо! Вы же утонете! – не выдержал я.

– Сам не утони, старый башмак, – крикнул мне один из приятелей, высокий грузный человек в спортивном костюме. Его товарищи снова захохотали. Давясь от хохота, они стали показывать на меня пальцами. Потом один из них схватил с земли обломок какой-то гнилой доски и швырнул в меня. Промахнулся.

– Что же вы делаете?!

Я обернулся. На набережной, в нескольких шагах от меня стояла женщина, пожилая, полная, в потертом пальто, пуговицы которого едва сходились на животе. Она держала за рукоятку ящик на колесиках – в таких обычно продают мороженое, на пристани у Сан-Марко, например. Только этот ящик был облезлым и почему-то сразу казался пустым. Да и кто бы стал покупать мороженое здесь, в этом квартале, да еще в такую погоду.

– Что же вы делаете, – снова повысила голос женщина, – Пристали к пожилому человеку. Да вы посмотрите, на нем же лица нет!

Я смутно припоминаю, что довольно скоро голоса лодочников стихли. Женщины нигде поблизости тоже не было видно – я не заметил, когда именно она ушла. Я стоял на набережной, снова один, не в силах двинуться с места, как если бы представления о всех моих привычных маршрутах, о пути домой – пройти по ходу вапоретто, свернуть налево, идти вдоль монастыря, перейти мост – вдруг оказались стертыми из моей памяти. «На нем же лица нет». Я повторял про себя эти слова. Так оно все и было. Я провел годы, стараясь узнать Джакобо, увидеть его. У меня не было близких людей, кроме него. Я разыскивал крупицы сведений о Джакобо, я складывал воедино разрозненные кусочки, пытаясь понять, что он был за человек. Я держал в руках эти скрупулезно разделенные им ниточки. Я делал то, чему он так противился. Можно сказать, я поступал с ним так, как встреченные мною лодочники на моих глазах поступали с где-то найденной ими гондолой. Я и сам не заметил, как к этому занятию свелась вся моя жизнь. Я понимал, что действую вопреки его намерениям, но уже ничего не мог с собой поделать. И теперь было непонятно, кто из нас кого держит, кто рисует чей портрет. Я, или тот, о ком не осталось ни одного свидетельства, которое, положив руку на сердце, можно было бы считать достоверным. Я так хотел понять Джакобо, что не заметил, как стал жить его жизнью, смотреть сквозь его глаза. Я вдруг сообразил, что в студии не было зеркала. Я не помнил, когда я в последний раз видел собственное отражение. Я проводил в этой комнате по многу часов, каждый день. Я поднимался сюда по узкой скрипучей лестнице, так же, как он когда-то. Я смотрел в окно и видел то же, что видел он – канал с редко проплывавшими мимо катерами, фрагмент набережной, фасад церкви с глухим круглым оконцем – здесь за последние пару сотен лет мало что изменилось, как вы понимаете. С некоторых пор мне стало казаться, что я вижу его черты в окружавших меня предметах и зданиях. Я бродил по городу, и мне казалось, что выступ на одном из домов имеет форму человеческого носа, и он точно подошел бы к изображению Джакобо; и что несколько ассиметричное расположение окон на другом доме соответствовало бы глазам на его портрете. Куда бы я ни смотрел, меня окружали черты его лица, безошибочно мною узнаваемые – как если бы я вдруг оказался внутри того ящика, упакованного дядей Джакобо – под ворохом скомканных автопортретов, среди полукруглых возвышений из ломкого фарфора. Лицо Джакобо обступало меня, окружало домами, набережными, базиликами, изгибами кораблей – при этом оставаясь для меня недоступным. И в этот момент я понял, я очень четко осознал, что я никогда не буду знать, кем он был и как он выглядел.

И тогда я пришел в бешенство. Я чувствовал себя обманутым. И я решил нарисовать его портрет. Вопреки всему; во что бы то ни стало. Не в мыслях нарисовать, а на холсте. Я не мог узнать, каким было лицо Джакобо, но я ведь мог его придумать. Я должен был сделать свой ход.

…Неделю спустя ко мне обратился новый заказчик. Речь шла о картине, которую вы здесь видите. И я понял, что мне представляется случай. Я долго готовился, оставив портрет Джакобо напоследок. Я собирался изобразить его в анфас. И, вот, наконец, я приступил к работе. Я решил: «Начну рисовать, а там – будь, что будет». Рука у меня опытная, все само получится. Будет тебе лицо, Джакобо. Я приблизился к холсту. Я заметил, что пальцы у меня дрожат – никогда раньше со мной подобного не случалось. Я стоял перед картиной, держа кисточку наготове. И я не мог коснуться ею холста. Я не мог так поступить – с Джакобо, с картиной, с самим собой. И тогда я понял, что теперь для меня единственный выход – уехать отсюда, покинуть этот город, в котором на меня отовсюду смотрит так и непознанное мною лицо; где люди на картинах могут оказаться совсем не теми, за кого их принято принимать; где самый изящный из всех мостов ведет в тюрьму; здания дворцов оседают на склизких сваях, а мировые шедевры развешаны на задворках церквей, в полумраке. Не разглядывать, не представлять себе, не видеть.

Старик замолчал, глядя перед собой. Глаза его были сощурены, кулаки сжаты. Казалось, что, начав рассказывать, он в какой-то момент забыл о моем существовании и говорил уже сам с собой или – с каким-то другим собеседником, гораздо более важным для него, чем я.

– Но вы не уехали, – я все-таки решился побеспокоить его, – судя по картине, над ней сейчас не работают. Она у вас, видимо, уже давно. Почему же вы остались?

…– Давно, – подтвердил старик, – не первый год. В конец концов я нарисовал для заказчика другой вариант, выплатив ему неустойку за задержку. На той, второй, картине Джакобо стоял спиной к зрителю, вглядываясь в окна дома напротив. А этот вариант я оставил себе. Я не мог его уничтожить. В любом случае, когда я отсюда уеду, это утратит значение.

– А когда вы уезжаете?

Старик ответил не сразу.

– Я решил уехать, но пока не решился, – произнес он, наконец, – Есть момент, когда покидаешь город, который тебе дорог – несколько минут, а то и секунд. Город, который заполнял вас, вырывается наружу, остается на месте. Но часть его продолжает пребывать с вами, и между этими городами – уезжающим вместе с вами и остающимся – образуется трещина, расщелина, до самой земной мантии. Она проходит сквозь вас, через вашу грудную клетку – и если в нее заглянуть, мысленно, можно себя увидеть таким, каким вы видеть себя не привыкли. Возможно, вы не подумаете, что это и есть вы, не захотите в это поверить, но дело обстоит именно так, уверяю вас. Да вы и сами почувствуете. Я знаю, о чем говорю, хоть ни разу и не выезжал из Венеции со студенческих лет. И, можно сказать, что, если я все-таки покину этот город, я уеду именно ради этого момента, чтобы пережить его – остальное уже менее важно. Я точно знаю, где это произойдет, где возникнет разрыв: если уезжать по железной дороге, это случится на мосту Свободы, незадолго перед тем, как поезд поравняется с Сан-Джулиано. А если покидать город морским путем, то все произойдет, когда корабль выплывет из канала Джудекка и будет находиться между двумя колокольнями – Сан-Марко и Сан-Джорджио Маджоре. Мне нужно это пережить, заглянуть туда, но я не могу собраться с духом. Что я там увижу? Ил со дна каналов, мох на ступеньках, мутное марево, не иначе.

Теперь старик сидел, положив руки на стол, сцепив пальцы. Потом он поднял голову и сказал: «Скоро уже начнут ходить вапоретто. Пойдемте, я вас провожу, и сигареты куплю заодно».

Я надел куртку, и мы вышли на улицу. Перед уходом я сделал над собой усилие, чтобы в последний раз не взглянуть на картину, на этого машущего рукой человека без лица. Старик долго возился с заржавевшим замком, пытаясь запереть за нами дверь. Замок не поддавался, и тогда старик оставил дверь открытой, сказав, что уходит все равно ненадолго. Мы спустились на набережную, пошли по направлению к лагуне и вскоре уже были на пристани.

Первый вапоретто еще не пришел. Кроме нас на пристани никого не было. Мы молчали. Мне показалось, что старик снова избегает моего взгляда.

– Простите, если я вас утомил.

Я не сразу ответил ему. Я понимал, чувствовал, что должен сказать ему что-то важное. Для него важное, и для меня.

– Я вас обманул, – сказал я и сжался. Мне показалось, что собственные слова я слышу откуда-то издалека. Об этом я как раз не собирался говорить. Да и какое это теперь имело значение.

…– Что значит, «обманули», – спросил старик. Он отступил на шаг назад. Смотрел на меня недоверчиво, я почувствовал, что у него напряжены мускулы, – Что вы имеете в виду?

– Я не заблудился, – ответил я, – не ошибся улицей. Я знал, что иду именно к вам. Я следил за вами. Я увидел вас еще в кафе, на Кампо Маргарита. Вы вчера там были, правильно? Но я не знал, кто вы.

– Был. Я ждал заказчика, а он не пришел. Но при чем тут вы?

– Совершенно ни при чем. Я сейчас все объясню. Я в последние годы много путешествую. И, когда я приезжаю в новый город, я сам с собой играю в такую игру. Или – с городом играю, мне трудно точно сказать. Ритуал такой. Я смотрю на людей – на улицах, в кафе, в транспорте – и пытаюсь представить себе их день: как они просыпаются утром, что едят на завтрак, о чем разговаривают, что их радует, чем они зарабатывают на жизнь, какие они читают книжки, с кем общаются.

Если мне раз за разом не удается ответить на эти вопросы, я начинаю скучать по дому. А я не люблю скучать по дому. Но в этом городе – я уже просто отчаялся. Я не могу представить себе ничего. Я даже на окна смотрю, и у меня нет ни малейшего представления о том, что за ними.

А вчера вечером, в кафе, я увидел вас. Я попытался понять, кто вы, и у меня опять ничего не получилось. Честно говоря, я расстроился. Это было уже последней каплей. А потом я представил себе, как я вернусь в гостиницу, и как сонный портье протянет мне ключ. И я разозлился, не на вас разозлился, а вообще. И я решил вас выследить, и во что бы то ни стало узнать о вас что-нибудь. Я бежал за вами и опасался, что вы обернетесь и разоблачите меня. Но вы не обернулись. Я ругал себя и говорил себе, что нужно немедленно остановиться. Но уже не мог этого сделать. А потом я ехал с вами на вапоретто и шел за вами по этой набережной, до самого вашего дома. И вы опять ничего не заметили. Я проводил вас сюда, но яснее ничего не стало. Я решил подняться и хотя бы посмотреть табличку на двери, чтобы знать, как вас зовут. У вашей двери темно, вы сами знаете. Я споткнулся обо что-то, вы услышали шум и открыли дверь. А дальше мне уже пришлось быстро придумывать.

Я не решался посмотреть в лицо своему собеседнику. Когда я, наконец, встретился с ним взглядом, я увидел, что он смотрит на меня изучающе.

– Получается, теперь уже кто-то пытался нарисовать и мой портрет, – сказал он задумчиво – Вы занялись этим, и у вас, как и у меня, ничего не вышло.

– Но я хотя бы имел возможность вас увидеть, – ответил я ему.

– И вам это не очень-то помогло, – улыбнулся мой собеседник.

К пристани, тем временем, причаливал вапоретто.

– Этот идет в порт и к вокзалу, – сказал старик, – может быть, я и сам когда-нибудь воспользуюсь этим маршрутом, если решусь.

…Я поехал следующим вапоретто. До площади Сан-Марко.

Старик попрощался со мной и сразу же ушел с пристани. Отплывая, я видел его удаляющуюся фигуру. Он шел быстрым шагом, и я вдруг подумал, что ему, должно быть, меньше лет, чем мне показалось вначале.

