Вера Колочкова

Исповедь свекрови, или Урок Парацельса

Мы все когда-то начинаем лгать,

Но сколько бы в грядущем и прошедшем

Мы с вами ни обманывали женщин,

Есть первая обманутая — мать.

Евгений Евтушенко

Глава I

Арина

Электричка резво летела через апрельский полдень, словно радуясь весне. Летим, летим! Расступись, апрель! Стучим колесами, старым железом скребем-играем у пассажиров на нервах! Нет, и впрямь… Куда летим-то? Над лесами, над полями? Даже в окно толком не поглядеть — солнце по глазам бьет… Не в глаза, а именно по глазам, сбоку, наотмашь.

Надо было темные очки с собой прихватить. Сама виновата, не догадалась. Теперь сиди, щурься на солнечную назойливость, усугубляй и без того усугубленные возрастом «гусиные лапки». Бессовестное ты, апрельское солнце, вот что я тебе скажу. Думаешь, все тебе так рады? Ага… Счастливы прям. Особенно в этой переполненной народом дачно-субботней электричке.

Нет, с одной стороны, хорошо, конечно, что весна случилась ранняя и солнечная. Еще и майских праздников не было, а уже первые листочки на деревьях вылупились. Нежная зеленая дымка, едва уловимая, как обещание, как надежда… Красиво, кто бы спорил, но солнце куда спрятать! Расплясалось яркими снопами по вагону. А в снопах пыль — серая, зимняя. Много, много пыли. И мысли в голове тоже пыльные. И все еще зимние. Вялые, раздраженные, авитаминозные.

А с чего им веселыми-то быть, интересно? Если живешь в голоде, холоде да в работе-заботе, и никаких тебе радостей… Только одна радость и выдалась — к Прокоповичам на дачу съездить. Подышать. Отдохнуть. Выспаться. Согреться, наконец.

Хотя, если озвучить ее мысленные стенания, смешно звучит, наверное! Особенно про голод и холод! Ну да, этот самый голод она сама себе и придумала, следуя многолетней привычке, как всякая уважающая себя женщина… Строгая весенняя диета называется. Ничего нельзя. Ни жирного, ни мучного, ни сладкого. Ни-че-го. Понятно, что для организма сплошное вредительство, но похудеть-то к лету все равно хочется! Влезть в любимые белые брючки, рубашечки-маечки, еще трепыхнуть крылышками напоследок… И не беда, что этот «напоследок» из года в год перескакивает, как переходящее красное знамя. Всегда же думается, что именно этот «напоследок» — самый что ни на есть критический. Не в том смысле, что помирать пора, а в том, что круглая пенсионная дата аккурат этой зимой и настигла, черт бы ее побрал… А дальше…

А дальше — не будем о грустном. Тогда о чем бишь она? А, о голоде и холоде. Да, голод сама придумала, потому не обидно. Но относительно холода — это уж извините, господа хорошие, подвиньтесь! Это уже из ряда вон какое коммунальное безобразие! Нет, кому в голову пришло, интересно, чтобы отопление с приходом первых солнечных дней отключать? Они ж только с виду — солнечные! А на ощупь — ой какие обманчиво холодные! И неуютные! И со столбами зимней пыли внутри. Вот и получается, что на фоне голодно-холодного неуютия ничего и не складывается. Ни жизни нормальной, ни работы-заботы. Более того, про всякую работу-заботу даже и думать не хочется! А думать надо, иначе вытолкнут на пенсию, только перья полетят…

А может, бог с ним, и с работой, и с перьями? Наработалась уже? Много ли ей одной надо? Тем более у сына своя семья, свои заработки… Устала, хватит. Чего-чего, а такого добра, как работа-забота, всегда в ее жизни хватало, ни разу ни с одной синекурой не повезло. А что делать — она тетка ответственная. Родом из уходящей гвардии чиновниц-отличниц, которые лучше борщом для семьи поступятся, чем сданным не вовремя квартальным отчетом.

А голодный желудок так и вымаливает для себя хоть что-нибудь. Не удовлетворила его тертая морковка на завтрак. Где-то в недрах сумки маленькая шоколадка, помнится, болталась… Поискать, что ли? Тем более еще добрых сорок минут в электричке трястись.

Ага, нашлась шоколадка. Радуйтесь, жалкие дутые зернышки, политые коричневой химической патокой, что называю вас таким гордым именем. Хм, шоколадка… А ничего, вкусно с голодухи… Червячка заморить можно. Все как в рекламе. Как там? Съел — и порядок. Заряди мозги. Уступи соблазну, поцелуй меня в пачку. Молоко вдвойне вкусней, если это… Нет, это уже из другой оперы, кажется.

Пока жевала, вспоминала недавний разговор с Катькой Прокопович. Аккурат про весеннее похудание тема была. Злободневно веселая. Любят они с Катькой повеселиться, этого у них не отнимешь.

— Сашк… Ну чего ты опять с собой творишь? Зачем тебе худеть в твоем возрасте?

— А мне в худом виде жить легче, Кать. Сподручнее как-то. Когда ветер по ребрам гуляет, я изнутри музыку слышу.

— Ну, не знаю, как там насчет музыки… А по-моему, это несколько неприлично — встречать пенсию в худобе. Я бы сказала — вызывающе.

— В смысле — вызывающе? Для кого — вызывающе?

— Для общества. Некоторые и к тридцати такой стройности не имеют, а ты перешагнула за полтинник и обнаглела совсем. Совесть надо иметь, Сань.

— Прости, Кать. Прости ты меня, дуру глупую. Капустки квашеной хочш? Почему не хочш?

— Да ладно, не придуривайся, все равно гениальную Чурикову не переиграешь. А если серьезно, Сань… Не понимаю я, зачем себя так мучить? А главное — для кого?

— Для себя, Кать, для себя. Объясняю же. Мне так жить легче. Одиночество лишних килограммов не любит. Для него это дополнительный стресс. А музыку одиночество любит. Вот я сама себя и танцую — под музыку худобы.

— Ага, ага… Но все равно, знаешь… Как-то в нашем возрасте… Худая корова — еще не газель. Вернее, уже не газель. Я вот, например, предпочитаю усредненное состояние.

— Это какое же?

— Ну… Лучше уж быть слегка полноватой газелью, чем худой старой коровенкой.

— Значит, я, по-твоему, худая старая коровенка?

— Нет, не старая… Врать не буду, выглядишь хорошо. Но худая!

— Но коровенка?

— Коровенка!

— А ты, значит, газель?

— А я газель!

— Уточним, толстая газель!

— Не толстая, а слегка полноватая!

— Ладно, на этом давай и сойдемся… Я коровенка, а ты газель. Только слегка полноватая. Хм… А ты вообще видела когда-нибудь полноватую газель? Я, например, не видела.

— Да уж, Сань. Любишь ты утешить, однако.

— И ты…

Хорошо с ней, с Катькой. И на даче у них, у Прокоповичей, тоже хорошо. Коля, Катькин муж, с утра печь истопил, наверное. В доме тепло, уютно. Или баньку… Он всегда к ее приезду баньку топит. Хороший Коля. Замечательный Коля, Катькин муж. Скорей бы уже приехать!

Расслабилась, доверчиво повернулась к окну. Да что ж такое, опять солнце резануло наотмашь! До слез! Какие ж вы назойливые, солнечные весенние радости! Вон, выбирайте для нахальства молодые лица, на них и пляшите! А ей — зачем… Чтобы из глаз лишнюю слезинку выколотить? И без нее, без лишней слезинки понятно, что жизнь уходит…

Опять! Нет, нет, не надо в грустное уплывать. Ну уходит жизнь, и что? У всех по большому счету уходит. Да вон, полный вагон таких, как она, если в лица вглядеться. Все тетки после пятидесяти, ни одного молодого лица нет. Кого из молодых загонишь в субботу на дачу, грядки копать? Нет, молодые в воскресенье на дачи подтянутся, к обеду, на уик-энды с шашлыками. А в субботу — одни тетки с грустными лицами, с прищуром на солнце. Вон та, например, что наискосок сидит. Явная озверелая дачница. Так бережно прижимает котомку с рассадой к пухлому животу, будто из той рассады молодильные яблоки вырастут. Или золотые монеты, как в сказке про Буратино.

Или вон та… Хоть и налегке едет, но тоже видно, что дачница, только ленивая. Наверняка на своем участке один худосочный газончик организовала и радуется, и думает про себя — видали мы ваши плебейские грядки с морковкой! Мы ж не такие, мы желаем свежий воздух к интеллигентской лености присовокупить, чтобы как в старые добрые времена…

Да, тетки разные. Но взгляд в окно у всех одинаковый, задумчиво пронзительный, направленный внутрь себя, в накопленную и грустно невостребованную мудрость прожитых женских лет. Взгляд одиночества, в общем. Да, да, именно одиночества. Не обязательно реально имеющегося, скорее внутренне фатально сложившегося. Потому что каждый приходит к старости под руку с одиночеством. А что делать? Так положено. Человек рожается в одиночестве и умирает в одиночестве. А пляски акушерок в роддоме и плачущих родственников у одра — это всего лишь зрительный зал, отделенный от самого процесса светом рампы.

Фу ты, да что такое? Почему ее сегодня на грустное тянет? Хотя почему же грустное? Отнюдь не грустное. Философское, скорее. Если еще раз пробежать взглядом по женским лицам… Все, все по сути одинаковые. На всех читается калька-судьба, безмятежно-счастливых нет и в помине. Одиночество, проблемы с выросшими детьми, безденежье-безмужье… Да и «мужье» тоже выражение лица не шибко меняет. Некоторые тетки, бывает, очень любят обряжать свое одиночество в одежды счастливого замужества, да только получается еще жальче. Потому что природу не обманешь. Потому что старость — это честный союз с одиночеством. Чем выше годами к небу, тем больше сужается круг…

Хотя вдвоем идти к духовному одиночеству все же легче, кто спорит. Даже в физическом смысле не так страшно — это относительно пресловутого стакана воды. От детей-то водички фиг дождешься, чего уж… Да, вдвоем легче, но не всякому такое счастье удается. Вернее, не всякой. Потому что тетки дольше живут. Тянут свое одиночество годами, как воз… Кому легче, кому тяжелее. Исходя из той вариации, как это одиночество в свое время образовалось. Например, вдовы. У них лица, как правило, исполнены величайшим достоинством, чуть надменные, гордо-скорбные. А у тех, которым стать вдовами не повезло (прости, господи, за кощунство!), которые обыкновенные брошенки, те несут свои постаревшие лица немного стыдливо, немного с заискиванием, с припыленностью-примятостью, как забытое старое пальто на антресолях… Взять хотя бы вон ту тетку, пристроившую в ногах огромный рюкзак. Сидит, улыбается. Зачем улыбается, кому? На всякий случай, в пространство, вдруг пригодится? Извините, что я тут с вами в одной электричке еду? Да уж… Хотя, по сути, это всего лишь оттенки…

Хм. Оттенки. Вспомнила и сразу заулыбалась невольно. Слово-то какое нынче модно-громкое стало. Раньше было просто слово, а теперь его и в мыслях произнести опасаешься. Да уж, было дело, нарвалась на эти «оттенки», прихватила ненароком у невестки Арины книжицу почитать в дорогу… Думала, детектив. Или обыкновенный бульварный романчик. Арина ж ее не предупредила, усмехнулась только. От нее, от Арины, лишнего словца не дождешься. Бука, она и есть бука, все молчком да с недовольным лицом… Вот и про книжицу — ни полслова. Только головой мотнула — ага, мол, возьмите, почитайте в дороге, дорогая свекровь Александра Борисовна… Ну, она и открыла книжицу в автобусе, как порядочная. Еще подумала — чего это на нее женщина, сидящая напротив, так пристально смотрит? И усмехается нагло?

Хотя, если честно, ничего такого в этой книжице нет. Не Фицджеральд и не Брэдбери, и даже, как говорится, рядом не стояло. Тоже, развели ажиотаж. Ну, выспался черт на главном герое, и что? Мало на ком он высыпается нынче? Кто бы мог подумать, что фантазии американской домохозяйки у нас такой фурор вызовут? А Катька Прокопович так вообще правильно про эти «оттенки» выразилась — это, говорит, не фурор, а сказка про голого короля! Один прочитал, глаза закатил и помотал головой с придыханием. Потом второму прочитать захотелось, и тоже глаза со смыслом закатил. А третий думает — может, и мне так надо, что ж я буду, как идиот, совсем не в тренде? Надо тоже глаза закатывать и головой мотать… С тех пор и покатилось, и покатилось. Закатывают и мотают, мотают и закатывают… И все в тренде числятся, и всем хорошо, и все модные-грамотные.

Тетка с рюкзаком вдруг тревожно повела плечами, глянула на нее вопросительно. Пришлось отвернуть голову к окну — и впрямь, неловко получилось, зачем-то застыла на ней взглядом. Интересно, а у нее самой какой взгляд? Наверное, классический вдовий… Который с достоинством…

Да, конечно. Гриша, если бы жив был, никогда бы ее не бросил. Не предал бы. Не смог бы ей организовать эту обиженную неприкаянность на старости лет. Гриша, Гриша… Восемь лет как тебя нет, а вспомнишь, и сердце болеть начинает. Ушел и даже не узнал, что внука в честь тебя назвали… Долго имя выбирали, пока Леве эта мысль в голову не пришла — так в честь папы же надо! Молодец, сынок. Спасибо тебе, Левушка. Уважил.

Помнится, они с Гришей тоже долго для сына имечко подбирали. Хотелось чего-то необыкновенного, нежно-душевного и воркующего, потому как долгожданный был сыночек, по женским больницам выстраданный, в трех монастырях вымоленный. Кучу вариантов перебрали, чуть не поссорились. Потом Гриша вдруг предложил — а давай сермяжно, по гороскопу! Он же в июле родился, значит, Лев! Пусть будет Лев, а, Саш? По крайней мере, со смыслом — всегда отгрызется от нападающих. Она сначала взвилась — грубо, мол! А потом подумала и согласилась. А что, неплохо звучит. Лев, Лева, Левка, Левушка…

Так и жили, так и воспитывали. Ты — Лев, помни об этом. Лучший кусочек — тебе. Любви отцовской-материнской — тоже навалом, хоть объешься. Видать, на пользу пошло. Вырос на чистом сливочном масле царь зверей, красавец блондин, мамин и папин сын… В школе учился — от девчонок отбою не было, хоть двустволку в окно выставляй да отстреливайся. А в институт поступил — и попался на втором курсе в цепкие Аринины лапки. Залетела. А что делать? Пришлось свадьбу играть. Правда, это уже без Гриши было… И квартиру молодым пришлось покупать тоже без Гриши, все сбережения отдавать, в долги влезать. Арине, видите ли, сразу не захотелось жить со свекровью. Ой, если вспомнить…

Подумала об Арине, и снова заныло сердце. Что-то оно в последнее время часто ныть принимается. Не к добру. Хорошо, что приехали уже… Вон, в репродуктор объявили — станция «Боровки»! Какое веселое название — «Боровки»! Классически дачное!

* * *

А денек-то прохладный. Да, солнце хулиганит вовсю, но коварный апрельский ветер так и норовит огладить лицо не согревшейся после зимы стылой ладонью. Зато землей оттаявшей пахнет — прелесть… Очень чувственно. И птицы поют. И дымка на деревьях здесь больше проклюнулась, чем в городе.

Ладно, пусть будет весна. Разрешаем. Если не думать о вечно плохом настроении, об этой непреходящей, как зубная боль, обиде на невестку, то хорошо же! Солнышко, одуванчики в траве. Вот уже заборы дачного поселка пошли, навозом пахнуло, дымом костров. Мужик в линялых трениках покосившийся за зиму забор поправляет, матерится не так чтобы громко, но от души. Очень у него интеллигентно получается. Вроде и грубо, но слух почему-то не режет. Вот почему так, а? Одни матерятся, словно черным дегтем в душу плюют, а другие — словно ржаным хлебушком угощают, да с луком, да с килькой… Так и хочется засмеяться в ответ или даже присоединиться крепким словцом! Наверное, это от качества человеческой природы зависит, откуда матерок в свет летит. Добротная природа — и матерок добротный, как у этого интеллигентного мужика в трениках.

У Прокоповичей ворота распахнуты настежь. Ага, на участке аккуратная куча опилок желтеет, свеженькая. Значит, завтра с утреца эти два муравья Прокоповича, запрягшись в носилки, будут свои драгоценные опилки туда-сюда по участку растаскивать? А она что будет делать, смотреть на них? Вот уж удовольствие… Нет, никогда не понимала этих садово-огородных радостей, этого поклонения морковкиному урожаю. Зачем? Если морковка осенью в овощной палатке — рубль ведро… Ну, разве что себя занять, обмануть лишним телодвижением головушку неприкаянную. Это да. Это как раз можно. Больше работаешь — меньше о плохом думаешь.

И двери на веранду тоже распахнуты. Первое, что бросилось в глаза — толстый Катькин зад, втиснутый в старые Колины джинсы. Нет, как эта газель туда его втиснула, интересно? Коля Прокопович — мужчина худенький, можно сказать, тщедушный.

— Ой… Кто там? — вздрогнув, обернулась Катька. — Господи, Санька… Чего ты крадешься все время? Напугала!

Так, понятно, почему зад в Колины штаны втиснулся… Ширинка-то не застегнулась, петелька с пуговкой через отдельную веревочку просто дружат. Катьке, может, удобно, а глазу смешно.

— Привет, Кать. Это что, нынче дачная мода такая? — указала пальцем на клочок фланелевой рубахи, вылезший в прореху ширинки.

— Да ладно… Эти штаны выбросить не жалко, все равно измажусь как черт. Видишь, рассаду разбираю… Хочу сегодня помидоры в теплицу высадить. Как думаешь, не рано?

— Кать… Это ты сейчас с кем разговариваешь?

— А, ну да… Действительно, что это я. Совсем забыла, что ты у нас девушка белорукая. Вся такая внезапная, противоречивая вся.

— Хм… А при чем тут внезапность и противоречивость? Как-то не в тему, Кать.

— Да сама знаю, что не в тему! Это я так, от задумчивости. Жалко, если рассада погибнет… На той неделе, говорят, заморозки обещали. Ну, чего выстроилась на пороге, как налоговый инспектор? Заходи…

Катька сердито сдула со лба челку, глянула на свои руки в резиновых перчатках с прилипшей землей. Подумав секунду, провела по лбу запястьем, свободным от раструба перчатки. Неудачно провела — на лбу осталась черная полоска.

— Кать, а хочешь, я тебе помогу? Ты мне только объясни, что нужно делать. Я способная, я справлюсь.

— Да ладно… Из тебя в этом деле помощница, как из меня балерина. Все ростки поломаешь.

— Да прям… Давай помогу, чего ты!

— Саньк, не зли меня сейчас. Вот садись лучше в кресло, опнись с дороги, как моя мама, покойница, говорила, помнишь? Тем более это ж твое любимое креслице, Коля специально его сегодня утром со второго этажа на веранду выволок… Сашенька, говорит, приедет, сядет на веранде с горячим чаем, будет воздухом весенним дышать, на природу любоваться…

— Ой, какой он у тебя милый, Кать… Я сейчас заплачу…

— Ладно, не плачь. А вообще, можешь и всплакнуть, Коле приятно будет. Я потом ему расскажу… Нет, что мне с рассадой-то делать? Высаживать, не высаживать? Вон больше половины уже разобрала… И сорт, главное, хороший, у меня такого еще не было… Мне его Марья Алексеевна присоветовала…

Все, улетела в свою помидорную заботу, сама с собой уже разговаривает. Можно и впрямь в любимое кресло завалиться, «опнуться» с дороги. Да, затейница была тетя Лида, Катькина мама, относительно всяческого фольклора… Иногда такое коленце могла выдать, и не поймешь, то ли похвалила, то ли обругала. А чего стоила обращенная к ним с Катькой тети-Лидина знаменитая погонялка — госпожи Чичиковы! Почему госпожи Чичиковы, где госпожи Чичиковы, откуда она это взяла… Если гоголевского Чичикова имела в виду, так у него отродясь никакой госпожи не было. Хотя, наверное, ничего ругательного тетя Лида в эту погонялку не вкладывала, она и ругаться толком не умела. Заглянет, помнится, в Катькину комнату, нахмурится через улыбку, начнет на них ворчать: «Чего расселись, зады на диване примяли! Пойдемте на кухню, поглядите, как я пирог заворачиваю, может, хоть научитесь, какая-то польза от вас будет! Ишь, сидят, две госпожи Чичиковы, ручки сложили…»

Хорошо было у них, помнится. Легко. По-доброму как-то, без претензий. И всегда пирогами пахло. И борщом. И с Катькой было дружить хорошо. Комфортно. Хотя мама всегда морщила носик в сторону Катьки — что между вами общего, Сашенька, не пойму…

Да ничего не было меж ними общего, это правда. Тетя Лида работала продавщицей в овощном магазине, а Катька была дочкой продавщицы овощного магазина. А ее мама работала завлабом в каком-то научном институте со сложной аббревиатурой, и что? Невелика должность — завлаб, особенно в тех НИИ, еще доперестроечных, а вот поди ж ты, какой снобизм. Карьера превыше всего. «Надо идти вперед, Саша, не стоять на месте. Ты обязательно должна поступить в институт. Надо поставить перед собой цель и упорно ее добиваться. Надо, Саша, надо…»

Кто ж спорит, надо, конечно. Она с мамой и не спорила. Но часто бегала-таки в Катькин мещанский уют, чтобы погреться-опнуться. Бегала от этого «надо», от унылого полезного винегрета и супа из пакетика туда, где пахло пирогами и борщами. К салфеточкам, коврикам, кудрявым занавескам. В любовь и комфорт, где тебя принимают просто так, независимо от того, каких целей ты упорно добиваешься. Да, Катька не поступила в институт, а она поступила. И Катька вместе с тетей Лидой за нее радовались. И даже отмечали, помнится, это обстоятельство. Пирогов напекли. А мама не радовалась, мама в санаторий сразу уехала — нервы лечить. Очень переживала, что дочь в институт не поступит.

Между прочим, Катька и без диплома в начальники выбилась, уже много лет занимает должность старшего офис-менеджера в крупной компании. Командует целой армией секретарей, делопроизводителей и курьеров. И замуж вышла счастливо и по любви. Потому что она хоть и «простая», как мама говорила, зато по природе умная и сильная. И добрая. И любить умеет. От нее эта любовь расходится во все стороны, как жар от печки, просто так бери — не хочу. Таковой вот донор, отдает и назад не спрашивает. Как говорил Гриша — «съедобная у тебя подруга, Саш, хлебная… Главное, чтобы едоки не разбежались, иначе хлеб зачерствеет со временем…»

— Саньк… Ты чего, заснула, что ли?

— А?.. — встрепенулась она в своем кресле, приподняла затылок от мягкого подголовника, уставилась на Катьку.

— Чего внука не привезла, говорю? Смотри, какой денек хороший… Побегал бы на солнышке, подышал бы.

— Гришеньку на выходные та бабушка забрала, Кать…

— А… Понятно.

Переглянулись, поджали губы одинаково. «Та бабушка» — как пароль, и без того все ясно, дальше и обсуждать нечего. Потому и последующая молчаливая пауза получилась выпуклой, болезненно вспухшей. Тронь слегка — и прольется ненужными словесами. Действительно — ненужными. Лучше уж так, молчаливо «посплетничать». Они ж с Катькой воспитанные тетки, черт побери. Не опустятся же они…

А «опуститься»-то как хочется, ой! Почесать языком, вывалить наружу недовольство «той бабушкой». Нет, правда, зачем на выходные внука забирать, если у тебя от его беготни «голова раскалывается»? И бедный ребенок сидит день-деньской перед телевизором, в мультики глаза лупит? Причем беспрерывно? Не играет, не рисует, не гуляет, а калечит свою психику криками ужасных ниндзя… Оно понятно, что тебе так удобно — внучок сидит, с расспросами не лезет, бегать вокруг стола с «войнушкой» и с пластиковой саблей наголо не заставляет. Но ведь вредно же ему — столько времени в телевизор пялиться! Так и отупеть можно! А для неокрепшей психики какой вред? А, да что там… Зачем лишний раз нервы теребить…

— Ладно, Сань, с внуком все понятно. А сама чего?

— А чего я?

— Ну, я же вижу. Сидишь, прокисла вся.

— Я не прокисла. Я замерзла и есть хочу.

— Так возьми плед, чаю себе согрей, бутерброд сделай. Сто грамм налей. Вишь, я занята пока.

— Неохота вставать… Лень мне. Потом…

И вздохнула вдруг так тяжело, даже пискнуло в горле слезливо. И впрямь захотелось всплакнуть, и чтобы Катька молчала и ни о чем ее не спрашивала…

— Эй… Ты чего, Сань? А ну говори, что случилось?

Как же, не будет она спрашивать. Особенно после такого выразительного вздоха с писком. Сама нарвалась.

— Да ничего особенного не случилось, Кать. Просто устала.

— От чего? От работы?

— От жизни.

— А… Ну, это понятно, это мы уже проходили. Знаешь, Сань… Иногда смотрю на тебя и что-нибудь такое сердитое из себя выплеснуть хочется! Или это… Как его… Погоди, сейчас изображу!

Катька вдруг резво выпрямила стан, закатила глаза, картинно откинула свободным от перчатки запястьем челку со лба, втянула в себя воздух, издав горлом надрывный смешной всхлип. Ее страдания, стало быть, карикатурно изобразила.

— А еще, Сань, очень хочется строчку из душещипательного романа какую-нибудь произнести! Обязательно утробным голосом! Вроде того — «…ее трагедия заключалась в том, что… Что»… В таком духе! Зашибись, в общем!

И правда, ловко у Катьки получилось. Особенно «ее трагедия заключалась…», произнесенное утробным голосом. Только не смешно вовсе. Наоборот, обидно слегка.

— Все дело в том, дорогая Санечка, что нет в твоей жизни никакой трагедии, понимаешь? — иссякнув насмешливостью, снова склонилась Катька над рассадой, шевеля грязными резиново растопыренными пальцами. — Все у тебя есть, а трагедии нет, уж извини. Сын есть, внучок есть, чего еще надо от жизни? Какого рожна? Когда есть для кого жить… Это скорее мне больше подходит — про трагедию-то. Вот скажи, Сань… — снова распрямившись и указывая руками на ящик с рассадой, грустно произнесла Катька, — для кого я тут вкалываю, а? Для кого это все? Наворочу опять этих помидоров, как на Маланьину свадьбу… Потом буду родственникам да знакомым раздавать, да еще и просить Христа ради, чтоб взяли…

Так, а это уже серьезно. Это уже и впрямь опасная тема пошла. Надо сидеть, помалкивать, не подкидывать дровишек в костер, глядишь, опасная тема сама собой рассосется. Опасная тема Катькиного подвига. А как иначе все это назовешь, если не подвигом?

Да, Катькино знакомство-жениховство с Колей аккурат у нее на глазах происходило. Между прочим, красивое знакомство-жениховство, вполне искреннее. Коля тогда бедным студентом был, вечно голодным и болезненно скромным ботаником-замухрышкой, зато престижный радиофак политехнического института оканчивал. С отличием, между прочим. На красный диплом тянул. Катька в него влюбилась без ума… Глядела как на божество, открыв рот. Такой умный, такой умный, восторг, майский день, именины сердца! Любовь поднималась в ней сдобным тестом, через край переползала! И Коля около Катьки пригрелся, откормился на тети-Лидиных борщах и пирогах. В общем, полная гармония получилась — каждый взял друг от друга то, чего сам не имел. Катька любовь свою смелую осуществила, а Коля ее принял с большой благодарностью. И сводил Катьку в загс. И в квартире у нее после окончания института прописался. Так они с тетей Лидой его и обихаживали — вдвоем и с удовольствием. Может, потому Коля и карьеру хорошую сделал, и заработок неплохой в дом приносил. Потому как ботаников с красными дипломами много, хоть пруд пруди, а в жизни потом пробиться — это еще вопрос…

А дальше — как в сказке. Жили они хорошо и счастливо, да только детей у них не было. А Катьке ребеночка хотелось — страсть! Время идет, ничего не получается. Сгребла она Колю в охапку, пошли вместе по врачам проверяться. Оказалось, что Катька вполне себе детородная, а Коля — совсем нет… В детстве болезнь какую-то коварную перенес, которая на его потенциальном отцовстве крест поставила. Тетя Лида тогда только руками всплеснула — ой, дура ты, дура, Катька… Ну ладно, сама бы проверилась, зачем туда Колю-то потащила? Устроила мужику унижение-переживание, а толку? Лучше бы согрешила с кем по-умному, тихо-мирно-культурненько, и воспитывал бы как своего…

Коля, все про себя узнав, проявил истинное благородство души. Нет, вещи не собрал и от пирогов с борщом не ушел, все по-другому придумал. Он тоже, как и тетя Лида, предложил Катьке согрешить тихо-мирно-культурненько. Ну, в санаторий южный поехать или в командировку… Полную свободу действий предоставил. И клятвенно пообещал, что будет любить Катькиного ребеночка как своего. Очень Катьку просил ему изменить «по делу». Так и говорил — надо, Кать, это ж по делу. Высокие отношения, в общем, что тут скажешь.

Да только эта дурища не смогла через себя переступить — ни по делу, ни без дела. И ее можно понять, конечно. Тетя Лида была права — раньше надо было думать. Без Колиного-то разрешения оно бы сподручнее вышло. А так… Пожалела Катька Колю. Объявила ему в одночасье, что уже не хочет никакого ребеночка, что ей и без ребеночка хорошо. Любят друг друга, и ладно. И хватит им, и за это судьбе спасибо. Получилось, в жертву себя принесла. А Коля жертву принял.

В общем, тема с определенного времени стала считаться закрытой. Очень крепко закрытой, и чтоб ни-ни… Хотя иногда и выскочит Катькиным горестным восклицанием, вот как сейчас. А еще бывает, она Катькин взгляд ловит, на внука Гришеньку направленный. И сердце болью сжимается. Да и не только Катькин взгляд, и Колин тоже…

— Сань… Может, накормишь моего оглоеда? Мне ж все это хозяйство в теплицу приткнуть надо, иначе корешки высохнут.

— Это с каких пор у тебя Коленька оглоедом стал? Может, я что-то пропустила?

— Да не… Все нормально. Это я так, любя.

— А где он, кстати?

— Где, где… Ерундой занимается. Сказал, пойдет весенним лесом дышать. Он же у нас такой, сама знаешь. Осенью, когда урожай надо перерабатывать, он уходит в листопад, а весной, когда рассада пропадает, уплывает в зеленую дымку. А я тут одна вкалывай — задницей кверху, мордой в землю. Что листопад, что дымка, мне все едино.

— Да, трепетный он у тебя.

— Не то слово, Сань. За то и люблю.

И засмеялись обе — тихо, незлобно. Даже не засмеялись, а так, подребезжали усмешками.

— Так накормишь?

— Да, конечно. А что нужно сделать?

— Супчик свари, там, в холодильнике, курица есть. А котлеты только разогреть, я их из дома прихватила. Ну, в общем, сообразишь, что к чему… В первый раз, что ли? Вставай, а то заснешь, Сань! Подними задницу!

— Да встаю, встаю…

Катька ушла, неся перед собой корытце с рассадой. Вставать из кресла не хотелось. Расслабилась, пригрелась, солнце лицо обласкало… Не наотмашь, а будто погладило. Но надо идти на кухню, раз обещала. Колю накормить — святое дело. Особенно после его полетов по зеленой лесной дымке. Да и сама, помнится, голодной была, пока в электричке тряслась.

С обедом она справилась быстро, супчик на вид получился весьма симпатичный. Хотя здесь, на свежем воздухе, любая еда выглядит аппетитной, даже самая никаковская. И чай на ключевой воде очень вкусный. Что ни возьми, все идет на ура вприкуску со свежим воздухом. И даже плебейский бутерброд с луком и килечкой, да под обязательные сто граммов… Хорошо, что она к Прокоповичам в этот выходной таки выбралась! Жизнь-то, кажется, налаживается. Вон уже и Коля идет… Сейчас обедать будем. Ура.

— Здравствуй, Сашенька, здравствуй, милая… Молодец, что приехала. Ты с внуком?

— Привет, Коль. Нет, я нынче одна. Баню топить будем?

— А то. Будет тебе и баня, и пиво, и какао с чаем. А тебя, смотрю, Катя тоже к делу приспособила, обед варить заставила?

— Да что там варить, Коль… Все готово уже. Вон и Катя идет…

Обедать сели на кухне. Катька извлекла из холодильника запотевшую бутылку водки, торжественно плюхнула на стол. Александра поморщилась, а Коля потер ладони, издав радостный сухой шорох. Налили по чуть-чуть, молча выпили. Так же молча начали орудовать ложками, утоляя первый голод. А о чем говорить — все свои… Помолчать тоже бывает хорошо. Не надо мешать голодному организму с благодарностью принимать в себя горячее варево. Вон как щеки у Катьки раскраснелись, а у Коли глаза заблестели. Совесть в ней всхлипнула было горестно — ты ж на диете сидишь! — но тут же и умолкла, размякнув от вида пухлого куриного крылышка. Да и то — что страшного случится от одного куриного крылышка? И хрустящей корочки хлебца? И от одной Катькиной котлетки? Нет, от двух котлеток… Да ладно, от трех…

И вдруг порвал уютное раблезианство резкий утробный звук — старый холодильник задребезжал, включившись, затрясся, как в лихорадке. Катька вздрогнула, уронив ложку на пол:

— Фу ты, зараза… Как затрясется, я всем организмом пугаюсь! Коль, когда мы на дачу новый холодильник наконец купим?

— Нет… Не хочу новый, пусть этот останется. Я от него в ностальгию впадаю, он мне юность напоминает.

— Ну уж… — недовольно пробурчала Катька, наклоняясь за ложкой. — Ты как скажешь, Коль, ей-богу… Где холодильник и где твоя юность…

— А что? Помнишь, как мы под это дребезжание на кухне сидели, «Архипелаг ГУЛАГ» читали? Как на той кухне мои студенческие друзья собирались, тещины пироги ели, водку пили… Холодильник заурчит, зайдется в падучей, а мы дружно вздрагиваем! Хорошо ведь было, девчонки, помните? На фоне этого урчания-то? Неужели забыли? А как мы спорили! Как сойдемся с твоим Гришкой, Сань… Светлая ему память, умный и добрый был мужик…

— Спасибо тебе, Коль.

— Да за что?

— Что Гришу добрым словом вспомнил.

— Да ну тебя… Я его и не забывал никогда. Нет, как мы жили, девчонки, а? Интересно ведь жить было! Когда все вопреки! По телевизору одно таддычат, а мы — другое, мы — «Архипелаг ГУЛАГ» с «Одним днем Ивана Денисовича»… А ты, Сань, помнишь, как «Мастера и Маргариту» тайком читала, бледную перепечатку на папиросной бумаге, неужели забыла? Тогда почему-то и Булгакова запрещали, во дураки… Нет, помнишь, Сань?

— Помню, Коль. Конечно, я все помню.

— Ну, понеслось… — тихо, со вздохом произнесла Катька, обведя их лица тоскливым взором. — Читатели, блин, революционэры… Клара Цеткин с этим, как бишь его…

— С Карлом Либкнехтом, — опершись о край стола, чуть приподнялся на стуле Коля, важно наклонив голову вниз и блеснув проплешиной, будто и был этим самым Карлом Либкнехтом. Смешно получилось, да.

— Во-во. С ним самым, — не приняла мужней насмешливости Катька. — Лучше скажите, революционэры, вам чай делать или кофе варить?

— Да все равно, Кать… — отмахнулся от жены небрежно Коля. — Дай поговорить-то…

— Да о чем еще говорить? И без того понятно — новый холодильник покупать не будем.

— Да не о холодильнике! Бог с ним, с холодильником! Вечно ты меня с мысли сбиваешь! Что-то я еще хотел сказать… Не для тебя, для Сани. Помнишь, Сань, тогда еще этой строчкой Маяковского всех по голове долбали, куда эту голову ни сунешь — «…я себя под Лениным чищу»? А на самом деле выходило, что мы-то себя под Солженицыным чистили! Каково, а? Ночами! На кухнях! Вопреки! Вот же время было! А нынешние чего, под кем себя чистят, а? Под новыми холодильниками, которые не урчат?

— Ой, Коль! — досадливо обернулась от плиты Катька с заварочным чайником в руках. — Меня ругаешь, а сам так и привязываешься к этим холодильникам! Ну кому плохо, если они не урчат?

— Да хорошо, конечно… Только никто на кухнях больше не сидит под водочку, да чтоб с любимыми бабами, да разговоры не разговаривает, споры не спорит… Просто едят, потом просто спят. Физиологическую нужду справляют. Тоска. Нет уж, пусть он стоит, пусть урчит, а я посижу, послушаю…

Коля отвернулся к окну, вздохнул. Она глянула на его сухой длинноносый профиль — постарел… А все равно красавец. Потому что свой, родной. Уютный, как домашние тапочки. Милый, милый Коля. Тоже вздохнула вслед за ним…

Коля вдруг отвел взгляд от окна, уставился на нее подозрительно.

— А ты чего такая грустная приехала, Саш? Вон, глаза как у спаниеля. Опять обидой на невестку изводишься?

Моргнула, озадачилась с ответом — врасплох застал. Потом ответила осторожно, будто боясь оступиться неверным словом:

— Я на нее не обижаюсь, Коль. Скорее, я ее боюсь. А когда боишься, на обиду резерва не остается. Такой вот стокгольмский синдром у нас получается…

Они оба, и Катька и Коля, уставились на нее удивленно, даже забыв переглянуться. Коля нарушил молчание первым:

— Не понял, Сань… Насчет «боюсь» не понял. Новенькое словцо в твоем лексиконе. Это в каком же смысле? В философском, что ли?

— Да нет, почему… А впрочем, не знаю. Вот ты только что рассуждал — Солженицын, Булгаков… Какие мы были умные, смелые, воспитанные-начитанные… Да, были. Ну и что с того, Коль? Да, я все книги Булгакова прочитала. И Чехова всего. И про Бунина с Набоковым знаю, и даже про Солоухина с Песковым. И что? Моя невестка Арина и сотой доли не знает того, что я вычитала из этих умных книг. И знать не хочет. А я все равно ее боюсь… Наши знания давно уже нас не спасают, Коль. Потому что мы для таких Арин — смешные люди из прошлого. Неважно, свекрови мы или кто другие, все равно…

— Эй, Саньк, ты чего это… — робко дотронулась до ее плеча Катька. — Вроде ты никогда в шибко пугливых не ходила…

— Погоди, Кать, — отстранил от нее Катькину руку Коля. — Саша же не в том смысле… Не в прямом… Это просто аллегория такая… Правильно, Саш?

— Ой, да ну вас! — махнула кухонным полотенцем Катька, отвернувшись к плите. — Вечно мудрят, мудрят…

— Саш… А может, ты к ней слишком высокие требования предъявляешь? — тихо спросил Коля, грустно глядя ей в глаза. — Ну, как бы через себя ее пропускаешь…

— Нет, Коль. Не пропускаю. И вообще никаких требований не предъявляю. То есть, конечно, есть одно требование, даже не требование, а просьба. Чтобы она моего сына любила. Все, больше ничего не хочу. Честное слово.

— Ну, если так… Тогда все должно быть в порядке! Знаешь, как умные люди говорят? Глупая свекровь теряет сына, а умная обретает дочь… А ты ведь у нас умная, Сань! Умная, смелая, воспитанная-начитанная! И терять Левку не собираешься! Значит, по логике, обретай себе дочь на здоровье, пользуйся всем этим хозяйством! А ты — боюсь, боюсь… Что за пессимизм, Сань?

— Не знаю, Коль. Говорю что чувствую, вот и все. Нерадостно как-то на сердце, все время тревога грызет. Вроде и оснований никаких нет, а грызет. Как погляжу на них… На Левку с Ариной… Мне кажется, не любит она его. А я это чувствую. И боюсь не саму Арину, а этой ее нелюбви к Левке. Понимаешь? Вдруг она открыто проявится.

— Нет, Сань. Не понимаю. Мне кажется, ты слишком перемудрила со своими ощущениями. Может, ты просто ревнуешь?

— Да брось ты! — сердито огрызнулась в сторону мужа Катька. — Что, нашу Саньку не знаешь? Станет она до глупой ревности опускаться, ага! Да она костьми ляжет, чтобы Левке не дай бог не навредить… А только без толку все это, я думаю…

— Что без толку, Кать?

— Ну, чтоб костьми ложиться. Тут хоть так ими ложись, хоть этак, а если Арина и впрямь Левку не любит… И знаешь, Кать? Прости, но если уж ты сама разговор завела… Я думаю, так оно и есть. Да, точно, не любит.

— Кать, опомнись, откуда такие ортодоксальные выводы? — уставился на жену Коля. — Ты вроде с этой Ариной не сильно общалась, насколько я понимаю.

— И ничего не ортодоксальные, а самые обыкновенные. Ну сам посуди! Девка замуж не по своей воле шла, а по залету, тем более молодая была. Потом, Санька же им квартиру купила, так? А сейчас мужья с квартирами просто так на дороге не валяются, даже и нелюбимые. Потом ребенок, опять же… Да и Левка весь из себя красавец, не стыдно на людях показаться, это тоже со счетов нельзя сбрасывать. А самое главное — он-то любит ее. Ведь любит? А, Сань?

— Да, любит.

— И что ей, бедной, со всем этим хозяйством делать, если сама не любит? Взять все и бросить? Ага, щас… Вот она и терпит, и злится, и делает тебе козью морду. С одной стороны — вроде и хочется на свободу, а с другой стороны — есть что терять. А ты переживаешь, тревожишься почем зря. Брось, Сань. Ничего, со временем и она привыкнет, и ты привыкнешь. Стерпится — слюбится, как издавна люди говорили.

— Не знаю, Кать… Как-то грустно все это.

— Конечно, грустно. А кому сейчас весело? Надо радоваться тому, что есть. Что внучок у тебя на глазах растет, а не отдают тебе его раз в год под расписку.

— Да, все так. Но знаешь… Я ведь тоже когда-то за Гришу своего… Ну, скажем, не то чтобы по великой любви замуж выходила. Но я знала, что он меня очень, очень любит! Больше, чем я его. И благодарна ему за это была. Мне кажется, благодарность за любовь — это тоже своего рода любовь. По крайней мере, я ни разу не пожалела…

— Ну что ты сравниваешь, Сань! Нынешние молодые таких благодарностей не понимают. И не принимают. И правильно делают, я считаю! Никаких компромиссов тут не должно быть, все по-честному! Раз другие времена пришли, значит, и нравы должны быть другие! К черту всякое притворство, если уж любить, так по полной программе! Раз положено чай с сахаром, отдай, не греши!

— Ну, развоевалась… — тихо проговорил Коля, принимая из Катькиных рук чашку с чаем. — А я вот как раз с сахаром и не люблю… Я за разумное притворство и ханжество, за уважение к чувствам другого. И вообще — Санька-то тут при чем? Ну, не любит невестка Левку, ладно. А свекровь должна уважать! И точка! Она что, как-то обижает тебя, Сань, да?

— Нет, Коленька, внешне никак не обижает. Молчит в основном. Но иногда, знаешь, такая судорога по лицу пробежит… Будто едва сдерживается, чтоб не нахамить. А я ее раздражение чувствую и сразу теряюсь, будто у меня землю из-под ног выбивают, и кажусь себе маленькой-маленькой… Не зря ж у меня давеча вырвалось про стокгольмский синдром. Оговорочка, стало быть. Такие вот дела, Коль.

— Ой, Сань, я тебя не узнаю… Раскисла совсем. Нельзя так.

— Да я и сама себя давно узнавать перестала. А самое противное знаешь в чем? Я в последнее время так себя веду… Будто стараюсь выслужить ее любовь. Будто это не она невестка, а я. Причем невестка-рабыня. Да, таким образом я пытаюсь выслужить через себя ее любовь к Левке, наверное… Ну, задобрить, что ли. Добрая, мол, будет, так больше его любить станет.

— А она, стало быть, никак не задабривается, да?

— Да, Коль. Это ж понятно. Это же в принципе невозможно — любовь выслужить. Вот я нервами и нервничаю. Это Левка, когда маленький был, так говорил — я когда умом умничаю, нервами все равно нервничаю. А что, точнее и не скажешь.

— Ну что же… Такова жизнь, Саня. Нервничай дальше. Любое нервное переживание — основа для жизни. Переживаешь — значит живешь. И рабство свое внутреннее тоже переживешь со временем.

— Ничего себе, успокоил… — недовольно хмыкнула Катька.

— А я ее не успокаиваю, зачем мне ее успокаивать? Каждый имеет право на свое личное внутреннее переживание, даже на внутреннее рабство право имеет. Да если бы, к примеру, твоему любимому Чехову, Сань, не пришлось каждодневно взаимодействовать со своим внутренним рабством, то есть выдавливать его из себя по капле, ему бы вообще нечего было сказать миру! И самого бы Чехова не было как гения!

— Ну уж… Куда тебя понесло-то? — со смехом глянула Александра в Колино серьезное лицо. — Начали Ариной, закончили Чеховым, да?

— Да, Коль, не тронь Чехова, Санька тебе этого не простит! — поддержала подругу Катька. — Не тронь последний Санькин духовный оплот!

— Да я и не трогаю, чего раскудахтались. Я только пример привел. Вся наша жизнь оттуда происходит, из внутренних переживаний. А если их нет, мы сами себе их придумываем. Чем больше придумаем и переживем, тем богаче и ярче жизнь покажется.

— Ну, опять понесло не в ту степь… — всплеснула руками Катька. — Коль, ау… Мы вообще-то о Санькиной невестке говорили! Косточки ей перемывали, любит, мол, Левку, или не любит!

— А… Да я помню, девочки, помню. Валяйте дальше, девочки.

Потянувшись к бутылке, Коля плеснул в рюмку водки и медленно, со смаком, выпил.

— Валяйте, чего замолчали…

От его жеста, от насмешливого, слегка равнодушного голоса стало вдруг очень спокойно. Отстраненно как-то. Будто поднялась душа вверх, глянула со стороны… Господи, да о чем она? Любит, не любит… Тоже, придумала себе переживание. Коля-то прав по большому счету. Если переживания у женщины нет, она обязательно его придумать должна. Да, многие грешат этой слабостью — поисками черной кошки в темной комнате. Особенно когда ее там действительно нет.

— А знаете, ребята? Может, я и впрямь себе все придумала? Может, она и любит моего Левку, просто у нее характер такой, эгоистичный и деспотичный, а? Ну, такая она, моя невестка… Берет любовь как должное. И все ей мало. Я стараюсь, чтобы было много, а ей мало. Вот и происходит обесценивание. А я опять стараюсь, и опять…

— А не надо стараться, Сань. В этом твоя проблема, что ты слишком стараешься.

— Так я ж не для нее стараюсь, Коль, а как бы для Левки… Вернее, через нее пытаюсь для Левки, я ж объясняла уже…

— Да понял я, понял. А только и ты пойми, Сань, что любое излишество — это яд. Даже любовь в большом количестве — яд. Причем смертельный.

— Ну уж, скажешь тоже! — тихо возмутилась Катька. — Кому это бывает плохо от излишка любви, ты что! От недостатка — это да, а от излишка…

— А вы вспомните основное правило Парацельса, девочки. Как оно звучит, помните?

— Да откуда, Коль? — снова возмутилась Катька. — Чтобы помнить, надо хотя бы знать. Мы ж не такие умные, как ты.

— А что за правило, Коль? — насторожилась Саша. Слишком уж лицо у Коли в этот момент было значительное.

— Ну, тогда вслушайтесь… Звучит довольно коротко и недвусмысленно. Все — яд, и все — лекарство; то и другое определяет доза. Вот вам и правило Парацельса. Ну, уловили смысл?

— То есть ты хочешь сказать… Мои старания быть полезной семье сына, якобы излишние, — это яд?!

— Да, именно так. Только не старания быть полезной семье, а старания выслужить любовь невестки. Это разные вещи, Сань. Такие старания в больших дозах и есть яд. Считай, ты ее уже отравила, оттого она на тебя и злится. И защищается от тебя инстинктивно. Раздражаешь ты ее.

— Да… Пожалуй, он в чем-то прав… — неожиданно обидно поддержала Колю и Катька. — Объелась она твоим старанием, Санька. Пора на диету ее посадить, на голодный паек. Не старайся больше, уменьши дозу. По капельке им помогай, по капельке. Пусть она от тебя холодок почувствует. Глядишь, и улыбаться начнет, а не козью морду строить.

— Ну, чего уж сразу холодок-то! — испуганно глянул им в лица Коля. — Какое, однако, у вас бабское рассуждение субъективное, сразу в крайности, сразу в злость! А если объективно, если по-настоящему вдуматься в смысл… Если с осторожностью да с умом… Еще раз повторю, а вы вдумайтесь! Все — яд, и все — лекарство. Понимаете? Все! Все сущее. А то и другое определяет лишь доза. Это ж ко всему, по сути, применимо… Да, умный мужик был этот Парацельс. Может, мы за него еще по маленькой пропустим, а, девочки? А то все спорим, спорим… Давайте, да я пойду баньку топить…

Потом, улегшись после суетного дня в мансарде, где Катька всегда стелила Александре постель, та долго думала над Колиными словами. Спорила мысленно, не соглашалась. Нет, оно понятно, конечно, с этим правилом Парацельса… Очень точно сказано. С дозой переборщишь — яд будет. Но кто может верно определить эту дозу? И можно ли дозировать любовь? Когда помочь хочется искренне, от души, от всего материнского сердца?

Да и куда они, молодые, без ее помощи? Кто внука из садика заберет, кто ужин приготовит, пока они с работы едут да в пробках стоят? Она ж у них как палочка-выручалочка… Тем более ничего взамен не требует. Помогла и исчезла вовремя. Пыль смахнула, пропылесосила, ужин приготовила — нате, возьмите готовенькое. И выходные опять же… Выходные у них всегда свободны, Гришеньку к себе ей только в радость забрать… И вся эта помощь, выходит, яд?! Да куда ж они без этого яда! Нет, Катька с Колей не понимают просто. Своих детей нет… И вообще, зря она этот разговор сегодня затеяла, разжалобилась…

Во сне ей приснился Парацельс. Почему-то в черном плаще с капюшоном, накинутым на голову. Шел на нее, грозил скрюченным пальцем, повторяя механическим голосом одно и то же: «Все — яд, и все — лекарство; то и другое определяет лишь доза… Все — яд, и все — лекарство… Определяет доза…»

* * *

— …Арина, ну я же не знала… Я специально посмотрела лейбл, там значок стоит, что допускается машинная стирка…

Злой трепет пробежал по лицу Арины, даже показалось, послышался скрежет зубовный. Конечно, никакого скрежета не было. А было с трудом сдерживаемое раздражение, просто ужас-ужас какое. Да двойной ужас, оттого что надо его изо всех сил в себе держать, наружу не выпустить. Бедная, бедная девочка.

