Барбара Вайн

Подарок ко дню рождения

Посвящается Саймону и Донне, Филиппу и Грэму

Barbara Vine

The Birthday Present

© 2008 by Kingsmarkham Enterprises Ltd.

This edition published by arrangement with United Agents LLP and The Van Lear Agency LLC

© Ибрагимова Н. Х., перевод на русский язык,2013

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2015

Глава 1

Тридцать три года – столько лет будет всем нам, когда мы встретимся в раю, потому что Иисусу Христу было тридцать три года, когда он умер. Интересная мысль. Невольно думаешь, что те, кто такое придумывает, выбрали этот возраст потому, что он идеален: уже не первая молодость, но и не старение. Мне об этом рассказал Сэнди Кэкстон, когда я сидел рядом с ним на празднике по случаю дня рождения Айвора – разумеется, тридцать третьего дня рождения, – и Айвор потом сказал, что у него полно таких мудрых мыслей. Я лично считаю, что Сэнди просто хотел сменить тему, когда я спросил, живет ли он в Лондоне.

– Мне ужасно жаль, – ответил он, – но этого я вам сказать не могу. – И, заметив мой озадаченный взгляд, прибавил: – Понимаете, я был министром в Северной Ирландии, и нам не полагается никому рассказывать, где мы живем.

Я понял. Мне следовало это знать. Айвор мне сказал, что среди гостей есть и его телохранитель, и где бы ни жил Сэнди, полицейские с ищейками обыскивают местную церковь перед тем, как он идет к утренней молитве. Нельзя сказать, что это ему как-то помогло в конце концов. Его все равно достали – в тот момент, который выбрали. Но об этом позже. Айрис сидела рядом с другом Айвора, Джеком Мунро, своим любимцем, и довольно неохотно попрощалась с ним, так как нам пришлось уйти раньше остальных. У нас была надежная няня, и нам хотелось вернуться к Надин как можно быстрее. Она была нашим первым ребенком, первым из четырех, и мы так обожали ее, что волновались, расставаясь с дочерью надолго. Даже ради того, чтобы отметить святой день рождения ее дяди. Даже когда она оставалась под присмотром одной из бабушек.

На вечеринке не было лишь одного близкого моему шурину человека.

– Отсутствовала девушка Айвора, – заметил я, когда мы ехали по Фитцджонз-авеню.

– Ее не могли пригласить. Ты же его знаешь. В каком-то смысле он живет в далеком прошлом. На встречу с друзьями не приглашают любовниц. – Айрис состроила гримаску – как всегда, когда проявлялись странности ее брата, и ее улыбка была немного грустной. – Кроме того, он, видимо, посчитал, что провести с ней вечер вне дома – пустая трата времени.

– Так обстоят дела, да?

– Наверное, только так, – ответила моя жена.

Назовите его имя, и большинство людей спросит: «Кто?», а остальные немного подумают и зададут риторический вопрос: «Не тот ли это человек, который был замешан в том давнем скандале?»

Так как мой шурин был политиком до мозга костей, мне не удастся избежать этой темы. Но я все больше понимаю, сколь я невежествен, какую скуку навевают на меня подробности политической жизни нашего общества. Я лишь вскользь коснусь большинства деталей этого аспекта жизни Айвора, упомяну только самые интересные, на мой взгляд, моменты, и, конечно, так как никто не сможет говорить об этом периоде и опустить такой важный момент, как уход Маргарет Тэтчер, приход Джона Мейджора и всеобщие выборы 1992 и 1997 годов.

Я собираюсь использовать дневник Джейн Атертон. И не просто опубликовать отрывки, а поместить его целиком, таким, как его прислали Джульетте. История Айвора и, если уж на то пошло, Хиби Фернал без этих записей была бы неполной. Я отлично помню, как оказались у меня эти бумаги. Сначала прибыл пакет, а уже потом мы получили письмо. Айвор никогда не видел ни того, ни другого. Полагаю, он даже не знал о существовании дневника. С ним случилось слишком многое, и он больше не хотел идти на риск и в этой ситуации вел себя как страус, спрятавший голову в песок. Джейн была подругой Хиби и отличалась от нее так сильно, как только могут отличаться две особи женского пола, принадлежащие к одному виду и живущие в одно и то же время. Полагаю, она была полезна Хиби Фернал. Что бы там еще она для нее ни делала, не считая того, что подчеркивала ее особое очарование, она обеспечивала своей подруге алиби. Вероятно, если бы Джейн не согласилась исполнять эту роль, ничего этого не случилось бы.

Я не был знаком с Хиби. Даже никогда ее не видел. Как и весь остальной мир, я обнаружил ее снимок в газетах после того несчастного случая: хорошенькая блондинка, можно сказать, что она была красива, и обычно такие девушки идут в модели. И так же, как остальной мир, я могу путать ее с другой хорошенькой блондинкой, с той, которую, как предполагали полицейские, должны были похитить. Ответ на вопрос, какая из двух девушек была намечена жертвой, так никогда и не был получен. И я помню, как злило Айвора, что кто-то мог ошибочно принять Хиби Фернал за Келли Мейсон, хотя сначала казалось, что это ему выгодно, так как версии полиции (или прессы) избавили его от дальнейших объяснений. Я это представляю так: чья-то рука держала фонарик, и луч шарил по темным углам в поисках вдохновителя похищения, и раз или два он почти коснулся моего шурина перед тем, как уйти в сторону.

Хиби Фернал, двадцати семи лет от роду, домохозяйка, получившая образование в области средств информации, имела двухлетнего сына по имени Джастин. Жена Джерри Фернала и любовница Айвора Тэшема, члена парламента. «Возлюбленная» – это немного старомодно, но Айрис любила говорить именно так, и сам Айвор употребил именно эту формулировку, когда через неделю или две после своего тридцать третьего дня рождения спросил меня, не считаю ли я, что ему следует купить квартиру для Хиби для их совместных встреч. Он время от времени спрашивал у меня совета, хотя, конечно, никогда не обращал внимания на то, что я говорил. Люди обычно так и поступают, особенно если просят совета. Во всяком случае, Айвор уже до этого разговора принял окончательное решение.

– Чем-то, – сказал он, – мне эта идея нравится. Ты можешь представить себе, чем. Но я думаю, что не сделаю этого. Слишком напоминает повесу восемнадцатого века, который селит свою любовницу в апартаменты на Шепэрд-Маркет.

– Ты не можешь себе позволить Шепэрд-Маркет, – заметил я.

– Это правда. Но я мог бы позволить себе, скажем, Пимлико. Однако не стану. Это потянет за собой другие сложности.

Это было еще не все, но к этому я еще вернусь. Что касается Келли Мейсон, она была «цыпочкой-кассиршей», «Золушкой из супермаркета», которая вышла замуж за телевизионного магната и прославилась тем, что ничего не делала, только носила голубой атлас с блестками, и ее не похитили. Где она сейчас? Ходили слухи, что она находится в частной психиатрической клинике, но, скорее всего, она обитает вместе с теми, кто за ней ухаживает, на уединенной вилле на одном из маленьких островков в южной части Тихого океана, который купил ей муж. Как бы то ни было, по-видимому, ее действительно спрятали, а все потому, что она слишком боится реального мира, и без вмешательства Айвора в ее жизнь, хотя и непреднамеренного, она счастливо жила бы в доме на Бишоп-авеню и, вероятно, стала бы матерью детей Дэмиена Мейсона.

Чтобы познакомить вас с Айвором – возможно, вы не помните его по тому времени, когда он был министром в правительстве Джона Мейджора, – лучше всего будет привести вам выдержку из «Додз», справочника членов парламента.

«Айвор Гамильтон Тэшем, родился 12 января 1957 года. Сын Джона Гамильтона Тэшема и Луизы, урожденной Уинстенли. Получил образование в Итонском колледже, в Виндзоре и Брейзеноуз-колледже в Оксфорде (магистр гуманитарных наук в области права). Холост. Получил право адвокатской практики в 1980 году в Линкольн-Инн. Барристер, специализирующийся в области торгового права. Участвовал во всеобщих выборах от Овербери. Член парламента от Морнингфорда со времени дополнительных выборов 27 января 1988 года. Комитеты: иностранных дел, обороны. В 1990 году личный секретарь Джона Тига, министра обороны. В 1992 году – министр военно-воздушных сил за рубежом в Министерстве обороны. Увлечения: театр, музыка, чтение. Адрес: Палата общин, Лондон».

Я знал его с тех пор, как он был маленьким мальчиком в Рамбурге, а я был на пять лет старше. Хотя мы и уехали оттуда, когда мне исполнилось восемь лет, но я родился в той деревне, как и Айвор, и моя жена. Они очень похожи внешне, Айвор и Айрис, он на три года старше своей сестры. Они оба высокие, темноволосые и стройные. Сэнди Кэкстон сказал, что у Айрис лицо древнееврейской принцессы Рахиль, оплакивающей своих детей, хотя в их с Айвором семье еврейская кровь появилась всего один раз в начале XIX века. Мне говорили, что Айвор очень красив, но в этом я не разбираюсь. Когда мы с ним входили вместе в ресторан или бар, я видел, как женщины оборачивались и буквально не могли отвести от него глаз, и совершенно уверен, что причиной этому излишнему вниманию был не я.

Когда все это произошло, он «встречался» (по его выражению) с Хиби Фернал уже около года. До этого его подругой была актриса Никола Росс, и когда их отношения закончились, расстались они по-дружески. Не знаю причины этого разрыва и не понимаю, почему «по-дружески», но Айрис мне говорила, что это никак не было связано с выходом на сцену Хиби. Кажется, она считала, что роман с Николой Росс был недостаточно интересным для Айвора. Они оба были одиноки и не связаны никакими обязательствами. Некоторые утверждали, что они созданы друг для друга. Никола, которую он всегда звал «Никси», подходила на роль любовницы члена парламента, с ней было не стыдно показаться в свете: красивая блондинка, делающая все более успешную карьеру, на год или на два старше Айвора. Он даже возил ее в Рамбург-хаус и знакомил с родителями, но так и не решился жить с ней под одной крышей. Но это в характере моего шурина. Он никогда не делил совместный кров с женщиной. Потом наступил разрыв, и появилась Хиби Фернал. Когда Айвор спросил, нельзя ли воспользоваться нашим домом (так и не объяснив до конца, с какой целью), он рассказал мне, как они познакомились.

– Это было на приеме в Юбилейном зале, – сообщил он. – Не знаю, бывал ли ты там. В него нужно подняться по мрачной лестнице в дальнем конце Вестминстерского дворца. Мы ждали семичасового голосования, и мне было нечего делать. Джек Мунро предложил: почему бы не пойти на этот прием? Его устраивали для поддержки благотворительного фонда под названием «Союз сердец».

– Я слышал, как кто-то говорил о его деятельности по радио, – подтвердил я.

– Да. В общем, Джек сказал, почему бы не пойти и выпить задаром, что означает влить в себя ту комариную мочу, которая сходит за «Совиньон» в Юбилейном зале. Как бы то ни было, я отправился вместе с ним. Ответственным за сбор средств был человек по имени Джерри Фернал, но я с ним так и не познакомился. Зато подружился с его женой.

Айвор слегка улыбнулся своим воспоминаниям.

– Продолжай, – попросил я.

– Ты знаешь, как поражают такие вещи. Она является обладательницей одних из самых совершенных ног, какие я только видел. Они такой длины, что могут поспорить с ростом некоторых женщин. А шелковистые длинные волосы светло-русого оттенка достигают талии, и еще масса других достоинств. Я не стал терять время. Подошел к ней и сказал: «Я Айвор Тэшем. Как поживаете?», и она ответила: «Хиби Фернал. Очень хорошо, спасибо, гораздо лучше, чем пять минут назад». Такая женщина мне по сердцу, подумал тогда я, поэтому, кивнув на настенный монитор, заметил: «Видите вон тот зеленый экран? Примерно через пять минут зазвонит колокол и появится надпись белыми буквами «Голосование», и мне придется вас покинуть». – «Тогда лучше я дам вам мой номер телефона, да? – спросила она. – У вас хорошая память?» «Прекрасная», – ответил я, и как только Хиби продиктовала мне номер, появился зеленый колокол. Я сбежал вниз по лестнице и всю дорогу по Вестминстеру повторял снова и снова этот номер под звон колокола на голосование. Я взбежал по лестнице, пересек коридор и очутился в лобби. Я все еще твердил про себя этот номер, когда пошел голосовать, пока мне не удалось схватить какой-то клочок бумаги и записать его.

Вот так все началось. Я позвонил ей на следующий день. Нам удается встречаться примерно раз в две недели, и мне придется что-то с этим сделать, а пока не сможешь ли ты одолжить мне ваш дом на ночь пятницы где-то в районе семнадцатого мая?

– Конечно, – ответил я. – По пятницам мы всегда уезжаем в Норфолк.

Я не колебался. Он был не только моим шурином, но и замечательным другом. Я не сказал себе: Айвор спит с замужней женщиной, которая живет со своим мужем, и ты это поощряешь. Мне даже в голову не могло прийти, что, позволив ему воспользоваться своим домом, я поддерживаю незаконную любовную связь. Я не подумал о том, что этим поступком буду виновен в том, что ни в чем не повинный муж будет несчастен, если узнает об измене жены, и делаю несчастным маленького ребенка, лишая его матери. Ничего из этого своему шурину я не сказал – во-первых, потому что такие мысли просто не пришли ко мне в голову, а во-вторых, такие вещи не говорят хорошим друзьям.

Наш дом в Хэмпстеде очень подходил для тайных свиданий, идеально подходил.

Айвор обычно встречался с Хиби Фернал в своей квартире в Вестминстере. Ей было далеко туда добираться, ведь она жила где-то в Западном Хендоне, на дальней стороне Северной кольцевой дороги. Айвор называл это место захолустьем, а иногда глушью. Я никогда не видел ее дома, кстати, и он тоже. Перед тем, как уехать на свидание с ним, Хиби приходилось ждать, когда сборщик пожертвований Фонда вернется домой, ведь кому-то надо было остаться с ее малышом Джастином. Айвор как-то в другой раз рассказал мне, что они с Хиби чаще занимались сексом по телефону, чем в действительности (фактически это происходило каждый день), и даже тут сталкивались с диверсией – это его выражение, секретаря министра обороны, – со стороны двухлетнего Джастина, который кричал: «Не разговаривай, мама, не разговаривай».

Я сказал, что не колебался, предоставляя ему наш дом, но одобрял ли я? Одобряла ли Айрис? Она, несомненно, этого не одобряла и так ему и сказала. Я старался не осуждать других людей, и то, что я чувствовал, не было неким моральным осуждением – скорее, чем-то близким к физическому отвращению. Я испытывал брезгливое чувство к этой девушке, этой молодой матери… не знаю, но то, что она была молодой матерью, усиливало мое отвращение. Однако это было именно так – женщина возвращалась из дома Айвора к мужу на такси, оплаченном любовником, и обманывала мужа, рассказывая о кино или об ужине с подругой. Вероятно, проходило всего несколько часов, как она из объятий Айвора падала на супружескую постель. И я просто не понимал этого. Я не понимал, почему он или она хотели продолжать такие отношения. Я бы понимал это еще меньше, если бы знал, какими вещами они занимались, их игры, переодевания и разыгрывание сцен. Айрис, которая это понимала, но не симпатизировала любовникам, объясняла мне, или пыталась объяснить, как это было. По ее словам, Хиби и Айвор нашли друг друга в целом мире, а это такая редкость, когда два человека с совершенно одинаковым вкусом, с одинаковым лихорадочным желанием, с одинаковой обжигающей жаждой встречают друг друга. Любовь? Я так не думаю. Я только знаю, что это было совсем не похоже на то, что было и есть у нас с Айрис.

Большую часть XIX века один из Тэшемов представлял в парламенте Морнингфорд. Потом наступил долгий период членов парламента – либералов, пока дед Айвора не получил в нем место и занимал его начиная с 1959 года, когда его внуку было два года, до 1974 года. Его предшественник умер, и на конференции партии консерваторов в 1987 году Айвор победил на последовавших дополнительных выборах большинством в девять тысяч голосов. Ему был тридцать один год, он был слишком молод для члена парламента, необычайно молод и очень честолюбив. Бывший президент Дискуссионного общества Оксфордского университета, он был неплохим оратором. Его первая речь была блистательна и запомнилась многим, и после этого Айвор Тэшем был готов выйти на трибуну при любой представившейся возможности, но Сэнди Кэкстон посоветовал ему не выступать слишком часто. Члены парламента отмечают излишнее красноречие и отпускают замечания по этому поводу, не всегда благосклонные.

В 1989 году его назначили ПЛС министра обороны. На тот случай, если вы похожи на меня, каким я был в то время, и не знаете, что означает эта аббревиатура, то это парламентский личный секретарь, и эта должность ставит ее обладателя на первую ступень политической лестницы. При условии удачи и усердной работы моего шурина должны были сделать партийным организатором, а потом парламентским заместителем министра. Айвор преуменьшал свои функции, как обычно поступают люди в его положении, и говорил, что он – мальчик на побегушках, которого гоняют с поручениями и который должен быть в курсе ежедневных дел своего министра; но видно было, что назначение приводит его в восторг.

Тогда журналисты не были так назойливы и жестоки, как сегодня, но внимательно следили за членами парламента, особенно за молодыми и подающими надежды консерваторами; случалось, что они раскапывали и аморальные проступки парламентариев. К тому времени Маргарет Тэтчер уже достаточно давно занимала кресло премьер-министра, и, как всегда в таких случаях, ходили слухи о заговорах и мятежах. Но вы все это должны помнить, и что бы я вам ни рассказывал, это вовсе не политическая оценка той давней ситуации.

Это рассказ о взлете и падении.

Через пару недель после своего дня рождения Айвор пригласил меня на обед в зал Черчилля, столовую Палаты общин на первом этаже возле коридора, ведущего на террасу. Он сообщил, что больше никого не ждет и хочет поговорить со мной о деле, не имеющем отношения к политике или к Палате общин. Вскоре выяснилось, что ему нужен мой совет по поводу романа с Хиби Фернал.

Как я уже сказал, Айвор решил не покупать ей квартиру, а продолжать их тайные встречи в домах или квартирах хороших друзей. Он уже просил меня предоставить ему наш коттедж на одну ночь в мае, но до этого события оставалось еще четыре месяца, и когда он опять заговорил об этом, у меня возникло дурное предчувствие. У меня были все основания предположить, что он может попросить разрешения пользоваться им регулярно. Однако вскоре я понял, что ему нужно вовсе не это. У Айвора была собственная квартира. Трудность заключалась не в том, что им некуда пойти – он мог, в конце концов, воспользоваться гостиницей, – а в том, что Хиби была слишком часто занята с Джастином.

– Говорят, что это не дает отношениям угаснуть, – решив подбодрить, заметил я. – Я имею в виду, когда трудно встречаться, а свидания редки и немногочисленны.

– Ненавижу слово «отношения», – перебил меня Айвор раздраженно. – Извини, но сам звук этого слова гасит чувства. Ты только подумай, как встречаться с человеком, от которого ты без ума, как я от Хиби, и шептать: «Я хочу иметь с тобой отношения». Ты считаешь, что так действительно говорят?

Это меня рассмешило. Я сказал, что не знаю, но меня бы это не удивило.

– Во всяком случае, наш роман не угасает. У него нет такой возможности. Думаю, он не угас бы, даже если бы мы встречались каждый день. Но в нашем положении такой перспективы не предвидится. – Айвор помолчал и искоса взглянул на меня. – Я еще не спрашивал Хиби, но уже думаю об этом – хочу просить ее уйти от Джерри Фернала.

– И переехать к тебе? – Помня о его романе с Николой Росс, я был удивлен, но оказалось, что у него совсем не это на уме.

– Не совсем, – возразил он, взглянул на меня и отвел глаза. – Я решил не покупать, а снять для нее дом.

– Ты хочешь сказать, что она должна уйти от мужа, но жить не с тобой, а в съемном любовном гнездышке? А как быть с малышом?

Меня в то время очень занимал вопрос о детях; и сейчас занимает, но я уже спокойнее отношусь к этому. Весной 1990 года, когда Надин было шесть месяцев, мой взгляд притягивал каждый малыш, которого я встречал на улице. Я не мог читать о жестокости к детям в газетах. Не мог смотреть на рекламу Национального общества защиты детей, помещающего жуткие фотографии жестокого обращения с несовершеннолетними. Кто-то пригласил нас с Айрис в театр, шла опера «Питер Граймз», и мне пришлось выйти из зала, когда началась сцена, где главный герой избивает мальчиков. Поэтому мои мысли сразу же обратились к двухлетнему Джастину Ферналу.

– Она возьмет его с собой, знаешь ли, – сказал я.

– Ты думаешь, возьмет? – переспросил Айвор. – Я об этом не подумал. Это стало бы препятствием.

Я очень хорошо отношусь к брату моей жены, но тогда я не испытывал подобных чувств. Как иногда случается, я на несколько мгновений испытал к нему почти неприязнь. Я ощущал его обаяние и свойственное ему милое безрассудство, и тут он вдруг сказал то, что начисто стерло мое хорошее отношение к нему; в тот момент я был почти шокирован.

– Даже если предположить, что она бросит мужа – а мне кажется, что у тебя нет никаких причин думать, что она это сделает, – что произойдет дальше? Они с Ферналом, несомненно, разведутся, и Джастина отдадут матери. – Я называл его по имени, потому что называть его «ребенок» было мне неприятно.

– Но отдадут ли, Роб? Я хочу сказать, что ведь это она будет виновна в адюльтере.

Я заметил, что он должен был стать адвокатом, и разве он не слышал о разводе по обоюдному согласию сторон? Если Хиби не является преступницей или наркоманкой, ребенка отдадут матери, каким бы святым ни был Джерри Фернал.

– Я об этом не подумал, – сказал Айвор. – Я не выдержу присутствия этого ребенка. И так уже все плохо, когда мы говорим по телефону. – Казалось, он не замечал моего легкого отвращения. Я сделал большой глоток вина. – Если Джерри разведется, мне придется на ней жениться, да?

– Айвор, – сказал я, – для человека, так далеко зашедшего в своих сексуальных пристрастиях, – я вовремя вспомнил, что мне лучше не признаваться в знании того, о чем мне по секрету рассказала Айрис, – ты поразительно старомоден. Любовница в уютном гнездышке, тайный роман, а теперь ты думаешь, что обязан спасти ее честное имя. Конечно, ты не обязан на ней жениться, но я считаю, что тебе придется делить с нею дом. Тебе придется с нею жить.

– Ненавижу слово «дом», – ответил Айвор. – В этом контексте. Ужасный американизм. Я тут же вижу, как какая-то толстуха хвастается своим милым домом… О, прости, я подонок.

Я осторожно спросил его, задумывался ли он о том, что может сделать пресса из всей этой истории.

– По крайней мере, ты не сказал «органы печати». – Айвор рассмеялся. – Пускай я стал парламентским личным секретарем, но я все еще очень мелкая рыбешка в огромном пруду. Боже мой, до меня только что дошло, что значит «мелкая рыбешка», правда? Век живи, век учись. Есть совершенно ужасная пьеса Барри, которую ставит Любительское драматическое общество Морнингфорда. Она называется «Мэри Роуз», и, конечно, мне пришлось пойти и посмотреть ее. Там кто-то говорит: «Век живи, век учись», и ему отвечают: «По крайней мере, мы живем». Это единственная удачная реплика в пьесе. – Тэшем улыбнулся слабой полуулыбкой. – Журналистов не интересует, есть ли у меня подружка. Они могут проявлять интерес к сексу, когда это им выгодно, но даже они допускают немного секса в жизни людей.

– Когда в сексе участвует замужняя женщина, живущая под одной крышей с супругом?

– Они об этом не знают, правда? Они не следят за ее домом или за моим. Если один из журналистов случайно будет проходить мимо в нужный вечер раз в две недели, он увидит лишь красивую блондинку, оказавшуюся у моей парадной двери. Может, она приехала к кому-то в гости. Может, она там живет.

– Не знаю, – возразил я. – Просто, думаю, тебе следует быть осторожным.

В следующие месяцы мне пришлось вспомнить этот разговор. Это заставило меня думать не только о том, что не в наших силах все предвидеть, но и о том, как мы все время ходим по тонкому льду, не замечая этого. Все могло быть иначе, если хотя бы одна незначительная мелочь изменила ход событий. Например, Айвор сказал бы «нет» вместо «да», когда Джек Мунро пригласил его на тот прием в Юбилейном зале.

Глава 2

Я получил свою фамилию – Делгадо – от деда, приехавшего в эту страну из Бадахоса в 30-х годах прошлого века, и иногда думаю, как мне повезло, что я унаследовал от него ген худобы вместе с именем, которое по-испански значит «стройный». Хотя, судя по деду, я должен был получить в наследство склонность к излишнему весу, но я худой и высокий, а во всех других отношениях ничем не примечателен. У меня бледное лицо, и я ношу очки – чтобы угодить Айрис, я наконец-то планирую приобрести контактные линзы, – у меня неожиданно низкий голос и почему-то беззвучный смех. Я рассмеялся своим беззвучным смехом, когда Айрис сказала, что Айвор хочет воспользоваться нашим домом из-за его вызывающе вульгарного интерьера, который подходит для его целей.

В то время у нас был коттедж за городом недалеко от фамильного дома Айрис в Рамбурге и маленький домик на одной из мощенных булыжником улочек Хэмпстеда. Этим самым домом и хотел воспользоваться Айвор. Это был свадебный подарок от родителей Айрис, которые купили его для нас со всей отделкой и обстановкой, модной в 30-х годах, когда был популярен стиль голливудского модерна, и прежние владельцы его не изменили. Когда попадаешь в него с улицы, испытываешь шок. Наружные стены были выложены кирпичной кладкой XIX века и увиты розами и клематисами, окна закрыты зелеными ставнями, а над входной дверью – фонарь. Гости входили и попадали в царство хрома, черни и серебра. На пером этаже была белая мебель, обитая потертой кожей (вскоре она покрылась пятнами из-за Надин и ее младшего брата, которые измазали диваны и кресла малиновым джемом и «Мармайтом»). Они утыкались взглядом в великолепную фреску ночного горизонта Нью-Йорка и черно-желтую абстрактную картину во всю стену в раме из алюминия. Наверху было еще хуже – по крайней мере, в большой спальне. Наша огромная кровать – не она ли привлекла Айвора? – была очень низкой, матрас почти лежал на полу, на нем – некогда белое покрывало с грубым ворсом. Кто-то, еще до нас, пролил на него примерно пинту кофе – это одна из версий. Айрис была уверена, что, скорее всего, здесь кто-то из прежних хозяев появился на свет. Мы собирались закрыть пятно ковром, так же как собирались устроить в доме ремонт, когда у нас хватит на это денег. Я настаивал на том, чтобы оставить круглое зеркало с электрическими лампочками, – оно напоминало мне старый снимок дома Клодетт Колбер[1] в Беверли-Хиллз из журнала о кино, который я когда-то видел.

Я спросил Айрис, что имел в виду ее брат под выражением «подходит для его целей».

– «Нужная атмосфера», так он сказал. Я не спросила, какая атмосфера ему нужна.

– Наверное, мы никогда этого не узнаем, – заметил я.

Айвор пригласил нас в тот вечер в театр, и мы подумали, что он отмечает свое назначение на пост партийного организатора. Пьеса называлась «Юлий Цезарь», и один знаменитый актер играл Брута, а Никола Росс была занята в роли жены Цезаря – Кальпурнии. После того, как спектакль закончился, мы все зашли в гримерную выпить шампанского и отвезти ее на ужин. Не мое дело было даже желать этого, но я невольно размышлял о том, насколько лучше было бы, если бы они с Айвором все еще были вместе и он бы собирался жить вместе с ней. Через минуту или две молодой черный актер, игравший Каску, сунул голову в дверь, и Никола пригласила его войти. Она представила его как Ллойда Фримана, и вскоре мы все говорили о том, что черные актеры забирают роли, предназначенные для белых актеров. Было ли это проблемой? Если зрители способны побороть недоверие к женщине средних лет в роли Джульетты и к толстым дивам, поющим партию больной чахоткой Мими, почему бы им не принять черного Марка Антония? Ллойд заметил, что ему и так повезло, когда он получил свою роль, но она досталась ему только потому, что у него слишком мало реплик. Например, могли бы мы представить его в возрожденной постановке Пинеро?

Мы поговорили о цветных персонажах в книгах; все они были комичными или злодеями до Второй мировой войны и после нее, а Отелло – это единственная серьезная роль для чернокожего актера, и я уже начинал удивляться, как Ллойд зарабатывает себе на жизнь, когда он сообщил, что еще работает водителем в такси, на пару с другом. Айвор заинтересовался – мы с Айрис потом пришли к общему мнению, что он, наверное, хотел воспользоваться одним из этих автомобилей для того, чтобы отвозить Хиби домой после свиданий, – и Ллойд дал ему карточку. После этого наш новый знакомый уехал домой, а мы отправились ужинать.

Я больше никогда не видел Ллойда и никогда не вспоминал о нем до момента катастрофы. Газеты поместили его фотографии, хоть и не так много, как снимков Хиби. Он был хорошим актером, и когда я смотрю спектакль на сцене Уэст-Энда с чернокожими актерами, я думаю о нем. Потому что, на его взгляд, произошло невозможное. В прошлом году я видел черного Генриха V и черного Генриха VI. На прошлой неделе я подумал, что мог бы снова увидеть Ллойда в «Юлии Цезаре», только на этот раз в роли Кассия. Но уже не увижу, потому что он мертв. Айвор не виноват в его смерти, но если бы не мой шурин, он, конечно, был бы сейчас жив. Ему было тридцать два года, поэтому ему придется повзрослеть на один год, пока он попадет в рай.

Другого человека, Дермота Линча, я никогда не встречал. Лишь однажды слышал его голос, когда находился в квартире Айвора. Он зашел за его машиной, чтобы забрать ее в сервис. «Я подсуну ключи под дверь, как обычно, начальник», – услышал я его слова и подумал, не станет ли Айвор, который ожидал, что его будут называть «сэр», возражать против того, чтобы к нему обращались, как к полицейскому инспектору в ситкоме. Но, должно быть, он не был так уж против, потому что Дермот Линч был еще одним человеком, которого он выбрал для организации своего подарка ко дню рождения.

Я теперь буду называть это так, потому что мы с Айрис называли произошедшее «подарком ко дню рождения», а не «аварией», когда потом говорили об этом. Конечно, тогда, в начале 90-х, мы понятия не имели, что планирует сделать Айвор; знали только, что ему нужен наш дом на ближайшую пятницу к 17 мая, а потом поняли, что это день рождения Хиби. Он даже купил ей подарок, нитку жемчуга, и показал ее нам, проявив необычную для него откровенность.

– Красивый жемчуг, – похвалила выбор брата Айрис, – но беда с жемчугом в том, что нужно быть экспертом, чтобы определить, стоит ли он тысячи или куплен в дешевом супермаркете.

– Это не беда, – ответил Айвор. – В этом все дело. Она может носить его, и Фернал не догадается, что это подарок.

* * *

Айвор был хорошим представителем интересов своих избирателей. Даже после того, как стал министром, он продолжал почти каждую субботу ездить в свой кабинет депутата в Морнингфорде по утрам. Если обычно суббота и воскресенье, проведенные им в Лондоне, были свободными, то выходные в Норфолке – нет. Особенно летом; он должен был появиться на местном празднике или фестивале, а часто – посетить обед и выступить вечером. Всегда находилось дело, нуждавшееся в его покровительстве, или проблема, которую его избиратели хотели обсудить именно с ним. Во время истории с подарком ко дню рождения или прямо перед этим он боролся против закрытия местной больницы. Обычно такие заведения называли «сельскими больницами». Айвор посещал все собрания комитета «Руки прочь от нашей больницы», но решительно отказался принять участие в марше по Морнингфорду, кульминацией которого должна была стать массовая демонстрация на городской площади. Закрытие больницы поддерживало правительство консерваторов, а мой шурин, в конце концов, был их партийным организатором. По его выражению, он не хотел «показаться в неверном освещении». Айвор был очень чувствителен к подобным вещам, может быть, невротически чувствителен.