* * *

Он все-таки решился.

Это произошло примерно через неделю после нашей встречи. Тем утром я должен был уезжать из Венеции. Мой поезд отходил через четыре часа. Взяв с собой сумку с вещами, я решил использовать оставшееся время для прогулки. Но вскоре я почувствовал, что проголодался, и решил позавтракать. В тот момент я находился на Кампо Маргарита, и, так получилось, что я зашел в то же кафе, в котором впервые увидел старика-художника. С тех пор как мы расстались, тогда, на пристани, я часто думал о нем, но с каждым днем мне было все труднее восстановить в памяти подробности нашей встречи. Как будто не неделя прошла с тех пор, а месяцы или даже годы. Мой ночной маршрут, старик в комнате, наш разговор, неоконченная картина, занимавшая стену студии – все дробилось, наслаивалось друг на друга, становясь все более зыбким, прозрачным, теряя цвет и четкость очертаний.

Ожидая официанта, я листал газету – я купил ее, чтобы практиковаться в итальянском. На одной из последних страниц, внимание мое привлекла заметка, мелким шрифтом. Я не обратил бы на нее внимания, если бы не фотография. Нечеткая черно-белая фотография в самом низу страницы. Человек на фотографии выглядел молодым. Но я сразу узнал его. Старик, с Набережной нищих. Я вдруг почувствовал, что у меня дрожат руки. Тем не менее, я читал заметку очень внимательно, стараясь угадывать значение незнакомых мне слов.

ПРОИСШЕСТВИЕ НА ПАРОМЕ

Пассажиры парома «Морской дракон», следовавшего на Корфу, вчера после полудня, были потрясены, когда их попутчик упал замертво на верхней палубе судна. Это трагическое происшествие случилось вскоре после отплытия из порта, когда, пройдя канал Джудекка, паром поравнялся с островом Сан-Джорджио Маджоре. Лучано Винетти, 68, находившийся в толпе туристов, осматривавших окрестности Венеции с борта судна, схватился за сердце, зашатался и упал, потеряв сознание. Один из пассажиров, дипломированный медбрат, попытался оказать пострадавшему первую помощь, однако через несколько минут тот скончался, так и не придя в себя. Прибывший на полицейском катере судебный врач определил как наиболее вероятную причину смерти остановку сердца. Никаких признаков насилия на теле обнаружено не было. Поначалу внимание полиции привлек необычный пояс, обнаруженный под плащом у покойного. Пояс представлял собой кусок ткани, вышитый золотыми нитями и украшенный драгоценными камнями. Однако при более тщательном рассмотрении удалось установить, что ни золото, ни камни не являются настоящими.

Винетти принадлежал к одному из старейших, хоть и обедневших, аристократических семейств города. Известно, что в молодом возрасте он изучал живопись, однако, как удалось выяснить нашему корреспонденту, Винетти уже долгие годы не занимался рисованием, живя на скромную ренту. На снимке: Л. Винетти.

Острая тоска пронзила меня – как если бы умерший был не случайным собеседником, а давно знакомым и близким мне человеком. Но где-то в глубине этой тоски была легкость, и даже торжественность. Я представил себе корабль, медленно плывший среди стрельчатых окон, печных труб и часовен; закатное солнце, поравнявшееся со шпилем колокольни на Сан-Джорджио Маджоре – в свете его лучей вода лагуны казалась огненно-золотистой. Я словно видел это глазами Лучано, но потом ракурс резко изменился, и за тем его взглядом – напряженным, стремительным, устремленным внутрь, выхватывающим там, в глубине, все большее пространство – я уже не мог последовать. Я не мог увидеть, куда привел его этот взгляд.

Я расплатился, вышел из кафе. Мне трудно восстановить в памяти, куда я шел. Помню, что я сидел на скамейке в каком-то садике, окруженном щербатыми кирпичными стенами. Там стояли каменные кадки с осенними цветами – красными, оранжевыми и фиолетовыми – и росла пальма, и, если бы не мерные всплески мутноватой зеленой воды в проломе изгороди, можно было бы забыть о том, где я нахожусь. И вдруг я понял, что не могу просто так, взять и уехать отсюда. Я почувствовал, что в этом городе, который я не могу понять, и в котором не могу ничего угадать, от меня что-то зависит. Зависит именно сейчас, когда я знаю, что идут мои последние часы и минуты в Венеции. Обратный отсчет. Несколько минут я провел в оцепенении. А потом вскочил и побежал к пристани вапоретто. У меня оставалось два с половиной часа. Я знал, что нужно делать.

* * *

Едва дождавшись нужной мне остановки, я поспешил к знакомой набережной. Перепрыгивая через ступеньки, я поднялся на лестничную клетку и толкнул дверь. Как я и предполагал, она была не заперта. Я сразу заметил, что в студии что-то изменилось. Спустя несколько секунд я понял, что с полок убраны все предметы – коробки, книги, рисовальные принадлежности – все это теперь отсутствовало. Картина была на своем прежнем месте, казалось, захватив опустевшую комнату, подмяв ее под себя, превратив в свое обрамление, удерживая взгляд наблюдателя. Мне вдруг пришло в голову, что эта комната была оставлена для меня. Мне в наследство. Освобождена как гостиничный номер для нового постояльца. Она осталась бы со мной, даже если бы я никогда тут больше не появился. Поэтому я и вернулся сюда. Я должен был что-то предпринять, сделать свой ход. И я чувствовал, что речь идет не только обо мне.

На лестничной клетке стояло ведро с углем. Я принес оттуда кусок угля.

А потом я сделал то, ради чего вернулся.

Я подошел к картине. Я нарисовал ему лицо.

Рисовать было трудно. Уголь плохо ложился на масляную краску, то проскальзывая по ее мазкам, то крошась. Не лицо даже, а, как в детском саду рисуют – «палка, палка огуречик» – вот я так нарисовал. Я не художник, но, думаю, мог бы нарисовать и лучше. Но я не стал этого делать. Специально не сделал.

Теперь у него были глаза – две точки. Нос – палочка. И рот – скобка.

Черт у лица не было, но выражение было. Он улыбался мне, вполне доброжелательно, будто приветствовал.

– Теперь будет, как ты хотел, – сказал я ему, – теперь у тебя есть лицо, и его нельзя запомнить. Его никто не запомнит. Не волнуйся.

Я подошел к окну и открыл его. В комнату ворвался ветер, южный, несшийся с моря, задержавшийся между куполами собора Сан-Марко – этого чудища юго-восточных морей, занесенного течением в холодные воды Адриатики и выброшенного на берег лагуны, на покатые плиты главной площади; промчавшийся над колокольнями, над мостами, над сгрудившимися домами. От сквозняка хлопнула дверь, на полу кружились обрывки бумаги.

Я посмотрел на Джакобо еще несколько секунд, будто пробуя себя, а потом вышел из студии. Оказавшись на лестнице, я заметил, что ее стены покрыты каплями росы; в некоторых местах роса образовывала струйки, стекавшие на перила и оставлявшие на штукатурке зеленоватые подтеки. Когда я спускался, одна из ступенек проломилась, от нее отвалился кусок темной древесины и, глухо постукивая, скатился вниз, к двери подъезда.

Я вышел на Набережную нищих.

На противоположной стороне канала, зацепившись за фонарь, хлопала на ветру чья-то белая рубашка. И, если бы кто-то таким образом подавал знак, было бы непонятно, сдается он или машет на прощание.

Я шел по набережной, к пристани. Мне казалось, что, если я обернусь, то обнаружу, что очертания набережной стали зыбкими, будто я вижу не сами строения, а их отражение в неспокойной воде лагуны. Дома, оконные проемы, монастырь, камни набережной – все это оседало бы, вытягивалось, скручивалось, обнажая сероватое марево. И запахи перестали бы ощущаться: запахи старой штукатурки, сырой пыли, застоялой воды в каналах, прошлогодней травы за стенами дворов.

Я шел, не оглядываясь.

Крашенный белой краской вапоретто уже показался в лагуне.

«Вокзал, порт» – выкрикнул усталый служащий в холщовых рукавицах.

– Заходите, доставим вас, – сказал он мне вдруг.

И я поднялся на палубу.

Расскажите нам про ваше платье

Я всем довольна, правда, тут немного шумно. Но даже это, как я сейчас думаю, к лучшему. Лежишь ночью, не засыпаешь. Раньше каждый шорох, каждый стук сон отгоняли. А теперь слышу: шаги на лестнице, лифт кто-то вызвал, голоса приглушенные где-то на верхних этажах – и на душе легче делается, спокойней – рядом есть кто-то, жизнь идет.

Утром все иначе слышно. Утром воздух плотный, дышится тяжелее. Я слышу, как хлопает дверь подъезда, потом стук каблуков, где-то щелкает замок – будто длинной блестящей иголкой ведут шов по колючей ткани, в несколько стежков. Временный шов, но мне уже, боюсь, даже и такого не сделать.

Я завариваю себе чай, подхожу к окну. Моросит дождь, видно не очень четко, но я успеваю разглядеть женщину в синем вечернем платье. Я застегиваю шерстяную кофту на все пуговицы, кладу руки на батарею – так теплее. У подъезда останавливается машина, она забрызгана глиной. Я замечаю, что боковое стекло у нее разбито, вместо него натянут целлофан. Машина буксует, не заводится мотор. Когда она, наконец, отъезжает, у подъезда никого нет.

Потом наступает вечер, потом – ночь, и я снова не сплю. Я думаю про женщину в вечернем платье. Она выходит из машины – «Нива», кажется, это «Нива». Машина остановилась в дачном поселке. Фонарь горит только вдалеке, но женщина идет уверенно. Она открывает калитку, направляется к одноэтажному домику. Окна в нем закрыты облупившимися ставнями, а, глядя на дверь, сразу понятно, что ее давно не открывали. Женщина ищет в сумочке ключ, не находит, нервничает. Вдруг дверь медленно открывается, там темно.

Нет, это уж слишком, люди же спят. Ладно, другие просто ходят, а этот скачет через три ступеньки, или даже через четыре – грохот вон какой. Я встаю, иду к окну – чтобы знать, с кем дело имеешь. Там человек небольшого роста, довольно полный. Он стоит лицом к подъезду. Я замечаю, что у него закрученные кончики усов. Такие даже в моей юности никто уже не носил, а ему, кстати, идет. На человеке кожаная куртка и, почему-то, кожаный летный шлем. Человек закуривает, смотрит на часы. Наконец я слышу шум мотора. К подъезду подъезжает мотоцикл с коляской. На мотоциклисте вместо шлема строительная каска. Человек в летном шлеме запрыгивает в коляску, мотоцикл срывается с места и скрывается за поворотом. Я возвращаюсь в кровать. Мотоцикл мчится по холмистой местности. Из-под колес вылетает песок. По правую руку едва заметны огоньки: где-то не спят, горят лампы дневного света. Мотоциклист достает из кармана бутылку пива. Не сбавляя скорость, пьет из горлышка. Между прочим, он отвечает не только за себя, но и за пассажира. Пассажир, надо сказать, вообще смотрит в сторону, на огни, которых становится все больше, и они – все ближе. Уже шесть утра, а я так практически и не уснула.