— Это моя любимая блузка, Александра Борисовна… Я ее всегда на руках стираю. Вы знаете сколько она в бутике стоила? А теперь только выбросить…

— Да почему, почему выбросить-то? Если складочки разгладить…

— Их уже не разгладить. Ладно, бог с ней, с блузкой. Но уж пожалуйста, Александра Борисовна, я вас впредь попрошу… Уж пожалуйста…

Ой, не сдержится. Сейчас раздражение хамством выскочит. Ноздри затрепетали, жемчужные зубки прикусили нижнюю пухлую губу. Голова повернулась в проем комнаты, где мелькали силуэты Гришеньки с Левой. Там у них бой был на рапирах, увлеклись. Но выскочившее раздражение услышали бы. А нельзя. Надо приличия соблюдать. В том-то и дело. Бедная, бедная девочка.

— Арин, извини. Я ж не знала про блузку. Тем более там и правда значок стоит, что машинная стирка допускается. Вот, сама посмотри. Я ж как лучше хотела, Арин.

— А не надо как лучше, Александра Борисовна! Не надо делать того, о чем вас не просят! Нет, я просила вас заниматься стиркой? Скажите, просила?!

Сорвалась-таки. Глаза стали туманно-злые, и голос полетел в слезный фальцет. Тут же за спиной Арины нарисовался Лева, обвел их лица тревожным взглядом.

— Мам, Арин… Вы чего?

— Ничего! — резко повернулась к нему Арина, выбросив свое «ничего» как нож.

— Да что случилось-то, можете объяснить?

— Лёв, это я виновата… Я блузку Аринину в стиралку засунула. Испортила, в общем. Извини, Арина.

— Хм… Из-за какой-то тряпочки и такая трагедия? — нарочито смешливо произнес Лева, глядя Арине в глаза. Хотя с нарочитостью Лева явно перебрал. Агрессивная какая-то нарочитость получилась, воинственная.

— Да сам ты тряпочка, понял? — сквозь зубы процедила Арина так зло, что у Саши морозец по спине пробежал.

Толкнув Леву плечом, Арина ушла в спальню. А он остался стоять, понурив голову, катая желваки на щеках. Из комнаты выглянул Гришенька, раскрасневшийся, возбужденный игрой:

— Пап! Ну ты где? Ты же меня еще не победил!

— Сейчас, Гришук. Поиграй пока один. Я сейчас. Поговорю с мамой и приду.

— Ну пап… Как я один-то? Я, что ли, сам с собой буду сражаться?

— Лёв, не ходи… — Александра схватила сына за локоть. — Ну… Пусть она отойдет немного. Ничего же страшного не случилось. Я ведь и впрямь ее любимую блузку испортила!

— И что? — резанул Лева по ней злыми глазами. — Трагедия, да?

— Ой… Лёв, ну не надо ничего, а? Давай я лучше уйду, без меня разбирайтесь. А при мне не надо. И Гришу тоже пугать не надо. Ну, Лёв, ну, прошу тебя…

Не услышал. Не внял просьбам. Рванул вслед за Ариной в спальню. Гришенька проводил отца обиженным взглядом, посмотрел на Сашу, вздохнул.

— Ба… Тогда пойдем с тобой слажаться, да?

— Пойдем! Только не слажаться, а сражаться! Сра-жать-ся! Повтори правильно! С буквой «р»!

— Ср-р-ра-жать-ся!

— Молодец!

Все-таки плохо еще букву «р» выговаривает. Надо к логопеду сводить. Не твердая «р» получается, а на манер классического французского грассирования — «х-р-х»… Если запустить, так и останется навсегда. Проблема, между прочим. Гораздо серьезнее, чем испорченная блузка. Но почему-то эта проблема на сей момент — только бабушкина…

А из спальни уже слышатся возбужденные голоса, несутся вверх по возрастающей. Надо бы дверь плотнее прикрыть, чтоб Гриша не слышал.

— Беги в комнату, Гриш… Я сейчас приду. Приготовь пока мне рапиру и шлем.

— Ага!

Убежал. Александра подошла к дверям спальни, потянула руку, чтобы закрыть плотнее. И вздрогнула, услышав страшное слово, произнесенное Ариной:

— Развод? Это ты мне говоришь про развод, да? Пугаешь, что ли? Да ради бога! Да хоть сейчас! Можешь собирать вещи и выматываться!

Застыла, так и не дотянувшись до дверной ручки. Воздух застрял в груди, кажется, не выдохнуть. И первое, что пришло в голову — испуганно меркантильное. То есть как это — выматываться? Это Леве — выматываться? Она квартиру для семьи сына покупала, а сын теперь должен выматываться?

И на выдохе устыдила сама себя — уймись, мамаша. Разве об этом сейчас надо думать, о квартирном и меркантильном? Какой развод, господи? Да как же…

— …И не смей так с моей матерью разговаривать, поняла? Что она тебе плохого сделала? Она и без того не знает уже, в какое место тебя лизнуть, чтобы ты хотя бы спасибо сказала! А ты ведешь себя с ней как барыня со служанкой, смотреть противно! Кофточку ей не так постирали, какая трагедия!

— А я ее просила мне кофточку стирать? Просила? Почему я все время должна быть за что-то благодарной, если я ни о чем в принципе не прошу?

— Арин, замолчи лучше… Вот не надо сейчас, а? И никогда больше не смей хамить. Она моя мать, Арина. Ты от нее, кроме любви, ничего не видела. Она нам последнее готова отдать.

— Ага… Давай, скажи еще, что она нам квартиру купила, что я в ней живу…

— Да, купила. Да, ты в ней живешь.

— А я одна в ней живу? Я, между прочим, с твоим сыном живу! И с ее внуком! Не забыл?

Саша вдруг почувствовала, как пробило меж лопатками холодной испариной, как зашлось в лихорадке сердце, отдаваясь болезненными толчками в затылке. Давление подскочило наверняка…

— Это ты вечно шляешься где-то, а я да, я здесь живу! Может, расскажешь мамочке, какой ты у нас примерный муж, а? Или после развода расскажешь?

Все. Это уже невозможно слушать. Иначе она сейчас грохнется тут, в узеньком коридорчике, в обморок, потом костей не соберешь. Потянула на себя дверь спальни, закрыла, но не рассчитала движения, получилось шумно, со стуком. Голоса сына и невестки по ту сторону двери смолкли как по команде… Фу, совсем нехорошо получилось. Сейчас Арина скажет, что она подслушивала. Но ведь и впрямь, получилось, подслушивала…

— Ба, ну ты где? Давай игр-р-рать! — сунулся ей в колени Гришенька, когда внесла свое дрожащее тело в гостиную.

— Погоди, Гриш… Погоди, я в кресло присяду. Иди сюда, посиди с бабушкой…

Гришенька мигом устроился у нее на коленях, прижался доверчиво, как всегда, обхватив ручонками.

— Ба, ты чего? Почему у тебя в груди так сильно молоточки стучат?

— Это не молоточки. Это сердце, Гришенька. Ничего… Сейчас мы посидим тихо-тихо, и молоточки успокоятся.

— Ба, ты плачешь?

— Нет… С чего ты взял?

— Ну… У тебя голос будто плачет.

— Нет, тебе показалось.

— А играть мы будем?

— Может, мы завтра поиграем, а? Мне пора домой ехать, Гришенька… Мне завтра рано утром на работу вставать… И тебе спать пора. Давай я тебя спать уложу?

Гриша ничего не успел ответить — в дверях гостиной нарисовались родители. Лица у обоих слегка виноватые. Лева улыбается натужно, Арина поймала ее взгляд с опаской, нервно заправила за ухо упавшую на глаза светлую прядь.

— Гриш… Ты совсем бабушку замучил, иди спать. А папа тебе книжку на ночь почитает, хочешь?

Гриша послушно сполз с ее коленей, подбежал к Леве:

— Правда, пап? Почитаешь?

— А то.

— И рядом со мной полежишь, пока я не усну?

— Полежу, конечно. Пойдем… Иди, поцелуй бабушку. Бабушка устала, ей домой пора ехать.

— А можно я бабушку в прихожую провожу?

— Нет, не надо. Ее мама проводит. Тем более мама что-то очень хочет бабушке сказать. Ну, пошли, пошли…

Что ж, сценарий понятен. Воспитал, значит, жену в уважении к матери. Наверное, ей, как свекровке, радоваться надо, победу трубить? А только нет никакой положенной радости. Испуга полно, а радости нет. Какая радость после только что услышанного! Домой бы сбежать скорее да все обдумать по-настоящему.

Лева с Гришенькой ушли, Арина осталась в гостиной, нервно присела на край дивана.

— Пойду я, Арин… И в самом деле, поздно уже. — Александра сделала попытку выбраться из кресла.

— Погодите, Александра Борисовна! Вы… Правда, простите меня. Сама не знаю, чего завелась с этой дурацкой блузкой… День был трудный, устала. На работе новый начальник задергал. Простите…

— Да ничего, Аринушка. Бывает. Я не сержусь. Я и правда как лучше хотела, ты ж понимаешь. Ты лучше скажи мне…

Чуть не ляпнула вопросом про давеча услышанное, да вовремя язык прикусила! Пришлось импровизировать на ходу:

— …Ты лучше скажи мне, на Гришенькин день рождения завтра много народу зовете?

— Нет, не много. Наши друзья придут с детьми, еще парочка знакомых. Со столом поможете, Александра Борисовна?

— Конечно, о чем разговор! Завтра с работы отпрошусь прямо с обеда, в магазин заскочу, потом сразу к вам. Салаты нарежу, индейку в духовке запеку, потом за Гришенькой в садик схожу, заберу его пораньше. Как хорошо, что я рядом с вашим домом работаю, правда? Десять минут ходьбы…

— Да. Что бы мы без вас делали, Александра Борисовна.

— Да ладно. Пустяки. Мне же в радость. Ну, мне и впрямь пора, Аринушка…

— Пойдемте, я вас провожу.

Когда стояла в прихожей, уже одетая и обутая, вдруг пулей вылетел из комнаты ей в ноги Гришенька, босой, в теплой пижамке. Обнял колени, заглянул в лицо снизу вверх:

— Ба, а ты завтра ко мне на день рождения придешь?

— Конечно, Гришенька! Как же я могу не прийти?

— А ты мне подарок уже купила? Я хочу сборный домик с черепашками-ниндзя, большой-большой, я такой у Васьки видел, который на первом этаже живет!

— Гри-и-и-ш… — пропели в унисон Лева с Ариной, насмешливо переглянувшись. — Как тебе не стыдно, Гриш! Нельзя подарки выпрашивать! Тем более что ты нам с папой такой же подарок заказал! Забыл, что ли?

— Ой, забыл… А вы подарите, да?

— Завтра… Завтра все увидишь! Не стой босиком, беги спать! Лева, уведи его! Бабушке идти надо!

Что ж, судя по интонации, идиллия в отношениях полная. Мир, счастье, любовь, жвачка. Тогда откуда в ссоре это страшное слово выскочило — развод? Не просто так, наверное? А может, они с идиллией притворяются, комедию перед ней разыгрывают, чтобы с толку сбить? Вот и думай теперь. Душу рви. Скорей бы до дома добраться… Катьке позвонить, перетереть, выплеснуть тревоги-сомнения. И уж прости, Аринушка, кости тебе перемыть.

— …Да я ж говорила тебе, Сань, не любит она его, это же ясно, как божий день! Подумаешь, свекровь кофточку не так постирала! Вместо того чтоб спасибо сказать! — шумела через полчаса в телефонную трубку Катька.

— Но ведь она и впрямь не просила меня, Кать… Наверное, Коля прав относительно правила Парацельса — про дозу, про яд…

— Это не Коля прав, а Парацельс прав, если уж на то пошло. Тем более это правило к тебе ни с какого боку не присобачишь, у тебя другая история. С твоей Ариной что большая доза, что маленькая, один хрен… В любом случае яд получается. Потому что говорю тебе — не любит она твоего Левку! Не любит!

— Да почему?! Что, у меня такой плохой сын, что его любить нельзя?

— Нет, Санька. Сын у тебя замечательный. Ну, по нынешним меркам, конечно. Не бандит, не нахал, не сволочь, не пьяница, деньги научился зарабатывать, к матери с уважением относится, сына родил — считай, жизненную программу наполовину выполнил. Да что я тебе рассказываю, ты же знаешь, как я твоего Левку люблю… Только все равно эта Арина его не любит.

— Почему?

— Ну, започемукала… Да потому! Если б любила, и тебя бы любила, а не раздражалась по пустякам! Я уж не стала тогда во всех подробностях, при Коле… Ты помнишь мою драгоценную свекровушку, а, Сань? Марью Петровну? Как она наезжала к нам домой из своего Мухосранска? Как отрывалась на моей бедной головушке? Вот это была свекровь так свекровь, со всеми классическими придирками и выносом мозга. Хуже, чем в анекдотах. Помнишь?

— Ну… И что? Что ты этим хочешь сказать?

— А то! Помнишь, как я все терпела? Как ее облизывала каждый раз? Ни разу ни словом, ни полсловом… Не дай бог губки пождать обиженно… И мне это легко было, Сань. Даже весело, знаешь! И без грамма всякого внутреннего раздражения! Потому что я Колю своего без ума любила. Потому что еще раз тебе объясняю — когда мужа любишь, и мать его автоматом любишь. Вот такие дела, Сань…

— Ладно, Кать… Считай, убедила. А только мне от этого вовсе не легче. Я тебе позвонила, думала, поддержишь меня, успокоишь как-то…

— Ой, да ладно, не прибедняйся. Никогда тридцать три кругом не бывает, чтоб и одно, и другое, и хороводом… Перемелется, мука будет. Все у тебя нормально, Сань. Как там внучок поживает? Здоров?

— Да, здоров. Завтра день рождения отмечаем, первый юбилей.

— Уже пять лет?!

— Ага…

— Надо же, как быстро время идет! А кажется, будто вчера свадьбу играли… Пойдешь на день рождения-то?

— Конечно! Куда ж без меня? Завтра с работы отпрошусь, стол накрою…

— А… Ну да, понятно. Все, как обычно. Ты ж у нас свекровь-героиня, опять впереди паровоза бежишь. Будто у Гришеньки родных мамки-папки нет, чтобы стол в день рождения сыну накрыть.

— Они работают, Кать, им некогда.

— А ты не работаешь?

— Ну, что я… Я отпрошусь. Завтра же пятница, может, моя Царевна Несмеяновна в добром духе будет, отпустит… Тем более у меня куча отгулов есть. Должна отпустить.

— Эк ты свою начальницу ловко обозвала — Царевна Несмеяновна! Сама придумала?

— Нет. От других услышала. А что, ей подходит, она ж никогда не улыбается. Марина Андриановна — Царевна Несмеяновна… Смешно, правда?

— Да, смешно…

— Ладно, Кать, пока, спать пойду. Завтра рано вставать, тем более день трудный. Да и опаздывать нынче нельзя — Царевна Несмеяновна шибко сердится, фыркать начинает. Боюсь, как бы в одночасье в угол на горох не поставила. Или на пенсию не выгнала.

— Не выгонит.

— Почему?

— А кто работать-то будет? Сейчас на уходящем в пенсионный возраст поколении все и держится, то есть на его работоспособности да порядочности. Молодежь, она не разбежится работать, понтов много, а толку мало. Так и твоя Несмеяновна — что она, дура, сама работать, когда у нее ты под боком есть?

— Ой, ладно… Не сыпь мне соль на рану. Пока.

— Пока… Надо же, как смешно — Царевна Несмеяновна…

* * *

На самом деле ничего смешного в прозвище начальницы не было. Настоящая Царевна Несмеяновна. И не в том ее проблема была, что не улыбнется лишний раз, а в том, что этим обстоятельством страшно гордилась. То есть пучилась возложенной на нее ответственностью, не зная, как лишний раз начальственность свою обозначить. То глаза сделает ужас какие холодные да надменные, то лобик наморщит многозначительно и начинает коготками по столешнице барабанить. Громко так, выразительно. Одно успокаивает — может, это у нее временное. Наестся апломбом досыта, человеком станет.

Их прежний начальник отдела, умнейший Сергей Иванович, ушел на пенсию. Вернее, его «ушли», потому что все сроки пересидел. И не волновало никого, что в свои семьдесят Сергей Иванович наработал огромный чиновничий опыт, вдобавок имел светлую голову и отличную память. Чиновничий мир злой, он молодых и наглых любит, которые на свежую голову за карьерой пришли. Таких любит, как Царевна Несмеяновна. И неважно, что она глупая. Главное, весь начальничий экстерьер при ней. И свирепое желание сделать карьеру. Такое свирепое оно только у глупых бывает, умные более мягко и хитро по этой стезе ступают.

Зря утром торопилась — Царевна и сама опаздывала. Вернее, задерживалась, следуя чиновничьей классике. Час прошел, другой… Нет Царевны! Интересные дела, а отпрашиваться у кого? Придется к начальнику департамента со своей просьбой идти, ничего не поделаешь. Перепрыгивать через Царевнину голову. Не одобрит, конечно, но…

— Привет, Александра Борисовна. Хорошо выглядишь, садись. Что у тебя? Только быстрее говори, у меня времени мало.

Слава богу, начальник департамента был из «своих», то есть из старого чиновничьего поколения. И с виду был такой — соответствующий. Не толстый, но плотненький. Нежно-розовое лицо, лысинка, мускусный запах парфюма. Ее одногодка, между прочим, вместе когда-то институт заканчивали. До пенсии ему самому пять лет, значит, не выгонит еще, даст поработать.

— Спасибо, Владимир Петрович. Я на минуту, отпроситься хотела. Моей начальницы чего-то с утра на месте нет.

— А… Так она на совещание в Управление юстиции пошла, я ее сам туда тусоваться отправил. А что, тебя разве не предупредила?

— Нет. С чего бы?

— Ну да… Она девица такая, с начальственным гонором. Протеже из Минфина, не помню уж чья… Слушай, откуда у них, у молодых, нынче столько апломбу, а? Мы вроде не такие были… Как она, кстати, не шибко тебя достает?

— Нет, терпимо.

— Ну, ладно. Ты учи ее помаленьку, хорошо? А то гонор гонором, но в голове тоже что-то завязаться должно. Знаешь, как сейчас в институтах учат, через пень-колоду. Возьмет и подставит тебя при случае под раздачу.

— Ну да. Или на пенсию выгонит.

— А что, боишься, да?

— Боюсь, конечно. Не хочу на пенсию, работать хочу. И безденежья боюсь, успею еще в безденежье.

— Так у тебя же сын, прокормит небось… Это у меня одни девки… Как он, кстати?

— Хорошо. Вот, внуку сегодня пятилетний юбилей отмечаем, потому и отпрашиваюсь.

— Ух ты… Как время быстро идет. Поздравляю.

— Спасибо, Владимир Петрович! Так можно мне с обеда уйти?

— Конечно, Саш, чего там… Иди, празднуй. Да не жди обеда, прямо сейчас иди. Внук все-таки, святое дело.

— Ой, спасибо…

Еще бы не «спасибо»! В кассу супермаркета такая пятничная очередь образовалась, почти час в ней потеряла. Еще и подарок для Гришеньки долго выбирала… Купила машину большую, радиоуправляемую. Мальчик все-таки, пусть машиной играет. А то придумали каких-то дурных черепашек, совсем детям голову заморочили.

В квартире у ребят, как всегда, не убрано, везде следы утренних суетливых сборов. А еще гостей ждут… Две кофейные чашки с остатками черной гущи стоят на кухонном столе рядышком, будто целуются. Значит, завтракали вместе, уже хорошо. И со временем полный порядок. Времени — море, чтобы все приготовить. Еще и пропылесосить на скорую руку можно успеть.

К пяти все было готово, только Саша устала немного. Села на диван, расслабилась, закрыла глаза. Надо еще посидеть пять минут, а лучше полежать, отрешиться от всего, может, удастся в короткий сон улететь… Десять минут, не больше… Потом за Гришенькой в сад бежать надо…

Телефон, черт нахальный! Наглый, бесстыжий! Почему до сих пор не изобрели деликатных телефонов? Чтобы вели себя почтительно по отношению к хозяину? Чтобы отвечали абоненту — погодите немного, хозяин дремлет… Хозяин слышит, но дайте ему десять минут, будьте добреньки…

Придется ответить. А вдруг это Лева? Или Арина? О, да это вообще Царевна Несмеяновна о ней вспомнила! Рабочий день к концу подошел, а она вспомнила!

— Да, Царе… Ой! Да, Марина Андриановна, слушаю!

— Александра Борисовна, вы где сейчас? Вы дома?

Боже, какая истерика в голосе. Случилось что?

— Нет, я не дома, Марина Андриановна. Я сейчас пойду за внуком в детский сад. А что случилось?

— У нас ЧП!

— Что?! Какое ЧП?

— Из Госреестра потребовали срочную справку по фондам! Квартальную! А вы ее еще не делали, насколько я знаю!

— Ну да. Не делала. Потому что по срокам запас есть. В понедельник приду и сделаю, в чем проблема-то?

— Да они сегодня просят, в том-то и дело! Прямо сейчас! Там проверка какая-то с понедельника, что ли… Надо сегодня отправить, кровь из носу! Хоть к двенадцати ночи, но сегодня!

— Хм… Странно. А вы ничего не напутали, Марина Андриановна?

— Я?! Напутала?! Нет, я ничего не напутала! Что вы!

Ишь, как зазвенел голос гневной амбицией. Гордыня из-под страха вылезла, зашевелилась. Вспомнила, кто в разговоре дурак, а кто начальник.

— Хорошо, Марина Андриановна. Если надо, так надо, ничего страшного. Садитесь за мой компьютер, я вам скажу, где данные найти.

— Я?! За ваш компьютер?!

— Да. А что такое?

— Но… Но я же все равно не смогу эту справку сделать, я ее ни разу в глаза не видела!

— Хорошо, что вы предлагаете?

— Александра Борисовна, вам надо самой… Ну, или Светлане Юрьевне позвоните, пусть она придет…

— Светлана в отпуске, вы же знаете. Ее вообще в городе нет.

— Но я правда не знаю, как эту справку делать!

— Да я вам объясняю! Там нет ничего сложного!

— Ну, может, для вас и нет… А я… А вдруг я что-то не так сделаю? Я даже близко не знаю, с какого конца подступиться…Пожалуйста, Александра Борисовна! Это же на уровне руководства распоряжение относительно справки…

— Хорошо. Я приду, Марина Андриановна.

— Когда?

— Через пятнадцать минут. Я тут недалеко нахожусь.

— Да, я жду…

Черт бы побрал Госреестр, справку и руководство вкупе с несчастной Царевной Несмеяновной! Но ничего ж не сделаешь, надо идти! Вот парадокс — начальников много, а обыкновенную справку сделать некому… А впрочем, обычная ситуация в чиновничьей жизни. Еще, как назло, третья сотрудница в отпуске… Если бы в городе была, выручила бы, она девушка покладистая. Но нет ее в городе, к маме на юбилей в область уехала.

Быстро оделась в прихожей, на ходу кликнула номер сына:

— Лева, у меня непредвиденные обстоятельства! Я не успею Гришеньку из сада забрать! Забери сам, ладно?

— А что случилось, мам?

— Да на работу надо… Кстати, я все сделала, осталось только салаты заправить.

— Спасибо, мам. Что бы мы без тебя делали.

— Да что, что… То же самое, только сами.

— Ты сердишься, что ли?

— Нет, досадую. Говорю же, на работу вызвали.

— Значит, тебя не ждать?

— Нет, садитесь без меня, я позже приду. Да, подарок Гришин в прихожей стоит! Отдай сразу, скажи, от бабушки!

— Ладно…

Родная контора встретила пустым фойе, удивленным взглядом вахтера Семеныча.

— Забыла чего, Лександра Борисна?

— Если бы… Работать об эту пору заставляют, Семеныч. Представляешь?

— Это кто ж? Молодая свиристелка, которая нынче над тобой начальница?

— Ну, какая ж она свиристелка, не скажи… Нехорошо так говорить, Семеныч…

Саша зацокала каблуками вверх по лестнице, на второй этаж. Как тут гулко, когда никого нет.

Начальница сидела за своим столом в привычной позе, то есть до такой степени напрягши спину, будто вместо позвоночника там быль железный штырь. Так и развернулась к ней вместе со штырем и с креслом. Шею тянет, лицо в строгости держит, но нервозность пальчики выдают, вцепившиеся в подлокотники. И чего расселась, нервничает? Шла бы ты домой, Пенелопа. То есть, простите, Царевна Несмеяновна.

— Идите домой, Марина Андриановна. Я сделаю справку и по электронке отправлю.

— Но как же… А подписать? Я же должна ее подписать…

Ах, вот оно как! Тебе главное — начальственной подписью обозначиться! Нет уж, дорогая, так дело не пойдет!

— Тогда садитесь рядом со мной, смотрите и учитесь! Лишние знания никогда не помешают, поверьте мне! Садитесь, садитесь…

Надо же, послушалась вдруг. Подъехала на стуле, сложила ручки на стол, как прилежная первоклассница, уставилась в монитор. Молодец, так-то правильнее будет. А то ишь… Справка пустяковая, а ты боишься ее как огня. Сиди, разумей, учись не плевать амбициями в колодец. Еще бы тебе правило Парацельса на лбу написать — про яд, про лекарство, про дозу…Чтобы спесь свою научилась дозировать, а то сама себя ею отравишь, как цианистым калием. Амбиции амбициями, но к ним бы еще знаний да опыта прибавить, вот тогда б тебе цены не было! Хотя в одном флаконе опыт с амбициями не раздают, к сожалению… Пока опыта набираешься, таких тумаков по амбициям нахватаешь, что со временем они сами отваливаются, как отмершая роговица. Знаем, всяких амбициозных видели на своем веку…

Пустяковая справка, да по времени получилась затратная. Еще и многие моменты основательно разъяснять пришлось, потому как Царевна Несмеяновна оказалась девушкой малограмотной, но весьма пытливой.

— Ну вот… Все готово, распечатываем… На, подписывай. Сканируй, отправляй по электронке.

Отвернулась от монитора, закрыла на секунду глаза, тронув веки фалангами пальцев. И тут же испугалась — что-то не то сделала… Что? Ах да, панибратство нечаянное выскочило, за языком не уследила…

— Ой, простите, Марина Андриановна! Простите, это я нечаянно на «ты» перешла! Устала, отключилась немного. Простите.

— Да ладно… Спасибо вам. Правда, спасибо…

А ничего, душевно прозвучало. С теплыми нотками в голосе. Давно бы так. А то — я начальница, я начальница…

— Александра Борисовна, вы торопитесь, наверное? Давайте я вас подвезу, куда вам надо?

— А который час?

— Без пяти восемь.

— Восемь?! Ого… Да, подвезите, очень обяжете. Тут недалеко… Сами-то никуда не торопитесь?

— Я? Нет… Мне некуда торопиться. Дома только мама ждет…

Вздохнула — и сразу открылась вся в этом вздохе. В этой тоскливости произнесенного — дома только мама ждет…

— Мама у меня когда-то занимала серьезный пост в Министерстве финансов. Вообще-то мы с ней дружно живем, но… Иногда, знаете…

Да понятно все с тобой, девочка, не вздыхай. Понятно, жизнь твоя не сахар, и даже не сахарин, как говаривала незабвенная тетя Лида. Слишком в тебе много волевой и властной мамы, и всю жизнь ты будешь себя ей доказывать, карьерными покушениями в том числе. Не надо мне твоих откровений, лишние они мне. В общем, избавь нас пуще всех печалей…

— Тогда давайте поторопимся, Марина Андриановна. А то меня внук заждался!

— Да, конечно, идемте! Сейчас, еще пару минут, я справку отправлю… Я быстро!

Царевна и впрямь подсуетилась — домчала ее за пять минут. За всю дорогу не проронила ни слова, сидела на своем водительском кресле, поджав губы. Расстраивалась, наверное, что вдруг откровением обнажилась, нанесла удар по начальственному авторитету. Глупая, глупая девочка. Да мне бы твои заботы…

Саша выскочила из машины, не забыв отправить в холодное пространство вежливое «спасибо», быстро пошла к подъезду. Лифта ждать не стала — чего там, третий этаж. Ага, вот и музыка едва слышна… И сигаретным дымом на лестничной площадке несет. Уже хорошо — значит, курильщиков за дверь выгоняют. День рождения детский, как-никак. Хотя там детей должно быть — раз, два и обчелся… У Лены с Максимом Потаповых, Левиных друзей, шестилетний Сережка, и у Маши, двоюродной Арининой сестры, пятилетняя Дашенька. Остальные друзья и родственники бездетные. Сплошные женофобы и чайлд-фри, давно поднадоевшие друг другу и даже невинного кокетства меж собой не допускающие.

Открыла дверь своим ключом, вошла в прихожую, быстро скинула куртку. Из гостиной слышны веселые голоса, звонкий голосок Елены Камбуровой взвивает вверх свои «крылатые качели». Насчет музыкального сопровождения — молодцы, фон праздника выдерживают. Хватило ума «взрослую» музыку не включить, и то хорошо.

Заглянула в гостиную… О господи. Детский сад, старшая группа. Все ползают на коленях, собирают конструкцию черепашьего домика. Причем взрослые дяди и тети с большим энтузиазмом это делают, увлеклись. Вернее, заигрались. Детки-то, похоже, у них на вторых ролях. У Гришеньки выражение лица счастливое, но самую чуточку изумленно-обиженное. И ни Арины, ни Левы в гостиной нет…

Сунулась в ванную, чтобы помыть руки, и столкнулась нос к носу с Ариной. Даже испугалась — что это с ней? А, понятно, телефон к уху прижала, вся там, в разговоре… В глазах туман, смотрит на нее и не видит, брови сдвинуты к переносью изломом. Что-то в этом изломе… Будто страдание какое. Потом спохватилась, мелькнула полуулыбкой, выскользнула из ванной слишком торопливо, освобождая ей пространство. И заметалась в коридорчике, как слепая птица, не зная, куда ей приткнуться со своим телефоном. Ага, в спальню пошла. И дверь за собой плотно прикрыла…

На кухне полный раздрай. На столе, в мойке горы грязной посуды, остатки торта на тарелках. Стало быть, чай уже пили. А свечи на торт для Гришеньки?! Неужели про свечи забыли? А, нет, не забыли… Вот они, обгорелые, лежат в блюдце. Что ж, надо приступать к разбору авгиевых конюшен… Или не надо? Или сами разгребут? Лучше бы, конечно, Гришеньку забрать да домой поехать, а они пусть дальше веселятся. Тем более ему скоро спать пора. Надо с Левой посоветоваться… Но где он, Лева?

— Ой, Александра Борисовна, здрасьте… — влетела на кухню Лена Потапова, раскрасневшаяся, нарядно зеленая, как бабочка-капустница. — Как вы тихо пришли, даже никто не слышал… Индейка получилась просто изумительная, рецептик дадите? А то меня Максим весь вечер пилит — ты, мол, так никогда приготовить не сумеешь…

— Дам, Леночка, конечно. О чем речь.

— Ой, мне бы такую свекровь, как вы, Александра Борисовна! Вы же чудо, а не свекровь! Да чтобы у нас так… Чтобы Максимкина матушка пришла заранее да стол для гостей накрыла… Да она скорее мою стряпню раздраконит, ей это больше удовольствия доставит! Но, как говорится, на то и свекровка… Я уж как-то к ней попривыкла. А вы общую картину портите, Александра Борисовна, создаете обидный прецедент! Получается — чем я хуже Арины? Я тоже так хочу… Я бы такую свекровь, как вы, на руках носила, честное слово!

— Значит, не любишь свою родную свекровку, да?

Хотела спросить шуткой, а выскочило довольно грустно. И Лена вмиг посерьезнела, глянула на нее с осторожностью.

— Почему? Нет, я этого не сказала… Она же мама моего мужа, этим все сказано. Если я ее не буду любить, Макс расстроится. А мне его жалко будет. Нет, что вы…

— Понятно, Леночка, понятно… Ты молодец, умная девочка, и семья у вас хорошая получилась. А где Лева, не знаешь?

— Да здесь где-то… А, наверное, он на балконе, с Ладой. Ей плохо стало, повел подышать.

— А кто это — Лада?

— Да какая-то приятельница Аринина, что ли… Из недавних, наверное. По крайней мере, я ее впервые вижу. Ой, вы извините, Александра Борисовна, там ребята ждут! Меня ведь за шампанским отправили… Можно я шампанское возьму?

— Да, конечно…

Лена мягко скользнула к холодильнику, хлопнула дверцей, выскочила из кухни, держа добычу за серебряное горлышко. Да, праздник, похоже, затянется надолго… Пора, пора Гришеньку увозить.

Шагнула к балконной двери, потянула на себя. Вкусный апрельский ветерок скользнул мимо, опахнул горячее лицо, и ворвался вместе с ним в кухонное пространство женский голос — напряженный, на страдальческой высоко-слезной ноте:

— Она не любит тебя, Лева! Не любит! Неужели ты сам не видишь? Ты что, слепой, да? Совсем слепой?

— Я не слепой. Не кричи, Лада.

— Я не кричу… Нет, я не кричу, я плачу, Лева! Мне же обидно за тебя, как ты не понимаешь?

— А по-моему, ты просто перепила шампанского. Вот и все.

— Шампанского?! Ты… Ты это серьезно? Нет, ты и впрямь слепой… Или так старательно притворяешься? Да неужели ты сам не видишь! Она ведь даже не скрывает… Она с этим Глебом в открытую встречается! Вон, уже битый час по телефону с ним треплется! Да что я говорю, ты и сам знаешь! И все давно знают. И про нас с тобой тоже знают…

— Замолчи, Лада. Замолчи, слышишь? Я сам со своей женой разберусь.

— С женой? Ха, с женой… Да она давно тебе не жена! А я… Я же люблю тебя, Лева… Люблю… Ты сам знаешь, как я тебя люблю! Я больше не могу так, не могу, Лева!

— Тихо, успокойся, пожалуйста. У тебя истерика. Вон, косметика вся размазалась… Хочешь, воды принесу? Погоди, я сейчас…

— Не надо мне воды! Не уходи от меня, Лева! Куда ты…

Саша метнулась от балконной двери как испуганный заяц. Сердце в груди запрыгало болезненно и звонко, полетело куда-то, как отбитый сильным ударом ракетки теннисный мяч. Нет, даже не теннисный, потому что он мягкий и сильный; ее сердце скорее похоже на маленький целлулоидный шарик, которым играют в пинг-понг. Ударили по нему — зазвенел болью…

— …Что с вами, Александра Борисовна? — нарисовалась в дверях Арина.

Сердце-шарик ударилось об ее твердый взгляд, ринулось обратно к балконной двери, в которой уже показалась плотная фигура Левы.

— А, понятно… — саркастически усмехнулась Арина, прищурив глаза. — Это вас Лева с Ладкой напугали, да? Услышали, как пьяная Ладка на балконе отношения выясняет?

— Арина, прекрати, — раздраженно бросил Лева, хватая пальцами за горлышко бутылку минералки. — Не начинай, а? Прошу тебя, не при маме… И при гостях тоже не надо… У нас сегодня праздник, день рождения нашего сына, ты не забыла?

— Да я-то как раз не забыла. А вот ты, похоже, забыл. Что, не могли в другом месте определить, кто кого больше любит? Обязательно это надо на нашем балконе выяснять? Хотя бы матери своей постыдился. Вон, на ней лица нет.

Саша открыла было рот, чтобы хоть что-то сказать, чтобы прекратить это… Это безобразие, эту неправильность, этот стыд… Разом прекратить, одним словом! Только бы найти его, это спасительное слово, срочно придумать! Может, крикнуть на них, топнуть ногой, заплакать, наконец?

Не успела. Из-за Левиного плеча с балкона вынырнула роскошная блондинка с багрово заплаканным кукольным личиком, с черными разводами под глазами. Лада, стало быть. Да уж, эта Лада была явно в состоянии хмельного аффекта… Едва на ногах стоит, вся слезно-расквашенная. И очень воинственно настроенная.

— На балконе, говоришь? — зло бросила она в сторону Арины. — А я и не на балконе имею право, я и при всех могу про тебя рассказать! Хочешь? Да что рассказывать, и без того про твоего Глеба всем давно известно! Любишь его, так честно люби! Открыто! А Леву ты не любишь, а мучаешь!

— Ти-хо… — сморщилась страдальчески Арина, выставив перед глазами ладони с растопыренными, нервно подрагивающими пальцами. — Тихо, гости услышат… Ради бога… Можно подумать, вы с Левой святые…

— Да ты же сама меня с ним познакомила! Ты меня подложила под него фактически! Ты, ты все это устроила! А я влюбилась, да! Честно влюбилась!

— Ну и поздравляю… — пожала плечиком Арина, нервно усмехнувшись. — Влюбилась, и радуйся жизни… Чего истерить-то?

— Ах ты… — задохнулась хмельной злобой Лада. — Он что тебе, игрушка, что ли? Ты возомнила себя Карабасом-Барабасом, да? Дергаю за веревочки, кого хочу и когда хочу?

— Ага. Точно. А ты у нас, стало быть, прекрасная Мальвина, — тихо проговорила в ответ Арина, усмехнувшись. — Все, хватит выступать, спектакль окончен. Собирайся, иди домой. Тебе такси вызвать или сама дотопаешь?

— А я без Левы никуда не уйду. Я его здесь не оставлю — игрушкой в твоих руках. Поняла?

— Да что ты, милая? Давай, давай, собирайся… Лева, уведи ее, стыдно смотреть на это непотребство. Ну, чего ты застыл?

Лева и впрямь стоял каменным столбом, засунув кулаки в карманы брюк и низко опустив голову. Потом поднял глаза на жену, усмехнулся зло. Хотя скорее не зло, а устало. Безысходно как-то.

— Лёв, давай завтра обо всем поговорим, не сейчас же… — встретила его взгляд Арина, и, резко развернувшись к Саше, произнесла вдруг на отчаянно покаянной ноте: — Извините нас, Александра Борисовна! Извините, что так получилось. Я правда не хотела. И Лева не хотел. Извините — вовлекли вас во все это дерьмо…

Наверное, надо бы Арине ответить что-то. Для начала хотя бы поднять глаза… Стыдно, боже, как стыдно. Больше за Леву стыдно. И почему он молчит? Он ведь и впрямь не игрушка, чтобы тягать его в разные стороны! Он никогда игрушкой ни в чьих руках не был!

— Я тебе сейчас такси вызову, Лада… — услышала наконец Саша голос сына. Тоскливый голос, равнодушный.

— Лева… Левушка! Да как же! — слезно запричитала блондинка, цепляясь за его локоть и пытаясь развернуть к себе. — Теперь-то уж чего, когда все как есть выяснилось? Ну давай уже вместе уйдем, а? Все и всем уже понятно… Все равно Арина к этому Глебу уйдет рано или поздно…

В голове у нее вдруг что-то взорвалось наконец. Наверное, возмущение этим безобразием, пусть и запоздалое. Лучше поздно, чем никогда.

Саша шагнула вперед, глянула в хмельные глаза блондинки Лады и зло проговорила:

— Значит, так. Никуда он с вами не пойдет, оставьте эту затею. Ни сегодня, ни завтра, никогда не пойдет. Он будет жить здесь, со своей семьей. У него здесь дом, у него семья, понимаете вы это или нет? У него сын! У которого, между прочим, сегодня день рождения! А вы устроили тут… Вертеп! Прошу вас, уходите немедленно!

Лада вдруг жалко улыбнулась, медленно прикрыла опухшие от слез глаза, как больная птица. Глянула снизу вверх на Леву, всхлипнула, закрыла лицо руками, заплакала тихо, с надрывом. Потом пробормотала, заикаясь на каждом слове:

— И… Извините меня… Я и правда… Я его очень люблю… И…звините…

— Уходите, Лада! Лева, вызови ей такси! Да делай же что-нибудь, что ты стоишь как пень?!

Прозвучало некрасиво, конечно, подумала Саша, почти визгливо, по-бабьи, на противной приказной ноте. Наверное, любая мать теряет контроль над эмоциями, если попадает в подобную ситуацию. Какие тут нервы выдержат? Наверное, ей надо было уйти еще в начале разборок. Нет ведь, стояла, слушала, не могла с собой правильно совладать. Растерялась. Сама виновата, получай…

— Мам, ну хоть ты не начинай, а?..

Слишком тихо последнее «а» прозвучало. Обманчиво тихо. Но Саша все равно поняла, все равно услышала. И даже физически почувствовала, как оно надрывным звоном прокатилось по кухне, вошло в нее по-хозяйски, опалило холодным гневным огнем. Да, это накопившаяся Левина дурная энергия нашла выход. Слепая энергия, злая. Энергия молчаливого отчаяния. Энергия грустного семейного обстоятельства, обмана, взаимной лжи… Видно, долго моталась в клубок, и не один день. Слишком крутой замес получился. Концентрированный. Тяжелый.

— Что ты вмешиваешься все время, мам?! Кто тебя просит вмешиваться? Что ты указания даешь, как мне жить? Я сам разберусь, где мне жить, с кем мне жить, понятно?!

— Да, сынок…

— Что ты меня пасешь все время? Все, хватит! Не вмешивайся в мою жизнь!

— Да, сынок, да… Не надо, хватит. Да, я поняла. Я… Я домой поеду, поздно уже. То есть я с Гришенькой поеду… Арина, собери его, пожалуйста.

— Конечно, сейчас! — подхватилась Арина, глядя на Леву с испугом и немного с презрением. — Пойдемте к гостям, Александра Борисовна…

Они вместе вышли из кухни, оставив Леву с Ладой слегка обескураженными ее бегством. Арина молча открыла дверь в гостиную, и все присутствующие в едином порыве повернули к ним улыбающиеся лица.

Наверное, на фоне их лиц Сашино лицо выглядело совсем неправильным, глуповатым, натужно улыбающимся. А каким должно быть лицо у человека, которому надо во что бы то ни стало сдержать рвущиеся наружу слезы? Который поймал в себя ненароком дурную энергию? Тем более на которого свалились такие горестные открытия?

И еще — наверняка от нее флюиды горестной растерянности исходят во все стороны. Потому что улыбки тут же сползли с лиц гостей, веселый настрой праздника утонул в неловкой паузе. Вот Лена Потапова глянула на часы, дернула мужа за локоть, шепнула что-то на ухо. Тот кивнул головой, поманил к себе сына, скомандовал коротко:

— Сережка, собирайся! Домой пора. Детское время кончилось.

— Да, и нам тоже пора… — озабоченно подхватила дочку на руки сестра Арины Маша. — Можно мы с вами, ребята? Лен, подбросите нас до дома?

— Да без вопросов… Собирайтесь, пошли.

Вслед за ними начали собираться и другие гости, не забыв обласкать Гришу взрослым рукопожатием. Хотя выражение лица у мальчишки было слегка обиженное.

— Гриш… — села Саша рядом с внуком на диван. — Поехали ко мне, а? Завтра же выходной… С утра проснемся и сразу рванем в зоопарк! Вдвоем! Здорово же! Устроим продолжение дня рождения!

— И сладкую вату мне купишь?

— Конечно!

— И мороженое?

— Да! Все по полной программе!

— Ну, тогда ладно…

— Поехали, мой золотой. Иди одевайся. А я пока такси вызову…

Такси приехало быстро, пришлось выходить из квартиры вместе с гостями. А может, это и хорошо, потому как в общей сутолоке можно было «забыть» попрощаться с Левой, то есть не глядеть ему в глаза. Иначе Саша точно бы не смогла слезы в себе удержать. Как же это трудно — слезы в себе держать, когда взбудораженное нутро их наружу выталкивает!

Арина наклонилась к сыну, чмокнула в щеку, поправила шарфик на шее:

— Ну все, Гришенька, слушайся бабушку… Два дня у нее погостишь, субботу и воскресенье. Веди себя хорошо, ладно?

— Ладно, мам…

В такси Гриша неуклюже копошился в детском сиденье, устраиваясь, как птенец в сиротском гнезде, потом вскрикнул испуганно:

— Бабушка, мы же игрушки новые дома оставили! Я не наигрался еще!

— Ничего, Гришенька, наиграешься, успеешь. Ты только не засыпай, пока едем, ладно? А то мне тебя до подъезда не донести, сил нет…

Сил и правда никаких не было. Мелкое дрожание внутри было, а силы напрочь иссякли. Наверное, принятая от Левы энергия творит потихоньку свое злое дело, растекается отравой по организму. Ох, какая она ядрено тягостная… Теперь понятно, что в себе носил бедный Лева, какие камни… Конечно, в семейной драме одного виноватого не бывает, но камней этим постулатом не облегчить. Да, тяжелые. Выплакать бы их, смыть слезами, но не сейчас, не время еще. Надо домой приехать, уложить Гришеньку спать, вот тогда…Тогда и поплакать, и поразмыслить над новыми обстоятельствами сыновней жизни.

Саша глянула на внука, затормошила ласково:

— Не спи, не спи, Гришук! Потерпи еще пять минут! Видишь, уже на нашу улицу завернули… Сейчас приедем, поднимемся домой, зубки почистим, ножки помоем и спать…

— Ба… А можно я сегодня не буду зубки чистить и ножки мыть?

— Это почему?

— У меня же день рождения! А когда у ребенка день рождения, ему все можно! Так папа говорит! Можно, ба?

— Можно. Тем более если папа говорит…

Ладно. Чем бы дитя ни тешилось, лишь бы в такси не заснуло. Сейчас за угол свернем, а там арка во двор, приехали.

Гриша заснул тут же, едва успел раздеться и обнять под одеялом плюшевого зайца, старенького, служившего в свое время сонным приятелем и маленькому Леве. Саша вышла из комнаты, прикрыв за собой дверь…

Все. Можно плакать. Можно сесть на кухне, сложить руки ладонями на стол и плакать. Но опять беда — слезы куда-то пропали. В голове пустота бестолковая, перепуганная, ни одного промелька здравой мысли. А собиралась посидеть, поразмыслить! Надо же как-то принимать новые обстоятельства. Надо. Но как?

А может, и не пробовать сегодня? Все равно никаких сил нет. Может, добить себя хорошей порцией корвалола да залечь в постель? Говорят, с бедой надо переспать. Любыми методами, но переспать. И еще — утро вечера мудренее. А ей именно это и нужно, чтобы оно было мудренее. Иначе — как жить с утра? Улыбаться внуку, овсянку варить, в зоопарк идти?

Все, спать! Вместе с отвратительным послевкусием старческого снадобья — корвалола, вместе с пустотой бестолковой, вместе с головой перепуганной… Поутру разберемся что к чему. Поутру и Лева придет, наверное. Да, должен прийти, склонить перед мамкой виноватую голову. Это уж как водится, это закон физический — сначала идет неконтролируемый сброс дурной энергии в ближнего, потом возникает неизбывная виноватость за содеянное. То есть если в одном месте убыло, в другом обязательно прибыло. Знаем, проходили, сами грешны…

А хорошее лекарство — корвалол. Послевкусие прошло, мышцы сонно расслабились. Хотя говорят — плацебо для пенсионеров… А она кто? Она нынче пенсионерка и есть.

Спи, пенсионерка. Спи. Набирайся сил для новых свершений. Ты сыну нужна, ты внуку нужна…

Утро началось звонком в дверь. Не успев до конца проснуться, уже поняла — Лева пришел. С трудом оторвала голову от подушки, накинула халат, поплелась в прихожую, как сомнамбула.

— Ты чего в такую рань? Мы еще спим… — хмуро встретила сына.

— Извини, мам. Я… Это… Не мог я. Едва-едва до утра дотерпел. Обидел тебя вчера, прости…

— Да ладно, сынок. Иногда можно и обидеть. Иногда и мать можно, если особенно приспичит. Ничего, ничего. Можно.

— Что-то я не понял, мам…

— Ладно, иди на кухню, кофе вари. Я сейчас приду, только умоюсь-оденусь.

— Ага…

С первым глотком кофе ушли остатки сонливости, да и утро за окном поднималось чудесное, с розово-бирюзовым небом, звоном птичьей переклички и нежными запахами апреля. Хороший будет день…

— Мам! Объясни мне, тупому, что ты сейчас имела в виду? Ну, про то, что иногда и мать можно… Ты чего, мам? Как это? Не понял…

— Да что тут понимать, сынок? Обыкновенные законы природы, философия выброса, только и всего. У тебя накопилось много плохих переживаний, ты в себе их держишь, держишь, пока красная лампочка в организме не загорится… Организм-то ведь не дурак, знает, что ему куда-то эту дрянь выкинуть надо. Освободиться. Но понимаешь, какая штука… В этом, сынок, вся собака подлая и зарыта, что выкинуть можно только в близкого… Потому что чужой твоей дряни не примет, а организм, который не дурак, это прекрасно осознает. Вот мы и получаем простой закон — если любишь, умей подставить себя. Видишь, летит в тебя плохое от близкого человека — раскройся, возьми, сцепи зубы, скрепи сердце. В этом ведь суть любви и есть… Вся ее философия, в общем…

— Нет, мам… Как-то я не согласен… Это что ж получается? Я тебя как бы использовал, что ли? Нет, я не хочу, мне стыдно… Да и тебе тяжело… Ведь тяжело?

— Конечно, тяжело. А с другой стороны — легко, потому что я тебе помогла. Ведь тебе легче стало, правда?

— Ну да… Не то слово… И все равно — как-то по-свински с моей стороны получается.

— Да нормально, сынок, все в рамках физики! Плохое от близкого человека гораздо легче перерабатывается, дня два-три, не больше. Ну, поёжусь три дня, где всплакну, где вздохну, глядишь, и переработаю.

— Мам, прости меня…

— Уже простила.

— Мам, прости…

— Да что ты заладил — прости, прости! Я ж тебе объясняю — нормально все!

— Нет, какая же ты у меня… Умная. А я дурак, мам.

— Конечно, дурак. Даже спорить не буду.

— Мам, я больше никогда… Вот клянусь тебе — никогда… Ни словом, ни полсловом… Клянусь…

— Не клянись. Учись лучше. Потому что и ты будешь брать плохое от своего сына, и учиться не в обиды впадать, а просто перерабатывать. Любя перерабатывать, понимаешь? Это канон такой — для любимых и любящих, для родных и близких… По крайней мере, я надеюсь, что с возрастом к тебе это придет.

— Спасибо тебе, мам.

— Да ладно… Расскажи лучше, что там у вас на сей момент происходит? И впрямь разводиться надумали?

— Да, надумали.

— Ой… Господи, как ножом по сердцу… Да как же так-то, сынок? Слава богу, отец не дожил… Ой, не могу…

— Тихо, мам, тихо. Нет, я понимаю, конечно, тебе трудно смириться… А мне, знаешь, наоборот, уже легче. Не надо без конца врать, делать хорошую мину при плохой игре… Арина не виновата, что другого полюбила. Ей тоже было в последнее время несладко, знаешь… Любить одного, жить с другим… И я тоже с ума сходил, пустился во все тяжкие… Надо было давно развестись, и все дела! Зря мы так долго терпели. Нельзя терпеть боль, а мы терпели.