Навещая свой избирательный округ, он останавливался в Рамбург-хаусе у родителей. Этот дом Джон и Луиза считали принадлежащим ему в той же степени, что и им. Они говорили сыну, что когда он женится, они отдадут дом ему и переедут в коттедж, очень симпатичный, но гораздо меньших размеров дом в восточной части поместья. Мне казалось, что им еще много лет это не грозит, так как Айвор меньше всего думал о женитьбе.

Рамбург-хаус был огромным особняком времен королевы Анны, одним из тех, что находятся в центре деревни, отделенные от ее главной улицы всего лишь узкой полоской травы и мостовой. Обычно к этим усадьбам нужно пройти под аркой в высокой кирпичной стене. Поместье включало в себя парк, луга и лес, находившийся за особняком. Коттедж стоял примерно в полумиле от усадьбы, в конце так называемой Восточной аллеи, проложенной между двойным рядом лип. Айвор называл этот коттедж «вдовьим домом», что демонстрирует его старомодное (и несколько абсурдное) чувство собственного достоинства, свойственное земледельческой аристократии.

Наш дом находился в десяти милях оттуда, но в границах избирательного округа Айвора. Мы голосовали в Хэмпстеде и имели право принимать участие в местных выборах, но не в парламентских. Нам было нелегко посещать мероприятия, где выступал Айвор, но мы все-таки ухитрились приехать на «Праздник угря» в Морнингфорд, ежегодное шумное сборище в мэрии, происхождение которого затерялось в древности. По традиции, там поедали только местных угрей, но с течением лет они стали редкостью, и ходили слухи, что половину съеденных на званом ужине в апреле 1990 года угрей привезли из Таиланда. Не знаю, водятся ли угри в Таиланде и импортируем ли мы их, если водятся, но эта история в тот год обошла все столики. Мы с Айрис смогли пойти туда, потому что это пиршество назначают в обеденное время, и мы могли взять с собой Надин.

Айвор произнес речь. Полагаю, это была очень хорошая речь, с необходимыми шутками насчет угрей и упоминанием о славном прошлом Морнингфорда и его еще более великом будущем. Ни слова не было сказано о закрытии больницы, но довольно много о тех благах, которые принесло городу тогдашнее руководство. Все равно, я не пожалел, когда Надин начала капризничать, а потом кричать, и нам пришлось унести ее. После я слышал, что моему шурину задали один или два неудобных вопроса; самым неловким был вопрос о том, как долго еще Маргарет Тэтчер останется на посту премьер-министра. Очевидно, он уклонился от ответа, рассыпавшись в похвалах в ее адрес.

Это было очень необычно для Айвора, но этот вечер у него оказался свободен, и он приехал к нам в Монкс Крейвери. Айрис спросила его, как поживает Хиби, и он ответил – прекрасно, и что он уже рассказал ей о жемчуге. Странно это – спрашивать у людей, как они поживают или как поживает кто-то из близких. Мы все это делаем, и теперь даже чаще, чем семнадцать лет назад. Но мы вовсе не хотим узнать о состоянии здоровья собеседника, и нет ничего более скучного, чем в ответ услышать, что кто-то почувствовал себя неважно, но теперь ему немного лучше, если не считать легкой головной боли. Нет, мы ожидаем услышать новости или подробности о каком-то недавнем событии, или причуде, или даже хотим испытать потрясение от известия о смерти или катастрофе. Айрис не ожидала ничего подобного, но и не была удовлетворена коротким ответом брата.

– Скажи нам, она была довольна?

– Конечно, – ответил он. – Покажи мне такого человека, кто не оценил бы такого подарка? Она уже давно твердила мне о том, как любит жемчуг. Конечно, она должна быть довольна.

Я упомянул об этом потому, что этот жемчуг сыграл большую роль в последующих событиях. Недолго, только до периода затишья, когда казалось, что подарок ко дню рождения (я имею в виду другой подарок) остался далеко в прошлом, и Айвор начал думать, что все закончилось. Начал думать, что кошмарный страх исчез навсегда и ничего подобного больше не повторится, – ни бессонных ночей, ни ужаса перед журналистами и очередной газетной статьей. Джерри Фернал женился во второй раз, Джастин рос, и вскоре ожидалось появление на свет его сводной сестры. Но в течение всех этих лет жемчуг, должно быть, лежал в своем кожаном футляре на бархатной подкладке в выдвижном ящике где-то в доме Джерри Фернала на глухой окраине или путешествовал туда-сюда в сумочке Джейн Атертон. Джерри Фернал принимал его существование, как принимал другие украшения Хиби, купленные в магазинах «Оксфам» и в торговых киосках в Коста Брава. Но этот жемчуг стоил баснословных денег, наверное, столько же, сколько вся мебель и домашняя техника в коттедже Ферналов вместе взятые.

Гораздо позже, когда настало время признаний, время советов и время отчаянных призывов о помощи, Айвор рассказал мне о еще одной встрече с Ллойдом Фриманом на вечеринке, которую устраивала Никола Росс. Она всегда устраивала вечеринки; ей не нужен был никакой предлог вроде юбилея или Рождества. Нас с Айрис пригласили, но мы не смогли найти няню, которая посидела бы с ребенком.

Застенчивые люди приходят на вечеринки рано, потому что, если они окажутся в числе первых гостей, им не придется входить в комнату, полную незнакомых людей. Айвор не был застенчив, совсем не был, и в тот день он приехал примерно через час после начала. Конечно, он собирался оставаться допоздна. Никола всегда приглашала слишком много людей, и дом был полон народу. Айвор пробирался сквозь толпу, избегая встреч с людьми, с которыми ему не хотелось разговаривать, потому что они нагоняли на него скуку, и лицом к лицу столкнулся с Ллойдом. Они поговорили минуту-другую, обычное «как-дела-чем-занимаешься», по словам Айвора, а потом он подумал, что может с тем же успехом сделать свое предложение Ллойду прямо там, в тот же момент. К тому времени он уже переговорил с Дермотом Линчем, и тот дал согласие.

Официант, нанятый на тот вечер, обходил гостей, наполняя бокалы, и они оба дегустировали «Мерло». Айвор пил довольно умеренно, но в те дни не обходился без пары-другой бокалов на званых ужинах и вечеринках, хотя, на мой взгляд, не выказывал никаких признаков опьянения. Ллойд, по его словам, произвел на него впечатление человека, любившего налегать на дармовое вино, когда представлялась такая возможность. Айвор напомнил Ллойду о том, что он рассказывал в гримерной Николы, о том, что он работает таксистом. Не возьмется ли Ллойд поработать на него водителем? Ему нужна роскошная машина (это слова моего шурина), возможно, черный «Мерседес» с затемненными стеклами. Он должен будет в определенное время забрать в заранее оговоренном месте одну девушку и привезти ее в Хэмпстед вечером в пятницу. Если нужно, можно подключить и второго водителя. Эта «операция» планируется через пару недель.

– Это можно, – ответил Ллойд. – Как далеко ехать?

– Миль пять или шесть, не больше. Пятьсот фунтов.

Ллойд помолчал.

– В чем тут подвох?

– Никакого подвоха, – ответил Айвор, – но возможны осложнения.

– Послушайте, почему бы вам не перезвонить мне? Мне надо идти. Моя спутница уже не может больше ждать.

Тут же появилась некая особа, взяла Ллойда за руку и потащила прочь. Айвор видел ее в первый раз, очень хорошенькую темноволосую женщину, с прозрачной белой кожей, хотя на первый взгляд она была похожа на испанку или португалку, с великолепной грудью, которую демонстрировал глубокий вырез блузки. В тот раз о щиколотках не упоминалось. Айвор отметил грудь, как сделал бы любой мужчина, и красивое лицо с полными красными губами. Но в тот вечер он пришел к выводу, что эта представительница женского пола была явно не его типа, вспомнив каскад светлых волос, изящную стройность и тонкие черты лица Хиби. Еще в тот момент он спросил себя, какого черта он тоскует по женщине, которая должна быть сейчас на вечеринке вместе с ним. Он думал о Хиби, о замужней женщине, желающей обладать всем миром, имеющей мужа и любовника, и при всем этом не может вырваться из дома чаще, чем раз в две недели. Но тоска и упреки в собственный адрес не помешали Айвору продолжать осуществление своего плана по «подарку ко дню рождения».

Он позвонил Ллойду на следующей неделе и договорился о встрече с ним и с Дермотом Линчем в пабе вокзала «Виктория». Никто из них раньше там не бывал. Полагаю, так и было задумано. Ллойд приехал туда первым и по-деловому обсудил «осложнения»: они с Дермотом должны приобрести плотные лыжные шапки, наручники и кляп для Хиби. Дермот был известен тем, что поддерживал беседу при помощи гримас и жестов; этот мастер мимики закатил глаза, поднял большой палец и подмигнул, когда Айвор вручил им деньги на расходы и прокат машины, и сообщил, где они могут получить необходимый гангстерский реквизит. После этого он еще раз повторил условия сделки: они должны посадить в машину женщину, отвезти ее по Северной кольцевой дороге в Хэмпстед, и за это «похитители» получат 500 фунтов. Ллойд кивнул и, хотя Айвор не требовал никаких обязательств с их стороны, сказал, что никому об этом не расскажет.

– По двести пятьдесят фунтов каждому сейчас, – добавил Айвор, – а другие двести пятьдесят наличными в конверте вы найдете на столе в холле дома. Ключ вам не понадобится, так как я буду ждать вас там.

Они выпили. Дермот много смеялся, поднимал вверх большой палец и никак не мог перестать говорить об этом деле, и Айвора это начало раздражать.

– Как вам пришла в голову такая идея? – Дермот покачал головой, поражаясь изобретательности моего шурина.

Ллойд сохранял молчание, переживая расставание с девушкой. Тогда Айвор ничего об этом не знал. Наконец, его подельники распрощались с ним и уехали на машине Ллойда.

Глава 3

Сэнди Кэкстон однажды рассказал мне любопытную теорию. Она заключается в том, что раньше считали, что вес души, когда она покидает тело в момент смерти, равен двадцати одному грамму. Или двадцати одной унции, я уже не помню. Неоплатоники думали, что душа находится во всех частях тела. Я надеюсь, что душа Сэнди улетела в тот момент, когда был задействован детонатор, потому что его разорвало на кусочки, и теперь его невозможно опознать. Возможно, она превратилась в белоснежную птицу и навеки свила гнездо у трона Господня. Мне говорили, что некоторые мусульмане в это верят.

Полагаю, вы помните, что произошло, хотя, возможно, не все детали. Сэнди провел ночь у себя в доме в Лестершире вместе с женой и двумя их детьми. Они спали в доме, а его телохранитель с собакой находились в квартире над гаражом, который был переделан из конюшни. Сэнди собирался утром в субботу играть в гольф с другим членом парламента от тори, «заднескамеечником», и со своим агентом, живущим в соседней деревне. Телохранитель в семь часов сделал обычный обход, осмотрел «ровер» Сэнди, обыскал гараж, его немецкая овчарка обнюхала все углы. Так как он знал, что его работодатель собирается уехать, он вывел машину, запер двери гаража и оставил автомобиль на мощеной площадке перед домом.

Сэнди встал в 7.30, а его жена Эрика, сын и дочь остались досматривать утренние сны. Он сделал себе чашку чая, съел тост с джемом и вышел из дома. Телохранитель вернулся в свою квартиру, но снова спустился вниз, когда увидел приближающегося Сэнди, пожелал ему доброго утра и наблюдал, как тот садится за руль. Рядом с ним на поводке была собака. Взрыв произошел не тогда, когда Сэнди включил зажигание, а когда завелся двигатель.

Разлетевшиеся осколки стекол и обломки металла попали в телохранителя. Очевидно, он так и не смог двинуться с места, а просто стоял, словно окаменел. Собака, окровавленная и дрожащая от боли, завыла. Телохранитель так и продолжал стоять, словно примерзнув к месту, пока Эрика Кэкстон не выбежала с воплями из дома, и только тогда он бросился к ней, крича: «Не смотрите, не смотрите!» Но если бы она и ослушалась телохранителя мужа, Эрика так ничего и не смогла бы увидеть, кроме кусков искореженного металла и стекла, обрывков одежды и массы крови. Дети, тринадцати и шестнадцати лет, все это время продолжали спать.

В тот день взрыв стал главным событием всех новостных программ и главной новостью всех газет в воскресенье и понедельник. Через час после этого происшествия ИРА объявила, как обычно, что берет на себя ответственность. Айвор очень расстроился. Я бы сказал – слишком сильно переживал, но, может, я могу и ошибаться. Сэнди Кэкстон был на пятнадцать лет старше Эрики и, хоть и не был ровесником Джона Тэшема, дружил с ним еще до того, как появились на свет его дети. Айвор и его родители поехали на похороны, но я не пустил туда жену, так как она плохо себя чувствовала, и Айрис, неловко скрывая облегчение, осталась дома.

Похороны прошли очень эмоционально, на них присутствовали почти все политики и парламентеры. Среди тех, кто нес гроб, было три члена кабинета министров и заместители ректоров двух университетов. Несмотря на май, день выдался очень холодным, северный ветер принес дождь, и, по словам Айвора, деревья на маленьком церковном кладбище раскачивались и сердито размахивали ветками, словно руками. Играли «Марш мертвых» из «Суллы», так как это произведение любил Сэнди – кажется, ему особенно нравилась история Суллы, Самуила и эндорской ведьмы. Некоторые вкусы объяснить невозможно. Между прочим, почему мы всегда говорим об ариях Генделя и другой музыке, что она «в» «Сулле» или «Федре», или где-то там еще, когда она «из», если ее написал Моцарт или, скажем, Бетховен? Никто мне не смог этого объяснить.

Айвор приехал в Хэмпстед после похорон, выпил бокал более крепкого бренди, чем обычно, добавив всего капельку содовой, и мрачным тоном сообщил, что его так потрясло это происшествие, что он склонен отложить или даже отменить свой подарок ко дню рождения. Но этого сделать он не мог, поскольку уже договорился с Хиби встретиться в пятницу, 18 мая, а также с Ллойдом и Дермотом.

Айрис сказала, что ему наверняка станет лучше к этому дню, ведь до него еще почти две недели. И это всего лишь его обычное свидание с Хиби, не считая того, что оно состоится в нашем доме и ее доставит туда машина.

– Ну, это не совсем так, – ответил Айвор, напуская на себя таинственность, но на этот раз он обошелся без своей знаменитой улыбки. – Я думаю, что могу столкнуться с некоторыми осложнениями. Но я вам все расскажу после того, как это произойдет.

– Я надеюсь, что ты упустишь определенные подробности.

– Ты понимаешь, что я имею в виду, – прервал меня Айвор и коротко выругался.

Раньше я никогда от него ничего подобного не слышал, и в тот раз я посчитал, что это можно объяснить его плохим настроением.

Айвор пробыл у нас недолго и уехал на Олд-Пай-стрит на такси, сказав, что ему предстоит еще разобрать много бумаг к следующему утру. После его отъезда Айрис сказала:

– Я все думаю об этой загадочной Хиби. Как ты считаешь, что она говорит мужу, когда отправляется на эти романтические свидания? Может, вскользь бросает, что едет в кино? Я думаю, так и есть, потому что не могу придумать другого места, куда респектабельная молодая женщина, имеющая мужа и ребенка, могла бы отправиться одна. То есть могла бы сказать, что идет одна.

Я ответил, что, по-моему, она могла бы сказать, будто встречается с подругой. Например, они собрались вместе поужинать или сходить в клуб.

– Тогда эта подруга должна быть соучастницей. Подруга должна иметь наготове историю на тот случай, если муж Хиби ее встретит. Эту роль может сыграть женщина… а может, у Хиби есть друзья-геи? Тогда они тоже подойдут для этого, правда? Не забывай, этот соучастник должен быть наготове и подтвердить рассказ Хиби в любой момент своими рассуждениями о том, как ей или ему понравился фильм или еда. Не могу себе представить, чтобы я сказала тебе, будто иду в кино, а в действительности отправилась на любовное свидание и легла в постель с другим мужчиной. Да у меня язык не повернулся бы!

– Надеюсь, ты не ляжешь в постель с другим мужчиной, – сказал я.

– Уверена, никогда не сделаю этого, но если бы это произошло, то я бы все тебе выложила. Почему эта Хиби Фернал продолжает жить с мужем под одной крышей? Потому что он ее содержит? Это низко, не правда ли?

– Все это низко, – подтвердил я, – и Айвор это понимает. Но он очарован этой девушкой. Он ее не любит, но хочет продолжать эти отношения. Возможно, Хиби не уходит от Джерри… как его… Фернала не потому, что любит его, а потому, что он испытывает к ней определенные чувства. Откуда мы знаем, может быть, он догадывается о чем-то, но умоляет не бросать его. Делай что хочешь, только не уходи.

На лице Айрис отразилось сомнение. Она не могла такого себе представить.

– Но такие отношения между ними… если она все время лжет мужу, а он уже догадывается об этом и боится спросить, что это за брак? Думаю, ты не прав, Роб.

Я действительно ошибался. Правда, Джерри Фернал любил Хиби, но не знал, какую женщину любит. Он возвел ее на пьедестал и поклонялся лишь образу, который сам создал. Это довольно часто встречается, но это не устроило бы такого реалиста, как я. Во всяком случае, я сомневаюсь, что способен на такой самообман. Я не наделен богатым воображением. В конце дневника бедной Джейн Атертон всплыла правда, мрачная и шокирующая, если это была правда, а не то, что она видела через искаженные линзы жалости к самой себе. Что касается Джейн, она и была той подругой, которая согласилась обманывать Джерри Фернала, снабжая его при необходимости правдоподобными причинами отлучек Хиби, и очень скоро мы узнали о ней от Айвора. Именно мой шурин первым применил это слово, назвав эту неизвестную нам тогда даму «леди для алиби».

– Мы все пользуемся этим словом, – помню, сказал я тогда, – но знаем ли мы, что оно значит? Я – нет. Алиби – странное слово. Судя по книгам, так говорят детективы, но используют ли его настоящие полицейские?

– Это звучит по-арабски, – заметила в свою очередь моя жена.

Я посмотрел в словарь и нашел, что «алиби» на латыни значит «где-то в другом месте».

– Ну, это логично, – согласилась Айрис. – Та, кто обеспечивает алиби, скажет Джерри Ферналу, что Хиби была с ней, а в действительности Хиби была в другом месте с Айвором. И этой «леди для алиби» не придется делать это часто, потому что они с Джерри редко встречаются. Интересно, как эта подруга к этому относится.

– Думаю, она говорит себе, что хранит верность Хиби, а не ее мужу.

– Знаешь, Роб, я начинаю испытывать нездоровый интерес ко всей этой интриге, и лучше мне это прекратить.

И Айрис больше не затрагивала этой темы. Нам было о чем подумать и поговорить. Мы так друг другу и сказали, заключив нечто вроде пакта, которого придерживались довольно успешно, – не размышлять больше об Айворе и его тайном романе. Мы одолжим ему наш дом, как обещали, и спокойно уедем. Я отдал шурину ключ в тот вечер, когда он пришел к нам после похорон Сэнди Кэкстона, и он должен был опустить его в почтовый ящик, когда будет уходить. Я не хочу сказать, что мы не приняли в этом деле участия, когда события приняли совсем иной оборот. Мы были вынуждены. Иначе Айвор остался бы совсем один, и ему пришлось бы нести эту неподъемную ношу одному – до тех пор, пока не появилась Джульетта.

Та пятница была первым днем, когда бедняге Сэнди не уделили места на первой странице ежедневной газеты. Вместо него горячей новостью стал мультимиллионер Дэмиен Мейсон, который собирался купить какую-то футбольную команду на севере Англии. Поместили его фотографию – низенький, толстый человечек с небольшой бородкой. Рядом с ним – жена, Келли, в шортах и тесной футболке. Айрис начала выздоравливать после гриппа, и я думаю, это было первое утро, когда она не чувствовала себя больной. С другой стороны, наша дочь Надин немного капризничала и злилась, но выглядела вполне здоровой, поэтому, сделав пару необходимых звонков клиентам, мы отправились в Монкс Крейвери. Перед отъездом Айрис поменяла постельное белье на нашей огромной, низкой кровати, и хотя я просил ее не беспокоиться, накрыла кофейное пятно (или кровавое) ковриком из комнаты Надин.

Был погожий денек, первый по-настоящему хороший весенний день.

Глава 4

Я начала эти записки потому, что у меня возникло предчувствие. Оно появилось тогда, когда Хиби попросила меня обеспечить ей алиби. Она уже давно просит меня об этом, и я всегда это делаю, но на этот раз все было иначе. Это алиби было важнее, чем любое другое. Во-первых, мне пришлось бы обеспечивать его дольше, чем обычно, и, во-вторых, это был день ее рождения. Я хочу сказать, что она собралась отметить этот праздник не с семьей, а там, куда собиралась. Именно там был подарок ко дню ее рождения.

Когда Хиби мне это сообщила, меня охватило дурное предчувствие. Все пойдет не так, как нужно. Мое предчувствие подсказывало мне, что все сложится катастрофически неудачно. Я должна быть осторожной. Именно тогда я решила записывать события. Я собираюсь делать это не в тетради, а на листах бумаги, а потом скреплять их вместе и прятать в коробку из-под обуви. Я буду хранить ее в единственном шкафу, который имеется в моей крохотной квартирке. А если я когда-нибудь перееду, то возьму ее с собой. Коробки для обуви всем мешают, и сегодня в большинстве магазинов вас спрашивают, когда вы покупаете обувь, нужна ли вам коробка. Они почти никому не нужны, и остается только гадать, куда магазины девают все эти сотни, тысячи, миллионы коробок. Когда я покупала последнюю пару обуви, меня заставили взять коробку – больше я этого не сделаю, – вот почему у меня нашлось место, куда можно спрятать все эти записки.

Моя коробка вполне подходит, потому что, когда я приобрела эти туфли, Хиби была со мной и купила сапоги. Может быть, следовало бы сказать, что это я была с Хиби, а не наоборот, а все потому, что всегда возникало именно такое ощущение. Сапоги были из черной лакированной кожи на очень высоких каблуках и со шнуровкой спереди до самого колена.

– Ты не сможешь в них ходить, – сказала я.

Хиби рассмеялась.

– Я не собираюсь в них ходить. Я собираюсь в них лежать.

Подобные замечания меня смущают. Я не знаю, куда девать глаза. Мы пошли выпить кофе, и именно тогда она начала мне рассказывать о том, чем она занимается с Айвором Тэшемом. Нет ничего особенного в том, чтобы наряжаться, воплощать свои фантазии, но ее описание того, что называется «садо» и «мазо», вызвало у меня неловкость. Наверное, отчасти потому, что все это так далеко от Джерри, он очень правильный человек. Или таким я его тогда считала. Даже сейчас я точно не знаю. Но ничто из случившегося потом не заставило меня изменить это мнение. Я спросила ее, влюблена ли она в Айвора.

– Не думаю, – ответила Хиби. – Но если бы это было так, поняла бы я это? Он мне безумно нравится. Но любовь… я думала, что чувствовала нечто подобное, когда выходила замуж за Джерри, но все так быстро прошло.

Я спросила, почему бы ей не уйти от мужа.

– Я говорю себе, что неправильно разлучать Джастина с папой, но не знаю, действительно ли причина в этом. Ты знаешь, я никогда не работала. Ну, конечно, ты в курсе. Я вышла за Джерри замуж сразу после выпускных экзаменов, а потом родился Джастин. Что я могла делать?

– У тебя диплом специалиста по средствам информации, – еще одна из моих очевидных реплик.

– Как у миллиона других людей. Я даже не представляю, где бы могла найти работу – может, в газете, на телевидении или еще где-нибудь. У меня хорошо получается только одно. Я стала бы выдающейся шлюхой, но уж лучше я буду жить так, как живу.

Я решила перевести тему нашей беседы и снова заговорила о сапогах. Она ведь не позволит Джерри их увидеть? Они стоили в три раза дороже моих туфель.

– О, Айвор за них заплатит, – ответила Хиби. – В конце концов, они куплены для его удовольствия, – последнее слово она произнесла мягко и чувственно, будто моя подруга наслаждалась каждым звуком, катая буквы на языке. – Так что, пожалуйста, будь ангелом и обеспечь мне алиби на восемнадцатое мая.

Мне ничего не оставалось, как согласиться.

– Но ведь твой день рождения семнадцатого.

– В этот вечер мне придется пойти куда-нибудь с Джерри. – Хиби недовольно сморщилась, словно ела лимон. – Тебе предстоит побыть нянькой, не забыла? Это скучно, но замужество вообще скучное дело. Нужно это признать.

На это мне нечего было ответить.

– У меня такое чувство, что случится что-то плохое. Ты не можешь перенести свидание на другой вечер?

– Ох, Джейн, опять ты со своими дурными предчувствиями. Айвор хочет, чтобы это было восемнадцатого, и я не могу ему сообщить, что это не устраивает тебя. Кроме того, я уже сказала Джерри, что мы с тобой идем в театр.

Она даже не спросила меня. Мне уже следовало к этому привыкнуть, так ко мне относится большинство людей. Начиная с мамочки, все они знают, что вряд ли я буду чем-то занята. Это очень смешно. Читаешь в газетах о том, как молодые люди ходят на «рейвы» и в клубы, где-нибудь развлекаются каждый вечер, кокетничают, занимаются сексом, слишком много пьют и принимают наркотики. Ну, я молодая, но даже не знаю, что такое рейв. Мне хватило бы пальцев одной руки, чтобы сосчитать, сколько мужчин приглашало меня пойти куда-нибудь, а что касается количества тех, кто захотел снова встретиться со мной… ну, я не хочу продолжать. Нет смысла.

В действительности мне редко приходилось обеспечивать Хиби алиби. Я почти не встречалась с Джерри, поэтому у него не было возможности спросить у меня, хорошо ли я провела время в «Одеоне» или вкусно ли мы поужинали в «Кафе Руж». Он никогда не проверял. То есть он никогда не звонил и не спрашивал, действительно ли Хиби была со мной. Возможно, он ни о чем не подозревал. Во всяком случае, тогда. Нелегко было вызвать у него даже легкие подозрения, потому что он был от природы доверчив. Мучила ли меня совесть? Раньше она у меня была, но сейчас я, скорее всего, с ней распрощалась. Такое долгое одиночество убивает все, в том числе и совесть. Тебе просто становится все равно.

Я бы раньше никогда не согласилась лгать. Но фактически я делала это для Хиби в очень малой степени. Конечно, я много наобещала – например, не подходить к телефону, если он зазвонит, когда мы, по очередной ее легенде, должны были где-то веселиться. В этот день я должна была включить автоответчик; благодаря ему я узнавала, куда мы «отправились». В этом случае, если бы я встретила Джерри, то точно знала бы, как отвечать на его вопросы. Но такое случалось всего два раза: один раз он спросил, что я думаю о фильме, который, как он считал, мы смотрели, и второй раз – как себя чувствует мама – она лежала в больнице, – когда я брала Хиби с собой навестить ее. Мне даже не пришлось лгать. Надо было только сказать, что маме стало значительно лучше.

Поэтому это не требовало большого напряжения и случалось всего раз в две или в три недели. Я заставила себя поинтересоваться любовником Хиби, и я нашла Айвора Тэшема в справочнике «Додз». Тогда я работала в Библиотеке британской истории на Гауер-стрит, а там полно справочников и словарей, поэтому мне было нетрудно найти любой источник, способный рассказать мне о том, что меня интересовало, но я посчитала, что «Додз» был самым достоверным и подробным. Похоже, этот человек был очень богат, а на фотографии рядом с короткой биографией он выглядел очень красивым, если только фотоаппарат не соврал, это иногда бывает. У него было одно из тех насмешливых лиц, которые нравятся женщинам, очень темные глаза и черные волосы. Глядя на его снимок, я гадала, будет ли он когда-нибудь премьер-министром, и тогда это лицо станет знаменитым. Хиби сказала, что он очень честолюбив, хотя, насколько я понимала, она ничего не понимала в политике, и она ее ничуть не интересовала.

Но я говорила о 18 мая. Хиби сообщила мужу, что в этот день мы пойдем в театр на пьесу под названием «Угроза для жизни». К слову сказать, я так ее и не посмотрела. Я даже не знаю, о чем она, и не могу вспомнить, кто ее написал; знаю только, что это был какой-то новый, очень молодой драматург, и театральные критики отмечали его грубую сексуальность. Но я так и не запомнила его имени, и каждый раз, когда я слышу или читаю эти слова – «угроза для жизни» появляется в газетах достаточно часто, – они пробуждают во мне воспоминания, и я снова вижу лицо Хиби и слышу ее голос, и вспоминаю, как она умерла.

Она выбрала эту пьесу, потому что она идет очень долго – около трех часов, – поэтому Джерри не будет беспокоиться, если она вернется после полуночи. Я спросила Хиби, что она ждет от Айвора в этот вечер и почему она собирается пробыть с ним намного дольше обычного. Хиби ответила, что он готовит ей сюрприз ко дню рождения, подарок.

– Я думала, что подарком будет жемчуг, – сказала я.

Она рассказала мне о жемчуге, сообщив, что Айвор уже подарил его, и какой это был хитрый подарок, потому что никто (подразумевался Джерри) не поймет, дорогой ли он или же куплен в обычном ювелирном магазине.

– Но я решила, что покажу его оценщику, – тут же добавила Хиби, – и застрахую, и тогда, если его украдут, я получу кучу денег.

Насколько я помню, я повторила свой вопрос о том, почему ей нужно так много свободного времени на вечер пятницы. Хиби ответила, что не знает, но ее должны подобрать и посадить в машину, когда она будет идти по Уотфорд-уэй. Ей следует быть там ровно в семь. Моя подруга славилась отсутствием пунктуальности, поэтому я невольно спросила себя, что произойдет, если она на десять минут опоздает. Наверное, Тэшем или его шофер подождут ее. От всего этого до того, что происходило в моей жизни, был миллион миль. Но думаю, именно это являлось одной из причин, почему я ей нравилась, – потому что рядом со мной Хиби Фернал выглядела красивой и успешной.

– Но какой в этом смысл? – спросила я.

Хиби тоже этого не знала, но собиралась надеть свои новые сапоги и длинное пальто поверх блузки с большим декольте и мини-юбки. Или, может быть, сапоги, длинное пальто, а под ним – обнаженное тело. Я знала, что она проделывала этот фокус не в первый раз.

В тот вечер, когда Джерри повел ее ужинать, я сидела с их сыном. Сейчас я могу признаться, что не очень-то люблю младенцев, хотя дети постарше вообще приводят меня в ужас. По крайней мере, малыши не так грубы и неуправляемы. Но я никогда не говорила этого ни Хиби, ни Джерри, потому что, наверное, им бы это не понравилось. Конечно, я достаточно умело обращаюсь с детьми. Я могу их искупать, почитать сказки и, по крайней мере, не оставляю их плачущими надолго. Наверное, у меня никогда не будет собственного ребенка; да это, возможно, и к лучшему. Как я уже сказала, у меня очень мало друзей, и я редко куда-то выбираюсь; и я бы не хотела поставить свою жизнь в зависимость от того, смогу ли я найти няньку, если меня куда-нибудь пригласили. Мне бы не понравилось, если бы я смогла пойти на прогулку только вместе с младенцем в коляске.