Следующим вечером я пододвигаю стул к окну. Я сижу и жду, но вижу только Татьяну Валентиновну с первого этажа, которая однажды звонила в мою дверь – она думала, что тут все еще живут прежние жильцы. И на лестнице – только шаги соседей. Я вдруг понимаю, что не знаю жильцов дома в лицо, а вот по шагам – узнаю запросто. Надо все-таки пойти, познакомиться с соседями. А то, получается, не среди людей живу, а среди шагов. Потом у меня начинает кружиться голова, давление, куда я дела тонометр? Но я все-таки встаю и иду к окну, когда слышу: по лестнице идет кто-то, кто живет не здесь. Хлопает дверь подъезда. Я вижу старика в пуховике. На макушке у него прикреплена маска сварщика. Рядом с ним я вижу болонку. На ней – солнечные очки, я такие видела в передаче «Кинопанорама». Я смотрю в окно и жду, кто же за ними приедет. У подъезда тормозит старая «Волга». Странно, что в этот раз я не слышала шума мотора. Лед гладкий, как на катке, но на шинах железные шипы, на совесть сделанные. Машина едет медленно, сразу видно, за рулем не лихач какой-нибудь. Она лавирует среди ледяных глыб, каждая – в три человеческих роста. Где-то сбоку, вдалеке, застыли корабельные мачты. Но машина к ним не сворачивает, она едет туда, где в ночном небе сверкают огромные разноцветные сполохи – красные, зеленые, синие. Они захватывают все небо, переливаются. Старик надвинул сварочную маску на лицо. В ее стеклышке и в стеклах очков на собаке отражается разноцветное сияние. А потом старик срывает маску, и сполохи теперь отражаются в его лице, черном и бездонном. Я встаю и начинаю одеваться. Я кладу в карман плаща мелочь – молоко кончается, но я-то знаю, что выхожу из дому не из-за этого. Выйдя из подъезда, я останавливаюсь. Странно, что я раньше этого не заметила, для этого понадобилось пережидать одышку: рядом с входной дверью прибита самодельная алюминиевая табличка. На ней надпись, сделанная белой краской, корявым почерком: «Особые услуги: портной, вызов такси. Обращ. в кв-ру на верхн. этаже». Около дома появляется женщина средних лет. На ней потертое шерстяное пальто, из-под шапки выбиваются обесцвеченные перекисью волосы. Она неуверенно оглядывается, сверяясь с бумажкой. Потом подходит к моему подъезду, читает табличку и, спрятав бумажку в карман, открывает дверь.

Я не пошла за молоком. Просто стояла и вдыхала дневной воздух. Он пах мокрыми деревьями. Потом я вернулась домой. Вечером я подошла к входной двери, уже замок открыла, но потом все-таки вернулась и легла. Только задремала – снова шаги, на этот раз очень легкие, будто кто-то бежит на цыпочках. Странно, что меня вообще это разбудило. Я сразу – к окну. И вижу: из подъезда выбегает человек; на нем широкополая шляпа, на плечах накидка. И все бы ничего, но и на шляпе, и на накидке у него – десятки бумажных корабликов. Я такие в школе делала, на уроках математики. Смотрю на это из окна, и не знаю, что и подумать. С другой стороны, сейчас столько всего стало нового – праздники, маскарады. Но уже понятно: за ним кто-то приедет. А оказалось, к дереву у подъезда был привязан велосипед. Странно, что я его днем не заметила. Хотя, может, тогда его и не было. Может, человек на нем и приехал. Как бы там ни было, он отвязал велосипед, вскочил на него и очень быстро скрылся из виду. Я, правда, заметила, что на одной педали не хватало отражателя. Но отражатель был и не нужен, потому что было очень светло. Воздух сиял, и глаза от этого не уставали. Велосипедист ехал по мосту – сначала, с трудом, вверх, а затем – вниз, так быстро, что ноги больше не попадали на педали, и оставалось только вытянуть их в стороны. В детстве, когда так происходило, ему казалось, что на нем сапоги со шпорами. По правде говоря, ему и сейчас так казалось. Велосипед продолжал разгоняться, колеса едва касались земли, ему не хватало воздуха. И тогда перед ним возник новый мост, огромный, такой, что, даже запрокинув голову, невозможно было разглядеть его самую высокую точку. И он мчался по этому мосту, безо всякого труда. Вокруг него текли реки, по ним плыли белые корабли. В истоках рек была луна, а в дельтах – солнце.

Утром я оделась, тщательно причесалась. Вспомнила про лакированную сумочку, долго искала ее в шкафу. Нашла. Лифт поднимался только до предпоследнего этажа. Я долго шла по лестнице, на каждой ступеньке пришлось останавливаться. На двери почему-то не было номера, да и таблички тоже не было. Я несколько минут колебалась, а потом позвонила.

Дверь не открывали, и я уже, было, собралась возвращаться. Потом я услышала мужской голос: «Где ключи, а? Черт, опять не помню, куда я их положил!». Потом все-таки щелкнул замок. Дверь приоткрылась, и все тот же голос сказал мне: «Проходите». Я шла по комнатам, заваленным рулонами тканей, листами цветной бумаги, заставленным лысыми пенопластовыми манекенами, швейными машинками, коробками с нитками, пуговицами, блестками. Я видела передо мной спину в синем халате и старалась не отставать. Наконец, мы зашли в комнату, довольно просторную. Там стоял письменный стол, рядом – венские стулья. В углу – примерочная кабинка. Человек в синем халате сел за стол, достал пачку квитанций, бланк с нарисованной женской фигуркой, деревянные счеты.

– Присаживайтесь. Так вы уже определились, уверены?

– Думаю, что да.

– Тогда отлично, – сказал человек в синем халате. При утреннем свете, проникающем из окна, он казался очень молодым, даже юным.

«Девочки, – крикнул он вдруг, – кончайте завтракать! У нас клиент, вы разве не слышали?»

Послышался звон посуды, потом звук шагов – туфли на мягких каблуках и шлепанцы. В комнату вошли две женщины. Волосы у них были забраны в пучки. На лацканах халата одной из них я заметила хлебные крошки.

Они достали из карманов карандаши и сказали мне: «Расскажите нам про ваше платье».

* * *

Я вышла из подъезда, меня ждет такси. На ногах у меня – черные фигурные коньки. Я скольжу в них по двору. Когда я поднимаю руки, все вокруг застилает дым, он заворачивается в огромный кокон, внутри которого кружатся созвездия. Я открываю дверцу, сажусь рядом с водителем. Он кивает мне и заводит мотор.

Есть сигнал

Иосифу

– Ну и место. Странно, что тут вообще электрички останавливаются. И на станции, кроме нас, не сошел никто.

– Сюда наступай, тут снег утоптан.

– Дни совсем стали короткие. Скоро темно будет. Слушай, а тут люди живут вообще?

– За полем дачный поселок должен быть.

– Да? Пока не видно ничего. И вот, представляешь, я их спрашиваю: «Мастера вызывали? Что случилось у вас?» Они отвечают: «Нам никто не звонит». Я проверяю аппарат, он исправен. Звонок в порядке. Сигнал есть. Говорю: «Всё работает». А они, опять: «Нам никто не звонит». И смотрят на меня. А я что? Я телефон чинить пришел.

– Поле сразу за речкой будет. Мы туда и идем как раз. Ступеньки обледенели, не грохнись. Я помню тут все, я всё тут узнаю.

– Смотри, оттепель все-таки началась. Мы идем, а в следах вода проступает, будто догнать нас пытается. А как ты понял, что именно сюда нужно ехать?

– Там излучина реки все появлялась и появлялась. А в одну из ночей я проснулся и вспомнил, где я это видел. Правда, тогда здесь было лето. Вот я и подумал, что, может, если приехать сюда опять, то что-то изменится. Может, тогда и сон этот, наконец, перестанет сниться. Сейчас речку увидим, поблизости от нее – рельсы. Недалеко еще. И, главное, я не понимаю, почему он уходит от меня, почему не оборачивается.

– Кто уходит?

– Я только плечи вижу.

Будто я просыпаюсь оттого, что калитка хлопает, и понимаю, что он уходит и что не вернется уже. Я выбегаю из дома, вижу его, как он удаляется, бегу за ним, задыхаюсь, почти догоняю. Я всего лица не могу разглядеть, только часть подбородка и скулу – сбоку вижу. Но я знаю, что он улыбается. И я понимаю, что ничего уже нельзя изменить, и иду все медленнее, и отстаю от него. А он убыстряет шаг. Он сворачивает за угол, и больше я не вижу его. А потом я слышу шум поезда и звук удара. Я бегу за ним, бегу что было силы, там какие-то перекрестки, светофоры, но я почти не колеблюсь – я знаю, куда бежать. Я бегу, и с каждым шагом ноги у меня все тяжелее – я уже чувствую, наперед знаю, что мне предстоит увидеть.

– Постой, какие перекрестки-светофоры? Ты же говорил, что вот здесь – то самое место и есть.

– Говорил. Речка та самая, и рельсы – это главное.

– Ну, тебе виднее, конечно.

– И, вот, я подбегаю к насыпи и вижу его, хоть и боюсь смотреть. А потом я все-таки приглядываюсь, и понимаю, что это – и не он совсем, что его и нет там. Это просто груда одежды лежит; его одежда, в которой он был, но сам он не там, и нигде его нет. На реке какие-то лодки с рыбаками маячат, но его среди них тоже нет. И я теперь знаю, что все обошлось, что он не погиб, и мне бы радоваться, а я стою растерянный. Мимо поезда проносятся, не сбавляя скорость. Скоро стемнеет, а я стою, как дурак, над этой грудой одежды, и думаю: «Надо все собрать и положить в шкаф, а то и так помялась уже». Я собираю одежду в охапку и несу домой. А дома складываю эти вещи – рубашку складываю, свитер. Очень аккуратно, складочки распрямляю все, прямо как в магазине. А пиджак – на вешалку. Зачем, спрашивается, я все это делаю?

– Поле какое, за ним и не видно ничего. Во сне твоем тоже так?

– Это из-за зимы. Просто белое все.

– Мне тут один рассказывал, тоже радист бывший. Его командир вызвал к себе и говорит: «Видишь поле? За ним наша часть стоит, а связи с ней нет. Бери провод и тяни туда». И тоже снег кругом, и непонятно, где это поле кончается. Он говорит: «Так простреливается же все». А командир будто и не слышит. И вот пополз тот. Он, конечно, в комбинезоне белом, и вокруг все белое, только провод черный, в руке у него. Он ползет вперед, рывками, куда – сам толком не знает, и только чувствует, по натяжению провода, как где-то далеко позади бобина раскручивается, и всё. Наверное, если зимой на самолете лететь, то поезда сверху так видны. А когда вечер уже совсем, то, наоборот, провод не виден, а белый контур просматривается.

– Скажи, а что зимой с рыбой происходит? Вот речка, наверное, насквозь промерзла вся, до самого дна лед в ней – такие морозы же были. А рыба, с ней что?

– Ну, не знаю. Может, в спячку впадает? Точно, впадает в спячку. Все процессы в ней приостанавливаются. Она спит и не мерзнет. И не стареет. А когда чувствует, что вокруг жабр вместо льда снова вода, то просыпается и плывет себе, куда плыла. И не помнит, наверное, ничего. А, может, и помнит. Кто ее разберет. Эй, ты куда? Может, пойдем уже?

…Он спустился на реку, спрыгнул, неловко поскользнувшись, на бугристый лед. Здесь, между пологими берегами, взгляду было спокойней. Поле напоминало о себе только подступившим к кромке льда снегом в черных пятнах проталин.

– Ты чего задумал? Замерзнешь же!

Он лег на лед. Он ждал, что будет очень холодно – как в детстве, в том марте, когда они шли по набережной. Там были сумерки, небо было будто сморщенным, в окнах домов зажигали свет, вода в реке, между истончившимися льдинами, казалась черно-фиолетовой, а они шли и смеялись, и передавали друг другу сигарету, а потом кто-то сказал: «А на бордюр с разбегу слабо запрыгнуть?». И никто не ответил – будто эта фраза висела в плотном воздухе и от нее старались отступить, посторониться. А он вдруг разбежался и прыгнул – чокнутый, конечно. Он помнил момент, когда его ноги коснулись серого гранита, чуть проскользнув по источенной дождевой водой поверхности. Он успел обрадоваться, и радость была короткой и острой, как ожог. В ту же секунду он понял, что теряет равновесие, пытаясь удержаться, замахал руками – как лопастями музейного вертолета, который не может взлетать, и упал в воду. Ему показалось, будто холод пронзает его изнутри и, одновременно с этим, заключает его в скорлупу; и в этой скорлупе больше ни для кого не было предусмотрено места. Его приятели схватили его за обшлаг курки, затаскивали его на гранитный берег, потом что-то говорили ему, трясли его за плечи – это уже не имело значения; он уже все равно был один.