— А как же Гришенька, Лева? Гришенька-то теперь как?

— Да нормально. Как все, так и он.

— То есть как — нормально? Воскресный папа, воскресный сын?

— Ну да… Нет, почаще, конечно, чем воскресный… Я ж все равно из его жизни не исчезну, ни при каких раскладах.

— Это понятно… А как же я? Я тоже буду воскресная бабушка?

— Ну, если захочешь, будешь субботняя бабушка. Или пятничная. Какая разница, мам?

— Большая разница, сын. Я же привыкла уже — каждый вечер… Гришеньку из садика… А может, Арина позволит мне, как раньше? Чтобы я вечерами с ним…

— Мам, ну что ты говоришь? Как ты себе это представляешь? У нее там другой мужик будет жить, и тут вдруг ты с Гришкой — здрасьте, я бывшая Аринина свекровь, я тут постирушки затеяла!

— Да при чем тут постирушки! Я же с внуком хочу, а не постирушки! Хотя — что я говорю… Совсем голова не соображает. Но ведь я могу Гришу к себе домой забирать, а утром в сад уводить… Правда, ездить далеко…

— То есть ты хочешь, чтобы Гришка жил здесь? Нет, Арина этого не позволит. Она же мать… Придется тебе привыкнуть, мам. Тем более у ее нового потенциального мужа своих детей нет, а родители старенькие и без ума внуков хотят, и радостно приветствуют явление нашего Гришки… Здоровенького, умненького, готовенького внучонка… Вот такие дела, мам. Ничего не сделаешь, придется подвинуться. Только не реви, ради бога…

— Я не реву, сынок.

— Да я же вижу, слезы капают.

— Да я сейчас возьму себя в руки. Налей мне еще кофе, пожалуйста.

— Сейчас…

Лева встал из-за стола, шагнул к плите, где стояла большая турка с кофе. Она вдруг увидела, какая грустная у него спина… И не удержалась, всхлипнула жалким отчаянным вопросом:

— Но неужели совсем ничего нельзя сделать, сынок? Может, еще можно как-то…

— Нет, мам, нельзя, — произнес твердо, не поворачиваясь к ней. Поднял турку, плеснул ей в чашку остатки кофе. — Тебе сахару положить?

— Нет…

Поставив перед ней чашку, сел рядом, закрыл своей ладонью ее ладонь, сжал слегка.

— Ты думаешь, я не пытался, мам? Еще как пытался. И боролся за нее, как мог. И она тоже с собой боролась, да только все без толку. Любит она его, понимаешь? Лю-бит… И ничего из нашей совместной борьбы не вышло… Так, суета униженных и оскорбленных. А на Ладу ты не сердись, мам… Лада как раз ни в чем не виновата. Она хорошая, а вчера просто напилась вдрызг, несла бог знает чего… Нет, правда, я и сам ее вчера в таком непотребном виде впервые увидел. Вообще-то она другая, вполне нормальная…

— Хм… Как у тебя все просто, сынок. Тут же у тебя и другая, и вполне нормальная… Как так можно, не понимаю…

— Можно, мам. Нет, а чего ты от меня хочешь? Чтобы я волосы на голове рвал? Чтобы сидел сейчас, плакал вместе с тобой? Да если б я мог…

Так сказал последнюю фразу, будто и впрямь собрался плакать. Она вдруг испугалась, выпрямила спину, торопливо отерла щеки от слез. Решительно шмыгнула носом. У мальчика и без того горе, его жена разлюбила! И сына у него почти отобрали! Мальчик и без того страдает, еще и она над душой хнычет…

— Ладно, сынок, ничего, переживем как-нибудь. Не ты первый, как говорится, не ты последний. А с квартирой что? Квартиру делить будете? Она же в равных долях оформлена, на тебя и на Арину. Можно пополам…

— Нет, мам, не хочу я у сына квадратные метры из горла вырывать. Нет, я понимаю, она на ваши с папой деньги была куплена, но… Позволь мне такое благородство, а? Пусть моя доля в квартире Гришкина будет. А, мам?

— Да, пусть будет. Конечно. Я же просто так спросила, ради информации. Пусть Гришеньке останется…

— Спасибо, мам.

— Да ладно… Знаешь, как-то мне сейчас открылось — не это важно. Бог с ней, с квартирой. А вот что Гришеньку забирают, это да… Это придавило, как плитой…

— Да кто ж его забирает? Просто видеться будем реже, а так…

— Значит, ты ко мне переедешь, сюда?

— Нет, мам. Что я, маленький, под боком у тебя жить?

— А куда? Квартиру снимать станешь? Дорого же… Еще и алименты платить…

— Арина не возьмет алиментов. Ее будущий муж хорошо зарабатывает, он против алиментов. Тоже благородный, блин… Кругом одни благородные собрались, надо же.

— А как тогда?

— Ну… Значит, я сам как-то платить буду. Или покупать Гришке что-нибудь. А на съемную хату я тоже не пойду, мам. Я у Лады жить буду, в ее квартире. Она меня любит…

— Да, я вчера слышала. А ты ее любишь?

— Не знаю… Если честно, я не думал об этом. Пусть все идет, как идет, там видно будет.

— Звучит довольно инфантильно, ты не находишь?

— Может быть. Но знаешь… Я в последнее время так измучился с этими игрищами в семейную жизнь… Надоело все. Хочу просто так жить и ни о чем не думать. Хоть какое-то время.

— Тогда честнее жить одному, Лёв.

— Я понимаю. Но если Ладка настаивает… Отчего ж нет? Тем более я ничего ей не обещаю и ни под чем не подписываюсь. Я свободен, она свободна.

— Слушай… А это правда, то, что вчера Лада сказала? Ну, что это Арина специально вас свела…

— Да нет! Нет, конечно! Просто Ладка вчера напилась, несла околесицу. Нет, Арине вообще все по барабану было — где я, с кем время провожу… Лишь бы ее в покое оставил.

— Странно… А я, как всегда, не видела ничего… Хотя нет, вру. Я в последнее время чувствовала — есть что-то такое, витает в воздухе. Но чтоб до такой степени…

— Ладно, мам, я пойду, ладно? Устал от этого разговора. Ты не заметила, мы по одному кругу ходим?

— Куда ты пойдешь?

— К Ладе. Она ждет.

— А как же Гришенька?

— А что Гришенька? Я за ним вечером в воскресенье приеду, домой отвезу. Ну, то есть… К матери его домой… К бывшей жене…

У нее только и вырвалось из груди горестно-слезное — ох-х-х… Домой к его матери, к бывшей жене! Но все равно не заплакала. Слезы в уголках глаз скопились, но не заплакала.

— Ладно, мам, не плачь, прорвемся! Все, я пошел. Будем считать, у меня параллельно с разводом медовый месяц начинается! Ничего, прорвемся, мам…

— Ага, сынок, прорвемся. Что ж нам еще остается. Будем прорываться через колючую проволоку. Ладно, она хотя бы у тебя медом намазана… Иди, празднуй. Дверью только не хлопай, Гришенька еще спит.

Ушел. И дверь тихо закрыл, как мамка велела. Сынок, сынок… А может, и впрямь ничего, прорвемся… Все живы-здоровы, чего бога гневить.

— Ба… Я уже проснулся, доброе утро…

Гришенька стоял в кухонном проеме, прикрываясь ладошкой от солнечного луча. Ангел хрупкий, сонный, олененок на тонких и длинных ножках. Сердце зашлось медом нежности…

— Доброе утро, мой драгоценный! Иди сюда, я тебя обниму…

Взобрался на колени, зевнул сладко, подставил щеку для поцелуя. Молоком пахнет, счастьем, снами детскими.

— Ба, а в зоопарк прямо сейчас поедем?

— Да, можно прямо сейчас… А может, изменим планы? Может, лучше на дачу к тете Кате и дяде Коле рванем? Там солнышко, свежий воздух…

— Ура, на дачу, на дачу! А на чем мы поедем? На поезде?

— Ну… Почти на поезде. Электричка называется. Хотя можно папе позвонить, пусть нас на машине отвезет… Оторвется от важных дел…

— Нет, я хочу на поезде, который электричка!

— Ну и отлично. Тогда умываться, завтракать, и — полный вперед! Нас ждут великие дела, мой прекрасный принц! Мы едем путешествовать на электричке!

* * *

— …Да, вот такие у нас грустные новости, ребята… До сих пор в себя прийти не могу…

Сказала и тихо всхлипнула, не сдержавшись. Да не особо и старалась — уж здесь-то, на даче у Прокоповичей, можно поплакать, позволить испуганной душе съесть порцию положенного сочувствия. Хотя сочувствие — как сладкая мучнистая еда. Пока ешь — хорошо, а толку для организма никакого, один вред…

— Ничего, Санька, ничего! Перемелется, мука будет! — в очередной раз произнесла одну и ту же фразу Катька, наклоняясь к окну и цепляя взглядом бегающего по газону Гришеньку. — Надо же, какой большой стал… А красавец растет, весь в Левку, от матери ничего не взял!

— Почему? Арина тоже красивая.

— Да ну… Все равно наш Левка лучше. И красивый, и добрый, и порядочный. Чем он ей не угодил, не понимаю? Где по нынешним временам лучше найдешь? Не пьет, не курит, зарплату в дом несет, сына любит… Нет, какого еще рожна, а? Еще и любовь неземную ей подавай! Совсем зажралась баба! Глупая еще, не понимает, что лучшее — враг хорошего. Потом поймет, да уж поздно будет…

— Нет, Кать, не права ты. Теперь вспоминаю, как Арина себя вела, и знаешь, даже сочувствую ей. Трудно жить рядом с нелюбимым, да еще и с другой любовью в сердце. Пытка, а не жизнь. И себя измучила, и Леву, и меня…

— Хм… А я тебе что говорила?

— Да говорила, говорила… Но ведь не хочется ж верить до последнего! А я своей суетой раздражала ее, конечно. Старалась угодить помощью, вечно бежала впереди паровоза.

— Ага! Давай, давай, пожалей эту поганку! Оправдывай ее! Она на тебе свое недовольство жизнью вымещала, а ты давай, оправдывай! Послушать тебя, так ты и не свекровь вовсе, а бедная родственница! Хоть сейчас, после всего, озлись на нее по-настоящему!

— Да зачем… Теперь-то уж — зачем? Нет, не буду…

— А ведь Катерина права, Сань… — тихо проговорил Коля, до того не принимавший участия в разговоре и служивший ему фоном молчаливого сочувствия. — Права в том, что выводы надо делать на будущее. Нельзя, нельзя себя так подавать, Сань. Помнишь правило Парацельса? Забыла? Все — яд, и все — лекарство…

— Помню, Коль, помню. То и другое определяет доза.

— Во-о-т… В другой раз, когда впереди паровоза бежать вздумаешь, держи себя за шиворот, не завышай дозу. Таблеточку «свекровкиного озверина» никогда не помешает глотнуть для профилактики. Особенно тебе. Помни, Сань, всегда помни правило…

— Ой, да ну тебя, Коль! — сердито махнула рукой в сторону мужа Катька. — Пристал со своим правилом, зануда! Саньке и без того плохо, а ты — правило, правило… Тоже, учитель нашелся. Парацельс доморощенный. И вообще, не вмешивайся в наш разговор! Он у нас особенный нынче, слезно бабский!

— Понял, молчу. Я ж как лучше хотел — Саньке совет дать… Чтоб со следующей невесткой таких ошибок не допускала. И вообще, пусть больше для себя живет… Слышишь, Сань? Вырос твой Левка, мужиком стал, пора снимать с себя материнские долги. Живи для себя!

— Да. Спасибо, конечно, Коль. А только не понимаю я этого — для себя. Чем жить-то в этом «для себя»? Основа какая-то должна быть? Платформа, подоплека? Да вся моя жизненная платформа и подоплека — это мой сын… Его жизнь, его счастье. А еще — внук… Если у них все хорошо, то и у меня все хорошо, мне большего не надо. Нет, не могу я для себя, Коль. Не умею. Нет смысла жить, когда отдать себя некому!

Она даже не уловила момент, когда перешла границу. Раньше чувствовала ее в посиделках с Прокоповичами, а нынче расслабилась, прошляпила. Да еще так рубанула, как обухом по голове: «…Нет смысла, когда отдать себя некому!» Это бездетным-то Прокоповичам!

Воровато подняла глаза, мазнула быстрым взглядом по лицам. Да, лица у обоих грустные, замкнутые от неловкости. Но не обиженные ничуть. Наоборот, сочувствующие пуще прежнего. Выходит, еще и жалеют ее? Ляпнула, мол, наша Санька лишнего?

Добил неловкую ситуацию Гришенька. Нарисовался в дверях, как дополнительный укор совести. Рожица счастливая, глазки блестят, щеки раскраснелись от беготни на свежем воздухе. И в руках что-то держит, ладошками к груди прижимает… Боже, да это рубанок! Где он его откопал?!

— Осторожно, порежешься! — кинулись они к Грише вместе с Катькой. — Осторожно, тут нельзя пальчиками трогать, там железка острая!

— Вот молодец, Гришук! А я его потерял! Где нашел-то? — поднял брови Коля, улыбаясь мальчишке.

— Там, за сараем… Где доски…

— Гришенька, дай мне… Порежешься… — попыталась Саша вытащить опасную штуку из ручонок внука.

— Ну, ба! Это я нашел! А как это называется, ба?

— Это рубанок, Гришенька. Это не игрушка, это для взрослых. Отдай мне, пожалуйста.

— Не путай пацана, Сань, никакой это не рубанок, — важно сунулся в их диалог Коля, — это шерхебель, между прочим.

— Ой, да какая разница! — сердито махнула рукой в его сторону.

— Дядь Коль, а вы мне покажете, как он работает? Ну, этот… хлебель?

— А то! Покажу, конечно! Пойдем! Чего мы тут будем, с бабами…

Коля поднялся было с кухонной табуретки, но остановился, заметив обиженный взгляд супруги.

— Коль… Ты чего это? При ребенке…

— А что я такого сказал? — моргнул белесыми ресницами Коля. — Что тебя обидело, Катюш? Что я вас с Саней бабами назвал? Так погодите, девчонки… А кто вы для Гришки есть? Бабы и есть. В смысле — бабушки. Бабушка Саша и бабушка Катя. Ну, или как Гришка говорит — не баба, а ба… Тоже коротко и ясно. Так что оставайтесь, бабы, дальше меж собой беседуйте. А мы пойдем, досочки построгаем. Да, Гришук?

— Пойдем, построгаем! Ура! Пойдем, дядь Коль! Баба Катя, не обижайся на нас, ладно? Ты все равно хорошая!

— Ишь, выкрутился… — довольно хохотнула Катька, когда мужчины ушли по своим делам. — Глядишь, и мне от солнышка чуток любви перепало… Счастливая ты, Санька, хоть и жалко тебя. Завидую, признаюсь. И сама не знаю, чего во мне больше — то ли жалости к тебе, то ли зависти…

Возвращались последней поздней электричкой. Усталое апрельское солнце почти провалилось за горизонт, распахнув напоследок багрово воспаленный глаз.

— Ба, смотри, солнце за нами подглядывает… Видишь?

— Вижу, Гришенька. Ты не замерз? Иди ко мне на колени?

Влез, обнял ручонками за шею.

— Ба, я тебя люблю…

— И я тебя люблю, Гришенька.

— Ты не бойся, я не усну… А лучше давай поговорим, чтобы я не уснул.

— Давай… О чем, золотой мой?

— Ну… Расскажи, как ты меня любишь.

— Как? Ну… Очень-очень сильно. И всегда буду любить очень-очень сильно.

— И даже когда я вырасту? И большим стану, как папа?

— Конечно. Тогда еще больше стану любить. Ты будешь расти, и моя любовь будет расти, как дерево… Ты об этом всегда помни, не забывай. Хорошо?

— Хорошо. Ба, а почему ты сейчас говоришь, будто плачешь?

— Нет, что ты. Чего мне плакать? Когда любят, не плачут, а, наоборот, радуются. Вот и я радуюсь, что ты у меня есть… Не спишь?

— Нет. А расскажи мне сказку про Ивана Быковича. Помнишь, ты мне давно-давно рассказывала?

— Ну, хорошо. Слушай. В некотором царстве, в некотором государстве жили-были царь с царицею. Хорошо жили, только детей у них не было, и счастья не было…

— Как у тети Кати и дяди Коли, да?

— Гришенька… Ну что ты такое говоришь!

— А что? Конечно! Вон, когда мы с дядей Колей досочку строгали, он посмотрел на меня и говорит — скоро и у меня такое счастье будет, дай бог… Это что значит, ба? У них скоро детки будут? Как в сказке, да? Дядя Коля золотого ерша в пруду поймает, тетя Катя из него уху сварит и потом родит ребеночка… Ведь так было в сказке?

— Да, Гришенька, в сказке так… А в жизни, как в сказке, не бывает.

— Тогда почему дядя Коля про счастье сказал?

— Не знаю. Пошутил, наверное. Ты же знаешь, он веселый, все время шутит.

— Ага… Ну, рассказывай дальше!

— Так… Что там дальше… И говорит царь царице — надо бы на пруд пойти, поймать золотого ерша…

— Ага! Вот видишь!

— Ну что, что видишь? Давай лучше я другую сказку тебе расскажу! Про Ивана-царевича и Царевну-лягушку! Там, по крайней мере, бездетных царей и цариц не было, все при сыновьях! Ехать еще минут двадцать — аккурат и сказка скажется…

* * *

— …Здравствуйте, Александра Борисовна. Можно я сама за Гришей приеду? Заодно и поговорим обо всем.

— Да, Арина, приезжай…

Конечно, Саша растерялась. Когда увидела на дисплее высветившееся «Арина», даже не хотела отвечать на вызов. Но у Арины голос спокойный был. Как будто ничего не произошло.

Нажала на кнопку отбоя, перезвонила Леве:

— Арина сама хочет за Гришенькой приехать!

— Ну и что? Да не волнуйся так, мам… Вон, голос дрожит. Успокойся, все нормально!

— Она сказала, что хочет поговорить… О чем, Лева?

— Не знаю, мам. Да какая, в общем, разница… Все это уже эпилоги с послесловиями.

— Ну, хорошо…

— Пока, мам. Я потом тебе перезвоню.

— Пока…

Арина приехала быстро, коротко позвонила в дверь, вошла, подхватила на руки вылетевшего в прихожую Гришеньку:

— Мамочка, привет! Я соскучился!

— И я, малыш… Как ты?

— Хорошо! Мы с бабушкой вчера ездили в гости! К тете Кате и дяде Коле! Прямо на электричке, вот!

— Ух ты, здорово…

— Я с дядей Колей сам доски строгал! Он меня научил! Хочешь, я тебе покажу, как правильно шех…шер…хлебель держать?

— Обязательно. Только чуть позже, Гришенька. Давай так… Ты сейчас мультик посмотришь в комнате, а мы с бабушкой на кухне чаю попьем… Я устала и очень чаю хочу. Хорошо?

— Хорошо, мам. Я сам телевизор включу, ладно? Я знаю, на какую кнопочку нажать, где всегда мультики показывают!

— Умница ты моя! Ну, иди…

Пока Александра суетилась с чаем, Арина тихо сидела за кухонным столом, молчала. Не шла от нее больше энергия раздражения, наоборот, виноватостью веяло. Чувствовалось, как ее сковало всю, не знала, как разговор начать. Наконец выдавила из себя, когда Саша села напротив, поставив перед ней чашку с чаем:

— Простите меня, Александра Борисовна… Что ж делать, если так получилось. Простите.

— Арин… Скажи мне, только честно. Ты Леву любила, когда за него замуж шла?

— Нет, Александра Борисовна. Каюсь, не любила. Хотя я это потом только поняла, а сначала, с перепугу, уверена была, что люблю. Сами же помните обстоятельства нашей скороспелой свадьбы! Кто я была-то? Дурочка неопытная, студентка, маменькина дочка. Залетела сдуру… Но я старалась быть хорошей женой, видит бог.

— Так уж и старалась?

— Ну да… Изо всех сил старалась Леву полюбить. Чем больше старалась, тем больше злилась, что не получается ни фига. Да еще вы…

— А что — я?

— Ну, как вам объяснить… Вы тоже старались, чтобы нам было удобно-семейно-комфортно. Слишком старались. То есть отнимали у меня мою территорию старания… Может, если б я бытовухой занята по горло была, не мучилась бы всякими дурными несчастными мыслями.

— Значит, я тебя раздражала — поэтому? Тем, что пыталась взять на себя бытовые проблемы?

— Да вы не обижайтесь, Александра Борисовна! Тут немного другое… Ну, как бы вам объяснить… Помните, у Высоцкого шуточная песня есть? За день, мол, так накувыркаешься, придешь домой, там ты сидишь… Все прибрано до стерильности, постирано-поглажено, ужин приготовлен, ребенок из садика доставлен и сыт-обихожен… Вроде все хорошо, все замечательно, живи, радуйся! А я не могу… Не мое потому что. Не моими руками сделано. Как в чужой дом приходишь, как в гости… Вот и начинает внутри раздражение пучиться. Ты его бьешь кулаками, запихиваешь обратно, как забродившее тесто, а оно все равно наружу хоть краешком, да вылезет… Не надо было для нас так стараться, Александра Борисовна. Вот, сижу теперь перед вами, последней сволочью себя чувствую.

— Так сказала бы… Я бы не старалась…

— Ага! Как скажешь-то? Вы бы обиделись. Так еще хуже. Да и не в этом дело… Я ж вам объясняю — если б я Леву любила…

— Я поняла, Арин. Что ж, счастья тебе с новым мужем. Кто хоть он, расскажи?

— Ну… Его Глебом зовут. Он очень занятой человек, бизнесмен начинающий.

— Из мажоров, что ли?

— Нет, нет… Он сам свое дело начинает, с нуля. Ой, там у него столько всяких заморочек… Так что бытовые проблемы полностью на мои плечи лягут. Может, придется даже с работы уйти… Хотя Софья Васильевна рвется помогать…

— А кто это — Софья Васильевна?

— Это мама Глеба. Ой, у них вообще очень интересная семья! Папа у Глеба ученый, лекции в университете читает, мама из окололитературных кругов… Когда-то была колумнистом одной известной газеты, забыла, как называется, я вообще газет не читаю. Ой, а хотите, я вас с ними познакомлю?

Саша глядела на Арину, едва сдерживая обиженное изумление. Надо же, как заговорила о родителях этого Глеба, так сразу глаза восторгом заблестели… Хоть бы подумала на секунду о том, как ей все это неприятно!

— …Хотите, Александра Борисовна?

— Не знаю, Арина. Зачем?

— Как — зачем? Мы ж все интеллигентные люди, что тут особенного? Да и вообще — так удобнее… Хотя бы потому удобнее, чтобы насчет Гриши всегда договориться могли… Кто и когда его в гости на выходные приглашает… Вы ведь хотите общаться с внуком, правда?

— Конечно. Это даже не обсуждается, Арин.

— Ну вот… Тогда надо знакомиться и дружить.

— Спасибо. Только насчет знакомства — это да, это я согласна, конечно. А вот насчет дружить… Какая дружба, Арин? Я ни в научных, ни в окололитературных кругах не вращаюсь, я обычная тетка, рядовая чиновница… Да и то — бывшая почти. Не успеешь глазом моргнуть, как на пенсию выпрут. Зачем им со мной дружить, скажи?

— Ну, не прибедняйтесь, Александра Борисовна! Вы же очень интересный человек, неординарный, много книг прочитали. Да вы своим интеллектом любого за пояс заткнете, я же знаю. Вон Гриша у нас какой развитый — благодаря вам…

— Спасибо на добром слове, Арина. Да, конечно, ты права. Ради Гришеньки я готова дружить с кем угодно. Как сумею, как смогу. Но, с другой стороны, странно все это… Хотя и очень интеллигентно…

— Да ничего странного, Александра Борисовна. Обыкновенная жизнь.

— Да. Очень высокие отношения.

— А почему вы иронизируете? Хотя я вас понимаю, конечно… Понимаю, как вам обидно… А кстати, почему вы про квартиру не спрашиваете? Вас же наверняка этот вопрос волнует, вы же нам с Левой квартиру покупали… Почему?

— Ну, если хочешь, давай спрошу… Хотя нет, не буду. Лева решил, что квартира пусть Гришеньке останется. Не будет он ее делить.

— О… А теперь, значит, я в ответ буду иронизировать — высокие, высокие отношения! О, как это благородно с его стороны!

— Ну, я бы в данном контексте воздержалась с иронией. Я бы на твоем месте просто Леве спасибо сказала.

— Да. Вы правы… Чего-то меня понесло не туда. Простите, Александра Борисовна. Но я вам обещаю — как только Глеб встанет на ноги, мы обязательно стоимость квартиры вам компенсируем… Или себе другую купим, а эту на вас переоформим. В общем, как-то решим вопрос, обещаю.

— Да ладно… Не обещай, вдруг не выполнишь. Лучше скажи — как этот… Этот твой Глеб к Гришеньке относится?

— Да замечательно он к нему относится. Пока заочно, правда… Они ж еще не знакомы даже… Главное, Глеб меня любит, значит, и сына моего будет любить. И родители его Гришу заранее любят… В общем, все будет хорошо, Александра Борисовна, не переживайте. И у Гриши все будет хорошо, и у вас, и у Левы… Надеюсь, он будет счастлив. Он хороший, он достоин, чтобы его любили. А Ладка его без ума любит! И замуж тоже без ума хочет. Даже и не знаю, чего больше хочет, любви или замужества.

— А разве это не одна последовательность — любить и хотеть замуж? Надеюсь, у Лады нет вынужденного обстоятельства, какое тебя замуж за Леву погнало?

Арина вдруг подняла бровь, глянула на нее чуть насмешливо, как глядит умудренная жизненным опытом матрона на юную девицу, задающую наивные вопросы. Но тут же спохватилась лицом, подкорректировала его под выражение почтительной вежливости.

— Нет, Александра Борисовна, этого обстоятельства у Лады нет. Лева ведь уже не тот мальчик-второкурсник! А с последовательностью, если без обстоятельств… Это уж у кого как получается, знаете ли. Кто-то мечтает о последовательности любовь-замуж, а кто-то, наоборот, в нее не торопится, одной любви ему вполне достаточно. Не знаю уж, как у Левы все это получится… Вернее, у Ладки… Не знаю. Для Левы она сейчас — как вода, на которую после горячего молока дуть надо. Жить вместе — ради бога, а жениться — извините-подвиньтесь. Я ж ему здорово по его женатому статусу накостыляла, не скоро еще оправится. Как подумаешь — самой стыдно…

— Ладно, что ж. Поживем — увидим.

Арина замолчала, глядела на нее долго, грустно покачивая головой. Очень серьезно глядела, без всякой корректировки выражения лица. Потом вздохнула, улыбнулась печально:

— Да, фраза сакраментальная: поживем — увидим… Как в кино, помните? Мудрая мама глянула на приехавшую Надю, на горячо любимого сына… Вы тоже очень мудрая, Александра Борисовна. И сын у вас замечательный. Нет, правда, правда, не смотрите на меня так! Лева очень хороший, просто ему со мной не повезло. Я буду вспоминать о нем с теплотой… Знаете, вот честное-расчестное слово, даже обиды в душе нет, что он мне с Ладкой изменял! Я ведь знала и молчала. Как будто не мне изменял, а какой-то другой женщине. А в общем и целом оба мы хороши были, что я, что он… Вот что значит не любить! А теперь, надеюсь, все у нас будет хорошо — по разные стороны баррикад. И дай бог, чтобы у него с Ладкой счастливо сложилось! Очень этого хочу!

Глава II

Лада

— …Ой, погодите, Александра Борисовна, я запишу… Так, яблоки режем дольками, поняла… А яблоки от кожицы очищать надо? Ой, конечно надо, наверное, вот же глупость спросила… А дальше что делать, Александра Борисовна, а? Вы мне продиктуйте подробненько, я запишу…

Хм… Подробненько, значит. Вот не верила она этой Ладе, и все. Ее птичьему голоску в телефонной трубке не верила. Слишком нарочитый был голосок, преувеличенно чирикающий, вихляющий панибратскими интонациями. И еще — ужасно неловко было за пустяково трепетный интерес к обычному рецепту шарлотки. Лучше бы прямо сказала — понравиться вам хочу, уважаемая Александра Борисовна, потому как вы есть мама моего дорогого друга Левы…

— Поняла, поняла! Значит, заливаем тестом яблоки, ставим в духовку… Ага, примерно на тридцать минут… Поняла, Александра Борисовна, огромное-преогромное вам спасибо! Так выручили! Левушка, знаете ли, у меня шарлотку попросил, а я не умею… Спасибо, что научили!

— Да ладно… Пустяки, Ладочка. Обращайся еще. Всегда рада помочь.

Ага, и сама защебетала так же нарочито! Вот же зараза микробная, как говаривала незабвенная тетя Лида! Будто дергает кто изнутри за веревочки, заставляет приплясывать ответной фамильярностью, сладкой до приторности. Ах, рахат-лукум, халва-пахлава, шарлотка-марлотка! Сладкий сахарок, белый хлебушек, я вся ваша, рада помочь! Фу…

— Ой, что бы я без вас делала, Александра Борисовна… Какая же вы, даже слов подобрать не могу… Ой, а знаете, кто вы? Мой добрый ангел, вот кто! Вы… Вы…

Так, надо прекращать эту вакханалию, потому что неизвестно, в какую степь может завести Ладочкина пылкость. Если уж начала гопака приплясывать, да еще с «добрым ангелом»… И впрямь на небо отправит ненароком!

— Ладочка, извини, кто-то в дверь звонит…

— Всё-всё, целую вас, Александра Борисовна! До свидания! Спасибо-спасибо! Целую еще раз!

— Пока, пока, Ладочка…

Торопливо нажала на кнопку отбоя, не послав ответного поцелуя. Отвоевала себе, стало быть, капельку правды. Эка, смелая какая! Смешно… Нет, но если действительно не хочется целоваться? Неужели обязательно надо убиваться и до конца лицемерить?

А настроение все равно испортилось. Даже вид из окна больше не радует, будто не могут пробраться майские флюиды через пелену недовольства собой. Нет, надо же как обидно! Пока не позвонила Лада, сидела на кухне напротив распахнутого окна, чай пила, гуляла взглядом по сиреням да черемухам… И мысли в голове такие были… благополучно отстраненные. Например, как так случилось, что в этом году сирени с черемухами решили одновременно расцвесть. Переплелось белое с фиолетовым, подул ветерок, смешал в какофонию нежные запахи и шибает ими в нос, в голову… И так хорошо в голове делается — ни о чем плохом не думается. Только мотивчик развеселый звучит, невесть откуда с ветром прилетевший: «…Ах, черемуха белая, сколько бед ты наделала…» А больше ничего и не помнится из песенки, кроме этих «бед». Крутится одна строчка в голове, крутится… Как хорошо было!

Вздохнула, отвернулась от окна, мысленно укорив себя — и чего вдруг взъелась на бедную Ладочку? Ишь, не нравится, что щебечет! Да пусть себе щебечет на здоровье! Старается девушка, шарлотки для Левы наворачивает! А ты! Какого еще рожна, как сказала бы Катька…

Да. Хорошая Ладушка. Лева прав оказался. И Катька права. Хорошая. Ладушка-оладушка. Вся, как на тарелочке, вкусно пышная, политая сметанкой. Вся в борьбе с лишним природным весом, с которым так трудно бороться, потому что оладушка через потуги похудеть так и прет! И эта вечно голодная мука в глазах, и покушения на модельную внешность… Разворот плеч, показательная походка от бедра, вздернутый вверх подбородок! А эти застывшие позы перед зеркалом с выпячиванием искусственно пухлых губ — вообще отдельная песня! Да, было бы смешно, если бы не было грустно. А грустно, потому что ни капли интеллекта в глазах у девушки нет, ни одной прочитанной книжки не затерялось. Губ много, а интеллекта — ни грамма. Да и то — зачем похудевшей оладушке интеллект? Тут бы в модельной форме как-то удержаться… Как говорил Гришенька, когда совсем маленький был: «Я набегался и устал, и никаких книжков на ночь читать не будем!»

Спохватилась, снова одернула себя — опять злобствуешь? А может, не злобствуешь, а ревнуешь? Хотя с ревностью — это нет… Это уже пройденный этап, этим еще с Ариной переболела. И очень быстро, кстати, переболела — прошлась по себе жесткой бритвой самоанализа. Да и какая сейчас-то ревность — на развалинах… Нет, это не ревность. Это другое что-то. Как предчувствие опасности, как грозовая туча на горизонте. Вот заглянуть бы внутрь этой веселушке-щебетунье, узнать, что там за излишней восторженностью прячется… Тем более Леве же не озвучишь своих сомнений! Леву на данном этапе все устраивает. И натужная модельная внешность, и губы, и щебетанье с шарлотками…

Опять звонок на мобильный. И опять Лада. И чего ее сегодня на общение прорвало?!

— Да, Лада, слушаю.

— Ой, Александра Борисовна, я ж про самое главное сказать забыла! Ой, даже не знаю, как начать, а вдруг вам это неприятно будет… Ну, в общем, я… Я даже Леве еще не сказала…

Сердце обмерло, закатилось куда-то за диафрагму, как умирающее солнце за горизонт. Неужели… Хотя нет, чего ж так быстро… Лева же не идиот, в конце концов…

— Я решила в воскресенье большой званый обед устроить! — снова защебетала Ладочка, — чтобы вас с моими родителями познакомить наконец! А то мы с Левой уже месяц вместе живем, а вы с моими родителями не знакомы… Согласитесь, как-то это нехорошо, правда?

Уф-ф… Пронесло, кажется. Конечно, Лева не идиот. Зря она перетрусила.

— И моя мама очень хочет с вами познакомиться! И подружиться! И папа… Им Лева очень понравился, очень. Ну так как, Александра Борисовна? Почему вы молчите? Правильно я насчет обеда придумала?

— Я… Я не знаю, Ладочка…

— Но вы ведь придете?

— Понимаешь, мне могут Гришеньку на выходные отдать…

— Да ради бога, приходите вместе с Гришенькой! Еще лучше! Я же не скрываю от родителей, что Лева был женат и у него есть ребенок!

— Он и сейчас еще женат, Ладочка.

— Формально! Формально женат. А через пару месяцев холостой будет. Арина же сразу на развод подала, так что…

— Да? А я и не знала…

Тишина в трубке, едва слышное обиженное сопение. Правда, как-то нехорошо получилось.

— Я приду, Ладочка. Я обязательно приду на твой званый обед. Спасибо за приглашение.

— Ой, это вам спасибо… И еще хочу спросить, Александра Борисовна… Вы на меня больше не сердитесь, правда? Или все еще сердитесь?

— Сержусь? За что?

— Ну, что я тогда, на дне рождения у Гришеньки… Напилась как свинья… Я думаю, у вас обо мне определенное мнение сложилось. Александра Борисовна, честное слово, я не такая! Я ж тогда от отчаяния просто…

— Да я верю, верю, Ладочка. Мне и в голову не приходило делать какие-то выводы. Да и вообще… Ты же с Левой живешь, а не со мной…

— Значит, все-таки сердитесь.

— Нет.

— Но я же чувствую…

— Нет! И хватит, не будем больше об этом! Хорошо?

— Хорошо… Значит, в следующее воскресенье я вас жду? То есть… мы с Левой вас ждем? Правда, он еще не в курсе… Но это уже неважно. Главное, что вы придете.

— Да. Приду. До свидания, Ладочка.

— До свидания, Александра Бори…

Телефон невежливо промурлыкал музыкой отключения — слишком рано нажала на кнопку отбоя. Мигнул дисплеем, умер. Покрутила его в ладонях, задумчиво глядя в нежно-сиреневое окно. Почему-то плыла в голове вычитанная где-то строчка: «…Итак, весна, был месяц май, какой обед нам подавали…» Откуда она? Чьи-то стихи, что ли? Забыла…

Нет, есть, есть на душе тревога. Как-то слишком празднично с этой Ладушкой-оладушкой складывается. Надо бы все же посвятить Леву в свои тревожные ощущения. Нет, что это за галоп — уже и знакомство с родителями! Такое, между прочим, официальное! Настораживает, однако!

А с другой стороны… Что тут особенного? И что уж такого — сильно тревожного? Ну, есть некое скользкое ощущение, это да… Скользнуло, ушло, а след оставило. А может, это не след. Может, ожог от молока, после которого, как известно, и на холодную воду дуешь…

Ладно, чего гадать! Поживем — увидим. Надо бы Прокоповичам позвонить, рассказать о своих ощущениях. А кому еще расскажешь? Давай, аппаратик мобильной связи, чудо человеческого гения, оживай дисплеем… И как мы без тебя раньше-то жили? Варились в собственном соку личных переживаний, когда ни посоветоваться срочно, ни перетереть с подругой проблему не было никакой возможности? Ужас, а не жизнь…

— …Ну, милая, на тебя не угодишь! — сердито забубукала в ухо Катька, приняв к сердцу ее вяло излившиеся переживания. — Арина, значит, плоха была, что злобилась на тебя да раздражалась, а Лада плоха, что облизывает тебя с ног до головы? Сама-то услышь себя, мамашка ты моя шкипидарная?

— В смысле — шкипидарная? Это какая, значит? Это от слова скипидар?

— Ага, именно от этого слова. Припадочная, значит. Шибко нервическая. Парню, можно сказать, повезло, что при такой упакованной девахе устроился! И любит, и пироги ему печет, и с родителями знакомит… А главное, квартирка у нее своя, собственная, живи не хочу… Какого еще рожна, Санька, а?

— Да понимаю я, Кать… И про рожно тоже понимаю. Или как правильно? Рожны?

— Да ну тебя…

— Не сердись, Кать. Не сердись на меня, дуру глупую. Капустки хочш? Почему не хочш?

— Да как на тебя не сердиться-то! И впрямь ведь — не угодишь! Девка подпрыгивает перед тобой и так и сяк, понравиться хочет, а ты… Чего воображать-то начала? Вон, помню, как раньше к Арине бежала, подняв хвост… И угодить старалась, и ковриком ей под ноги стелилась… А теперь, значит, шибко гордая стала, да? Теперь перед тобой невестка ковриком стелется, а ты нос воротишь?

— Она мне не невестка, Кать. Она просто девушка моего сына. Просто подружка.

— Ишь ты, девушка-подружка! Ага, размечталась! Это сегодня она девушка, а завтра, может, Левка на ней женится, не успеешь глазом моргнуть!

— Не женится.

— Да почему?

— Потому что я знаю своего сына. Это он прикидывается таким покладистым, а на самом деле…

— Ну, может, ты и права. И все равно, Сань… Не понимаю я. Почему ты так негативно к этой Ладе настроена?

— Да сама не могу объяснить… Понимаешь, будто у меня внутри в этом смысле какая-то лампочка перегорела. Или я от Левиного развода с Ариной в себя не пришла. Наверное, я слишком много сил туда вложила… А на Ладу и на других потенциальных невесток меня уже не осталось. Буду для них никакая свекровь, злая и равнодушная.

— Да ну, ерунда. Не наговаривай на себя.

— Нет, правда… Там ведь как все получилось? Там ведь с самого начала Гришенька парадом командовал. Еще не родился, а уже командовал. И свадьбой скороспелой скомандовал, получилось, и покупкой квартиры… Все это ради него было, ради любимого внучка. Да и сами Лева с Ариной были еще дети по сути, которым мамкина помощь нужна. А сейчас с этой Ладой… Сейчас-то что? Сошлись уже зрелые баба и мужик, живут вместе… Чего я им, куда? Не пришей кобыле хвост? Ну зачем я им вообще? Чего она ко мне пристает, а?

— Сань, ну ты уж вообще… Еще хлыстик возьми, посеки себя по мягким местам… Что значит — не пришей кобыле хвост? Ты же мать, не забывай! А если мать, то и претендуй по праву на проявление всяческого уважения! Именно уважение бедная Лада и пытается все время тебе демонстрировать, уж как умеет! А ты нос воротишь! Нехорошо, Сань! Делать тебе нечего, вот и придумываешь себе проблемы! Ой, да если бы у меня… Если бы я… Дура ты, Саня, уж извини за грубость!

— Эй… Ты чего разошлась-то…

— Да ничего! Это я так, прости… Наверное, ты мне просто под руку попала. Настроение ужасно злое.

— А на кого ты злишься? На Колю?

Тишина в трубке. Вздох. Опять тишина.

— Эй, Кать… Ты где?

— Да здесь я, здесь…

— Что случилось-то, Кать?

— Да я и сама ничего не пойму, Сань… Как-то вдруг… опрокинулось все с ног на голову.

— В смысле?

— Да в том и смысле… Коля уже четыре часа подряд на звонки не отвечает. Представляешь? Пропадает куда-то. И вчера, и третьего дня… А я ж не привыкшая к такому, Сань. Раньше такого вообще не было.

— Ой, не смеши! Ты что, вздумала ревностью поразвлечься? С Колей? Ой, не смеши…

— А ничего смешного тут нет, между прочим. Говорю же — раньше такого вообще не было. Никогда. Чтоб четыре часа…

— Так он на совещании сидит, наверное! На работе!

— В девять часов вечера? На совещании?

— Кать… Ты что, правда ревнуешь? С ума сошла, Кать?

— Нет, я не ревную, я беспокоюсь по-человечески. Лишь бы живой был, а все остальное… Если даже и загулял мужик… Подумаешь, и пусть погуляет… Должен же и он когда-то, чтоб седина в бороду. Чего он у меня, хуже других?

— Нет, ты это серьезно? То есть… Если седина в бороду все-таки грянет, даже ревновать не станешь?

— А что? И не стану!

— Не ври. Ты ж любишь своего Колю больше жизни. А когда любят, всегда ревнуют. Помню, как мне Арина сказала… Я, говорит, Леву совсем не ревновала, потому что совсем не любила… Понимаешь? В первом случае — совсем, и во втором — совсем…

— Да соплячка твоя Арина, чтоб ее со мной сравнивать! Подумаешь, не ревную, потому что не люблю! Эдак-то каждая может! А ты попробуй так сильно любить, чтобы даже ревность любовью перешибить… Чтобы наоборот… Не ревную, потому что люблю…

— Да знаю я, знаю, Кать, на какие ты духовные подвиги способна. Знаю, как ты Колю своего любишь, чего мне-то рассказываешь!

— Да, Сань, люблю. И не поймешь, что это такое — то ли счастье, то ли испытание. Знаешь, мне иногда кажется, что моя любовь, она… Она как спелый гранат… Сверху все твердой некрасивой коркой обросло, а внутри сок свежий, терпкий, красный, как кровь…

— Ух ты! Ну, Кать, даешь! Обалдеть прям! Поэтесса! Ахматова вместе с Цветаевой!

— Да сама ты Ахматова! Все бы хихикала только. Ничего больше тебе не скажу!

— Прости… Прости меня, дуру глупую!

— Ладно, проехали. Про капустку не надо сейчас, ага? Не смешно уже. Расскажи лучше, как там наш Гришенька… Переживает, наверное? Как ему все объяснили-то?

— Конечно, переживает. Серьезный стал, молчаливый. Даже вопросов никаких не задает. А сама я боюсь эту тему ворошить… Только твержу ему, как попугай: «Я люблю тебя, Гришенька… Я всегда-всегда буду любить тебя, мой милый…» А сама чуть не реву! А он, знаешь, так серьезно головой кивает в ответ, будто просит — давай, бабушка, повтори еще раз…

— Ну, нагнала слезу! А если без сантиментов? Что там за мужик у Арины, ты его видела?

— Да, видела. Парень как парень, чем-то даже на Леву похож. И родителей его видела, мельком, правда. Такие, знаешь… Холодно вежливые, очень сдержанные в эмоциях. Дальше пуговиц не пускают.

— А чего им тебя дальше пуговиц-то пускать? И за вежливость спасибо скажи. Все правильно.

— Ну да… А за Гришеньку они, я смотрю, рьяно взялись, расписали ребеночка по полной программе, ему и вздохнуть, бедному, некогда. Что-то вроде системы «все включено» — и музыка, и спорт, и английский… Хорошо хоть по воскресеньям мне выдают, и то не всегда. Мне кажется, он очень устает… Бледненький такой стал, худенький…

— Ну, запричитала! Радоваться надо, а ты причитаешь! И хорошо, что ребенок в таком ритме живет! Пусть привыкает!

— Кать, ну что ты говоришь… А любить когда? Ребенку же еще любовь нужна…

— Так это и есть любовь! Не сюсюканье и не сказки на ночь, а любовь-адаптация! Чтобы сложилась привычка к определенному ритму жизни! А как же? Кстати, я давно тебе говорю, Сань, что в педагогике ты ни хрена не понимаешь… Балуешь много, сюсюкаешь, а это неправильно, Сань! Взять хотя бы нашу соседку по площадке, Люсю, у которой четверо детей… Так вот она, например…

У-у-у… Все, понесло Катьку. Сейчас лекцию по педагогике прочтет на примере Люсиных зверских методов воспитания. И перебить нельзя — обидится. Да, надо смириться и молча слушать. Потому что за этой лекцией Катькино бездетное горе стоит и машет кулаком — если, мол, назвалась подругой, терпи. Смирись и терпи. Это всего лишь Катькина неуклюжая сублимация, от тебя не убудет…

Однако недолго пришлось терпеть — Катька вдруг прервалась на полуслове, словно учуяла подвох в ее молчаливом смирении. И живенько перескочила на другую тему, более для диалога приемлемую:

— Слушай, Сань! А ведь званый вечер — это серьезно! Тебя ж Лада с родителями знакомить будет, как я поняла! А кто они, родители? Чем занимаются?

— Понятия не имею.

— Наверное, не из простых, если дочке квартиру купили.

— М-м-м… Да, Кать. Наверное, они из сложных.

— А вот зря смеешься, между прочим! Откуда ты знаешь, как оно дальше будет? Может, и впрямь дело до свадьбы дойдет? Нет, Сань, это дело на самотек пускать нельзя ни в коем случае. В общем, тебе надо предстать, Сань…

— Что? Что мне нужно сделать?

— Предстать! Ну, то есть выглядеть правильно, не абы как!

— А в чем… предстать? Бриллианты напрокат взять?

— Нет, зачем… Хотя брюлики тоже бы не помешали… А что ты на себя хочешь надеть, например?

— Да я, собственно…

— Ну-ну, вот только не надо сейчас этого, ладно? Мол, мне все равно, да какая разница… Есть разница, Сань! Что ты мне ни говори, а встречают все равно по одежке! И провожают по одежке! Так что не вздумай на это дело рукой махнуть, поняла? А главное, хлыстик дома оставь, когда на этот званый обед пойдешь… И плечи расправь, и духовные достоинства в себе выпучи, замешай пожирней и погуще.

— О, как ты красиво про достоинства-то… Выпучи, главное! Пожирней и погуще! Все-таки поэтический талант не спрячешь, так и прет наружу! Было бы и мне чего выпучивать…

— А хочешь, я тебе свое синее платье дам? Хотя — куда тебе… Ты ж в нем утонешь… Эх, меня бы туда, на этот званый обед, вместо тебя! Уж я бы им показала кузькину мать!

— Да, Кать. Ты бы не только кузькину мать показала. Ты молодец. А я… Я просто трусиха, наверное.

— Нет, ты не трусиха. Ты пленница собственной ленивой тревожности. Смотри-ка, опять красиво сказала! Что-то меня и впрямь сегодня на красивости понесло… Наверное, потому, что за Колю переживаю. Слушай, а может, он звонил, а у меня занято? Мы ведь давно уже треплемся…

— Ну, давай прекратим.

— Давай… А ты это, Саньк… Не переживай на пустом месте. Подумаешь, званый обед! Видали мы их с обедами! Пусть не надеются, мы Левку так быстро не отдадим! Да и сам он не дурак, чтобы второй раз нырять с головой в прорубь… Помытарит он еще эту Ладушку, вот увидишь… Ишь, захотела, чтобы скоро все сладилось! И мужа-красавца, и свекровь тихую да покладистую! Не-е-т, мы еще научим ее пылюку вытирать… Да если нам дать отдохнуть, да прислонить в тихом месте к теплой стенке… Мы ведь еще ух, правда, Сань?

Вот всегда у Катьки так. Вдруг одарит мощной поддержкой, плеснет кипятком, как на каменку в бане, и моментально расцветает, согревается увядшая в холодной тревоге душа… И горло перехватывает, и всплакнуть сразу хочется. Не от слов, нет, что — слова… Слова-то как раз никаковские — особенно про «пылюку»! Всплакнуть хочется от интонации Катькиной, неистово искренней, невыносимо искренней!

— Да, Кать, правда… Конечно, мы ух. И я ух, и ты ух…

— Ага, вот так-то лучше. Ладно, пока, потом еще созвонимся!

— Пока… Ты тоже там не особо… В ревность впадай. И Коле привет передавай… Я вас очень, очень люблю! Да и вообще, что бы я без вас делала, родные, дорогие мои? И не вздумайте ссориться, иначе… Иначе для меня весь мир окончательно на кусочки развалится… Вы оба за меня несете ответственность, понятно?!

— Понятно. Я тоже люблю тебя, Сань. То есть мы… Мы с Колей тебя любим… И чего я, дура глупая, ревновать вздумала? Ты права, Сань! Капустки мне, капустки! Дура я, дура глупая…

* * *

Дверь ей открыла Лада, сверкнула розово-леденцовой улыбкой. И запах от нее шел немного леденцовый — жженого яблока с корицей. Подумалось вдруг — странные нынче парфюмы у девушек в моду вошли, немного гастрономические. Скоро, наверное, копченой колбаской будут пахнуть, никто и не удивится.

— Добрый вечер, Александра Борисовна! Как я рада, что вы пришли! А мы с мамой уже стол накрыли… Ой, пойдемте, я вас познакомлю! Что ж мы в дверях-то! Пойдемте в гостиную, они там… И мама, и папа…

Саша успела оглядеться мельком, хоть и волновалась слегка. Похоже, квартирка у Лады ладненькая. Прихожая очень уютная, видно, что недавно ремонт был. Все вылизано, все чистенько, из кухни плывет волнами аппетитный остро-мясной дух.