Хиби и Джерри жили в маленьком двухэтажном домике на улице между Западным Хендоном и Эджвером. Офис «Союза сердец» расположен в Кеннингтоне, и это значит, что Джерри приходилось каждый день долго добираться до работы по худшей в Лондоне линии метро, Северной. Сначала ему нужно было доехать до станции Эджвер на автобусе или дойти пешком до Хендона. И хотя муж Хиби заканчивал работу в пять часов, он редко попадал домой до половины седьмого. Я хотела увидеть Хиби до того, как он вернется, поэтому 17 мая приехала на Ирвинг-роуд к 18.15, поздравила ее с днем рождения. Джастин сидел в высоком креслице и ел банан и йогурт, разбрасывая большую часть еды по комнате.

Я решила убрать и скормить ему остальное сама, и, кажется, ребенку это понравилось. Во всяком случае, малыш не протестовал, а послушно глотал полные ложки. Как только я пришла, Хиби ушла наверх наряжаться, а когда спустилась, выглядела невероятно роскошно – впрочем, как всегда – в коротком облегающем черном платье и с ниткой жемчуга на шее. Она поцеловала Джастина в макушку, держась подальше от смеси йогурта и банана.

– О, господи, я так устала, – бросила Хиби. – Джаст весь день был настоящим дьяволом. Я бы так хотела остаться, но на это нечего и надеяться, и будет смертельно скучно. В замужестве плохо то, что через некоторое время вам уже нечего сказать друг другу.

Джерри пришел вскоре после этого, увидел жемчуг и спросил, откуда он.

– Из универмага «Британским дом», – сказала Хиби.

– Красиво смотрится, – заметил он. – Жалко, что я не могу купить тебе настоящий жемчуг.

Тут я почувствовала себя неловко и наверняка покраснела. Если и так, то никто из них этого не заметил. Джерри поднялся наверх умыться, надеть галстук и пиджак получше, а Хиби стояла перед зеркалом в гостиной, поправляя волосы и подкрашивая губы. Должна сказать, что она так же заботилась о своей внешности, когда куда-нибудь шла с мужем, как и тогда, когда встречалась с Айвором Тэшемом. Она была из тех женщин, которые поправляли бы макияж, даже отправляясь на собственную казнь.

Я немного привела Джастина в порядок, посадила его на колени и начала громко читать его любимую книжку про собаку Спота. Хиби и Джерри попытались уйти незаметно, но их сын, конечно, обратил внимание на бегство родителей и заорал «Джастин хочет мамочку», эту фразу мне предстояло в будущем слышать постоянно. Я заняла его игрой с кошкой и собакой, которая прежде отвлекала его от всего, и сейчас это сработало как по волшебству. Джастин был собакой, а я – кошкой, которая выгибает спину дугой, шипит и мяукает. Мы мирно искупались, потом еще почитали про Спота, и как только малыш оказался в кровати, он уснул через пять минут.

В десять часов они вернулись. Я не осталась у них, потому что мне надо было утром на работу. Хиби нарочито громко, чтобы слышал Джерри, сказала: «Увидимся завтра», и я чуть было не спросила, что она имеет в виду, но вовремя спохватилась. Они оба проводили меня до двери и махали мне руками, когда я садилась в машину.

Меня мучило дурное предчувствие, когда я ехала домой, но если честно – а какой смысл вести дневник, если писать ложь, – я и представить себе не могла, что вижу Хиби в последний раз.

Глава 5

Эта статья появилась в воскресном выпуске газеты всего год назад, и журналист утверждал, что он уделил особое внимание новейшему модному увлечению. Возможно, эта заметка и вам попадалась на глаза. В ней говорилось о специальных агентствах для организации необычных свиданий. Такое времяпрепровождение стало, судя по словам автора статьи, очень модным, особенно для тех, у кого «отношения теряли остроту». Едва я прочел половину абзаца, как понял, что эта постановка, приключение, упражнение, называйте как хотите, – это именно то, что Айвор придумал для дня рождения Хиби. Он даже использовал точно такую же фразу. Это называется «сексуальным приключением». Агентство может потребовать до тридцати тысяч фунтов, по словам журналиста, в зависимости от аксессуаров, дополнительных персонажей, сложности сценария, декораций и тому подобного, чтобы организовать похищение. Мнимые бандиты хватают девушку на улице – ее предварительно предупреждают, что ее ожидает, – сажают в автомобиль с тонированными стеклами, надевают наручники, могут даже заткнуть рот кляпом, связывают лодыжки и отвозят в заранее оговоренное место. Так называемую жертву вносят в дом и бросают на кровать. Остается лишь дождаться заказчика похищения. Тридцать тысяч фунтов! Айвор устроил свое похищение за одну тысячу, и половина этих денег была выплачена много позже.

У меня нет никакой нравственной позиции в вопросе о «сексуальном приключении» – ведь мы сегодня стремимся не выглядеть высоконравственными, – потому что я не понимаю, какое отношение имеет к этому нравственность. Я ничего не имею против такого секса. Садизм и мазохизм меня не шокируют, если это нравится всем и все готовы причинять боль другим или терпеть боль самим. Но, как я уже говорил, мне недостает воображения. Как бухгалтер, а теперь «доктор компании»[2], я не обладаю богатым воображением. Я слишком обыкновенный. Наряжаться и воплощать в жизнь фантазии кажется мне гротеском, но думать о таких фантазиях – это меня не шокирует и не смущает. Это вызывает у меня смех. Врачи и пациенты, наставники и школьницы, монахини и священники, притворное изнасилование – продолжать нет необходимости. Хотя я не думаю, что Айвор и Хиби занимались чем-то подобным, у них были похожие вкусы, и когда я об этом думаю, мой смех становится смущенным. Вероятно, правда в том, что если бы пара мужчин бросила девушку на кровать и оставила ждать моего появления – нет, мое слабое воображение пасует именно на этом месте.

Выходные, которые мы проводили в Монкс Крейвери, были лучшим временем в нашей жизни в те первые годы. Сельская местность красива, но не слишком живописна, а что касается нашего коттеджа, то таких тысячи по всей Англии: соломенная крыша, дубовая входная дверь, по бокам кусты жасмина или розы, деревянные потолки, жалюзи на окнах, изогнутая лестница, кухня, через нее можно попасть в ванную комнату. Но разве есть в мире дом более удобный, чем английский деревенский коттедж? Для нашего блаженного счастья было достаточно задернуть шторы и разжечь камин. Нам даже не надо было наводить там порядок. В будние дни, в наше отсутствие, убирать приходила Пегги, а ее муж, Боб, ухаживал за садом. Мы покупали еду в супермаркете по дороге в деревню, а в субботу утром один из нас отправлялся в Грейт Кейвери за газетой. Обычно мы совершали долгие прогулки в субботу после обеда и, конечно, брали с собой Надин, неся ее по очереди. Правда, в тот май эта роль доставалась преимущественно мне – моя дочь сильно подросла и потяжелела.

Есть много типов матерей, но всего два типа отцов: одержимые или равнодушные. Толстой мог бы начать роман этими словами вместо сомнительного высказывания о счастливых и несчастных семьях. Я принадлежу к одержимым, и мне повезло, что все мои дети родились здоровыми, красивыми и растут сильными. Иногда я жалею, что не верю в бога – и в то, что душа имеет вес в граммах, и в возраст, когда мы встречаемся в раю, – тогда бы я мог кого-то благодарить за это. Но я не верю, поэтому благодарю Айрис и мои хорошие гены, такая благодарность порадовала бы Ричарда Докинза[3].

Я с нетерпением ждал те субботние прогулки. Ведь я должен был нести Надин – если это не звучит слишком сентиментально, и даже если звучит, – прижимая дочь к сердцу. Я чувствовал, что могу так шагать бесконечно, по зеленым тропинкам, любуясь первыми цветами примул и живописными зелеными изгородями. Иногда я перебрасывался словом с Айрис, дыша свежим, чистым воздухом и ощущая сквозь ткань тепло Надин. Моя дочь в основном спала, но когда она просыпалась, то с интересом наблюдала за миром круглыми умными глазками, и когда я смотрел на нее сверху, она одаривала меня очаровательной улыбкой. Мы проходили половину маршрута, и я всегда неохотно поворачивал обратно. Айрис дразнила меня этим, смеялась и говорила, что если я не могу расстаться с дочерью, она не станет возражать против того, чтобы я искупал ее сегодня вечером или посидел у ее кроватки, пока Надин не уснет.

Но в ту субботу, хотя день был ясный, мы не пошли гулять. Утром я поехал в Грейт Кейвери позже обычного, потому что мы долго валялись в постели, и купил одну из так называемых толстых газет. Я взглянул на нее, когда снова сел в машину, и бросил на пассажирское сиденье. Через всю первую страницу шли крупные буквы заголовка «Ужасная авария помешала попытке похищения», а под ним – снимок одной из автомобильных катастроф, на котором ничего невозможно понять сразу, но когда присмотришься внимательнее, то можно заметить нечто, напоминающее разбитую фару или разорванную покрышку, лежащую среди обрывков металла. Я тогда не стал рассматривать эту фотографию. Я поехал назад к коттеджу и положил газету на кухонный стол перед Айрис, которая ела тост с джемом, держа на коленях Надин.

Некоторые листают газеты, пробегая глазами лишь те статьи, которые их интересуют; другие не спешат, вчитываются в каждое слово. Я принадлежу к первой категории, хотя обычно обращаю внимание на финансовую колонку, но Айрис из тех, кто вчитывается. Если бы я первым взял газету, то сомневаюсь, что стал бы останавливаться на статье о неудачном похищении и аварии; мы бы отправились на прогулку, пригласили соседей выпить и на следующий день уехали домой в спокойном неведении. Айрис ее прочла. Она добралась до конца страницы, сказав: «Возьми ее, Роб», и, отдав мне Надин, перешла ко второй и третьей полосам. Лицо жены стало серьезным, а мгновение спустя в ее глазах отразился ужас.

– Что случилось? – спросил я. – В чем дело?

Жена передала мне газету. Она была открыта на третьей странице, и я сразу же увидел фотографию очень хорошенькой девушки с длинными русыми волосами.

– Девушку Айвора зовут Хиби Фернал, да?

– Да, конечно. Ты это знаешь.

– Тогда это она. Она погибла. Прочти сам. Двое мужчин пытались ее похитить, но их автомобиль разбился, и один из них тоже погиб. В это невозможно поверить, но ты прочти.

Когда Айвор рассказал нам, что с ним произошло в пятницу 18 мая, он все еще был в шоке, но ему, как ни странно, удавалось сохранять спокойствие. Палата общин редко работает в пятницу, и в тот день заседания не было. Вот почему он организовал осуществление своего сюрприза ко дню рождения в пятницу. Утром, как только, по его расчетам, Джерри Фернал должен был отправиться в долгое путешествие на работу – сперва на автобусе, потом в метро, – он позвонил Хиби, и они занялись своим непременным сексом по телефону, фоном которому служили жалобы Джастина. В тот день в посольстве Турции устраивали обед в честь какого-то договора или победы, и Айвор был дома только около половины четвертого. Он решил не ездить в Хэмпстед, потому что даже тогда было трудно найти место для парковки, поэтому он заказал такси на шесть тридцать. Это был вполне традиционный черный кэб, а не такси, принадлежащее Ллойду Фриману. За полчаса до того, как должно было приехать такси, он вышел и купил бутылку шампанского, а потом, так как ее могло не хватить, – вторую. Пять сотен фунтов, которые он снял со своего счета в банке пятидесятифунтовыми банкнотами, он разделил пополам и положил в два конверта по двести пятьдесят фунтов. Затем написал на одном «Дермот», а на другом «Ллойд».

Было начало восьмого, когда он вошел в наш дом. В семь часов Хиби должна была идти на юг по Уотфорд-уэй, где ее подобрали бы Ллойд Фриман и Дермот Линч. После этого они должны были привезти ее к нашему коттеджу, припарковать машину и отнести Хиби на второй этаж. Айвор рассчитал, что его любовница должна ждать его там без пятнадцати восемь, даже если учитывать пробки вечера пятницы. Шурин положил шампанское в холодильник и, оставив два конверта на столе в прихожей, пошел проверить спальню наверху. Среди ужасных украшений нашей спальни имелись огромные настенные часы, круглые, из матового стекла, с хромированными стрелками. Эти часы показывали десять минут восьмого.

Полагаю, что Айвор рассказал мне все это, чтобы проиллюстрировать, с каким нетерпением он ждал Хиби Фернал и как росло его напряжение. Конечно, в десять минут восьмого оно не стало намного больше, но заставило его удивиться, зачем он приехал на место свидания так рано. Чем он может себя занять? Айвор начал прокручивать в голове сценарий подарка ко дню рождения, пытаясь понять, что он мог упустить. Он не сомневался, что Хиби приедет и на ней будет именно то, что сочтут неподходящим для любого светского мероприятия. А что же Айвор? Он снова поднялся наверх, скинул одежду и облачился в халат, который нашел в моем платяном шкафу. Это был мой халат, мне его подарила предшественница Айрис, но я никогда его не носил и сохранил только потому, что он понравился моей жене. Она сказала, что собирается сама его носить, но так никогда даже не достала из шкафа. Он был из черного шелка, с ярко-желтой вышивкой, слегка напоминающей китайскую, и с золотым кушаком. Айвор рассказывал, что был похож на актера, игравшего Давида в нашумевшей тогда пьесе «Сенная лихорадка». Он еще пару минут любовался собой в зеркале, но, если верить стеклянным часам, было всего немногим меньше половины восьмого.

Поскольку это напечатали во всех газетах, ему пришлось мне рассказать, что он дал инструкции Дермоту и Ллойду надеть на Хиби наручники, связать веревкой лодыжки и завязать рот шарфом. Айвор не выказывал смущения, когда сообщил мне об этом, говоря об этом так, будто это обычное дело. Я не стал комментировать его рассказ, но одновременно с этим подумал о том, какие у людей бывают необычные вкусы. Вот, например, брат моей жены, и ему доставляет удовольствие – и, несомненно, возбуждает то, что оставило бы меня равнодушным и холодным.

К тому моменту, когда мой шурин любовался своим отражением в зеркале, те двое должны были уже быть на Уотфорд-уэй. Это шоссе почти в любое время дня заполнено машинами. Это не слишком-то удобно для тех, кто там живет, но дома достаточно далеко отстоят от главной магистрали и отделены от нее палисадниками, шоссе-дублером и высаженными вдоль него деревьями. Дермот, который находился за рулем, должен был свернуть с основной магистрали на эту дорогу, где он мог припарковаться и, так сказать, без спешки связать пленницу. Айвор был заранее уверен, что Хиби Фернал не будет сильно сопротивляться, хотя ей и не сообщили, в чем состоит подарок на день рождения; она должна была понимать, что все, что с ней происходит сейчас, – в конечном итоге игра, которая должна принести ей удовольствие.

И все это время Айвор ждал в нашем доме. Он так и не узнал – и, вероятно, никто, кроме Дермота и Ллойда, не узнал, – опоздала ли Хиби, или появилась вовремя. Один человек стал свидетелем поддельного похищения. Это была женщина по имени Джун Хемсли, она жила в одном из домов по Уотфорд-уэй за полоской травы и чахлым палисадником. Она стояла у окна гостиной и ждала возвращения своего сына с урока по игре на скрипке. Он должен был вернуться в семь, и миссис Хемсли не отходила от окна с семи часов. Эта дама рассказала полицейским, что простояла там «минут десять» (это значит – очень недолго, так говорят люди, когда подразумевают очень короткое время), когда увидела двух мужчин в «балаклавах». Они вылезли из припаркованной на шоссе-дублере машины, сказали что-то девушке, которая шла на юг, и затолкали ее в машину. Девушка не слишком сопротивлялась, и машина не рванула с места, как ожидала миссис Хемсли, а уехала только тогда, когда пришел ее сын. Это произошло примерно через пять минут. Встретив сына, она никак не могла выкинуть из головы эту сцену довольно странного, на ее взгляд, похищения. Миссис Хемсли все никак не могла решить, звонить ли ей в полицию. Она снова выглянула в окно, но машина уже уехала, а она не записала ее номер. Но все-таки взяла трубку и связалась с местным участком. На часах было 19.35.

Именно в это время Айвор начал беспокоиться. В машине был телефон; у него тоже был мобильный, одна из первых моделей – массивная и неудобная, тогда они так нелепо смотрелись в карманах, правда, владельцев трубок было не так много, как сейчас. Дермот и Ллойд знали наш номер телефона, и им было велено связаться с ним, если возникнут проблемы. Айвор вышел в переулок и посмотрел в обе стороны, как делают все в подобных ситуациях, хотя это не может ускорить появление ожидаемого лица. Он стал бояться, что не услышит звонка, пока он на улице, поэтому вернулся в дом, и как только он переступил порог нашего коттеджа, телефон действительно зазвонил. Но на том конце линии был не Дермот и не Ллойд, а одна из наших знакомых; она извинялась, что не сможет прийти на вечеринку, которую мы устраивали. Было уже без десяти восемь.

В тот момент Айвор мог думать только о том, что если бы его люди попали в громадную пробку, дорога все рано заняла бы пятьдесят или сорок пять минут, даже при условии того, что Хиби опоздала. Что-то пошло не так. Она не пришла. Джерри Фернал поздно вернулся домой, его задержали на работе, или внезапно заболел ребенок. Но если она не пришла, почему не позвонил Ллойд или Дермот? Айвору и в голову не могло прийти того, что случилось на самом деле. Он не был встревожен. Он был рассержен. Его начал душить гнев; пытаясь его унять, без пяти восемь он налил себе крепкого джина, разбавив его каплей тоника. Он не хотел трогать шампанское – на тот случай, если вдруг каким-то чудом Хиби Фернал все-таки появится.

Возможно ли, что Дермот и Ллойд его надули, просто не приехав на место похищения? Он знал, что они виделись друг с другом, по крайней мере, один раз после его встречи с ними в привокзальном пабе. Тогда он сам предложил им встретиться через пару дней, чтобы договориться о прокате автомобиля, покупке наручников, кляпа и «балаклав», и присутствовал при том, как они обменялись номерами телефонов. Может быть, они просто решили прикарманить первые двести пятьдесят фунтов, которые он дал каждому из них, и ничего не делать. Если это так, он ничего не мог поделать.

Айвор мог бы позвонить в машину, но не знал ее номера. Кроме того, он был рассержен, но не испытывал тревоги. Он ждал в моем коттедже до половины девятого, подумывая уехать домой, но остался до девяти, и только потом скинул халат, натянул свою одежду и ушел, забрав два конверта, но совершенно забыв о шампанском. Дома он не стал включать телевизор. Если бы он все же включил телевизор и наткнулся на любую из новостных программ, то увидел бы ужасающие картины аварии, хотя в ту ночь ничего не сказали о похищении.

В той статье, которую мы с Айрис прочли в газете, приводились слова полицейских, что совершена попытка похищения, и жертвой оказалась жительница Западного Хендона 27-летняя Хиби Фернал. Газеты не дают точного адреса и часто не сообщают о точном месте происшествия или аварии. Так было и в этот раз. Они туманно упоминали об «улице в Хендоне» и о «перекрестке на севере Лондона», и по сей день я точно не знаю, где произошла авария; только потом выяснил кое-какие дополнительные детали. Автомобиль столкнулся с сорокатонным грузовиком. Хиби Фернал была связана, во рту ее был кляп, мужчины, «похитившие» ее, были одеты в практически одинаковые куртки с капюшонами. Ллойд Фриман погиб, а Дермот Линч, сидевший за рулем, был доставлен в больницу в тяжелом состоянии с повреждением мозга и многочисленными травмами. У грузовика была высокая кабина, поэтому его шофер, насколько я помню, не пострадал.

Потом приводились некоторые подробности биографии Хиби, довольно точные, если не считать того, что ее сына назвали Джейсоном, но пока не высказывалось никаких предположений о том, зачем кому-то понадобилось ее похищать. Эти версии появились немного позже. Должно быть, репортеры побывали в доме Джерри Фернала, чтобы добыть фотографию жертвы похищения. Это был хороший снимок, не студийный портрет; камера зафиксировала, как молодая женщина играла со своим малышом.

Я еще не дочитал до конца, а Айрис уже набирала номер брата. После полудюжины звонков включился автоответчик. Моя жена не стала оставлять никакого сообщения, что она могла сказать? Мы пытались поймать Айвора все утро, и в полдень Айрис предложила: «Я думаю, нам следует вернуться».

Мы поехали обратно, не подумав о ланче, прямо на Олд-Пай-стрит. Айрис только что закончила кормить Надин грудью, поэтому мы остановились около какого-то придорожного кафе на шоссе А-12, чтобы дать ей бутылочку и какое-то консервированное детское питание, после этого дочь перестала капризничать и всю дорогу проспала. (Я знаю, что должен рассказывать об Айворе, а не о своей жизни. А вместо этого я слишком много говорю о дочери. В дальнейшем я постараюсь не уделять своей персоне так много внимания, но не могу ничего обещать.) Итак, об Айворе. Да, телефон звонил и звонил, а он не отвечал, потому что был уверен, что звонит Хиби с оправданиями, почему она не явилась, а он все еще был слишком зол и не желал с ней разговаривать. После полудня брат жены вышел за газетой и купил ту, которую читали и мы.

Квартира Айвора была очень элегантна, с большим количеством хорошей ранневикторианской мебели и довольно ценных картин. Его двоюродная бабушка оставила ему дом и значительную сумму денег, он получил это наследство десять лет назад – и Айвор мог не отказывать себе в прихотях. Маниакально аккуратный человек (Айрис ласково называла его мелочно-дотошным), он имел привычку класть все предметы на определенные места, и для каждого предмета в его квартире было уготовано свое. Когда бы мы ни приходили к нему в гости, я никогда не замечал брошенной чашки или стакана от виски.

Айрис обняла брата и крепко прижала к себе.

– Мне так жаль, так жаль, – повторяла она.

Я спросил его, когда он все узнал.

– Всего час назад. Я стараюсь не читать эти проклятые газеты в выходные. Скандалов и грязи мне хватает и на работе. Эту статью я просмотрел прямо у газетного киоска. Господи, мне пришлось выйти и присесть на ограду.

Вот тогда он нам и рассказал. Это заняло немало времени, но, по-моему, ему стало лучше. Где-то в середине своего повествования Айвор решил промочить горло, сообщив при этом, что уже выпил бренди, как только оказался дома, после того как купил газету. Моя жена не позволила ему больше этого делать. Она принесла ему стакан воды и заставила выпить половину. Когда он добрался до конца своей истории, рассказав нам, как вернулся в свою квартиру и лег спать, все еще в ярости, он поднял глаза и сказал: «Господи, бедная малышка Хиби».

Это были единственные слова, услышанные мной от него, которые можно было принять за выражение горя, почти единственные. Я спросил его, что он предпринял. Наверное, рассказал обо всем полиции?

Айвор посмотрел на меня со странным выражением на лице. Конечно, я не мог и подумать, что он просто не мог этого сделать, а брат моей жены не смог скрыть изумления тем, что я вообще задал этот вопрос. Все это я мог с легкостью прочитать на его лице.

– Ну, нет, – протянул он. – Не рассказал, – он повысил голос, внезапно его охватило негодование, он почти злился на меня. – Как ты можешь спрашивать об этом, черт побери?

Айрис стояла на коленях у автомобильного креслица Надин. Она вытерла ей ротик платком, быстро чмокнула в лоб и встала.

– Айвор, я этого не слышала.

– Чего ты не слышишь? – Лицо ее брата застыло, голос звучал резко.

– Ты должен им сказать. И ты еще упрекаешь во всем моего мужа?.. Как тебе вообще пришло в голову ничего не говорить полицейским? Все думают, что ее действительно похитили, полицейские, муж… ее муж, Айвор, ты о нем когда-нибудь думаешь? Ты обязан им сказать, что это ты все подстроил.

– Послушайте, – произнес он, успокаиваясь, – конечно, я думал о полицейских. Если бы это была только авария и они всерьез не рассматривали версию о похищении, я бы пошел прямо к ним. Я бы все рассказал, и плевать на последствия. В этом случае я бы не колебался ни мгновения.

– Что ты имеешь в виду под словом «последствия»? – задала очередной вопрос Айрис.

– Джерри Фернал для начала, и еще тот лживый абзац в «Миррор».

Я спросил у него, что изменилось теперь.

– Это будет не маленький лживый абзац, – ответил Айвор. – Это будет скандальная история на первой странице. Член парламента инсценирует похищение жены председателя благотворительного фонда. Кроме того, уже слишком поздно.

На каминной полке стояли часы, и у него на руке тоже были часы, но он спросил у меня, который час.

– Больше четырех.

– Обо всей этой истории постоянно говорят в новостях. Когда это началось? Наверное, со вчерашней ночи. С раннего утра. Во всех газетах. По телевизору, я думаю, тоже, только я не смотрел его. Они меня спросят, первым делом они спросят меня, почему я рассказал им только сейчас. Я не могу пойти в полицию, Роб. Уже слишком поздно.

Мы остались с ним. Ну, я остался. Айрис вышла и купила хлеба и копченого лосося и приготовила нам сэндвичи. Айвор ничего не ел. Мы включили первый выпуск вечерних новостей, и, разумеется, эта авария была главным событием, с новыми снимками с места происшествия, фотографиями Хиби и, конечно, с новыми подробностями о неудавшейся попытке похищения. Они показали Джерри Фернала. Тот был раздавлен и не пытался скрыть слез и отчаяния в глазах. Он сказал, что не знает, зачем кому-то понадобилось похищать его жену, – преступники должны были знать, что у него нет денег на выкуп. Один журналист даже рассуждал о таинственном человеке, стоящем за этим похищением и, по его словам, бывшем «тайным вдохновителем» этого преступления. Когда мы это услышали, Айвор опустил голову на руки и прошептал: «Выключи этот проклятый ящик».

Намного позже мы отвезли Надин домой. Айрис очень устала, но все равно мы много говорили в тот вечер о решении ее брата не ходить в полицию. Полагаю, никто из нас не мог этого понять. Моя жена заметила, что если бы только Айвор пошел к ним, как только увидел эту статью в газете, все, конечно, было бы не совсем гладко, но гораздо лучше, чем сейчас. Та история, которую мы видели по телевизору, была бы совсем другой, и весьма вероятно, его имя вообще не упомянули бы. Если бы полицейские не рассматривали версию похищения, эта история не заинтересовала бы так журналистов, поскольку о заурядной автомобильной аварии, а такие случаются ежедневно, пишут лишь краткие заметки на последних страницах газет.

– Ты не думаешь, что какой-нибудь из журналистов может узнать, что за всем этим стоит Айвор? – спросил я.

– Возможно, но даже если бы кто-то узнал и напечатал это, единственное обвинение, которое могли ему предъявить, – роман с замужней женщиной. Моему брату пришлось бы дать интервью и сказать, что он глубоко сожалеет о том, что произошло. Смерть одного из тех мужчин стала для него трагедией, сердце его разбито из-за смерти Хиби Фернал, хотя мы знаем, что это неправда. А потом он мог всего лишь добавить, что сожалеет из-за всей этой истории. Ты сам не раз слышал подобные интервью. Для полиции главное – установить, что не было никакого похищения, что это всего лишь игра. Если бы Айвор так поступил, я уверена, что вся эта шумиха схлынула бы через пару дней. Ты так не считаешь?

– Это повредило бы его политической карьере.

– Но не слишком сильно и ненадолго. Я думаю, что его босс просто пожурил бы его. Обычно мужчины обожают такие истории и любят рассказывать их друг другу во время ланча. Я хочу сказать, что теперь эта история вышла за грань беседы за обедом, ведь погибли два человека, но если это не учитывать, то это стало бы отличным анекдотом. Именно поэтому я не думаю, что наказание для Айвора оказалось бы суровым. Бедняга Джерри Фернал выглядит слабым человеком и ужасно несчастным. На его слезы было страшно смотреть, правда? Он бы не стал драться с братом. Он лишь предпринял бы попытку договориться с Айвором о встрече, что само по себе не очень приятно, и устроил бы бурную сцену любовнику своей жены. Разве Айвор не смог бы все это пережить?

– Очевидно, нет, – ответил я. – Я никогда не видел его таким испуганным. Сейчас он предстал передо мной совсем другим человеком.

* * *

Никто никогда не пытался шантажировать Айвора. А ведь с самого начала он был так уязвим для шантажа. Из тех немногих людей, которые знали о подарке ко дню рождения, никто не был в курсе всего плана. Каждый из них знал часть истории, с одной или с другой стороны, но все они могли требовать у него денег, много денег, или гарантированный доход за молчание, но никто этого не сделал. Я уверен, что их сдерживала не лояльность или любовь к моему шурину; возможно, это был страх. Или даже нечто вроде робости. Интересно, сколько существует людей, готовых пойти на шантаж, угрожать и требовать денег, но их останавливает страх выглядеть в глазах общества и жертвы низкими и подлыми. Возможно, я наивен. Но факт остается фактом: Айвор – член парламента, уважаемый и очень состоятельный человек, с каждым годом приумножающий свое состояние, положил начало цепи недостойных событий, которые ему очень хотелось сохранить в тайне. И все же, даже сторонний и независимый наблюдатель мог бы сказать, что он ни в чем не виноват. Во всяком случае, в начале.

Глава 6

Мы всегда думаем прежде всего о спасении собственной шкуры. Я думала именно об этом, когда позвонил Джерри. Я валялась в постели. Дело было не в том, что я вчера поздно вернулась домой. Я устаю в конце недели и по пятницам обычно ложусь спать еще до десяти часов. Как старуха, так обычно говорила мне мама до того, как появился Каллум, когда ругала меня за то, что я не нашла мужа или хотя бы любовника. Я по-прежнему люблю подольше полежать в постели по субботам и не встаю, как обычно, в семь часов. Телефон зазвонил в восемь тридцать, и я подумала, что это мама пытается меня поймать, потому что я не ответила на ее звонок вчера вечером. Я еще лежала в постели. Я потянулась к трубке, взяла ее и услышала мужской голос: «Джейн? Это Джерри». Я не узнала его голос. Он говорил так, будто кто-то пытался его задушить.

– Ты, должно быть, ждала моего звонка. Мне следовало позвонить тебе раньше, прости.

Осторожность, самозащита – называйте, как хотите, – прекрасная вещь. Я поняла, что тут что-то не так, раньше, чем он снова заговорил.

– Ты, должно быть, прождала ее несколько часов.

Как я так быстро сообразила? Но сообразила, хоть и не до конца.

– Я ждала какое-то время, – пролепетала я, гадая, что последует дальше.

– Она мертва, – выдавил Джерри. – Мне следовало сообщить тебе об этом мягче. Полицейские говорили со мной мягко. Но когда они появились на пороге, самого этого факта, что они появились у моей двери, было достаточно, чтобы обо всем догадаться. Им не надо было ничего говорить. Произошла дорожная авария. Одному богу известно, что она делала, почему оказалась на той улице и куда шла. Ей следовало ехать в метро на встречу с тобой. Но это не имеет значения. – Джерри испустил длинный, судорожный вздох. – Теперь уже ничего не имеет значения.

Не знаю, что заставило меня это сказать. Я обычно не предлагаю помощь другим людям. Мне ведь никто не помогает.

– Мне приехать к тебе? Я могла бы чем-нибудь тебе помочь.

– Это очень любезно… – начал он после короткой паузы. – Да, пожалуйста, ты приедешь?