Но в этот раз холод почти не чувствовался. Холод был где-то снаружи, медленно подбираясь к нему сквозь слои зимней одежды. Он прижался ко льду и замер, вслушиваясь. Где-то под ним, на глубине не меньше человеческого роста, льды приходили в движение; в пузырчатых ледяных пластах, в спаянных полупрозрачных глыбах, проступали прожилки воды. Жабры застывших рыбин вдруг начинали ощущать, что вокруг них не холодная твердь, а колкое месиво. В первые секунды рыбе казалось, что она проваливается куда-то вниз, в темноту, где нет ни упругой воды, ни замерзшей, и ничто не может поддержать ее на плаву. Но потом лед, обволакивавший ее глаза, тоже начинал таять. Глазные яблоки еще не двигались, но уже различали свет – он был мягким, сероватым и шел откуда-то сбоку. И тогда рыба снималась с места – она продвигалась размеренно и неспешно, повторяя в своих движениях изгибы речного русла. Вперед, к поверхности, в прошитый мелким снегом воздух – такой же холодный, как крошащийся вокруг ее тела лед, так что и разницы было не различить. Он повернул голову – в отдалении, там, где линии русла еще были видны, но уже стремились к недоступной взгляду бесцветной точке, рыбины плыли среди голых берегов, глаза их не мигали, чешуя тускло поблескивала. Потом он заметил, что среди привычной серой рыбы попадаются рыбины с красными хвостами-шлейфами, с переливающимися гребнями, с «фонариками», нависающими над выпяченной челюстью; рыбины цвета опавших листьев, цвета морской лазури и цвета солнца, если смотреть на него, прищурившись и поднеся к глазам кулаки – будто бинокли. Он видел, как, поднимаясь из реки, к ним присоединяется все новая рыба. Снизу, с льдистой поверхности, все они теперь казались ему шлейфом из плавно плывущих, переливающихся точек, который смешивался сначала с падающим в реку снегом, потом – с перьевыми облаками, потом – с мелкими звездами, но все же выделялся среди них, был заметен внимательному глазу.

И, глядя на них, он вдруг подумал, что также, наверное, движутся пассажиры, уснувшие на полках поездов, вокруг которых со свистом рвется воздух. Лица их застыли, обнажены, повернуты к окнам; и, если бы не отблески фонарей, высвечивающие одни складки на их лицах, и оставляющие в тени другие, могло бы показаться, что кроме этого пребывания в движении нет, и не было ничего.

– Эй, вставай, слышишь! Ты слышишь меня? Вот чудак-человек, на льду лежать. Ты, что, спишь там, что ли? Вставай, нам пора уже. Нам пора.

Глиняный город

Двадцать четвертого марта 20** года, потеряв накануне очередную работу и получив из адвокатской конторы «Харари и сыновья» уведомление о том, что моя квартира конфискована банком за неуплату ипотечного долга, я вышел на улицу. Это был один из первых жарких дней в году. Я шел, стараясь держаться в тени акаций. Я видел стариков, собравшихся для игры в шеш-беш. Каждое движение фишки по деревянному полю они завершали щелчком, будто где-то закрыли окно. Я видел подростков, слетавших с лестницы на специальных маленьких велосипедах, женщину с детской коляской, в которой вместо младенца лежал огромный букет цветов. Оказавшись на перекрестке, я купил стакан свежего апельсинового сока в лавочке у Натана. Я рассматривал разложенные на прилавке прозрачные бусины, ручки с зажигающимися огнями, поющие будильники, подмигивающие блокноты. Взяв стакан, я повернулся к прилавку спиной и огляделся. Мне захотелось уехать куда-нибудь, сесть в первый подошедший автобус, ехать до конечной остановки, а потом сделать пересадку, и в том, другом, автобусе тоже ехать до конечной, и так без конца, пока я не доеду туда, чего я уже не могу себе представить, чего не могу увидеть, до темного облака, где автобус включает фары. Я был свободен, ехать мне было некуда. В полутора метрах от меня, на фонарном столбе я заметил объявление. Видно было, что наклеили его довольно давно, как минимум до последнего дождя. А последний дождь был, кажется, в январе. На выцветшем листе застыли серые подтеки. Сверху уже успели наклеить другое объявление – кто-то продавал мотороллер, но потом это, новое, объявление сорвали, обнажив текст предыдущего. Там было написано: «Работа для серьезных, высокая зарплата, проживание, подвозка, звонить Матти». Я запомнил телефон, вернулся домой и набрал номер.

На следующее утро рядом с моим подъездом остановился белый фургон. К его крыше был приделан багажник, там были закреплены алюминиевая стремянка, какие-то трубы, мотки толстого резинового шланга. Краска по бокам облупилась. Передняя фара была заклеена скотчем. Из фургона вышел крепыш лет тридцати. В левой руке у него был пластиковый стаканчик с кофе. Правую он протянул мне и сказал: «Привет. Я Матти».

«Работа, как работа, – говорил Матти, – нравится, правда, не всем, но тебе, я думаю, подойдет». Мы мчались по шоссе, ведущему на юг; судя по стрелке на спидометре – на пределе разрешенной скорости, но ощущение было, что мы не едем, а висим в рыже-сером мареве, сумевшем проглотить даже солнце, и теперь гревшемся им изнутри. Фургон, тем не менее, дребезжал от скорости; в салоне, переделанном под закрытый кузов, что-то перекатывалось и позвякивало. Казалось, еще одна трещинка на шоссе – чуть более глубокая, чем предыдущие, и он развалится на куски, все разлетится, и только колеса продолжат катиться, каждое в свою сторону. В начале пути нас обгоняли машины – на лобовом стекле одной из них была гирлянда из флажков, из заднего окна выглядывала овечья голова, я успел это заметить – но теперь их почти не было.

– Короче, стоит антенна, – говорил Матти. За окном сменяли один другой белесые песчаные холмы. Я боролся с накатившей дремотой, – высокая, не помню, сколько метров. Связь нового поколения, ее недавно установили. Наша компания ее обслуживает, а ты будешь при ней, ее охранять.

– А зачем охранять антенну?

– Чтобы на металлолом не распилили. И, потом, на ней же оборудование.

Фургон резко повернул, съехал с шоссе, и теперь мы ехали по грунтовой дороге, петлявшей среди холмов. Приглядевшись, я увидел, что когда-то дорога была асфальтовой, но от покрытия остались редкие лоскуты. Мы несколько раз поворачивали, объезжали холмы, взбирались на них и спускались в долины, ехали вдоль сухих речных русл. Солнце по-прежнему скрывалось за маревом, и я не мог определить, в каком направлении мы едем. Наконец, взобравшись на очередной холм, фургон остановился, и Матти сказал: «Приехали».

Я вышел из фургона. Сначала я увидел домик с покатой крышей. Домик был совсем маленьким. Видимо, в нем была всего одна комната. Окна в нем были большими, почти во всю стену. «Для обзора», – пояснил Матти. Антенну я почему-то заметил второй. Сначала я увидел в нескольких метрах от дома башню из матового металла. Я поднял голову, попытавшись охватить ее взглядом – снизу доверху, но с первого раза мне это не удалось. Моя голова коснулась верхнего края лопаток, мне даже пришлось немного прогнуть спину, и тогда в вышине, в сгустившихся рыжих облаках, я различил мигающие красные огоньки. Антенна нависала надо мной. Внутри нее что-то глухо гудело и потрескивало.

Мы занесли в сторожку питьевую воду и коробки с едой. «Запасов тут на три недели, – говорил Матти, – это на всякий случай. График такой – десять дней работаешь, три дня отдыхаешь, – Матти внимательно посмотрел на меня, – если есть, где. Не скучай, смотри телек».

Матти отряхнул руки, вернулся в фургон, завел мотор.

– Биотуалет, бак с водой и умывальник – за домом, – крикнул он мне из окна, – если что срочное звони, – он кивнул в сторону антенны. Приглядевшись, я увидел, что к ней приварена металлическая коробка с черной пластмассовой трубкой и черной же кнопкой, – твой телефон тут работать не будет, помехи. Ну все, пока! – Матти нажал на газ, и машина, выбив из-под колес облако пыли, скрылась из виду.

– Пока, – сказал я.

Я вернулся в сторожку, разобрал коробки. В комнате стоял металлический шкаф, я разложил в нем свои вещи. Постелил кровать. Потом я сел за стол. Я знал, что мне надо бы выйти на улицу, осмотреться. Я прежде толком и не бывал в пустыне, только по шоссе на автобусе проезжал, а сейчас я чувствовал, что у пустыни – одновременно – два направления. Где бы ты ни стоял, ты находишься в ее центре, она начинается под твоими ногами, устремляется из-под них во все стороны, раздвигает воздух, от песков до самого неба. Где-то на самом краю твоего поля зрения воздух становится разреженным и исчезает. Висевшие в нем песчинки теперь парят в пустоте. И ты тоже исчезаешь, разлетаешься во все стороны, становишься бескрайним. Но при этом, где бы ты ни стоял, эта же пустыня надвигается на тебя, к своему центру, который теперь – ты, обступает тебя, сжимает вокруг тебя воздух до тех пор, пока ты не станешь такой же песчинкой, как и все остальное в ней. Я посидел еще несколько минут, а потом вышел из сторожки и пошел от дороги, по которой мы приехали. Пройдя несколько шагов, я остановился. Я стоял на обрыве скалы, а внизу, насколько хватало зрения, до горизонта тянулись цепи песчаных гребней. Солнце пришло к западу; в его свете пески казались бордовыми. Я вернулся в сторожку. Зажег свет. Вечером я снова вышел. Мне хотелось посмотреть на звезды. Я слышал, что в пустыне их больше, и выглядят они иначе, не как в городе. Но небо снова затянуло облаками. Звезд видно не было. Вообще ничего не было видно. Потом я уснул. Мне снилось, что я в школе. Окна распахнуты, пахнет мокрыми тополями. Идет урок истории. «Сегодня я расскажу вам, как различать времена на слух, – говорит учительница, – вот это – бронзовый век». Она берет со стола колокольчик, начинает в него звонить. Звук становится все громче и гулче, колокольчик звучит, как огромный колокол, учительница улыбается и продолжает трясти колокольчик, легким движением пальцев. Я открыл глаза, вскочил с кровати, выбежал на улицу, прижал к щеке уже успевшую прогреться на утреннем солнце телефонную трубку.

– Привет, – раздался голос Матти, – как спалось?

– Хорошо, – сказал я.

Я вернул трубку на рычаг и, заметив скользящую по земле тень, поднял голову. В ярко-синем, без единого облака, небе медленно плыл матово-белый аэростат, похожий на безглазую рыбину. В тот день, и на следующий, больше ничего не произошло, а потом, ночью, пошел дождь. Я проснулся от раскатов грома. Комнату озаряли короткие белые всполохи. Я открыл было окно, но в лицо мне ударили брызги дождя, и я тут же его захлопнул. По телевизору сказали, что с запада пришел циклон, чуть ли ни самый мощный с начала измерений. Сказали, что он пробудет над нашим регионом не менее недели. Потом по экрану пошли полосы. Мне показалось, что лицо диктора стало удивленным. Полосы становились все шире, пока не заслонили все изображение.