А гостиная-то, ва-а-х! Как реклама из модного журнала! И тоже вся леденцовая, вся в пышных белых диванах, в затейливых фигурах портьер с легкой волной ламбрекенов… Красиво, конечно. Хотя и перестарался дизайнер с леденцовостью, немного приторно получилось. С виду нарядно, а глазу и духу невкусно. Как сказал герой новогоднего фильма про заливную хозяйскую рыбу — хрену к ней не хватает…

И на фоне этой красоты родители Лады стоят. И тоже, прости господи за непочтительное сравнение, леденцовые. Разглядывают ее сверкающими любопытством леденцовыми глазками. Мама блондинка с пышной грудью и каменной корсетной талией, папа толстячок в дорогом костюме и дорогом галстуке, оба похожи на сытую бюргерскую парочку из когда-то популярной песенки, что-то вроде «…когда муж пошел за пивом, дри-ца-ца…». Но лица приветливые, можно сказать, очень старательно приветливые. Такое чувство, что им уже невмоготу приветливость в себе сдерживать, скоро лопнут от напряжения. Даже неловко как-то… Пусть уж приветствуют быстрее…

— Александра Борисовна, это мои родители, знакомьтесь! Маму зовут Элина Аркадьевна…

— Ой, Лада, перестань! — колыхнула грудью мама Элина Аркадьевна, весело зыркнув на дочь, — какие церемонии, Лада! Я просто Элина, очень приятно!

— Ну, тогда я просто Александра. Для удобства — Саша. Мне тоже очень приятно.

— А я для удобства — Эля…

— А это мой папа, Вадим Петрович!

— Очень приятно, Вадим Петрович, — протянула ему руку. — Александра. То есть Саша.

— Очень, очень приятно, Александра… То есть Саша… — сначала потряс ладонь в руках, а потом неожиданно припал к ней губами Вадим Петрович. — А я — просто Вадим…

Мало того, что ручку поцеловал, еще и ножкой шаркнул, и брюхом колыхнул. И тут же потянулся освободившейся рукой к горлу, ослабил удавку галстука. Будто знак подал — хватит с меня, церемонии закончились. Эвона, сколько я тут всякого политесу наворотил.

— Ну, слава богу, наконец-то мы познакомились! — произнесла Эля-Элина с таким веселым счастьем в голосе, будто заполучила бог весть какую награду. — Давно пора! А то прям как не родные… Ой, Лада, по-моему, мясо в духовке горит! Девочки, пойдемте на кухню! Сашенька, пойдемте…

Вот она уже и Сашенька. Лихо, однако. Наверное, это у них семейное — с ходу нырять в навязчивое панибратство. Детская непосредственность такая. Ладно, поглядим, что дальше будет, а пока не совсем уютно. Впрочем, сама виновата! При знакомстве надо было зубами держаться за «Александру Борисовну», а с «Сашей» всегда бы успела!

На кухне Эля по-хозяйски уселась за стол, красиво закурила черную тонкую сигарету, красиво выпустила первую струйку дыма, сложив накрашенные губы капризным бантиком. Очень впечатляюще смотрелась черная сигаретка в серединке красного бантика губ. Сальвадору Дали бы точно понравилась.

— Сигарету, Сашенька? Или вы не курите?

— Нет, не курю.

— Что, совсем? И даже для коммуникабельности?

— Нет, извините…

— Да я тоже, собственно… Так, иногда с Ладушкой на пару балуемся… Мы ведь с ней как две подружки, да, дочь?

— Да, мамочка, да… — рассеянно проговорила Лада, заглядывая в духовку. — И ничуть мясо не подгорело, все нормально…

— Ой, она у нас такая кулинарка заядлая! — со смешком проговорила Эля, показав глазами на дочь. — Все чего-то печет, стряпает, салатики какие-то придумывает… Абсолютно домашняя женщина, чистое золото, мечта любого мужчины! И хозяйка прекрасная… Знаете, мы с Вадимом абсолютно без всякого страха ее в свободное плавание отпустили. Вот, квартиру купили, а ремонтом она сама занималась. Дизайнера приглашала, с рабочими ругалась, по магазинам ездила — все сама… Ну, нам с Вадимом этот ремонт в копеечку, конечно, встал… Но что не сделаешь ради любимой дочери! Все, все для нее! Все, что у нас есть! У Вадима, вы знаете, свой бизнес… Вам ведь Ладочка рассказывала, наверное?

Лада подняла голову от противня, дрогнула бровями, озадаченно уставилась на маму. Потом перевела опасливый взгляд на Сашу, потом опять на маму. А маму уже несло на волне приступа хвастливости:

— Вадим недвижимостью занимается, в основном загородной! Сейчас это очень успешный бизнес, никто же не хочет жить в городе, все хотят на природу! Так что, знаете, можем себе позволить… Многое, многое можем… Тем более для родной дочери… Только чтобы счастлива была. Чтобы сложилось у нее все по-настоящему — семья, дети… А вам понравилась квартира, Сашенька? Правда, здесь очень уютно?

— Да, вполне…

— А вид из окна какой! Прелесть! Настоящее семейное гнездышко!

— Да, и вид…

— Вы ведь тоже сыну квартиру покупали, да? Ну, ту квартиру, в которой сейчас Арина живет… Ведь вы ее покупали, правда?

Растерялась и не нашлась сразу, как ответить. Да, трудно привыкать к такой бьющей через край непосредственности. А может, отбарабанить в лоб каким-нибудь хамским словцом, чтоб не распоясывалась? Эх, Катьку бы сюда…

— Сашенька, а на кого та квартира юридически оформлена, позвольте полюбопытствовать? На Леву? Если на Леву, то ее надо вернуть… У Вадима на фирме очень грамотные юристы работают, они помогут с нюансами разобраться. Я ж не думаю, что вы ее на невестку оформили? Это уж было бы верхом наивности…

Да что ж это такое, в самом деле?! Все. Пора хамство включать. Уж простите-извините, дорогие папа с мамой, бизнесмены и бюргеры…

— Мам! Тебя папа зовет, слышишь? — выскочила спасительным вопросом на амбразуру Лада, и даже встала так, чтобы закрыть Сашу от мамы спиной.

— Да ну… Он же там футбол смотрит…

— Нет, зовет! Иди, мам! Сейчас за стол садиться будем! Иди, мы сейчас с Александрой Борисовной тоже придем…

Наверное, дочка, что называется, сделала маме «большие глаза». Эля хмыкнула, затушила сигарету, элегантно подняла со стула обтянутую узкими брючками внушительную задницу. Такую же внушительную, как и ее бесцеремонность. Выходя из кухни, спросила нервически весело, повернувшись вполоборота к дочери:

— Нет, а что я такого сказала? По-моему, здесь все свои…

Ушла. Лада вздохнула, опасливо глянула Саше в глаза. Потом улыбнулась, коротко пожала плечами, чуть развела руки в стороны. Очень выразительно получилось, даже и слов говорить не надо. Вроде того — что сделаешь, уж извините, родителей не выбирают…

— Пойдемте за стол, Александра Борисовна?

— Погоди, Лада… Я не понимаю, а Лева-то где? Почему его нет?

— А Лева на футбол ушел.

— Как на футбол?

— Ну да, на футбол… Вообще-то он скоро придет, с минуты на минуту… Понимаете, я ему ничего не сказала… Ну, что родителей позову…

— Почему?

— Да он бы не согласился! Не в смысле родителей, а в смысле официоза! Ну, чтобы все вы официально, так сказать, познакомились. Он же… упертый такой. Боится всяких покушений и телодвижений с моей стороны. А я его люблю, очень люблю… И если не покушаться и вперед не двигаться, то я не знаю тогда… Его вообще с места не сдвинешь… И я вас очень прошу, Александра Борисовна, не выдавайте меня, пожалуйста!

— Да в чем? В чем тебя не выдавать-то? Что-то я уже ничего не понимаю!

— Ну, он же думает, вы одна придете… Просто посмотреть, как мы живем…

— Но мне-то ты говорила, что хочешь родителей пригласить! Я же могла Леве проболтаться!

— Но ведь не проболтались?

— Нет… Как-то и к слову не пришлось…

— Ну, вот и хорошо! Давайте ему скажем, что мама с папой случайно заехали! Пожалуйста, Александра Борисовна, ну, я вас очень прошу…

Мелькнула в голове сердитая мысль — странные все-таки люди… С одной стороны — до крайности непосредственные, а с другой — в какие-то непонятные игры играют. Зачем, спрашивается, огород городить? Сказала бы Ладушка прямо — замуж хочу, не могу. Вот и подталкиваю вашего сына к серьезному шагу всеми путями. И зваными обедами в том числе. Ох, Ладушка ты моя, оладушка! Сидишь, глаза распахнула, моргаешь ресничками. Опять очень выразительно получается. Преданно, наивно, заговорщицки. Давайте, мол, со мной в одну дуду петь, дорогая Александра Борисовна… То есть пляшите под мою дуду, ага…

— Ладочка, а ты не слишком увлеклась искусством манипуляции? Я так и не пойму до конца, чего ты от меня-то хочешь.

— Манипуляции?! Ой, что вы… Да как вы могли подумать… Я просто хочу с вами дружить, Александра Борисовна, только и всего. Очень хочу. И понравиться вам хочу. И чтобы вы были на моей стороне…

— А на другой стороне чтоб кто? Лева?

— Значит, я вам совсем-совсем не нравлюсь, да?

Вот же — в тупик поставила. Что отвечать-то? Вежливо клясться в симпатиях или правду-матку в глаза резать? Да и где она, правда-матка? Нету. Вообще никакой правды нет. Затерялась где-то внутри душевного раздрая. Нет, чего они от нее хотят, а? У сына всего месяц назад семья развалилась, еще душа не привыкла к этому обстоятельству, а ты давай, снова надевай на себя свекровкину сбрую! И поторапливайся! Видишь, как девушка из штанов выпрыгивает, чтобы тебе понравиться? Зря, что ли, старается, душевные силы тратит, званый обед устраивает?

Слава богу, не пришлось ничего отвечать. Дверной звонок положение спас. Лева с футбола заявился, стало быть. Эх, сынок, сынок…

Поплелась вслед за Ладой в прихожую, встретила сына легким укором во взгляде.

— Ой, мам, ты уже здесь! Прости, а я думал, успею! Наши выиграли три-два, представляешь? Ура-ура! А обедать мы будем? Пахнет вкусно! Ладка, я голоден ужасно!

— Да, Левушка, конечно… Иди быстрее, мой руки. У нас, кстати, мои мама с папой… Ехали мимо, зашли. Вот, с Александрой Борисовной познакомились, кстати.

Ах, какой голосок ровный, журчит, как ручеек по камушкам! И все-то у тебя замечательно, и все кстати! Добро пожаловать, значит, дорогой Левушка, на большой семейный обед… И стол красиво накрыт, будто это и не обед вовсе, а некая церемония. Которая обязывает. Может, ты и не в курсе, а она сама по себе обязывает. Иди, иди, Левушка, мой руки…

Надо отдать Леве должное — быстро в ситуации сориентировался. И вел себя хоть и улыбчиво, но сдержанно. Вежливо поручкался с папой Вадимом Петровичем, душевно улыбнулся маме Элине Аркадьевне. Никакого панибратства. Никакого испуганно-заячьего дерганья в жестах. Ловко управился с шампанским, так, что пробка слегка выстрелила, и даже не облил никого. Чокнулись за здоровье присутствующих, угостились Ладиными салатиками.

— М-м-м, как вкусно, правда? — обежала взглядом по лицам Эля, приглашая восхититься кулинарными талантами дочери. — Ну разве тут похудеешь? И как это вам, Сашенька, удается быть такой стройной в вашем возрасте, не понимаю? Хотя — чего это я про возраст, при мужчинах! Извините, Сашенька!

Лева слегка поднял бровь, глянул на мать удивленно, будто ждал, как она отреагирует на «Сашеньку».

А как она могла отреагировать, господи? Сама виновата. И впрямь, надо было сразу дистанцию держать, не поддаваться на панибратские Элины провокации.

— Нет, но я не могу, вы только посмотрите на них, Сашенька… — продолжала свое наглое буйство Эля, тыча в сторону Лады и Левы острием вилки. — Это же невероятно, как они похожи друг на друга! Оба статные, породистые, красивые… Прямо хоть картину счастья с них пиши!

— Мам… Ну прекрати, чего ты… — будто бы сердито отмахнулась Лада, не обманув, впрочем, никого этой нарочитостью.

— А что такое, дочь? Я женщина простая, у меня что в голове, то и на языке!

— Ага, как чукча… — дополнительно прокомментировал жену солидный Вадим Петрович, — что вижу, то и пою, да?

— Нет, а что в этом такого, Вадик? — подпрыгнула на стуле Эля, развернувшись к мужу. — Ну что такого? Если это очевидно? Нет, ты посмотри… Да у них даже имена звучат одинаково — Ладушка, Левушка! Правда же, Сашенька? Вы же не будете отрицать очевидного?

Пришлось ей пожать плечами и улыбнуться нейтрально, сунувшись к бокалу с шампанским. Спасибо, еще и Вадим Петрович выручил, заговорив с Левой о футболе. Лада наклонилась к ее уху, проворковала почти интимно:

— Давайте я вам салатика с черносливом положу, Александра Борисовна… Очень вкусный…

И Ладе тоже улыбнулась нейтрально. Делайте, мол, что хотите. А я буду сидеть, улыбаться и покачивать головой, как китайский болванчик. И плечами пожимать. Куда вынесет, туда и вынесет. С улыбкой вообще как-то сподручнее. Букой сидеть — совсем уж смешно.

Эля защебетала что-то о проблемах похудения, как бы разделяя разговор на мужской и женский. Лада озабоченно вглядывалась в жующие лица, ожидая очередной порции похвалы. Каждый за столом своим делом занят, каждый свою песню поет, а Саше вдруг вспомнилось…

Вспомнилось, как впервые пришли с Гришей в гости к тете Лиде и Катьке. Сели за наспех накрытый стол, тетя Лида подняла первую рюмаху, глянула на них с Гришей…

— Ой, батюшки-светы, да как вы похожи! Бывает же такое, осспади, гляди-ко, Кать! Ни дать ни взять голубиная парочка, Митечка да Парунечка!

Они с Гришей, помнится, так и покатились со смеху. Потом это выражение — Митечка да Парунечка — надолго в их семейный лексикон вошло, выполняло особую роль, что-то вроде смешливого оберега… Или пароля для примирения. Потому как сразу лицо тети Лиды вспоминалось, искренне-удивленное…

— …Мальчики, ну хватит вам про футбол! — капризно и громко проговорила Эля, насильно вытащив ее из теплой памяти. — Давайте лучше еще выпьем! Лева, наливай! Давай-давай! И Вадику тоже налей!

— А вы разве не за рулем? — осторожно спросил Лева, наливая ей в бокал шампанского.

— Нет, мы на такси! И домой вернемся на такси!

— А… Ну да… Значит, вы мимо на такси ехали и заехали в гости? М-м-м, понятно.

— Да, а что? Мимо на такси ехали и заехали! А ты что, против?

— Да бог с вами, Элина Аркадьевна… Как я могу быть против? Родители заехали к любимой дочери, я-то тут при чем? Вернее, я только рад… И за вас, и за Ладу…

— Нет, Лева, ты здесь как раз при чем… Очень даже при чем! Все в твоих руках, Лева. Запомни это — все в твоих руках…

Вадим Петрович аккуратно кушал салатик, навострив ушки. Потом глянул на Леву коротко, будто раздумывал, вступать ему туда, в скользкий хмельной диалог, или не стоит. Вытянув зубочистку, так же задумчиво ковырнул в зубе. Видимо, решил не вступать. Только белесые бровки слегка прихмурил. И наверняка пнул под столом Элю — притормози, мол, не гони в галоп.

А Лева по-прежнему улыбался безмятежно вежливо. Но это с виду. Вон жилка на виске бьется — нервничает, значит. И досадует. И злится.

Ей вдруг стало обидно за сына — зачем этот спектакль? Сами как-нибудь разберутся, кто в чьих руках находится. Или вы думаете, Лада с Элей, он игрушка в ваших цепких пальчиках? Да и вообще — зачем он вам сдался? Со штампом о разводе в паспорте, с гипертрофированным грустным отцовством… Явно же не подарок, чего там!

— Смотри, Левушка, смотри… Счастье на дороге не валяется, охотников за счастьем нынче много развелось, только кликни… — продолжала гнуть свою линию Эля, доводя возникшую за столом неловкость до точки кипения. И довела-таки. Вадим Петрович глянул на нее сердитым трезвым глазом, обрубил резко:

— Ну все, хватит причитать! Чего ты к нему привязалась, Ладка и без тебя разберется! Поживем — увидим, что к чему!

Умница, Вадим Петрович… Хороший мужик. Хотя в голосе большая досада слышится, чего там. Наверное, очень уж хочется дочку замуж выдать. Чтоб свадьба, чтоб платье, хлопоты всякие приятно матримониальные… Опять же — внуки. Чтобы у внуков папка законный был, а не абы как. Все хотят, что ж… Возраст такой, самое то для внуков.

Дальше обед покатился веселее. Потому, наверное, что после короткой речи Вадима Петровича разрядилось общее напряжение. И мясо Ладочкино ушло на ура, и вторая бутылка шампанского… Правда, ее Эля выдула почти в одиночестве, с расстройства, наверное. И неизвестно, от чего, от расстройства или от избытка шампанского, морщинки на лице ярко обозначились, пресловутые гусиные лапки. И глаза стали грустные, отчаянно хмельные, хулиганские.

— Сашенька! А, Сашенька! А давайте с вами дружить! Отчего бы нам не дружить, я ведь не намного моложе вас? Или мы с вами одногодки? А что, вполне могли бы дружить…

Откинувшись на спинку стула, Эля залихватски щелкнула пальцами, вытянула скобкой вниз губы, что, по всей видимости, и означало одобрение произнесенных в порыве слов.

— На шопинг вместе пойдем, в баньку, в бассейн… Потом, опять же, в приличное заведение завалиться можно — покушать чего-нибудь… А? Как вы на это смотрите, Сашенька? И Ладку с собой возьмем… Хотя нет, Ладку мы не возьмем. Пусть она около своего Левушки сидит. А мы… Как две свободные женщины…

— Это кто у нас тут свободная женщина, а? — стараясь придать голосу нотки безмятежной игривости, повернулся к жене Вадим Петрович. Только, видать, перестарался с игривостью, да и с безмятежностью тоже. На самом деле очень пугливо голос прозвучал. Сразу чувствовалось — стоят за этой пугливостью тайно семейные скелеты, звенят костями.

Эля медленно выпрямила спину, опустила вниз плечи, подняла подбородок вверх. Несколько секунд пристально смотрела в лицо мужу, будто не могла поймать его в фокус. Готовилась ответить, наверное. Ох, готовилась! И Вадим Петрович не выдержал, торопливо похлопал ее по руке, улыбнулся снисходительно:

— Ну, все, Элечка, все… Тихо, тихо. Ты бы лучше Сашу в Испанию пригласила, вместе бы вам веселее было…

— Ой, да! — оживилась Эля, развернувшись обратно к ней. Экая попрыгунья, не уследишь за переменой ее настроений. — Да, точно, Сашенька! Давайте на пару месяцев в Испанию рванем, мы там каждый сезон одну и ту же виллу арендуем! Точно, отличная мысль! Поедемте в Испанию, Сашенька!

— Спасибо за приглашение, но я не могу, к сожалению.

— Почему-у-у… — тут же расквасилась хмельным лицом Эля.

— Потому что этот отпуск я собираюсь провести вместе с внуком, на даче у подруги. Вернее, надеюсь…

Вот зря про внука сказала, наверное. Будто прикрылась Гришенькой, как щитом. И лица у всех стали неловкие, даже у Левы. И пауза возникла испуганная. Даже Эля молчит, смотрит на нее озадаченно.

Нет, все-таки странные люди! Чего уж так озадачились? Будто не знают, что у Левы ребенок есть! Или это обстоятельство в данном случае как минусовое рассматривается? Леву мы хотим, а насчет ребенка даже и вслух не проговаривайте?

— Давайте будем чай пить! — всколыхнула веселым призывом конфузливое пространство Лада. — А к чаю у меня яблочная шарлотка, между прочим! По рецепту Александры Борисовны!

— А что, это какой-то особенный рецепт, да? — хмыкнув, пожала плечами Эля. — Вроде ты сто раз ее делала, насобачилась уже…

— Ну, мам… — быстро глянула на мать Лада, чуть покраснев. — Вечно ты… Где тебя не спрашивают…

— А что я такого сказала?

— Ничего. Помоги лучше тарелки собрать…

Худо-бедно, справились и с чаем, и с шарлоткой. Слава богу, можно отваливать. Дорогие гости, не надоели ли вам хозяева?

Загрузились в одно такси — ее должны были высадить по пути около дома. Вадим Петрович сел рядом с водителем, они с Элей устроились на заднем сиденье. Половину дороги ехали молча, потом в Эле заколобродил, наверное, выпитый «на посошок» бокал шампанского. А может, она спохватилась, что мало информации получила…

— Слушай, Саш… — резко наклонившись к ее уху, обдала лицо смесью духов с нотками благородного перегара, — слушай, я забыла спросить… Про Леву с Ариной… Кто-нибудь из них на развод уже подал? Не знаешь? А то Арина Ладке ничего не говорит, молчит, как партизан… И Лева тоже… Когда у них там назначено?

— Я не знаю, Эля.

— Да прям… Знаешь, только говорить не хочешь. За Леву боишься, что ли? Да не обидим мы твоего Леву, не бойся!

— Я не боюсь. И еще я не помню, когда мы перешли на «ты».

— Извини. Как-то само собой получилось. А что, на «ты» нельзя, да?

— Можно. Теперь уже все можно.

— Так и я про то ж… Свои ж люди… Так все-таки, Саш, как там с разводом? Хоть примерно — когда?

— Эль, правда, не знаю, — повторила твердо, отвернувшись к окну. — Это же только их дело, пойми.

— Чье дело?

— Ну… Левы и Арины.

— А с Ладкой тогда как? Ладка — не его дело?

— Эль… — обернулся с переднего сиденья Вадим Петрович. — Сиди тихо, а? Выпила, так не выступай…

Хорошо, что об эту пору в городе пробок не бывает. Да еще и под светофорную «зеленую» дорожку попали — в два счета приехали. Попрощалась второпях, выскочила на свободу — хорошо…

Только открыла дверь, заверещал в кармане мобильник. Глянула на дисплей — Лева.

— Мам… Ты в порядке?

— А что такое, сынок?

— Ну… У тебя вид был такой… Будто тебя, как морковку на грядке, по самую маковку окучили.

— Лева, ну что ты говоришь… А вообще да, ты прав. Окучили. По самую маковку. Послушай, сынок…

— Мам, не надо, ладно? Я потому и звоню, чтобы ты… В общем, не бери в голову. Ничего не бери, что слышала, что видела. Давай так договоримся — я сам знаю, как мне в этом жить, ладно? Я ж не дурак, мам. А в следующие выходные я Гришку заберу и мы к тебе приедем… Проведем вместе выходные, тогда и поговорим обо всем, лады?

— Лады, Лева.

— Даешь слово не перекатывать в голове масло? Ну, такие люди, что ж…

— Да, Лев, даю слово. Спокойной ночи, сынок.

— Спокойной ночи, мам…

Хорошее пожелание — спокойной ночи. Попробуй обрети покой, когда и масло в голове перекатывается, и мысли пчелиным роем жужжат. Сплетаются беспокойством, досадой, вопросами без ответов.

Сынок ты мой, сынок. Что ж они, эти девки, таскают тебя, как щенка-несмышленыша за ухо? Одна кричит — уйди, не люблю! Другая — сиди на месте, замуж хочу! И меня, старую собаку, вместе с тобой за уши таскают… Что с нами не так, сынок?

Может, нельзя поклоняться его величеству долгу? Хотя бы с Ариной тогда… Забеременела, мол, — твое дело, бабское? Чтобы ребенка родить, не обязательно жениться и жить общим гнездом? Да и при разводе тоже… Разлюбила, и ладно, и бог с тобой. Пилюлю проглочу, но гнездо тебе фиг оставлю, оно на кровные мамкины-папкины куплено. А ты, Ладушка? Ты, стало быть, замуж хочешь? Так можно тебе наобещать с три короба и не сдержать обещаний, тянуть со свадьбой годами… Многие так и живут, так и тянут. Может, хитрость и эгоизм намного честнее долга?

Нет, нет… Что за мысли глупые. Подумаешь, развод. Подумаешь, гнездо потерянное. Главное, все живы и здоровы. А еще главное — Гришеньку в следующий выходной отдадут…

Спать надо. И масло в голове не перекатывать. Обещала же.

* * *

— …Мам, я Гришку забрал, мы едем! Ты ждешь?

— Господи, Лева, ты еще спрашиваешь! Жду, конечно! С утра жду!

Нажала на кнопку отбоя, бросилась к духовке — пирог пора вынимать. И вовремя! Пока мальчишки едут, он отойдет под полотенцем. Как тетя Лида говаривала — «отмяклый» будет. А запах на кухне — м-м-м… Не бывает ничего вкуснее и сытнее горячего хлебного духа! Надо еще чаю свежего успеть заварить… И в гостиной накрыть стол, а не на кухне! Праздник же, внук будет весь день гостить!

Глянула в окно — Левина машина во двор въехала! Вон Гришенька с заднего сиденья выскочил! А с переднего сиденья… О господи, Лада. Зачем он Ладу-то с собой приволок? Сегодня же выходной, отцовский день… И ее день, бабушкин…

Звонок в дверь. Какой требовательный! Да бог с ней, с Ладой, в конце концов! Скорее, скорее — обнять Гришеньку!

Распахнула дверь, распахнула объятия. Гришенька прыгнул в руки, прижала его к себе, а после взглянула в сладкое лицо Лады, чувствуя, как примешивается к радости досада — как ложка дегтя в бочку с медом. Неужели у девушки совсем такта нет, неужели не понимает интимной стороны происходящего? Неужели придется целый день вот так, под приглядом? И без того внука отдают редко…

— Ой, как у вас выпечкой вкусно пахнет, Александра Борисовна! Это что, пирог, да? Или булочки?

— Это пирог с курицей, Лада. Курник называется.

— Ой, как здорово! Рецептик дадите?

— Да какой рецептик… Все очень просто… Здравствуй, Гришенька! Здравствуй, мой хороший! Как же я по тебе соскучилась, милый!

— И я тоже по тебе скучал, ба…

Лада осторожно переступила через порог, быстро огляделась. Ну да, она ж тут впервые… Лева по-хозяйски подтолкнул Сашу в сторону гостиной, глянул на нее удивленно — чего ты, мам, скуксилась? Ну, Лада… Куда ее девать-то, мол, пусть уж присутствует?

Саша чуть вздохнула, чуть улыбнулась, чуть подняла брови вверх. Дала сыну понять — не прав… Ребенку же общение с бабушкой и отцом нужно, а не с чужой тетей. Пусть и пока — с чужой. Зачем превращать молитву в фарс? Хотя, может, это она не права… Категорически не права. Эгоистически не права. Но все равно — Гришеньку жалко, он же не привык еще к этим внутрисемейным дислокациям…

Ладно. Будем принимать ситуацию как она есть, куда денешься. Моем руки, идем есть пирог. Все вместе. В гостиную.

— Бабушка, а я уже смотри как умею! Р-р-р-р! — вытаращив глазки, звонко прорычал Гришенька.

— Ой, молодец… А ну, еще раз…

— Р-р-р!

— Здорово! Давай ешь пирог… Тебе молока в чай налить?

— Пир-р-рог вкусный, бабушка! А молока не надо!

— Да, очень вкусно, Александра Борисовна… — тихо вторглась в их диалог Лада, задумчиво плавая взглядом по гостиной, — очень, очень вкусно… А скажите, у вас ремонта давно не было, да?

— Давно, Лада. Последний раз ремонтом Левин папа занимался, когда еще жив был. Так что не обессудь…

— Ой, что вы, я ж не к тому! Я ж наоборот… А хотите, мы с Левой вашим ремонтом займемся? А, Лёв? — живо обернулась она к жующему Леве. — Давай, а?

— Что, прямо сейчас? — немного резко ответил Лева, не забыв, однако, припрятать досаду за улыбкой.

— Ну почему же сейчас… Можно же пока обсудить, что да как… — не вняла Левиным эмоциям Лада, ни открытым, ни припрятанным. То ли не заметила их, то ли не захотела заметить. А может, просто увлеклась.

— Нет, правда, Александра Борисовна! Из вашей квартиры можно же вообще конфетку сделать! Если вот эту стену между кухней и гостиной убрать, а вон там, наоборот, сделать перегородку…

Вскочив со стула, Лада подошла к стене, постучала по ней кулаком, прикусив губу:

— Так, это несущая, понятно… А там что… Мгм… И здесь понятно…

Они молча и озадаченно следили за ее передвижениями по гостиной. Даже не переглядывались. Неизвестно, что думал про это Лева — наверное, ему просто неловко было. А на нее вдруг напало смешливое равнодушие — ну-ну, посмотрим… А что? Не впадать же в раздраженную истерику. Как раз тот случай, когда проще отдаться, чем объяснять, что не хочешь.

— …Да-да, сразу очень много пространства освободится, светло будет, хорошо, просторно, это же солнечная сторона! И это все давно выбросить надо! — небрежно махнула в сторону книжных стеллажей, занимающих всю стену от пола до потолка.

— Что выбросить? Книги?! — переспросила Саша изумленно. Даже холодок непонятного страха по спине пробежал.

— Ну да… А что? — обернулась на ее изумление Лада со своим собственным изумлением. Так и встретились два изумления, столкнулись лбами. Получается — кто кого.

— Ты это серьезно?.. Про книги?

— Ой, Александра Борисовна, ну кто сейчас держит дома книги? Тем более столько? Это же настоящий пылесборник, дышать нечем! В доме должно быть светло, чисто, просторно… Чтобы дышалось легко…

— А почитать?

— А что, вы все это будете читать? — обвела Лада взглядом внушительную семейную библиотеку, которую собирали годами, поколениями. — Ведь не будете, правда? Если уж честно?

Ну вот что, что ей ответишь? Да и надо ли? Не будешь ведь лекцию девушке читать, что каждый проживает свою жизнь по-своему. И привычки у каждого свои. И что во всяком монастыре свой собственный устав, который не терпит чужой нахальной безапелляционности. Но в данном случае, похоже, объяснять это бесперспективно. Как говорится, если надо объяснять, то не надо объяснять.

— А хотите, я к вам дизайнера знакомого приведу, если мне не верите? — не отступала со своих позиций Лада. — Нет, правда, Александра Борисовна, я же как лучше хочу… Ну, чтобы вам хорошо сделать… Я же от души, правда…

— Я понимаю, что от души, Ладочка. Спасибо, конечно. Но только мне не надо, как лучше, я и в этом хорошо проживу. В пылесборнике то есть.

Наверное, она злая противная тетка. Наверное, и в голосе у нее присутствует скрытый сарказм, злые противные нотки. Долетели эти нотки до Ладочки, вгрызлись в распахнутую добрыми намерениями душу, сделали больно девушке. Личико опасно порозовело, пухлые губы дрогнули, скривились обидой. Не приведи господи, заплачет сейчас! Еще и Гришенька ситуацию добил, потянулся к ее уху, прошептал довольно громко:

— Ба… А когда эта тетя уйдет, она мне совсем не нр-р-р-авится!

Нет, не добил, получается. Наоборот, Ладочка от Гришиного откровения встрепенулась, будто в себя пришла. Вернулась на место, вонзилась белыми зубками в недоеденный кусок пирога, весело подмигнула Гришеньке:

— А у тебя тут есть какие-нибудь игрушки? Покажешь мне, ладно?

Гриша уныло мотнул головой. Вежливый мальчик.

— Да, тетя Лада, можно поиграть в рыцарей…

Лева сидел, откинувшись на спинку стула, задумчиво переводил взгляд с одного лица на другое. С Гришиного — на Ладино. С Ладиного — на лицо матери. Потом опять — на Гришино. Сашу так и подмывало сказать: думай, сынок, думай. Пусть я неправильная мать, пусть плохая свекровь. Пусть не умею жить по правилу Парацельса. Все равно — думай. Тебе жить… Или тебе нравится во всем этом жить?

— Все, договорились, Гришенька, поиграем! — весело чирикнула Лада. — Сейчас я помогу бабушке со стола убрать, и поиграем, ага?

Сказала — сделала. Тут же поднялась со стула, резво начала собирать посуду со стола. Неугомонная какая. Понятно, что из лучших внутренних побуждений, но лишь бы лоб не расшибла, как тот дурак, которого заставили богу молиться. О, уже и на кухню понеслась…

— Александра Борисовна, у вас есть какой-нибудь фартучек? А резиновые перчатки? Ой, какая у вас кухня уютная и просторная, надо же…

Саша глянула выразительно на Леву. Потом наклонилась к Грише, провела ладонью по вихрастой макушке:

— Ну, чего ты? Иди, неси рыцарские доспехи! С папой пока поиграешь!

— Давай, Гришук, неси! — поддакнул весело Лева. — Сейчас мы с тобой сразимся!

Гришенька убежал. Лева помолчал секунду, потом улыбнулся виновато:

— Мам, да не бери в голову… Что тебе, жалко? Это она так старается, понравиться тебе хочет. По-своему, как понимает.

— А книги выбросить… Это тоже чтобы понравиться?

— Ну да… По тому же принципу — как она это понимает. Не придирайся, мам.

— А тебе самому… Тебе в этом хорошо, сынок?

— Нормально. Она любит меня…

— А ты?

— Мам, да нормально все… Я ж ничего не обещаю, живем и живем… Давай договоримся, что я уже большой мальчик. Не надо за меня переживать, ладно? Сам разберусь, где мне хорошо, а где плохо.

— Но, сынок… Это же…

— Александра Борисовна! — снова проник в гостиную призыв из кухни, — а где у вас средство для мытья посуды?

— Иду, Лада! — крикнула Саша в ответ с ноткой безнадеги. — Иду…

Лада хозяйничала на кухне вовсю. И фартучек нашла, и перчатки. И даже бутылочку со средством для мытья успела найти, пока Саша шла на ее зов.

— Ладочка, ну что ты… Давай, я сама посуду помою…

— Боитесь, что я семейные тайны вызнаю, да? — обернулась Лада от мойки с хитрой улыбкой.

— В каком смысле? Не поняла…

— Ну, это же такая примета есть! Если гость чашку вымыл, значит, семейную тайну узнал! Моя мама, например, никогда не позволяет гостям посуду мыть! А вы не боитесь?

— Нет, Ладочка, я не боюсь.

— Это потому, что я ведь не совсем гостья, правда?

— Нет. Потому что я в приметы не верю.

— А…

Пауза. Шуршит льющаяся из крана вода. Чашки под руками Лады позванивают. Обиделась, что ли? И впрямь, нехорошо вышло. Негостеприимно. Надо бы загладить как-то…

Не успела загладить. Лада вздохнула вдруг, выключила воду, резко повернулась к ней лицом. И тихо проговорила, стягивая мокрые перчатки с ладоней:

— Знаете, Александра Борисовна… Смотрю на вашего Гришеньку, и сердце дергается… Так больно, так больно, вы не представляете!

— Ой… А что такое с нашим Гришенькой?

— Да не с Гришенькой, а со мной! То есть… Я тоже мечтаю… Ну, чтобы и у меня такой Гришенька был. У меня и у Левы… У нас… А вы хотите этого, Александра Борисовна?

Фу, напугала. Поначалу подумалось, что-то с внуком плохое произошло. Напугала, но и озадачила одновременно, в тупик поставила. Стоит ведь, ответа ждет! Благословения на исполнение мечты! Даже не ждет, а выцарапывает насильственным ожиданием, за ухо тащит на свою сторону баррикады.

— По-моему, ты сейчас не по адресу обращаешься, Ладочка. Это тебе к Леве надо.

— Так он не хочет пока! И что мне делать?

— Не знаю.

— Но вы же его мама!

— И что? Мне надо ему пальчиком погрозить, как маленькому? Ай-ай-ай?

— Да нет, почему пальчиком! Просто посоветовать…

— Нет, Лада. Не буду я ничего никому советовать. Сами разберетесь, не маленькие. А мое дело — принять то, что есть. И что будет.

— Значит, я вам все-таки не нравлюсь… Я думала, вы… Что мы с вами… Что вместе…

Боже, она плакать собралась! Этого еще не хватало! Да что ж это за насилие такое — то нахрапистой непосредственностью, то слезами! Уже и голова начала болеть от напряжения, наверняка давление подскочило. И мышцы лица устали от вежливой интеллигентной маски. Так и хочется распустить лицо в правду, в свободу. Интересно, каким оно будет? Испуганным? Раздраженным? Злобно-насмешливым? А ведь еще успокаивать девушку как-то надо, иначе и впрямь разрыдается! Лева потом скажет — довела…

Топот маленьких ног в коридоре — о, как ты вовремя, Гришенька! Мой рыцарь в пластиковом шлеме и латах, и забрало опущено, и видно, как весело там, под забралом, горят глазки-пуговки! И пластиковый меч наголо — вжик-вжик! И Лева следом в дверях — тоже с мечом и в шлеме на макушке, видать, дальше макушки на взрослую голову не рассчитано.

— А-а-а! Я тебя сейчас! — махнул в воздухе мечом Гришенька. — Я тебя сейчас победю!

— Осторожно, Гриш… — отпрянула Саша чуть в сторону, рискуя попасть под пластиковое лезвие. Внучок в игре активным бывал, шальным, так что могло и прилететь ненароком. Случалось дело.

Оно, впрочем, и прилетело. Не по ней, а по Ладиному телефону, легкомысленно возлежавшему на краешке кухонного стола. Да так прилетело, что бедный телефон под испуганное тройное «а-а-х» сорвался теннисным мячиком, ударился об дверь холодильника и хряпнулся на пол, развалившись на две части. И наступила пауза, похожая на немую сцену из комедии «Ревизор». И Ладочке в этой сцене по праву досталась главная роль. Милое личико вдруг заострилось, осунулось, верхняя губа по-заячьи поползла вверх, обнажив стиснутые досадой зубы. И глаза… Боже, какой неподдельной яростью полыхнули в сторону Гриши глаза! Почти ненавистью! Всего секунду полыхнули, но бедному Грише хватило. Попятился назад, ткнулся затылком в бабушкин живот, замер.

Саша быстро подхватила его на руки, села на стул, прижала к себе, слушая, как часто бьется перепуганное сердечко — сейчас наберет в грудь воздуху и зарыдает… И успокаивать, говорить что-то бесполезно. После такого яростно ненавистного взгляда и самой зарыдать впору. Электрический разряд, а не взгляд. Вот вам и Ладушка-оладушка, милое создание, белокурая щебетунья. Эка умеет…

Саша не видела, что там было дальше. Гриша плакал, она прижимала его к себе, оглаживала по спинке, приговаривала что-то невразумительное, что приговаривают все бабушки на всех концах света, одинаково ласковое и нежно шипящее — «…тщ-щ-щ… ну все, все… тщ-щ-щ…»

Слава богу, быстро успокоился. Но голову так и не повернул, сидел, уткнувшись ей носом в плечо. Услышала вдруг, как Лева говорит что-то — быстро, чуть виновато, чуть сердито:

— …Ну, и чего так реагировать? Работает твоя машинка, смотри, я все собрал! Прочная оказалась! Устроила содом с гоморрой из-за пустяка!

— Из-за пустяка? — хрипло, на слезном надрыве проговорила Лада. — Ты считаешь, из-за пустяка? Да ты хоть знаешь, сколько этот телефон стоит? Да я… Да мне…

Ей показалось, что Лада тоже, как Гришенька, сейчас наберет в грудь воздуху и зарыдает. И что Лева тоже посадит ее на коленки, будет гладить по белым кудрям и приговаривать: «Ну все, т-щ-щ, т-щ-щ…» Даже глаза закрыла, чтобы отогнать непрошеную картинку.

А когда открыла, сердитой Лады уже не было. Опа, фокус-покус! Перед глазами прежняя Лада нарисовалась, улыбающаяся, сладко-приятно леденцовая. Распахнутые наивностью глазки, два голубых блюдечка.

— Гришенька, прости меня, малыш… Ах, тетя плохая, напугала! Ну хочешь, давай его совсем разобьем, этот телефон?

Гриша всхлипнул испуганно, помотал головой, вжался в бабушку сильнее. Лада протянула руку, сделала губы трубочкой, шагнула, намереваясь, видимо, погладить малыша по голове.

— Нет, правда, Гриш… Подумаешь, телефон! Да он мне и не нужен вовсе! Я давно хотела себе новый купить! И молодец, что разбил, я даже тебе благодарна! Ну, повернись, Гришенька, посмотри на меня…

Саша с испугом глянула на Леву — сделай же что-нибудь, чего она пристала как банный лист? Сама виновата — нечего раскладывать свои дорогостоящие бебихи где ни попадя! И нечего ребенка сначала пугать, потом подлизываться! Он же маленький еще, все за чистую монету принимает… И свое чувство вины, и чужие злобы…

А Лева все возился с телефоном, и лицо у него было раздосадованное. На кого досадуешь-то, сынок? На Гришу? На Ладу свою? Эх, сынок, сынок…

Надо самой выходить из положения, помощи ждать не приходится. Саша повернула голову, глянула на часы на стене, цокнула языком:

— Надо же, половина второго! Что же это мы, а? Нам ведь спать пора по режиму… Пойдем-ка, Гришенька, спать… Пойдем, я тебе книжку почитаю…

— Мам, давай я его уложу? — тихо предложил Лева.

— Не надо, я сама… А вы пока займитесь чем-нибудь. А мы сами…

Сказала и удивилась, как отчаянно у нее это вышло — «мы сами». Вроде того — отстаньте от нас. Дайте с внуком побыть, в конце концов. Не стойте над душой. Оба.

Саша принесла обмякшего от пережитого стресса Гришеньку в спальню, раздела, примурлыкивая ласково, накрыла одеялом.

— Ну? Какую книжку тебе почитать? Сказку про Ивана Быковича? Или про Чиполлино?

— Нет, ба… Лучше просто полежи со мной рядом.

— Конечно, Гришенька…

— Ты не уйдешь, когда я усну?

— Нет. Я буду рядом лежать. Ты проснешься, а я буду рядом.

— А потом, когда проснусь, ты включишь мне мультик про черепашек?

— Да все что хочешь, милый! Про черепашек так про черепашек!

— А раньше, помнишь, ты меня ругала за черепашек… А теперь не будешь?

— Нет, не буду…

— Хорошо. А то моя новая бабушка говорит, что вместо мультиков надо книжки читать. И что черепашки — это подлость.

— Подлость? Почему подлость… Ах, не подлость, наверное, а пошлость…

— Но ты мне все равно разрешишь? Новая бабушка мне только книжки на английском читает, а мне неинтересно, я не понимаю пока ничего. А еще она мне книжки такие большие-пребольшие показывает, с толстыми страницами, а на них картины всякие.

— А… Это альбомы с репродукциями, наверное…

— Она говорит, что я должен при… При… Как это, я слово забыл!

— Приобщаться, наверное?

— Да, точно! А мне не нравится, там картинки неинтересные… Я по черепашкам соскучился. Ты правда разрешишь смотреть мультик про черепашек?

— Конечно, разрешу. Договорились же. Сразу, как проснешься, найдем в компьютере твоих черепашек. Как их там…

— Леонардо, Рафаэль, Микеланджело, Донателло!

— Ух ты… Чудеса какие, язык сломать можно. Теперь я поняла, почему новая бабушка черепашек твоих испугалась.

— Почему?

— Да уж больно имена у них… Специфические. Микеланджело, Рафаэль… Знаешь, Гришук, бабушка вообще-то права. Насчет книжек. В принципе права. Книжек надо больше читать, чем мультиков смотреть.

— Почему?

— Ну, как бы тебе объяснить… Вот, например, есть такой немецкий композитор — Бетховен. И есть кино про одну умную собачку, которую тоже зовут Бетховен. И тех людей, которые много киношек смотрят, а книг не читают, эта собачка очень сбивает с толку… Понимаешь?

— Нет, ба… В моем-то мультике нет черепашки по имени Бетховен, ты не бойся, я с толку не собьюсь! Там есть Леонар-р-р-до! И Р-р-рафаэль!

— Ух ты, молодец! Совсем правильно букву «р» выговариваешь! Ладно, найдем твоих черепашек, будем смотреть долго-долго. А сейчас давай полежим тихо, тихо…

— Ба, я тебя люблю…

— И я тебя, милый…

Вскоре Гришенька засопел ровно, вкусно. Саше подумалось вдруг — век бы так лежала, слушала, как он сонно сопит… И про Микеланджело с Рафаэлями рассуждала, пусть и в мультяшно-черепашьем виде… Эх…

Вздохнув, она проглотила застрявшую в горле слезу. Ладно, чего реветь-то? Надо ловить редкие минутки счастья, а не тратить их на слезы и сопли.

Вдруг услышала, как тихо захлопнулась входная дверь. Ушли, значит. И правильно, чего им тут… И хорошо, что ушли, подумала Саша, занимайтесь своими делами, любовями-разводами, ремонтами-благоустройствами… И своих квартир, и своих молодых жизней… А ее оставьте в покое. Чтобы рядом с внуком полежать. Послушать, как он сопит ровно во сне…

* * *

Конец июня выдался ужасно холодным. Неизменно свинцовое небо, промозглый ветер, лужи на асфальте в мелкой тоскливой ряби. Город обиженно съеживался по утрам, выплевывая в прохожих остатки ночного дождя, затаившегося в листьях деревьев, — нате вам, получите… Вы, мол, из теплых постелей выползли, а я всю эту хмарь ночью принял на грудь…

Гришеньку на выходные не отдали. Зато позвонила воскресным вечером Лада, прохныкала в трубку:

— Александра Борисовна, а мы с Левушкой болеем…

— Господи… А что с вами?

— Простуду сильную подхватили. Представляете, совершенно одинаково болеем! Ночью у обоих температура поднялась под сорок, таблеток наглотались всяких, какие в доме нашлись. Сегодня температура вроде упала, зато слабость жуткая и голова в абсолютном неадеквате. И горло болит…

— Погоди, Лада. А врача вызывали?

— Да ну… Какой врач, сами справимся. Я чего звоню-то, Александра Борисовна… Пока Лева не слышит… Может, вы к нам приедете, продуктов каких-нибудь привезете? Хотя бы курицу для бульона? Холодильник вообще пустой… А на улицу выходить — б-р-р… Свалимся где-нибудь по дороге к супермаркету. Слабость такая, что ноги не держат.

— Да, конечно, приеду! И продуктов привезу, и лекарства!

— Ой, только Леве не говорите, что я вам звонила! Давайте я ему скажу, что вы сами мне позвонили и услышали мой больной голос?

— Ладно. Как хочешь. Ждите, я скоро.

Быстро собралась, намотала шарф вокруг шеи, вышла в холодную хмарь. Да, немудрено простудиться. То-то аптекарям, наверное, в такую погоду праздник — продажи всяческих арбидолов да панадолов растут как на дрожжах. И ведь дорогие, зараза. Но все равно покупают. Когда заболеешь, уже все равно, какую таблетку в себя впихнуть, лишь бы помогла…

Хорошо, автобус быстро подошел, ждать не пришлось. И пробок в городе нет об эту пору — улицы почти пустынные. Теперь в аптеку и в супермаркет… Пакеты тяжелые получились. Хорошо хоть лифт в доме работает…

— Ой, как вы быстро, Александра Борисовна! Заходите! Да куда ж вы много набрали-то! Я же одну курицу просила…

Лада и в самом деле выглядела не ахти. Бледная, под глазами темные круги, и сами глаза глядят с явно температурной поволокой. Обрядилась в старый Левин свитер, а снизу голые коленки трогательно выглядывают да замерзающие ступни утюжком, с поджатыми пальцами.

— Ты почему босая? Тапочки где?

— Да мы под одеялом в подушках лежали, я на дверной звонок выскочила… А у Левушки там голевой момент…

— Что, прости, у Левушки?

— Ой, это мы футбол в гостиной смотрим. Вдвоем. В подушках. Как бы в домике. Да вы зайдите, посмотрите…

Саша сняла туфли, шагнула к дверям гостиной. О боже… Какая банальность. Детский сад, старшая группа. Собрали подушки со всех диванов, соорудили на полу гнездышко, сидят в нем, футбол смотрят. Левина лохматая голова из подушек торчит, даже не оглянулся, весь там, в телевизионном футбольном буйстве.

— Здравствуй, сынок…

— О, мам, привет! Мне Ладка сказала, что ты едешь… А мы тут болеем, мам! Осторожно, не заразись!

Так и потянуло брякнуть чего-нибудь вроде — сам не заразись, сынок… Подушечной банальностью не заразись, играми в гнездышко. Ты ж мужик, а не птенец нежный, у Лады под крылышком. Сегодня под крылышком, а завтра, глядишь, под клювиком…

— Ну и как вам наше гнездышко, Александра Борисовна? — ласково пропела над ухом Лада. — Здорово, правда? На улице дождь, холодно, а мы в домике, в теплом гнездышке… Ой, подушка съехала… Сейчас поправлю…

Лада пробежала на цыпочках мимо нее к «домику», быстро подправила руками пухло-мягкую конструкцию. Потом плюхнулась рядом с Левой, огораживая себя сбоку подушками и одновременно обнимая его за шею.

Устроилась, стало быть. Оплела. Загнала в домик. Ага, чуть повернулась назад, глянула с веселым вызовом — полюбуйтесь и вы, мол, нашей идиллией! Видите, как я могу? Я еще и не такое могу! Если не мытьем, так катаньем… Мой домик, мои подушки, моя собственность. Следовательно, и то, что в подушках возлежит, тоже является моей собственностью. Смиритесь.

— Ладно, я на кухню… Бульон вам сварю.

— Мам, да не заморачивайся! Сейчас футбол кончится, чаю попьем, и все дела! — сопливо прогундосил из подушек Лева. Но тут же о ней и забыл, подняв кулаки вверх: — А-а-а, черт… Ну что же ты, надо же было с левого края… Да правильно он все сделал, чего ты ему в нос карточку суешь! Такой момент испохабил, надо же! Вообще на фиг судить не умеют!

Саша махнула рукой, развернулась, ушла на кухню. Разгрузила пакеты, разрезала курицу на куски, поставила вариться на огонь. Присела за стол, задумалась…

— Вы прям как моя мама, Александра Борисовна…

Лада стояла в дверях, обнимая себя руками. Широкий ворот свитера обнажил глянцевое плечо, длинные рукава свесились чуть небрежно, создав образ нежной и романтической, не совсем уверенной в себе девушки. Которую так и хочется обласкать взглядом, сказать что-нибудь теплое, обнадеживающее.

Может, и Саша бы купилась на этот образ, если б, как говорится, впервой было. А так… Кто его знает, какой подвох у Ладушки за спиной стоит. Поэтому глянула на нее удивленно, переспросила несколько суховато:

— Я — как твоя мама? Странно… Вроде бы ничего общего у нас во внешности нет.

— А я не внешность имею в виду… Так, свои ощущения… То есть я хотела сказать, что я вас люблю как маму. Вот честное слово, зря вы мне не верите! Так хорошо дома становится, когда мы все вместе… Вы, я и Левушка…

А вот и подвох. Что и требовалось доказать. Загнала в угол. Теперь, стало быть, потенциальной свекрови полагается пустить слезу умиления. А как по-другому? И ни туда, и ни сюда. Поэтому самое благоразумное в этой ситуации — молчание. Пусть невежливое, пусть грубое, зато глупостей с перепугу не наделаешь.