Я встала и оделась, завернула за угол дома, купила газету и уставилась на заголовок. Джерри ничего не сказал о попытке похитить Хиби. В газете писали, что на ней были наручники и кляп во рту, что двое мужчин носили капюшоны, а у машины были тонированы стекла. Я попала в настоящую драму, и это меня взволновало. В моей жизни не так много волнующих событий. В голову мне пришло имя Айвора Тэшема, и я попыталась вспомнить, что Хиби рассказала мне о каких-то его планах насчет подарка ко дню ее рождения. Она должна была идти по Уотфорд-уэй, и там ее подберет машина. За рулем должен был быть Тэшем или его шофер? Хиби не сказала, возможно, она просто об этом ничего не знала. Машина действительно подобрала ее, но она принадлежала не Тэшему. Это было настоящее похищение, возможно, совпадение, но не имеющее к этому человеку никакого отношения. Он, скорее всего, ждал ее вчера вечером, как и я, по мнению Джерри, должна была ее ждать, но она так и не появилась.

Пока я вела автомобиль к Западному Хендону, решив добраться туда по Ирвинг-роуд, я думала об алиби, которое обеспечивала, чтобы мою подругу не разоблачили. Я уже солгала Джерри. Меня словно окатило холодной волной, когда я подумала о том, что меня могут допросить в полиции, и придется им лгать. Придется? Или я должна сказать правду о том, что задумала Хиби? Движение было не слишком напряженным, как всегда в субботнее утро. Дорога должна была занять не больше десяти минут. Я понимала, что должна решить, что именно сказать, когда Джерри будет расспрашивать меня о прошедшем вечере. Именно в тот момент я осознала, что даже не знаю, в каком театре идет «Угроза для жизни». Я съехала с А-5, припарковалась и сверилась с купленной газетой. «Герцог Йоркский» – где это? На Сент-Мартин-лейн, по-моему. Я должна буду сказать, что ходила по Сент-Мартин-лейн, пока не стало уже слишком поздно идти в театр. Почему я не позвонила, чтобы узнать, где Хиби? Мне придется придумать какое-то объяснение. Наконец до меня дошло. Хиби умерла. Мы познакомились в университете и с тех пор дружили. Я была ее подружкой на свадьбе и крестной матерью Джастина, но речь теперь не об этом. Я больше никогда ее не увижу. Ее нет. Она мертва. Я снова остановила машину и выключила мотор.

Мне следовало быть убитой горем, но этого не произошло. Конечно, я буду притворяться, что испытываю должные чувства, когда приеду к Джерри. Моя лучшая подруга… мы виделись по крайней мере раз в неделю, не говоря уже о походах в кино и в рестораны. Вот куда она шла, сказал он, наверное, полицейским, – в театр с лучшей подругой. Как мило и пристойно это звучит: она целомудренно шла в театр вместе с другой девушкой. В газете не сообщали, как она была одета, когда нашли тело, но, может быть, они не знали, может быть, полицейские им не сообщили, и я вспомнила, как она говорила, что пойдет на свидание, ничего не надев под свое длинное пальто. Мне следует горевать, почему же я не горюю? Потому что, хотя она все эти годы была моей «подругой», она мне никогда не нравилась. Мы называем человека своим другом, не задумываясь о том, как мы в действительности к нему относимся, а на самом деле мы его боимся или завидуем ему. Как мне могла нравиться женщина, у которой было все то, чего никогда не было у меня? Что Хиби думала в отношении меня? Какие чувства испытывала она каждый раз, встречаясь со мной? Нравилась ли я ей? Возможно, нет, но я думаю, что ей доставлял удовольствие тот факт, что я некрасива, скучна и неуклюжа, а она – мечта любого мужчины.

Я была умнее, вот и все. На это ей было наплевать. У нее была красота и уверенность в себе, муж, ребенок, любовник и никаких забот. Хиби никогда не работала, над нею никогда не висел страх потерять место. Она не знала, каково быть на моем месте, работать на фирму, которая все время под угрозой закрытия или по крайней мере крупного сокращения штатов. Ее муж, возможно, не приносил домой много денег, но он зарабатывал, и продолжал бы это делать, он содержал бы ее всю жизнь, и чтобы не работать самой, Хиби только и надо было, что продолжать рожать детей. Тут я осознала, что этого не произойдет, потому что она мертва. Вся красота, очарование и незаработанные ею деньги – для нее все это закончилось навсегда. Я спросила себя, волнует ли это меня, и сразу же поняла, что нет. Я радовалась. Я испытывала облегчение. Я должна быть счастлива, потому что теперь мне надо было беспокоиться только о том, чтобы скрыть свои чувства от Джерри, и еще не выложить ему всю правду.

Я проехала последнюю пару миль и свернула на Ирвинг-роуд. Это была одна из тех улиц малоэтажной застройки, примерно столетнего возраста, где все дома совершенно одинаковы, из серого кирпича, с шиферными крышами, с фронтоном наверху и эркером внизу, никакой зелени, все здесь ужасно уродливо. Однажды, примерно год назад, я отвозила сюда маму в гости к подруге в Эджвер и показала ей дорогу к Хиби, пустую, не считая фургона доставки. Дом выглядел скучно-серым под моросящим дождем. Мама настолько не разбирается в современной жизни, что думает, будто все молодые супружеские пары живут в красивых отдельно стоящих домах в зеленом пригороде. «Он не слишком обеспечен, да? – спросила она. – На такой улице жили мои родители, когда я была маленькой. Конечно, мы пробыли там недолго. Мы переехали, когда мне было семь лет».

В это субботнее утро здесь пусто не было. У дома Джерри стояла толпа, заполнившая крохотный садик у дома и выплескивающаяся на тротуар – какие-то люди, вооруженные камерами и микрофонами, а среди них один-единственный полицейский. Я не сразу поняла, что это журналисты. Когда я остановилась у бордюра, так близко к дому, как смогла, репортеры и фотографы бросились к машине, и меня ослепила первая же вспышка. Я попыталась пробраться сквозь эту стаю, а они кричали мне в лицо: «Кто вы?» «Что вы здесь делаете?» «Вы сестра Хиби?»

Нормальная реакция – закрыть лицо, даже если нечего скрывать. Я взяла шарф, лежащий на сиденье рядом с газетой, попыталась прикрыть им рот и нос и вышла из машины. «Я всего лишь няня», – бросила я.

– Вы можете назвать себя другом семьи? – спросил кто-то.

– Если хотите, – ответила я, – но я ничего не знаю. – Мне бы очень хотелось поговорить с ними, сказать им правду о Хиби и Айворе Тэшеме, но я понимала, что это доставит мне лишь минутное удовольствие. А меня интересовала долгосрочная перспектива, и мне было необходимо помнить об этом. Я растолкала толпу и пробралась к калитке Джерри, отталкивая прочь камеры, которые они совали мне в лицо. – Прошу вас, позвольте мне подойти к двери.

Джерри, наверное, что-то услышал, потому что он открыл ее, как только я подошла. Камеры нацелились на него, вспышки слепили. Он схватил меня за руку и втащил в дом. Дверь захлопнулась с таким грохотом, что дом содрогнулся.

– Где Джастин? – спросила я с подобающим озабоченным видом.

– Приезжала моя мать и забрала его к себе. Я чувствую себя виноватым. Ему следовало быть со мной. Но он просто ходит взад и вперед и повторяет «Джастин хочет мамочку», и это невыносимо.

Я думала, что он обнимет меня, это казалось естественным в данной ситуации, но Джерри этого не сделал. От недавних слез у него опухли глаза. Я прошла на кухню и приготовила чай. Отнесла его в гостиную на подносе и задернула шторы, чтобы отгородиться от лиц, прижатых к окнам. Я все время говорила себе, не подавай виду, что тебе это доставляет удовольствие, не показывай ему свое возбуждение.

– Там стоит полицейский, – сказал Джерри, – но он говорит, что ничего не может поделать, если они не беспокоят моих соседей, что бы это ни значило, и не совершают противоправных действий.

Ровный гудящий шум улицы, прерываемый криками журналистов, напоминал мне звуки отдаленного сражения, во всяком случае, все это было очень похоже на телевизионные передачи о войне.

– Это и правда было похищение? – спросила я Джерри.

– Так говорят полицейские. Наверное. На ней были наручники, Джейн. А лицо завязано шарфом. Я больше ничего не знаю, только то, что один из этих мужчин погиб, а другой в очень тяжелом состоянии и находится в реанимации. Он без сознания и до сих пор не пришел в себя.

– А шофер грузовика?

– Кажется, он не виноват. Он не пострадал, не считая порезов и синяков. Я хочу сказать, грузовик такой большой, а автомобиль по сравнению с ним такой маленький… Они не сказали, конечно, но все считают, что вся вина лежит на Дермоте Линче. Он сидел за рулем. – Джерри думал, что удачно поменял тему разговора. Может, он считал, что уберегает меня от ужасных подробностей. – Как долго ты ждала у театра?

– Только до тех пор, когда уже начался спектакль, и в зал уже не пускали, – ответила я. – Всего около четверти часа.

– А почему ты мне не позвонила?

Невозможно было выкрутиться, не солгав. И я солгала.

– Я пыталась. Никто не ответил.

– Странно, – сказал он. – Я был дома. Когда ты пыталась со мной связаться?

– Примерно без двадцати восемь. Мне пришлось искать телефонную будку. Гудки были. Вероятно, я не туда попала. Знаешь, как это бывает: одну цифру наберешь неправильно, и всё.

– Наверное, так и было, – согласился Джерри. – Ты сильно волновалась?

– Не очень, – продолжала я импровизировать. – Я подумала, что у вас дома какой-то кризис, и не хотела вас беспокоить. Я собиралась позвонить сегодня утром.

– Да, – согласился Джерри. – Да, конечно.

Вскоре после этого разговора он опять заплакал. Положил ладони на подлокотник кресла, опустил голову на руки и зарыдал. Я не знала, что делать, поэтому осталась сидеть на месте. Возможно, лучшее, что я могла сделать, – это составить ему компанию и тоже заплакать, но я не могла. Только актрисы умеют в любой момент выдавить слезы. Помню, один раз я видела Николу Росс в какой-то пьесе, и по ее щекам лились настоящие слезы. Но я не гожусь в актрисы. Я просто сидела там и слушала шум битвы за окнами и душераздирающие рыдания в комнате, а потом пошла и приготовила еще чаю. Когда я вернулась, Джерри уже перестал плакать и сидел очень прямо, с красными глазами и ввалившимися щеками.

Голосом, охрипшим от слез, он произнес:

– Не понимаю, зачем кому-то понадобилось ее похищать. Для чего? Не ради выкупа, конечно. У меня нет денег. Разве я жил бы здесь, если бы они у меня были?

– Не знаю, – сказала я.

– Я спрашивал полицейских, не могли ли ее принять за кого-то другого, а они ответили «нет».

В тот вечер, разумеется, они говорили «да».

Я постирала белье. Приготовила им с Джастином на ужин запеканку и поставила ее в духовку. Кухня в этом доме отнюдь не свидетельствовала о том, что Хиби была хорошей хозяйкой, но я не считала, что должна ее убрать. Хозяин дома этого просто не заметил бы. В полдень я пробралась сквозь толпу репортеров и фотографов – труднее всего оказалось контролировать себя и не заговорить с ними – и поехала в супермаркет на Бент-Кросс за покупками. Миссис Фернал, веселая, разговорчивая женщина, совсем не похожая на сына, привезла Джастина домой в пять часов, протиснулась сквозь толпу, крича им, чтобы они убирались и оставили ее сына в покое, чтобы проявили сочувствие и подумали о чувствах ребенка. Я бы не стала говорить всю эту чепуху. Она чуть было не упала, входя в дом, когда я открыла ей дверь.

Джастин побежал вперед с криками «Джастин хочет мамочку».

Миссис Фернал быстро пришла в себя, понюхала мою запеканку, объявила, что та восхитительна, и, почти не переводя дыхания, сообщила, что я могу теперь ехать домой, так как она собирается остаться здесь.

– Пожалуйста, дай мне знать, если я опять понадоблюсь, – сказала я, прощаясь с Джерри.

Мы были на кухне и не заметили, что шум от столпотворения на улице стих. Было полседьмого вечера. Когда я открыла дверь, все репортеры уже ушли. Остался только один оператор, и тот уже грузил аппаратуру в багажник. Я была очень разочарована, так как все ждала, что в конце концов один из журналистов ворвется в дом или залезет в полуоткрытое окно спальни. Но этому не суждено было случиться, как сказала бы мама. Зазвонил телефон, и Джерри пошел отвечать. Это были полицейские; они сообщили ему, что случилось кое-что еще и они «вскоре» к нему зайдут. Но тогда я об этом ничего не знала. В тот момент я просто попросила миссис Фернал попрощаться с Джерри за меня и попыталась поцеловать ее внука, но он отдернул щеку, и тогда я ушла. На полпути к Килбурну, где я живу, я решила, что позвоню Айвору Тэшему. Как-нибудь узнаю номер его телефона и просто сделаю это. Зачем? Даже не знаю, но я чувствовала, что мне необходимо с ним поговорить. Я чувствовала, как адреналин стремительно несется по моим венам, или что он там еще делает, а со мной это редко случается.

Наверное, странно, но я не слишком-то задумывалась о том, почему журналисты ушли от дома Джерри. Наверное, я была наивной. Я мало знала о подобных вещах и думала, что они отстали, потому что уже становилось поздно, был вечер субботы, и здесь ничего нового уже не случится. Когда я оказалась в своей квартире, то первым делом включила телевизор и поймала конец новостей. Диктор говорил об аварии, похищении и здоровье Дермота Линча около двух минут. Показали фотографию Джерри, на его руках сидел заплаканный Джастин, а в конце я увидела свой снимок, где я бежала с прижатым к лицу шарфом.

Телефон звонил дважды в течение десяти минут. Я не ответила, но догадалась, что это мама. Так же, как у меня бывают предчувствия, я всегда определяю, когда звонит именно она, хотя моя мамочка не любит оставлять сообщений на автоответчике. Сейчас, видимо, она хотела поймать меня, чтобы говорить часами о похищении, а это она могла делать только тогда, когда сама оплачивала звонок. Я налила себе бокал вина и выпила примерно треть, потом взяла телефонную книгу и поискала Айвора Тэшема. Я не ожидала, что там есть его номер, я думала, что он засекречен, но он там был: А.Г. Тэшем, Олд-Пай-стрит, 140б. Нашла я его быстро. Больше времени ушло на то, чтобы набраться смелости и взять трубку. Адреналин вернулся туда, откуда пришел, поэтому я выпила еще вина, глубоко вздохнула и набрала номер. Конечно, я была совершенно уверена, что его не будет дома в субботний вечер, и предпочитала воображать, как он прослушает оставленное мной сообщение и почувствует, что должен мне перезвонить. Он взял трубку.

Тэшем не назвал номер или свое имя, не сказал «алло», а произнес простое и спокойное «да?».

Я глубоко вздохнула и начала:

– Мистер Тэшем, меня зовут Джейн Атертон. Хиби была моей подругой. Я весь день провела с ее мужем, а теперь вернулась домой и подумала, что вы, возможно, захотите поговорить со мной. Я хочу сказать, я знаю, что вы устроили так, чтобы Хиби посадили в машину вчера вечером. Я подумала, что есть вещи, о которых вы захотите узнать.

Молчание. Оно так затянулось, что я на мгновение подумала, не придумала ли все это Хиби. Она была фантазерка. Может, у нее был другой любовник, какой-то обычный человек, но чтобы вызвать у меня зависть, она решила приврать и рассказала, что это блестящий член парламента. Жемчуг был фальшивый, и купила она его сама в каком-то дешевом магазине.

– Мистер Тэшем?

Наконец, он заговорил.

– Я думаю, вы, должно быть, ее алиби.

– Да. – Редкий для меня случай, но я не знала, что сказать. – Я не хотела вас огорчать, – проговорила я, вспомнив совет миссис Фернал насчет сочувствия. Мне оно не свойственно.

Тэшем рассмеялся. Это был невеселый смех.

– Что вы собираетесь делать?

– Я не понимаю, – ответила я.

– Неужели? Позвольте мне говорить прямо. У вас есть информация обо мне, которую вы хотите передать… э… властям? Мистеру Ферналу? Возможно, вы будете так добры и расскажете мне.

Я не понимала, что он имеет в виду. Неужели он мог предположить, что я ему угрожаю? Мое возбужденное состояние как рукой сняло, и глаза, остававшиеся весь день сухими, хотя в доме Джерри и не мешало бы всплакнуть, увлажнились, и сейчас слезы жгли мне глаза. Холодная капля пробежала по моей щеке. О себе самой я плакать могла.

– Я не собираюсь никому и ничего рассказывать, – выпалила я. – Я не знаю ничего, что могло бы вызвать интерес полиции. Я только знаю, что вы послали машину, которая должна была подобрать Хиби вчера вечером.

– А, – медленно проговорил Тэшем. – Я думаю, вы все перепутали, мисс Атертон. Какая-то машина подобрала Хиби вчера вечером, но она не имела ко мне никакого отношения. Сидевшие в ней двое мужчин решили похитить Хиби. Теперь вам должно быть все ясно.

Этот Айвор Тэшем меня запутал. Он заставил меня испытать все те эмоции, которые я чувствовала, когда говорила с красивыми мужчинами, и это происходит всегда, даже тогда, когда я слышу их голос в телефонной трубке.

Я выдавила через силу:

– Да, благодарю вас, – и прибавила: – Простите.

Тут я заплакала по-настоящему. Громко и навзрыд. Я сваляла дурака. Весь день я будто парила в облаках, а за те три минуты, пока длился этот разговор, упала на самое дно. Не знаю, но в тот момент я вспомнила, как меня унижала Хиби. Может, это случилось потому, что Айвор Тэшем только что сделал то же самое. Именно в этот момент я вспомнила, как Хиби Фернал пыталась познакомить меня с очередным мужчиной. О, что это были за кандидаты! Скучный и занудливый карьерист, работающий вместе с Джерри, сосед Хиби, живущий вместе с матерью, пожилой вдовец, который был моим начальником в библиотеке. И после этого она участливо рассуждала о том, что я могу им понравиться. Именно это заставило меня придумать Каллума. Я начала предполагать, что Хиби, возможно, нравится общаться со мной, потому что рядом со мной ее красота становилась заметнее. Я поплакала и выпила еще вина и легла спать, но снова проснулась, когда зазвонил телефон.

Мама, конечно. Все эти сообщения в новостях о моей подруге? О той девушке, жившей в том довольно жалком доме у черта на куличках?

– Это сильно сказано для человека, который живет в Онгаре.

– Прошу, не начинай мне грубить, Джейн. Я пыталась с тобой связаться целый день. Самое меньшее, что ты можешь для меня сделать, – это сказать, правда ли то, о чем передают по телевизору.

Я рассказала ей, какой у меня выдался день, особо подчеркнув, как я огорчена потерей лучшей подруги.

– Ну, Джейн, я думала, что это я твоя лучшая подруга. Уверена, никто не делает для тебя больше, чем я.

Эти слова я проигнорировала и еще какое-то время распространялась о том, как убит горем Джерри, это выражение мать часто употребляет сама, и как страдает бедняжка Джастин. Я им покупала продукты, рассказывала я, и готовила, и теперь просто без сил, так что если она не возражает, я положу трубку.

Телефон зазвонил опять почти сразу же, и я, конечно, подумала, что это опять звонит мать и хочет упрекнуть меня за грубость. Но это был Джерри.

Приходили полицейские и рассказали ему, что у них есть основания считать, что Хиби похитили по ошибке, на ее месте должна была быть другая женщина. Она более вероятная жертва, ведь состоит замужем за мультимиллионером. Вот почему журналисты оставили в покое Джерри. Эта новость должна появиться завтра в газетах и на телевидении.

Если я могу выкроить время, не приеду ли я на Ирвинг-роуд завтра? Я поколебалась, а потом согласилась. Завтра там уже не будет такого ажиотажа, как сегодня. Журналисты теперь будут дежурить у дома мультимиллионера, в другом месте.

Я уже писала, что разговор с Айвором Тэшемом будто сбросил меня с облаков, развеяв иллюзии и собственный самообман; теперь я почувствовала, что падаю опять, хотя и не представляла, что это еще возможно. Наверное, подсознательно я надеялась, что Айвор Тэшем окажется каким-то образом виновным, но теперь знала, что я, как всегда, ошиблась. Это было настоящее похищение, но жертвой должна была стать другая женщина, которая, вероятно, была похожа на Хиби, вот и всё.

Почему я согласилась снова поехать на Ирвинг-роуд? Что меня туда влекло? То, что мне больше нечем было заняться, как обычно по воскресеньям?.. Когда я опять легла в постель, меня охватило новое предчувствие, на этот раз очень сильное. Но «предчувствие» означает, что произойдет нечто плохое, правда? На этот раз я была уверена в том, что ничего плохого не произойдет; наоборот, мне казалось, что я стою на пороге новой жизни. Как со мной часто бывает, я увидела это в картинках, а если точнее, то только в одной. Я сидела в кресле в доме на Ирвинг-роуд, а Джерри расположился напротив меня. Все фотографии Хиби, которые он развесил по дому, исчезли, а у меня на пальце было обручальное кольцо.

Глава 7

Айвора охватило совершенно необоснованное чувство облегчения. Как будто авария и похищение не имели к нему никакого отношения, а просто он прочел о них в газетах, как и все остальные жители Лондона. Внимание прессы переключилось на Келли Мейсон, на ее мужа и его миллионы, на его покупку футбольной команды. Теперь полицию интересовал дом не на Ирвинг-роуд в Западном Хендоне, а на Бишоп-авеню в пригороде Хэмпстед Гарден. Айвор понимал, что детективы пошли по ложному пути, он знал, что произошло в действительности, но сейчас ему казалось, что это настоящий подарок судьбы, это ниспосланная свыше отсрочка приговора, за которой последует полное помилование.

– Меня сняли с крючка. – Айвор восторженно махнул рукой. – Самое худшее позади.

– Но Хиби мертва, – заметила Айрис.

– Я это очень хорошо понимаю, спасибо.

– Чего именно ты боялся, Айвор?

– Боялся – это сильно сказано, – ответил он. – Я начинал чувствовать себя неудобно при мысли о том, что мое маленькое приключение может получить огласку – например, в какой-нибудь колонке сплетен. – Мой шурин, когда волнуется, начинает говорить высокопарно, как политический деятель. – Если бы я пошел в полицию, как вы мне предлагали, именно это и произошло бы. Теперь вы видите, что в подобном поступке не было никакой необходимости. Намеревались похитить не Хиби, а Келли Мейсон.

Он с едкой насмешкой произнес имя «Келли», как всегда делают подающие надежду тори, произнося имена представителей рабочего класса. Айрис грустно посмотрела на брата. На мою жену эта история подействовала сильнее, чем на меня, но тогда она любила своего брата несравнимо больше, чем я. Айрис лишь покачала головой.

– Но ты ведь знаешь, что это неправда. Похитили именно Хиби. Пусть это была лишь игра, но ее целью была Хиби, а не Келли Мейсон. Разве ты не должен все это объяснить в полиции, не обращая внимания на то, что происходит с расследованием сейчас?

Айвор явился без предупреждения поздним утром в воскресенье с охапкой воскресных газет. Наша реакция на новость не была похожа на искренние поздравления, которых он ожидал.

– Все равно, – отмахнулся он. – Вы уже читали газету? Смотрели новости по телевизору? Это удивительно. Этот парень, Дэмиен Мейсон, получал анонимные письма, где угрожали убить его жену, если он не откажется от покупки той футбольной команды, «Юнайтед-как-то-там». В одном письме даже угрожали похитить ее. Наверное, он сказал полицейским, что эти бедняги Дермот и Ллойд охотились не за Хиби, а за его женой. Мне хочется пойти к нему домой и пожать руку.

– Я бы этого не делала, – проговорила Айрис.

– Ну конечно, я не буду этого делать.

Я взял «Санди таймс» и начал разглядывать фотографию Келли Мейсон, хорошенькой блондинки, очень похожей на Хиби.

– Можно заметить сходство, – заметил я.

– С Хиби? О, брось. Ты ведь это не серьезно.

У моего шурина Айвора Тэшема была вызывающая у меня раздражение привычка говорить так, будто он является каким-то малозначимым персонажем какой-то шекспировской пьесы, в эти моменты мне хотелось грубо прервать его словоизлияния и вернуть с небес на землю. Думаю, я никогда раньше не питал такой неприязни к моему шурину, хотя и понимал, что моя антипатия должна скоро пройти.

– Хиби была красива, – задумчиво начал Айвор. – Она была обладательницей так редко встречающейся тонкой, воздушной красоты. Мне невыносима мысль о том, что эту красоту повредили, испортили. Вот что меня мучит.

Именно в этот момент Надин, спавшая наверху, издала недовольный вскрик. Я поднялся к ней, обрадовавшись возможности сбежать. Когда я вернулся с дочерью на руках, Айрис спрашивала, зачем было Келли Мейсон идти пешком по Уотфорд-уэй в семь часов вечера и вообще как она там оказалась. По мнению моей жены, эта женщина с большей вероятностью могла оказаться в своем «Ламборгини» в Хэмпстед Гарден.

– В действительности у нее «Порше», – со смехом возразил Айвор.

Даже сейчас он мог смеяться. Его резкий переход от мрачного испуга к вызванному приливом адреналина возбуждению граничил с безумием.

– Очевидно, ее мать живет на одной из улиц возле Уотфорд-уэй. Она была там в пятницу – на «Порше», разумеется, – и благополучно вернулась домой, когда они думали, что похищают ее.

Айрис его поправила:

– Ты хочешь сказать, что это версия полиции, поэтому ты должен все им рассказать.

– Знаешь, если бы я не был уверен в твоей сестринской преданности, то подумал бы, что ты не рада моему спасению от позора. Журналисты называют таких, как я, попавших в беду депутатов, «дискредитированным членом парламента». Тебе бы этого хотелось?

Я был сыт всем этим по горло, поэтому отнес Надин на кухню, где положил на стол и занялся тем, что, по мнению журналистов из женских журналов и нянечек, служит тестом на звание хорошего отца: я поменял ей подгузник. Дочь сучила ножками, улыбалась и смеялась, и я, как всегда, преисполнился обожания. Сейчас ей уже почти восемнадцать лет, она радует меня блестящими успехами, отличными оценками по четырем экзаменам, и о ее здравомыслии говорит тот факт, что если бы она услышала, как я вспоминаю ее младенцем, то лишь насмешливо воскликнула бы: «Ох, папа!»

Однако более богатой и не менее, хоть и не более красивой Келли Мейсон не так повезло в жизни, у нее не было такой полной любви и счастья семьи. Она ничего не знала об анонимных письмах – муж скрыл это – и испытала настоящее потрясение, когда прочла воскресные газеты. Там ее называли «цыпочкой-кассиршей» и «Золушкой из супермаркета», потому что она работала в «Теско», когда Дэмиен Мейсон впервые ее увидел. Мультимиллионер зашел туда купить пакет чипсов и блок сигарет. Это был его самый первый визит в супермаркет – и, вероятно, последний, – и этот человек в нее влюбился. Все говорили, что Келли Мейсон повезло. В медовый месяц муж отвез ее на какой-то остров в южной части Тихого океана и купил огромный дом (газеты назвали его особняком) в пригороде Хэмпстед Гарден.

Келли всегда была нервной, застенчивой и скромной девушкой. Журналисты, которые брали у нее интервью после той автомобильной аварии, жестоко издевались над ней за то, что она не сдала выпускных экзаменов в школе и носила туфли на высоких каблуках с белыми джинсами, а также за любовь к телевизионным сериалам. На опубликованных в газетах снимках Келли нелепо стояла с открытым ртом и закрытыми глазами. Журналисты, толпящиеся у ее дома, приводили ее в ужас. Она боялась даже подходить к окну. Через четыре дня такой жизни у нее случился выкидыш.

Келли Мейсон страстно хотела иметь детей. У нее их никогда не было. Вместо детей у нее было несколько, как тогда говорили, нервных срывов. Психиатрические отделения в частных клиниках стали теми местами, где ей пришлось провести весь остаток ее жизни. Сперва Келли провела шесть месяцев в одном из них, а потом ее, словно штандарт проигравшей армии, передавали в другие клиники. Вся эта неприглядная информация попала в газеты, когда состояние Дэмиена Мейсона резко возросло, – на его личных счетах было больше пятисот миллионов. Вероятно, вы все это помните. Когда стало понятно, что Келли вряд ли когда-нибудь выйдет из очередной дорогой водолечебницы для неизлечимых душевнобольных, Мейсон с ней развелся. В прошлом году он снова женился, и его новая жена только что родила ребенка. Я первым готов сказать, что Айвор во всем этом не виноват, но если бы не его подарок ко дню рождения Хиби Фернал, весьма вероятно, ничего этого бы не случилось.

Я вернулся в гостиную и нашел брата и сестру сидящими на прежних местах, но Айрис пила воду, а Айвор держал бокал со своим обычным джином с тоником.

Это мне кое о чем напомнило.

– Спасибо за шампанское, – поблагодарил я.

Он рассмеялся.

– Ты подумал, что я положил его в ваш холодильник, чтобы отблагодарить за предоставленный мне дом? Несомненно, я должен был это сделать, но это мне не пришло в голову, я просто забыл у вас те бутылки. Все равно, на здоровье.

Я положил Надин на одеяло на полу, и мы смотрели, как она брыкает ножками, перекатывается и хохочет.

– Правда, она милая? – спросила Айрис.

– Очень милая. – Думаю, Айвор говорил искренне. – Горжусь тем, что я ее дядя.

– Тебе бы сильно навредило, если бы все это попало в газеты? Ты ведь не виноват. Если вообще в этой истории следует искать виновных, то это, скорее всего, Дермот Линч.

Не знаю, что послужило причиной резкой перемены настроения Айвора – может, упоминание моей женой о газетах или имя Дермота Линча, – но в этот момент неуловимая тень пробежала по его лицу. Тот молодой, беззаботный человек, который пришел к нам в дом час назад, исчез.

– Это зависит от того, что ты имеешь в виду, когда говоришь «очень навредило». Леди, – Айвор всегда называл Маргарет Тэтчер «Леди», – это не понравилось бы. Если я стою в очереди на повышение, я его не получу, или будет сделано все, чтобы замедлить мой карьерный рост. Если бы журналисты рассказали о наручниках и кляпе, они бы выставили меня очередным извращенцем. – Айвор старался говорить уверенно, но это ему не вполне удавалось. – Видите ли, есть одна маленькая сложность: я не обратился в полицию, когда газеты писали об этом как о настоящем похищении. И еще большая сложность, что я не сделал этого, когда они решили, что жертвой была Келли Мейсон. Но я действительно думаю, что теперь все позади. Я хочу сказать, раз они интересуются Мейсонами, то даже если Дермот придет в себя и заговорит, что весьма маловероятно, ему вряд ли поверят.

Я решил не принимать участие в этой беседе.

Айрис сказала:

– Но полицейские захотели бы с тобой встретиться, правда? Они спросили бы тебя, есть ли связь между тобой и Мейсонами и, возможно, между тобой и Хиби.

Айвор уже думал об этом, но это напоминание снова вернуло мрачное выражение на его лицо.

– Ну, возможно, но никто не знает о нас с Хиби, кроме вас.

– Ты в этом уверен?

Однако еще один человек был осведомлен об их отношениях; правда, мы не знали, насколько подробно. Это была подруга Хиби, обеспечивающая ей алиби. Она звонила ему вчера вечером, но Айвор тогда не сказал нам об этом. Было ясно, что он хотел сменить столь неприятную ему тему разговора. И если в начале нашей беседы он был уверен, что избежал скандала, то теперь был уверен в том, что увяз в этой истории по уши. Айвор принадлежит к тому типу людей, которые в любой ситуации надеются на лучшее, стараются не замечать темных сторон жизни и в любом положении проявляют оптимизм. Для политика это полезная черта. В конце концов, в парламенте никто не может встать и сказать, что война была ошибкой, экономика в тяжелом положении и впереди нас ждет только тьма, не так ли? Айвор выпрямился на стуле, попросил еще порцию джина и сказал, что у него предчувствие, что все будет в порядке и эта неприятная история скоро забудется.