Дождь лил целый день и всю следующую ночь. Когда, наконец, он перестал, я с трудом открыл дверь – к порогу намыло песок – и вышел из сторожки. Я сразу заметил, что с антенной что-то не так. Красные огоньки теперь мигали неравномерно. Их свет подрагивал, и казалось, что они вот-вот перегорят и погаснут. Кроме того, антенна теперь не гудела, а, скорее, трещала и пощелкивала. Проваливаясь в песчаное месиво, я подошел к телефонному аппарату, снял трубку, нажал на кнопку.

«Але, – послышался голос Матти, – але, кто это? Это ты?». В трубке что-то зашуршало, и голос Матти вдруг сделался другим, мультяшным, как будто он надышался гелия на какой-то идиотской вечеринке. Говорил он, при этом, очень быстро, все быстрее и быстрее, пока слова не слились в жужжание, и я ничего не мог разобрать.

– Ты что, издеваешься? – заорал я. В трубке опять что-то зашуршало, потом раздался щелчок и теперь уже детский голос спросил: «Это ты? А когда ты придешь? Куклы тебя давно уже ждут». От неожиданности я отодвинул трубку от уха, уставился на нее. В трубке, меж тем, снова зашуршало, и снова кто-то заговорил. На этот раз – старуха. Она просила принести ей капли, где мои капли? Потом я опять услышал щелчок, на этот раз – очень громкий, будто над ухом кто-то пальцами щелкнул, и четкий, хорошо поставленный женский голос произнес: «Передаем сигналы точного времени».

Я повесил трубку и вернулся в сторожку. Небо было затянуто тучами, дождь мог возобновиться в любую секунду. Так и произошло. Ливень не прекращался до следующего утра. Когда я открыл дверь, в комнату хлынул поток бурой воды. Еще из комнаты, выглянув наружу, я увидел, что антенна накренилась. Я подошел к ней, снял трубку, попытался снова позвонить, нажал на кнопку. Гудков не было. Я заметил, что телефон теперь висит криво – в металлическом корпусе антенны, прямо за ним, образовался зазор, его края расходились сантиметров на двадцать. «Следующего, блять, поколения!», – крикнул я и швырнул трубку об антенну. Корпус загудел, из зазора вырвалась серая птица и, задев крыльями мое лицо, улетела.

Я все же решил пройтись и, свернув к обрыву, обнаружил, что его линия изменилась. Часть обрыва смыло водой. По мою правую руку теперь была не скала, а нечто, напоминавшее круглую башню, сложенную из огромных неровных камней. Обрыва, собственно, тоже больше не было, вместо него вниз уходил пологий склон. А внизу был город. Вернее – городские развалины. Я помотал головой, протер глаза. Так все и было. Я видел центральную площадь, сходящиеся к ней улицы, остатки городских стен. Я лег на живот и съехал по склону вниз. Я оказался на окраинной улице. Стены доходили мне до пояса. Дома были пусты. Видимо, покидая этот город, его жители забрали все с собой. Я обошел его весь, несколько раз. Проходя по его улицам, я говорил себе: «Это рынок, здесь продавали морские раковины, зерно и оливки, привезенные с холмов севера, здесь был их храм, а здесь – гончарные мастерские, а здесь жил самый умный человек в городе, и к нему приходили за советом». Потом я понял, что нужно начертить городской план и, с трудом вскарабкавшись по расползавшемуся под ногами склону, вернулся в сторожку. Я взял бумагу и ручку и хотел вернуться в город. Но снова начался ливень. Я нарисовал план по памяти.

Проснувшись утром, я побежал в город. Еще со склона я заметил, что что-то не так. Улицы были едва обозначены. По ним струилась вода, стекая в долину. Я видел, что стены домов исчезают – глиняные кирпичи, тысячелетиями укрытые под толстым слоем песка, теперь растворялись в дождевых потоках. Я метался от стены к стене, стараясь сохранить хоть кирпичик, хоть осколок, схватить их, задержать – но они растворялись у меня в пальцах. И тогда раздался грохот. Что-то ухнуло совсем рядом со мной, обдав меня фонтаном глиняного месива.

Наверное, я потерял сознание. Когда я открыл глаза и повернул голову, я увидел невдалеке матовый серый остов. Я с трудом сел. Кружилась голова. Антенна лежала поперек того, что раньше было улицами. Фонари разбились, глина на десятки метров вокруг была усеяна красными осколками. Из основания антенны торчали кишки проводов. Сторожки на холме больше не было. Недалеко от того места, где она стояла, я увидел четырех всадников на верблюдах. Они не двигались и смотрели на меня, а потом начали спускаться по склону. Верблюды шли очень медленно, осторожно переставляя лапы. Головы всадников были замотаны куфиями. Первый всадник – старик в вылинявшей солдатской куртке со споротыми нашивками, курил трубку. Второй всадник держал в руке пилу. У третьего в руках ничего не было. А четвертый, тоже старый, – ел мороженое. Они молча обступили меня.

Потом старик кивнул двум молодым всадникам. Они ловко спрыгнули с верблюдов, подошли к антенне и, примерившись, начали отпиливать ее верхушку.

– Давай, сынок, я отвезу тебя к шоссе, – сказал мне всадник с мороженым. Он говорил с сильным акцентом, но я все понимал. Он развернул верблюда; тот медленно стал взбираться на склон. Я карабкался за ним. Когда мы добрались до вершины холма, старик помог мне забраться на верблюда. «Не плачь, – сказал он мне, – почему ты плачешь?»

* * *

Уже довольно давно я живу в небольшом городке у самой границы пустыни. Когда наступает поздний вечер, я гуляю по окраинным улицам и смотрю в темноту, так далеко, как позволяет зрение. Думаю, если его таким образом тренировать, смотреть можно будет все дальше и дальше. Раньше я часто вспоминал о том, глиняном, городе. Я рассматривал свой чертеж и пытался представить себе, кто были его жители, как они жили и почему ушли. Однажды я понял, что ответа на мои вопросы нигде нет. Я только знаю, что там кто-то был, и его кто-то слышал.

Наутилус

Место для курицы выбрали наспех. Стены в сарае были бревенчатые, темные. На таких особо не порисуешь. Зато там стоял белый буфет, с пятидесятых годов еще. Из всех дверец у него уцелела одна. Она-то нам и была нужна. Катька светила фонариком, а мы с Олегом вытащили из карманов мелки и принялись за работу. Я тренировался дома и знал, что из всей курицы у меня лучше всего получаются лапы, за них и взялся. Олег должен был нарисовать туловище и голову. А потом – каждый по крылу, чтобы по-честному. Однажды нам пришлось прерваться: в доме скрипнула дверь, и на крыльцо вышла Ксения Викторовна. Катька погасила фонарик. Вырвавшийся из-за полуоткрытой двери свет выхватил кусок сада, ветви яблони, поворот грунтовки за решетчатой калиткой. Ксения Викторовна чиркнула спичкой, закурила. Мы притаились и ждали, пока она уйдет. Все дело было в ней, но нам уже было не до нее. Завтра не станет Кроши, Ксения Викторовна с ней расправится, придет за ней с топором, а потом будет угощать ею гостей – завтра у Ксении Викторовны день рождения.

Мы узнали об этом заранее – Ксения Викторовна была Катиной соседкой и разрешала ей приходить к Кроше. Вот Катька Крошу и навещала, а три дня назад все случайно и услышала. Сначала у нас был план ее выкрасть и, таким образом, спасти от неминуемой гибели. Кроша тогда еще жила в вольере, который Ксения Викторовна сама же из досок и сколотила. Дверца вольера не запиралась – только закрывалась на крючок. Вечером мы проникли в сад Ксении Викторовны, пригнувшись, пробрались под темными окнами, открыли дверцу вольера, схватили Крошу и убежали. Мы временно поселили ее в ящике, за Катькиным домом, но Кроша сама все испортила – каким-то образом выбралась из ящика, вернулась на участок Ксении Викторовны и ходила себе там, идиотка.

После этого случая Ксения Викторовна перенесла Крошу в сарай, а нам стало ясно, что Крошу – не спасти. Даже если бы мы ее опять выкрали, никому из нас бы не разрешили держать ее в доме, да и спохватились бы: «Чья это курица, дети?» Когда мы это поняли, то ни на что смотреть не могли, все стало таким, будто свету перестало хотеться на это светить, и только Кроша перед глазами. И тогда Катька сказала, что все-таки можно еще что-то предпринять. Предпринять, как объяснила нам Катя, и мы с ней не сразу, но согласились, мы могли лишь одно. Крошу могло спасти лишь чудо. За чудеса отвечает Бог. Мы решили нарисовать Кроше бога, чтобы он ее увидел, ну и чтобы она сама с ним поговорила. Я сомневался дольше всех: дедушка объяснял мне, что бога нельзя нарисовать; и с Олегом, например, у нас на эту тему были разногласия. Но Катя сказала, что мы нарисуем не обычного бога, а Куриного. Бог, в нашем, человеческом представлении, Кроше, судя по обстоятельствам, не поможет. А вот с Куриным богом у нее должно быть взаимопонимание. Это все, что нам оставалось, и мы нарисовали его, вернее – ее, курицу, чтобы у них с Крошей было больше общего – на растрескавшейся буфетной створке. Дело было сделано, мы уже собирались уходить, но тут Катька схватила синий мелок и пририсовала курице бусы. Если он ей не поможет, – сказала она, – пусть хотя бы в последние минуты своей жизни она увидит, что он красивый.

Мы разошлись по домам ободренные, но, чем дальше, тем больше я отчаивался, и утром, когда все должно было произойти, я остался лежать в кровати, спрятав голову под подушкой. Я не знаю, сколько я так пролежал. Вдруг кто-то стал трясти меня за плечо. Я высвободил из-под подушки ухо. «Вставай! – говорила Катька, – Кроша исчезла, представляешь, исчезла!». Утром обнаружилось, что дверца сарая приоткрыта, а Кроши нигде нет. Ксения Викторовна была вне себя, кричала, что курицу унесли кошки и хулиганье. Но мы-то знали. С тех пор мы старались не встречаться с Ксенией Викторовной и в том сарае больше не бывали.

* * *

Примерно полгода спустя дедушка проходил мимо магазина «Океан» и увидел, что там стоит очередь – привезли живую рыбу. Он шел домой, в сетчатой авоське билась огромная остроносая рыбина. Мы с бабушкой смотрели на него с балкона. Я слышал, как бабушка шепчет: «Только не это». Рыбу принесли в кухню, она билась на столе, блестела чешуей. Бабушка сказала, что сейчас не может ею заниматься. Мы с дедушкой набрали в ванну воды и выпустили рыбу туда. Мы вышли из ванной, выключили свет. Потом я вернулся. Рыба металась в прозрачной воде. Я опять понял, что ничего другого не остается. Я сходил в свою комнату за мелком – нашелся только синий. На кафельной плитке, самой нижней, прямо над краем ванны, я нарисовал волны, а в них – большую рыбину с круглой чешуей. Чего-то не хватало, и я пририсовал к ее плавнику меч. Потом я ушел оттуда. Рыба металась в ванне; Рыбный бог мчался к ней; реки смыкались перед ним, прокладывая дорогу. Ледяной меч рассекал волны, обжигал скалы. Когда я вернулся, вода была спокойной. Рыба вдруг стала плоской, покачивалась на поверхности. Я смыл рисунок со стены.