— Александра Борисовна, может, вы все-таки поговорите с Левушкой? Вы же для него непререкаемый авторитет!

— Я? Авторитет? Да бог с тобой, Лада…

— Ну, не скромничайте, я же знаю. Поговорите, а?

— О чем?

— Как о чем? Они же с Ариной развод оформили, разве вы не знаете? Только не говорите, что не знаете! Какие между нами могут быть недомолвки! Ведь мы очень хорошо понимаем друг друга, правда? Уже как подруги!

Сашу вдруг зло взяло — вот же привязалась, липучка! Уже и в подружки набивается! Да какая я тебе, на хрен, подружка? Чего ты вообще от меня хочешь? В карман положить? Чтобы я там растеклась мармеладом в любви и дружбе?

— Мне домой пора, Лада… Пенку с бульона не забудь снять, когда закипит.

— Да погодите, мы же еще чаю не попили… Сейчас футбол кончится, Лева придет…

— Я не хочу чаю. Я домой пойду. Мне завтра на работу рано вставать, полугодовой отчет начинается, выспаться надо. Чтобы голова свежая была.

— Ой, я забыла совсем… Мама просила уточнить, когда у вас отпуск! Вы же с ней вместе хотели в Испанию ехать!

— Ну, это вряд ли. Не собиралась я в Испанию, твоя мама перепутала что-то, наверное. Да и отпуск у меня на ноябрь перенесли.

— Ой, жаль…

Вот, наврала зачем-то про отпуск, никуда его не переносили. Отпуск в августе, после отчета. А в планах на отпуск значится дача Прокоповичей и Гришенька. И не по отдельности, а в счастливом союзе — с прогулками по лесу, с лодочкой на пруду, свежим сосновым воздухом. Да, ребенку очень нужен свежий воздух. Какая тут Эля с Испанией, даже предположить смешно!

Уходя, заглянула в гостиную. Судя по истерическому звучанию телевизора, футбольный матч дошел до кульминационной точки кипения. По крайней мере, комментатор отчаянно рыдал что-то про последние решающие минуты.

— Пока, сынок…

— Мам, ты что, уходишь? Погоди, я сейчас… Хоть до двери провожу… Черт, не выплюхаешься из этих подушек!

— Да ладно, сиди, досматривай свой футбол! Сейчас бульон сварится, обязательно поешь горячего. Там еще лекарства в пакетике на столе…

— Ага, ага… — кивал головой Лева, не отрываясь от экрана телевизора. И вдруг зарычал, стукнул себя кулаком по колену: — Да куда ты, идиот, куда! Не видел, он тебе мяч передал! Такая ситуация голевая была, идиоты! Блин! Блин-блин! Бли-и-и-н!

Хорошо хоть сдержался с невинным «блином»-то, чего покрепче не выскочило. Ишь как эмоции захлестнули. Саша махнула рукой, пошла в прихожую. Лада была уже там, стояла, смотрела исподлобья, как она надевает ветровку, наматывает на шею шарф.

— Я вас чем-то обидела, Александра Борисовна?

— С чего ты взяла?

— Да у вас вид такой…

— Обыкновенный вид. Просто у меня голова болит, непогода, давление на улице очень низкое.

— Но я ведь и правда очень Леву люблю… И правда хочу за него замуж. Это же так естественно — хотеть замуж за любимого мужчину. И желание понравиться его маме — тоже естественное. И подружиться…

— Да, Ладочка, я понимаю. Но будет лучше, если вы без моего трогательного дружеского участия с Левой разберетесь. Сами как-нибудь.

— А вы? Разве вы не хотите видеть вашего сына счастливым? Смотреть на него и радоваться?

— Хм… Я только что на него смотрела. По-моему, он вполне счастлив.

— Да в том-то и дело… — усмехнулась Лада, как ей показалось, весьма саркастически. — В том-то и дело, что — вполне… И ничего ему не надо…

А в следующую секунду никакого сарказма на лице у Лады уже не было. Интересно, как она это умеет? Лицо сделалось сладко-приятным, и губы трубочкой вытянула, как для поцелуя. Точно, шагнула вперед, клюнула губами в щеку.

Стало быть, ее тоже надо клюнуть-поцеловать? Это уже что-то новенькое, с поцелуем-то. Раньше вроде не покушалась.

— Позвоните, как доберетесь, Александра Борисовна! Ой, надо было такси заказать!

— Не надо такси, я пешком пройдусь.

— Там же дождь!

— А я люблю дождь… Заодно и воздухом подышу, усну крепче.

Дождя на улице не было, но на общем промозглом фоне это уже не имело никакого значения. Все равно сыро, холодно, некомфортно. Но пройтись действительно не мешало. Голову ветром остудить, подумать…

Наверное, зря она против Лады так настроена. Наверное, надо принимать ее такой, какая есть. Все люди разные, каждый со своим представлением о семейном счастье. Кто-то его на печи ждет, а кто-то в борьбе добывает. Может, еще и радоваться надо, что Левушку так хотят в мужья заполучить…

И действительно, что в этом плохого, если девушка всеми фибрами души стремится к замужеству? Все хотят, и она хочет! Вон как старается! И боком, и скоком, и хитростью, и мягкими гнездышками. Это нормально, в этом сермяжная бабья правда — под лежачий, мол, камень вода не течет. Чтобы свадьба была — пир на весь мир, чтобы семья в статусе, штамп в паспорте…

Да, все правильно. Но чуяло материнское сердце подвох — что-то здесь не то, хоть убей. Наверное, старания много, хамоватой настырности. Как там у нас правило Парацельса гласит? Все — яд, и все — лекарство, то и другое определяет доза? То есть если дозу настырности довести до максимума…

Ой, лучше не думать. Пусть все идет, как идет. Лучше шагать по городским улицам бездумно, глядеть в нутро сияющих светом витрин. А вот и снова дождик пошел… Зонтик достанем, прибавим шагу. Уже и до дома недалеко…

Открыла ключом дверь, услышала, как в комнате надрывается звонок стационарного телефона. Бросилась бегом, успела…

— Мам! Это я! Ты чего так долго?

— Так я же пешком…

— Между прочим, ты у нас свой мобильник забыла!

— Ой, надо же… А как же теперь…

— Хочешь, я утром на работу поеду и тебе на службу его завезу?

— Да. Хочу. Спасибо, сынок…

— У тебя с половины девятого рабочий день начинается?

— Да!

— Тогда я в районе девяти появлюсь.

— Отлично.

— Тогда до завтра!

— До завтра…

* * *

А на работе неожиданная приятность — Светочка Юрьевна появилась наконец, третья сотрудница отдела! Слава богу, нагрузка меньше будет. Устала уже и свой участок тащить, и Светочкин. Тем более от Царевны Несмеяновны никакой пользы нет, один вред.

— Вы простите меня, Александра Борисовна, так уж получилось, бросила вас одну на растерзание! Представляете, надо из отпуска выходить, и, как назло, Митька заболел! Я хотела свекровку с ним засадить, а муж взбеленился — ты, говорит, мать, ты и ребенком заниматься должна! Пришлось больничный брать…

— Ну что ты, Светочка, я ж понимаю. Да пропади эта работа пропадом, когда ребенок болеет.

— Ну да… Тем более и свекровка не горит желанием на этом поприще надрываться. В гости прийти, посюсюкать да козу показать — это всегда пожалуйста, а чтоб конкретно помочь… Не, на это нас нет, где уж там… И не работает ведь, на пенсии сидит! Только и знает, что в нашу жизнь заглядывать да ценные советы давать! Фу, терпеть ее не могу!

— Ну, ну, Светочка… Не ругай свекровок, не надо. Я в этом смысле тебе не подружка, я и сама свекровка. И ты когда-нибудь ею будешь, и сразу твое отношение к вопросу переменится. Если бы все было так просто и однозначно, Светочка…

— Ну да, согласна. Как-то я с вами эту тему не связала, простите. А чего у вас вид такой болезненный? Начальница достала, да? Совсем в своих амбициях распоясалась?

— Да нет… Все как обычно. Просто голова болит, спала плохо. И погода плохая, и понедельник…

— И не говорите. Мне тоже, знаете, так не хотелось на работу идти! Ну вот скажите, чего она из себя гнет? Подумаешь, великая начальница! Вам-то хорошо, вы до пенсии дожили, можно в любой момент встать и плюнуть на все это безобразие. А мне с ней еще работать и работать… И где она, кстати?

— Не знаю. Наверное, задерживается.

— Ну да. Не опаздывает, а именно задерживается. Оно и понятно. О! Слышите, в коридоре каблуки цокают? Это она! Будто целый батальон начальниц на шпильках чешет, слышите?

— Слышу, Светочка, слышу…

Бах — распахнулась с шумом дверь. Бах — захлопнулась. Хмурый взгляд начальницы исподлобья, злое бурчание, как аббревиатура приветствия из одних согласных — сдр-с-с-ст…

— Здравствуйте, Марина Андриановна!

Произнесла громко и звонко, но вполне спокойно и доброжелательно, чуть разделяя слова. Специально не старалась, само получилось, на уровне бессознательного. Будто в пику. Учись, мол, как надо. Ничего с тобой не сделается, если поздороваешься по-человечески!

Ага, обернулась удивленно, стоя перед зеркалом и сдергивая шелковый шарф с шеи. И повторила с ноткой извинения в голосе, пусть с малюсенькой ноткой, но все же:

— Да, здравствуйте, Александра Борисовна… Здравствуйте, Светлана Юрьевна… Пробки на улицах ужасные, еле доехала.

— Ничего, Марина Андриановна, бывает! — подобострастно проблеяла со своего места Светочка. — Мне муж недавно звонил, говорит, у драмтеатра капитально в пробке застрял!

— Мне звонил кто-нибудь? — проходя к своему столу, холодно спросила Царевна Несмеяновна, видимо, надеясь узнать, не проштрафилась ли опозданием перед высоким начальством.

Ответить ей никто не успел — дверь распахнулась, и в кабинет вступил дорогой сынок, одарив служебное хмурое пространство лучезарной улыбкой.

— Доброе утро, дамы!

Что скажешь — хорош, поганец… Даже если исключить материнскую предвзятость, все равно — хорош! Сила мужского обаяния всегда умеет праздновать свой первый сиюминутный праздник. Вон, три женские головы повернулись к двери, замерли, как в гипнозе.

— Ой, Левушка! Как я тебя давно не видела! Ой, да какой же ты стал красавец мужчина, умереть не встать! — затараторила-запричитала Светочка, прижав ладошки к груди.

— Спасибо за комплимент, э-э-э… — запнулся на Светочкином имени Лева, видно, забыв его напрочь. И тут же вынырнул из неудобного обстоятельства, проходя мимо Светочкиного стола и шепнув ей на ухо: — Вы тоже стали выглядеть сногсшибательно, я вас даже не узнал в первую секунду…

— Ой, ну что ты! Правда? — наивно распахнула глаза Светочка.

— Лёв… Давай мобильник и шуруй отсюда, не мешай работать, — вклинилась Саша в их диалог, опасливо глянув в сторону начальницы.

Посмотрел в ту же сторону и Лева. Царевна Несмеяновна сидела пряменько в кресле, поворачивалась слегка, отталкиваясь от пола каблучком, глядела с вызовом. Но, хоть убей, не служебно-деловой это был вызов, а чисто девчачий, с примесью смешной кокетливой строгости. Посмотри, мол, какая я тут над твоей мамкой начальница. Саша удивилась невольно — поди ж ты…

— О, какие у тебя тут кадры, мам! — чуточку ерничая, тихо воскликнул Лева. — Ничего себе…

Но Царевна, видать, услышала. А как такое не услышишь? Нотки мужского восхищения, хоть и вежливо-лживого, всегда до женских ушей доползут и сделают свое коварное дело. То есть уже сделали. Царевна Несмеяновна вдруг — о чудо! — улыбнулась, еще больше закрутилась в кресле туда-сюда, как потревоженный маятник, а в следующую секунду еще и краской смущения залилась, опустила голову, начала перебирать нервными пальчиками бумаги на столе. Ну, Лева, поганец… Ну, дает…

— Иди, иди уже отсюда! — прошептала сердито, едва сдерживая смешок. — Давай сюда мобильник и уходи, не выступай!

— Хм… А как же насчет чашечки чая для гостя?

— Перебьешься. Мы с утра чай не пьем, у нас с этим строго.

— Да? Надо же… А жаль…

— Иди, Лёв, правда. На работу опоздаешь. Спасибо тебе.

— Ну что ж… До свидания, дамы! — направился Лева к двери, весело глядя на Царевну, которая так и не подняла голову от бумаг, лишь кивнула слегка. — Успешного вам рабочего дня!

— До свидания, Левочка! — чирикнула ему в спину Света. — Рада была тебя повидать!

На зазвонивший через пять минут стационарный телефон она никак не отреагировала. Царевна давно приучила Сашу со Светой к тому, что на стационарные звонки она сама отвечает. Вступает в диалог, выслушивает внимательно и потом живенько переводит страждущего с его проблемой либо на нее, либо на Светочку. То есть исполняет свою руководящую функцию, как она ей видится.

Да, не отреагировала, а зря. То есть не сработало материнское предчувствие…

— Да! — строго, как обычно, тявкнула в трубку Несмеяновна. — Вас слушают, говорите! А, да… Да, поняла… А как вы… А, ну да, понятно…

Саша подняла голову, посмотрела на Царевну — как-то странно она кудахчет. Совсем растерянно, не амбициозно как-то. И губы озадаченно покусывает, и вертится опять как маятник. Что там у нее за проблема?

— Ну, хорошо… Да, я сейчас… Да, да, я поняла. Да…

Положила трубку, сорвалась с места, выскочила за дверь. В коридоре звонко зацокала каблучками.

— Ишь, помчалась как подорванная… К начальству, что ли, вызвали? — не отрывая взгляда от экрана монитора, равнодушно спросила Светочка.

— Не знаю, наверное… — ответила так же равнодушно, прислушиваясь к нарастающей головной боли. Опять, наверное, скоро дождь пойдет. Голова просто с ума сходит. Еще и таблетки дома забыла…

Не прошло и пяти минут, как Царевна вернулась. И опять немного странная, будто изнутри какая-то проблема ее колбасит. Взбудораженная вся. Быстро оделась, быстро повязала шарфик на шею, романтично закинув конец шарфика на плечо. Быстро подкрасила губы у зеркала, напоследок выхватила дрожащими лапками расческу из сумки, торопливо провела по волосам. Еще нырок в сумку — на сей раз в пальцах флакончик духов. Пшикнула на себя лихорадочно, уже отступая от зеркала.

— Я срочно ухожу в министерство! Меня до конца дня не будет! — бросила строго через плечо, открывая дверь.

Ушла, оставив после себя запах мускуса и сандала. Терпкий, будоражащий. Голова от него у Саши еще сильнее разболелась.

— Давайте чаю попьем, Александра Борисовна, раз такое дело! — весело предложила Светочка, вставая из кресла. — Вспомним былое, как раньше с утра чай пили! И что в этом плохого, не понимаю…

— Ты пей, Светочка, а я не хочу. Что-то у меня страшно голова разболелась, сил нет. Давление, наверное, поднялось. И таблетки я дома забыла.

— Да? Так может, домой пойдете? А что, отлежитесь денек, если такой случай выпал…

— Ты думаешь?

— Конечно! Сами же слышали — Царевны до конца дня не будет! А я вас прикрою, если кто будет спрашивать! Скажу, по срочным делам ушли!

— Ну, не знаю…

— Идите, идите! Это вам мое алаверды за то, что на целый месяц из отпуска задержалась, заставила вас работать за двоих! Идите, снимите камень с моей души!

— Ну ладно, коли так. Пойду. Заодно и по магазинам пройдусь, туфли новые наконец куплю, а то все руки не доходят.

— Ага, давайте…

Так же, как давеча Несмеяновна, Саша покрутилась у зеркала с помадой, расческой и духами, махнула рукой Светочке и вышла за дверь. От перемены жизненного обстоятельства в лучшую сторону даже голова болеть перестала, и с лестницы спустилась чуть не вприпрыжку — ура…

На улице и впрямь собирался дождь. Значит, надо поторопиться, добежать до ближайшего торгового комплекса, там всяких обувных бутиков полно. Если через дворы рвануть, вообще быстро получится. И до дождя успеть можно. Потому что зонтик тоже дома забыла, раззява!

Только бы не затеряться в этих дворах. А что — очень даже просто с ее врожденным географическим кретинизмом. Наградил же господь способностью — в трех соснах блудить… Оттого и за руль в свое время не села, страх не смогла преодолеть. Как Гриша с ней ни бился — не смогла. Сам-то он был отличный водитель, и Леву сызмальства к машине приучил…

Так, вся в своих мыслях, Саша углубилась в незнакомый проулок, но глаза уперлись в забор. Тупик, стало быть. А дальше куда? Как на параллельную улицу попадать? Что ж, попробуем мимо забора… Кончится же он когда-нибудь!

Похоже, школьный забор-то. Огораживает территорию спортивной площадки. Вон пацаны гуськом бегут, недалеко от них мужик стоит со свистком во рту. Наверное, футбольная секция в каникулы занятия проводит, чтобы форму за лето не потерять. А чуть дальше, похоже, забор заканчивается, то есть можно вправо свернуть. Но начинается уж вовсе неприятное место — пустырь, гаражи-ракушки… Скопище гаражей, маленький Гарлем. А чему, собственно, удивляться? Если пустырь есть, почему не быть на нем гаражному городку?

Надо бы шагу прибавить на всякий случай. Самый центр города и такая вдруг пустыня — живой души не видно. Правда, на пустыре одинокий собачник пасется, с виду вполне приличный мужчина. Молодой или не очень, отсюда не разобрать, да и неважно, в общем. Понятно же, что никакой опасности не представляет, слишком интеллигентно задумчивый для маньяка. То на небо посмотрит, то на собачку спаниеля, то опять на небо. И собачка у него интеллигентная, с поводка не рвется, аккуратно держится возле хозяина. А меж гаражами, в сырой, пахнущей ржавым железом тени… Господи помилуй. Там происходит что-то. Звуки, надрывные голоса, довольно странные. Детские, что ли? Вот и матерки пошли трехэтажные…

Остановилась, прислушалась осторожно. Точно, там разборки какие-то. А почему детские голоса — так школа же рядом… Секция вон футбольная… Может, ну его, этот торговый центр, развернуться да убежать обратной дорогой?

Вдруг одинокий девчачий голос взвыл на тонкой ноте, зашелся плачем. И следом — хор других голосов, тоже девчачьих, но с жестокой распевной оттяжечкой:

— …А так тебе и надо, су-у-ука… Я тебе говорила, чтобы ты к нему не лезла? Говорила? Зачем сегодня приперлась, кто тебя звал?

— …Ты ей в карман залезь, Машк, в мобилу глянь… Вдруг она эсэмэски ему посылала…

— Да? Точно… Если так, еще раз по щам огребет…

— …Да не ори ты, шалава, а то щас ваще запинаем! Девки, на землю ее! Пусть Машке ноги целует и прощения просит!

И снова — резкий девчачий вскрик! Нет, чего она стоит как вкопанная? Надо же делать что-то!

— А ну, прекратите немедленно, слышите?! — крикнула Саша в темно-сырую гаражную прорезь. — Прекратите, или я сейчас милицию вызову!

Собственный крик ее саму удивил. Несерьезный какой-то получился, вылетел испуганным петушиным фальцетом. Зато краем глаза увидела, как быстро побежал на ее крик мужчина с собакой. Она лаяла, упиралась, а он почти силой тащил ее на поводке…

А из темной щели выкатились прямо на нее четыре девочки — одна за одной, как горошины из стручка. Обтекли с двух сторон, оглядели злобно. Приличные с виду девочки, по возрасту лет двенадцати. Ну, может, постарше чуть. Все ладные, аккуратные, попки обтянуты джинсами, курточки-ветровки нарядные. Если б не слышала, как они только что матерились, подумала бы — какие хорошие девочки… Если в глаза, конечно, им не глядеть. И в разгоряченные пережитой яростью лица. Даже оторопь взяла и захотелось ладонью прикрыться, остановить выплеск слепой юной злобы.

— Что происходит, девочки? — строго вопросила Саша прежним петушиным фальцетом, на всякий случай отступая назад. — У вас там что, драка была?

И донеслось оттуда, из железной сырой расщелины, тихое поскуливание, потом надрывный слезный кашель…

— Валим отсюда, девки! — скомандовала по виду самая маленькая и щуплая, ткнув в нее взглядом, как шилом. — Ну, быстро!

— Стойте! Как это, валим? А там кто? — беспомощно показала она рукой в расщелину.

— А там кто надо, тетенька. Не ваше дело, понятно? Шли бы вы отсюда подальше!

Развернулись, пошли стайкой, убыстряя шаг. Аккурат навстречу бегущему мужчине с собакой.

— Мужчина, не пускайте их, они там избили кого-то! Я пойду посмотрю, а вы пока милицию вызывайте!

И смело нырнула в расщелину. Хорошо, что она не толстая, а то не пролезла бы. Но ветровка, конечно, будет вся в ржавчине. Ну да бог с ней, с ветровкой! После того, что глазам открылось, уже не до ветровки было!

На маленьком пятачке, образованном стенами не до конца примыкающих друг к другу ракушек, лежала девочка. Такая же, двенадцатилетняя или около того, в джинсиках и ветровке. Лицо в крови, светлые волосы в крови, даже маленькая ладошка и та в крови.

Саша опустилась над девочкой, присела на корточки, осторожно тронула за плечо:

— Ты встать можешь? Или хотя бы сесть? Покажи, где болит? Погоди, я сейчас «Скорую» вызову, может, перелом…

— Да не надо, тетенька… Нет у меня никакого перелома. Нос разбили, а я ж не поняла, что это кровь… Размазала всю… У вас влажные салфетки есть?

— Не знаю… Сейчас посмотрю… — Саша суетливо дернула молнию на сумке. — Вот, только носовой платок… Возьми, он чистый. И сядь, пожалуйста, не лежи. Давай я тебе помогу…

Девочка села, взяла у Саши из рук платок, опасливо прислушалась.

— А они что, не ушли? Кто там так страшно воет? Слышите?

Саша еще раньше услышала этот пронзительный вой, но с перепугу не придала ему значения. Потом вдруг поняла — это ж собака воет! Та самая, которая у мужчины на поводке была… Воет и воет не переставая, будто душу вынимает! Господи, да что там случилось?!

— Вставай, пошли! — потянула она за плечи девчонку, заставляя подняться.

— Я боюсь… А вдруг они не ушли?

— Пошли, я сказала! Ничего они тебе не сделают, там еще мужчина… Он с собакой был… Пошли!

Саша пропихнула упирающуюся девчонку в гаражную щель, выбралась вслед за ней… И прижала в ужасе ладони ко рту от того, что увидела.

Собака лежала на земле, истекая кровью, то ли дергалась, то ли дрожала мелко, влажные глаза изумленно глядели на хозяина. Мужчина стоял над ней на коленях, держа руки сзади и неловко пытаясь стянуть с них плащ.

— Тихо, Ванда, тихо… Ну же, потерпи немного… Это не страшно, Ванда, рана не должна быть глубокой, сейчас заштопаем!

— Что случилось? А где они? — подошла к нему Саша почему-то на цыпочках, не выпуская из руки ладонь девочки.

— Девочки убежали, вот, одна из них успела Ванду пырнуть… — глянув на нее снизу вверх, проговорил мужчина немного досадливо и стащил с себя наконец плащ. Было видно, как его потрясывает слегка нервной дрожью.

— То есть как это… пырнуть? Чем — пырнуть? Ножом, что ли?

— Нет. У нее в руках была шариковая ручка, самая обыкновенная. И она ею как-то изловчилась… Прямо в пах угодила… Ванда собака домашняя, она ни защищаться, ни защищать… Комнатная почти… Женщина, у вас есть что-нибудь?.. — защелкал мужчина нервно пальцами, окрашенными собачьей кровью, — ну, я не знаю… Что-нибудь перевязать, надо кровь остановить?

— Ой, что же… А! Так вот же, шарф есть!

Саша стянула рывком с шеи шарф, протянула ему. Девочка рядом с ней снова тихо заплакала.

— Ты чего? — обернулась к ней Саша испуганно. — Болит что-то?

— Нет… То есть да… Голова болит. Когда они меня на землю кинули, я головой о железный угол ударилась. А Машка еще и ногой добавила…

— Может, сотрясение?

— Не знаю… А шариковая ручка точно у Машки в руке была, я помню. Она мне хотела слово на лбу написать.

— О господи… Какое слово?!

— Ну… Неприличное. На букву «б». Она думала, что я ради ее парня сюда пришла… Ну, посмотреть, как он с пацанами тренируется… А я просто так пришла, посмотреть хотела, и все! А собака умрет, да? Это все Машка, сука такая… Ой, извините…

Мужчина меж тем ловко затянул собачье бедро шарфом, укутал раненую Ванду в плащ. Поднявшись с колен, глянул на Сашу с испуганной тоской в глазах:

— Я побегу, ладно? Тут ветеринарная клиника недалеко есть. Уж оставлю вас, извините, сами понимаете…

Она вдруг увидела, что он совсем не молод. Моложав, это да, но по возрасту скорее ближе к шестидесяти. На актера Тараторкина похож, кумира семидесятых, такой же взгляд, грустный и умно-пронзительный. А впрочем… Чего она его так неприлично рассматривает? Тоже, нашла время и место!

— Да, да, конечно, бегите, о чем разговор! Извините меня, что втравила вас…

— Почему? Вы все правильно сделали. Что ж, если они сейчас такие… дикие. Не дети, а звереныши. Вы девочку сможете домой проводить? По-моему, ей ваша помощь нужна.

— Да. Смогу, конечно. Бегите.

— Спасибо…

Мужчина побежал мелкой рысью, неуклюже перебирая длинными худыми ногами, чуть согнутыми в коленях. Наверное, чтобы собаку лишний раз не тряхнуть. Жалко побежал, некрасиво, У Саши аж слезы на глаза навернулись… Нет, это же надо — шариковой ручкой умудриться собаку пырнуть! И впрямь звереныши!

— Пойдем… — потянула она за рукав девочку. — Пойдем, я тебя провожу. Ты где живешь? Дома есть кто-нибудь?

— Да не надо, тетенька… Я сама…

— Ладно, сама! Еще упадешь где-нибудь! Голова и сейчас кружится?

— Нет. Уже перестала. Но все равно не надо.

— Идем. Или я милицию прямо сейчас вызову. Они тебя домой отвезут.

— Нет, уж лучше вы… Я в соседнем дворе живу… Там, за школьным стадионом. Это близко.

— Что ж, пошли… Держись за меня и прижимай платок к носу! Вдруг снова кровь побежит?

— Ладно…

— Как тебя зовут?

— Никак. Ну, это неважно то есть.

— Понятно… Ты местная, значит? В этой школе учишься?

— Да, в этой.

— А девочки? Тоже?

— Да… Мы все из одного класса.

— Ничего себе… Это у вас что, нормальная практика, друг друга за гаражами мочить?

— Так я же вам объясняю! Машка подумала, что я к ее парню клеюсь! А я чего… Я же просто посмотреть хотела, как он тренируется… И ничего больше…

— А если бы действительно… Ну, клеилась? Тогда чего? Машка тебя убила бы?

— Не знаю. Убить, может, и не убила бы… Но разборка бы точно была покруче этой. Машка, она ж такая. Она все что угодно может сделать. И эти, шавки ее… Танька, Лизка и Дашка… Что она скажет, то они и делают…

— Ага. Четыре звереныша — уже сообщество. Ладно, так и запишем, понятно. И даже искать не надо — все из одного класса, очень хорошо.

— А чего хорошего-то, тетенька? Не поняла…

— Так твои родители, наверное, пойдут в милицию заявление писать? То бишь в полицию? Кстати, дай-ка мне телефон мамы или папы, я позвоню…

— Не, не надо звонить. Тем более папе.

— Почему?

— А от нас папа свалил, давно еще. А мама снова замуж вышла. Ну, не совсем чтобы замуж, а так… Жила с одним дядькой. А он узнал, что она рожать собралась, и тоже свалил. Теперь мама в декрете с моим братиком сидит, ему всего три месяца.

— Понятно… Значит, она дома сейчас?

— Да, дома должна быть… Да вон она, отсюда видно, как белье на балконе развешивает. Вы, тетенька, лучше к маме не ходите, ладно? До подъезда меня проводите, а там уж я сама…

— Нет уж, извини, вместе к твоей маме пойдем. Тем более мне тоже себя в божеский вид привести надо, я вся в крови…

— А что, Машка и вас?..

— Нет, что ты. Это я в твоей крови испачкалась, пока тебя поднимала. А что, Машка и меня могла ударить?!

— Не знаю, тетенька. Вообще, когда Машка озвереет, у нее не задержится. Тем более они вчетвером… Собачку же вон ранили…

— О господи милосердный, что же это… Ой, да у меня и ветровка вся в ржавчине! Мне ж еще по городу потом идти, куда я в таком виде? Хотя бы на полчаса твоя мама может мне кран с водой в пользование предоставить?

— Что ж, пойдемте…

Поднялись на второй этаж, девочка протянула руку, долго держала палец на кнопке звонка. Наконец дверь отворилась, явив рассерженное женское лицо, относительно молодое, но плохо ухоженное.

— Оксанка, совсем сдурела? Чего ты кнопку держишь, я Мишеньку только уложи… Ой, Оксанка… — в следующую секунду прижала женщина ладони ко рту, отпрянув на шаг назад. — Что случилось, что? Что, опять?.. Да сколько можно, Оксана! А это кто с тобой?

— Мам, не кричи. Эта тетенька меня просто домой привела, ей умыться надо. Девчонки меня опять били, а она… Ну, в общем, вмешалась… Там еще Машка собачку убила… Можно я пойду лягу, мам? Голова болит…

— Иди. Иди ложись, конечно. Потом с тобой разберемся, — чуть подтолкнула девочку в спину женщина.

Девочку Оксана, как выяснилось, звали. Обернувшись к Саше, ее мать кивнула приветливо, но весьма настороженно:

— Да вы проходите, проходите… Там, прямо по коридору, ванная. Ой, погодите, я из раковины белье уберу…

Ванная была крохотная, такая же неухоженная, как и сама женщина. Понятно, одна двоих детей поднимает, тут уж не до комфорта.

Саша умыла лицо, попыталась оттереть с ветровки ржавые пятна. Пустое занятие, даже времени терять не стоило, ветровку все равно выбросить придется. Жалко, хорошая вещь. Но не предъявишь же Оксаниной маме ущерб… Тут и без ее предъявлений, по всей видимости, на жизнь едва-едва хватает.

Вышла из ванной, услышала зов, доносящийся из кухни:

— Сюда, пожалуйста! Женщина, идите сюда, у меня тут беда! Пока дверь открывала, рыба на сковородке успела пригореть, представляете? Ах ты зараза… Жалко как…

Из кухни и впрямь несло рыбным духом, дешевеньким, на подсолнечном масле. Минтай, наверное, или вовсе путассу какая-нибудь. Или камбала…

— Чаю хотите? — обернулась к Саше хозяйка от плиты.

— Нет, спасибо. Мне бы воды попить…

— Ага, сейчас. Там, на подоконнике, на подносе, графин с водой. Сами нальете? Стакан там чистый… Да вы садитесь, садитесь! Сейчас я тут разберусь, еще секунду…

Поворошив в сковороде лопаткой, женщина накрыла ее крышкой, убавила огонь, привычным движением руки включила вытяжку. Села напротив Саши за кухонный стол, махнула перед лицом ладонями, улыбнулась смущенно:

— Ничего, сейчас быстро запах рыбы уйдет… А в комнате Мишенька спит, только-только уложила. Трудно с ребенком, от усталости с ног падаю. Еще и Оксанка все время что-то выкомаривает… Что у них там опять? Подрались?

— Не то слово… Как вас зовут, извините?

— Лена.

— А меня — Саша. Так вот, Лена, это не просто драка была. Это было издевательство над вашей дочерью. Я так поняла, они ее не только били, но и хотели, чтобы она ноги целовала у некой Маши… И на лбу хотели слово неприличное написать… Вы как, в милицию не хотите пойти? Или для начала в больницу с дочерью, чтобы побои снять? Я была свидетелем, я все расскажу, что надо и где надо подпишу. Ой, не знаю… Если бы я не проходила мимо… Если бы не вмешалась… Я и еще один мужчина… Даже подумать страшно, что бы могло произойти!

— Да бросьте. Ничего бы не произошло. Знаю я эту Машу как облупленную. И компанию эту знаю. Ну, бьют. Так они всех бьют. Нет, спасибо вам, конечно, большое спасибо… А только зря вы вмешались, по-моему. Сами бы они все выяснили, у них свои разборки, дворовые. Как у всех, как везде.

— Но ее заставляли ноги целовать! Вы что, не поняли?

— Да поняла, почему… Говорю же вам, сами бы девчонки разобрались.

— То есть?! Нет, я вас не понимаю, хоть убейте… Как это — сами? А если бы ее изувечили?

— Ну, так не изувечили же. Ничего, крепче будет. На них сейчас все раны зарастают как на собаках.

— Телесные — да. А душевные?

— Ой, душевные… Какие нежности при нашей-то бедности… Ничего, и душевные зарастут, никуда не денутся.

— Почему же… Рубцы как раз на всю жизнь останутся…

— А кто нынче без рубцов? Все с рубцами живут. Вот я, например… А, ладно, это долгая история… В общем, точно вам говорю, зря вы в эти разборки сунулись. Никому от этого пользы нет. И себе, смотрю, дорогую вещь испортили, и Оксанке лишние проблемы создали.

— Я? Проблемы?

— А как вы думали? У них сейчас так! Если взрослые вступаются, отвечает тот, за кого вступились. Законы у них сейчас такие. Лучше не соваться. Понимаете меня?

— Нет. Нет, хоть убейте! Да как же так, Лена? Ведь это ваша дочь! Да мать вы или кто, Лена?!

Последний вопрос прозвучал на высокой ноте, рассыпался, как звон колокольчика. Саша даже задохнулась немного, переживая отчаянную эмоцию.

А вот у Лены на лице, наоборот, никаких эмоций не наблюдалось. Никаких, кроме усталости, равнодушия и горькой насмешливости во взгляде — эка, мол, страстями гостья рассыпалась… Неужели ее, эту Лену, и правда произошедшее с дочерью ничуть не тронуло?

Вдруг Лена заговорила — уже другим тоном. Снисходительным, даже немного высокомерным:

— Да, представьте себе, я мать. Обыкновенная мать. И обыкновенная женщина. Слава богу, не такая, как вы, не наивная. Да, они сейчас такие, и это надо принять за данность, еще раз вам повторяю! Время такое, и они такие. Скажите, у вас дети есть?

— Да, у меня сын. Взрослый уже.

— Во-о-т, в том-то и дело, что взрослый. И благодарите бога, что ваш ребенок в другие времена рос…

— Почему же? И в его время всякое было, и носы были разбитые, и похлеще чего. Но это же как-то… Не приветствовалось, что ли! Вот так, явно!

— Послушайте, женщина… Как вас там? Саша… Чего вы от меня хотите, а? Вы сами-то… Чего вы крыльями так трепещете? Нет, честно слово, смешная вы… Неужели жизнь ничему не научила? Нельзя быть такой наивной в вашем возрасте.

— При чем тут моя наивность? Это же вашего ребенка бьют!

— Да, бьют! Нет, а что вы мне предлагаете, шум поднять?

— Да, шум… Конечно… А как иначе?

— Ага, щас! Чтобы Оксанка и во дворе, и в школе белой вороной стала? Чучелом, как дочка Пугачевой в фильме? Ну, это уж нет… Побьют да перестанут. Потом, глядишь, в свою компанию примут. Сейчас выживает не плачущий да наивный, а сильный, тот, кто в теме, кто никому и ничему не верит. Тем более в чужую наивность не верит. Нет, вот объясняю вам, объясняю… Вы что, с Луны свалились со своими лозунгами? Ах, плохо, ах, рубцы на психике ребенка останутся! Смешно же, ей богу… Наивность какая… И впрямь, будто с Луны свалились… Это жизнь, уважаемая Саша, просто жизнь! Надо принимать ее такой, какая она есть! Я ведь тоже раньше наивной была, но жизнь заставила поумнеть…

Саша слушала ее снисходительный голос и будто внутренне отталкивалась от него. И от высокомерия тоже отталкивалась. Каким-то обманным было это высокомерие, как резиновый шарик, надутый гелием. Отпусти веревочку — и улетит. Особенно выпукло звучало из Лениных уст слово наивность. Обманно высокомерно. Нет, не принимало нутро такого высокомерия, хоть убей! Нутро изо всех сил оберегало от покушений сидящую в нем «наивность». И собирало силы для сопротивления. Нельзя, нельзя так просто встать и уйти…

Глотнув воды из стакана, Саша посмотрела Лене в глаза. Твердо посмотрела, как сумела. И заговорила, четко разделяя слова, будто отстреливалась ответной автоматной очередью:

— А по-моему, вы ошибаетесь, Лена. Это не я наивная, это вы — наивная. Очень, очень наивная. Хотите знать, почему?

— Хм… Ну-ну. Очень даже интересно. И почему?

— А потому, что вы нынешнее его величество хамство в себя приняли. Оно вас вокруг пальца обвело. Проникло в ваше сознание, в мысли, в поступки, в повадки, в состав крови. Завоевало, в общем. А вы сдались, лапки вверх подняли. Поэтому вы и считаете нормой, когда бьют и унижают вашего ребенка. Там, в мыслях, в сознании и подсознании считаете. И в составе крови. Это ли не наивность, а?

— Значит, если я буду другой, моего ребенка бить перестанут?

— Нет, не перестанут. Но вы не будете с этим мириться, вот в чем дело! Сопереживать будете, сопротивляться! Потому что природная наивность, если ее не предавать, никогда не примет в себя воинствующего хамства! Потому что как только хамство внутрь проникает, обустраивается там уютненько, считайте, нет человека. Это уже не человек, а робот. Новая особь, высокомерная по отношению к чужой наивности и искушенная собственным хамством. Цивилизованная, мать твою… Да, такая особь весьма гордится своей искушенностью. И зачастую бывает несчастна, потому что так и не понимает до конца, что с ней на самом деле произошло и почему внутри пустой ветер дует. Злой и холодный. Да, глаза у такого человека насмешливые и циничные, а душа пуста и глупа!

Лена молчала, опустив голову и скривив губы, потом глянула на Сашу по-прежнему насмешливо. Наверное, думала — во тетка развоевалась, речь толкнула… А впрочем, пусть она думает что хочет!

— …Да, Лена, вы сейчас очень гордитесь, что вы якобы не наивна. Но ведь гордиться этим нельзя, эта гордость сродни глупости. Так же, например, гордится пятнадцатилетняя соплюшка потерей своей невинности. Ее использовали, а она гордится! И вы так же себя ведете! Вашего ребенка унижают — и ладно, мол! Это так нынче надо, они все нынче так делают! Не нами придумано, так сложилось, надо принять! А те, которые трепыхаются возмущением, достойны лишь высокомерной насмешливости. Наивные, мол. Да, мы наивные! Да, мы трепыхаемся! Но я, например, ни за что не променяю свою наивность на ваше хамство, уж извините! Не пущу его в состав крови. Потому что самое страшное — поддаться и закаменеть в навязанном цинизме, в обманчивой пресыщенности от поступающей извне хамской информации. А камень, он и есть камень. Потом и не замечаешь, что несешь в себе такую тяжесть. Привыкаешь…

Саша словно задохнулась, иссякла разом. Зато не смолчала, высказалась. Но ей вдруг подумалось — зачем… Кому чего доказала? Смешно…

— Ладно, Лена, пойду я. Извините, если обидела.

— Да нисколько… — резко пожала плечами Лена, поднимаясь со стула. — Идемте, я вас провожу.

В прихожей, открывая ей дверь, Лена произнесла тихо:

— Спасибо вам, Саша… Это вы меня извините, ладно? Вы за моего ребенка заступились, а я вам нахамила, получается. Такая жизнь…

— Прощайте, Лена.

— Прощайте. Странная вы все-таки. Взяли и зачем-то душу разбередили…

Уже спустившись на один пролет, Саша оглянулась. Лена по-прежнему стояла в дверях, смотрела ей вслед. Видно, хотела еще что-то сказать, да передумала, тихо закрыла дверь…

Вышла на улицу — дождь. Пока шла до автобусной остановки, промокла. Наверное, вид у нее теперь был жалкий, будто побил кто. Еще и куртка вся в ржавчине. И лицо, обращенное внутрь себя. Потому что там, внутри, все продолжается внутренний диалог с Леной.

И приказала себе — хватит! Эта женщина права, у каждого своя жизнь. И каждый своему восприятию хозяин. И выбор восприятия у каждого — свой… Чего зря копья ломать?

Дождь проводил до самого дома. Зашла в подъезд, нажала на кнопку лифта, привычно нащупала ключи от квартиры в боковом кармашке сумки. Так же привычно сунула ключ в замочную скважину, провернула, дернула дверь… А она не открылась. Саша еще раз дернула и оторопела. Нет, что такое? Похоже, изнутри на щеколду закрыто. А кто закрыл? Воры?!

Попятилась от двери, нажала на кнопку звонка соседской двери. За дверью шарканье тапочек, сухой голосок соседки-старушки Тамары Семеновны:

— Кто там?

— Это я, Тамар Семенна, Саша…

Скрежет замка, сухое любопытное личико в щели двери, острые глазки.

— А чего ты шепотом-то, Ляксандра?

— Да у меня в квартире закрыто изнутри… Я боюсь, это воры!

— Окстись, родимая, каки таки воры. Я еще с утра в окно видела, как твой Левка кралю в машине привез. Вся из себя така модная, така фигурная, фильдеперсовый шарфичек через плечо…

— Шарфичек, говорите? Бежевый такой?

— Ага. Говорю ж, фильдеперсовый.

— Понятно. Спасибо…

— Звони, звони, Ляксандра. Они поди там ишшо, оттого и не открывают. Ишь, бессовестный какой, решил мамкину квартиру блудом испоганить!

— Да нет, Тамар Семенна, ничего такого. Спасибо, спасибо. Все, я дальше сама!

— Ну-ну, сама так сама…

Старушка закрыла дверь, хищно блеснул искоркой света дверной глазок. Подглядывает, наверное. Зрение почти нулевое, а все туда же. Даже шарфик Царевны Несмеяновны разглядела… Фу, как неприятно получилось. Все-таки Лена права, говоря про нее, что она ужасно наивная. Не увидела, не связала, не догадалась. Фу…

Так, и что теперь? Надо уйти вежливо? Сидеть на лавочке у подъезда? Под дождем, в замызганной ветровке? Ну уж нет… До такой степени смирения ее материнская любовь недотягивает. Прости, дорогой сынок.

Саша решительно протянула руку, вжала палец в кнопку звонка. Долго вжимала, остервенело. Открывайте, все равно не уйду! Открывайте, козлята, это я, ваша мама пришла, молока принесла! Открывайте, ну же…

Даже не услышала, как отодвинулась щеколда с той стороны. Вздрогнула, когда дверь распахнулась. Взгляд уперся в растерянное Левино лицо.

— Мам, ты чего?

— А ты чего? Почему не открываешь так долго?

— Так я это… Ну, в общем… Ты ж на работе должна быть, мам! А я, представь себе, не один…

— А с кем? С Царе… С Мариной Андриановной?

— А она что, Андриановна? Надо же, какое у батюшки имя забавное.

— Лева, мне не до шуток. Мне это все не нравится, Лева. Она, между прочим, моя начальница.

— Тихо, мам… Посиди, пожалуйста, на кухне, она сейчас уйдет. И вообще, зря ты так…

— А ты как хотел? Чтобы я от радости в ладоши захлопала?

— Мам, она уйдет, тогда меня и расстреляешь, ладно? Я сам тебе автомат заряжу. Ей, между прочим, тоже сейчас весьма неловко, если не сказать больше.

— Ну, еще бы!

— Все, мам… Я сейчас ее домой отвезу и вернусь, и мы поговорим.

— Ведь не вернешься…

— Вернусь, обещаю. На коленях приползу. С пачкой гороха под мышкой.

— С чем?

— С горохом. Чтобы в углу на коленях стоять.

— Да ну тебя, балабол! И не смешно нисколько! Только попробуй не вернись!

— Ну, сказал же… Все равно с работы я на сегодня отпросился. Не знал же, что ты мне весь кайф сломаешь. Все, все, не смотри на меня так, ухожу… Вернее, мы уходим…

Саша на кухне включила телевизор, прибавила звук, чтобы не слышать торопливой суеты в прихожей. Вскоре хлопнула дверь, она не удержалась, выглянула в окно. Царевна Несмеяновна торопливо шла к Левиной машине, прямо по лужам, подняв воротник плаща. Спина жалкая, оскорбленная. Да уж, попала ты в ситуацию, матушка! Ничто человеческое нам не чуждо, и в койку можем прыгнуть с разбегу, не теряя времени на долгое знакомство? Как завтра смотреть будешь, а?

Саша усмехнулась грустно: «Ага, дались ей твои глаза. Нормально посмотрит, как ни в чем не бывало». Впрочем, это будет зависеть от Левы. Вот уж чего не хотелось — зависеть от Левиной дальнейшей любезности к Царевне Несмеяновне! Или, наоборот, нелюбезности! Или ее к нему… Уволиться к чертовой матери, что ли?

Саша переоделась в домашний костюм, налила себе чаю, встала с чашкой у окна. А дождь идет не переставая. Как грустно.

О, вот и Лева подъехал… Быстро, однако, простились.

Надо идти дверь открывать. Нет, пусть сам откроет! И ключи от квартиры у него сразу забрать, у поганца!

Хлопнула в прихожей дверь, Левино улыбающееся лицо появилось в кухонном проеме.

— Мам… Давай поедим чего-нибудь, а? Я голодный по самое не могу.

— Борщ будешь?

— А то. Тем более давно мамкиного борща не ел. Соскучился.

— Иди, мой руки…

Уселся за стол, придвинул к себе тарелку борща, хлебнул первую ложку, крякнул от удовольствия. Надо полагать, подлизывается так, от объяснений хочет уйти. Мамка растает, мамка забудет. Саша села напротив, подперла щеку рукой. Извечная картинка-судьба, сермяжная, — мать смотрит, как родное дитя насыщается… Смотрит и молчит… Хорошо бы добавить — и тихо радуется. Потому что растаяла и забыла все.

«Нет, дорогой сынок, не забыла, — думала Саша. — И смотреть я на тебя больше не буду. Распрямлю спину, вздохну, переведу взгляд с твоего лица на экран телевизора, потом — на дождевое окно. Да, ты правильно понял. Я жду. Я вся из себя такая — символ ожидания, грустная мать, картина маслом».

Лева отодвинул от себя пустую тарелку, вздохнул, произнес покаянно:

— Мам, ну ты меня тоже пойми… Ну куда, где? Не к Ладке же было ее везти?

— Да, Лева. Конечно, я понимаю, — произнесла Саша тихо, с насмешливым сарказмом. — Да, действительно, главный вопрос — где и куда. Остальное не имеет значения.

— То есть как это не имеет! Еще как имеет! Или мы с тобой по-разному понимаем это «остальное»? Не знаю, вроде не жалуются…

— Прекрати, а? Давай без этого… Без пошлого мужицкого веселья, ладно?

— Да отчего ж без веселья-то? По-моему, никакой трагедии не произошло.

— Ну да. Трагедии нет, одна сплошная комедия. Ты только что женщине изменил, с которой живешь, с которой ешь из одной тарелки, причем походя изменил, не задумываясь, и тебе при этом ужасно весело, Лёв! Не стыдно, а весело! Нет, не понимаю твоего веселья! Прости, но оно как раз пошлостью отдает!

— Мам, не будь ханжой. Ты просто отстала от жизни, сейчас все так живут. Так принято сейчас, это норма, мам.

— Норма? Нет, ты ошибаешься, сынок, это вовсе не норма. Вы приняли это за норму, только и всего. Сами себе ее радостно подарили, потому что так проще. Скатились от сложного к простому, как малыши с детской горки, искусились на легкое скольжение вниз, каждый по-своему. Нет, это не норма, сынок. А впрочем, я уже сегодня говорила на эту тему… Хватит с меня, устала. Чего в пустоту говорить?

— Где это ты говорила?

— Да так, было дело… Долго рассказывать. Да и не хочется.

— Мам, я дурак… Еще и ханжой тебя обозвал. Не обижайся на меня, а?

— Я не обижаюсь, я огорчаюсь. Ладно, пусть я наивная, пусть я ханжа, пусть… Но я сама такой хочу быть, понял? Не принимаю я вашего веселья и тем более вашей нормы! Это мой выбор — быть наивной, смешной и несовременной! Нет, я на тебя не обижаюсь. И все, и остановимся на этом. Живи как знаешь, не буду же я тебе, взрослому мужику, мораль читать! Что из тебя получилось, то получилось!

Лева сунулся было еще что-то сказать, но Саша только рукой махнула — не надо, мол. А для верности прибавила звук в телевизоре, нажав на кнопку пульта.

И заполонило кухонное пространство вступление к «Восточной песне», забытой мелодии молодости! Тухманов! «Льет ли теплый дождь, падает ли снег!» Под эту мелодию, помнится, они с Гришей танцевали, влюблялись, целовались… Ах, память, память. Мелодия-любовь, мелодия-символ!

Вгляделась в экран, еще прибавила звук. О, так это творческий вечер Тухманова повторяют! Вот камера поймала лицо самого маэстро, неулыбчивое, аскетичное, с пронзительно-светлыми грустными глазами. Марсианские глаза, знающие тайну, которой никто не знает. И отдающие эту тайну по чуть-чуть, по капельке, маленькими дозами, все, как по правилу Парацельса… Чтобы получалось лекарство счастья. Да, много счастья свершилось под его музыку, много судеб соединилось, и они с Гришей тому пример…

Вступление закончилось, певец пропел в микрофон первые строчки «Восточной песни». Вдруг Лева схватил пульт, убрал звук, проговорил насмешливо, немного с вызовом:

— Мам! Я понял! Ты от меня вот этого же хочешь, да?

И запел, подражая интонациям певца, безбожно перевирая мелодию, подвывая и, конечно же, ерничая:

— «…Я в подъезде против дома твоего стою! Жду, что ты пройдешь! А быть может, нет! Оу! Оу! Стоит мне тебя увидеть…»

— Лева, прекрати! Немедленно перестань! — Саша едва сдержала смех, глядя, как он дергает плечами и закатывает глаза.

— «Оу! Оу! Как я счастлив!»

— Прекрати, я сказала!

Замолчал, глянул на нее сбоку. Не удержался, снова подхватил, в мольбе протягивая ладони к телевизору и сломав брови домиком:

— «…А я бою-у-усь услышать не-е-т…»

— Да хватит, хватит… Ишь, разошелся. Смешно тебе, да?