– Позвольте мне угостить вас обедом.

Мы не любили ходить по ресторанам с Надин в колясочке. Неодобрительные взгляды других посетителей злили меня, а Айрис нервничала, потому что я даже и не пытался скрыть своего раздражения. Поэтому мы собрали кое-что из еды, включая холодного цыпленка, и отправились погулять на Хит. Было солнечно, становилось тепло, прекрасное время года, и мы говорили вовсе не об этой неприятной истории.

Некоторое время мы не виделись с Айвором. В начале июня Айрис мне сообщила, что она беременна, и я, конечно, очень обрадовался. И хотя в тот момент нас всецело захватили хлопоты о новом члене нашей семьи, мы не смогли выбросить из головы историю с подарком ко дню рождения. Мы много думали о той злополучной аварии и пришли к выводу, что Айвор должен был связаться с полицией, как только узнал об этой трагедии, и это в какой-то мере стало причиной нашего отчуждения к нему. Айрис повторяла, что такое поведение совсем не свойственно брату; она бы никогда не поверила, что он на такое способен. Что касается меня, то я считал, что действия Айвора характерны для политиков. Со временем они становятся другими людьми; это происходит тогда, когда в их руках сосредотачивается хоть малая толика власти, а если они верят, что могут получить еще, то забывают обо всем на свете.

Мы каждый день читали газеты, и их было немного больше, чем обычно. Мы старались не пропускать новостных программ. К тому времени опубликовали большинство анонимных писем, полученных Дэмиеном Мейсоном. Таблоиды ежедневно помещали снимки Келли Мейсон, бегущей от своей машины, или ее испуганного лица в окне. Одна из ее сестер, по глупости, но без злого умысла, дала журналистам ее снимок в бикини. Ни одна из газет не уделила особого внимания дознанию, и только одна из них написала о нем. Наверное, состоялись похороны Хиби Фернал, но ни один репортер или журналист их не посетил. Напротив, похороны Ллойда Фримана стали большим событием, газеты и журналы пестрели снимками с его похорон – гроб утопал в роскошных букетах и крестах. Его фотографий было почти так же много, как и снимков Келли Мейсон; в том числе я обнаружил, как неизвестный репортер запечатлел его на вечеринке Николы Росс, где он обнимает какую-то девушку, наверное, подружку.

Самой важной информацией, которая появилась в печати, был полицейский отчет. В нем отмечалось, что среди найденных в разбившейся машине и разлетевшихся по улице предметов обнаружен пистолет. Девятимиллиметровый. Оружие Джеймса Бонда. Когда мы с Айрис это прочли, то предположили, что это была часть «реквизита», который Айвор поручил приобрести Дермоту, но в нашей стране, и тогда, и сейчас, нельзя пойти в магазин и купить оружие, хотя достаточно легко можно найти наручники и кляп. А этот пистолет был настоящий, хотя, кажется, патронов к нему так и не нашли.

В последнюю неделю, насколько я помню, о Дермоте Линче упоминалось только один раз. Это была маленькая заметка, задвинутая на последние полосы какой-то из газет. Из нее мы узнали, что он все еще лежит в больнице, хотя и не был указан ее адрес, он так и не пришел в сознание, и его навещает мать, миссис Филомена Линч, и брат Шон. О Хиби Фернал пресса забыла. Видимо, они посчитали, что была допущена ошибка, и, чтобы избежать упреков в недобросовестности, решили совсем не упоминать о ней. Сомневаюсь, что такого же мнения придерживались и полицейские. Вероятно, они рассматривали обе версии. Для них намеченной жертвой могла быть как Хиби, так и Келли Мейсон, но средства массовой информации этим уже не интересовались.

Айвор пытался, и сначала с успехом, заставить нас поверить, что его тревоги позади. Дермот Линч никогда не очнется и уже не сможет рассказать полиции о том, что произошло на самом деле. Но я сомневаюсь, что он сам думал именно так. И тогда (семнадцать лет назад), и сейчас достаточно много примеров, когда люди выходили из комы, особенно если учитывать, каких высот достигла медицина. Айвор знал это, как и я, и не находил себе места от тревоги. В течение нескольких недель после этого несчастного случая он, очевидно, предпринял несколько попыток выяснить, где находится Дермот и в каком он состоянии. Шурин позже нам рассказал об этом, но только тогда, когда ему понадобилась помощь в поисках больницы, куда отвезли Дермота.

У него был адрес семьи Линча в Роули-Плейс, в Паддингтоне, в муниципальном многоквартирном жилом комплексе Вестминстер-Сити, где Дермот жил с матерью и братом. У него был номер их телефона. Конечно, у Айвора был записан номер того гаража в Воксхолле, где работал Дермот. Но он боялся звонить по этим номерам, хоть и не употреблял такого слова. Все время, пока велось расследование, он надеялся, что Дермот никогда не «очнется», как он выражался, и предпочтительно, чтобы он отошел в мир иной. Но из-за своего воспитания, образования и положения в обществе, а также достаточно сурового религиозного воспитания он понимал, что желание это чудовищно и может шокировать всех, кто его знает.

Он часто думал, что мог бы позвонить миссис Линч, сказать, что он друг Дермота, и спросить о его состоянии, но была тысяча причин этого не делать. И главная, пожалуй, самая важная и непреодолимая – его манера вести разговор. Он вел беседу, как человек из высшего общества (собственно, он к нему и принадлежал), но, как многим известно, эти люди достаточно сильно отличаются даже от образованных людей из среднего класса. Он мог представиться нанимателем Дермота Линча (и это была чистая правда) или клиентом гаража (и тут Айвор не солгал бы), но мать Дермота никогда бы не поверила, что он – друг ее сына. Еще Айвор не знал, как много Линч рассказал Филомене о подарке ко дню рождения. Вероятно, очень немногое, ведь, скорее всего, мать бы не одобрила поведение сына. Но он мог похвалиться брату и сообщить имя своего нового работодателя. Однако после коротких раздумий Айвор пришел к выводу, что это маловероятно, так как Шон Линч наверняка объявился бы, если бы хоть что-нибудь знал. Но, так или иначе, моему шурину все равно не нравилась идея о разговоре с Шоном. Это могло навести старшего брата Дермота на мысли, которые не приходили ему в голову раньше.

Исходя из этой ситуации, единственное, что он мог сделать, так это выяснить, в какой больнице находится Дермот, и узнать о его состоянии. Я помню, как Айвор жаловался нам (или только моей жене, я уже точно не помню), что он никогда раньше не звонил в больницу, чтобы узнать о состоянии пациента, но предположил, что коммутатор соединит его с соответствующим отделением. Но так не случилось. Его спросили, родственник ли он, и когда он назвался другом, ему ответили, что согласно правилам больницы такую информацию предоставляют только близким родственникам. На его вопрос о том, у них ли лежит Дермот, ответ был еще более холодным. Промаявшись с телефонным справочником, мой шурин наконец выяснил, что Дермот находится в больнице на северо-западе Лондона. Но более подробную информацию ему дать отказались, аргументируя свой отказ все тем же правилом. Айвор подумывал назваться родственником, однако вскоре отказался от этой идеи. Он не мог заставить себя это сделать, поскольку был уверен, что после очередной лжи ему станет еще хуже, он сгорит от стыда и будет испытывать отвращение к самому себе – и, возможно, станет еще более уязвим для прессы. Это стало бы его первым признанием того, что он участвовал в похищении и аварии. Почти суеверно он думал, что устроит свое разоблачение, и может ожидать всего того, чего до сих пор ему удавалось избежать: посещения полицейских, телефонных звонков журналистов, пугающих упоминаний в телевизионных передачах.

История о похищении постепенно начала исчезать с первых газетных полос, на телевидении о ней забыли еще раньше. Все стихло. Но не для Айвора, и можно с уверенностью сказать, что она продолжилась для Келли и Дэмиена Мейсон. Для моего шурина, вопреки его ожиданию, исчезновение этой истории в газетах и на телевидении привело его к еще большим терзаниям. Молчание прессы заставляло его воображать методичную и тихую работу полиции, которая и приведет к его разоблачению. Айвор всегда отличался прекрасным воображением. Оно подсказывало ему ужасные сценарии. Незаметно для него и почти для всех остальных, кроме, возможно, Джерри Фернала и Дэмиена Мейсона вместе с полицейскими, вращались колеса, зрели заговоры и составлялись планы. Дермот пришел в себя и в состоянии помутненного сознания пробормотал до сих пор никому не известное имя, намекнув на заранее спланированное шуточное похищение. В этот самый момент его мать выкладывает полицейским страшные разоблачения, касающиеся самого перспективного парламентера Айвора Тэшема. И еще была эта неизвестная величина, подруга Ллойда Фримана. В конце этой истории в одной из последних передач на телевидении показали запись похорон Ллойда, его гроб, весь в венках и букетах из весенних цветов. На тех похоронах присутствовала женщина, молодая, насколько можно было разглядеть через слои черной вуали. Похожие фотографии опубликовали в газетах, и Айвор вбил себе в голову, что это подружка Ллойда и что, возможно, актер все рассказал ей перед тем, как отправиться в свою последнюю поездку.

Все эти воображаемые ужасы он перечислил Айрис, когда позвонил ей однажды утром, чтобы попросить помощи. Я на пару дней уехал в Манчестер, разбираться с проблемами, стоящими перед фирмой страховщиков. Если бы я находился дома, думаю, моя жена не сделала бы того, о чем попросил ее брат. Конечно, я бы постарался ее отговорить. Но она это сделала. Айрис позвонила Филомене Линч, сказала, что представляет местную газету, и справилась о ее сыне Дермоте, который, как она понимает, все еще находится в больнице.

Она рассказала мне об этом, когда я вернулся домой. Плохо уже то, что она повелась на глупые просьбы брата, но еще хуже было бы скрыть это от меня.

– Он был в таком состоянии, Роб. Он довел себя до полного ужаса, воображая, как полицейские придут за ним в Палату общин.

– Что она ответила, эта миссис Линч?

– Ну, она сказала, что Дермот по-прежнему без сознания, но в больнице ей велели не терять надежды. Они знали худшие случаи, после которых человек пришел в себя и встал на ноги.

– Удовлетвори мое любопытство, – попросил я. – На какую газету, как ты сказала, ты работаешь?

– «Паддингтон экспресс». Я ее придумала. Тогда я была уверена, что поступаю вполне разумно.

– Похоже на поезд, – заметил я, и моя жена смущенно улыбнулась.

Собственно говоря, существовала местная газета под названием «Паддингтон экспресс», но, видимо, я никогда не узнаю, что подумали в редакции о внезапном появлении нового сотрудника. Айвора немного успокоили результаты этого телефонного звонка. По крайней мере, он уверовал в то, что его самые худшие страхи были необоснованы, а картины вращающихся колес полицейского расследования и тайный удар, способный прервать его политическую карьеру, – всего лишь результат паранойи. Айрис было очень стыдно. Вскоре после этого телефонного звонка она сказала, что поставила себя на место Филомены и подумала о том, как бы она себя чувствовала, если бы Надин лежала в больнице, а какая-нибудь самозванка попыталась бы узнать, в каком она состоянии.

Примерно через три недели после этого, к концу июня, Айвор был один в своей квартире на Олд-Пай-стрит. Время приближалось к девяти вечера, когда раздался телефонный звонок. Он все еще был в том состоянии, когда при каждом звонке опасался того, что на том конце провода может быть Джейн Атертон, или Джерри Фернал, или полицейские (не говоря уже о подруге Ллойда Фримана), или кто-то из семьи Линча, и он приобрел привычку отвечать одним коротким словом «да?».

К его облегчению, с ним связался помощник премьер-министра с Даунинг-стрит, 10. Премьер-министр желала видеть его на следующее утро в 8.30. Айвор не так далеко зашел в своей паранойе, чтобы предположить, будто миссис Тэтчер хочет низвергнуть его во тьму, так как узнала о подарке ко дню рождения. Он понимал, что значит этот звонок. Ожидалась небольшая перестановка в кабинете министров, и это было его продвижение по службе. Повышение. В 8.45 следующего утра он должен стать заместителем министра и тем самым шагнуть на следующую ступеньку лестницы власти.

Глава 8

Хиби старалась сменить свой акцент на так называемое стандартное английское произношение, но выговор Ньюкасла прорывался в те моменты, когда она волновалась или переживала. И все же я и не знала, что ее родители такие «джорди»[4]. Они назвали свою дочь Хильдой, и только после окончания школы моя подруга сменила имя. Она на долгие годы более или менее оторвалась от них. Они приехали на похороны в Лондон и привезли с собой тетушку Хиби, женщину, похожую на уборщицу. Там было много друзей Хиби, девушек, которых я никогда прежде не видела, и не все они были одеты так, как, по-моему, следовало бы. На похороны не надевают юбку гораздо выше колен, тем более ярко-красного цвета. Конечно, приехала мать Джерри и без умолку со всеми болтала. Ей удалось сохранить молчание только тогда, когда викарий начал читать молитвы.

Самое меньшее, что я могла сделать, – это предложить приехать на Ирвинг-роуд в следующий понедельник, но когда я там оказалась, то обнаружила на кухне незнакомую женщину, которая пила кофе и кормила Джастина завтраком. Я узнала ее; это была та самая женщина, что явилась на похороны в красной мини-юбке. Конечно, Джерри там тоже был, собирался на работу. Он меня представил, сказал, что это Грания, разве я не получила оставленное на автоответчике послание? Я не получила. Их бывает так мало, что я чаще всего его не слушаю. Джерри сказал, что у него так много предложений от желающих ему помочь, что он уже знает, кто будет сидеть с его сыном не только на этой неделе, но и на следующей. Я подумала, как это, наверное, ужасно для Джастина, когда его нянчат одна незнакомая женщина за другой, но ничего не сказала. Я подошла к Джастину, чтобы поцеловать, но он отвернулся и отпрянул в сторону, так, что чуть не свалился со своего высокого стульчика.

Я взяла неделю в счет отпуска, который мне полагался, но об этом я тоже не сказала. Когда я разговаривала с Джерри на похоронах, он спросил меня, не сделаю ли я ему огромное одолжение, а потом попросил разобрать вещи Хиби и отвезти их в магазин «Оксфам» или еще куда-нибудь. Может, я заодно избавлюсь от ее украшений. Ее похоронили с венчальным кольцом, но он хотел бы сохранить обручальное кольцо и пару других вещей, которые подарил ей: медальон с портретом Джастина и золотой браслет. Я ответила, что сделаю это, но мне не очень-то понравилось его отношение ко мне, учитывая то, как я для него старалась.

– Сегодня я занята, – сказала я. – Придется с этим подождать. – Хиби всегда говорила, что если хочешь прибрать к рукам или удержать мужчину, нужно быть труднодоступной. Почему бы не начать следовать ее советам? – Я приеду в четверг. В четверг я свободна.

Для Грании это послужило сигналом. Она вручила мне чашку кофе и заявила, что и сама может это сделать, у нее будет чем заняться, пока она здесь. Я хотела сказать ей, что ей и без того хватит работы по дому, – подозреваю, что она очень любит ходить по магазинам, копаться в одежде, даже если та и принадлежала другому человеку, – но Джерри вмешался первым и уверил ее, что у нее будет полно забот с Джастином. А потом, взглянув на меня, добавил, что это сделает Джейн, и ушел на работу.

Как только за Джерри захлопнулась входная дверь и Грания убедилась, что, кроме нас, в доме никого нет, она обратилась ко мне:

– Я рада, что представился случай с вами поговорить.

Я ничего не ответила, пила кофе. Джастин протянул ручки, прося снять его со стула; но он протянул их к ней, не ко мне. Грания подняла мальчика и велела идти играть.

Я спросила:

– О чем вы хотите поговорить?

– Вы знали, что у Хиби был роман?

Значит, я была не единственной, кто об этом знал. Я ничего не ответила, сидела неподвижно.

Грания посмотрела на меня, слегка наклонив голову к плечу. Она высокая, худая женщина, лет тридцати, с длинными, темными волосами. Джинсы очень плотно облегали ее, а каблуки были так высоки, что казалось, ей трудно нагнуться, чтобы поднять Джастина.

– Я раз или два пыталась с ней связаться, но по вечерам ее не было дома. Джерри объяснил, что она встречается с вами. Я звонила раза три, и каждый раз он говорил мне одно и то же. Я подумала, это немного странно, что Хиби куда-то ходит вечером с какой-то подругой. Она ведь могла встречаться с вами и днем или по выходным, правда?

– Какой ответ вы хотите от меня услышать, Грания?

– Не знаю, что вы имеете в виду, – обиделась она. – Я ее спросила. Хиби объяснила, что он – очень важная персона и занимает какую-то должность в правительстве, и когда-нибудь все откроется, но пока это нужно держать в тайне.

Я сказала, что ничего об этом не знала, а потом отправилась искать Джастина. Но после этого разговора я поняла, что я не так уж много значила для Хиби, хотя, когда она была жива, была уверена в обратном. Джастин сидел на полу в гостиной, окруженный игрушками, и нараспев твердил: «мамочка, мамочка, мамочка», но я не заметила особенной грусти в его голосе. Увидев меня, он перекатился на живот и скривился, будто собрался заплакать.

Когда в четверг я снова очутилась в бывшем доме Хиби, Джерри уже ушел на работу, и на этот раз там хозяйничала очередная няня Джастина, Люси Комптон, которая была одной из подружек Хиби на свадьбе. Второй была я. Наверное, мы выглядели нелепо в наших светло-голубых атласных платьях и венках из васильков, так как рост Люси пять футов десять дюймов, а мой – пять футов два дюйма. Но после Грании мне было приятно ее видеть. Я не имела ничего против нее. Еще в понедельник я была уверена, что была лучшей и самой близкой подругой Хиби, но теперь начинала в этом сомневаться. Джастин вел себя при Люси так, как будто привык к ее присутствию в доме: позволял ей брать себя на руки и тискать; как только она села, подошел к ней и вскарабкался на колени.

Все это заставило меня почувствовать, что Хиби меня предала, как она предавала всех, позволяя мне думать, что именно я для нее очень важна. Лучше быть честной и не строить иллюзий. Я чувствовала себя отвергнутой, я ревновала Хиби и ее сына к этой женщине, спокойно и уверенно чувствовавшей себя в чужом для нее доме. Мое прошлое стремительно рушилось, теперь я кляла себя за свою доверчивость и наивность. Как я ошибалась насчет моей подруги. Теперь я понимаю, что Хиби просто использовала меня, и я для нее совсем ничего не значила. Я была полезной, потому что соглашалась обеспечивать ей алиби; вероятно, другие не соглашались. Может, она просила Люси и получила отказ. Я ждала, что она спросит меня, знала ли я, что у Хиби был роман, но вопросов так и не последовало, Люси лишь наговорила кучу банальностей о том, как ужасно умереть молодой и какая это трагедия для Джерри и Джастина.

Когда мне наконец удалось закончить этот пустой разговор, я тут же поднялась на второй этаж, чтобы разобрать одежду Хиби. Но прежде чем этим заняться, подошла к выдвижному ящику, где, как мне было известно, она хранила свои украшения. По большей части там скопился один хлам, например бусы, причем такие, что я бы не носила их ни при каких обстоятельствах. В маленькой пластмассовой коробочке я обнаружила обручальное кольцо, медальон и браслет. Я принесла с собой три больших мешка для мусора и контейнер. Побрякушки бросила в контейнер, а потом пошарила в глубине ящика и вытащила плоский кожаный футляр, где лежало жемчужное ожерелье на бархатной подушечке.

Оно было чудесно, но могла ли я утверждать, что этот жемчуг был лучше, чем любой другой, что продается в обыкновенном универмаге? Не могла, и понимала, что Джерри тоже не сможет. Хиби сказала мужу, что купила его в универмаге «Британский дом», и он поверил ей на слово. Интересно, сколько заплатил за него Айвор Тэшем. Тысячу фунтов? Пять тысяч? Больше? Я села на кровать, на которой, по словам Джерри, он не спал с тех пор, как погибла жена, и мне в голову начало приходить множество мыслей, плохих и низких, если не сказать преступных. Думают ли об этом другие люди, когда их одолевает соблазн? Рассматривают ли они варианты, способные привести их на скамью подсудимых и в тюрьму? Или они вообще не задумываются над этим, потому что они честны, хорошо воспитаны, и если им подсказать такие варианты, просто покачают головой и улыбнутся? Ну, думаю, я тоже была бы хорошей и улыбалась бы, если бы мне так везло, как им, и у меня были их шансы, но жизнь отнеслась ко мне не слишком справедливо, если не сказать больше.

Кто узнает, если я отнесу этот жемчуг к ювелиру и попрошу оценить его? А когда он его оценит, постараюсь его сразу же продать? Джерри считает, что Хиби не соврала ему, когда объясняла ему, откуда взялся жемчуг. Насколько ему известно, они стоят не больше нитки красных стеклянных бус, которую я только что бросила в контейнер. Он ждет, что жемчуг исчезнет вместе с бусами, резным деревянным браслетом и аляповатой пластмассовой брошкой. Мои родители внесли за меня первый взнос за квартиру, где я сейчас живу, но мне надо платить по закладной, и я бедна. Конечно, на работе мне выплачивают жалованье, но оно составляет не больше половины среднего по стране, а мой (покойный) отец называл мою зарплату позорной для женщины, окончившей хороший университет со вторым результатом. Моя машина когда-то принадлежала родителям, и когда она им надоела, мне ее отдали. Мебель в моей квартире тоже когда-то стояла у них в доме.

Я бы хотела иметь новую машину и новый ковер, и приличный, большой телевизор. Я бы хотела иметь не такую одежду, какая продается у Дороти Перкинс. Мне не обязательно было решать прямо здесь и сейчас, я могла обдумать это, но ничто не мешало мне унести этот жемчуг домой. В конце концов, если я его здесь оставлю, одна из тех подруг Хиби, которые дежурят в следующие дни, какая-нибудь жадная сплетница, может пошарить в этой комнате, найти жемчуг и забрать его себе.

Я принесла наверх свою сумку и положила туда футляр с жемчугом. Мне не надо было принимать решение. Мне даже не надо было думать об этом, но я никак не могла выбросить это из головы. Я ничего не могла поделать. И сейчас продолжаю об этом думать. Ювелир может отказаться покупать у меня жемчуг, если я не докажу, что он принадлежит мне и я имею на него право. Я слышала, что так бывает. Я снова достала футляр из сумки и прочла на внутренней стороне, что жемчуг куплен в магазине «Асприз». Я знаю, где он находится, это на Бонд-стрит. Предположим, я проявлю смелость и скажу ювелиру, что его мне подарил Айвор Тэшем, если он захочет проверить, то мистер Тэшем это подтвердит? Но будет ли он делать это для меня? Думаю, да. Он это сделает, если испугается, что я расскажу Джерри, что он был любовником Хиби.

Сегодня утром я прочла в газете два важных сообщения. В одном говорилось, что Тэшема назначили младшим министром в Министерстве обороны, а в другом – что полицейские нашли пистолет среди обломков автомобиля. Теперь я думаю, не могли ли те мнимые похитители действительно сделать ошибку, когда схватили Хиби. Она ехала к Тэшему, так она мне сказала; ее должны были посадить в машину и преподнести подарок ко дню рождения. Похоже, он заплатил им, чтобы они привезли Хиби к нему домой, но откуда взялся пистолет? У него не могло быть оружия, ведь он член парламента, правда?

Я начала перебирать ее одежду. Снимала вещи с вешалок в платяном шкафу и выкладывала на кровать: легкие летние платья, мини-юбки, футболки, джинсы, пару курток, плаща не было. Такие женщины, как Хиби, не носят плащей; они семенят на высоких каблуках, держа маленький зонтик, мокнут и пищат, потому что дождь портит их прическу. Неужели Джерри никогда не заглядывал в этот шкаф? Наверное, нет. У самой стенки шкафа, за туфлями – по большей части это были босоножки на высоких каблуках и с тонкими, как нитки, ремешками – стоял маленький чемодан. Я открыла его и не смогла устоять на ногах – я была в шоке. Но, если быть честной до конца, в тот момент, когда я поняла, что скрывается внутри, мне показалось, что я испытала возбуждение, хотя до того момента была уверена, что уже утратила подобные чувства навсегда.

Собачий ошейник из черной кожи с шипами – первое, что попалось мне на глаза. Высокие сапоги – не на шнуровке, те она надела в тот страшный вечер – и трусики с вырезом внизу, бюстгальтер, открывающий соски, чулки-сетка, корсет из черного кружева. Черная кожаная мини-юбка, очень коротенькая, еще один корсет с подтяжками… такие вещи можно увидеть на витринах магазина Энн Саммерс, я там была однажды, мне хватило не больше чем полминуты. Зачем мне на это смотреть? Они не для таких женщин, как я. Я бросаю на них быстрый взгляд, а потом отвожу его в сторону. Потому что все эти вещи вызывают у меня странное чувство, которое мне не нравится. Я не хочу его испытывать. Я его ненавижу, я считаю, что это грязно и нелепо, поэтому и не одобряю, но оно меня возбуждает. И вовсе не так, как мне бы хотелось. Я попробую объяснить. Ведь если я чувствую желание, я имею в виду сексуальное желание, я хочу, чтобы оно было адресовано человеку, а не просто было чем-то вроде сильного, но безадресного стремления – к чему? К самой себе? Желание, чтобы к тебе прикоснулся кто-нибудь? Все равно кто?

Я не стала вынимать эти вещи из чемодана. Там, внизу, были и другие, но я даже не взглянула на них. Я чувствовала, как бьется сердце. Я задыхалась, и если бы вошла Люси, то я бы не смогла вымолвить ни слова. Я затянула ремни на чемодане и положила его в один из мусорных мешков. Что я сделаю с ним и с его содержимым, я не знала. И до сих пор не знаю. Жемчуг на время вылетел у меня из головы.

Мешки для мусора, контейнер и свою сумку я снесла вниз и засунула в багажник моей машины. Люси ушла гулять с Джастином. Я немного побродила по нижнему этажу, думая о том, хотел бы Джерри, чтобы я была с ним, и продолжал бы он этого хотеть, если бы не вмешались другие девушки. Тогда я подумала, что, наверное, видела его в последний раз. Что касается Джастина, он раньше меня любил, мы всегда хорошо ладили. Думаю, дело в том, что его отец настроил малыша против меня, или это сделали Грания и Люси. Со мной так случается всегда, и мне уже следовало привыкнуть к этому. Я оставила записку для Люси, что взяла всю одежду и чтобы она сказала Джерри, что я от нее избавлюсь, и ушла не оглядываясь.

Вечером дома, как обычно, мне было нечего делать и некуда пойти, и тогда я снова открыла футляр с ожерельем, глядя на его сливочную бледность, на тонкий румянец, свойственный всем жемчужинам, настоящим, искусственно выращенным или фальшивым. Но я думала не о них, я думала об Айворе Тэшеме. Он к этому времени должен был покинуть Палату общин и вернуться в свою квартиру на Олд-Пай-стрит в Вестминстере. Если он не ушел куда-нибудь. Я представляла себе, что он ведет интересную жизнь, головокружительную и дорогую, бывает в клубах и на премьерах, жизнь, совсем не похожую на мою собственную. Я мало знаю о такой жизни, только то, что пишут в газетах. С ним могла быть новая девушка, потому что я не думаю, что он верен памяти Хиби. Он и его жизнь настолько отличаются от меня и моей жизни, что мы могли бы быть представителями не только разного пола, но и разных видов. Он не такой, как я и Джерри. Мы с Джерри люди одного сорта. Я уверена, что больше подхожу ему, чем Хиби. Она была такой, как Тэшем, или должна была стать похожей на него, если бы прожила чуть дольше. Я вдруг увидела их вместе в роскошной спальне: она в том корсете и ошейнике, а он зачарованно смотрит на нее. Я крепко зажмурилась, чтобы прогнать эту картину. Этот человек пугал меня, вызывал дрожь, но я тогда поняла, что не смогу позволить ему отделаться от меня и исчезнуть из моей жизни.

Через несколько дней, когда мой отпуск, который по большей части не был отпуском, закончился, однажды вечером я ему позвонила. Я убрала жемчуг в ящик стола, но каждый день доставала его и смотрела на него, и он казался мне не просто красивым ожерельем, а орудием власти. Когда я была ребенком и кого-то боялась, мама мне говорила: «Они тебя не съедят». Айвор Тэшем не мог меня съесть. Его номер вылетел у меня из головы, но я открыла телефонную книгу и переписала его в блокнот, который держу рядом с аппаратом.

Когда я разговаривала с ним в первый раз, я поняла, что он считает меня наивной и глупой. И, признаться, так и было на самом деле. Но теперь все изменилось, я перестала быть наивной. Я изменилась и повзрослела. Я тогда расплакалась, а теперь мне это кажется смешным. Я взяла трубку и набрала номер из блокнота, но, не дождавшись ответа, положила ее обратно и попыталась еще немного подумать о том, как мне повести разговор. Если он, конечно, состоится. Должна ли я просто положиться на вдохновение момента? Выпив немного вина, я опять вернулась к телефону. Я чувствовала в себе нечто новое, чего никогда не было раньше. Это было ощущение власти, и оно пришло ко мне благодаря ожерелью Хиби (или Тэшема). Я опять открыла футляр с ожерельем и потрогала жемчужины. Я могу получить власть над Айвором Тэшемом, над министром короны и законодателем. Я не знала точно, что было у него на уме, когда он нанял тех двух мужчин, чтобы они посадили Хиби в машину, но это не имело значения. Он не сможет догадаться, что я не владею полной информацией, но он поймет, что я знаю, что он не только в этом замешан, но важный и неотъемлемый герой этой пьесы.

Я помнила его голос, его учтивый тон и его фотографию в «Додз», детали его биографии (Итон и Брейзеноуз-колледж, получил право адвокатской практики). Мы были на разных социальных ступенях. Он богат и красив, член парламента, какой-то там министр, его карьера идет вверх, он становится с каждым годом все влиятельнее, а я невидимка, я из той когорты женщин, на которых не обращают внимания, о нашем существовании не знает большинство людей в 90-х годах ХХ века. Но так быть не должно. В 90-х годах прошлого века – да, но не сейчас. Не шестьдесят лет спустя, после того как все женщины получили право голоса, после успеха движения суфражисток, когда все профессии стали доступны и скоро женщины добьются равной оплаты труда. Мы есть, и нас тысячи. Мы ложимся спать в одиночестве и встаем в одиночестве, едем на работу на автобусе или в метро, едим сэндвич на ланч в одиночестве или с другой такой же женщиной, возвращаемся на автобусе или на метро в крохотную квартирку или в комнату. Самым крупным событием недели для нас является поход в кино вместе с соседкой по квартире. В нашей жизни мало мужчин или совсем нет, потому что мы их не встречаем. Мужчины на работе женаты, или обручены, или состоят с кем-нибудь в гражданском браке. У всех нас, конечно, был, по крайней мере, один роман или интрижка на две-три ночи с женатым мужчиной, но чувство вины или страх разоблачения так быстро лишал нас его общества. Выходные, которые так много значат для семейных людей, для тех, у кого есть любовник, муж и семья, – это наши худшие дни, а вечера – худшее время дня. Конечно, ни одна из нас не отличается красотой, ни одна из нас не обладает той живостью и обаянием, что так нравятся мужчинам. Когда наш возраст приближается к тридцати годам или немногим больше, мы понимаем, что для нас не осталось свободных мужчин, и детей не будет, разве что в их рождении помогут два или три вечера, проведенные за барной стойкой. Не думаю, что Айвор Тэшем обращал внимание хоть на одну представительницу нашего безликого племени, не считая таких случаев, как мой, когда его интересовало, можем ли мы обеспечить алиби для его замужней подруги, когда она приедет погарцевать по его спальне в высоких сапогах на шнуровке и сорочке с оборочками.