* * *

В этот раз я уже был уверен. У нас во дворе жил кот Том. Однажды он вернулся откуда-то с огромной раной через всю морду. Сначала казалось, что все обошлось, и рана заживает, но потом Тому стало хуже. Он лежал за котельной, не ел то, что мы ему приносили, почти не двигался и уже даже не пил. Ждать больше было нельзя, я понимал это. Улучив момент, когда во дворе, кроме нас с Томом никого не было, я нарисовал над ним кота. На морде у кота я нарисовал шрам – чтобы Том сразу знал, что он не один. Назавтра я пришел проведать Тома, но его на месте не оказалось. Не вернулся он и на следующий день, и через неделю. Я уже, честно говоря, не знал, что и думать, уже не надеялся его увидеть, но тут он появился. Я снова увидел его во дворе; он сидел вместе с другими котами. Я не сразу узнал его, он был какой-то немного другой. Но обознаться все-таки было невозможно – через всю морду у него шел шрам. Мне, правда, показалось странным, что шрам выглядел старым, давно зажившим и даже успел зарасти шерстью. Потом Том снова исчез, но я за него уже не волновался.

* * *

– Ты, представляешь, – говорит Катя, – такая незадача. В Венеции мы с Олегом тебе купили подарок, у старьевщика, настоящую окаменелость. Несли его, несли и сами же потеряли. У Олега, как потом выяснилось, карман дырявый был, вот она и выпала где-то по дороге. Но мы тебе ее нарисовали, не приходить же с пустыми руками, – Катя смеется. Она разворачивает листок бумаги, и я вижу закрученную спиралью полупрозрачную ракушку. «Наутилус, – вспоминаю я, – она называется наутилус». Я смотрю на рисунок. Там мчатся к центру туманности, отворяются окна, течет сок деревьев, загораются звезды. Там все, кто дышал, там пусто, там мы.

«Все правильно, – говорю им я, – такая ракушка и должна где-то затеряться, в море звать пустыню, в пустыне – море».

Часовщик

– Если ты спросишь меня, о чем я мечтаю, – говорил Бенцион, – то я тебе отвечу.

Иосиф поворачивал к нему голову, с трудом переводил взгляд с вьющейся по щербатому столу ленты домино – в эти моменты Бенциону казалось, что на столе не домино, а окаменевший скелет пресмыкающегося, может, даже – зародыша динозавра, который они тут для чего-то восстановили по пронумерованным косточкам. Иосиф смотрел на него и молчал.

– Это очень просто, – продолжал Бенцион, – Я хочу научиться делать часы, которые бы остановились в момент смерти их хозяина. Иначе, для чего они? В этом и есть смысл отлаженных часов. Они показывают человеку его время.

Механические, – добавлял он, – именно что механические.

Иосиф будто не слышал его; впадал в задумчивость. Как если бы в терявшем прозрачность вечернем воздухе образовывалась щель, проем, куда помещались и Бенционовы слова, и Иосифовы ответы, и то, о чем они успели бы подумать в эту секунду, и то, что они могли бы увидеть под веками, закрывая глаза – распадающаяся мозаика, отдаляющиеся друг от друга фрагменты, слепящие разноцветные квадратики, переплетения, прожилки. Все это устремлялось туда, клубилось, укладывалось, а потом щель затягивалась, воздух становился ровным.

– Рыба! – говорил Иосиф, со стуком опуская на столешницу доминошную кость. Иногда Бенцион был уверен, что, если в этот момент как следует присмотреться, то станут заметны крошечные серебристые рыбки, метнувшиеся из-под игральной кости вниз, через край стола, на присыпанную песком и сухими листьями акации, утоптанную землю сквера. Бенцион склонялся над столом, вытягивал шею, щурясь, разглядывал точки на выцветшей пластмассе. Бенциону редко удавалось выиграть у Иосифа, во что бы они ни играли. Закончив игру, они прощались. Бенцион смешивал на столе доминошные кости – будто стирал ладонью нанесенный на песок рисунок, складывал их в карман пиджака, говорил, что ему пора, что завтра с утра – много работы. Темнело, всходила луна, а еще позже над крышами показывалась мерцающая точка – Сатурн – и следовала над городом.

* * *

Свои первые часы Бенцион собрал, когда ему исполнилось двенадцать лет. Это был конструктор; он купил его после того, как они с Иосифом поехали к морю. Бенцион не помнил, когда именно они познакомились; было лишь несколько картинок, остававшихся в памяти, не имевших ни точной даты, ни срока давности – как неуместная новизна обоев, обнажившаяся под снятой со стены выцветшей, почти до неразличимости лиц и предметов, фотографией. Он видел круживших над его домом птиц. Голуби были белыми, солнце отсвечивало от их перьев. Ему было неизвестно, как долго это продолжалось тогда и как часто могло повторяться – он стоит у подъезда, запрокинув голову, приставив ладонь ко лбу, он будет смотреть на них, пока они не улетят. А вот он идет по двору. На асфальте лужи, в них отражаются провода, облака, окна домов. Он держит птицу. Она вырывалась, а теперь не вырывается. У нее гладкие перья, хрупкие, чужие. Вот перед ним мальчик, он выше его, немного старше. Бенцион протягивает ему птицу. Мальчик говорит, что у голубя подбито крыло. Теперь птица у мальчика. Ее глаз повернут к Бенциону, но он понимает, что птица не смотрит на него. Глаз затягивается белой дымкой. Мальчик уходит, Бенцион видит его спину. Это Иосиф.

В тот год он стал часто бывать у Иосифа, в голубятне. Голубятней был двухэтажный сарай, крытый серым шифером, обитый фанерой и листами жести. Окна были только на втором этаже. Вернее не окна, а затянутые мелкой сеткой рамы из необструганных досок – от пола до потолка. Сарай был выкрашен зеленой краской – краска пропитала фанерные листы, они оставались более темными. На жестяных листах краска вылиняла, шла пузырями, в которых копилась, разъедая обнажившийся металл, ржавая влага. «С высоты, голубятня напоминает потрепанное лоскутное одеяло, – думал Бенцион, – или картонную шахматную доску, которую кто-то решил сложить в кубик. Птицы возвращаются сюда».

Птицы возвращались. Бенцион не знал точно, сколько их было. Когда он приходил к Иосифу, обычно – под вечер, они сидели с ним на первом этаже. Там стояли два кресла с выступающими пружинами, на истертых спинках еще проступал рисунок – каменный дом с освещенными окнами, с башенкой под островерхой крышей; вокруг дома – лес. У Иосифа были сигареты. Он брал из пачки у деда, а тот не замечал. Они сидели там, на первом этаже, и курили. Разговаривали мало. Голубятня была на втором этаже. Там Бенцион не бывал ни разу. Иосиф поднимался туда один. Он говорил: «Подожди, я сейчас». Скрипела расшатанная дощатая лестница; потом Бенцион слышал стук закрывающейся рамы, хлопанье птичьих крыльев. Через несколько минут Иосиф возвращался. Иногда он приносил с собой записки – скрученные в плотные трубочки клочки бумаги. Он показывал их Бенциону. Некоторые письма были адресованы Иосифу. Но не все. В тех, других, письмах обычно были каракули – не разобрать: либо почерк непонятный, либо буквы, расплывшиеся от влаги, либо надпись на незнакомом им языке. Иногда написанное все же удавалось прочитать, но это помогало мало: «Мы о вас тоже помним», «В три часа; если ветер не переменится», «Ваша теория основывается на неверной предпосылке», и тому подобное. На следующее утро Иосиф насыпал отдохнувшим голубям корм, а потом они улетали, неся чужие письма дальше.

– От кого эти письма, – спросил однажды Бенцион, – и кому они написаны?

– Это неважно, – сказал Иосиф, – письмо, отправленное тебе, ты узнаешь. Остальные – не тебе. Как понять, откуда и куда направляется почтовая птица, если она прилетает со стороны моря и туда же возвращается?

– И даты, – настаивал Бенцион, – даты на письмах. Иногда их вообще нет, а иногда они какие-то неправильные. Вчера, например, здесь появился голубь с письмом двухгодичной давности. Как такое может быть? Может, конечно, его отправили с опозданием. Может, голубь забыл, что он – почтовый, и летает, где ему вздумается. Всё может произойти. Но это – не первый раз уже.

Иосиф тогда ничего не ответил ему. А вечером, перед тем, как Бенцион вернулся домой, они поехали к морю. Ехать надо было на трамвае. Они долго ждали его, а потом сидели, съежившись, на холодных скамьях. Сквозь черноту окон к ним прорывался свет фонарей, вспышки фар, сигналы светофоров. Трамвай скрежетал на поворотах, наконец, добрался до их остановки. Они вышли. Вагончик, зазвенев, тронулся дальше. Они провожали его взглядом – освещенные окна в жестяных рамах, пустые ряды скамеек. Трамвай удалялся от них, сжимался в поблескивавшую точку, а потом скрылся из виду. Они остались одни. Город находился за их спинами. Там, поодаль, если обернуться, можно было увидеть приземистые строения, освещенные редкими фонарями. Там начинались улицы, готовые увести их, приглашавшие их назад, к центру. Но они не оборачивались. Не оборачивались и не двигались с места. Море было перед ними, на небольшом отдалении. Свет окраинных фонарей еще достигал береговой линии, выхватывал полосу прибоя, проникал сквозь гребешки ближайших к ним волн, но потом упирался в наступавшую с моря темноту, рассеивался во влажном воздухе. Взгляд же устремлялся дальше и, словно вспоров незаметную – как черный костюм кукловода – пленку, попадал внутрь темноты, внутрь гигантского клубка, где вращались водные вихри, где глубоководные рыбы оказывались на месте ночных звезд, где ветры сталкивались, вырывались друг из друга и мчались к противоположным полюсам, где стороны света сближались, сходились в единой точке и снова разлетались: юг становился севером, север – югом, потом менялись местами запад и восток, и все начиналось заново. И время тоже было там, в клубке, среди течений и круговоротов, оно расслаивалось, дробилось, и было неизвестно, где появится вчера, где – завтра и где – сегодня; где находится случившееся давно и где – происходящее когда-нибудь.

Они смотрели вперед, в темноту. С моря их обдувало легким ветром. Бенциону не было холодно; Иосиф поднял воротник пальто.

– Если птица прилетает со стороны моря, как понять, сколько времени она летела? Сколько времени ее нигде не было? Это время ни одни часы не покажут, – сказал Иосиф, когда они уже подъезжали к их улице.

Во дворе они попрощались. Подходя к своему подъезду, Бенцион вспомнил, как однажды, годом раньше, видел часовой механизм – отец разрешил ему разобрать старые ходики. Бенцион тогда с трудом вытащил крошечные винтики, снял с часов заднюю панель. Он знал, что механизм приводит в движение пружина. Но это знание, хоть и было верным, казалось ему обманным ходом, отвлекающим маневром. Шестеренки и колесики были точно подогнаны друг к другу. В этой конструкции были задействованы силы, недоступные его взгляду, те же силы, что вращали планеты и удерживали воду в берегах океанов; здесь они отмеривали время и Бенциону казалось, что и время тоже находится где-то там, внутри, среди вращавшихся шестеренок, и было непонятно, что произойдет со временем, когда часы остановятся. Что-то должно было измениться, но Бенцион не знал, что именно. Он тогда не решился разбирать механизм. Закрыл его панелью и вернул на место.

…На следующий день Бенцион разбил копилку – зеленоватого стекла бутылку из под минеральной воды – и купил конструктор, он назывался «Узнай время». Конструктор был в картонной коробке с фотографией на крышке: мальчик, чуть старше Бенциона, спит, подложив руку под щеку, на пухлой подушке в горошек. Рядом с ним, на тумбочке – будильник с желтым циферблатом и черными узорчатыми стрелками.

В коробке Бенцион обнаружил полый фанерный куб, желтый пластмассовый циферблат и бумажный пакет с шестеренками и какими-то деталями, названия которых он не знал. Была там и инструкция, но на языке, непонятном Бенциону. Бенцион высыпал все детали на письменный стол. Детали лежали в беспорядке, но у каждой из них было назначение, и Бенцион должен был его установить, понять, как они связаны друг с другом. Под светом настольной лампы шестеренки матово поблескивали. Бенцион отодвинулся от стола и смотрел на них. Потом Бенцион потянулся к инструкции. Открыл ее. Там были рисунки – аккуратные квадратики; в них, деталь за деталью, возникал часовой механизм. Бенцион посидел еще немного, а потом резко выдохнул и, сверяясь с первым рисунком, нашел в россыпи шестеренок на столе нужную деталь. Она была гладкой на ощупь и, неожиданно, прохладной.