— Смешно, мам. Особенно про «боюсь услышать нет».

— Да, наверное, теперь это смешно звучит. Нынче мало кто из вас испугается услышать «нет». Да и впрямь, чего пугаться-то? На одно «нет» через минуту пятнадцать «да» услышите. И заморачиваться не стоит.

— Ой, мам… Выйди из прошлого, а? Двадцать первый век на дворе, ау-ау…

— Не выйду. Не хочу. Мне там лучше.

— Нет, ну ты послушай… А это что? «По ночам в тиши я пишу стихи! В каждой строчке только точки после буквы «л»!» Он что, идиот? Или просто дятел — точками листок бумаги долбить?

— Сам ты дятел!

— А, ну да… Когда нечем оппонировать, всегда «сам дурак» спасает.

— Хорошо. Только, знаешь… Потому вы, дураки, и разводитесь нынче, и в семьях несчастливы, потому что душонок своих не слышите, по-настоящему чувствовать глубоко не умеете. Вам все смешно. А на самом деле вы понятия не имеете, что такое душевный трепет.

— Как, повтори, не понял? Трепет? Ой, мам… Это, конечно, классно звучит… Какая ты у меня противоречивая, мам, непредсказуемая вся! Да, трепет — это да… Это сильно…

— Конечно, сильно. И можешь скалиться и ухмыляться дальше, сколько тебе угодно. Только запомни, сынок… Человек, способный испытывать трепет, во всяких жизненных обстоятельствах, какими бы они жестокими ни были, всегда остается человеком живым и сильным, и талантливым, и счастливым. Жаль, что мало таких, вымирают потихоньку. А вы на хозяйстве остаетесь, циники. Жвачка нового времени, добыча маркетинга.

— Ну, мам, ты даешь. Полегче с определениями-то.

— Да ладно… Ведь вы нынче как? Вы трепет испытываете лишь тогда, когда обсуждаете марку холодильника, или телевизора, или, прости меня господи, пресловутой стиральной машины. Не к человеку испытываете, а к машине, к мертвой железке. О, тут вы горазды трепетом, конечно… А друг для друга вам вполне цинизма хватает. Вы думаете, что сильны своим цинизмом, что ухари этакие, а на самом деле — жалки… Вы пленники, Лёв. Куда вам в подъезде стоять да стихи по ночам сочинять! Лучше сразу в койку прыгать, каждый за своей надобностью. Кому ради похоти, кому просто замуж охота, чтоб статус дамский повысить… А чтоб любить — нет. Про это забыли. Это совсем не обязательно, это страшно, вдруг душа возьмет да полетит в трепет! Что с ней тогда делать-то, вы и не знаете!

— Мам… Вообще-то это удар ниже пояса. Между прочим, я Арину любил. Это она меня не любила, а я ее любил. И душой трепетал, и старался, и все такое прочее. Зря ты так, мам.

— Да, прости, сынок. И впрямь, что-то понесло меня сегодня… Наверное, день такой, с утра не задался.

— Ладно…

Лева протянул через стол руку, дотронулся до ее плеча. Саша отвернулась от экрана телевизора, где опять крупным планом мелькнуло лицо маэстро, шутливо погрозила сыну пальцем:

— А над музыкой моей юности не смей хихикать, понял? Сами-то сейчас что поете? «Ты Испания, я Мадрид, ты переносица, я гайморит? Я беременна, это временно? Ветерок мои губы колышет?» Фу… А Тухманов — он гений. Он сохранил себя в своем гении, в своем внутреннем трепете. И не смей больше хихикать над «Восточной песней»!

— Ладно, я не буду. Я буду в подъезде стоять и стихи по ночам сочинять. Ладка утром проснется, я ей бац, и стих в зубах принесу! Как там? «В каждой строчке только точки после буквы «л»!» А лучше — тире с точками, чтобы на шифрограмму похоже было.

— Щас как дам по щам… — Саша замахнулась нарочито, едва сдерживая смех.

— Ой, мам… Где ты набралась этой пошлости? По щам, главное…

— Да уж, набралась, было дело. Говорю же — долго рассказывать, только соль на рану сыпать.

— Ладно, не хочешь, не рассказывай. В воскресенье у Ладки день рождения, ты придешь?

— А я думала, в воскресенье Гришеньку…

— Нет, не получится. У них там какое-то свое мероприятие, чей-то детский праздник, что ли… Я узнавал уже. Полный отлуп от Арининой новой свекрови получил. Сказала, что на следующий выходной могу рассчитывать. Я сначала в бутылку полез, а потом думаю — ладно… Лучше плохой мир, чем хорошая ссора.

— Жалко…

— Ничего, мам. Со временем все как-то устроится, не переживай. Сейчас тяжело, потом, говорят, привыкаешь. И вообще, давай не будем на больную тему… Так я не понял, ты придешь на день рождения к Ладке или нет?

— А вот не приду! Возьму и не приду! Как я буду ей в глаза глядеть, после сегодняшнего?

— Ну, мам… Забудь, а? Будто не было ничего. А Ладка все равно от тебя не отстанет, ты ж ее знаешь, липучку.

— Да знаю, знаю… Приду, куда ж я денусь. Чего ей дарить-то?

— Да ничего не надо. Сама подарком приходи.

— А ты чего подаришь?

— Ну… Там видно будет. Значит, придешь?

— Сказала же, приду! И не без подарка, естественно. С полным уважением к твоей девушке. Независимо от того, как я к этой девушке отношусь. Я ж мировая мама, как та, из новогоднего фильма!

— Это которая «поживем — увидим»?

— Да, она самая. Гениальная Любовь Добржанская. А помнишь, какая она мама для гениального Смоктуновского в фильме «Берегись автомобиля»? И это ее сакраментальное — ах, сынок ты мой, сынок… И впрямь, ничего больше вам, поганцам-сынкам, и не скажешь…

— Хм… Тебя послушать — кругом одни гениальные. Чем старее, тем гениальнее.

— Так она не стара, сынок, она уже давно в мире ином… Уходит настоящий талант и гений, и трепет вместе с ним, и любовь… А что новое в вашем цинизме народится, еще неизвестно.

— Другая эпоха, другие таланты, мам. И гении тоже другие.

— Наверное. Спорить не буду. Я вообще с тобой не спорю, если ты успел заметить. Я лишь проговариваю вслух свои ощущения. Тебе можно, ты ж мне сын, самый близкий и дорогой человек, хоть и поганцем бываешь. А вот другим — нельзя, наверное… Да, другим нельзя…

— Спасибо, мам.

— Да за что?

— За самого близкого. И за поганца тоже.

— Да ну…

— Нет, правда, спасибо! Потому что ты у меня и в самом деле мировая мама! И самая лучшая! И самая понимающая, самая мудрая, самая терпеливая, самая любящая…

— Все, хватит, а то я заплачу. На самом-то деле следовало тебе и впрямь по щам съездить после сегодняшнего, а не понимать, мудрить, терпеть и любить… Ладно. Живи.

— Значит, придешь в воскресенье?

— Ну, сказала же!

— Тогда я пошел?

— Иди. Иди с моих глаз долой, поганец…

* * *

Утро воскресенья пришло вместе с головной болью, болезненной ломотой в теле — должно быть, к перемене погоды. Это ж надо, какой она метеочувствительной стала, раньше таких нежностей за организмом вроде не наблюдалось. Возраст, возраст, черт побери. Подкрался незаметно, накинул уздечку, шибко не забалуешь. И зря говорят, что возраст не страшен, потому как душа не стареет, всегда остается молодой. Неправда, сказки все это, слабое утешение. Телесная оболочка плевать хотела на трепыханье души, какая она там, внутри, молодая или молодящаяся. Как утром головной болью вдарит, так и сворачивается душа в трубочку, и никакой молодости ей не надо, лишь бы в покое оставили… И, главное, поджидает ведь, зараза, именно воскресенья. Будто предупреждает — привыкай потихоньку к серьезному возрасту, мирись, тем более это еще цветочки. А что дальше будет…

Хотя в это утро головная боль была не такой, как всегда, а несколько специфической. Скорее это была болевая тоска, а не боль. Как ощущение назревающей неприятности. Как нехорошее предчувствие. Даже подумалось трусливо — может, ну его, этот день рождения Лады? Можно же извиниться, сказать, что голова болит?

Нет, Ладушка-оладушка не поймет. Обидится. Да и Леве обещала, никто за язык не тянул. Нехорошо. Надо идти. Все-таки день рождения у человека раз в год бывает. И многие этой дате до смешного серьезное значение придают, обожествляют почти. Чтобы слова говорились, воздушные шарики лопались, фанфары звучали. Лада как раз из таких, из обожествляющих. Вот как не пойдешь, если тебя заранее вписали в слова, шарики и фанфары? Обидишь человека.

Саша нарядилась, подкрасилась, выпила сразу две таблетки болеутоляющего, чтоб уж наверняка. Вышла из дома с запасом времени — надо еще с подарком что-то придумать, потому как бумажками, вложенными в глянцевую открытку, от Ладушки не отделаешься. Ей нужен подарок-признание, подарок-символ. Вот и ломай голову, как выйти из положения. Может, что-то практично-кухонное? Нет, это слишком приземленно для светлого праздника. Или из украшений что-то? Цепочку, кулон, браслет? Нет, тоже не подойдет — она же ей не дочь родная. Да и, простите, жаба душит на такое разорение, пусть уж родные мамка с папкой дорогие украшения дарят или любезный дружок Левушка. Она ж не свекровь пока, всего лишь мамка любезного дружка, седьмая вода на киселе, а не родственница. А вот украшение квартиры — это можно. Вазу какую-нибудь стильную зафигачить. А что, идея! Ваза вообще ни к чему не обязывает! Тут тебе и признание, и символ, и уважение, и какао с чаем! Все, вопрос решен, берем вазу. По пути аккурат в художественный салон можно зайти. Там всякие вазы есть, какие душе угодно.

На улице было хорошо, тихо, ни дождя, ни ветра. Значит, и впрямь завтра погода переменится в лучшую сторону, болезная голова не обманывает. Да и то, пора уже, месяц июль на носу! Если в следующий выходной Гришеньку отдадут, можно к Прокоповичам на дачу махнуть…

Лада открыла ей дверь, и пришлось на секунду ослепнуть от сполоха собравшегося в одном месте всего и сразу — здоровья, красоты, молодости, модной одежки, белых локонов, довольства собой, духов… Чего там еще? Ухоженности, лощености, леденцовости… Красота, одним словом. Феерия, блеск. Праздник счастья, день варенья. С поздравлением, с «чмоки-чмоки»… И вот еще, с вазой…

— О-о-о, Александра Борисовна, прелесть какая, надо же… А классно, необычно, мне бы и в голову не пришло… Ой, спасибо! Пойду Левушке покажу! А вы раздевайтесь, проходите, сейчас будем за стол садиться! Все уже пришли, только вас ждем!

И унеслась, крикнув мимолетом в сторону кухни:

— Мам, познакомь Александру Борисовну с гостями! И за стол, все за стол, прошу, прошу!

Эля выглянула из кухни, держа сигарету вальяжно и улыбаясь сквозь выпущенный изо рта дым:

— А, здравствуйте, Сашенька! Идите сюда, на кухню, у нас тут стихийный аперитив с дамами… Между прочим, из-за вас Ладка за стол не пускает! Вы мартини с чем пьете? С соком или с колой?

— Ни с чем не пью, спасибо. То есть вообще не пью.

— Ну что ж вы такая некомпанейская? Или мартини не любите? Тогда вот, «Бейлиз» можно… Или вина…

Сидящие за кухонным столом юные женщины рассматривали ее весело и жадно, будто примеривались, с какого боку начать кусать. Лица от принятого на грудь аперитива розовые, сквозь благородно пастельные тона макияжа свой румянец проглядывает, природный, во всю щеку.

— Знакомьтесь, Саша, это подружки Лады — Оксана, Ксения и Снежана. Во имена нынче пошли, да? Как на подбор. И мы Ладку тоже по тогдашней моде… Я хотела Златой назвать, а Вадик не разрешил. Говорит, ты еще платиной ее назови. Хорошо хоть на Ладе сошлись, а то он Зоей хотел, в честь своей мамы. Сейчас была бы — Зоя… А ничего звучит, правда? По крайней мере, из общего ряда бы выпадала…

— Девочки, за стол скоро? — заглянул в кухню приземистый крепыш, копия Вадима Петровича. Наверняка брат.

— Знакомься, Славик! Это Саша, мама нашего Лёвы! — церемонно представила ее Эля. — А это Слава, брат моего Вадика. Похож, правда? Как две капли?

— Да, похож… Очень приятно, Слава.

— И мне…

Славик улыбнулся изо всех сил, выражая приятность, чуть наклонил бычью шею и даже слегка шаркнул ножкой, неуклюже, но от души.

— А там, в комнате, Лариса, жена Славика, — продолжила процедуру знакомства Эля, — она сериал смотрит, ее никакими силами от телевизора не оторвешь. Представляешь, как подсядет на очередную телемуть, и все, пропала женщина! Прямо болезнь у нее психическая, нервное расстройство!

— Ну, ты как скажешь, слушай… — тихо пробурчал Славик, недовольно глядя на Элю. — Человек подумает бог весть чего… Лучше пусть сериалы смотрит, чем за сигарету хватается каждую минуту.

— Это ты на меня намекаешь, да, Славик? — помахала Эля воинственно оттопыренной сигаретой. — На меня, да?

— А чего на тебя намекать? Вон, и без намека все видно. Куришь и куришь, как паровоз. Ладно, не в тему сейчас, чего мы… Так я не понял, за стол идем или нет?

— Да, идем. Сейчас.

Славик исчез, Эля последний раз затянулась сигаретой и затушила ее в пепельнице. Потом глянула на Сашу, вздохнула грустно:

— Жаль, сеструхи моей нет… Она Ладку любит, всегда на день рождения приходит. И в этот раз бы пришла, если б на Крит позавчера не улетела. Не понимаю, чего ей этот Крит дался? Абсолютно второстепенный курорт. Ничего, я тебя позже с ней познакомлю. Вместе сходим куда-нибудь, посидим. Надо ж как-то привыкать друг к другу, правда? Все вроде к тому идет…

— За стол, за стол! — послышался из гостиной веселый клич Лады. — Девочки, мама, Александра Борисовна, хватит секретничать! Заканчиваем кухонные посиделки!

Одинаково подскочили со стульев Оксана, Ксения и Снежана, одинаковыми жестами оправили подолы нарядных платьев. Хотя, наверное, слово «нарядное» нынче звучит не в тему. Надо прибавлять — брендовых платьев. И марку, название бренда обязательно надо присобачивать. А то что ж… Как-то не комильфо получается.

Стол в гостиной был накрыт белоснежной крахмальной скатертью, отчего выглядел на первый взгляд несколько помпезным, как свадебный торт, сиял венецианским стеклом фужеров, домиками крахмальных салфеток. Однако сама композиция на столе выглядела весьма и весьма затейливо, что-то из отголосков стиля прованс: тяжелые глиняные салатницы, яркие пятна овощей в салатах, рваная руками зелень. Красиво получилось. Молодец Ладушка-оладушка. О, а это что? Еще и таблички с именами, кому куда сесть! Ну, вообще… Дворянское собрание, первый класс. А бонбоньерок тогда почему нет, что за безобразие? А подать сюда еще и бонбоньерки!

Расселись, каждый на свое место. Для Ларисы, крупной блондинки с крупной грудью (вкус у братьев, судя по всему, относительно женского экстерьера полностью совпадал), оставили включенным на тихий звук телевизор, и она сразу выпала из общего поля, сидела, лебедино вытягивая шею в сторону экрана. А остальные… Остальные очень даже в общем поле участвовали. Тем более Ладушка забавно всех гостей расположила. Ее около себя, Элю около Левы. Дальше, за Элей, Вадик, потом Славик с Ларисой. Три подружки замыкают круг. Дислокация, как на свадьбе. Ну, или как на помолвке, на крайний случай. Еще и сама Ладушка подбавила страху, наклонилась к ее уху, пока Лева открывал шампанское, прошептала интимно:

— Наверное, сейчас, Александра Борисовна…

— Что — сейчас? Не поняла…

— Ну, сейчас Лева мне предложение сделает. Я только что видела, как он в спальне коробочку в карман пиджака сунул… Я поэтому и решила дома вечеринку устроить, ну, чтобы в теплой обстановке, чтобы все свои…

У Саши вдруг тревожно забилось сердце. Не радостью, не испугом, а как от сильной усталости. Смотрела в улыбчиво непроницаемое лицо Левы, стараясь не выдать внешнего недоумения. Он что, и впрямь?.. Нет, хоть предупредил бы…

Она обвела взглядом лица гостей — все смотрят на Леву. Ждут, что ли? И напряжение такое повисло в воздухе… Напряжение ожидания.

Лева встал, улыбнулся всем лучезарно. И произнес обычную здравицу. Самую что ни на есть расхожую, штампованную банальными «поздравляю-желаю». Еще и добавил в конце кокетливо: простите, мол, не умею говорить красиво, но поздравляю любимую Ладочку от души! А в раскрытой бархатной коробочке оказались серьги. Очень красивые, с бриллиантами. Но не кольцо…

Лада с трудом держала лицо. Наверное, ей очень трудно было его держать. Саше хотелось протянуть руку незаметно, погладить ее по спине — не расстраивайся… Чужое напряжение рядом всегда чувствуется, иногда и за горло хватает. Поневоле начинаешь сочувствовать. Но Лева! Не мог, что ли, свои серьги заранее подарить? Ох, сынок, сынок… Или впрямь соображения не хватило?

Мама Лады тоже с трудом держала лицо. Щебетала свою обычную песенку, как хмельной чукча, что вижу, мол, о том и пою, но чувствовалось, что нет у песенки нужной музыки. Надо быстрее заговорить неловкость и досаду, вот и вся музыка.

А братья, Вадик и Славик, выпивали в свое удовольствие. Наверное, они и не поняли, что произошло. А может, делали вид, что не поняли.

Зато подружки… Во где была картина маслом! Художника бы сюда, чтобы написать совокупный портрет женского злорадства! Ах, сколько счастья в глазах, причем счастья сразу в трех экземплярах! Оксаниного, Ксениного, Снежаниного! Бедная, бедная Лада…

А так, внешне, застолье текло как обычно. Произнесли тост, выпили, закусили. Споров на темы о прочитанных книгах да просмотренных фильмах не вспыхивало, разговор в основном перетекал с высоких цен на продукты на «кто куда отдыхать съездил» и «что оттуда привез». Съели салаты, добрались до горячего. Потом чай с тортом пили. Эля тихо ругала мужа, что выпил лишнего. Тот отбрехивался смешливо, чокаясь с братом очередной рюмкой водки.

Бедная Лада постепенно отпускала лицо на волю. Незаметно, по мере того, как расходились гости. Чем меньше гостей, тем тяжелее лицо. Саша жалела ее и мучилась неловкостью, хотя и не виновата была ни в чем. Лева по большому счету не виноват, а все равно мучилась. Даже посуду взялась после гостей перемывать…

И черт ее дернул задержаться на кухне с этой посудой! Кто просил-то? Правильно когда-то Аринушка носом ткнула — не надо делать того, о чем вас не просят! Надо было скорее домой бежать, по стеночке, не оборачиваясь, кувырком с лестницы! Но — сама виновата…

Сначала она услышала далекий раздраженный голос Лады, видимо из спальни. Потом голос поднялся нотами выше, еще выше, и вот уже прилетел на кухню длинным визгливым монологом…

— …Твою маму терплю, выдрючиваюсь перед ней! Оно мне надо было, скажи? Дружу! Унижаюсь! Мне больше не с кем дружить, ты думаешь? Что значит, никто меня не просил? А ты не знаешь, да, почему я так унижалась? Да я элементарно замуж хочу, идиот! Мне семью создавать пора, ребенка рожать пора, гнездо домашнее вить! Что значит свила, где свила? Вот это одинокое комфортабельное дупло — это гнездо, по-твоему? Я замуж хочу, за-муж. Понимаешь ты это или нет?! И если не хочешь жениться, тогда пошел вон отсюда! Ишь, пристроился тут на бесплатной любви! И серьги свои забирай на хрен! Все сидят, смотрят на него, а он — серьги! Опозорить меня решил, да? Идиот! Ненавижу тебя! И маму твою ненавижу! Я перед ней, как… Как сорокапятка из штанов выпрыгиваю… А она… Жалко, что так получилось, уж поплясала бы она у меня потом… Ты идиот, и мама твоя идиотка!

Что-то зло забубукал в паузу Лева, Лада в монологе выдохлась, видать. Хлопнула вдалеке дверь, и Лада выскочила на кухню, застыла соляным столбом, глядя на нее изумленно-злобно:

— Ой… А я думала, вы ушли…

— А я почти ушла, Ладочка. Считай, нет меня. Желаю тебе всего доброго, все-все, ушла-ушла…

Лада шагнула на кухню, а Саша нырнула в прихожую, торопливо сунула ноги в туфли. Оказались чужие. Сняла, огляделась вокруг себя суетливо. Наверное, она сейчас похожа на испуганную курицу. Какая это странная вещь — послевкусие от чужой ярости, направленной в твою сторону. Ответного гнева не вызывает, а вызывает неловкое дрожание и стыд за того, шибко яростного. И в голове болью звенит, и ладонь норовит проехать мимо рукава плаща. А, вот и туфли нашлись. А шарфик? Да бог с ним, с шарфиком…

Шаги из коридора, Лева решительно идет в сторону кухни. Остановился, увидел ее, брови поползли вверх. Повернул голову в сторону кухонного проема, проговорил холодно, зло:

— Что, надо непременно при маме орать, да? Получила удовольствие? А извиниться за «идиотку» не хочешь, нет?

— Да я ж не знала, что она здесь! — выкрикнула Лада слезно, с досадой. — Я же думала, она ушла!

— Мам, я провожу… — сунулся помочь ей с плащом Лева. — Сейчас, погоди минуту, оденусь…

— Нет уж, уволь, я пойду! Не надо меня провожать. Я сама.

— Ладно… Я сегодня домой приду. Чуть позже. Ну, ты и сама поняла, наверное… После того, что услышала…

Саша ничего ему не ответила, выскочила как ошпаренная. Последнее, что услышала, — Ладин визг, разлетающийся между этажами. Так и спускалась по лестнице под эту прощальную песню-истерику:

— …Ты — уходишь? Ты так думаешь, да? Нет уж, это я тебя из своей жизни выбрасываю, ты, мерзавец! Ах, вещи он собирает, надо же! Давай-давай, вали отсюда! Ты что думаешь, если я в любви каждый день клялась, то и впрямь тебя любила, да? Ага, как же! Щас! Ты же вторец, как чайный заварочный пакетик! Бывший в употреблении вторец! Да ты завтра же приползешь обратно, а я еще подумаю, что с тобой делать! Ведь приползешь, потому что тебе со мной хорошо! Давай, давай… Вещи он собирает, ага…

О, благословенный уличный воздух, хоть и не совсем свежий, но все же можно вдохнуть полной грудью! Уймитесь, сосуды, не колотитесь болью в висках. Все, идем потихоньку, даже не думаем ни о чем, просто дышим, приводим в порядок испуганный организм. Потом, все потом… После таких-то стрессов…

Вот уже и полегчало. Уже и посмотреть можно на ситуацию со стороны. Подумаешь, стресс перенесла, нежная какая! А может, наоборот, все к лучшему? Прорвался нарыв, легче будет. Всем легче, — и Ладе, и Леве. Ну не хочет человек жениться, не совпал намерениями с подругой, убивать его за это, что ли?

А впрочем, убери подальше свои предвзятые мысли. Так тебе и надо, мировая мама. Иди, жди сыночка, скоро домой придет. С войны. И кто его знает, надолго ли. Может, аккурат до следующей войны?

* * *

— Здравствуйте, Александра Борисовна… А почему телефон у Левы заблокирован? Он что, номер сменил, да?

Фу ты, что за наказанье… Ведь вполне можно было трубку стационарного телефона не брать! Или определитель номера поставить! Так и будешь теперь приплясывать досадной вежливостью, ужимками и прыжками? А может, нахамить, и все дела? В конце концов, имеешь право после «идиотки мамы», перед которой пришлось «выдрючиваться»? Почти два месяца с того памятного вечера прошло, а бедная Лада все никак не успокоится! Ну сколько можно?

— Здравствуй, Лада. Извини, но я про телефон Левы ничего не знаю.

— Но вы же как-то ему звоните, правда?

— Да, звоню. Я имею в виду, что ничего не знаю про блокировку… Извини, я очень занята, Лада. Всего доброго.

— Погодите! Погодите, Александра Борисовна, не кладите трубку! Поговорите со мной, пожалуйста! Мне очень, очень сейчас плохо, Александра Борисовна!

Голос у Ладушки и в самом деле был не ахти. Как всегда, агрессивно капризный, но в то же время тусклый, с простуженно-слезной хрипотцой. Странно, давно пора успокоиться. Вон, за окном уж листья желтые летят, сколько дней утекло, конец августа на дворе! А она все об одном и том же…

— Александра Борисовна, я же люблю его, как он не понимает! Да, мне тогда обидно показалось… Да, торопила события… Что меня теперь, казнить за это, да? И вы… Вы ведь меня простили за те ужасные слова, правда?

— Конечно, Ладочка. Но понимаешь, не во мне дело…

— Ну чем, чем я ему не угодила, Александра Борисовна? Ведь все хорошо у нас было! Он сам виноват, что довел меня до истерики! Ну, ушел, вещи собрал, ладно, понятно. Все ссорятся, все разбегаются на время, но уже столько времени прошло, пора успокоиться. А он телефон от меня блокирует… Да и что я такого ему сказала тогда. Ничего такого не сказала. Ну, что вас оскорбила — это да… Но я же сто раз уже прощения попросила! Если хотите, могу сто первый раз это сделать. Хотите? Все ведь так живут, все друг друга сплошь и рядом обижают и прощения просят, и прощают, и мирятся. Обычная жизнь, ничего особенного. Зачем номера-то блокировать, не понимаю?

Саша слушала, царапала ногтем обложку книги, которую читала, сидя в кресле. Страдала от собственной мягкотелой невразумительности. Потому что и хамить неохота, и слушать все это тоже, мягко говоря, желания нет. И прорваться сквозь слезный напор Лады с каким-нибудь обтекаемым «все пройдет и желаю счастья» тоже нет никакой возможности. Даже маленькой щелочки нет в ее монологе, слова сыплются, как сухой горох из прорехи. Уже и обтекаемая фразочка до конца сформировалась и обкаталась, и сидит на кончике языка, а горох сыплется и сыплется. Да черт бы побрал эту мягкотелую невразумительность!

— …А я, Александра Борисовна, вчера зашла в магазин и вдруг увидела галстук, который к серому костюму Левы ужасно подходит… Я так давно именно такой галстук искала! И я его купила-таки, представляете? Вот, сижу сейчас, смотрю на этот галстук…

Лада на том конце трубки вздохнула слезно, прерывисто, и в образовавшуюся паузу-вздох сбросилась с языка в телефонную трубку заждавшаяся фразочка:

— Желаю тебе счастья в дальнейшем, Ладочка! — произнесла Саша, воспользовавшись паузой. — Ты обязательно будешь счастлива, и муж у тебя будет замечательный и достойный, всего тебе доброго и хорошего!

И пальцем быстрей — на кнопку отбоя. Не к месту, конечно, с прощальной фразой получилось, неказисто, да ничего, пусть. Иначе вообще из этого монолога не вырвешься. Знаем, проходили.

А с Левой, подумала она, — надо поговорить, чтобы не мудрил и от звонков не прятался. Не по-мужски это. Хотя — разве он послушает… Ему, наверное, так проще, уж больно перенасыщена по концентрации настойчивость Лады. А сын хамить не умеет, как и Саша. Да и чему удивляться, господи? Как говаривала покойная тетя Лида, свинья не родит бобра… Но ведь Лева сам виноват, сам породил ситуацию! Видел, с кем дело имеет!

И Марине Андриановне, дорогой начальнице, тоже зачем-то голову заморочил. Уже и Несмеяновной ее не назовешь, потому как улыбаться вдруг стала широко и приветливо, так, что неловко становится. И взгляд в ее сторону стал осторожно задумчивый. Сначала виноватый был и смущенный, а потом такой, будто ждущий чего. А чего, чего ждущий-то? Ответных приветливых улыбок? Мол, я до ужаса рада, что ты моим сыном так легко соблазнилась? А если эти приветы надеждами не оправдаются? Хотя, скорее всего, и впрямь не оправдаются. Как нынче молодежь говорит — если я с тобой переспал, то это не повод для знакомства. Ой, даже страшно подумать… интересно, есть у них отношения или так, звонками несерьезными перекидываются? Надо, надо с Левой поговорить, спросить в лоб, влезть вопросами в личную неприкосновенно мужскую жизнь. Понятно, что нельзя, но сам виноват, напросился! Ну вот где он, уже половина одиннадцатого? Надо звонить на мобильный, как маленькому, и спрашивать, когда домой придешь? Мамка волнуется, уснуть не может, измучилась. Смешно…

Хорошо, что звонить не пришлось, ключ зашуршал в замочной скважине.

Саша подскочила с дивана, книжку в сторону, провела ладонями по щекам. Да, строгость на лицо надо надеть, побольше строгости. И брови нахмурить, и ладони просунуть в кармашки домашних джинсов.

Так и вышла в прихожую — как нахохлившийся воробей. Лева переступал с ноги на ногу, стаскивая с ног мокасины. Взглянул удивленно:

— Ты чего такая, мам?

— Какая?

— Ну… Загадочно-сердитая. Случилось что? На меня пожаловалась классная руководительница? Я потерял дневник или сбежал с урока физкультуры?

— Мне не до шуток, Лёв. Разговор есть. Пойдем на кухню.

— А может, сначала поужинаем, а? На голодный желудок серьезные разговоры с мужчинами вести не принято.

— Это женам не принято, а матерям принято. Поэтому совместим твое насыщение с разговором, хорошо?

— Ладно, давай. А что у нас на ужин?

— Что на тарелку положу, то ужином и будет. Садись! Нет! Иди сначала руки помой! Почему надо напоминать, как маленькому?

— О… Я чувствую, разговор будет действительно серьезный. Давай, начинай, чего уж. А то любопытство больше голода разбирает.

— Да ну тебя… Хочешь, чтоб я обиделась, да? Я мать тебе или кто? Имею право хоть слово сказать?

— Мать, мать… Еще какая мать. Давай, озвучивай свою материнскую драму.

— Нет, ну почему сразу драму… Вовсе не драму. Я просто хотела спросить… Я, конечно, в твои дела не вмешиваюсь, но… В общем, что у тебя с Мариной?

— С Мариной? Это с какой Мариной? Кто это, мам?

— Лева! Ты прекрасно знаешь, о ком я спрашиваю!

— Да знаю, знаю, не делай злые глаза. Кстати, надо будет позвонить ей завтра, давно не звонил… Тем более четыре пропущенных вызова в мобильнике числятся, а я пропустил. Нехорошо, однако. Невежливо.

— Я не знаю, Лёв, как насчет вежливости… Это уж твое дело. Но что нехорошо — это точно. Даже более чем. Она моя начальница, ты не забыл? Да как тебе вообще в голову пришло впутать меня в свою интрижку!

— Ладно, не буду ей завтра звонить.

— Ага, все шутишь, так и не понял ничего!.. Видимо, бесполезно с тобой разговаривать…

— Да понял я, мам, не сердись. Действительно, нехорошо получилось с твоей начальницей, согласен. Не сообразил… У мужиков почему-то сначала нахальство включается, а соображалка сбой дает. Да и не рассчитывал я, если честно, что она… Что все так лихо получится… Ладно, я поговорю с ней, сделаю, как в кино, чтобы картинка получилась выпуклая, с общими и крупными планами. Встретились, потом расстались, красивая точка, все дела. Тебя такой вариант устроит?

— Ну, при чем тут я… Лишь бы Марину устроил… А то знаешь, витает в воздухе какая-то недосказанность, будто я виновата в чем-то перед ней.

— Еще чего, виновата! Да с какого перепугу?

— Да с такого вот перепугу, сынок. У всякой бабы своя логика в голове, тебе не понять. Всегда же легче, когда потенциальный виноватый вот он, под боком сидит. Да еще и подчиненный по службе.

— Она что, совсем глупая, твоя Марина?

— Ладно, Лева, хватит. Я все поняла и ответ на вопрос получила. То есть с Мариной ты худо-бедно разберешься. А с Ладой что?

— Да все то же. Она у себя дома, я у себя.

— Да, я понимаю. Но я в том смысле спрашиваю… Это как? Навсегда-навеки или…

— Будем считать, навсегда-навеки. Ну что, я полностью удовлетворил твое материнское любопытство? Вся драматургия на этом закончилась, можно приступать к ужину?

— Нет, нельзя.

— А что еще?

— Ты руки забыл помыть.

И рассмеялись оба — тихо, в унисон. Лева вздохнул, припер ладонью щеку, долго смотрел на мать, по-дурацки улыбаясь и смешно подняв брови домиком. А Саше опять хотелось протянуть руки, прижать его голову к себе и сказать: «Ах, сынок, бедный ты мой сынок…» Но вместо этого поставила перед ним тарелку с голубцами, произнесла строго:

— Сходил бы ты лучше завтра в супермаркет, юморист несчастный, продуктов купил! И мяса, и овощей, в доме ни одной картошинки нет! И вкусненького чего-нибудь, и сладкого! В выходной же Гришенька у нас гостить будет! Надеюсь, ты в выходной по своим нахальным делам не слиняешь?

— Обижаешь, мам…

— Ага, обидишь тебя, как же. И не забудь, нам еще на Птичий рынок с Гришенькой ехать! Собаку же ему обещали!

— Мам, а ты хорошо подумала — относительно собаки? Тебе ведь с ней в основном возиться придется. Ну, допустим, утром я смогу с ней погулять… А вечером? Я ж не всегда смогу вечером…

— Да это понятно, кто бы сомневался насчет вечера. Не беспокойся, погуляю. Если ребенок просит собаку, значит, будет ему собака. Даже странно, что Арина ему не разрешает…

— Она говорит, что у Глеба на собачью шерсть аллергия.

— А, понятно… Что ж, это причина. Аллергия — это да, это серьезное препятствие. Тем более аллергия у Глеба.

— Мам, не надо…

— А я что? Я ничего. Слава богу, у нас с тобой аллергии нет. А это значит, в выходной едем покупать собаку! Готовься!

Собаку они в следующий выходной выбирали долго, и все никак не могли выбрать, расходились в пристрастиях. Лева с презрением смотрел на всякую мелюзгу, над которой они с Гришенькой начинали сюсюкать, приценивался к щенкам с признаками хотя бы мало-мальской породы, даже одного сенбернара нашел и одного мастифа. А Саша его все время одергивала — мол, не сбивай с толку! Мы сюда не за породой пришли, а чтобы Гришенька сам себе друга выбрал. Пусть и без признаков, зато от души. И потом, какие на Птичьем рынке сенбернары с мастифами? Еще неизвестно, что из него попрет потом, какой пролетарский собачий ген вылезет…

Купили, наконец. Самую маленькую, самую жалкую из всех собачатинку. Именно ее Гришенька выбрал, прижал к себе, и она заскулила благодарно, выглядывая влажным вишневым глазом из-под нависшей челки. А когда в машину садились, эта самая маленькая и самая жалкая умудрилась-таки ее за палец тяпнуть! Еще и рычала потом злобно — р-р-р, нга-нга-нга…

— Гришенька, давай ее Мушкой назовем! Это ж чистая Мушка из рассказа Антон Палыча «Учитель словесности», ни дать ни взять! И рычит так же!

— Мам, не морочь голову ребенку… — сердито проговорил Лева, выруливая с парковки, — ты еще про шпица Анны Сергеевны из «Дамы с собачкой» ему расскажи! Лучше уж Каштанкой назовите, понятнее будет.

— Ну какая же она Каштанка… Нет, она не Каштанка, она именно Мушка…

— Ладно, ба, пусть будет Мушка! А что, пап, прикольно же — Мушка! Можно еще Мухой звать!

— Ну уж… Представляю, как я подзываю к себе это чудовище на улице — Муха, Муха! Никакой эстетики, право слово. А впрочем, делайте что хотите…

— Р-р-р, нга-нга-нга… — выразила свое отношение к словам Левы собака, с доброго соизволения Гришеньки теперь уже законная Мушка.

Дома она первым делом описала ковер в гостиной, сделав большие глаза, Гриша посмотрел на бабушку с отцом и проговорил со слезой в голосе:

— Она же маленькая, не ругайтесь на нее…

— А кто ругается, Гришук? — пожал плечами Лева, улыбнувшись. — Все в полном порядке, Муха имеет на ковер полное право, как член семьи! Ну, ладно, вы тут разбирайтесь пока, а я пойду машину на стоянку отгоню…

Когда Лева ушел, Гришенька спросил вдруг тихо:

— Ба… А Мушка правда член семьи или папа пошутил?

— Правда. Отчего ж нет?

— А значит, у нас семья? Ты, папа, Мушка и я — это семья?

— Ну да… А почему ты спрашиваешь?

— А вот скажи тогда, ба… Мама, дядя Глеб и я — тоже семья?

— Ну… Да…

— А это хорошо или плохо, когда у одного ребенка и столько семьев? Разве так бывает?

— Бывает, Гришенька. Еще как бывает.

— Ага, понятно. А новые бабушка с дедушкой тоже говорят, что я теперь их семья…

— Что ж, и это хорошо, Гришенька. Наверное, чем больше семей, тем лучше. Потому что везде тебя любят, ведь так?

— Ага! А мы скоро с новой бабушкой и новым дедушкой на самолете полетим, к морю! Дедушка сказал, что плавать меня научит!

— А мама и дядя Глеб? Они с вами полетят?

— Нет, они дома останутся, у них работы много. А давай лучше ты с нами полетишь! И папа!

— Нет, Гришенька, так нельзя, к сожалению…

— Жалко. А то бы новый дедушка тебя тоже плавать научил!

— М-м-м…

— Нет, правда, жалко же, ба. Как бы хорошо было вместе!

— Ничего, Гришенька, не огорчайся. Зато, когда ты прилетишь, мы к тете Кате и дяде Коле на дачу поедем! И в лес за грибами пойдем! И на лодке по реке тебя дядя Коля прокатит!

— Ага, здорово! А только знаешь, ба… Мама говорит, что мы скоро в Америку жить уедем…

— Что?! Нет, погоди… Что за глупости, Гришенька? Какая Америка, что ты?

— Не знаю. Так мама говорит. Потому что новому дедушке и дяде Глебу там работать надо. Не сердись, ба. У тебя лицо красное стало. И тряпку зачем-то в шкаф положила! Ты же этой тряпкой Мушкину лужу на ковре только что вытирала!

— А… Да, конечно, раззява бабушка… Хорошо, Гришенька. Пойдем руки мыть, обедать пора…

Саша едва вытерпела потом и обед, и обязательную сказку Гришеньке после обеда. А когда он уснул, вышла на цыпочках в гостиную, где Лева тоже прилег на диване, собираясь вздремнуть.

— Лева, что еще за Америка, а? — просвистела Саша у сына над ухом испуганным шепотом. — Мне Гришенька сейчас сказал. Они что, и впрямь туда собираются?

— Да, был такой разговор… Ой, да не паникуй ты раньше времени, мам! Еще вилами на воде все писано!

— Но намерения такие есть, да?

— Ну, есть… Вроде отец Глеба приглашения какого-то ждет, лекции читать… То ли из университета, то ли по гранту какому, и Глеба хотят с собой взять. Я в суть вопроса не вникал.

— То есть как — не вникал? У тебя сына могут увезти, а ты не вникал?

— Мам, ну объясняю же тебе — вилами на воде…

— Я уже слышала про вилы! Это сейчас — вилы, а как до дела дойдет? Что тогда? Лева, прошу тебя, не давай разрешения на выезд Гришеньки! Ты отец, ты имеешь право! Пожалуйста, Лева, отдай себе отчет, он же твой сын! И мой единственный внук! Не лишай меня внука, пожалуйста! Ты пойми, это же навсегда, Лева…

Лева сел на диване, уставился на Сашу в упор. Она вдруг увидела, какая печаль плавает в его синих глазах, обрамленных черными стрельчатыми ресницами. Синяя мужская печаль, на миг открывшаяся, острая, как бритва. И в тихом голосе тоже — печаль…

— Мам… Прекрати истерить, а? Я не вправе ломать Арине судьбу. И все, не будем больше об этом! И вообще… Это же не сейчас, не сегодня… Давай будем жить сегодня, мам. Не будем рвать наши души, чтоб уж совсем в клочки…. Ну, пожалуйста…

— Хорошо, хорошо, не будем… Но как же я, сынок? Я ведь бабушка…

— Ну я же как-то… Как отец… Это жизнь, мам. Всего лишь жизнь. Может, и обойдется еще. Не плачь.

Что-то было в его голосе — отрезвляющее. Не успокаивающее, а именно отрезвляющее, как ушат холодной воды на голову. Саша вдруг ощутила всю силу его внутреннего переживания, поняла, как ему больно и трудно. Гораздо труднее, чем ей. Она женщина, она поплакать-поистерить может. А у него этих привилегий нет.

— А я разве плачу, Лёв? Я вовсе не плачу. Ты вздремнуть собирался? Вот и вздремни на здоровье, пока Гриша спит! А дальше по плану у нас зоопарк! Слушай, ты не находишь, что мы нынче переборщили с фауной, а? Птичий рынок, потом зоопарк… Многовато зверушек для одного выходного. Ладно, не скалься, спи… А я посуду пойду мыть…

— Не плачешь?

— Не плачу. Живу здесь и сейчас. А здесь и сейчас у меня вполне замечательно происходит, правда? Прелесть какая — сынок, внучок, собака Мушка и зоопарк! Благословенное безмятежное счастье, чего зря бога гневить?

* * *

Лето прошло незаметно. Как там поет прекрасная София Ротару? «Вот и лето прошло, словно и не бывало? На пригреве тепло, только этого мало». Хм, странное выражение — «на пригреве тепло»… А впрочем, какая разница. Все равно красиво звучит. И мелодия красивая, и София Ротару красивая.

Да, лето прошло, думала Саша, а в отпуск так и не сходила. Гришеньку на море увезли, а самой как-то… Не захотелось, что ли. Ходила и ходила на работу по инерции. Сначала Светочку в отпуск отпустила, потом Царевну Несмеяновну. А самой… Самой и без того пенсионный отпуск до конца жизни светит. И не за горами, похоже. Слишком придирчива стала Несмеяновна, раздражена не по делу, все чаше карандашиком по столу постукивает. Наверное, скоро увольнять начнет. Да и пусть увольняет, не страшно. Наоборот, хорошо, а то самой так и не выпутаться из паутины, которая называется «привычка работать». Дадут пинка под зад — и спасибо! Что у нее, других забот нет, чтобы о Царевниных настроениях думать? Или, может, голод костлявой рукой за шею хватает? Ведь нет! Лева, слава богу, хорошо зарабатывает, а ей много не надо. Она ведь по природе созерцатель. А созерцатели ни голода, ни одиночества не боятся, они своим миром живут, он их и веселит, и энергию для жизни внутри чудесным образом аккумулирует.

Да, созерцателю хорошо… Вот как сейчас. Идет она себе по парку, первые опавшие листья под ногами шуршат. Самое прекрасное время года — конец августа. Мушка бежит рядом на поводке, оглядывает редких прохожих, выбирает, кого бы облаять. И чего тебе неймется, злюка маленькая? Посмотри, как хорошо, какой покой в природе, какой нежный переход зелени в желтизну… А небо прозрачное! А тихое неяркое солнце пополудни! А запах лепешек из восточной лавчонки, странным образом примешавшийся к чисто русскому пейзажу! А самое главное — как на душе у хозяйки спокойно, слышишь? Да, более-менее спокойно, потому что Америка больше на горизонте не возникает. Может, сорвалось у них там что-то, бывает. Вон, все вместе к морю-то подались, и «новые» бабушка с дедушкой, и Арина с Глебом тоже. Если бы в Америку собирались, так, наверное, было б не до морей.

А Лева стал пропадать вечерами. Однажды в субботу вообще ночевать не пришел… Правда, позвонил, предупредил Сашу, чтобы не волновалась. А она все равно ночь не спала. Тревожно на душе было. С утра подскочила, поехала к Катьке Прокопович на дачу. А куда еще — с тревогами-то? Больше и некуда…

Катька встретила, как всегда, искренней радостью. Оглядела всю с ног до головы:

— А ты посвежела, смотри, за лето… Выглядишь прилично, шустренько так. Молодец. А я, наоборот, постарела…

— Да брось, Кать! С чего ты взяла?

— Да ладно. Ты есть хочешь?

— Конечно, хочу. А Коля где? Что-то его не видно.

— А нету Коли… Опять говорит, работы много.

— Что, и в воскресенье?

— Ну да… Он так говорит. Все работает, работает… Знаешь, от него в последнее время ремонтом пахнет.

— Чем?!

— Ремонтом. Ну, красками всякими, клеем обойным…

— Может, халтурит?

— Что, тайно от меня? А смысл? Нет… Он бы сказал. Да и какие халтуры, вроде мы голодом не сидим, оба хорошо зарабатываем.

— А может, у тебя запахи-галлюцинации? А что, бывает же. У него действительно работы много, а ты ждешь, нервничаешь, и у тебя на нервной почве… Вот как у меня, например. Когда сильно перенервничаю или долго в стрессе нахожусь, начинает запах мокрых окурков преследовать. Точно знаю, что в квартире ни одной сигареты нет, тем более мокрой, а запах преследует! Я даже у врача спрашивала, что это такое. А она мне сказала — нервничайте меньше, держите себя в руках. Так, мол, и до невроза недалеко. Может, и у тебя так же?

— Да ладно, Сань. Ладно, не будем об этом, а то зареву еще. Ой, как же хорошо, что ты приехала — совсем одиночества не переношу! А хочешь, по грибы пойдем?

— Хочу!

— А потом баню истопим, хочешь?

— Хочу! Я все хочу, Кать… Знаешь, я так благодарна судьбе, что ты у меня есть… Как ангел-хранитель. Я всегда рядом с тобой чувствую себя немного ребенком, который приехал под родительский кров, где выслушают, обласкают, напоят и накормят…

— Ага, и в бане вымоют, и в лесу выгуляют. Эх, Сашка, Сашка, глупая ты… Это же счастье, когда есть о ком заботиться. А мужичков своих почему не привезла?

— А мужички разбежались кто куда. Младшой на море уехал, а старшой, похоже, загулял… Дома не ночевал сегодня…

— А, вот оно в чем дело. А я смотрю, ты вроде как наизнанку вывернутая зашла.

— Ты же, наоборот, сказала, что хорошо выгляжу!

— Нет, выглядишь действительно хорошо. А в глазах испуг. Теперь понятно что к чему. Ничего, не боись, Санька, как говорила Фаина Раневская, все у нас еще спереди! Нет, а как ты хотела? Лёвка же мужик! Считай, двойной опыт семейной жизни через себя пропустил! Того и гляди, по третьему разу двинет… И вообще, не трясись заранее! Живи пока, наслаждайся покоем.

— Ага… Покой, сама знаешь, нам только снится… Похоже, кончился мой покой.

— Как хоть ее зовут-то, эту третью, не знаешь?

— Не-а…

Хотя вскоре выяснилось, как ее, третью, зовут. Наташка. Просто — Наташка…

Глава III

Наташка

Она ей сразу не понравилась. Вот не понравилась, и все! Никогда подобного не испытывала — чтоб с первого взгляда, и такая неприязнь. И разочарование. И досада. И полное отторжение.

И Мушке она тоже не понравилась. Ну, Мушке-то из солидарности, понятно. Прижалась к ее ноге, выплеснула на гостью свое первое собачье впечатление — р-р-р, нга-нга-нга… Даже завидно Мушке, какой с нее спрос.

Нет, ну что за вид у девушки, а? Хоть бы в зеркало не себя глянула, прежде чем в дом заявиться! А одежка… Боже ж ты мой, что на ней надето! И вроде на хиппи не тянет… Да и где они сейчас, хиппи? Все уж давно на пенсии. А эта… Нет, эта не хиппи, эта еще хуже. И откуда, интересно, такое барахлишко выкопала, это ж еще постараться надо было! Старые джинсы, растянутый свитер, на ногах не обувь, а недоразумение текстильно-тряпочное, да плюс маленький рюкзачок за плечами. И ладно хоть бы рюкзачок-сумочка был, а то ведь нет, обыкновенная брезентуха. Оно понятно — студентка, наверное, или приезжая, и мамы под боком нет, и денег тоже нет, чтобы прилично одеться. Но себя-то прибрать как-то можно! Причесочку соорудить, лицо приличием обиходить… Такое чувство, что это лицо отродясь ни крема не знало, ни косметики. Утром умылась холодной водицей, волосы в конский хвост затянула, котомку брезентовую за плечи кинула и — вперед… Пошла в день юная последовательница всероссийской мымры Людмилы Прокопьевны, такая же скукоженная, как старый рваный башмак…

Опасливые мысли пронеслись в голове Саши за те секунды, пока они все стояли в прихожей, глядели друг на друга. Наверное, видуха у нее сейчас еще та… — подумала про себя Саша. — Не припудренная лицемерием гостеприимства. А эти стоят у дверей, улыбаются оба. И Лева улыбается, и девушка Наташка. Действительно — Наташка… С какого боку ни глянь, все равно на девчонку-малолетку похожа. Худющая, острые плечи-мослы торчат, с одного плеча свитер свалился, и даже бретелька лифчика на положенном месте не присутствует. Не носит она его, что ли? Складывать в лифчик нечего? И где он эту Наташку откопал, интересно… Понятно бы, убогий парняга был, а то ведь при всех делах, при красоте да подтянутости, да не без интеллекта в синих красивых глазах…

Да уж, неисповедимы твои парадигмы, доктор Фрейд. Нам, простым теткам и матерям, этого не понять. Остается только принять за данность. Эх, сынок, сынок.

Однако руки у сынка устроились на острых плечиках вполне уютно, будто там всегда и были. Странная композиция получилась, будто Лева ребенка за плечи обнимает. Улыбнулся, подтолкнул девицу к Саше, проговорил весело:

— Мам, хватит уже пристрастия, время для допустимой визуализации истекло еще десять секунд назад! Познакомься, это Наташка!

— Да, да… Очень приятно, Наташа. Меня зовут Александра Борисовна. Проходите, чувствуйте себя как дома. Чаю хотите?

— Мам, какой чай… Мы голодные, как несчастные сироты! А супчик мало-мальский хотя бы есть?

— Ну почему — мало-мальский… Борщ есть. Правда, вчерашний. Разогреть?

— А то! Наташка, борщ будешь?