Я только собиралась набрать его номер, как зазвонил телефон. Я надеялась, что это Джерри, но, разумеется, это была мама. Как прошли похороны?

– Прошли, – ответила я. – Чего ты ожидаешь?

– Не нужно так со мной говорить, я лишь проявляю интерес, что вполне оправдано. Как это все переносит ее муж?

Я сказала, что Джерри в порядке. Это был не очень счастливый брак.

– Ты никогда раньше ничего такого не говорила, Джейн, – удивилась мама.

– Может быть, но она раньше не была мертвой, правда?

Моя мать не сочла нужным отреагировать на мои слова и только сообщила, что перевела «некую сумму» на мой счет в банке в преддверии моего дня рождения в следующем месяце. «Некая сумма» у нее всегда равнялась пятидесяти фунтам, и, конечно, я сказала «большое спасибо», хоть я и невысокого мнения о тех людях, которые думают, будто могут купить любовь за деньги. Но почему-то разговор с матерью придал мне уверенности, и когда она дала отбой, я глубоко вздохнула и набрала номер Айвора Тэшема. Раздались гудки. Эти министры берут домой красные коробки, не так ли? Ну, такие коробки, полные служебных бумаг, хотя, как вы понимаете, я абсолютно не представляю, что это за документы. После десятого гудка он взял трубку (должно быть, мне все же удалось оторвать его от работы над этими бумагами) и опять сказал «да?». Его надменный тон не смутил меня, как в прошлый раз, я уверена, что самоуверенности и снобизма в нем бы поубавилось, если бы он ожидал звонка от премьер-министра.

– Это Джейн Атертон.

Пауза. У Айвора Тэшема замечательно получаются паузы. Потом он произнес:

– А, леди для алиби.

Его голос снова подействовал на меня. Не так, чтобы заставить меня заплакать и положить трубку, как прежде, но достаточно, чтобы погасить энергию и вызвать желание передумать и не говорить ему того, что я заранее спланировала, и вся моя речь вылетела у меня из головы.

– Я думаю, нам нужно встретиться, – выпалила я. – У нас есть о чем поговорить.

Не знаю, что я имела в виду и что сказала бы, если б мы действительно встретились. Эти слова просто пришли мне в голову, и я их произнесла. Я ждала, что он заговорит покровительственным или оскорбительным тоном. Но он этого не сделал, и я поняла, что он боится.

– Очень хорошо, – ответил Тэшем, используя фразу, которую я читала, но никогда раньше ни от кого не слышала. – Когда и где?

Почему я сначала предложила Вестминстер? Я не знаю, его отказ не удивил меня, да и откуда я знаю, как назначать встречи, ведь раньше ничего подобного в моей жизни не случалось, у меня нет и не может быть подобного опыта. Мне ничего не оставалось, как пригласить его к себе домой и продиктовать адрес.

– Завтра вечером, в семь тридцать?

Он согласился и добавил:

– До встречи, – в тоне его голоса я уловила приветливость. – До свидания, – а эту фразу он сказал вполне дружелюбно.

Я поняла, почему. У него появилась надежда, так как я пригласила его к себе домой вечером. Он надеялся, что я окажусь еще одной Хиби, такой же красивой и – смею ли я так сказать? – такой же доступной.

Это была среда, и я отправилась по магазинам. Если Айвор Тэшем приедет ко мне домой, мне придется его принимать. По крайней мере, надо купить для него выпивку. Виски, джин, водка – эти названия вертелись у меня в голове, но что, если он предпочитает бренди, или бургундское, или пиво? Бесполезно и очень расточительно покупать все эти бутылки. Я этого не могу себе позволить. Я допила свое вино после того, как поговорила с ним. Сделаю ему чашку чая.

Точно так же, как я струсила, не купив алкоголя, теперь я переживала из-за своего жилища. Вряд ли он когда-нибудь бывал в квартире, подобной моей. Она состоит из одной комнаты, одновременно служащей спальней, гостиной и даже кухней, а единственная дверь, не считая входной, ведет в ванную. Имеется стол, принадлежавший моей бабушке, но он стоял в ее скромной гостиной, и это не тот бабушкин стол, который мог быть в семье Айвора Тэшема, разумеется, изготовленный Чиппендейлом… или он делал только стулья? У меня стулья тоже есть, того типа, которые стоят у камина, с продавленными коричневыми сиденьями и деревянными подлокотниками, и коврик, связанный мамой, когда она лечилась от депрессии. Моя кровать может превращаться в диван, но это происходит только тогда, когда у меня гости, потому что рабочий механизм настолько старый и неповоротливый, что требуются громадные усилия, чтобы его сложить. Я обычно делала это, когда приходила Хиби, но после ее смерти – ни разу. Так как Тэшему предстояло пить чай, а не спиртное, следует ли также бросать ему вызов неубранной кроватью? Это, возможно, будет воспринято как дальнейшее приглашение, поэтому я справилась с пружинами и скрипящими стержнями и сложила диван, а потом, помассировав нудящую спину, со вкусом разложила подушечки.

К тому времени я уже решила, что ему скажу. Меня несколько забавляла мысль о том, что украшения Хиби – дешевые побрякушки и подаренный им жемчуг – лежат на кухне, в ящике, где я храню инструкции по использованию моего крохотного холодильника, мини-духовки и электрического чайника. Возможно, мне следует спросить у него, могу ли я рассчитывать на него, если обращусь к ювелиру и тот спросит у меня, кто мне сделал такой дорогой подарок?

Но я понимала, что не стану об этом спрашивать, потому что меня неожиданно охватило смущение – нет, не смущение, а страх, настоящий страх. Оставалось всего сорок пять минут до его прихода, и хотя я решила не убирать квартиру и не прихорашиваться, посчитав, что и так сделала достаточно, я все же пошла в ванную, приняла душ, вымыла голову и тщательно высушила волосы, надушилась последними оставшимися духами и надела единственное платье, колготки и туфли на самых высоких каблуках, какие у меня были, а они не очень высокие. Подчиняясь порыву, я примерила жемчужное ожерелье, но быстро сняла его. Хиби всегда старалась научить меня делать макияж, но я не слишком внимательно ее слушала, и теперь, когда я пытаюсь как-то эффектно подкрасить глаза, все получается не так, и мне приходится все стирать. В конце концов я слегка припудрилась и старательно накрасила губы.

Тэшем должен был вот-вот явиться, и я знала, что он не опоздает. Его работа и та жизнь, которую он ведет, это гарантируют. И как раз в тот момент, когда зеленые цифры на часах микроволновки перескочили с 19.29 на 19.30, раздался звонок в дверь. Я нажала кнопку, чтобы впустить его, и услышала внизу зуммер. На меня снизошло полное спокойствие, и я почувствовала, что больше ничто не имеет значения.

Фотография в «Додз» оказалась хорошей, а может, тот человек, кто ее сделал, был хорошим профессионалом. Не знаю. Он очень красив, если вам нравится такой тип точеных, правильных лиц с тонкими губами и орлиным носом. Я не могла понять по выражению его лица, что он обо мне подумал, если вообще что-то подумал. Он сказал «добрый вечер» и назвал меня мисс Атертон, что заставило меня вспоминать о том, знаю ли я еще кого-нибудь, кто так ко мне обращается.

Айвор Тэшем был элегантен в темном узком костюме и белой сорочке; наверное, именно в этом он и появился сегодня в Палате общин. Конечно, он не окинул меня с головы до ног взглядом, полным упрека или насмешки, и теперь я удивляюсь, как могла представить себе такое поведение. Писатели иногда говорят о «непрошеных» мыслях, и той, что возникла у меня в голове, я, безусловно, не ожидала. Я подумала, каково быть женщиной, которую сопровождает, куда бы та ни шла, мужчина с такой внешностью и с такой манерой говорить.

Я пригласила его сесть на один из «каминных» стульев и предложила чая. Еще я ошибалась, думая, что он будет оглядывать мою квартиру с изумлением или презрением. Он спокойно отнесся и к стульям, и к моему предложению, но от чая отказался.

– Очень любезно с вашей стороны, но – спасибо, не надо.

Что ему сказать, как использовать время, которое у меня осталось? Не думаю, что он планировал провести у меня дома более чем полчаса. Я взяла себя в руки, села напротив него и начала:

– Вы, должно быть, удивляетесь, зачем я вас сюда пригласила. – После этих слов я заставила себя немного помолчать. – Не надо так волноваться, – продолжила я, хоть я совсем не заметила в нем признаков тревоги или волнения. – Просто я подумала, что вы захотите взять себе какую-нибудь вещь Хиби – ну, что-нибудь на память о ней.

Тэшем слегка наклонил голову. На мой взгляд, это был скорее не кивок, а больше так называемый придворный поклон. Что он ожидал от меня услышать? Наверное, что-нибудь насчет машины и аварии, и пистолета. Я искала на его лице какие-нибудь признаки облегчения, но так ничего и не заметила. Цвет его лица, бледно-оливковый, не изменился. Интересно, единственный ли я человек в мире, который знает, что они с Хиби были любовниками?

– Муж Хиби попросил меня забрать ее украшения и сделать с ними, что я пожелаю. Я сдам ее одежду в благотворительный фонд. Вы хотите увидеть что-то из этих вещей?

На этот раз он ответил:

– Спасибо, хочу.

У него был красивый голос, размеренный, культурный, как у ученика привилегированной частной школы. И теперь в его тоне слышалось облегчение. Мне показалось, он понял, что я пригласила его сюда не для того, чтобы разглагольствовать или угрожать, а просто ради этого очень обычного и простого жеста: предложить что-то на память об ушедшем близком человеке.

В моей квартире не было места, где я могла бы скрыться от взгляда гостя, кроме ванной комнаты. Я не могла сделать вид, что вещи Хиби находятся где-то в другом месте, а не в ящике кухонного стола. Однако он не следил за мной. Тэшем сидел на стуле и смотрел в окно на не внушающий вдохновения пейзаж Килбурна – на границы Брондесбери, на виллы из красного кирпича, поднимающиеся террасами на холм, на приземистую нонконформистскую церковь. Я достала из ящика все украшения, кроме жемчужного ожерелья, положила их на поднос из пластика с изображением птиц Британии и поставила его на плоский кофейный столик из тех, что заказывают по почте.

Тэшем, разумеется, ожидает увидеть жемчуг. Но вместо ожерелья он увидел нитку красных стеклянных бус, серебряную позолоченную цепочку с облетевшей позолотой, красно-зеленый пластмассовый браслет, кольцо из белого металла с большим розовым камнем, вероятно из стекла, полдюжины сережек, безвкусных, сверкающих, и розовую фарфоровую брошку в виде розы.

– У нее были и хорошие вещи, – нарушила я затянувшуюся паузу и поняла: он подумал, что я заговорю о жемчуге. – Обручальное кольцо, медальон и золотой браслет. Джерри хочет их сохранить, как вы можете понять.

– Конечно, – согласился Тэшем, потому что ему надо было хоть что-нибудь сказать.

Я совершенно не ожидала того, что почувствовала в тот момент. Я наслаждалась. Никогда прежде я такого не испытывала. Я чувствовала власть, а она опьяняет. Спросит ли он о жемчуге? Нет. Он не мог на это решиться. Не мог сказать: «Я подарил ей ценное ожерелье, потому что думал, что мы будем любовниками много лет. Я дарил его Хиби, а не ее мужу». Но нет, он не мог. Тэшем скорее потерял бы пять тысяч фунтов, или сколько там стоил этот жемчуг, чем выставил себя передо мной жадным или подлым. Может быть, в нем воспитывали представление о том, что говорить о деньгах вульгарно… Мне так повезло!

– Вы что-то хотите взять? – спросила я; ощущение власти так переполняло меня, что мне пришлось сдерживаться, чтобы не рассмеяться ему в лицо.

– Может, эту маленькую брошку? – Тэшем взял фарфоровую розочку.

Я улыбнулась и сказала:

– Она очень милая, правда? Я подыщу для нее коробочку.

В коробочке, которую я нашла, лежали красные бусы. Я положила в нее брошку и провела рукой по черному футляру, где на мягком бархате лежал жемчуг.

Айвор Тэшем слишком горячо меня благодарил. Дескать, это ужасно мило с моей стороны. Он прибавил, что ему известно, какой хорошей подругой я была для Хиби. Потом чувство власти взяло надо мной верх, и я спросила:

– Потому что я лгала ради нее и обманывала ее мужа?

Я громко рассмеялась, чтобы сделать эти слова менее ядовитыми, и, после секунды изумленного молчания, Айвор тоже рассмеялся. Он не пожал мне руку, когда пришел, но теперь пожал. Я слушала его быстрые шаги, слишком быстрые, на лестнице, а потом до меня долетел слишком резкий стук захлопнувшейся двери.

Гадал ли он, что находила во мне Хиби, красивая и сексуальная? Гадал ли он, почему она называла меня своей подругой? Он не знает, как она любила покровительствовать кому-нибудь и выделяться на фоне других, какого-нибудь воробышка, которого никто не замечает, когда рядом с ним на ветку садится золотистая иволга.

Джерри позвонил мне, и я невольно подумала о том, что он связывается со мной только тогда, когда у него не остается никаких других вариантов. Ему не с кем оставить Джастина в пятницу, не могу ли я приехать? Есть люди, особенно мужчины, которые думают, что другим не надо работать. Но учитывая то, что я уже решила, что никогда больше его не увижу, это была хорошая новость, поэтому я ответила, что возьму выходной день на работе и приеду. На этот раз Джастин не повернулся ко мне спиной. Он не велел мне уйти, а позволил поцеловать себя, когда я приехала, и обнял меня за шею. И Джерри, казалось, рад был меня видеть, говорил, как он благодарен за все, что я сделала. Он мог положиться на меня так, как ни на кого больше. Он жалел, что я не живу ближе.

Я вышла в прихожую вместе с ним, когда он уходил на работу. Со словами «Ох, Джейн, мне так ее не хватает» он обнял меня и прижал к себе. В первый раз за много лет меня кто-то так обнимал. Я чувствовала его тепло сквозь одежду и стук его сердца. Вернувшись на кухню после его ухода, я подхватила на руки Джастина и плясала с ним на руках, напевая: «Мы идем за орешками в мае, в мае, в мае…», пока ребенок не завизжал от смеха.

Джерри снова женится. Почему бы теперь мне не стать его женой? Я подхожу ему гораздо больше, чем Хиби. Я не буду ему изменять. Джастин скоро полюбит меня так же, как любил свою мать. Джерри не обнял бы меня так, если бы я ничего не значила для него. Может, он начинает понимать, что Хиби никогда не была ему хорошей женой, никогда по-настоящему не любила его?

Когда я посадила Джастина в коляску и приготовилась идти с ним к Уэлш Харп и на поля Кингсбери Грин, я поняла, что не знаю, как поймать и удержать мужчину. Я не знаю, с чего начать, разве только быть с ним, стать той женщиной, на которую он будет полагаться больше, чем на любую другую.

Глава 9

Недостаток должности министра в том, однажды сказал мне Джек Мунро, что ты одновременно должен посещать заседания парламента. Ты не перестаешь быть представителем своих избирателей только потому, что тебя сделали заместителем министра внутренних дел. Те два года, что Айвор провел в Палате общин, он был хорошим представителем интересов своих избирателей, довольно регулярно, почти еженедельно, проводил встречи с ними, принимал столько приглашений в Морнингфорд, сколько может человек, который не в состоянии находиться одновременно в двух местах, и с сочувствием прислушивался к заботам избирателей. И когда стал министром, он продолжал вести себя точно так же. Он был честолюбив; хотел не только того, чтобы его считали хорошим, но и быть им. Однако это было трудно. Никто не делает вид, будто это легко, – правда, иногда забывают, что те, кто избрал тебя, не имеют об этом ни малейшего представления.

Айвор вел себя хорошо. Он сидел в первых рядах в Палате общин, когда там находилось свободное место; его слушали с интересом, возможно, потому, что он никогда не затягивал свои выступления. Он посещал бесчисленные собрания, что, как мне кажется, входит в прямые обязанности министра, а в июле, за неделю до того, как Палата уходила на летние каникулы, на два дня улетал на Балканы, чтобы поддержать и успокоить наши военно-воздушные силы за рубежом. И когда как-то в четверг заседание Палаты перенесли и у него появилось немного свободного времени, он отправился на машине в Рамбург, готовый провести утренний прием избирателей в субботу, открыть выставку цветов или праздник урожая, а вечером выступить на ежегодном обеде консерваторов или на ужине членов местной Торговой палаты.

2 августа Ирак вторгся в Кувейт и захватил его. Американские войска при поддержке сил европейских, арабских и азиатских стран отправились в Саудовскую Аравию, чтобы защитить страну от агрессора. Хотя из-за этих событий Палата общин не созывалась, Айвор был занят даже больше обычного. Кризис разросся, и работы у него стало еще больше, когда Ирак, расширив границы Басры на юг, 28 августа заявил, что Кувейт стал его девятнадцатой провинцией. Можно было бы предположить, что возникший международный кризис, в ликвидации которого Айвор принимал непосредственное участие, несравнимо более важен, чем его личные проблемы. На фоне таких событий судьба человека кажется мелкой и незначительной, но люди устроены по-другому. То, что ближе к дому, что затрагивает нашу личную гордость и репутацию, и то, какими нас видят окружающие, всегда стоит на первом месте.

Какие бы решения ни принимал Айвор, как бы часто и далеко он ни ездил, он все равно был в стрессовом состоянии. Тревога никогда не покидала его. Дермот Линч всегда был в центре его мыслей. В те выходные, когда был в Морнингфорде, а не в Вестминстере или на Ближнем Востоке, Айвор всегда находил часок, чтобы заехать к нам в Монкс Крейвери. Как мне кажется, он приезжал поговорить и облегчить душу. Мы были единственными людьми, с которыми Айвор мог чувствовать себя свободным, потому что он ничего не скрывал от нас. Хотя мой шурин мог предположить, что и другие люди обладали какими-то обрывками информации. Например, Никола Росс знала, что у него была девушка, о которой он никогда не говорил, и она знала, что он был знаком с Ллойдом Фриманом. Безымянная подруга Хиби, «леди для алиби», знала несколько больше, – но только мы обладали всей информацией, от начала и до конца. Всю эту печальную неразбериху, как он выражался.

Больше ничего о Дермоте Линче мы не узнали. Можно сказать, о нем и раньше-то газеты не писали, кроме тех нескольких недель после аварии. Для журналистов это была не слишком интересная история, я это понимал, особенно если бы Линч полностью пришел в себя и мог предстать перед судом по обвинению в неосторожном вождении, повлекшем за собой смерть. И, чтобы не смущать потенциальных присяжных, журналисты старались избегать этой темы.

Все это время Айвор понимал, что его голова занята вовсе не тем, чем надо. Он должен был горевать о такой нелепой и страшной смерти Хиби Фернал. Смерть его любовницы и Ллойда Фримана – вот о чем он должен был думать. И его очень мало волновала вина или невиновность Дермота в той дорожной аварии. Айвора Тэшема тревожило только то, что этот человек придет в сознание, полицейские снимут его показания, и в довершение всего он захочет заработать некую сумму, дав несколько интервью желтым газетам. И если даже ничего этого не произойдет, то Дермот Линч обязательно расскажет об этом своим друзьям. И, конечно, он воображал, как Дермот Линч скажет: «Это было всего лишь игрой. Этот член парламента по имени мистер Тэшем организовал ее. Хиби Фернал была его любовницей, и он хотел, чтобы ее похитили, надели наручники и заткнули рот кляпом, а потом привезли к нему домой. В ее день рождения. Это был всего лишь подарок на день рождения».

Еще Айвора постоянно беспокоил пистолет. О наручниках он знал – они входили в придуманный им сценарий, как и «балаклавы», и кляп, и тонированные стекла автомобиля. Но не пистолет. Должно быть, один из них, Дермот или Ллойд, взял с собой оружие для большего эффекта, как необходимое дополнение к их навеянному Голливудом представлению о том, каким должно быть похищение. Оружие – это совсем другое дело, а присутствие его в машине с похищенной и для верности связанной девушкой придавало аварии серьезный оборот. Вероятность того, что ему могут приписать владение этим пистолетом, вызывало у Айвора физическую дрожь. Я видел, как у него дрожали руки и кривился рот, когда он говорил об этом, сидя у нас в коттедже у зажженного камина, так как уже наступила осень и становилось холодно.

– У меня не идет из головы Дермот Линч, – однажды признался он. – Он мне снится. Лежит на больничной койке, и вдруг его рука начинает дрожать и он открывает глаза. А потом его губы раздвигаются в улыбке, и он произносит мое имя. Около постели находится его мать, она наклоняется к сыну и просит повторить то, что он только что сказал. Я вижу ее как живую, в халате и тапочках. Она сидит и держит Дермота за руку, он шевелит пальцами, и она счастлива.

Я предложил Айвору выпить и спросил, что ему принести, но он отказался, сказав, что за рулем, и напомнил мне, что хотя у него теперь правительственная машина, пользоваться ею и шофером, который к ней прилагается, для работы с избирателями запрещается. Ему нужно вернуться в Морнингфорд к семи часам. Не хватало ему только к своему преступному злодеянию прибавить превышение скорости.

– Откуда ты знаешь, что мать Дермота Линча носит халат и тапочки? Ты ведь ее не видел? – спросила Айрис.

Айвор помолчал, а потом все выложил. Несчастный шофер не выходил у него из головы, и он уже не мог этого вынести, надо было что-то сделать. Он поехал на метро до Паддингтона, но когда оказался там, обнаружил, что ближайшая станция метро к Уильям-Кросс-Корт в Роули-Плейс – это «Уорвик-авеню». Он пошел пешком, сверяясь с картой Лондона, миновал мост Брунеля, подземный переход под Западным шоссе и вышел на тихие улочки Маленькой Венеции и Мейда Вейл. Уильям-Стрит-Корт втиснули между изящными оштукатуренными виллами. Это вытянутый квартал муниципальных домов горчичного цвета, где сушится на веревках белье, а на балконах стоят велосипеды. Пусть Айвор учился в Итоне и Оксфорде, но он был членом парламента, который проводил агитацию в районах муниципальных домов, и, как известно, они везде одинаковы. Его не удивило, что вестибюли покрыты граффити, а лифт не работает. Он шел к квартире номер 23, не зная, что будет делать, если переступит порог этого дома.

Когда он поднялся на третий этаж, из двери под номером 23 вышла женщина. Ей было около шестидесяти лет, и она была поразительно похожа на Дермота, или он на нее. Именно тогда Айвор увидел халат и тапочки. На ступеньке у ее двери оставили сверток, и она вышла за ним. Айвор прошел дальше, на четвертый этаж, и она его не заметила или не обратила на него внимания.

– Ты с ней не заговорил? – спросила Айрис.

– Конечно, нет!

– Какой смысл был идти туда?

– Не знаю, – ответил Айвор. – Я знал, где живет Дермот, но мне необходимо было выяснить, с кем он делит кров. С матерью, братом, а может, у него была подружка? Все эти вопросы не давали мне покоя. Теперь я могу сказать: если бы я этого не сделал, то не выдержал бы этого постоянного напряжения. У меня не оставалось выбора. Со времени той аварии я навел справки об этой семье. Его брата зовут Шон, и он занимается строительством. И он не женат, ничего такого.

Я спросил, что значит «ничего такого».

– Ни с кем не сожительствует, как выражаемся мы, политики, – объяснил Айвор.

– Дермот ни с кем не сожительствовал?

– По-видимому, нет. Они – англичане в первом поколении. Его родители приехали из Ирландии в шестидесятых годах и сначала жили в Килбурне.

– Какой смысл узнавать все это? – спросила Айрис.

– Не знаю, – бедняга Айвор издал смешок, который, по словам Айрис, романисты 20-х годов любили называть безрадостным. – Не было никакого смысла. Я говорю себе, что меня это интересует, потому что я обязан что-то сделать для Линчей. Ведь это моя вина, если вы меня понимаете. Конечно, понимаете. Но вы можете сказать, что смерть Ллойда Фримана тоже лежит на моей совести, а я ничего для него не сделал. Но у него была девушка, а Дермот…

– Ну, не надо для него ничего делать, – перебила его Айрис. – У тебя и без того достаточно хлопот с Дермотом Линчем.

– Я не хочу, чтобы он выздоровел. Если говорить откровенно, то я желаю ему скорой смерти. Разве это не возмутительно? Неужели вы не хотите выгнать меня из дома? Он не причинил мне зла, и все-таки я желаю ему смерти. Должно быть, я полное дерьмо. Я знаю, в какой больнице он лежит. Знаю название отделения. Думаю, я смог бы обманом пробраться туда и увидеть его. Я представляю себе, как это будет. Мне это снится. Я вижу, как сижу у его постели и жду, когда он очнется. А потом разговариваю с его лечащим врачом, и тот мне выкладывает, что Дермот никогда не очнется, и я так счастлив, что начинаю хохотать, и на это сбегается весь медперсонал больницы…

Айвор заглянул к нам на следующий день. Он уже закончил со всей документацией, присланной в его избирательный округ, и планировал сразу после нас поехать домой, в Лондон.

– Я собирался поехать в Лестершир, – сообщил Айвор, – и повидать Эрику Кэкстон, но у меня не было ни минуты. Я стараюсь навещать ее и детей как можно чаще. – Мне всегда казалось странным, что он называл их «детьми», хотя им было уже под двадцать. – Поеду в следующие выходные.

Мы выпили чаю, и он рассказал нам, что значит быть министром. Его личного секретаря звали Эммой, и она занималась организацией его жизни, присматривала за ним, заставляла следовать по прямой и узкой дорожке. Айрис спросила брата, как он ее называет, и он ответил «Эмма», а она, как требовал протокол, называла его «министр». Это касалось всех чиновников. Тем не менее, как требовал обычай племени, он и его постоянный секретарь называли друг друга по имени. Айвору все это нравилось, как людям нравятся секретные правила того клуба, членами которого они являются, – правила, непонятные для людей вне границ Уайтхолла и стен Вестминстерского дворца.

Но за то время, пока он говорил, у меня сложилось впечатление, что Айвор ценил все это больше, чем прежде, потому что считал, что теперь вся его карьера поставлена на карту. Одно слово журналистам о том, что произошло в тот майский вечер и чего не случилось, – его обращения в полицию, его признания, что он в этом участвовал, – уничтожит его высокое положение, место в Палате общин и вырвет из его рук власть. Конечно, это произойдет не сразу. Сначала язвительный абзац в какой-нибудь заметке, подхваченный другими политическими изданиями. А затем, через три-четыре дня таких статей, напечатали бы историю на одну колонку, интервью с Айвором Тэшемом, комментарий полиции, несколько слов от «друга» в парламенте или в его избирательном округе. К концу недели эта история переместилась бы на первые страницы, в передовицы таблоидов, и в печати снова стали бы обсуждать похищение, автомобильную аварию, найденный пистолет и две смерти. К тому моменту Айвор должен добровольно сложить полномочия и подать в отставку.

Обо всем этом в тот вечер мы не говорили. Мы и так обсуждали это достаточно часто. После ухода брата Айрис спросила меня, не считаю ли я, что он стал довольно часто встречаться с Эрикой Кэкстон.

– Не знаю, – ответил я. – Сейчас, как ты знаешь, у него и так достаточно дел, и он к ней давно не приезжал.

– Я совсем не хочу заподозрить брата в чем-то предосудительном. И вообще, не пора ли ему жениться? Эта новая идея начинает мне нравиться все больше.

Я заметил, что Эрика намного старше его, а ее муж погиб всего несколько месяцев назад.

– Всего на четыре года, – возразила Айрис. – Я не хочу сказать, что это должно произойти прямо сейчас; я сказала, что мне нравится эта идея. Знаешь, мама с папой отдадут ему дом в Рамбурге и переедут в коттедж. Я бы не возражала, если бы Эрика стала моей невесткой.

Этим «идеям», как выразилась моя жена, не суждено было случиться. Я упомянул об этом только из-за последовавших событий – точнее, из-за одного события.

Тогда в мае история с похищением вытеснила убийство Сэнди Кэкстона с первых страниц газет. Но если внимательный читатель заглянет в конец, то обнаружит, что там все еще публикуются статьи о том происшествии. В парламенте ставили вопрос (а журналисты вообще не могли успокоиться по этому поводу) об охране бывших министров Северной Ирландии. Разве это не является само собой разумеющимся, что таких людей должны охранять не только в то время, когда они занимают высокие посты, но и всю оставшуюся жизнь?

После гибели Сэнди ИРА организовала атаки в центре Великобритании и в Западной Германии. Люди в капюшонах убили молодого солдата и ранили двух его спутников, когда те ждали поезд на станции Личфилд. Взорвалась бомба на крыше Почетной артиллерийской роты в Лондоне, и были ранены семнадцать гражданских лиц – большинство из них студенты, праздновавшие совершеннолетие. Еще одна бомба, заложенная в нескольких футах от входной двери «Карлтон-клуба», популярного места отдыха знатных тори, тяжело ранила портье и еще двоих посетителей. И было еще много других преступлений, в том числе убийство монахини в графстве Армаг и взрыв на Лондонской фондовой бирже.

В конце июля произошло убийство, которое казалось эхом убийства Сэнди Кэкстона. Погиб Йен Гоу, член парламента от Истбурна, бывший парламентский секретарь министра при Маргарет Тэтчер и глава Министерства финансов. Он был взорван в собственной машине, недалеко от дома в деревне Хэтчем, возле Истбурна. В опубликованном на следующий день заявлении ИРА утверждала, что Гоу убили за то, что он был главным членом правительства, который определял британскую политику в Северной Ирландии, его обвинили в расстрелах 1982 года и волне голодных забастовок. Как и Сэнди, имя Гоу нашли в списке лиц, подлежащих уничтожению, обнаруженном в квартире на юге Лондона в 1988 году.

В газетах ничего не писали, а по телевизору ничего не говорили о полицейском расследовании убийства Сэнди Кэкстона до тех пор, пока в «Ивнинг стандард» через неделю после визита Айвора в Крейвери не появилась небольшая заметка. В ней отмечалось, что какой-то человек из Лондона помогает полиции в расследовании убийства Сэнди. Я видел ее в газете, но обратил на эту информацию не больше внимания, чем любой представитель общественности, возмущенный бездействием полиции. На следующее утро все изменилось. Новость вышла на первые полосы. Человеком, которого полицейские задержали на тридцать шесть часов, оказался Шон Брендан Линч, двадцати девяти лет, из Паддингтона, на западе Лондона.

Я был совершенно уверен, что Айвор об этом знает. Он прочитывал по крайней мере две газеты в день, от первой до последней страницы. Но в тот момент я был уверен в том, что должен поддержать своего шурина. Поэтому я набрал номер Айвора и предложил встретиться в шесть вечера и где-нибудь выпить.

Он спросил:

– Значит, ты это видел?

Когда мы встретились, Айвор рассказал мне, что прочел газету у себя в кабинете. Разумеется, все периодические издания доставляли ему прямо в кабинет, и среди стопки свежих газет, конечно, была и «Стандард». Чаще всего Айвор не мог выделить время для ланча. Те дни, когда он мог где-нибудь не спеша поесть, миновали. Ему приносили два сэндвича и бутылку газировки прямо в кабинет, и он сделал ошибку, предложив один из бутербродов своему секретарю.

– О, нет, спасибо, министр, – ответила она, явно шокированная таким предложением.