Бенцион собирал свои часы три дня. В инструкции каждая нарисованная деталь сопровождалась надписью. Он не знал, как произносятся названия – алфавит был чужим. Но постепенно Бенцион запомнил, как они выглядят, и, когда он думал о часах, в его памяти детали механизма все чаще заменялись сочетаниями малознакомых букв. Слова скручивались, оборачивались вокруг своей оси, соприкасались, сообщали друг другу скорость. Когда механизм был собран, Бенцион поместил его в фанерный корпус, приладил желтый циферблат и прикрепил стрелки. Был поздний вечер, в доме напротив почти везде погасли окна, родители уже спали. Бенцион лег в кровать и стал слушать часы. В ночной квартире казалось, что они тикают очень громко. Бенцион начал было засыпать, но что-то заставило его проснуться. Тиканье часов. Промежутки между ударами изменились. Они больше не были одинаковыми. В первый момент Бенциону показалось, что он узнает начало знакомой песни – как раз недавно ее передавали по радио. Но затем ритм стал другим. Бенцион попытался распознать новую мелодию, но часы уже отстукивали что-то другое – ритм менялся каждые несколько секунд, промежутки между ударами то увеличивались, то уменьшались – как если бы, свернув со знакомой улицы, Бенцион оказался в путанице переулков, в которых прежде не бывал, не знал их названий и плутал бы по ним, не имея возможности потом восстановить свой маршрут. На следующее утро Бенцион старался не смотреть на свои часы. Потом он отнес их в чулан и плотно закрыл дверь. Но, странным образом, он продолжал слышать приглушенное тиканье – сбивающийся, не имеющий логики звук. Бенцион вышел на балкон. Здесь звука не было. Он ударил кулаком по перилам и заплакал. Вечером он разобрал часы. Детали лежали перед ним на столе, все они были ему известны. Бенцион отнес их в чулан и ссыпал в коробку с инструментами. Потом, на протяжении нескольких лет, эти детали попадались ему на глаза – то в давно не выдвигавшихся ящиках стола, то среди старых игрушек, то в чулане, среди банок с засохшей масляной краской. Пластмассовые пластинки с прикрепленными к ним тусклыми шестеренками – как будто усохли и рассыпались ниточки, которые шли вглубь его памяти, соединяли их с тем вечером, питали цветом. А потом эти детали и сами исчезли куда-то. Бенцион вырос и уже не вспоминал о тех часах. Но однажды, незадолго до своего тридцатилетия, он увидел сон.

Во сне они с Иосифом гуляли по городу. Это был чужой город – маленький, с невысокими оштукатуренными домами. Смеркалось, но окна почти нигде не светились – видимо, жители покидали это место. В глубоких оконных проемах лежали тени; от этого очертания окон казались размытыми – как будто темнота проступала из них наружу, разъедая сначала стекла и подоконники, а затем – контуры зданий. Они шли там с Иосифом, сворачивали с одной незнакомой улицы на другую, пока вдруг, в одном из переулков, все же заметили освещенное окно – витрину небольшой лавки. На стене была вывеска «Птичье колесо: Стекло и сопутствующие услуги». Над входом висела керосиновая лампа с горящим фитилем, об нее билась ночная бабочка. Они зашли внутрь. На одной из стен была развешена одежда. Она была стеклянной: шляпы, костюмы, пальто, из такого же тонкого, тускловато-прозрачного стекла, как керосиновая лампа на входе.

– Я, пожалуй, куплю себе новое пальто, – сказал Иосиф, – мое совсем износилось.

– Никто не ходит в стеклянной одежде, – сказал Бенцион, – ее и надеть-то нельзя. Разобьется же!

Но Иосиф, казалось, не слышал его. Он подошел к висящему на стене пальто, осторожно снял его и надел на себя. На Иосифе оно не выглядело прозрачным: в нем отражались горевшие в лавке лампы, уличные фонари, звезды, уже появившиеся над городом. И Бенцион тоже отражался. Он протягивал руки к Иосифу; в отражении его ладони казались огромными, а лицо – маленьким и дрожащим. И все, что отражалось в Иосифе, теперь искажалось, меняло очертания и размеры – как бывает, когда смотришься в висящий на новогодней елке зеркальный шар: дверь лавки выгибалась и вытягивалась, а вьющаяся у входа бабочка оказывалась похожа на хлопающую крыльями серую птицу.

– Ну, я пошел – сказал Иосиф, – а ты оставайся.

Он развернулся и направился прочь от Бенциона, вглубь комнаты. Когда он шел, стены лавки растягивались и удлинялись, словно уступая его движению.

– Подожди, – крикнул Бенцион, – я иду с тобой.

Он бросился к стене, схватил пальто. Он ждал, что оно немедленно разобьется, но этого не случилось. Ему удалось просунуть руки в рукава, но, когда он стал застегивать пуговицы, по складкам на сгибах локтей побежали мелкие трещины, стекло стало крошиться, на пол полетели осколки. Бенцион стоял и смотрел, как они падают. Вокруг него образовались горки битого стекла; осколки все продолжали сыпаться. Рукава уже раскрошились, трещинки теперь бежали по его рукам, и Бенцион увидел, что, достигая пола, кусочки стекла превращаются в крошечные металлические шестеренки и катятся в разные стороны.

«Я не успел, – подумал Бенцион, – и никогда не успею».

Он поднял голову: Иосиф был уже у дальней стены. В ней образовалась брешь, воронка, Иосиф шагнул туда.

Бенцион проснулся. В первые секунды ему казалось, что воронка находится у него в груди. Он лежал в кровати, пытаясь восстановить дыхание.

Летом он уволился с работы и поступил в часовое училище. Студентов было немного. Они сидели по одному за длинными столами с отметинами чернил, клея, перьев, перочинных ножей. Уличный свет проникал в классную комнату сквозь закрашенные белой краской арочные окна за их спинами и смешивался со светом электрических ламп. Приладив к глазу лупу, Бенцион рассматривал ходовые колеса, роторы, балансы и турбийоны. Он касался их тончайшими отвертками. Он мог разобрать любой механизм, деталь за деталью, а потом восстановить его так, что хронометр не менял точность хода. Окончив училище, он стал работать в часовой мастерской. Это была небольшая комната, можно сказать – каморка, с полукруглым окном, выходящим в один из переулков. Раньше там была вывеска, но потом она, видимо, куда-то делась. Как раз тогда механические часы стали выходить из моды. К Бенциону приходили старики и старухи в истертых каракулевых шубах, смотрели на него, кто требовательно, кто доверчиво, протягивали ему часы с пожелтевшими циферблатами, с крошащимися ремешками, с посеревшими трещинами в толстых стеклах. Бенцион находил на верстаке среди разобранных разновеликих корпусов и лежащих вперемешку шестеренок подходящие детали. Чаще всего ему удавалось починить часы, запустить остановившийся механизм. Наутро старики возвращались, принимали у него часы, заворачивали их в тряпочки из фетра, прятали в сумочки или в нагрудные карманы. Он слышал в переулке звук удаляющихся шагов – поспешных, слишком быстрых для таких старых людей, так ему казалось.

Так шли годы. Дом, в котором работал Бенцион, снесли. Сам он вышел на пенсию. Теперь стены его однокомнатной квартиры были увешаны чертежами. Бумага была сероватой; линии на ней казались расплывшимися – как будто их несколько раз стирали ластиком, а затем наносили заново. Вдоль одной из стен тянулся верстак с инструментами, которые он принес из закрывшейся мастерской. Бенцион вставал рано утром, еще до восхода солнца, и садился за работу – взвешивал, выпиливал, шлифовал. Ближе к вечеру он спускался к Иосифу, в голубятню. Листы жести, которыми она была обита, давно уже покрылись ржавчиной, были пористыми и шершавыми. С расслаивавшихся листов фанеры полностью сошла краска. С подветренной стороны голубятню теперь подпирали деревянные балки. Внутри, на первом этаже, стояли все те же кресла. Рисунок на их спинках теперь было не различить. Иосиф заваривал чай – очень крепкий. Он был почти черного цвета. В фаянсовых чашках – Бенциона и Иосифа – отражалась свисавшая с потолка лампочка.

Каждый месяц Иосиф отправлял с почтовой птицей приветственное послание капитану одного из кораблей, плывущих к ним из нейтральных вод – теплоходов, крейсеров, сухогрузов, но лайнеров, конечно, лучше; на ее усмотрение. Все его птицы теперь были окольцованы – Иосиф использовал кольца и шестеренки, не понадобившиеся Бенциону. Те из них, что были из легкого металла. Он говорил, что моряки отвечают ему – кормят почтовую птицу и отправляют ее назад, с привязанной к лапке запиской.

* * *

«Что он, всех своих голубей сегодня принес? – подумал Бенцион, – зачем?». Иосиф часто приходил не один, а с какой-нибудь из своих птиц. Держал ее в кармане или за пазухой, гладил по голове указательным пальцем. Иногда голубь выбирался наружу, расхаживал по столешнице, вскакивал на доминошные фишки, клевал принесенные Иосифом зерна. Но в тот вечер все было иначе. Иосиф сидел неподвижно, почти не разговаривал, отвечал односложно. На лбу его выступила испарина и казалось, будто привычное выражение его лица стерлось, сползло вниз по резко обозначившимся складкам. Птица выглядывала у него из-за отворота пальто. Поворачивала голову то правым глазом к Бенциону, то левым. А потом она скрылась из виду, нырнула Иосифу за пазуху, там началось какое-то копошение; под тканью пальто стали появляться и исчезать бугры – на груди, на животе, в рукавах. Спустя несколько секунд из-за пазухи опять показалась птичья голова. Это был уже другой голубь, Бенцион это точно знал: тот был сизым, а у этого голова была белой, с серыми пятнышками над переносицей. Птица несколько секунд разглядывала его, потом принялась клевать пуговицу на Иосифовом пальто. Затем она скрылась за пазухой, как будто что-то сорвало ее с места, втянуло внутрь резким движением. И тут же на ее месте возникла другая – снова сизый голубь, но на этот раз – одноглазый. Птица повернулась к Бенциону уцелевшим глазом и смотрела на него, не мигая. Но не прошло и нескольких секунд, как и она скрылась из виду, уступив место следующей. Птицы показывались из-за отворота пальто, все новые и новые, все быстрее и быстрее. Они вытягивали шеи, озирались, терлись клювами о ворот, смотрели на Бенциона пристально, а затем исчезали у Иосифа за пазухой. В какой-то момент Бенциону стало казаться, что птичьи головы выталкивает наружу и затем возвращает под драповую ткань огромная шестеренка, и центр ее вращения – в грудной клетке Иосифа, в самой ее глубине. Пальцы Иосифа разомкнулись, доминошные косточки выскользнули из ладони, точками вверх. Птицы теперь сменяли друг друга с такой скоростью, что их уже невозможно было толком разглядеть. Перед грудной клеткой Иосифа словно образовался сизый кокон, в котором, то тут, то там, проступали птичьи лапы, фрагменты крыльев, полураскрытые клювы, а потом и их стало не различить. И тогда полы его пальто распахнулись, оттуда вырвалась голубиная стая; птицы ринулись в разные стороны, хлопая крыльями, крича. Что-то ударило Бенциона по скуле – крыло. Он резко поднял руки, прикрывая голову, откинулся назад и, потеряв равновесие, упал на землю, больно ударившись виском. Когда, через несколько секунд, Бенцион открыл глаза, птицы были где-то неподалеку, шум еще не утих. Иосифа нигде не было; на земле, рядом со скамейкой, лежало его пальто. Оно было расстегнуто, вывернуто подкладкой наружу. Земля была усыпана голубиными перьями. Бенцион заметил и несколько шестеренок – видимо, из тех, что Иосиф использовал для кольцевания голубей. Одна из них еще каталась по земле. Круги становились все меньше и, наконец, шестеренка обернулась вокруг своей оси и, задрожав, упала плашмя. Птиц уже не было слышно.