— Конечно, буду! Еще спрашиваешь! А где можно руки помыть? Ой, как у вас в ванной красиво… Левка, а где твоя комната? Вот эта? О, да у тебя тут классно…

Она слушала из кухни Наташкины восклицания, вздыхала про себя — как же так вышло, сынок… С Ариной ты был Левой, с Ладой — Левушкой, а теперь, значит, до Левки скатился. Явный регресс, однако. Она, значит, Наташка, а ты, стало быть, Левка. Прекрасно. Высокие, высокие отношения.

Сели обедать. Саша налила в тарелку борща, поставила перед гостьей. Зачерпнула было из плошки сметану, хотела добавить к борщу… Но девица вдруг выставила вперед маленькую ладошку, проговорила тихо, на вдохе, внимательно глядя в тарелку:

— Ой, погодите…

— Что? Почему? Что такое? Вы со сметаной борщ не любите, да? — посыпала растерянными вопросами.

Наташка подняла на нее от тарелки глаза. Наивно распахнутые, детские, восторженные. Синие, как у Левы. И проговорила тихо:

— Посмотрите, как это интересно по созвучию цвета и запаха… Багровое с острым… Это чеснок, да? Чеснок и еще что-то… Что-то к багровому… Еще какой-то запах?..

— Мама в борщ добавляет шкварки, оттого и созвучие! — пояснил Лева, плюхнув в свою тарелку большую ложку сметаны. — Ешь давай, созвучие мое несчастное! Это обыкновенный борщ, это есть надо, а не рассматривать на предмет декаданса!

— Да, борщ… — с задумчивой улыбкой произнесла Наташка, отправляя в рот первую ложку. — И все равно — красиво, не спорь со мной, Левка. Ты ничего не понимаешь.

— Конечно, я борщ не понимаю, я его ем! А если ты будешь сидеть и пытаться его понять, он остынет и будет невкусным! Ешь давай, шевели ложкой!

Саша сидела, слушала их диалог, потихоньку приходила в ужас. Это ж кого Лева в дом привел? Мало того, что последовательница Людмилы Прокопьевны, так еще и с головой того… Не в себе немного. Борщ как предмет декаданса рассматривает. Можно подумать, она никогда в жизни борща не ела! «Ой, Пресвятая Матерь Божья, огороди моего сыночка от наказания, защити… Только убогой Наташки на его бедную головушку не хватало…»

Пока Саша мысленно причитала, гостья ела борщ. Сосредоточенно ела, с удовольствием. Надо полагать, с уважением к нему, к борщу, который, как выяснилось, не просто свекольная похлебка, а созвучие цвета и запаха. Съела все, до последней капельки. Взяла тарелку в ладони, протянула ей с просящей улыбкой:

— А можно мне еще, Александра Борисовна? Очень красиво… Ой, то есть я хотела сказать, очень вкусно!

— Не торопись, Наташк… — остановил ее порыв Лева. — Я думаю, у мамы в загашнике наверняка котлетки имеются. А мамины котлетки — это, я тебе скажу, что-то с чем-то! Это уже отдельная песня! Там столько созвучий найдешь, что мы с мамой за уши тебя от стола не оттащим!

— Конечно, сынок, и котлетки у меня есть… — скромно потупила Саша очи, польщенная его похвалой. Встала со стула, подошла к плите, подняла крышку со сковородки, понюхала на всякий случай. — Вот они, разогретые уже, с картошкой. Сейчас я вам положу…

— Это что, как бы на второе, да? — прозвучал ей в спину восхищенный Наташкин голос.

А когда повернулась от плиты и поставила на стол тарелку с котлетами, Наташка глянула так, будто эти котлетки были ее наивысшим женским и человеческим достижением. Нет, с одной стороны, приятно, конечно. Взгляд у девушки вполне искренний, тут уж без обмана. А с другой стороны… Все это выглядит несколько странновато, если не сказать больше.

А может, она из голодной многодетной семьи? Или вообще детдомовская? Или впрямь — немного не в себе? Надо бы выяснить как-то…

— Наташа, а чем вы занимаетесь? Учитесь где-то или работаете? — Саша постаралась придать голосу нотку непринужденного любопытства, в то же время понимая, что получается все наоборот. То есть любопытство вышло наружу тревожным, готовым встать в защитную стойку.

Лева тоже это почувствовал, поднял бровь, глянул на мать удивленно. Вроде того — куда тебя понесло с пугливыми эмоциями? И ответил сам, прижав Наташкину ладошку к столу:

— Мам, к Наташке можно на «ты» обращаться, не выкай, она пугается. А относительно твоих вопросов… Она учится, мам. В следующем году заканчивает архитектурно-художественную академию.

— Левк, ну чего ты, я сама… — вдруг выдернула ладонь из-под его руки Наташка, глянула ей в глаза. — Вы спрашивайте, Александра Борисовна, я нисколько вас не боюсь! Да, я в художке учусь, на факультете дизайна…

— А, понятно… — улыбнувшись, покачала головой Саша. — А направление какое? Промышленный дизайн? Дизайн костюма?

— Нет. Я выбрала дизайн среды. У меня дипломная работа будет на тему колористическая гармонизация городской среды. Там более длинное название, конечно…

— Наташка очень талантливая, мам, — снова заторопился с ненужными объяснениями Лева, — ее уже на работу в крутую фирму пригласили, представляешь? Диплома еще нет, а на работу уже пригласили. Так что ты не удивляйся, если она что-нибудь непонятное выкинет. А вообще она девушка спокойная, вещь в себе. Главное, ее надо кормить вовремя, иначе забудет и станет умирать с голоду, и сама не поймет, отчего умирает.

— Ну, Левк! Перестань! Чего ты меня так… Не верьте ему, Александра Борисовна…

— Да ладно, это уж ваши дела. Чай будете? У меня конфеты вкусные есть…

После чая Наташка осоловела. Сидела, откинувшись на спинку стула и сложив ладошки на худосочном сытом животе, смотрела в кухонное окно мутным синим глазом. Глядя на гостью, Саша поневоле вспомнила чеховскую Каштанку — у него там собачка, кажется, опьянела от еды? Вот и Наташка — опьянела. Да она и похожа на ту самую Каштанку! Такая же дворняга с рыжинкой… Только талантливая, как выяснилось. Но Каштанка тоже была талантливая, прости, господи, за сравнение…

— Мам, мы к себе пойдем! — потянул за собой Наташку, вставая из-за стола, Лева. — Спасибо, все было очень вкусно.

— Да, Александра Борисовна, спасибо… — эхом вслед за Левой пролепетала Наташка, — все было очень вкусно…

Саша кивнула машинально им в спины. Так и осталось на кухне послевкусие Левиной фразы — мы к себе пойдем…Что значит — к себе? И что значит — мы? Эта дворняжка, выходит, здесь намерена остаться? Ничего себе дела… А как с ней рядом существовать-то?

Мушка, почуяв ее настроение, тявкнула под столом, запричитала сердито — р-р-р, нга-нга-нга… Саша топнула ногой, прикрикнула на нее, выплескивая из себя скопившуюся досаду:

— Да замолчи, слышишь? Ты еще тут… И без тебя вижу, что все хреново…

* * *

Да, Наташка осталась. А как еще понимать, если к ужину парочка из своей комнаты не выползла? Уже засыпая, Саша услышала, как скрипнули половицы в коридоре, как хлопнула дверца холодильника под аккомпанемент Левиного бормотания да тихого Наташкиного подхихикивания. Подумалось в полусне — надо же, хихикать умеет, как всякая нормальная девчонка. Вежливо хихикает, почти шепотом. Нет, и на этом спасибо, конечно, но все равно… Лучше бы в другом месте хихикала. И с кем-нибудь другим. И вообще, как-то неправильно все с этой Наташкой, как-то не так…

А утром столкнулись лоб в лоб с Левой на кухне:

— Доброе утро, мам! Как спалось?

— Да как тебе сказать…

— Мам, сейчас мы с Наташкой убегаем, а днем я ее вещи сюда перевезу, ты не пугайся, если что.

— Не поняла… Что — если что?

— Ну, у нее там бебихи всякие такие… специфические. Кульманы-ватманы, коробки с подручным материалом. Но, думаю, в моей комнате все это хозяйство вполне разместится, тебе не помешает.

— А если помешает?

— Как? Да ты даже не помнишь, когда в последний раз в мою комнату заходила! Не, не бойся, мам, на твою территорию мы не посягнем!

— Да дело не в территории, Лева…

— Все, мы убегаем! Наташка на первую пару опаздывает!

— А завтракать?

— Не успеваем… Пока-пока, мам!

Ушли. Хлопнула дверь в прихожей. Саша села на кухонный табурет, запустила пятерню в нечесаные с утра волосы, вздохнула тяжко. Боже, как не хочется перекраивать свою привычную жизнь, кто бы знал. Да и под кого перекраивать — под Наташку! Но ничего не сделаешь, надо… Хоть и трудно, а надо.

Она и не представляла себе в то утро, насколько ей будет трудно. А вечером стал очевиден истинный масштаб бедствия — как только открыла своим ключом дверь, вернувшись с работы. Потому что глаза на лоб полезли от удивления — в прихожей все пространство у стены занимал велосипед! И не какое-нибудь нежно-дамское изделие на колесах, а настоящий спортивный зверь-велосипедюга! Показалось, даже фыркнул на нее слегка, этакий барин самонадеянный.

Наташка выглянула из кухни с чашкой в руках, улыбнулась довольно:

— Правда, классный у меня велик, Александра Борисовна? Хотите, дам прокатиться?

— Нет, спасибо. А ты, значит, вот так… На велике…

— Ага. Терпеть не могу общественный транспорт. Да мне и машину никогда не хотелось водить. Сидишь в ней, как пленница-Дюймовочка, запертая в железном бутоне… А тут! На велике! Красота же! Мчишься себе, ветер голову обдувает, никаких пробок, никакой урбанистической неврастении… Не люблю зависеть от навязанных правил и чужих оценок! Свободу люблю!

— М-м… Понятно. А Лева где?

— Не знаю. В пробке стоит, наверное. По крайней мере, когда ему звонила час назад, еще стоял. А он вам нужен зачем-то?

— Ну… В общем…

Странный вопрос. Прямо в тупик своим вопросом поставила. Действительно, зачем матери сын нужен? И вовсе не нужен… И мать сыну не нужна…

На этом фоне и потекла их дальнейшая несуразная жизнь. Да, несуразная. А как еще такую жизнь можно назвать? Когда не живешь, а прячешься, как партизан на оккупированной территории. Вроде и знаешь, что по родной земле ходишь, где родился да крестился, но голову в плечи все равно поневоле утягиваешь — как бы себя перед немцем не обнаружить… И отношения своего к захватчику не показать, и мыслей раздраженных, и жестов.

Хотя попробуй, не обнаружь, когда тебя из твоего привычного созерцательного состояния то и дело вытаскивают и хрясь, хрясь по морде! То велосипедом в прихожей, то разложенными по всей гостиной листами ватмана, то заляпанной разводами краски раковиной! Хотя и не в этом даже дело, по большому счету… Все это ерунда, стерпеть можно. Дело в другом…

Дело в том, что не принимает домашняя территория чужака. Ни физическая ее составляющая, ни духовная. Потому что на этой территории свои тропинки протоптаны, свои привычки укоренились. Можно сказать, неколебимые. Попробуй сдвинь. Здесь каждая вещь на своем месте лежит, каждая чашка на кухонной полке свое место имеет. И никак иначе. А Наташка все делает не так! И все — походя! Нет, понятно, что отчета себе не отдает и не думает даже ни о каком отчете, но раздражает же…

А самое противное, что внешне все выглядит сплошной идиллией, смотрел бы со стороны да умилялся. По утрам Лева с Наташкой приветливо здороваются, и Саша так же — приветливо, не кукситься же на них своим внутренним раздражением. Хотя, говорят, это неправильно, это вроде как лицемерие. Надо кукситься, если очень хочется. Нельзя в себе держать, потом еще хуже будет. Да, надо… Но разве через себя переступишь? Через воспитание, через годы, через привычку к обязаловке-вежливости? Если уж натура отравлена этим ядом, глупо думать, что доза его была изначально неправильной, слишком большой по правилу Парацельса…

Наверное, она хорошая девочка, эта Наташка. И талантливая, как Лева говорит. Но ей-то от этого не легче! Она ж со своим талантом все пространство вокруг себя захватила! И ведет себя так, будто ее, как личности, тоже проживающей на этой территории, вообще не существует! Даже когда разговаривает о чем-то конкретном, будто в упор не видит, а думает о своем. Глаза светлые становятся, дымчатые, и улыбка блуждающая на губах — ах, извините-простите, я здесь и сейчас в данный момент не присус-с-вую… Я там, вся внутри, вся в себе…

Как жить с человеком, который тебя в упор не видит? Который с тобой разговаривает, а на самом деле не присус-с-вует? А?

Однажды вдруг явилась со своим велосипедом — целый пакет продуктов приволокла. Бухнула на стол, деловито начала выкладывать пакеты, банки и баночки в холодильник. А у Саши тут же отвратительно меркантильная мыслишка в голове задребезжала — это что же, она уже и до Левиной зарплаты добралась? Иначе откуда столько покупок, далеко не самых дешевых — семга, икра, огромный кусок «Рокфора»…

А Наташка вдруг обернулась, глянула удивленно, будто услышала ее мысленное хулиганство, проговорила тихо:

— А у меня сегодня халтурка нечаянная образовалась, Александра Борисовна… Вот, решила запасы пополнить… Хотя я совсем в продуктах не разбираюсь, я глазами покупала! Все не то купила, все неправильное, да?

Конечно, ей стыдно стало. Мыслишка поганая про «Левину зарплату» скукожилась, уползла в тень. Но совсем-таки не исчезла, пришептывала оттуда, из тени — погоди, мол, не вечер еще… Не добралась, так доберется. Не хитростью, так затуманенным взором свое возьмет. Ведь как-то сумела она Леву этим затуманенным взором обаять вусмерть? И вообще, очень хотелось бы знать — надолго она здесь задержится? Может, перезимует, как перелетная птица, и улетит в свое талантливое космическое пространство? Чего ей тут?.. Они с Левой люди обыкновенные…

Однажды Саша не удержалась-таки, спросила его в лоб, когда Наташки дома не было:

— Лева, а у тебя это надолго?

— Что надолго, мам?

— Ну, вот это все… — обвела рукой по разложенным на полу листам ватмана с какими-то непонятными иероглифами.

— Хм… Я не понял. Это ты про Наташку, что ли?

— Ну… да…

— А что такое, мам? Мне казалось, вы с ней поладили…

— А я со всеми стараюсь ладить, сынок, как ты успел заметить. С кем ты женихаешься, с теми и ладить стараюсь. Уж как умею, как могу.

— Да, мам. Ты у меня классная.

— Ага… Как та рыба, которая сама себя из пруда выловила, сама себя почистила, на сковородке поджарила и на тарелочку уложилась. Ели рыбу, ели, хвалили — такая классная… А косточки потом выбросили.

— Это ты к чему? Не понял твоих аллегорий. Ты что-то против Наташки имеешь, да? Так это ты зря, мам… Знаешь, я иногда смотрю на вас на обеих и думаю — до чего ж вы похожи… Ведь вы очень похожи, мам, и по характеру, и по темпераменту, и даже внешне! Наташка такая же — вещь в себе, своим внутренним миром питается. Иногда такие перлы выдает, что…

— Мне неинтересно, сынок, какие она выдает перлы. Я тебе конкретный вопрос задала — у тебя это надолго или как? К чему мне готовиться?

И сама чувствовала — понесло. Рыба не захотела на раскаленную сковородку укладываться, наддала хвостом, выскользнула из рук. И задрожало слезно внутри, захлюпало в носу, пошло голосом в плаксивую высокую ноту:

— Я не могу так больше, сынок, не могу… Я не знаю, мне не привыкнуть… Мне очень трудно, понимаешь ты или нет?!

— Мам, что ты…

— Да ничего! Говорю же тебе — не могу больше! Устала!

Как назло, хлопнула дверь, звякнул металлом велосипед. Наташка пришла. Лева растерянно моргнул, развел руки в стороны, а Саша застыла на слезном вдохе. Испугалась предстоящей сцены-неловкости. Опустила голову, быстро прошла на кухню, даже не глянув на Наташку. Открутив кран с холодной водой, торопливо плеснула себе в лицо. Потрогала щеки — горят… Фу, как неловко, нехорошо все, неправильно! Валерьянки накапать, что ли?

Лева пришел за ней на кухню, сел за стол, стал смотреть, как она возится с каплями. Вздохнул тяжело.

— Где она? — спросила Саша тихо, мотнув головой в сторону кухонного проема.

— В нашу комнату ушла. Спросила, что с тобой. А я не знаю, что с тобой, мам… Ну чего ты, в самом деле?

— Да не знаю я, Лева… Объясняю же тебе — тяжело мне. Не знаю, может, я уже привыкла жить одна… Что мне теперь, квартиру менять? Нет, я бы разменяла, не вопрос! Но конкретно для тебя бы разменяла, для одного! А так… Ты ведь опять отдашь! Она забеременеет, и ты отдашь! Где я на тебя столько квартир напасусь? И сколько можно вообще… Тебе уже двадцать шесть лет… Взрослый мужик, а мать должна…

Наверное, все это было ужасно, то, что она говорила. Но ведь говорила же. А главное, все это было неправдой. Потому что она не хотела, не хотела это говорить! Наверное, накопившаяся неврастения последних дней вывернула все наизнанку. А на самом деле она не хотела…

Резкий голос Левы прозвучал сквозь этот ужас, как звук пощечины:

— Хватит, мама, я понял! Все, мы уходим! Прямо сейчас уходим! Я понял, все, больше не надо!

Подскочил пружиной, шагнул к выходу, крикнул в сторону комнаты, где затаилась виновница их ссоры:

— Наташка, собирайся, мы уходим! Будем квартиру искать! А пока у Егора с Дашкой в студии перекантуемся! Ничего, найдем! Комнату, угол, сарай, шалаш в лесу, дупло в дереве! Собирайся!

Она пошла за ним, как сомнамбула, протягивая руки и приговаривая слезно:

— Погоди, Лева… Я не хотела… Да погоди, зачем ты так…

В узком коридорчике увидела, как Лева открыл дверь в комнату, как мелькнуло на миг лицо Наташки — разъяренное, как у голодной лисицы. Никогда у нее такого лица не видела. И осела на корточки у стены, обхватив руками голову — да что ж это такое, господи…

Нет, она не хотела подслушивать. Само так получилось. Просто почему-то открылась в комнате дверь… От сквозняка, наверное. И голос Наташки выплеснулся наружу. Отрывистый, злой.

— …Что значит, не понимаешь свою мать! Значит, дурак, если не понимаешь! И я тоже хороша, идиотка… Она же воспитанная, она себя в кулаке держит и не умеет, чтобы напролом… Чтобы говорить как есть… Почему я это понимаю, а ты нет, Лева? Да, у нее накопилось, да, ей тяжело! Это нормально, Лёв! Мы сами с тобой дураки, дальше своего либидо не видим! Нам хорошо, а окружающее нас не волнует! И окружающие тоже! Это же стыдно, Лёв, это же… Ну, я не знаю, какой чистоплюйский эгоцентризм!

Лева забурчал что-то в ответ, Саша не расслышала. Почему-то Наташкин голос более звонко в диалоге звучал. И на пределе искренности. Да, да… В такую минуту, когда нутро наизнанку вывернуто, по-особенному остро чувствуешь правду и ложь. Болезненно чувствуешь, как свалившееся на голову откровение.

— Иди, извинись перед мамой! Слышишь? Иди! Или… Или я уйду сейчас… Я правда уйду, Лева!

Саша вдруг автоматически протянула вперед руку, замотала головой, словно хотела сказать — нет, не уходи… Потом вдруг опомнилась — чего она тут?.. В коридоре, у стеночки? Вдруг Лева сейчас выйдет, а она под дверью сидит!

Встала, на цыпочках ушла к себе в спальню. Присела на кровать, застыла в недоумении. Что это сейчас было такое? С ней, с Левой, с Наташкой? Что-то плохое и… что-то очень хорошее произошло.

Вдруг побежали по щекам теплые слезы. Когда раздался в дверь тихий стук, лицо насквозь было залито слезами. Лева с Наташкой вошли, сели с двух сторон, глядели виновато-испуганно.

— Мам, прости… Я дурак, мам.

— Нет-нет, это ты меня прости, сынок… Это все неправда, что я тебе наговорила!

— Мам, я больше не буду тебя обижать, никогда.

— Он больше не будет, Александра Борисовна, честное слово! — смешно продекламировала Наташка, совсем по-пионерски. Потом осторожно дотронулась ладошкой до ее плеча. — И я тоже не буду, честное слово…

— Чего ты не будешь?

— Ну… Не знаю. Со временем разберемся, чего я не буду. Я и сама пока не знаю чего. Знаю только, что очень люблю вашего сына.

— Мам, и я Наташку люблю… И я не знал, что так умею любить, правда. Помнишь, мы недавно с тобой говорили про эту песню, как ее там… «Восточная», что ли? «Льет ли теплый дождь, падает ли снег?» Я смеялся, а ты сердилась, помнишь?

— Ну, допустим…

— Мам, со мной как раз это и произошло, наверное, меня бог наказал за то, что смеялся. Я тоже готов стоять в подъезде. И «ждать, что ты пройдешь, а быть может, нет». И стихи по ночам писать. И точки после буквы «л» ставить. Я тебе тогда не поверил, прости…

— Простите его, Александра Борисовна! — снова жалобно попросила Наташка.

— Ой, да ну вас… — нервно рассмеялась Саша сквозь слезы. — Это вы меня простите! Я тебя перепугала, Наташ, да? Вон глаза какие потерянные…

— Они у нее просто голодные, мам, а не потерянные, — с любовью глядя на Наташку, произнес Лева.

— Ой, так в холодильнике же суп есть! Идите, ужинайте!

— Да, мам, сейчас…

Они бы еще бормотали что-то друг другу, и еще, но идиллию нарушила Мушка. Запрыгнула на кровать, взвыла длинно и требовательно, что означало — пора меня выгуливать, невтерпеж уже с вашими выяснениями отношений!

— Мам, давай мы с Мухой погуляем! А ты полежи, отдохни!

— Нет, я лучше сама…

И — через запоздалый, но счастливый всхлип:

— Мне надо у… успокоиться… Пройтись немного по воздуху, подышать…

* * *

Сентябрьский вечер принял их с Мушкой в свои объятия, осыпал золотом и багрянцем, не сильно щедрым, но какой уж нашелся в ближайшем от дома скверике. Как говорится, чем богаты, тем и рады, все для вас. Вот, пожалуйста, листьями под ногами можете шуршать сколько душе угодно, приятный звук, умиротворяющий. Вот последние лучи солнца, мягкие, нежные, — тоже для вас. А небо, небо закатное — это ж такие краски придумать надо, багряные с лохмотьями бирюзы! А вот скамейка свободная, под кустами рябины… И отпустите собачку с поводка, пусть побегает и справит нужду, где ей хочется. Присядьте на скамью, расслабьтесь…

Во всем скверике никого об эту пору, ни одной живой души. Можно сесть, укрыть лицо ладонями, можно и опять всплакнуть, если хочется. А лучше мыслями назад вернуться и понять все-таки, что это было там, дома… И почему все в душе изменилось, переустроилось, встало на свои места. И для Наташки вдруг место нашлось, пока не совсем чтобы место-место, но… Все как-то по-другому вывернулось. Без натянутой струны раздражения.

Однако как просто эта девочка ее по полочкам разложила! Всего парой фраз обошлась! А самое главное — в точку попала, в самую что ни на есть болезненную… Да, говорит, мама твоя в кулаке себя держит, не умеет, чтобы напролом! Да, у нее накопилось, да, ей тяжело! А мы, говорит, дураки, дальше своего либидо не видим… Хм. Забавно, конечно, у нее с этим либидо вышло. Даже Лева, юморист доморощенный, до такого бы не додумался. Короче говоря, в этой парочке один другого стоит…

А как Леву-то она быстро охолонула! Иди, говорит, извинись, или я уйду! И голос такой твердый, главное, как у зрелой сильной женщины. Вот тебе и Наташка, вот тебе и растянутый свитер да брезентовая котомка за плечами! Вот и пойми да разгляди их, нынешних молодаек…

Солнце, уходя за горизонт, решило блеснуть последним лучом, и вспыхнули красным ягодным огнем рябины в сквере. Красиво… И над головой у нее — ветка рябины, склонилась почти к лицу. Протянула руку, сорвала ягодку, сунула в рот… Горькая. Обманная на вкус красота. Впрочем, так и в жизни чаще всего устроено — где красиво, там горько. И наоборот… Вот как с Наташкой, например…

Слезы снова опасно зашевелились внутри, хлюпнула носом, нащупала носовой платок в кармане ветровки. Хотя черт с ним, с носовым платком. Уж реветь так реветь, столько, сколько захочется, до полной разрядки. Видимо, такой день сегодня… Ничего, пусть слезы бегут, и глаза лучше не трогать, иначе веки потом распухнут, покраснеют…

— Извините, женщина… Я могу вам чем-то помочь?

Вздрогнула, выпрямила спину, все-таки сунулась в карман за платком. Как это она не заметила, что рядом на скамью мужчина сел? Вот разнюнилась, расслабилась… Неловко получилось. И лицо зареванное, не повернешься.

— Нет, спасибо за участие, но мне ничего не нужно, — сказала Саша недовольно, отворачивая лицо в сторону.

— Но у вас явно что-то случилось… Я же вижу!

— Послушайте, мужчина… Оставьте меня в покое, а? Ну, пожалуйста… Шли мимо и идите себе дальше…

— Хорошо. Извините, я не хотел вас обидеть. Я просто помочь хотел.

Вздохнул, поднялся со скамьи, позвал тихо:

— Ванда, ты где? Иди сюда, пойдем, дорогая. Не надо, не приставай к этой милой собачке… Да, я понимаю, что тебе с ней подружиться хочется, но пойдем…

Саша вдруг напряглась, и сама не поняла, от чего. Оглянулась назад, поискала глазами Мушку. Это про нее, что ли, мужчина сказал — милая собачка? Про злюку Мушку с ужасным характером? Хотя не это ее растревожило, нет, что-то другое…

— Ванда, идем! Иначе сейчас поводок нацеплю! — строго проговорил мужчина.

И вспомнила! Ну конечно же, Ванда! Это ж та самая Ванда, раненная шариковой ручкой в неравном бою! А хозяин ее, стало быть… Да, это он, теперь точно вспомнила…

— Мужчина, постойте! Постойте, не уходите, пожалуйста! Это ведь вы, да?

— В каком смысле — я? — уставился немного оторопело.

— Ой, да как же? Помните, мы с вами за девочку вступились, которую за гаражами истязали? А Ванда ваша от шариковой ручки пострадала! Неужели не помните?

— Да помню, конечно… Как такое забудешь! Извините, я вас не узнал…

Подошел, сел на скамью, вгляделся в ее лицо, неловко пожал плечами.

— Да я вас тоже не узнала! Нам тогда недосуг было в лица друг другу смотреть, правда? А сейчас вы произнесли — Ванда, и я сразу поняла, что это вы… Значит, успели добежать до ветеринарной клиники?

— Да, успел… Я же кровопотерю тогда остановил, благодаря вашему шарфику, кстати. А рану Ванде зашили, видите, восстановилась после ранения полностью. Правда, прихрамывает чуть-чуть, но это совсем незаметно. Все обошлось, в общем…

— Ой, как я рада! Я ж потом долго совестью мучилась, что втянула вас в эту историю!

— Ну, зачем вы так… По-моему, мы благое дело сделали, девочку защитили. Кстати, чем там все закончилось?

— Да ничем…

— То есть?

— А мама нашей девочки мне лекцию прочитала о нынешних правилах социума. Что не надо бросаться на амбразуру, когда тебя об этом не просят. Нынче амбразуру принято уважать, потому что из нее пулями стреляют. А где пули, там сила. А сила — это нынче наше все. Я понятно позицию мамы объясняю?

— Ну, в общих чертах…

— Вы так же считаете, да?

— Нет. Я так не считаю. Я сейчас проходил по скверу и увидел — сидит женщина на скамье, плачет. Подошел, тоже хотел броситься на амбразуру, а женщина мне ответила — идите себе мимо…

— Ой, ну я же не знала, что это вы! Кстати, чего вы все женщина да женщина! Меня Александрой зовут! Можно просто Сашей. А вас?

— Валентин Сергеевич. Можно просто Валя. Такое вот женское имя, ничего не поделаешь.

— Очень хорошее имя, мне нравится! Ой… То есть я хотела сказать… Звучит хорошо, мягко.

— Саша, и все-таки… Отчего вы плакали? Может, вам действительно помощь нужна?

— Нет. Никакой помощи мне не нужно, правда. А плакала… Да из-за ерунды плакала, как сама теперь понимаю. Так, небольшие семейные неурядицы. А в общем, все хорошо! Просто нервы уже ни к черту…

В кармашке куртки у Саши запел телефон, и Валентин, вежливо улыбнувшись, встал со скамьи, отошел в сторону. Какая деликатность, надо же. А приятно, черт возьми. Нынче отвыкли от деликатности, не до нее нынче. Под пулями-то, летящими из амбразур.

Звонила Арина. Голос в трубке озабоченный, дежурное «здравствуйте» бывшей невестки прозвучало отголоском тревоги.

— Да, здравствуй, Арина. Вы уже прилетели? С Гришенькой все в порядке? — спросила на всякий случай, чувствуя, как дробью заколотилось сердце.

— Да, Александра Борисовна, с ним все в порядке. Отдохнул, загорел, плавать научился. Я, собственно, насчет Гриши и звоню… У нас тут дела всякие срочные образовались, может, возьмете его к себе на выходные?

— Арина, ну что ты спрашиваешь! Ты же знаешь, я только счастлива буду! Соскучилась, сил нет!

— Хорошо, договорились. Сегодня у нас пятница, я ничего не путаю?

— Нет. То есть да, пятница.

— Ага… Значит, завтра с утра я вам Гришу привезу.

— Да, конечно! А хочешь, я сама его заберу? Приеду к вам утром и заберу.

— Хм… А к вам что, нельзя?

— Нет, почему… Можно, конечно… Просто я… Чтоб тебя не обременять…

— Да ладно, Александра Борисовна, понятно мне все. У Левы новая телка, да? И он с ней вместе живет у вас дома? А Ладку, значит, побоку? Я ж уезжала, поэтому не в курсе новых Левиных увлечений! Быстро у него все, однако! Меняет телок как перчатки!

Саша даже мобильник слегка отодвинула от уха, удивляясь резко переменившейся тональности разговора — откуда взялось такое хамство, такая ядреная желчь? И что Арине за дело до новых Левиных увлечений? Чем все это объяснить? Запоздалой досадой? Но вроде сама с разводом затеялась, никто не заставлял…

— Чего вы молчите, Александра Борисовна? Я права, да? У Левы новая телка?

— Арина, ты же знаешь, я совершенно не умею разговаривать в подобной тональности. Да и ты раньше как-то… Не позволяла себе, насколько я помню.

— А жизнь всему научит, Александра Борисовна. Так вы не ответили… Есть телка, да? Кто она? Я ее знаю? Или, может, Ладка знает?

— Ну… Во-первых, она не телка. Она… слишком худенькая для телки. Во-вторых, ты ее не знаешь. В-третьих, при чем тут Лада? И в-четвертых, при чем тут ты и твое любопытство? И в-пятых, наконец! Я повторюсь, но мне не нравится, как ты со мной разговариваешь!

— Ладно, извините. Что-то меня и впрямь понесло… А Гришу я все-таки сама к вам привезу. В квартиру заходить не буду, не беспокойтесь. Позвоню от подъезда, кто-нибудь за Гришей спустится.

— Арина, не надо придумывать сложности там, где их нет. Ты можешь совершенно спокойно зайти, никто не испугается, я тебя уверяю!

— Да ладно… В любом случае, до завтра, Александра Борисовна.

— До завтра, Арина…

Саша нажала на кнопку отбоя, вздохнула счастливо — как же по внуку соскучилась! Ура, ура, уже завтра…

Встала со скамьи, поискала глазами Мушку, улыбнулась Валентину:

— А у меня счастье, завтра внука привезут на все выходные! Надо идти, тесто для пирогов ставить! Спасибо вам за компанию… Сейчас бы еще эту девушку, которую Мушкой зовут, от вашей Ванды оттащить… Мушка, иди ко мне! Ну, не вредничай, домой пора… Чего ж ты на меня лаешь-то, злюка такая?

— Что ж, весьма за вас рад… — улыбнулся Валентин, немного церемонно наклонив голову. — И рад был снова увидеться! И познакомиться! А знаете что, Саша? А вы приходите с Мушкой в Павловский сквер гулять, это через два квартала отсюда, знаете? Там интереснее, там даже пруд есть, да и раздолья собакам больше!

— Ой, да какое моей Мушке раздолье… Мы девушки замухрышистые, нам бы свои дела сделать по-быстрому да бегом домой… Сами ж видите, не собака, а злое недоразумение. Но — такую внук выбрал, пришлось принять и полюбить… Всего вам доброго, Валентин!

— И вам…

Шла по дорожке, спиной чуяла, как он провожает ее глазами. Невольно расправила плечи, подтянулась, подобралась… И рассмеялась внутренне над собой — ага, давай, еще и походку свободную от бедра изобрази, как Лия Ахеджакова в образе секретарши! Смешно, ей-богу… И не оглядывайся, это уж совсем ни к чему! Потому что уходя — уходи…

* * *

Арина сдержала свое странное обещание, в квартиру не поднялась, позвонила ей из машины. Очень рано, еще и восьми не было. Хорошо, что Саша успела с постели встать, причесаться-умыться, день-то субботний. Выскочила за дверь, скатилась с лестницы кубарем. Открыла дверь подъезда, сердце зашлось от счастья — Гришенька бежал навстречу, широко улыбаясь. О, солнце мое, любовь моя! А двух передних зубов нет — выпали! Да, но как ему идет эта щербатинка! И загар! И как успел вытянуться! А тяжелый стал — едва удержала, подхватив на руки…

— Я вечером за ним приеду, Александра Борисовна, — не выходя из машины, высунулась в окно Арина. — Часикам к восьми. Нормально?

— Здравствуй, Арина. Ты же хотела на все выходные…

— Нет. Вечером за ним приеду.

— Хорошо, хорошо… Может, зайдешь все-таки?

— Нет!

Слишком резко ответила. Зло. И на «здравствуй» ничего не ответила. Поджала губы, повернула ключ зажигания, сорвалась с места. Саша подумала, что, наверное, зря она высунулась с этим «зайдешь»… Ну да ладно, бог с ней, с Ариной. Главное, Гришеньку на целый день привезла! Радуйся, бабка, что хоть и редко, но выдают внука на свиданку!

Поднялись в квартиру, Гришенька спросил громко:

— Ба, а папа дома?

— Да, Гришенька. Он еще спит.

— Ага! Я его сам сейчас разбужу!

— Ой, нет… Давай ему лучше в дверь комнаты постучим…

— А почему?

— Ну… Там еще одна тетя… Ты ее не знаешь… Да папа и так уже проснулся, наверное!

Незнакомая «тетя» тем временем высунулась в прихожую из ванной, наяривая во рту зубной щеткой. Глянула на Гришу, подняла приветственно ладонь. И — странно… Мальчишка вдруг улыбнулся во весь рот, тоже поднял вверх ладошку, повторяя ее жест. А дальше все потекло само собой, Саша лишь удивлялась, наблюдая за этой стихийно вспыхнувшей взаимной симпатией. Удивлялась и ревновала, конечно. Нет, как это у Наташки так получается? Без подхода, без доли сюсюканья, совершенно естественно… Будто она не Наташка, а тоже пятилетний пацан.

Нет, понятно, что это хорошо, замечательно даже. И Лева страшно доволен, хоть и виду не показывает. И Мушка Гришеньку вспомнила, крутится вокруг него, счастливо повизгивая. А ей-то, Саше, — что остается… Только глядеть на эту идиллию, вздыхать да ревность свою подальше запихивать. Нет, правда, очень хорошо, что Наташка общий язык с Гришей нашла. Но уж больно лихо, стремительно все случилось! Как будто он меж ними давно присутствовал, этот общий язык!

— …Гришенька, я твой любимый пирог испекла… Пойдем чай пить?

— Ага, ба, мы с Наташей сейчас придем…

— Гриш… Пойдем, с Мушкой погуляем?

— Ба, а можно я с Наташей?

— Гриш, пора обедать.

— А Наташа обедать будет?

Нет, чем она его взяла, интересно? Прилип как банный лист… А на бабушку — ноль внимания. Вот уж никогда не думала Саша, что способна ревновать! И кого — внука! И не предполагала в себе такой низменной эмоции! Хорошо хоть обожаемый внук согласился на привычную процедуру — книжку после обеда почитать.

Лег, обнял ее за шею, прошептал в ухо:

— Я по тебе скучал, ба…

— И я… И я, Гришенька…

— А Наташа хорошая, правда?

— Да, хорошая.

— Ага… Это потому, что она оранжевая, ба.

— Какая?!

— Оранжевая. Как солнышко. И еще с музыкой внутри.

— С какой музыкой, Гришенька?

— Ну, ба, как ты не понимаешь! Просто с музыкой! У тебя нету внутри музыки, а у нее есть!

— Да? Интересно… А цвет у меня есть?

— Да. Ты тоже немножко оранжевая. Но с желтыми и белыми пятнышками. Иногда пятнышек бывает больше, иногда меньше.

— Вот как… А папа?

— А папа всегда зеленый… Сама, что ли, не видишь?

— Нет…

— Ну, тогда лучше книжку почитай, про Чиполлино… Чиполлино тоже зеленый, как папа.

— Да?! Почему?

— Потому что он лук!

— А… Ну да. Чиполлино и впрямь луковка. Но чтобы папа…

— Читай, ба. А то я усну и ничего не услышу.

— Да, Гришенька, сейчас… Где у нас книжка про Чиполлино? А, вот она…

Потом, когда Гриша уснул, Саша вышла на цыпочках из спальни, села на диване в гостиной, тихо произнесла в Наташкину спину, склоненную над разложенным на столе куском ватмана:

— Представляешь, Наташ… Гришенька мне сейчас заявил, что ты оранжевая. А я тоже оранжевая, но с белыми и желтыми пятнами. А Лева — зеленый. Как думаешь, что это такое, а?

— Да ничего сверхъестественного, Александра Борисовна, обыкновенная синестезия… — пожала плечами Наташка, поднимая голову от ватмана. — Он ассоциирует людей с цветом, только и всего. Ну, помните, как Наташа Ростова? У нее один человек был голубой, другой синий, третий фиолетовый, что ли, не помню…

— Ой, а я помню! Да, точно! У нее Безухов был синий, темно-синий с красным и четвероугольный! А Борис — узкий, как часы столовые, серый и светлый…

— Ну, вот видите! Вы даже больше меня об этом знаете.

— Да… Но у Гришеньки… Я не ожидала…

— Почему? Синестезия часто наблюдается у одаренных людей. Цветное видение, смешение чувства и вещи. Этот четвероугольный, а тот узкий, как часы столовые. И точка. И все понятно.

— Значит, ты считаешь, Гришенька одаренный?

— А то! Это же сразу чувствуется.

— А еще он сказал, что внутри у тебя музыка есть…

— И про музыку внутри он прав. В каждом человеке звучит своя музыка.

— А во мне, он сказал, не звучит…

— Значит, ее не слышно пока. Ему — не слышно. Значит, вам поработать надо над собой. Освободить спрятанную в глубине музыку, чтобы ее, кто надо, услышал. В том числе и Гришенька.

— Как — поработать? И что я должна для этого сделать?

— Ну, я не знаю… Для начала, может, разгрести мусор из ненужных тревог, страхов и переживаний. Кому это удается, тот сам в себе начинает музыку слышать. Под нее и танцует потом.

— В смысле — танцует?

— Ну, не в прямом, конечно. Духовную составляющую свою танцует. И оттого у него все талантливо получается, даже самые обыденные, казалось бы, вещи. Тот же борщ можно сварить по-всякому, так ведь?

— Может быть, может быть… Но Гриша-то не про свою музыку говорил, а про твою! Он твою музыку слышит!

— А это тоже своего рода талант — слышать чужую музыку. Не всем дано. У вас талантливый внук, Александра Борисовна, отличный пацан! А вы сидите, вся такая встревоженная этим замечательным обстоятельством! Меняйте тревогу на радость, это же так просто! Слава богу, обменного курса на эти дела еще не ввели!

— Хм… Да уж. Пока это бесплатная процедура, ты права. Но ведь и трудная, зараза. Особенно для тех, кто к тревоге привык. К вечному беспокойству. К страху за завтрашний день, за детей, за внуков. Но я постараюсь, Наташ… Спасибо тебе…

— Ой, да ну. За что спасибо-то?

— За оранжевый цвет и за музыку. За то, что со мной поделилась.

— Да на здоровье, Александра Борисовна. Я ж говорю, это все очень просто. Сейчас Лева придет и тоже с вами поделится. Какой он там у нас, по Гришиной цветовой гамме?

— Зеленый…

— А! Ну, вот и хорошо! Будете у нас оранжевая с зеленым, как яичница-глазунья с луком! Как говорится, простенько и со вкусом!

— Ой, да ну тебя!

И тихо рассмеялись обе. Вошедший в гостиную Лева поглядел на них с удивлением, протянул Наташке поющий мелодией вызова телефон. Глянув на дисплей, та испуганно охнула, прижала тельце аппарата к уху и неожиданно робко проблеяла:

— Да, слушаю… Да, это я, Наталья Ильина… Что? Ой, простите, я в другое место перейду, плохо слышу…

И рванула из гостиной, успев испуганно глянуть на Леву. Он сделал ей знак рукой, довольно странный, как ей показалось. То есть поднял вверх кулак, потряс им в воздухе. Мол, «но пасаран», держись, дорогая, я с тобой!

— Чего это, Лева? Кто позвонил-то? — не удержалась, сунулась с любопытным вопросом Саша.

— Погоди, мам… Тихо… — сморщился Лева, прислушиваясь.

И в следующую секунду они вздрогнули от раздавшегося из кухни Наташкиного визга. Саше даже подумалось, что это Мушка визжит — может, ей Наташка нечаянно на лапу наступила? Лева сорвался с места, на лету опрокинул стул, запнулся об него, чертыхнулся коротко. Саша успела прошипеть ему в спину страдальчески:

— Ти-ше… Совсем с ума сошли, что ли? Гришенька же спит…

И тоже сорвалась вслед за Левой. И тоже запнулась о чертов стул. Больно ушибла лодыжку, зашла на кухню, прихрамывая. И увидела их счастливые лица, и руки, сплетенные в счастливом объятии. И странные телодвижения — то ли подпрыгивания совместные, то ли покачивания. Мелькнула вдруг мысль — никогда, никогда она еще таким счастливым сына не видела…

— Мам, представляешь, Наташкина работа первое место на международном конкурсе заняла! В Лондоне! Ей теперь грант дадут! И на работу туда пригласят!

— Я без тебя никуда не поеду! Я только с тобой! — то ли пропела, то ли проплакала Наташка, еще крепче обхватывая Левину шею руками.

— А то! Кто бы тебя одну отпустил! Конечно, со мной!

— Тихо! Гришеньку разбудите! Совсем с ума сошли? — сказала-таки механически то, зачем шла. — Чего разорались так? Идите на улицу, там и орите. А лучше всего — в лавку за шампанским дуйте, надо ж как-то отметить это дело. Правда, Наташка?

— Ой, Александра Борисовна, я и сама еще не верю… Ой, ой! Не могу! Правда, Левка, пойдем за шампанским, а то мне голову от счастья снесет!

— Пойдем…

Так, в счастливой суете, прошел день. Замечательный день, если честно. Такие дни вообще редко выпадают, можно за всю жизнь по пальцам пересчитать. Когда все вместе, когда всем друг с другом хорошо, когда витает над головами счастливое событие. И выпитое шампанское слегка туманит сознание. И выходит на кухню заспанный Гришенька, глядит на всех синими круглыми глазами. Талантливыми глазами, как выяснилось. И можно схватить, прижать его к себе, вдохнуть вкусный сонный запах…

Но всякий счастливый день как-то заканчивается, постепенно перетекает в обыденный вечер. Вот и Аринин голос в телефоне: «Я внизу, приведите мне Гришу, жду…»

— Наташ, ты по мне не скучай, ладно? Я еще приеду.

— Хорошо, Гриш, я буду ждать. И скучать все равно буду.

— Без меня тот рисунок не дорисовывай… Там, где облако на дереве, помнишь?

— Ладно, не буду. Я тебя подожду.

— Пока, пап…

— Пока, сын. До встречи. Я люблю тебя.

Вышли из подъезда, Арина нервно просигналила издалека. Как будто кто-то виноват в том, что в субботний вечер весь двор заполнен машинами. Ускорили с Гришенькой шаг…

— Пока, ба! — махнул ей рукой, забираясь в детское кресло.

— Пока, Гришенька…

Сердце снова кольнуло ревностью. Этой «оранжевой» Наташке всего наговорил на прощание, а ей досталось одно суховатое «пока, ба»? А может, и хорошо, что кольнуло. Оно ведь живое, сердце-то. Обыкновенное, бабское, человеческое. Ничего… Главное, не расплакаться.

Арина вышла, помогла сыну пристегнуться, захлопнула с его стороны дверь. Полуобернувшись к ней, процедила через вежливую улыбку:

— Спасибо, Александра Борисовна.

— Тебе спасибо, Арина. Когда еще можно будет внука забрать?

— Не знаю. Я вам позвоню. До свидания.

— Да, всего доброго… Езжай осторожно…

Проводила машину глазами, еще раз махнула рукой Гришеньке. Потом медленно побрела обратно к подъезду, чувствуя, как нарастают слезы внутри. Ну почему, почему все так устроено? Ведь неправильно все устроено, если по сути… Гришеньку жалко. И Леву с Наташкой жалко, несмотря на победу в конкурсе, полученный грант и Лондон. Да и Арину тоже… Не выглядит она счастливой, совсем не выглядит.

Ладно, лучше не вникать. Как получилось, так получилось, чего уж теперь. Завтра воскресенье, надо к Прокоповичам на дачу наведаться. Да и этих, которые с грантом и Лондоном, которые оранжевые с зеленым, надо хоть на денек в покое оставить, чтобы наелись вдоволь друг другом на освободившейся временно территории. А они с Колей и Катькой — по грибы! Да в баньку потом! Хорошо же!

Саша выудила из кармана куртки телефон, кликнула Катькин номер.

— Да, Сань…

— Кать, а чего голос такой?

— Какой?

— Ну, будто ревешь… Случилось чего?

— Случилось, Сань. Сможешь завтра приехать?

— Так я потому и звоню…

— Приезжай, Сань. Сегодня уже поздно, завтра давай, на первой утренней электричке. Завтра тебе все и расскажу…

— Что-то с Колей, да?

— Завтра, Сань, завтра… Не могу сейчас… Пока…

* * *

От станции до дачи Прокоповичей Саша почти бежала, чувствуя во всем теле опасливое дрожание. И в калитку боялась заходить, постояла немного, приводя в порядок дыхание. Как будто Катьке не все равно было, с каким дыханием она зайдет, ровным или прерывистым. Наверное, просто время оттягивала. Потому что давно поняла, что случилось в семье друзей, какая беда их настигла. Та самая беда, которую они с Катькой своим именем не называли, но в последнее время то и дело проговаривали вскользь… Но верить все равно не хотелось. Это счастью веришь сразу и безоговорочно, а беде — нет. Прячешься от нее за неверием, за калиткой, за частым неровным дыханием, за суетливостью нарочито радостного приветствия.

— Ка-ать! Катя! Ты где? Я приехала! — крикнула Саша на весь дом, слушая, как отскакивает от стен слишком звонкий голос. — Ты наверху, что ли? Проснулась? А почему входная дверь не заперта? А я, представляешь, чуть на электричку не опоздала, запрыгнула в последний момент! Прямо за спиной двери закрылись! Ты где, Кать?

— Да не ори, иду… — послышался со второго этажа тусклый Катькин голос, и хлипкая лестница жалобно скрипнула под ее тяжелыми шагами.

— Кать, ты только проснулась, что ли? А почему дверь в дом не заперта? Она всю ночь, что ли, была открыта?

— Ну, открыта… Чего ты повторяешь одно и то же? Далась тебе эта дверь.

— А если бы вошел кто? Воры, грабители? Не боишься?

— Не-а. Чего бояться-то? Ну, вошли бы воры-грабители, увидели меня, дали бы по башке… И померла бы я благополучно. Может, им бы еще спасибо сказала.

— Как? Как бы ты сказала, если б тебя убили?

— Так не убили ведь. Чего об этом зря толковать. Когда надо, так этих воров-бандитов сроду не дождешься.

— Ты чего говоришь? Совсем с ума сошла?

— Ага. Так оно и есть. Это ты в точку попала, Санька. Только я не по своей воле с ума сошла, меня с моего ума Коля вытолкнул. Вчера днем еще была в уме, а к вечеру — мимо ума… Он был тут вечером, специально приезжал, объяснялся, стало быть. Ушел он от меня, Сань. Совсем ушел.

— Ой, Кать… Да как же…

Саша протянула руки, сделала шаг к подруге, чтобы обнять, но Катька сурово отвела ее руки в сторону, поморщилась болезненно:

— Да не надо, не лезь ко мне, Санька. Я все равно сейчас ничего не чувствую. Хоть обнимай меня, хоть бей, хоть совсем убей. Душа улетела, загуляла где-то. Вот спроси меня — спала ли я ночью? А я и не знаю, что ответить. Вроде и не спала. А себя не помню. Лежала, как мертвая.

— Ой, Кать… Да как же…

— Чего заладила — ой да ой. Иди лучше чайник поставь. Я сейчас приду. Надо же мне как-то дальше существовать, по надобности хотя бы оправиться… Кстати, чего у меня с рожей? Очень страшно глядеть, да?

— Ну… Нет… Нормально…

Конечно, Катька выглядела ужасно. Как любят определять привычным штампом — на ней не было лица. То есть по отдельности все было на месте — нос, рот, глаза, щеки, — но в совокупности ничего не было. Будто гипсовый слепок сделали, потом сняли вместе с лицом. Там, под слепком, живое лицо задохнулось и умерло.

— Ладно, сама сейчас в зеркало посмотрю. Завтра на работу надо, куда ж я без лица. А ты давай, давай, хозяйничай, завтрак сооруди, яичницу с колбасой… И кофе свари нормальный, ты же знаешь, я растворимый не пью. Хотя — какая разница, теперь-то… Можешь и не варить…

— Я сварю, конечно! — проговорила Саша Катьке уже в спину. — И завтрак сделаю…

В окно она видела, как подруга медленно бредет по дорожке к туалету, низко опустив голову и обхватив себя руками. Никогда она раньше так не ходила. Всегда грудь вперед, плечи назад, поступь твердая! Коля еще как-то вышучивал эту поступь, вроде того — жена бежит, земля дрожит… Нет, вовсе не зло у него получалось. Наоборот, с любовью. Так и жили меж собой, с шутками да прибаутками, не было беды на горизонте… И хорошо жили, всем бы так! И любили друг друга, ей ли не знать! Нет, но как он… Даже в голове не укладывается. Вот бы сейчас на Катю-то посмотрел! Наверное, стыдно бы стало! Идет — старуха старухой… Жалко до слез.