Принесли «Стандард». Айвор надкусил первый сэндвич и приступил к центральной статье – что-то о премьер-министре и Джеффри Хоу, – потом перешел к репортажу о суде над насильником. Под ним, в нижней части первой страницы, находилась заметка, озаглавленная «Жителя Лондона допросили по делу об убийстве Кэкстона». Айвор рассказал, что как только понял, о ком идет речь, вцепился в край стола, боясь упасть. Впервые в жизни он почувствовал, что комната начала вращаться, и в тот момент только чудо помогло ему удержаться от пронзительного крика. Несомненно, это не было «чудом» – свою роль сыграл страх, что на такой подозрительный шум в его кабинет сбегутся все сотрудники его кабинета во главе с Эммой.

– Я приказал себе еще раз прочесть статью, – рассказывал он. – Я знал, что должен это сделать, как бы мне ни хотелось выбросить газету в мусорную корзину. Я прочел, но больше ничего не узнал. Человек по имени Шон Брендан Линч находился в полицейском участке и отвечал на вопросы. Очевидно, его подозревали в том, что он состоит в ИРА, весьма возможно, он действительно был членом этой организации и, должно быть, он что-то сделал или был замешан в чем-то, что позволило полиции арестовать его в связи с расследованием убийства Сэнди.

– Это брат Дермота Линча?

– Он самый. Что мне делать?! И так было бы хуже некуда, если бы выяснилось, что я нанял Дермота и Ллойда Фримана для похищения Фиби, но это такая ерунда по сравнению с тем, что я был связан с братом члена ИРА и убийцей Сэнди…

Айвор напомнил мне, что партия консерваторов ненавидит ИРА, ненавидит со времени ужасов «брайтонской бомбы»[5]. Невозможно даже подумать о том, с чем бы он столкнулся, если бы кто-то связал его имя с Шоном Линчем.

– Или с членом семьи Линчей, – прибавил я.

– Я знаю.

– Я понимаю, что ты знаешь, Айвор. На прошлой неделе ты нам рассказывал, как ходил в дом, где живут Линчи, и о своих снах.

Он сделал большой глоток «Мерло», что, вероятно, не положено делать министрам, когда они собираются выступать в парламенте.

– То были сны. Больше ничего. Клянусь, даже близко не подойду к их дому. Мне осталось лишь кусать локти.

После этих слов он громко расхохотался. Сидящие вокруг оглянулись, и какая-то женщина, улыбнувшись, приподняла бровь.

Вскоре после этого раздался звонок на голосование. Айвор допил свой бокал и сказал на прощание:

– Забавно, но это я навсегда запомнил: тот же звонок был тогда, когда я впервые встретил Хиби; тогда я все повторял про себя номер ее телефона и записал его только после того, как вышел из зала. – Айвор вздохнул; это был вздох отчаяния, смешанного с раздражением. – Я не сделаю никакой глупости, Роб.

После этих слов он ушел, хотя многого не рассказал мне в тот вечер. На самом деле он уже побывал на Уильям-Кросс-Корт и еще глубже увяз в том, что назвал «печальной неразберихой». Но я узнал об этом только через несколько недель.

Айвор обещал больше не приближаться к Линчам. Вероятно, он подразумевал, что не станет разговаривать с Шоном, но едва ли он мог это сделать, пока тот сидел под арестом. Однако, так или иначе, он не сдержал своего обещания.

Вы должны понять, как ему было невероятно трудно пойти туда, во время заседаний Палаты общин. Министр, даже младший министр, должен посещать все заседания, болтать с избранным кругом своих сторонников, собирая сплетни, или, во второй половине дня, находиться в зале для голосования. Его работа не похожа на работу некоторых профессионалов, которые могут без труда выкроить пару часов, когда уже добились определенного статуса. Но в ту осень в Брайтоне была организована конференция, в которой Айвор участвовал, – это было не собрание партии консерваторов, оно состоялось месяцем раньше в Борнмуте. Здесь же обсуждались вопросы, связанные с производством самолетов и какой-то военной техники. Он принимал в ней активное участие, а на второй день созыва выступал с докладом об очередной новейшей бомбе, применяемой военно-воздушными силами (или еще кем-то). Покончив с этим, Айвор ненадолго вернулся в Лондон. Его отвезли в Брайтон на правительственной машине, но он не мог воспользоваться ею для тайного визита. Поезд привез его на вокзал «Виктория», а оттуда он доехал на метро до «Уорвик-авеню».

Трудно сказать, зачем Айвор поехал, чего надеялся добиться. Когда пришло время обо всем рассказать, он лишь пожал плечами. Я думаю, психолог объяснил это тем, что одержимый человек не может выпустить из виду предмет своих страданий. Ему необходимо не просто думать об этом, но и следить за ним. В случае с Айвором предметом его одержимости стал Уильям-Кросс-Корт.

Айвор много размышлял об этом. Я мог бы сказать, что это единственное, что занимало все его мысли. Одни и те же страхи, надежды и сумасшедшие планы снова и снова прокручивались в его голове – до его выступления на конференции, и когда он закончил речь, и когда выпивал в баре отеля, и когда пошел ужинать; и я даже боюсь подумать, что он испытывал, когда остался ночью один в своей спальне. Он понимал, что должен остановиться. Если он не хочет довести себя до нервного срыва, то должен положить этому конец. Несмотря на все возражения и все предостережения, несмотря на то, что сына Филомены Линч, Шона, все еще допрашивали в полицейском участке в Паддингтон-Грин, единственным выходом было поговорить с ней.

Айвор решил представиться и объяснить этой женщине, что Дермот обслуживал его машину и он все больше беспокоится о нем. Он бы сказал, что понимает, что должен был прийти раньше, но его сдерживало нежелание вмешиваться в семейную трагедию. Но сегодня он случайно оказался в этом районе и, вспомнив адрес, пришел, повинуясь душевному порыву, чтобы спросить о здоровье Дермота.

Это звучит так откровенно фальшиво – ведь можно было воспользоваться телефоном? – что остается гадать, как такому умному человеку мог прийти в голову такой план. И это после того, как он обещал мне не лезть в это дело! Все это похоже на авантюру, которая может привести к краху карьеры, и когда Айвор рассказал мне о своей поездке, я никак не мог в это поверить. Но он приложил так много усилий, чтобы объяснить мне мотивы своего поведения, что мне ничего не оставалось, как сделать вид, что я понял его. Айвор тогда заявил, что это похоже на игру в кости, когда твое будущее зависит от того, выпадет ли шестерка. В действительности в его случае шансы были гораздо ниже. Если выпадет шесть очков, Филомена Линч поговорит с ним и скажет, что ее сын никогда не придет в себя и что она уже думает о том, чтобы выключить аппарат искусственного жизнеобеспечения. Айвор почувствует себя свободным, страдания последних месяцев закончатся и все будет хорошо. Ну, а если все пойдет не так, в таком случае вполне вероятно, что Филомена либо откажется разговаривать с ним, либо сообщит о том, что ее сыну намного лучше. И Айвор не мог не учитывать самый плохой вариант – Дермот вышел из комы и вот-вот поговорит с полицией.

Стоило рискнуть одной из трех этих возможностей ради вероятности выбросить шестерку. Полагаю, так думают все азартные люди. Шесть – это такой блестящий результат, разом решающий все проблемы. Размышляя подобным образом, поднимаясь по лестнице в Уильям-Кросс-Корт, мимо покрытых граффити стен, мой шурин не забывал постоянно корить себя за свои ужасные желания, за то, что он не только надеется на смерть другого человека, но и страстно желает ее.

В тот раз Айвор так и не вошел в квартиру. Он не спросил Филомену Линч о состоянии ее сына. А все потому, что, когда он дошел до второго этажа, хлопнула входная дверь и послышались шаги. За ним шла женщина на высоких каблуках. Вряд ли это могла быть миссис Линч, но он не хотел рисковать, так как все еще не знал точно, после всех этих часов и дней раздумий, как начать с нею разговор. Поэтому он пошел выше, на четвертый этаж, как уже делал раньше, и снова, как и в тот первый раз, остановился на площадке и посмотрел вниз. Женщина поднялась на третий этаж и позвонила в дверь квартиры Линча; это была бывшая подружка Ллойда Фримана.

Айвор встречал ее всего один раз, и это было на вечеринке у Николы Росс, когда они с Ллойдом еще были вместе. Но он сразу узнал ее. Она была красива, хорошо сложена, с почти идеальными чертами лица и массой густых, черных, кудрявых волос. Ей было около тридцати или чуть больше. Она носила длинную красную юбку, украшенную по подолу каким-то замысловатым узором из черных спиралей. Но, несмотря на длину юбки, он отметил ее тонкие изящные щиколотки. Можно понять викторианцев, сказал Айвор, неисправимый бабник, ведь их так возбуждал вид промелькнувшей стройной лодыжки. Девушка Ллойда Фримана подняла голову и заметила его как раз в тот момент, когда открылась входная дверь. Айвору осталось лишь надеяться на то, что она его не узнала.

Был погожий день для середины ноября, солнечный, но довольно холодный. Айвор спустился вниз и где-то в садах Уильям-Кросс-Корт нашел скамейку возле клумбы с растрепанной геранью. Он сел и стал ждать, когда эта женщина выйдет из дома.

Глава 10

Когда прошло полчаса, а она не пришла, Айвор начал прокручивать новый план. Что он ей скажет, когда она все же появится? Назовет себя? Может она знать об истории с подарком ко дню рождения или нет? А потом он начал представлять, как уже делал не раз и не два, что сейчас она и миссис Линч совещаются о том, как его разоблачить или даже получить от него некую компенсацию. Возможно, эта женщина – называл ли Ллойд когда-нибудь ее имя, и слышал ли он его? – познакомилась с миссис Линч потому, что жалела ее? В конце концов, они попали в одинаковое положение: Ллойд погиб, а Дермот находится в тяжелой коме. Совершенно естественно, что высокая темноволосая женщина с идеальными щиколотками подружилась с несчастной матерью Дермота.

Но ему нет никакого смысла ее ждать, не так ли? Он не мог подойти к ней и спросить, как дела у Линча, так как теперь был уверен, что именно об этом они и говорят там, в квартире номер 23. Они не знакомы. Бывшая любовница Ллойда Фримана может пробыть там много часов. Не лучше ли сейчас уйти, вернуться на конференцию или просто отправиться домой? И опять не находить себе места по ночам, и ощущать, как дрожит рука, когда он открывает свежую газету или когда журналист просит дать ему интервью? И Айвор остался сидеть на скамейке, продолжая ждать ту, которая, как он надеялся, может развеять (или нет) все его страхи. Почему он это сделал? Возможно, потому, что эта женщина была привлекательна. Она выглядела куда более эффектно, чем в тот злополучный вечер у Николы Росс. И, несмотря на обуревающее его беспокойство, Айвор оставался Айвором.

Оказалось, что ждать ему осталось совсем недолго. Через сорок пять минут она вышла из двери подъезда. Девушка шла очень быстро и, не взглянув в его сторону, направилась прямо к станции метро «Уорвик-авеню». Айвор встал со скамейки и пошел за ней.

Шурин сказал мне, что если бы она хоть раз оглянулась по дороге к метро или на эскалаторе, он бы отказался от мысли преследовать ее. Но она этого не сделала. Должно быть, у нее был билет, а у Айвора его не было. Поэтому он был вынужден подойти к кассе и купить самый дорогой, так как понятия не имел, как далеко она едет. Спустившись с эскалатора, сначала он повернул к той платформе, откуда поезда шли на юг, но ее там не было. Она стояла в дальнем конце платформы северного направления.

Те районы, до которых доходила эта часть линии Бейкерлоо, были незнакомой территорией – «Куинс-парк», «Килбурн-парк», пересадочная станция «Уиллесден». Насколько Айвору было известно, эти районы были очень далеки от Западного Хендона. Порою он так гордился, что не знает подобных вещей, хотя ему никогда не нравилось, если его считали снобом. Посмотрим на это с другой стороны: если такой человек, как Джерри Фернал, не знал, где находится Джермин-стрит или «Карлтон-клуб», это выдавало в нем убогого провинциала, тогда как если Айвор не знал местонахождения пересадочной станции «Уиллесден», это лишь демонстрировало его утонченность городского жителя.

Наконец подошел поезд, и он сел в вагон рядом с тем, где ехала бывшая девушка Фримана. Тут Айвор начал сознавать нереальность того, что делает. Министр короны, член парламента, следит за человеком, подобно недостойному частному детективу. И он постоянно сознавал, что все это пошло, низко, что ему следует остановиться и вернуться домой, но он уже не мог остановиться, это было выше его сил. Он так и не покинул вагон, пока у «Куинс-парк» не увидел, как девушка в красной юбке прошла мимо его окна. Тогда Айвор выскочил из поезда и пошел за ней по улице. Она по-прежнему не оглядывалась.

Он старался вспомнить код этого района по тому номеру телефона, который дал ему Ллойд. Он ни разу не звонил ему и помнил лишь три цифры – 081. Сейчас его интересовало лишь то, жили ли они с Ллойдом вместе или были любовниками, встречавшимися по выходным. Теперь он отчитывал себя за то, что не узнал ее имя после того, как увидел ее на вечеринке. Но зачем ему было это делать? Айвор тогда даже и предположить не мог, что его ожидает. Если бы кто-нибудь сказал ему тогда, что он будет преследовать эту женщину через весь город и думать только о том, как подойти к ней и поговорить, он бы не поверил.

Она оглянулась в первый раз, как только вышла из метро. Айвор был далеко позади. Узнала ли она его? Если и узнала, то не подала виду. Она вела его, как он предполагал, к самому Куинс-парку, или, скорее, к улице, застроенной маленькими особняками на две семьи, аккуратными, довольно красивыми. У номера 34 она вошла в калитку, вставила ключ в замок входной двери и тут же закрыла за собой дверь.

Слева от двери было две кнопки звонка. Один был подписан «Д. Киз», под вторым значилось имя «Джон Дин-Апвуд». Повернувшись, чтобы уйти, Айвор остановился у калитки и обернулся на то окно, которое, по всей видимости, должно было принадлежать ей. Она стояла, отдернув занавеску, и наблюдала за ним. Он бросился вниз по улице, боясь обернуться. В тот момент Айвору осталось лишь убеждать себя в том, что она всего лишь подумала, будто он что-то кому-то доставил или даже перепутал дом, и только тогда он немного успокоился и перешел на размеренный шаг.

Вернувшись к себе на Олд-Пай-стрит, Айвор нашел номер Д. Киз в телефонной книге и увидел, что он совпадает с тем, что дал ему Ллойд. Было пять часов вечера. Он налил себе щедрую порцию джина с тоником, выпил и поехал на поезде на конференцию.

Вернувшись снова в Лондон, мой шурин решил познакомиться с бывшей девушкой Фримана. Первым делом он расспросил Николу Росс, пригласив ее поужинать, и попытался выяснить, что ей известно.

– Какому имени соответствует буква «Д»?

– Джульетта. Несколько причудливо, тебе не кажется, дорогой? Она была замужем за Аароном Хантером.

Конечно, Айвор знал это имя. Он видел Хантера на сцене, как и все мы, но примечательно то, что он вспомнил пьесу, когда они с Николой стояли друг против друга на сцене в новой постановке «Частная жизнь».

– Она – актриса, – продолжила Никола, – но у нее мало работы. Одному богу известно, на что она живет. Они с Ллойдом прожили вместе два или три года, но расстались незадолго до его гибели. – После этих слов она довольно резко спросила: – Почему ты хочешь это знать? Ты ее где-то встретил?

Айвор еще не успел придумать правдоподобную причину для своих расспросов. Поэтому его ответ звучал крайне неуклюже:

– Я видел ее у тебя на вечеринке. Когда Ллойд погиб, я вспомнил о ней. И подумал, не могу ли что-нибудь для нее сделать.

Иногда мне казалось, что любовная связь Айвора и Николы Росс закончилась, потому что актриса была слишком проницательна, и его это в конечном счете не устроило. Она видела его насквозь. Айвор был довольно жестоким; даже тогда, когда начинал новый роман, он всегда предвидел момент, когда ему, возможно, захочется начать роман с другой. А Никола раскусила его с самого начала их романа, и этот ответ не мог ее обмануть.

– Никогда не считала тебя филантропом, дорогой. Полагаю, она тебе приглянулась. Ты говоришь о том, чтобы дать денег Джульетте? Компенсировать ей потерю Ллойда?

Наверное, он поморщился от такой прямоты.

– Ну, я думаю, о ней больше некому позаботиться.

– Ты этого не можешь знать. В любом случае, я тебе уже сказала. Он свалил от нее за несколько недель до своей гибели. Что ты собираешься предпринять? Потащишься в Куинс-парк с чеком на тысячу фунтов? – Никола, прищурившись, смотрела на Айвора. – Ты ведь не имеешь отношения к той аварии, дорогой, или…? Мне всегда было трудно… поставить знак равенства между похищением и тем, что я знала о Ллойде.

– Разумеется, я не имею к этому никакого отношения.

– Всего лишь шутка, дорогой. Не сердись.

Никола Росс напугала Айвора всерьез. Но они больше не касались этой темы, заговорив совсем о других вещах. Айвор, все еще не решив, как поговорить с Джульеттой Киз, на следующее утро отправился выступать в одной из телевизионных передач. Так получилось, что это был день отъезда Маргарет Тэтчер, и тема передачи была посвящена нарастанию кризиса в Кувейте. Обычно каждая телестудия имеет в своем распоряжении комнату для приглашенных гостей, нечто вроде маленькой гостиной со стульями вокруг стола, куда приносят кофе, чай или воду и где они могут спокойно подождать своей очереди. Там установлен телеэкран, где идет прямая трансляция. Айвор отработал свой номер, ответил на заданные вопросы и вернулся в комнату ожидания за портфелем, оставленным перед выступлением, и обнаружил там Аарона Хантера. Он расположился на одном из стульев и читал «Гардиан». Айвор сразу же узнал это каучуковое, бесстрастное лицо, которое могло быть красивым или уродливым по желанию актера, полные губы, очень короткие волосы цвета пожухшей соломы. Тэшем заговорил с ним только потому, что иначе не смог бы забрать портфель, стоящий на полу у левой ноги актера.

– Прошу прощения. Это мой портфель.

Хантер поднял взгляд от газеты, и Айвор увидел его голубые глаза, лишенные всякого выражения.

– Вы – Айвор Тэшем, вы хорошо говорили.

– Спасибо.

– Конечно, я не могу согласиться с такой политикой.

– Нет? К моему счастью, многие соглашаются.

Хантер лишь пожал плечами. Казалось, он хочет что-то прибавить, но в эту минуту его позвали. Айвор взял портфель и ушел, гадая, о чем актер будет давать интервью. Скорее всего, о пьесе, в которой он сейчас занят. За два дня до этого, внимательно изучая «Таймс» в поисках новостей о Шоне Линче, Айвор наткнулся на фотографию Хантера на странице, посвященной начинающим лицедеям. Это был один из тех снимков, изображающих актера или актрису в какой-нибудь экспрессивной сцене (они либо дерутся, либо страстно обнимаются). На этот раз камера запечатлела отчаянную драку – два человека боролись на мраморном полу. Мужчиной был Хантер, но его партнершу мой шурин видел впервые.

Однако интервью было не о пьесе, хоть о ней вскользь упоминали. Я сам смотрел ту программу; Аарон Хантер говорил о падении морали в нашем обществе, вернее, о политическом скандале, разгоревшемся в высоких кругах. Он клеймил мужей, изменяющих женам; политиков, занимающих номера в отелях, которые оплачивают шейхи, или принимающих дорогие подарки, а потом лгущих в парламенте. Он обвинял, несколько туманно, высший эшелон власти и политическую систему, высказывая мнение, что пропорциональное представительство и большее число независимых членов парламента (в то время таких не было) стали бы противоядием. Интервьюирующий его журналист высказал предположение, что, возможно, самому Хантеру следует баллотироваться на следующих выборах 1992 года. Актер ответил, что это возможно – кто знает?

Обо всем этом в то время Айвор ничего не знал. Он ехал на такси в церковь Святой Маргариты в Вестминстере, где в то утро, в десять часов, должна была состояться поминальная служба по Сэнди Кэкстону. Пока известный баритон пел «Происхождение и богатство я презираю» (Айвор не совсем разделял этот взгляд) из любимой оперы Сэнди, он сидел в ряду позади Эрики Кэкстон и ее детей и думал о Шоне Линче. Возможно, его собственное имя журналисты или полиция однажды свяжут с Шоном Линчем и ИРА и тогда вспомнят о его присутствии на этой службе, благочестивом и полном любви и желания проститься с так страшно погибшим секретарем Северной Ирландии.

В тот же день Шон Линч предстал перед судом и был сразу же освобожден без каких-либо обязательств. Конечно, никаких объяснений не дали, но дело, наверное, было в том, что в полиции собрали слишком мало улик, чтобы открыть дело. Айвор все еще ужасно боялся, что Дермот придет в сознание и расскажет то, что ему известно, но он больше не думал, что на него могут наклеить ярлык осведомителя ИРА или шпиона. Освобождение брата Дермота сняло груз с его души. Он мог сосредоточиться на приятной задаче – познакомиться с Джульеттой Киз.

Глава 11

На прошлой неделе меня уволили. Естественно, они назвали это не так, а еще хуже, я думала, что это такая шутка, которая бывает только в телевизионных комедиях. Библиотекарь, назначенный не так давно директором, вызвал меня и сказал – он действительно произнес эти слова без тени улыбки, – что они вынуждены меня отпустить.

Это не стало для меня полной неожиданностью. Библиотека британской истории уже давно испытывала трудности. Мы зависим от частного финансирования, и хотя администрация библиотеки обращалась за правительственными грантами, они так ничего и не получили, кроме отказа. Я теперь буду говорить «они», «мы» уже не подходит. Итак, «им» пришлось продать в прошлом году одну из наших коллекций, и это принесло много денег, но так и не исправило ситуацию. Директор сообщил мне, что они решили закрыть весь нижний этаж, и, разумеется, именно там я и работала. Там хранятся книги по истории позднего Средневековья. Директор с доброжелательной улыбкой уверил меня, что эту коллекцию не продадут, и добавил, словно пытаясь утешить, что если я когда-нибудь захочу взглянуть на любую из книг XVI века, то трудностей с «предоставлением доступа» не возникнет.

Меня предупредили за месяц, который должен был закончиться за неделю до Рождества. Это очаровательно. Мне заплатят за этот месяц, но предпочитают, чтобы я ушла в конце недели. Когда я очнулась от шока, то могла думать только о том, как я буду выплачивать взносы за квартиру. Мне придется найти другую работу, но я не знала, с чего начать. Компании или местные власти, которые финансируют библиотеки, не стоят на коленях, умоляя безработных прийти и поработать у них. Но я начала искать новую работу вечером своего последнего дня в библиотеке, отметив все возможные варианты из пяти колонок вакансий и отправив свои резюме в десять мест (из них восемь были совершенно бесперспективны).

Позвонила мама. Единственным решением, которое она могла предложить, когда я ей рассказала, было бросить квартиру и переехать жить к ней в Онгар. На тот случай, если вы не знаете – а почему вы должны знать? – Онгар – это хорошенькая деревушка в пригороде, которую обслуживают поезда под управлением добровольцев; их надо ловить в Эппинге. Нет нужды говорить, что в Онгаре нет работы, оттуда не ходят автобусы в те места, куда может захотеться поехать, и там нечего делать по вечерам. Когда два года назад умер мой отец, он оставил все моей матери – дом, апартаменты на Коста-дель-Соль, много денег (триста тысяч – это большая сумма для меня). Мне не досталось ничего. Я бы поразилась, зная свою удачу или ее отсутствие, если бы он хоть что-то мне завещал. Несомненно, он считал, что у меня все в порядке. Я молода, у меня есть работа и собственная квартира. Но иногда я думала, что мама не сильно пострадала бы, если бы отдала мне, скажем, тысяч пятьдесят. Но она этого не сделала. Думаю, это не пришло ей в голову.

Расстроившись из-за увольнения, я забыла о жемчуге и нашла его только потому, что не могла вспомнить, как переставить время на микроволновке, а инструкция лежала в том же выдвижном ящике. Когда я поставила время на часах, я открыла футляр с ожерельем, посмотрела на него и попыталась представить, во сколько его оценят. Если даже всего в пять тысяч, это для меня стало бы подарком свыше. Но если ювелир назовет сумму в четыре раза больше, то я бы смогла оплатить закладную. Почему бы мне не отнести его в «Асприз» и не узнать у них? Я могла бы сказать, что Айвор Тэшем мне его подарил, а если они не поверят, то оставить его номер телефона. Но я понимала, что не могу рассчитывать на то, что он подтвердит мои слова. Он мог бы сделать это только в том случае, если бы думал, что я знаю слишком много о том, что произошло в тот вечер, когда погибла Хиби. Но я ничего не знала. Я подозревала его, но не понимала, как он мог быть причастен к этой аварии, и, насколько мне известно, он ни в чем не виноват.

Прошел месяц с тех пор, как я ездила на Ирвинг-роуд. Я три раза звонила по номеру Джерри. В первый раз ответила девушка, не Грания и не Люси. Не знаю, кто она, не назвала своего имени. Я специально позвонила во второй раз поздно вечером, чтобы услышать именно Джерри. У него был усталый голос, и он сообщил, что сейчас с Джастином очень трудно сладить. Его сын перестал говорить, ночью они чаще всего спят в одной постели, но Джастин часто просыпается и будит его криком. Скорее всего, они должны нанять няню, хотя он с трудом может себе это позволить. Джерри уже успел побеседовать с двумя кандидатками, но они, на первый взгляд, вовсе не подходили для этой работы. Девушку, утром ответившую по телефону, зовут Эмили, она подруга Грании, но работает временно, и ей придется уйти, когда начнется семестр в университете. Я спросила Джерри, не могу ли чем-то помочь, но он, как мне показалось, довольно холодно ответил, что его уже завалили предложениями. Дело было не в недостатке помощниц, а в постоянной их смене. Я снова повторила свое предложение, когда позвонила в следующий раз, и он начал разговор с того, что у него нет времени со мной говорить. Он уже уходит из дома, с ребенком остается его мать, а его самого ждет такси. Нет, моя помощь не требуется, большое спасибо. Его мать чудесно ему помогает.

Естественно, я удивилась, куда это Джерри собирается ехать на такси. Я была крайне удивлена тому, что он может позволить себе такси, но, возможно, его повысили по службе и прибавили зарплату. Хиби однажды говорила о том, что ему это обещали. И я немного подумала о несправедливости жизни. У меня нет друзей, практически нет денег, меня уволили, а Джерри Фернал, у которого есть Джастин и дом, он окружен женщинами, предлагающими дружбу и поддержку, поднялся на ступеньку по служебной лестнице и получил больше денег. А теперь, по-видимому, в восемь вечера уезжает из дома на такси на встречу с кем-то – с девушкой? Возможно ли, что он нашел себе подружку, хотя еще не прошло и года после смерти Хиби? Ему следовало встречаться со мной. Я подхожу ему, меня он знает много лет, я дружила с его женой.

Разве ему все равно, что Джастин перестал говорить? Потому что именно так это и выглядит. Я слышала, что так бывает с детьми, потерявшими в раннем детстве мать, а Джерри так легко отмахнулся от этого, словно это не имеет никакого значения. Он даже не думает о том, что за его сыном присматривают одна пустоголовая женщина за другой. Эти, с позволения сказать, няни думают вовсе не о ребенке, а о том, как они выглядят, нравятся ли они мужчинам и с кем бы им переспать сегодня ночью.

* * *

Одежда, которую я привезла с Ирвинг-роуд – я имею в виду те сексуально вызывающие, причудливые наряды, – все еще лежала в чемодане. Я даже не открывала дверцу шкафа, но в тот вечер решила все же разобрать наряды Хиби. Я снова представила себе, как моя подруга, в сапогах и корсете, раскинулась на кровати, а над ней стоит Айвор Тэшем, жадно пожирая ее глазами, и меня снова охватило возбуждение. Полагаю, я представляла себя на ее месте, и мне пришло в голову, что будет, если я отнесу эти вещи Джерри. Почему бы и нет? Дело в том, что мне следовало сделать это в тот же день, когда я разбирала гардероб Хиби. Если бы я тогда показала все то, что нашла на втором этаже, включая жемчужное ожерелье, если бы сказала ему, что это ожерелье куплено не в магазине товаров для дома, а в очень дорогом ювелирном магазине; если бы я сказала, что это очень дорогой подарок одного высокопоставленного мужчины, – он бы понял, какой была Хиби на самом деле. Он бы понял, как ему повезло, когда он от нее избавился.

Наступило Рождество, и, как всегда, все остановилось. Перестали разносить письма, за исключением рождественских открыток, поэтому не было ответов на мои заявления о приеме на работу. Я поехала в Онгар, чтобы провести с мамой то, что она называет «празднествами». Когда она это предложила, я спросила, почему бы нам вместе не отправиться в ее дом в Испании. По крайней мере, там будет больше солнца. Она сказала, что выставила дом на продажу, поскольку не может за него платить, и уже получила предложение, поэтому об Испании лучше забыть. Рождество в Онгаре обычно бывает мрачным, но на этот раз было еще хуже, так как мать каждые несколько минут говорила о том, что меня ждет. И это было ужасно. Я буду жить вместе с ней, осталось только обустроить комнату в ее доме. А что она преподнесла мне на Рождество… Это был лиловый костюм, который навсегда вышел из моды примерно лет тридцать назад. И эта одежда была полной противоположностью той, что хранилась у меня в чемодане Хиби. Я вернулась в Лондон на следующий день и привезла с собой пять фунтов мяса самой крупной индейки, которую когда-либо пытались вместе съесть два человека. И все-таки это была еда, на которую мне не пришлось тратить деньги.

Наконец, пришло семь ответов на мои десять заявок на работу, отправленных в день увольнения. Шесть из них сообщали, что место уже занято, а в одном меня приглашали на собеседование. Речь шла вовсе не о работе библиотекаря, а о личной секретарше директора маленького музея в Сити «с возможностью проявить усердие и занять должность помощника смотрителя музея». Мне никогда не удавалось показать себя на таких собеседованиях. Если мне задают личные вопросы – а это обычно и происходит, когда ты устраиваешься на работу, – я смущаюсь и начинаю защищаться… по крайней мере, так мне говорили. Собеседование было назначено на следующий четверг, и когда в тот вечер позвонила мама, я ей о нем рассказала.

– Если ты получишь эту работу, – заметила она, – тебе будет очень удобно жить здесь. Ведь это в Сити. А где именно в Сити?

– Бишопсгейт, – ответила я.

– Отлично, – обрадовалась она. – Ты будешь жить здесь, со мной, и сможешь доехать по Центральной линии от Эппинга до Ливерпуль-стрит. Это займет ровно час.

Не говоря о том, что сначала придется полчаса ждать поезда.

– Если я получу эту работу, – заметила я, – мне не надо будет жить в Онгаре. Я смогу продолжать жить здесь. Или могу переехать к Каллуму.

Эта идея была встречена с неодобрением, как я и предвидела.

– Если ты это сделаешь, – сказала она, – можешь оставить всякую надежду выйти за него замуж.

После этого заявления мне ничего не оставалось, кроме как возразить, и начался один из наших бесконечных, ни к чему не приводящих споров. Я говорила, что все знакомые мне супружеские пары жили вместе до того, как отправились в мэрию, а она отвечала, что эти люди сплошь беспринципны и аморальны. Пока мать расписывала «чудесный дом», который она мне предлагает, я невольно спрашивала себя, не сошла ли я с ума. Неужели я действительно сержусь и кричу на нее из-за мужчины, которого не существует?