* * *

Бенцион не помнил, как он добрался домой. Все разъехались – люди в оранжевых жилетах, люди с носилками, люди с рациями. Во дворе было тихо. Бенцион сел у окна и сидел там пока не рассвело. Утром он пошел в голубятню. Не дойдя до нее несколько шагов, он остановился. Ему казалось, что теперь, когда в ней нет Иосифа, она сохраняет свою форму лишь благодаря заведенному порядку вещей, по привычке проржавевшего на сгибах материала; что пройдет немного времени, и она сложится, просядет, распадется на части, сойдет на нет, подобно тому как постепенно оседает, испаряется слепленный кем-то на дневной прогулке снеговик в вязаном шарфе. Ключ был спрятан под лестницей. Он захлопнул за собой дверь, стоял, не зажигая лампу – без света контуры знакомых предметов отличались, были не такими как при Иосифе. Так ему было понятнее, что Иосифа нет. Когда глаза Бенциона привыкли к темноте, он взялся за перила и стал подниматься на второй этаж. Бенцион шел медленно, как будто тело тянуло его назад, к полу. Он толкнул фанерную дверь. Она беззвучно отворилась.

Второй этаж был пуст. Рамы с сетками были распахнуты настежь, сквозь щели в дощатом потолке проникали солнечные лучи. Пол был покрыт засохшим голубиным пометом, усыпан перьями. Бенцион сел на стоявшую здесь же, около двери, табуретку. Он смотрел в окно, на свой дом – дом казался ему чужим, незнакомым. У него застучало в висках. Он обхватил руками голову. Время находилось тут, рядом с ним, вокруг него. Оно пульсировало, закручивалось, сжималось и, разжимаясь, заполняло собой голубятню, двор; вычерчивало контуры зданий, предметов, людей; вбирало в себя события, отражало их в самом себе на тысячи отражений, в которых появлялись и исчезали города, ландшафты, планеты и звезды, в которых корабли плыли к берегам из нейтральных вод, а посланные с почтовыми птицами записки где-нибудь и когда-нибудь достигали адресата.

Бенцион вышел из голубятни и направился к дому. Стук в висках почти прекратился. Он шел быстрыми шагами, к своим инструментам, к разобранным на детали часам, к чертежам, которые больше не были ему нужны.

Клуб любителей диафильмов

Первым приходит Виталий Иванович. Потом Паша из дома с красными балконами. Кейт прибывает дневным рейсом. Джош задерживается во дворе, чтобы покормить кошек. Он – единственный, кого я успеваю увидеть из окна – стоптанные ботинки без шнурков; правый рукав плаща полуоторван.

– Все собрались? – Паша всегда задает этот вопрос.

Виталий Иванович настраивает проектор. На светлых обоях подрагивает светящийся квадрат. В квадрате появляются черные точки; они растут, меняют цвет на серый, соединяются в дрожащие островки. Это напоминает фильмы про жизнь клетки, которые показывали по телевизору – черно-белую хронику. Но потом островки распадаются, снова становятся крошечными и исчезают. Можно начинать.

* * *

Вообще-то все началось с Кейт. Она написала: «Вам не кажется, что, когда мы разговариваем – вы, я, Виталий Иванович, другие люди, где бы они ни были, в разговоре кого-то не хватает. Если бы слова были чем-то вроде волн эхолота, они очертили бы полое пространство, чью-то фигуру. Кого-то из нас всегда нет, понимаете?».

Я спросила: «И кто же это?»

Но Кейт уже не была на линии. Зеленый огонек рядом с ее именем погас. «Наверное, корабль попал в шторм», – решила я тогда. Я представила себе Кэйт, в этом ее неизменном деловом костюме из серого твида. Этот ее воротничок из накрахмаленного кружева столетней выдержки. Она заглядывала в иллюминатор, смотрела вдоль черной поверхности, на горизонт.

Паша написал: «Это проступает не только в разговорах. Тебе не кажется, что в любой ситуации есть что-то еще? Словно там могла бы поместиться еще чья-то жизнь. Там находится кто-то из нас, но мы упускаем это из виду».

Я спросила: «А ее, в принципе, можно разглядеть, как ты считаешь?»

Джош написал: «Между предметами, между событиями, между нами, между словами, между кадрами, между временами суток».

Тогда я вспомнила, как в детстве часто оставалась одна дома поздно вечером. На день рождения мама подарила мне проектор и несколько маленьких разноцветных цилиндров – коробочек с диафильмами. Однажды родителей не было особенно долго. Я смотрела диафильмы из своей коллекции, прокручивала их один за другим – про виды паровозов, Бэмби и взятие Бастилии. А потом пленка выскочила из зажима, сорвалась, и на стене остался только светящийся квадрат. Я хотела включить в комнате свет и заново заправить пленку, но вместо этого подошла к окну. Мы жили в многоэтажном доме. В этот час окна почти нигде не горели, кроме одного, в доме напротив. Подо мной были едва различимые силуэты крыш, пустые улицы. Но я смотрела прямо перед собой – на такой же освещенный квадрат, как окно нашей квартиры, и как квадрат на стене моей комнаты. В окне был человек. Он сидел, склонившись над столом, в руке у него был какой-то небольшой предмет. Человек был далеко от меня, но я поняла, что в этот момент он задержал дыхание – как бывает, когда надо сделать очень точное движение. Я прислонилась к стеклу, стараясь получше разглядеть происходящее там, в том окне. Я увидела на столе модель самолета. Я даже смогла разглядеть его пропеллер. Человек держал в руке крыло, потом, осторожно, все еще стараясь не дышать, присоединил его к матовому корпусу. Потом он откинулся на спинке стула, посмотрел в мою сторону. Я отошла вглубь комнаты. Мне захотелось посмотреть диафильм про самолеты, но такого в моей коллекции не было. Я сложила кисти рук так, чтобы они напоминали самолетные крылья, и провела ими сквозь луч проектора. По экрану заскользила тень – почти как самолет. Очень похоже.

Я вспомнила про тот вечер, про того человека и пустоту, которую преодолел взгляд, переносясь от окна к окну, от одного самолета к другому. Как будто взгляд обладал весом, а пустота – силой притяжения. Я открыла нижний ящик письменного стола. Коробки были там же, где и много лет назад. Картонные крышки, без надписей. В одной коробке был проектор, в другой – диафильмы.

* * *

Мы стали собираться раз в месяц и смотреть диафильмы. Во-первых, потому что в них есть движение, но при этом можно успеть все внимательно разглядеть, не упустить ни одну деталь. Во-вторых, потому что уж там-то четко видно, где завершается один кадр и начинается другой. Мы изучили всю мою коллекцию, а потом Джошу прислали из дома посылку. Мы смотрели про сфинксов, лебедки, королевское археологическое общество, тайные ходы, песок.

Когда мы чувствовали, что в нас достаточно сосредоточенности, мы задерживали на экране щель между кадрами. Пытались вычислить, что она в себя вмещает. Вот сигнал радара, вот пересадка сердца. Вот сандалии завоевателей, вот звездное небо.

Следующую коробку принес Виталий Иванович. Сказал, у него умер сосед, и его вещи вынесли на улицу. Там были брошюры про Северный полюс, какие-то справочники, чертежи, будильники. А Виталий Иванович заметил обувную коробку и как-то сразу понял, что в ней. Такая удача. Мы смотрели про турбины, про воду, поднимающуюся над травой, над кронами деревьев, подступающую к глазам, а потом устремляющуюся в узкий тоннель. Всего пятнадцать кадров.

Однажды, когда все собрались, проектор стал настраивать Паша. С непривычки изображение получилось немного размытым, но все же мы успели заметить в одном из окон поезда Виталия Ивановича. Ночная река. Семафор. Снег.

Несколько встреч спустя проектор настраивал Джош. Паша улыбался, стоя на ступеньке пожарной машины. Клубы дыма. Флаги и оркестры. Следующий кадр неразборчив из-за трещин.

…Потом мы с Кейт смотрели в окно, ждали, пока Джош появится из-под арки. Но он так и не появился. Пустой двор. У мусорных баков – стайка кошек. Они привыкли, что Джош раз в месяц к ним приходит. А, может, он и чаще приходил, просто мы его не видели. В тот вечер мы смотрели диафильм про камни и смену ландшафтов. Мы узнали, что, выбрав на земном шаре любую точку и оставаясь в ней достаточное количество времени, мы могли бы испытать на себе все без исключения геологические среды – степи, горы, моря, ледники, сильный ветер. Когда я включила свет, Кейт сидела в дальнем конце комнаты. Она встала, стала надевать пальто. Потом она взглянула на меня, рассеянно улыбнулась. Потом хлопнула дверь.

* * *

Я знаю, каким будет этот кадр. Я буду лететь на самолете, маленьком самолете с пропеллером. Я наберу высоту и замечу, что ко мне приближается матовый шарик. Потом я увижу, что шарик увеличивается, и что, на самом деле, это – самолет, очень похожий на мой. Я смогу рассмотреть летчика в кабине напротив, но лицо его будет скрыто защитными очками. Мы откроем стеклянные крыши кабин, и каждый из нас, ловко подтянувшись, спрыгнет на крыло. Чувствуя под ногами вибрирующий металл, стараясь не смотреть вниз, я буду медленно продвигаться к кончику крыла. И тот, другой, летчик будет делать то же самое. Когда мы встретимся, я попытаюсь разглядеть его лицо, но в стеклах очков будет отражаться солнце, и мне не удастся это сделать. Мы коснемся друг друга рукавами и перейдем из одного самолета в другой.

Сноски

1

Струнный щипковый музыкальный инструмент. Распространён в странах Ближнего Востока, Кавказа и Средней Азии.

2

Струнный смычковый музыкальный инструмент. Распространён в Азербайджане, Армении, Греции, Грузии, Дагестане, а также в странах Среднего и Ближнего Востока.

3

Яичница-глазунья, которая готовится в соусе из помидоров, перца и специй. Блюдо распространено в странах Северной Африки и популярно в Израиле.

4

Город на севере Израиля.

5

Духовые, струнные и ударные инструменты Ближнего Востока.

6

Пророк Элиягу (то же, что Илья-пророк). В еврейских общинах разных стран принято ожидать прихода пророка Элиягу по окончании пасхальной трапезы (седера). Для него распахивают настежь дверь, и присутствующие встают и произносят: «Благословен входящий!»

7

«Чем отличается эта ночь?» (иврит) – строчка из песни, которая исполняется во время пасхальной трапезы.

8

Нельзя разговаривать! (идиш)

9

Праздник природы и земледелия, отмечающийся по еврейскому календарю во второй половине зимы (15-го числа месяца Шват).

Content

Нина Хеймец
Клуб любителей диафильмов (сборник)

Стеклышки

Оммаж Андерсену

НЛО

Птичий рынок

Дервиш

Чужие вещи

Башни

Каин

Черепахи

Ракушки

Пражское лото

Бабушка и дед (попытка семейного портрета)

День рождения Екатерины Аркадьевны

Корень одуванчика

Клаус и Фрида

Радио

Бюро находок

Космонавты

Шумы

Пингвин

Свет и тень

Берта

Новый год деревьев

До востребования

Необыкновенное путешествие почтальона Якоба Брента

Набережная нищих

Расскажите нам про ваше платье

Есть сигнал

Глиняный город

Наутилус

Часовщик

Клуб любителей диафильмов

Сноски