Нет, со слезами лучше не высовываться, Катька слез не любит. Надо какой-то другой тон взять, правильный. Слишком оптимистический не подойдет, да и не получится у нее, Катька фальшивку сразу распознает. Да и не надо ей никакого тона, лучше вообще помалкивать. Ей сейчас благодарный слушатель больше требуется, чем собеседник. А может, по сто грамм пропустить для снятия напряжения? А что, это неплохая идея! Как там Коля всегда говорил? С утра на грудь принял и весь день свободен?

Господи, опять Коля… Прямо из головы не идет. Коля пошутил, Коля сказал. Надо же, как привыкаешь к человеку за всю жизнь. Если уж от себя с кровью отрываешь, Катьке оно каково?

Открыла холодильник, вытянула из дверной полки похожую на шкалик бутылку водки. Непочатая. И название на этикетке наглое — «Хорошая водка». Простенько и со вкусом. Вот мы тебя, такую хорошую, сейчас в Катьку и вольем…

— Сань, ты чего ее рассматриваешь? — Саша вздрогнула, услышав за спиной голос подруги. — Если хочешь, открывай да наливай. Коля говорил, это хорошая водка.

— Да, тут так и написано… А ты будешь?

— Нет. Зачем? Объясняю ж тебе, не чувствую ничего. Я вчера вечером два стакана в себя влила, и хоть бы в одном глазу. Все как мертвому припарка, организм ни на что не реагирует. Ну и зачем добро переводить в таком случае? Умерла я, Сань. Все. Ничего больше не хочу.

— Кать, не говори так, я боюсь…

— Ладно, не бойся. Кофе сварила?

— Да, конечно! Садись! Я тебе сейчас яичницу положу!

— Не надо яичницу. Себе положи, ешь и слушай. Мне выговориться надо. Головешки сгоревшие выбросить. Хм… Ишь как сказала. Все-таки в душе я поэт… Вернее, была поэт. Пока душа на месте была и жива была.

— Да, Кать. Я слушаю. Говори.

— Только со стула не падай, ладно?

— Постараюсь.

— Значит, так. Коля не просто меня бросил, потому что к молодой бабе ушел. Коля у нас на днях, как выяснилось, отцом стал.

— Что?! Кем Коля стал?

— Отцом, кем! Еще неделю назад молодую жену с ребеночком из роддома забрал. Она неделю у своей мамаши проживала, а Колю, хрена старого, та мамаша и на порог своей жилплощади не пускала. А в пятницу, значит, молодые себе квартиру сняли. Теперь вместе проживают, с ребеночком нянькаются. Можно и со старого места жительства съехать, если новое появилось, правда? Вот когда нового не было… Сейчас, говорят, очень трудно квартиру снять, если с маленьким ребенком… Он же ночами кричит, соседям спать мешает… Надо колыбельные ему петь, пеленки стирать… Или сейчас нет пеленок? Сейчас только памперсы, да?

— Кать! Кать! — испуганно потрясла Саша подругу, перегнувшись через стол. — Очнись, Кать…

— А что такое? Я как-то странно себя веду?

— Да. Ты бормочешь себе под нос. И будто проваливаешься взглядом куда-то. Я здесь, Кать! Со мной говори! И вообще… Ты про ребеночка ничего не придумала, нет?

— Нет, я не придумала. Это правда. Знаешь, он мне даже фотографию в телефоне показал. Он там ма-а-аленький такой, крохотулечка в одеяльце…

— Нет, все равно не понимаю… Откуда у Коли мог взяться ребенок? Ты же сама мне рассказывала, что вы по молодости проверяться ходили, что его признали бесплодным, а у тебя по этой части было все в порядке!

— Да, именно так и было, Санька. Но сейчас все оказалось по-другому. То есть так сложилось подло. У меня нет ребеночка, а у Коли есть.

— Да откуда?! От святого духа?

— Нет, почему… Он мне и это объяснил. Если коротко, в двух словах… В общем, изменил он мне год назад. Говорит, первый раз за всю жизнь. Служебный роман у него случился. Ну, с кем не бывает, со всеми бывает! Тем более с мужиками! Потом еще встретились пару раз да на этом и расстались, тем более молодайка с другим мужиком на фирме роман закрутила. С женатым. И залетела от него. Аборт не хотела делать, все думала, он от жены уйдет. А мужик оказался крепким орешком, уволился, спрятался, все телефоны поменял, в общем, в подполье ушел. А живот у молодайки растет, уже на нос полез… Вот тут моего Колю и прошибло. Глядел, глядел на ее страдания, помогал в последние месяцы, по больницам возил, потом в роддом… Ну, и решил, значит. Пожалел молодайку, как-то она одна будет ребеночка растить. Тем более мамка ее такое дочкино положение крайне не приветствовала. Теперь вот устроились уже, квартиру сняли… Каково, Сань, а? Ты что-нибудь понимаешь?

— Нет, Кать… Вообще ничего не понимаю. Он что, решил ребенка на себя записать?

— Да.

— Прямо законно-законно, с фамилией и отчеством?

— Да. И с молодайкой заодно расписаться, чтоб, как говорится, не отходя от кассы…

— Вот сука!

— Кто, Коля?

— Нет, эта, которая не отходя от кассы! Да и Коля тоже! Как у него хватило совести так с тобой поступить? Ты ведь тоже могла себе родить… Тогда…

— Да, могла. Я даже помню, как он просил меня… Съезди, говорит, одна куда-нибудь в санаторий, чтоб… Ну, чего я тебе рассказываю. Сто раз уже об этом рассказывала. Нет, чего я тогда его не послушала, а? Честная жена, блин! Спортсменка-комсомолка-отличница! Не могу изменить любимому мужу! Хотела как лучше, чтоб свою любовь ему доказать, а оно видишь как вышло… Дура я, Санька. Так мне и надо, наверное.

— Ты не дура, Кать. Ты поступила так, как хотела. Ты любила, ты сделала выбор. Вся беда в том, что Коля не оценил твоего подвига. Это тебе казалось, что подвиг, а получилось, вроде как в душу ему плюнула. Ой, кошмар какой… Вот же, Федора Михалыча на вас нет, продолжение «Братьев Карамазовых» писать!

— Да, ты права, Сань. Наверное, он мне моего благородства простить не мог. Вот если бы я его просьбу выполнила, ну, то есть нагуляла бы на стороне ребеночка, тогда бы мы вроде как сравнялись… Минус на минус бы получился. Он не может, а я нагуляла. И был бы плюс. Да, ты права. А так… Я ж не думала тогда про себя, что вот, мол, какая я благородная. Я просто любила мужа и хотела быть ему верной. И он меня любил, я знаю.

— Да, Кать, любил. Я тоже знаю. Я думаю, он и сейчас тебя любит.

— Нет, Сань, нет. Ты знаешь, я вчера даже не узнала его. Он же в последнее время поздно домой приходил, уставший, сразу спать ложился. И все молчком, молчком, даже в глаза не смотрел. А вчера! Ты бы видела! Глаза горят, руками машет, слюной изо рта брызжет! И все про ребеночка, про ребеночка! А меня будто в упор не видит… Не знаю, даже в городскую квартиру возвращаться не хочется. Там, наверное, перевернуто все, он же вещи свои собирал… Наверное, здесь зимовать буду. И на работу отсюда ездить буду. Если вообще до весны доживу.

— Доживешь, Кать, куда ты денешься. Ты сильная, ты все вынесешь.

— А зачем?

— Что — зачем?

— Ну, для чего мне это выносить? Для кого? У меня ж больше никого нет, кроме Коли. Ну, есть родственники какие-то, так мы особо не дружимся. Вот, ты еще есть. Зачем, для кого?

— Для себя, Кать. Для жизни. Ее надо прожить, как бы там ни было. Ты сильная, ты справишься. Ты очень сильная женщина, Кать.

— Слова, Сань, слова… А если вот тут все сгорело за одну ночь и жить больше не хочет? — постучала себя Катька ладонью по груди. — Если ни голова, ни сердце предательства не принимают? Если оно даже в огне не горит? Сердце горит, а предательству — хоть бы хны… Нет, скажи, как у него совести хватило, а?

— Не знаю, Кать… Я думаю, его затянуло в новое счастье, как в паутину. И счастье оказалось сильнее совести. Да, счастье всегда сильнее совести, Кать… Особенно мужское…

— Да перестань! Что ты несешь всякие глупости, слышать не могу! Счастье мужское, счастье женское! Просто совести у него нет, вот и все! Чтобы быть счастливым с одной женщиной, надо убить другую, да? Вот он и убил! И дальше пошел! А ты давай, давай, защищай его, все правильно! Все вы такие, не обременяющие себя силой и совестью, искатели счастья! Зачем вам чужая сила, чужая верность и преданность? Ножом ее, ножом! Нападаете тайком, из-за угла! Сволочи…

— Кать, ты чего… — пролепетала Саша слезно, наблюдая, как опасно прилила кровь к лицу подруги. — Ну, прости меня, если сказала не то… Я растерялась, правда не знаю, что тебе сказать! Как правильно сказать! Самой будто обухом по голове…

И расплакалась на последней фразе, закрыв глаза тыльной стороной ладони. Катька замолчала, было слышно, как она торопливо глотает остывший кофе. Потом закашлялась натужно, и Саша потянулась через стол, постучала свободной ладонью ей по спине. Как-то механически получилось, само собой.

— С… Спасибо… — просипела Катька, махнув рукой, — да хватит, хватит меня по спине наяривать, ишь, добралась… Не казенная спина-то… И не реви давай! Я ж предупреждала, что головешки в тебя полетят? Вот и терпи! И не говори под руку ерунды всякой!

— Ладно, не буду…

— Нет, правда, Саньк… Вот ты говоришь — сильная я. А почему все решили, что я сильная? Это ж неправда… Я обычная баба, ранимая, с любящим нежным сердцем… А помнишь, как Коля, глядя на меня, любил повторять — есть, мол, женщины в русских селеньях? Нет, вот скажи мне, что классик имел в виду, а? Что они здоровые, как лошади, все на своих плечах вынесут? И сердца у них из железа выкованы? Да ни фига… Обыкновенные сердца, ранимые. Еще какие ранимые. Дуры мы, дуры, а не женщины в русских селеньях. Надо было для себя всю жизнь жить, а не силу показывать. А теперь что? Теперь, выходит, ложись да умри вместе с силой. Да не реви, хватит уже, и без тебя тошно…

— Я не буду, Кать. То есть я стараюсь, но никак успокоиться не могу. Это от бессилия, наверное, потому что ничем помочь тебе не могу…

— Ой, да ладно. Сидит, ревет! И я бы тоже поревела, да видишь, не получается! Не можешь успокоиться, так прими сто грамм, и все дела!

— А ты… Если с тобой только… — икнула в ответ слезно.

— Ладно, черт с тобой, наливай. Может, хоть на сон сморит. Ночь-то я точно не спала, пока костры внутри горели. Эх, Санька ты, Санька… Хорошо хоть тебя от предательства бог миловал, вот и вспомнишь теперь своего Гришку с любовью да благодарностью, царство ему небесное. Счастливая…

После «ста грамм» Катьку и впрямь сморило. Ушла наверх, видимо, заснула крепко.

И потек дальше сентябрьский день медленно, грустно, через набегающую на глаза слезную пелену, сквозь которую окружающее пространство видится то кособоким, то высвечивается ярко, как через линзу с минусовой диоптрией. Вон в окне кривая рябина с назойливо выпуклой багряностью ягод, и тоже кривая яблоня с подгнившей на земле падалицей. Покосившаяся крыша сарая, сваленные у забора бревна, сникшая от первого ночного заморозка картофельная ботва. И запахи кажутся тоже выпуклыми, шибает в нос шашлычным уксусным духом с соседних участков. Да, сегодня пропасть народу ехало в электричке, и дядька один сказал кому-то в телефон — еду, мол, картошку копать, сегодня картофельный день…

Саша все дела переделала в сопровождении слезного одиночества. Суп сварила, всю посуду перемыла, навела на кухне идеальный порядок. Даже успела по лесу погулять, а Катька так и не проснулась. Когда опустились сумерки, поднялась к ней, тронула за плечо:

— Кать… С тобой все в порядке?

— А? Что?

Катька подняла сонную голову, глянула мутными глазами, снова уронила ее в подушку, простонала глухо:

— М-м-м… Зачем разбудила?

— Кать, мне ехать пора… Как ты вообще?

— Да нормально, Сань… Езжай. Не беспокойся. Выживу.

— Пойдем, дверь за мной закроешь.

— Да ничего, я потом, на ночь… Никто меня не украдет, не бойся.

— Я тебе там суп сварила и жаркое сделала. Ты поешь, ладно?

— Спасибо, Сань… Как же хорошо, что ты у меня есть.

— И ты у меня…

— Ладно, беги, на электричку опоздаешь. А я сейчас встану. Поспала и будто отпустило немного. Иди, иди, Сань…

— Пока, Кать.

— Пока… Созвонимся…

В электричке Саша села к окну, спрятала лицо в толстый ворот свитера, просунула руки в рукава куртки. Холодно. Такое ощущение, будто всю выпотрошили изнутри. Катька права — плохая из нее утешительница. Слабачка. Собственного ресурса на саму себя едва хватает. Но Катьке все равно помочь хочется, хоть как-то… Но как, чем тут поможешь, кроме искреннего участия? Хотя…

Решение пришло сразу, Саша даже обдумать его хорошенько не успела. Впрочем, если бы начала думать, то, может, и не решилась бы…

Коля ответил на ее вызов сразу, ни секунды не дал на трусливые сомнения. Может, поэтому так решительно прозвучало ее требование:

— Нам надо встретиться, Коль. Поговорить.

— Да, Сань. Привет. А ты где?

— Я в электричке еду, от Кати. На восьмичасовой.

— А, понятно… Что ж, давай поговорим. Я тебя встречу, ты в каком вагоне?

— В последнем, кажется. Или в предпоследнем. Не помню.

— Ладно, понял… Если не успею, жди меня на перроне.

Все, отключился. Ехать еще двадцать минут. Господи, а что она ему скажет? Стыдить начнет? Пальцем грозить? Или умолять одуматься? Смешно. Тоже, голубь мира нашлась…

Электричка весело залетела под своды вокзала, народ повалил к выходу. Саша глянула в окно и сразу увидела Колю, и удивилась, и даже не поняла толком, чему так удивилась. Коля был не совсем Коля. Что-то изменилось в нем основательно — в том, как он медленно шел к вагону, как держал голову на плечах, как улыбался… Помолодел? Да вроде нет. Просто другой стал. Чужой. Незнакомый. Не Коля, а Николай Александрович Прокопович.

Саша вышла из вагона, осторожно улыбнулась ему:

— Привет…

— Привет, Сань. Ну что, как она там?

— Это ты о Кате, что ли?

— А о ком еще?

— Да ничего… То есть плохо, конечно. Коль… Как же так, а?

Коля помолчал, глядел на нее грустно и ласково, будто прощался. Будто она должна была немедленно заскочить на подножку вагона и уехать навеки. А может, и в самом деле прощался.

— Пойдем, что ль, посидим где-нибудь? Может, в кафе? Только, Саш, у меня времени в обрез, на все про все двадцать минут.

— Да где мы за двадцать минут посидим, какое кафе? Тогда уж лучше в привокзальном скверике, на скамеечке.

— Ну, хорошо, идем…

И скверик оказался об эту пору почти безлюдным, и скамеек свободных полно. Садись, разговаривай не хочу. А только не задался у них разговор. Сидели оба, молчали, глядели под ноги. Наконец Коля заговорил первым:

— Ты хорошая, Саш, привык я к тебе за всю жизнь, буду скучать… Не поминай меня плохим словом, ладно? Или не получится? Подлец, мол, и точка, да? Давай уж, руби правду-матку в глаза.

— Да чего там рубить, Коль… Сам же все понимаешь. Я не оценщик и не судья. И вообще, зря я тебе позвонила…

— Нет, Саш, не зря. Мне важно, чтобы ты меня поняла. Я знаю, ты умная, ты меня услышишь. Понимаешь, Саш… В ресурсе каждого человека есть хорошее и плохое, подлое и святое. Доля одинакова, пятьдесят на пятьдесят, так уж природа распорядилась, как бы мы сами себе ни врали. Так человек и держится в жизни, то есть варьирует на этом балансе, как циркач, идущий по натянутой веревке. И хорошее, и плохое может одинаково на свою сторону перетянуть, и человек соскальзывает, летит в пропасть. А ему надо обязательно по канату идти. Жизнь — это ходьба по канату, Сань. Поэтому, знаешь… Надо всегда иметь ресурс допущения.

— То есть ты хочешь сказать, что с Катькой ты баланс потерял? Начал в одно хорошее сваливаться?

— Ну… Да, примерно так.

— Коля, но это же чистой воды бред… Бред сивой кобылы! Хотя вернее будет сказать — бред сивого кобеля, прости за грубость!

— Да ладно, чего уж. Можешь и матом меня обругать, я не обижусь. Меня сейчас вообще трудно обидеть, я все равно ничего не почувствую.

— Вот и Катька так же говорит, что она ничего не чувствует… Только она от горя не чувствует, а ты от счастья, да?

— Да, Саш, я счастлив. Я бессовестно, подло и безобразно счастлив. Во мне слишком много счастья, понимаешь?

— Да, понимаю. Особенно после того, как недавно увидела Катькино горе. Его тоже очень много, Коль. Бессовестно, подло и безобразно много.

— Да, наверное… Счастье и горе равны по величине, но не по амплитуде температур. И еще никто не определил, в какой среде человеку лучше — при плюс пятидесяти или при минус пятидесяти. Одинаково организмы зашкаливает.

— Ага. Только тебя от любовной жары колбасит, а Катька от холодной тоски помирает. Нет, вовсе не одинаково, Коль. Глупо. Как все это глупо, честное слово.

— Да при чем тут любовная жара! Тоже мне, высказалась. Откуда такой пошлости нахваталась, а? Хм… Любовная жара… Нет, Саш, никакая это не жара, это другое… Я отцом стал, понимаешь ты это или нет?

— Да каким отцом?! Это же не твой ребенок!

— Нет, мой! И даже не потому, что я его на свою фамилию записал и отчество свое дал! Он вот тут — мой…

Коля постучал кулаком по груди, глянул на нее исподлобья. Будто проверил, не улыбается ли она скептически этому его сентиментальному жесту.

— Сашк, ты не представляешь, что это за чувство — младенца на руках держать… Сына, Сашка… Я его Павликом назвал…

— Почему же не представляю? Очень даже хорошо представляю. Было дело, держала.

— Значит, ты можешь меня понять. Это… Это же… Нет, не могу выразить, слов не хватает!

— Коль, я тебя могу понять, конечно. А Катьку кто будет понимать? Ей-то как жить после твоего предательства? По каким правилам? Или тоже правило Парацельса для нее придумаешь?

— Да, Саш. Иногда яд — тоже лекарство.

— Ну да. Когда доза не смертельная, если по правилу. А для Катьки она смертельная.

— Типун тебе на язык, что ты говоришь! Не каркай! Нет, ты не думай, я вполне себе представляю, каково ей сейчас. Надеюсь, переболеет, снова жить начнет. Жестоко, конечно, звучит, но… Время сделает свое дело.

— Нет, Коль, Катька не начнет. Такие болезни не лечатся, и раны не заживают.

— Да откуда ты знаешь?

— Оттуда! Она же любит тебя. Всю жизнь любит.

— Да знаю я, Саш… И не рви мне сердце, все равно я уже ничего не могу изменить. Все, Саш, все! Ты лучше это… Поддержи ее как-то, ладно? По-своему, по-бабьи. Она сильная, но ты все равно поддержи.

— Да я-то как раз поддержу, как могу, как умею…

— Ну все, мне пора, Саш. Скоро Павлика кормить надо. Он лучше грудь берет, когда я рядом присутствую.

— Ты…Ты просто сумасшедший, Коль!

— Нет. Я счастливый отец, Саш. Левке от меня привет передавай! И Гришуку! Скажи им, что я их всегда буду помнить! Ну все, пока, я побежал…

Он и в самом деле побежал, сорвавшись со скамьи, будто услышал выстрел спортивного пистолета. Саша сидела, с изумлением смотрела ему в спину… Никогда не видела раньше, чтобы Коля куда-то бежал. Еще и бежит смешно, прыжками, как молодой заяц.

Что ж, беги, заяц, беги… Кажется, у Апдайка такой роман есть, вместе с Колей в молодости читали. Только там был не заяц, а кролик, который все рвался из жизненных оков, рвался… Это Катька была «оковы», что ли?

Нет, Катька сильная, Катька переживет. Да, Коля, есть женщины в русских селеньях. Не оковы для зайцев и кроликов, а именно — женщины… А ты будь счастлив, Коля. Держи баланс, с веревки не упади.

От вокзала до дома Саша решила пройтись пешком — благо, погода располагала. Еще бы, такой стоит сентябрь-праздник. Сентябрьскую погоду вообще надо ценить, жить в ней со вкусом, есть ее глазами, как вожделенный деликатес. И запивать нежным прозрачным воздухом, и занюхивать дымом сгорающих в кострах листьев. Чудесный, между прочим, аромат. Будоражащий, терпкий. Почему бы парфюмерам такого запаха не придумать? — думала Саша. — А что, на ура бы пошел. Она бы, например, обязательно купила.

В сквере, недалеко от дома, ее окликнули. Радостный мужской голос повторил громко откуда-то из рябиновой поросли:

— Саша! Саша, постойте!

Пригляделась… О! Это же давешний знакомый! Валентин! И собачка его Ванда, грустный хромой спаниель! И обрадовалась вдруг до неприличия, остановилась, расплылась в улыбке:

— Ой, здравствуйте… А вы чего тут? Гуляете?

— Да. И вчера тоже сюда приходили. А вас не было. Как внук погостил? Прошлый раз, насколько я помню, вы к внуку торопились?

— Да, торопилась…

— А сейчас никуда не торопитесь? Можно мы с Вандой вас проводим?

— Конечно, можно. Идемте…

Пошли молча рядом по дорожке. Ванда забежала немного вперед, оглянулась на хозяина, взвыла коротко.

— Гуляй, Ванда, гуляй, пока мы в сквере! На улицу выйдем, поводок надену! Гуляй!

Собака послушно перебежала с дорожки на газон, потрусила медленно, опустив голову, будто обиделась. Валентин, глядя на нее, вдруг вздохнул:

— Счастливая вы, Саша… С внуком общаетесь. А я, представьте, свою внучку шесть лет уже не видел.

— Что, далеко от вас живет?

— Нет. Она живет здесь, в городе. Сын с невесткой развелись, внучка оказалась камнем преткновения… Обычная, в общем, история. Невестка по-своему отомстила, всем обвинительное заключение вынесено — и бывшему мужу, и его родителям… То есть «запретить» и не «пущать» к ребенку на пушечный выстрел. Да и ребенка настроила… Горе, в общем. Извините, что вот так, с ходу, с вами делюсь. Не знаю, как выскочило, просто долго в себе держал, наверное…

— Да ничего, не извиняйтесь, что вы. Я представляю, как вам тяжело. Очень даже хорошо представляю. Но… неужели ничего нельзя сделать? Можно же как-то — через суд…

— Да, можно. Сын повоевал какое-то время, по судам побегал, бумажками перед невесткиным носом помахал и быстро скис, рукой махнул. Пусть, говорит, дочка вырастет, потом разберемся. Женился, в другой город уехал… Держитесь, говорит, мама с папой, ждите новых внуков. Легко сказать, да? У них нынче все просто, у молодых…

— И как вы? Держитесь?

— Да я-то ничего, крепко держусь, я же мужчина. А вот жена моя… Она от всей этой ситуации сгорела как свечка. Очень уж привязана к внучке была, почти с рождения ее растила. Даже с работы уволилась, чтобы в садик не отдавать. Все внучкины болячки наперечет знала, по врачам водила, много с ней занималась… И опомниться не успела, как прикипела всем сердцем. Да разве этот момент уследишь, когда прикипаешь, разве сердцу приказать можешь — не шибко, мол, суетись? Ведь нет. Любишь и любишь безоглядно, и подвоха не ждешь. А потом, когда из сердца кусок вырывают, оно не выдерживает, просто перестает жить. Останавливается. Вот так и у жены моей остановилось. Во сне. Три года уж как похоронил.

— Ой… Извините. Да, горе, конечно…

— Да ничего. Я в горе уже пообвык, смирился как-то. Недавно за внучкой через школьную ограду подглядывал — вытянулась, похудела, на Таню стала похожа… Это мою жену Таней звали. Стою, смотрю на нее и думаю — а может, сын и прав… Повзрослеет, поумнеет, сама разберется, что к чему.

— А я думаю — нет, не прав! Надо все равно бороться! Не сыну, так вам надо было бороться!

— Ну что вы, какая борьба. С дедками-бабками нынче вообще церемониться не принято. Невестке ведь в голову не залезешь, файлы местами не поменяешь, не объяснишь, что внуков обычно больше любят, чем детей… Что это совсем другая песня любви, последняя, самая крепкая жизненная привязанность. Нет, не объяснишь… Да и родным детям порой не объяснишь. Родители для детей — отработанный материал, дети своими ощущениями живут. Все им кажется, что родители их назад тянут. Им надо вперед бежать, а их заставляют оглядываться! А это, знаете ли, раздражает, когда надо бежать и одновременно оглядываться. Плеснул в тебя ребенок раздражением — уже и обида. А он ведь искренне не хотел, само так получилось.

— Ой, а я всегда этого момента боялась… Ну, что на меня сын станет оглядываться. Что будет жалеть меня в моем вдовстве-одиночестве и от этой жалости поневоле и раздражаться. Мне хотелось, чтобы он бежал, бежал…

— Так и нам с Таней того же хотелось, чтобы наш сын бежал и бежал. Знаете, как она рассуждала? У нас, говорит, в отношении семьи сына должно быть три основных постулата. Первый — молиться за их семейное благополучие. Второй — денег иногда подкидывать, причем неожиданно, чтобы не привычкой, а радостным сюрпризом было. И третий — внучку как можно чаще к себе забирать, чтобы у них друг на друга больше времени было… И все, и больше ничего! Никакого предъявления векселей!

— Ну да… Я примерно так же себя вела с первой семьей сына… И молилась, и помогала, и с внуком… А только не помогло, все равно развелись. Да и вам тоже не помогло, получается.

— А может, это неверная позиция, а? Может, надо со стороны смотреть, как они сами плюхаются?

— Нет. Когда сами плюхаются, еще чаще разбегаются. Если говорить штампом из нашего юного времени, разбивают семейную лодку о быт. Нет, я думаю, ваша жена была права — с тремя постулатами… Просто, наверное, невестка вашего сына не любила. Или он ее не любил. Тут уже пресловутый человеческий фактор играет роль, а ему на родительскую любовь да на постулаты плевать хотелось. Правильно вы сказали — отработанный материал. Все так, только с внуками как быть… Никто ведь для бабушек-дедушек в этом смысле страховки не придумал.

— А знаете, многие нынче так и живут — со страховкой в душе. Правда-правда! То есть не спешат привязываться к внукам. Нет, они вкладываются в них, как и положено дедушке с бабушкой, но компонента вклада всегда готова к некой модификации. Мол, ужасно люблю внука, когда у сына или дочери все в семье хорошо, и уже не так люблю, когда родители внука не оправдали надежд на семейное счастье. Да, бывает, и внуки отвечают за несбывшиеся ожидания…

— Ну, не знаю… Я своего внука очень люблю, без всякой страховки и компоненты с модификацией.

— Так и прекрасно, и любите на здоровье! Вам-то, слава богу, позволяют внука любить! А это уже счастье, это ценить надо.

— А я и ценю…

— Вот и замечательно. Рад за вас.

— Спасибо. А вам… А вы… Вы, Валентин, держитесь как-то. Ой, даже не знаю, что сказать…

— Это вы сейчас пожалеть меня хотите, да? Нет, не надо… Вот чего действительно не хочу — выглядеть жалким в ваших глазах.

— Извините, я не хотела вас обидеть…

— Да я вовсе не обиделся!

— Правда?

— Уверяю вас! И не глядите на меня так испуганно, а то я заплачу!

— Извините… Это у меня фобия такая неизжитая — всегда боюсь кого-то обидеть. Оттого и общаться нормально не умею. И друзей у меня мало. Была одна семейная пара в друзьях, да и те разбежались. Так и живу…

— Значит, вы интроверт по природе?

— Да. Интроверт. Только я бы добавила — испуганный интроверт.

— А есть разница между простым интровертом и испуганным интровертом?

— Что вы, конечно есть! Огромная разница! Который испуганный, тот вообще бывает насквозь жизнью обделенный. Дружить толком не умеет, всего боится, за себя постоять тоже не умеет. Потому и жизнь с ним особо не церемонится.

— Хм… Как вы себя, однако… А я тоже по природе интроверт, только, смею надеяться, не испуганный. Я умею получать от жизни огромное удовольствие, хотя она тоже со мной не ласкова, далеко не ласкова. Я даже в одиночестве жить научился, и ничего… Получается, что я смелый интроверт, да?

— Наверное. Я очень рада за вас. Правда.

— Хм… Кстати, хорошая мысль, про смелого и перепуганного интроверта… Самый удачный вариант совмещения судеб…

— В каком смысле? То есть… чьих судеб?

— Да не суть важно, чьих. Главное, что все взаимосвязано получается. Испуганному интроверту нужна защита, и он ее получает. А смелый может рассчитывать, что его всегда поймут…

— То есть одиночество вдвоем? А по-моему, это грустно.

— Да? Вы и впрямь так считаете, Саша?

Валентин остановился, глянул на нее пристально, замолчал, ожидая ответа. А Саша вдруг испугалась. Не его пристального взгляда испугалась, а самой себя. И странного ощущения, только что ею пережитого… Того самого ощущения — мужской к себе заинтересованности. А в ней так плавать хорошо, и не бояться быть слабой, и не чувствовать свой возраст, и можно смешно рассуждать про испуганных и сильных интровертов…

Однако лихо они, с интровертами-то. Эка, куда забрели, уже и в совмещение судеб. Хорошо, что уже в ее двор зашли, до двери подъезда аккурат пять спасительных шагов осталось, а то хоть сквозь землю от неловкости проваливайся. И хорошо, что на улице почти стемнело.

— Вот, мы пришли… — неловко махнула рукой Саша в сторону подъезда. — Спасибо, что проводили, Валентин. Всего доброго…

Повернулась, быстро проскочила пять шагов. Наверняка он стоит, смотрит вслед, но не окликает же. Постойте, мол, не договорили мы про интровертов. Приложила ключ к кодовому замку подъездной двери, и она запищала угодливо, открываясь.

— Саша, погодите!

Окликнул все-таки. Саша постояла секунду, не оборачиваясь, вздохнула чуть кокетливо, чуть тоскливо. Потому что и самой пока непонятно, хорошо это или плохо, что окликнул…

— Саша, а можно я вас приглашу куда-нибудь? Может, мы сходим поужинать, завтра, например? Я знаю отличное местечко с грузинской кухней…

Обернулась. Пожала плечами, медленно покачала головой — не стоит, мол. Смешно же. Какие ужины, какая грузинская кухня. И вообще — зачем было спрашивать… Создавать такую неловкость…

Валентин стоял, смотрел на нее. Молчал. Спаниель Ванда сидела рядом с хозяином не шелохнувшись. Мужчина и собака, грустная пара. Вдруг Ванда тявкнула сердито в ее сторону, потом заскулила тихо — что ж ты, мол, собака такая человеческая, моего хозяина обидела! Он к тебе со всей душой, а ты…

И схлынула вдруг неловкость, и голос зазвенел молодым колокольчиком — даже сама от себя не ожидала:

— Да ну его, ваше местечко, Валентин! И грузинскую кухню я не люблю! Давайте я лучше завтра в Павловский сквер приду? После работы? Вы же говорили, там всегда с Вандой гуляете? Вот и мы с Мушкой туда же подтянемся! Вечером, часикам к семи! Нет, лучше к восьми! Хорошо?

— Да, Саша, спасибо. Спасибо, мы будем ждать…

— Тогда до завтра?

— До завтра, Саша…

* * *

А утром в понедельник настроение у праздника-сентября поменялось, как у капризной женщины. Видать, любой процесс увядания не может обойтись без нервного сумасбродства, что у природы, что у женщин. Вот и дождь по стеклу барабанит злыми слезами, и красота желто-багряная летит, летит по ветру, оседает на мокром асфальте. Глаза б не смотрели на эту печальную неотвратимость судьбы.

Царевна Несмеяновна тоже с утра сердитая пришла. Потом ее к начальству вызвали, и они со Светланой мирно попили чаю, как раньше бывало, сидя за маленьким столиком в углу, за шкафом. А потом Несмеяновна вернулась, уселась за свой стол, переложила бумаги с места на место, проговорила задумчиво, ни к кому конкретно не обращаясь:

— Из министерства разнарядка пришла на сокращение… Сейчас на совещании этот вопрос как раз обсуждали.

— И нашего отдела коснется, да? Как вы считаете, Марина Андриановна? — с испугом спросила Света.

— А вы как думали? Конечно, коснется! — фыркнула в ответ Несмеяновна, дернув плечиком, — скорее всего, нас с бухгалтерией объединят, отдела как такового не будет…

— А может, нас всех бухгалтерия под свое крылышко примет, а? — не унималась в своем оптимизме Света. — Как думаете, Марина Андриановна?

— Нет. Это исключено. Две штатные единицы сохранят, а третью вряд ли.

— Это вы мою единицу имеете в виду, Марина Андриановна?

Саша сама удивилась, как спокойно прозвучал ее голос. Даже, показалось, чуть насмешливо. Начальница подняла бровь, глянула на нее с веселым вызовом:

— Ну, вот видите, вы и сами все прекрасно понимаете, Александра Борисовна, избавили меня от необходимости что-то объяснять и доказывать.

— Да на здоровье, что ж.

— Нет, мне очень жаль, конечно… Но и вы тоже не обижайтесь! В стране грядет очередная волна кризиса, что прикажете делать!

Саша не удержалась, рассмеялась тихо. Очень уж амбициозно-забавной вышла у Несмеяновны последняя фраза, будто она была этой самой страной, которая переживает кризис. Видать, нельзя было в такой серьезный момент хихикать — обиделась Несмеяновна, проговорила злобно:

— Ну, я думаю, вы на пенсии голодной не останетесь, Александра Борисовна! У вас же есть замечательный сын, прокормит как-нибудь!

— Да, Марина Андриановна. Конечно, прокормит. О чем речь.

— Тогда чего спорим, не понимаю? Надо работать, а не спорить.

— А мы и не спорим… Мы работаем…

Саша вздохнула, глянула в хмурое дождевое окно. Вот он, день икс. Как говорится, чего сильно боишься, то с тобой и случается. Но ведь все равно — рано или поздно… Да, все так, но голова вдруг разболелась ужасно. И с каждой минутой боль нарастает, пульсирует от затылка к вискам. Называется — добро пожаловать в нервный стресс об руку с гипертоническим кризом. А может, с обеда домой отпроситься? Чего уж теперь-то…

Царевну Несмеяновну ее покушения на «отпроситься» совсем не обрадовали. Но делать нечего, снизошла. Не отрывая взгляда от монитора, пробурчала себе под нос:

— Ладно, идите…

А дождь на улице перестал. Даже хилое солнце из-за облаков выглянуло, с ужасом взирая на остатки былого праздника. На поредевшие ветки деревьев, на листья, шапкой облепившие лужи, на людей, прячущих лица в поднятых воротниках одежек. Зато воздух вкуснее стал — прибавилась к нему влажная озоновая нота. Ничего, жить можно. Глядишь, и разгуляется еще праздник, выдаст последние хмельные коленца. Хотя душа праздника совсем не чует… Обидно потому что. Нет, ведь ждала, что «новая волна кризиса» именно по ее фамилии в штатном расписании пройдется, но все равно обидно. Все не верилось как-то.

Саша зашла в пустую квартиру, села на кухне, не снимая плаща. Подперла щеку ладонью, поплакала немного. Так, самую малость. А много нельзя, иначе потом голову не собрать. Услышав, как в прихожей хлопнула дверь, суетливо отерла щеки тыльной стороной ладоней. Кто это? Наташка, наверное, так рано с занятий вернулась.

— Александра Борисовна? А вы чего тут?.. И не разделись… Вы плакали, что ли?

— Да так, немного… Не обращай внимания. Ерунда.

— Нет, правда, что случилось?

— Ничего особенного. Меня с работы скоро уволят. По сокращению штатов. Я же пенсионерка, кого ж еще сокращать…

— И вы, значит, поэтому сидите, рыдаете? Да бросьте… Подумаешь, горе!

— Нет, это не горе, конечно, я согласна. Это всего лишь переходный момент в иной статус. Но знаешь, как он тяжек, этот момент? Именно ощущениями? Это же целый букет ощущений, если хочешь знать… Тут и неприкаянность человеческая, и ненужность, и потерянность в пространстве и времени… А самое главное — страх. Страх выскочить из привычной жизненной колеи. Когда не знаешь, как жить, куда себя деть и что будет дальше…

— Да то же самое дальше и будет, Александра Борисовна. Эта же самая квартира, эта же семья рядом.

— Да в том-то и дело… Буду у вас тут под ногами болтаться…

— Александра Борисовна, прекратите немедленно всякую ерунду говорить! Возьмите себя в руки! Чего вы испугались-то? Обыкновенного перехода в новые жизненные обстоятельства? Тоже, нашли чего бояться! Будем жить, и хорошо будем жить, одной большой дружной семьей! В любви и заботе друг о друге!

— Ты думаешь, у нас это получится?

— А вы сомневаетесь? Я вот, например, нисколько не сомневаюсь. Потому что я очень, очень люблю вашего сына, Александра Борисовна. Значит, и вас люблю. Если вас это слово не коробит — автоматически люблю.

— Нет, нисколько не коробит… Спасибо, Наташ. И я… Я тоже буду стараться…

— Да не надо стараться, Александра Борисовна. В том-то и дело, что не надо стараться, пусть все идет естественным путем. Тоже автоматически. Вот как вы думаете, почему у вас такой борщ вкусный получается? Потому что вы очень стараетесь, когда его готовите, и напрягаетесь в страхе, что не получится?

— Нет… Вовсе не стараюсь. Тем более не напрягаюсь. А это ты к чему, Наташ?

— Да все просто, Александра Борисовна. Любая семейная жизнь, как борщ. Или она вкусная, или нет. Если ты бросаешь в кипящий бульон автоматически то, что надо, да прибавляешь нужные специи, да при этом думаешь с любовью о тех, для кого этот борщ готовишь… Любому процессу излишек старания только вредит. Но с другой стороны, опять же! Если борщ остротой не приправить, не положить туда чеснока, перца и шкварок, тоже невкусно будет! Вот и семейных отношений, я думаю, без перчика и чеснока не бывает! Так что равнодушной тишины в доме я тоже вам не обещаю… Будем и мы с вами лбами сталкиваться, и отношения выяснять, и ревновать сына и мужа… А потом будем мириться. И дальше жить. Хорошо и вкусно. А как иначе?

— Ну да, конечно… Вот вы уедете в Лондон, и останусь я здесь одна… Какой мне борщ, какая счастливая жизнь?

— А мы уже ни в какой Лондон не едем, Александра Борисовна.

— Почему?!

— Потому что я беременна. Только что была в женской консультации, все подтвердилось.

— Ой… Ой! Наташа! Наташка?.. Ой!

— Да все нормально, чего вы… Хотите, валерьянки накапаю?

— Нет, зачем… А Лева уже знает?

— Конечно. Я ему позвонила.

— И что он?

— Обрадовался, естественно. Велел мне бежать в магазин и покупать морковку. А еще — бросить велосипед около консультации и ехать домой на такси. Вот скажите, почему в этот момент мужики всякую ерунду несут, а?

— Так, наверное, он прав, Наташ… Не знаю, как с морковкой, а относительно велосипеда точно прав…

— Да я знаю. Но пока срок небольшой, пока можно и на велосипеде.

— Нет!

— Да!

— Нет, Наташка, нет!

— О! Вот видите? Уже и ссоры пошли. Первые чеснок, перчик и шкварки. Ой, что-то еще дальше будет…

— Наташ, а свадьбу? Надо же вам жениться, свадьбу играть…

Наташка смешно сморщилась, глянула на нее с веселым удивлением. А помолчав, проговорила тихо, но твердо:

— А вот с этими актами как раз успеется, Александра Борисовна. Я бы предпочитала без актов. А вообще, мне без разницы… Или вам очень нужна эта музыка? — смешно сделала она ударение на букве «ы». — Если только для вас…

— Да я наоборот… Думала, что ты хочешь… Все же девушки хотят белое платье и светлый праздник.

— А у меня уже есть праздник, он во мне. Я люблю и любима, зачем мне лишнее? Лишнее еще никому счастья не прибавляло.

— Да, если по правилу Парацельса, то именно так…

— По какому правилу?

— Я тебе потом о нем расскажу, на досуге. У нас еще с тобой будет общий досуг, надеюсь? Эх, Наташка ты, Наташка… Оранжевая девушка с музыкой внутри… Вон какую музыку выдаешь, хоть плачь, хоть пляши!

— А вам моя музыка разве не нравится?

Саша не успела ответить — в прихожей требовательно заверещал звонок.

— Ой, это Лева! Я открою! — сорвалась с места Наташка.

Вскоре в проеме кухни снова появилась ее озабоченная мордашка:

— А это не Лева… Это к вам…

— Кто?

— Это я, Александра Борисовна! — раздался из прихожей голос Арины. — Вы извините, что я без предупреждения, но у вас мобильник не отвечает!

— Ой, да… Он в сумке, я не слышала…

— Я к вам на работу заехала, а мне сказали, вы заболели, домой ушли. С вами все в порядке, надеюсь?

— Да, я в порядке…

В ту же секунду, как вошла на кухню Арина, образовалось определенного рода неудобство. Наташка молча и вполне доброжелательно рассматривала гостью, чего, наоборот, нельзя было сказать об Арине. Облила ее с ног до головы оценивающим взглядом, скривила в легком сарказме губы.

— Арина, познакомься, это Наташа… Наташ, а это Арина…

Ну не добавлять же было, что, мол, это первая жена, а это вторая! Совсем бы неловко прозвучало, наверное! А может, и нет…

— Александра Борисовна, я бы хотела поговорить с вами с глазу на глаз. Это можно или теперь никак?

И — острый взгляд на Наташку. Подумалось вдруг в сердцах — чего ты стреляешь в нее взглядами? Ишь, развоевалась в чужом теперь монастыре!

Наташка пожала плечами, развернулась, ушла. И Арина будто обмякла сразу, тяжело плюхнулась на стул. Глянула на нее виновато:

— Простите меня, Александра Борисовна… Я неприлично себя веду, да?

— Арин… Ты поговорить со мной о чем-то хотела.

— Да. Конечно. Можно я сразу с главного начну?

— Давай…

Вдруг сжалось сердце в дурном предчувствии. Показалось, что она наперед знает, что сейчас услышит от бывшей невестки…

— А мы уезжаем, Александра Борисовна. Всей семьей. В Америку. Ой, что это с вами? Вы… Побледнели так! Может, воды?

— Нет, ничего… А как же Гришенька, Арина? Как же я… И Лева…

— Так я как раз и хочу об этом поговорить! Вы не против, если я Гришу у вас оставлю на первое время? Хотя бы до школы, а там видно будет? Понимаете, мы же едем практически в никуда… Пока мы там устроимся, пока появится возможность что-то арендовать или купить… У отца Глеба в Бостоне двоюродная сестра живет, она нас приютит первое время, но у нее дом небольшой. А потом нам в университете обещали помочь с жильем, там отец Глеба лекции читать будет… Чего вы молчите, Александра Борисовна? Нет, если вы против, то я Гришу могу с моей мамой оставить… Правда, она себя в последнее время очень плохо чувствует.

— Нет! Нет, что ты! Что ты! — закудахтала, очнувшись от испуга, Саша, замахала неуклюже руками. — Нет, пусть Гришенька у нас! Пусть с нами, что ты! Просто я испугалась, сразу и не дошло…

— Да. Я знала, что вы обрадуетесь. Что вы очень обрадуетесь, Александра Борисовна…

Аринино красивое лицо вдруг задрожало, поехало вниз уголками губ, но в следующую секунду напряглось усилием. Обмахнула глаза ладонями, тронула дрожащей щепотью под носом. И заговорила вдруг тихо, осторожно, будто немного жалуясь:

— Вот так, Александра Борисовна… Такой сложился у вас жизненный счет, два-один, ничего не поделаешь… А у меня — один-один… Выходит, счет в вашу пользу все-таки.

— Арин, я не понимаю, о чем ты? Какой такой счет?

— А такой! В вашей семье Гришу любят двое, вы и Лева. А в моей… В нынешней…

Арина вздохнула, замолчала, поскребла длинным ногтем по столу. Потом снова вздохнула, обхватила себя за горло, поморщилась.

— Ты хочешь сказать, что в твоей семье Гришеньку не любят, что ли?

— Ну почему же, любят… Но по-другому, не как вы. Это другого рода любовь, поплоше духовным качеством. Не родная, а двоюродная. Двоюродных ведь тоже любят, но как-то факультативно… Может, дают много всего и сразу, но чтоб любить… Теперь вам понятно, Александра Борисовна?

— Да, в общих чертах…

— Тогда скажите мне… А вот это?.. Вернее — эта? — нервно мотнула Арина головой в сторону кухонного проема, — это у Левы временно или как?

— Ты Наташу имеешь в виду?

— Ну… А кого еще? У него еще кто-то есть, что ли?

— Боюсь, Арин, что это не временно. Вернее, совсем не боюсь. Да, это не временно. Даже более чем не временно!

— Ну, дай бог… Хотя мог бы и получше найти. Ладно, я сама с ней потом поговорю, с этой… «более чем». Все-таки ребенка здесь оставляю.

— Поговори, конечно.

— Ну, это потом, позже. Мы же не завтра уезжаем. Потом, чтобы уж и Лева при разговоре присутствовал. Обговорим все детали, что к чему… А скажите мне, только честно, Александра Борисовна! Она лучше меня, да? Хотя о чем я… Ладно, можете не отвечать. Сама не знаю, куда меня опять понесло. Как-то не ожидала, знаете, у вас эту «более чем» застать… Странная вы, пускаете в дом кого ни попадя. Хоть бы раз в материнскую позицию встали, показали бы свекровкины зубы.

— Не умею я, Арина. Ты же знаешь. Да и не хочу.

— Да знаю, знаю. Я ведь очень часто вспоминаю вас, Александра Борисовна. С большой благодарностью и… стыдом. Что имеем, не храним… Таких, как вы, больше нет, правда. И как с Левой получилось… Теперь, конечно, поздно об этом рассуждать, я понимаю. И не отвечайте мне ничего, ради бога, а то я расплачусь! Я лучше пойду, пожалуй! Потом, потом поговорим, обсудим все относительно Гриши… Не провожайте меня, я сама!

Сорвалась с места, как большая красивая птица, улетела в прихожую. Через минуту аккуратно захлопнулась дверь…

В окно Саша видела, как Арина идет к машине. Не идет, а почти бежит. Плюхнулась на водительское сиденье, зажала рот ладонью, чуть откинула голову назад. Заплакала все-таки?.. Что ж теперь плакать?.. Не надо плакать, девочка. Хотя Саше и самой очень, очень хотелось заплакать…

— Она вас обидела, Александра Борисовна? — раздался за спиной испуганный голос Наташки.

— Нет, нет… — Саша быстро смахнула слезы со щек. — Нет, Наташ, не обидела. А у меня для тебя новости, кстати. Арина в Америку уезжает, а Гришеньку нам оставляет. Вот так…

— Ой, здорово же, Александра Борисовна! Семья как на дрожжах растет! Здорово! А я думаю, чего вы так долго разговаривали…

— А разве долго? А который час, Наташ?

— Без пятнадцати восемь…

— Ой! Как это — без пятнадцати восемь? Мне же… В Павловский сквер… Мушка, Мушка, ты где? Гулять, Мушка! Где мой телефон? А, вот, в сумке… Идем! Быстрее, Мушка, опаздываем!

Саша шла потом по улице, то ли плакала, то ли улыбалась своим мыслям. Надо же — все сразу свалилось… И как все дальше будет, одному богу известно! Но — как-то будет. Это жизнь, Наташка, ты права. Это и есть жизнь, к которой ни одно правило не применишь, и даже правило Парацельса не применишь, если в жизни есть место любви. Той любви, о которой ты мне толкуешь, Наташка. С перцем, шкварками и чесноком. Самой обыкновенной, земной, горячей и вкусной…

В кармане плаща запел телефон, Саша вытянула его на ходу, нажала на кнопку включения.

— Да, слушаю…

— Ты чего такая задохнувшаяся? Бежишь куда-то, что ли? — потек в ухо недовольный Катькин голос.

— Нет, не бегу, но тороплюсь. Ты даже не представляешь, Кать, куда я тороплюсь! На свидание!

— Иди ты… Молодец, Санька. Давай, поспешай. А то, что же, ни одного мужика на хозяйстве не осталось. Давай, давай…

— А еще нам Гришеньку Арина оставляет, она в Америку уезжает!

— Ой!

— А еще Наташка беременная! К лету уже родит!

— Ой…

— Кать, я без тебя не справлюсь, чувствуешь?

— А то! Я вот думаю — надо весной с ремонтом на даче затеяться… И твоих молодых на лето — ко мне! Ребенку свежий воздух нужен! Кислород! И Гришке тоже! Чего им там, в городе?

— Да, Кать… Ой, я уже пришла, извини! Отключаюсь!

Из-за деревьев Павловского сквера неслась им наперерез Ванда, Мушка тоже рвалась с поводка. По мокрой дорожке шел навстречу Валентин, улыбался радостно. Саша тоже ему улыбнулась. И представила на секунду, как сейчас улыбается во все лицо Катька…

А ведь хорошо, черт возьми! Хорошо, когда вокруг тебя горячо и вкусно, ты права, Наташка. И в том права, что в это «горячо и вкусно» надо свой ресурс любви вкладывать. Потому что им необходимо с кем-то делиться, иначе жизнь теряет смысл. Тебя кто-то подкармливает, и ты не греши — отдай… И дозу не устанавливай, не надо. Может, старанию нужна доза, а любви — нет…

Content

Вера Колочкова
Исповедь свекрови, или Урок Парацельса

Глава I Арина

Глава II Лада

Глава III Наташка