– Ты могла бы занять весь верхний этаж, – сказала она. – Я тебе уже не раз говорила, что мне не жалко потратить деньги или конвертировать их.

Но тебе жалко отдать их мне, подумала я. В тот вечер я уже почти решила на следующий день отнести жемчуг к ювелиру. Но не сделала этого. Всю ночь, вместо того чтобы спокойно заснуть, я думала о своем одиночестве. Предположим, я умру, и кто меня найдет? А потом перешла к мыслям об отсутствии денег и ипотеке и о том, как я справлюсь с собеседованием. Я уснула в четыре часа и открыла глаза с мыслью о том, что ювелир может позвонить не в «Асприз», а в полицию. Я вспомнила, что где-то читала, что именно так поступают ювелиры, если заподозрят, что им предлагают украденные украшения. Ну, именно это я и принесу. В конце концов я не решилась этого сделать.

Я не получила то место. Собеседование проводила женщина. Она была совсем не похожа на Хиби, но я подумала именно об этом, когда вошла в комнату и увидела ее. Ее юбка едва прикрывала колени, она носила сапоги на высоких каблуках и блузку с глубоким вырезом, открывающим ложбинку между грудями. Ее длинные черные волосы спускались ниже лопаток. Естественно, она поинтересовалась, почему я оставила работу в Библиотеке британской истории, и когда я сказала правду, что меня уволили, она сделала пометку на листе бумаги, который лежал перед ней. Я не могла сказать ей, что меня интересуют детские костюмы XVIII и XIX веков, потому что я ничего о них не знаю, но я со всем доступным мне воодушевлением заявила, что быстро учусь. Кажется, она в этом усомнилась.

Она смерила меня взглядом с головы до ног. Я собиралась вымыть голову, но не успела, и решила, что лучше пойти без колготок, чем надеть пару со спущенными петлями на подъеме. Я надеялась, что мои коричневые брюки скроют голую кожу, но они не справились с поставленной задачей. И хотя моя несостоявшаяся работодательница ничего не сказала, но по выражению ее лица я все поняла. Ее лицо недовольно скривилось, когда я сообщила, что не умею работать за компьютером, но опять-таки могу научиться. В ответ я лишь услышала «спасибо, что пришли, я с вами свяжусь». И через два дня я получила письмо, полное притворных сожалений и извинений.

Уверена, что именно моя далекая от совершенства внешность послужила причиной отказа, но, несомненно, мы должны быть честными в нашей повседневной жизни, должны придерживаться принципов. Меня очень раздражает, как внешность человека, особенно женщины, приобретает все большее значение по мере приближения нового тысячелетия. Мне просто интересно, добилась бы я успеха, если бы пришла на это собеседование с обесцвеченными волосами и накрашенными губами и в той сексуальной одежде Хиби – по крайней мере, в сапогах. Та женщина не обратила бы внимания на отсутствие у меня навыков работы на компьютере или на то, что я не знаю, когда дети носили панталоны.

В тот вечер я достала одежду Хиби и примерила ее сапоги. Они оказались мне точно по размеру и делали меня выше на несколько дюймов. Я заставила себя пройтись в них по улице до газетного киоска, и один мужчина на стройплощадке даже свистнул мне вслед. Вернувшись домой, я застегнула на шее собачий ошейник и представила себе, как входит Каллум и видит меня в сапогах и в юбке, приподнятой выше колен, но мне пришлось одернуть себя. Все эти манипуляции привели к тому, что меня бросило в жар, щеки покраснели, на лбу выступила испарина. Очень неприятные ощущения.

Я заставила себя вернуться к реальности. В «Ивнинг стандард» поместили объявления о вакансиях, и, просмотрев их, я выбрала те, что мне по силам. Поэтому мне пришлось отправить еще два резюме. Жемчужное ожерелье в ящике начало меня беспокоить, оно меня почти преследовало. Оно было таким дорогим – но не для меня. И если кому-то (то есть ювелиру) могло показаться, что я его украла, будут ли остальные люди так думать? И разве я не знаю точно, что я его украла? Джерри попросил меня избавиться от украшений Хиби, но оставить ценные вещи. Он не знал, что этот жемчуг настоящий, но включил бы его в список вместе с обручальным кольцом, медальоном и браслетом, если бы я все рассказала о его погибшей жене. И тут у меня возникла идея.

Предположим, я отнесу жемчуг обратно и спрошу у него, можно ли мне оставить его себе. Может быть, он уже предлагал тем другим женщинам – Грании, Люси и Эмили взять что-нибудь на память о лучшей подруге, но такого разговора у нас не было. В таком случае, я могла бы легко попросить у него жемчуг. Тогда не имело бы значения, что какой-то ювелир позвонит в полицию, потому что Джерри мог бы сказать, что он мне его подарил. Он бы это сказал, я знаю, даже если бы ему объяснили, как дорого он стоит.

Я не хотела опять ему звонить. Я боялась услышать холодное разочарование в его голосе, когда он поймет, кто его беспокоит. Конечно, я привыкла к такому тону – практически все, с кем я была знакома, говорили со мной именно так, – но все равно мне было обидно. Я поеду туда и повидаю его.

Сидя за рулем автомобиля впервые после Рождества, я гадала, как долго еще смогу позволить себе иметь машину. То, как быстро обесцениваются автомобили, очень несправедливо. Если я продам квартиру, то получу гораздо больше, чем заплатила за нее пять лет назад, но если я продам машину – получу сумму в несколько сотен, а не тысяч. Не имеет смысла это делать.

Вечер выдался мокрый и ненастный, и дорога до Западного Хендона была мрачной. Я уже преодолела половину пути, когда начала думать, где сейчас Джерри; ведь он, в наш последний разговор, ездил куда-то на такси, у него была какая-то встреча, а с Джастином сидит Грания или Эмили, если он отправился на свидание с Гранией. В этом случае я просто вернусь домой и постараюсь не подсчитывать стоимость бензина, который зря израсходовала. Но Джерри был дома. Он открыл мне дверь.

– Вот так сюрприз, – произнес он голосом, каким обычно сообщают соседу, что его собака попала под машину.

Он пригласил меня войти, но у меня возникло ощущение, что он бы предпочел этого не делать. Джастину уже давно пора было лечь спать, но тот все еще сидел в гостиной и смотрел телевизор – точнее, валялся на диване, пустыми глазами уставясь в стену над телевизором. Я села рядом с ним, но он не взглянул на меня, и конечно, не заговорил. За те дни, что мы не виделись, Джерри стал болезненно худым. Я заранее вынула жемчужное ожерелье из футляра с надписью «Асприз» и положила в коробку, где прежде находились противные дешевые духи, которые мама подарила мне на день рождения. Джерри едва взглянул на него.

– Положи его вместе с медальоном и кольцом, – сказал он.

Тут мне следовало бы изложить свою просьбу, но я этого не сделала. Он продолжал жаловаться на свою печальную долю, о том, что беспокоится о судьбе сына, но детский психолог, у которого они были, посоветовал подождать, заявив, что «время лечит». Он монотонно рассказывал о своих новых обязанностях на работе и что теперь он там сидит до ночи. И закончил свой монолог тем, что ему кажется, что он находится на грани безумия. Пока он говорил, я повернулась к Джастину и просто прикоснулась к его плечу. Я думала, он сбросит мою руку, но он не сделал этого. Это было похоже на чудо. Он повернулся ко мне и протянул ручки, чтобы я его взяла. Я обняла ребенка и усадила его к себе на колено, а он доверчиво уткнулся мне в грудь. Джерри замолчал на полуслове и уставился на нас… И тут мне в голову пришла одна идея. Я бы хотела обдумать ее подольше, но у меня не было времени. Жемчуг был моим предлогом приехать сюда, а теперь его нет, и у меня больше не будет повода повидать его – и Джастина тоже. Теперь или никогда.

– Ты бы хотел, чтобы я работала у тебя няней?

Джерри не расслышал мой вопрос или сделал вид.

– Что?

– Ты не хочешь, чтобы я была няней Джастина? В качестве работы.

– Ты? – переспросил он. – Но ты не согласилась бы, правда? А как же твоя библиотека?

– Меня уволили, – сообщила я, не видя причины притворяться.

– Но у тебя нет соответствующей квалификации.

– Те женщины, с которыми ты беседовал, имели квалификацию, и чем она им помогла?

Джерри слабо улыбнулся. Встал, выключил телевизор. Джастин помог мне – он теснее прижался ко мне и закрыл глаза.

– Если я соглашусь, как мы все организуем? Ты будешь приезжать сюда каждое утро, скажем, к восьми часам, и уезжать домой, когда я вернусь?

Очаровательно. Он не мог бы яснее заявить о том, какие испытывает ко мне чувства.

– Это плохая идея, – ответила я. – Мне придется здесь жить. У меня не будет другого дома, потому что мне придется сдать свою квартиру. Подумай, как это будет полезно – иметь няню с машиной. У меня будет своя комната. Я не стану тебе мешать.

– Ох, Джейн, я не то имел в виду…

Нет, именно то.

– Подумай об этом, – предложила я, – но знай, времени у тебя не слишком много. А сейчас я уложу твоего сына спать.

Я поднялась наверх с Джастином на руках и уложила мальчика на кровать его отца, не потрудившись раздеть. Потом положила жемчуг к другим украшениям Хиби. В конце концов, я не потеряла ожерелье, оно по-прежнему будет рядом со мной, потому что я буду здесь работать. На дне ящика, у задней стенки, лежало нечто такое, чего я раньше не замечала. Это была вырезка из газеты в прозрачном пластиковом конверте – фотография Айвора Тэшема после того, как он завоевал свое место в парламенте Морнингфорда в 1988 году. Я положила ее в карман жакета. Перед тем, как спуститься вниз, я поцеловала Джастина, наверное, репетируя свою роль няни.

Когда я вернулась, Джерри сказал:

– Я тебе очень благодарен. Спасибо. Конечно, сначала будет испытательный срок.

– Одна неделя, – перебила я. – Мне нужно знать наверняка. Мне ведь надо будет сдать квартиру. А теперь поговорим о деньгах.

Глава 12

Когда я начал писать, я сказал, что буду по возможности избегать политики, но некоторые события все же следует упомянуть. Одним из них были дополнительные выборы члена парламента от консерваторов. Айвор, конечно же, поехал в свой избирательный округ в Суффолке в выходные, чтобы поддержать своего протеже. Не он, а кто-то другой, чье имя я забыл, потерял пост, заявив, что голосование за любого кандидата, кроме тори, было бы торжеством терроризма ИРА. Результатом стала победа либеральных демократов. Избиратели непредсказуемы и капризны и не любят, когда их принуждают. Настолько в политике я разбираюсь.

Тори подняли вой и зубовный скрежет (как сказал бы Сэнди, склонный цитировать Библию); они начинали понимать все большую вероятность того, что лейбористская партия пройдет на следующих всеобщих выборах, до них оставалось не больше года. Даже Айвора это встревожило и временно отвлекло от его личных проблем. Он еще не познакомился с Джульеттой Киз, хотя это знаменательное событие произошло сразу после дополнительных выборов. Мы с Айрис ничего об этом не знали. Мы в то время и не слышали о Джульетте Киз и начинали думать, что Айвор смирился и больше не будет ничего предпринимать. Никто, кроме, предположительно, миссис Линч и ее сына Шона и нескольких их родственников, не знал, в каком состоянии Дермот Линч, но мы полагали, что если он пролежал в коме восемь месяцев, то, возможно, уже никогда из нее не выйдет. Фактически Дермот к этому времени уже находился в Паддингтоне, с матерью и братом. Его выписали из больницы через два дня после того, как Айвор увидел Джульетту, выходящую из Уильям-Кросс-Корт, и проследил за ней до ее дома.

Хотя Айвор ничего тогда об этом не знал, это ознаменовало поворот в его судьбе. А когда он все же выяснил, в каком состоянии Дермот Линч, дела его пошли вверх. За предыдущие месяцы он постарел и сильно похудел. Однажды в январе, когда я зашел в Палату представителей, чтобы выпить с ним, и он вышел проголосовать, один шапочно знакомый либеральный демократ подошел ко мне и спросил, не болен ли мой шурин раком. Естественно, он не ставил точный диагноз, но я уверен, что он имел в виду именно это. С того момента (скорее, с того дня), как Айвор узнал о Дермоте, его здоровье и внешний вид пошли на поправку, и это несмотря на то, что в этот момент он работал больше, чем когда-либо в жизни.

Произошло вот что: он позвонил Джульетте Киз, сказал, что несколько раз встречался с Ллойдом, но только недавно узнал о ее существовании. Он должен Ллойду некую сумму денег и полагает, что теперь уже никогда не сможет вернуть ему долг, но счел правильным, чтобы эти деньги получила она. Сколько мужества ему пришлось собрать для этого разговора, он, разумеется, нам не сообщил. Почему-то Айвор ожидал услышать отказ, но его не последовало.

Вспоминая этот разговор, он специально отметил, что Джульетта была само очарование. У нее был красивый голос, и он не удивился, узнав, что она посещала Королевскую академию театрального искусства. Девушка пригласила Айвора к себе, но ему не хотелось опять ехать в «этот темный Куинс-парк», как он выразился, и они договорились где-нибудь поужинать. Айрис говорит, что именно так ее брат решал любые проблемы с женщинами. Он приглашал их в ресторан.

Конечно, я точно не знаю, о чем они говорили в тот вечер; могу лишь пересказать то, о чем мне поведал Айвор, и я подозреваю, что он долго продумывал наш разговор. Поэтому я реконструировал их беседу, основываясь на его словах и моих представлениях о нем (а позже о Джульетте), но, думаю, эта версия довольно точна. Я действительно очень хорошо знал Айвора, и вот как это должно было выглядеть.

К этому времени он, по-видимому, забыл, что Джульетта видела его раньше – в тот вечер, когда он невольно проводил ее до входной двери. Я повторюсь, сказав, что он вовсе не помнил, как она наблюдала за ним из окна своей комнаты, поэтому Айвор так удивился, когда она сразу же узнала его. Он только что вошел в ресторан и назвал свое имя администратору, чтобы взять заказанный столик, как одна из посетительниц подошла к нему, протянула руку и представилась: «Джульетта Киз».

По его словам, Айвор залюбовался ею. Он даже представить себе не мог, что раньше считал ее крупной. У Джульетты была идеальная фигура, в женских журналах такие называют «песочные часы». Простое черное платье выгодно подчеркивало изящные щиколотки, а поразительно низкий вырез открывал перед Айвором картину, достойную восхищения. Лодыжки, на которые он обратил внимание, пока следовал за ней через добрую половину Лондона, показались ему еще более тонкими и изящными. Он мог бы легко превратить эти лодыжки в фетиш (по словам самого Айвора), и я в этом не сомневался, поскольку достаточно хорошо знал своего шурина и его фетиши. Густые черные кудри были уложены в высокую прическу, на лице не было косметики, и в тот вечер на Джульетте не было никаких украшений, кроме жемчужных серег.

Эти серьги напомнили ему о жемчуге, подаренном Хиби, – щедрый жест, о котором он теперь жалел. Джульетта заказала сухой мартини, и Айвор тоже, хотя все знали, что он пьет этот напиток только тогда, когда бывает в Нью-Йорке и может получить его в Дубовом зале уже не существующего отеля «Плаза». Он пришел сюда, чтобы вручить ей чек на тысячу фунтов, но теперь, сидя напротив новой знакомой и восхищаясь ее яркой красотой, чувствовал, что ему трудно это сделать. Они беседовали об Аароне Хантере. Сама Джульетта первой заговорила о своем бывшем муже и спросила Айвора, встречались ли они, когда выступали в одной телевизионной программе. Она ее видела, и теперь ее поразило такое совпадение. Был ли он на премьере его новой пьесы, в возобновленной постановке «Анны Кристи» О’Нила? В то время у Айвора просто не было свободного времени для посещения театров, тем более что назначать еще одно свидание было преждевременно, и ему пришлось сдержать себя, чтобы не пригласить ее пойти и посмотреть пьесу вместе с ним. Айвору надо было сначала отдать ей деньги и потом, пожалуй, самое важное – узнать о здоровье Дермота Линча. Ведь именно за этим он сюда и пришел. Джульетта в тот вечер была так дружелюбна, очаровательна и… мила, что он сомневался, сумеет ли вообще это сделать. Но он привык делать трудные, неловкие вещи, как и положено министру. Айвор достал из кармана конверт с чеком и вручил ей.

– Я хочу, чтобы вы это взяли. Это то, что я остался должен Ллойду.

Он надеялся, что она не откроет конверт сразу же, но ошибся. Джульетта достала чек из конверта, подняла на собеседника взгляд и медленно произнесла:

– Но вы должны ему только четверть этой суммы.

После этих слов он понял: она знала, что он нанял Ллойда в ночь аварии. Двести пятьдесят фунтов было той суммой, которую он должен был выплатить по завершении этого фальшивого похищения. Когда она это сказала, перед глазами Айвора пронеслась яркая картина, как он берет два конверта со столика в холле, когда Хиби не появилась. Несколько секунд мой шурин хранил молчание. В тот момент он пытался предположить, что еще ей рассказал актер-неудачник. Наверняка всё. И тогда, тихим голосом и с легкой улыбкой, Джульетта подтвердила его опасения.

– Ллойд рассказал мне, за что вы ему заплатили. Тогда казалось, что сделать это легко. И было бы легко, если бы за рулем сидел мой друг. Думаю, мне следует вам сказать, что мы с Ллойдом хоть и расстались, но остались друзьями, хотя и не питали друг к другу нежных чувств. Я не имею в виду, что раньше не любила его или не огорчилась, когда он погиб, но и не могу утверждать, что его смерть привела меня в отчаяние.

Айвора интересовало только то, как это повлияет на его карьеру. Это естественно.

– Вы все знаете о том вечере? О том, что они должны были привезти Хиби ко мне?

– Да, – подтвердила Джульетта.

– И вы знали, что они должны были посадить в машину Хиби Фернал, а не Келли Мейсон?

– Да. Вы спросите, почему я не пошла в полицию?

– Вы могли бы задать этот вопрос мне, – заметил Айвор.

– Если бы ранен был Ллойд, а погиб Дермот, я бы так и поступила. Я бы захотела снять с него вину. Но Ллойд погиб. А его приятель был в коме и не мог сказать ни слова. Я подумала, что если сообщу полиции, что все это «похищение» – всего лишь подарок ко дню рождения, мне не поверят, и, понимаете… – Тут она задумалась, прикусив губу, а потом быстро закончила: – Ллойд так и не назвал мне вашего имени.

Айвор почувствовал себя так, словно ему нанесли сокрушительный удар.

– Что?!

– Пожалуйста, не сердитесь. Это правда. Он не назвал мне вашего имени, а я не спрашивала.

– О, боже, – прошептал Айвор, потом прибавил: – Я не сержусь.

– Ллойд пришел утром в ту пятницу, чтобы забрать кое-что из своих вещей, которые оставались у меня в доме. Он где-то снял квартиру. Он был должен мне деньги – как раз ту сумму, что вы обещали ему заплатить. Он отдал мне деньги и рассказал, что депутат, с кем познакомила его Никола Росс, собирается заплатить ему за мнимое похищение любовницы. Он должен был посадить ее в машину, надеть наручники, заткнуть рот кляпом, а потом отвезти в какой-то дом в Хэмпстеде. И за это он получит пятьсот фунтов. Я могла бы спросить, как зовут этого члена парламента, но не сделала этого. Меня это не интересовало. Я только подумала, что это хорошие деньги за такую небольшую работу, а потом мы с Ллойдом заговорили о другом.

– Значит, вы бы никогда не узнали, кто я, если бы я вам не позвонил?

Джульетта улыбнулась.

– Правильно.

Айвор понял, что сам себя выдал.

– Что вы собираетесь делать? – Этот же вопрос он раньше задал Джейн Атертон и получил почти такой же ответ.

– Делать? Я не понимаю.

Я не знаю, насколько долгой была пауза, последовавшая за этим, но благодаря ей Айвор смог обдумать все то, что только что услышал и чего следует опасаться.

На следующий день он должен был произносить речь в Палате общин о новом модернизированном самолете, который планировалось использовать в случае войны на Ближнем Востоке. И теперь он представлял себе, как приезжают полицейские… Позволят ли им войти в министерство и расположиться у него в кабинете? А он, несмотря на это, должен произносить речь, зная, что его арестуют, когда объявят перерыв.

– За эти несколько минут я решил, что убью себя, – сказал он, когда рассказал мне все это.

– Не будь смешным, – ответил я.

– Нет, правда. Поскольку у меня нет оружия, как у этих чертовых американцев, я решил, что повешусь. Дома, конечно, не в министерстве. – Айвор разразился характерным для него буйным хохотом и положил ладонь на мою руку. – Не смотри так, Роб. Этому не суждено было случиться.

Айвор хотел спросить у Джульетты, не собирается ли она его шантажировать, но не смог заставить себя произнести ни слова. К их столику подошел официант, его спутница сделала заказ, и хоть он и чувствовал, что не сможет проглотить ни кусочка, выдавил через силу, что будет то же самое, что и его спутница. Однако, несмотря на полное отсутствие аппетита, пить он мог и заказал бутылку вина, не спрашивая у своей новой знакомой о ее вкусах. Когда официант отошел от столика, Айвор в отчаянии смотрел на свою спутницу, обдумывая в этот момент план самоубийства. Как только он услышит, что она от него хочет, то оплатит счет – возможно, придется вывернуть карманы, – положит все наличные на стол, встанет и уйдет. Он пойдет домой, выпьет полбутылки виски и ляжет спать, стараясь ни о чем не думать.

– Он такой истерик, – заметила Айрис, когда я ей это рассказал. – Как называют примадонну мужского рода?

– Во всяком случае, до этого не дошло, – сказал я. – Разумеется, ничего этого не было. Джульетта просто сказала, что не собирается ничего предпринимать. Старая, никому не интересная история, и ее рассказ полиции или прессе не принесет никакой пользы. Тем более что это не ее дело.

– Полагаю, мой брат едва мог поверить тому, что только что услышал. Беда Айвора в том, что он всегда – или почти всегда – видит в людях только плохое, даже когда совсем их не знает. Джульетта кажется мне очень милой.

– Она была очень мила с Айвором.

После этих слов мой шурин с удивлением обнаружил, что у него появился аппетит. Вино, которое он заказал, чтобы утопить в нем свои беды или смягчить путь на эшафот, теперь стало праздничным напитком. Все будет в порядке. Немного омрачил его отличное настроение небольшой эпизод, когда принесли горячее. Так получилось, что совпали сразу две новости, и как водится, одна из них была плохой, а другая – хорошая.

Итак, по порядку. Сначала Айвор узнал, что Дермот Линч вернулся домой, и это привело его в отчаяние, но он тут же воспрянул духом, когда услышал, что тот ничего не помнит об аварии и о том, что к ней привело. Ллойд сообщил Джульетте, что Дермот должен был вести машину и они оба виделись пару раз после той встречи в пабе вокзала «Виктория». Через несколько недель после аварии Джульетта отправилась навестить миссис Линч, исключительно потому, что жалела ее, и с тех пор бывала в их доме как можно чаще, но никогда не говорила ей о члене парламента и фальшивом похищении. Какой в этом смысл?

– Вы хотите сказать, что пошли навестить ее исключительно по доброте душевной?

– Это было нетрудно, – подтвердила Джульетта. – Три остановки на метро. Она очень добрая, простая женщина. Ей пришлось многое пережить, Шона допрашивали в связи с убийством Сэнди Кэкстона, а теперь эта трагедия с ее младшим сыном… Знаете ли, он уже никогда не станет прежним и останется инвалидом до конца жизни.

Айвор спросил ее, что она имеет в виду.

– У него сильно поврежден мозг. Он может двигаться, с трудом говорит и кое-как себя обслуживает, но уже никогда не сможет работать. Послушайте, это не ваша вина; именно он проехал на красный свет, а не водитель грузовика. И он взял с собой оружие. Шон рассказал мне, что привез пистолет из туристической поездки в Польшу, еще до того, как распались Советы. Он отдал за него всего несколько долларов.

Вот как все было просто. Шон Линч не имел доступа к тайному складу оружия ИРА. Брат Дермота «одолжил» ему сувенир из поездки за границу, чтобы придать соответствующую окраску фальшивому похищению. Айвор представил себе, как они вместе смеялись над этим. У него возникло пьянящее чувство, что ему наконец-то начало везти. Все кончено, думал он, забывая, что такие мысли уже приходили ему в голову. Конечно, надо кое-что сделать еще. Возместить потери семье Линча. Он должен найти способ выплачивать пенсию Филомене или, может быть, ее сыну, который уже никогда не сможет работать. Это будет нелегко. Но это можно устроить. И Айвору больше нет необходимости слушаться моего запрета и не приближаться к этой семье, так как и он, и Шон Линч ни в чем не виноваты. Я думаю, мой шурин к этому времени искренне уверовал в то, что не сделал ничего плохого, купаясь в милых улыбках Джульетты Киз, рассматривая ложбинку и думая о ее узких, не больше серебряного кольца для салфетки, лодыжках, в тот момент скрытых под столом. Как вы могли догадаться, это было поэтическое сравнение Айвора Тэшема.

Несомненно, он сильно преувеличил, когда с восторгом сообщил мне, что Джульетта была единственной женщиной, которая поблагодарила его за приглашение на ужин. Вероятно, он забыл, что Хиби не имела возможности сказать ему слова благодарности, ведь они никогда не ужинали вместе. Он отвез Джульетту домой на такси, и она пригласила его выпить. Один персонаж Шекспира говорил: «Наш учтивый Антоний, ни одна женщина не слышала от него слова «нет». Таким был Айвор. Во всяком случае, ни одна столь привлекательная женщина, как Джульетта Киз, никогда не слышала от него слова «нет». Было уже одиннадцать часов, у него впереди был трудный день, он должен был произнести важную речь, но тогда он даже не вспомнил об этом. Случилось неизбежное – неизбежное для Айвора, о ней я так свободно говорить не могу. Он не остался на ночь, но уехал в два часа, и ему еще повезло, что он нашел такси у станции метро «Куинс-парк».

Айвор рассказал нам об этом вечере без излишних подробностей, но было понятно, что он имел в виду. Джульетта Киз, которая прежде была подругой Ллойда Фримана, переспала с ним после первой же встречи.

– Но в этом все дело, – легкомысленно заметил он. – Удача вернулась ко мне.

На следующее утро он послал ей две дюжины красных роз с запиской, перед которой всегда невозможно устоять, в ней ясно чувствуется страстное желание: «Когда я смогу увидеть вас снова?»

Что Джульетта ему ответила, я не знаю, но Айвор увиделся с ней снова, и снова, и снова. Вскоре он уже окунулся с головой в новый бурный роман. Мы чуть не поссорились, он и я, когда он вскользь заметил, что хотел бы подарить то жемчужное ожерелье Джульетте, а не Хиби, ведь она, бедняжка, даже не успела насладиться подарком и так рано покинула этот мир. На эти слова я бросил ему в лицо, что он – бессердечный мерзавец, но Айвор был слишком доволен собой и своей новой пассией, и ему было наплевать.

Глава 13

– С таким образованием, как у тебя! – заявила мама. – Это могла бы делать шестнадцатилетняя девчонка, не сдавшая выпускные экзамены.

Я спросила ее, не лучше ли, чтобы за ребенком присматривала образованная женщина, чем та, которая ни в чем не разбирается, кроме поп-музыки и нарядов, но она ответила, как всегда: «О, ты понимаешь, что я имею в виду».

Было ясно, что Джерри я не нужна. Особенно ему не хотелось, чтобы я жила у него в доме. Но он нуждался в няне для сына, и он уже понял, что Джастину не понравилась ни Грания, ни Люси, ни та безымянная женщина; я узнала, что ее зовут Уэнди. Но теперь, кажется, я ему понравилась больше, чем все остальные, и если не считать его отца, он любил меня больше всех. Это было первым очком в мою пользу, а если делать расчеты, то этим я заработала целый десяток очков. Если бы вам предстояло жениться, разве вы не предпочли бы женщину, которая нравится вашему ребенку?

Сдать мою квартиру оказалось очень легко. Я нашла квартирантку через несколько дней после того, как поместила объявления в газетах. Мы оказались одного возраста, ее звали Пандора Флинт. Она была четвертой из тех, кто откликнулся на мое объявление. В трех других случаях возникли возражения с моей стороны или с их: двое сочли квартиру слишком маленькой за такую плату, какую я просила, а третья хотела, чтобы я вынесла свою мебель и позволила ей привезти ее собственную. Но Пандора показалась мне подходящей кандидатурой. Ей понравилась квартира, и она не колебалась, когда я попросила у нее задаток и плату за два месяца вперед. Она сняла жилье на год с возможностью продления договора, и это нас обеих устроило. Если и была какая-то проблема, то только в том, что она мне сразу не понравилась.

Внешне она была очень похожа на Хиби. Полагаю, моя подруга принадлежала к весьма распространенному типу женщин – высокая, стройная блондинка с правильными чертами лица и длинными ногами. Таких женщин полно в городе, «как грязи», так сказала бы мама. Хиби была моей подругой, поэтому было бы логично, если бы я ощутила симпатию к Пандоре, но так не бывает. Хиби была теплой, яркой и несдержанной, она открыто проявляла эмоции; Пандора же оказалась спокойной и отстраненной, и у нее был такой тихий, словно доносящийся издалека голос, словно его обладательница только что вышла из транса. Все это не имело для меня значения, если она окажется хорошей квартиранткой, а она оказалась таковой. К сожалению, в других отношениях ей было далеко до совершенства.

Не знаю, как в других частях страны, но в том районе Лондона, где я живу, и в том районе, где живет Джерри, почти невозможно найти на улице мусорный ящик. Страх перед бомбами ИРА так велик, что все уличные урны, куда можно заложить взрывчатку, убрали, как и камеры хранения на вокзалах и станциях. Если я хотела избавиться от фетишистских предметов Хиби до того, как перееду на Ирвинг-роуд, мне придется сделать это сейчас же. Невозможно даже подумать о том, чтобы взять их с собой в мой новый дом. Мне придется сложить их в пакет и отнести его к одному из мусорных контейнеров. Мысль об этом очень меня смущала. В начале января мужчина по имени Майкл, жилец одной из нижних квартир, позвонил в мою дверь и, когда я ее открыла, протянул мне пластиковый пакет, который я десять минут назад бросила в один из мусорных ящиков. Я его сразу узнала и хорошо помнила его содержимое до того, как он мне о нем сообщил.

– Я уверен, что вы не собирались выбрасывать рождественский пудинг в мусорный ящик, – сказал он, – вместе с дюжиной пирожков и подарком, который вы даже не распаковали.

– Напротив, – ответила я, – я сделала именно то, что собиралась. Будьте так добры, положите их обратно туда, откуда взяли.

Учитывая охватившее меня возмущение, если не сказать гнев, мне кажется, я высказалась очень сдержанно. Позднее я проверила мусорные ящики и ни пакета, ни его содержимого не нашла. Не сомневаюсь, что он съел рождественский пудинг и пирожки моей матери и подарил то, что было в присланном тетей свертке, своей подружке. Но я не хотела рисковать и не желала снова сталкиваться с моим соседом снизу, особенно учитывая то, что будет лежать в пакете на этот раз. Собачьи ошейники с шипами, сапоги на шнуровке и корсеты – это не те вещи, которые можно отнести в магазин «Оксфам». В конце концов, за день до того, как переехать на Ирвинг-роуд, когда все мои вещи уже были уложены в машину и готовы к переезду, я отправилась в магазин дорожных принадлежностей на Килбурнском шоссе и купила прочный чемодан с замком.

Когда я вернулась назад в квартиру, явился мойщик окон. Он всегда появляется на моем пороге без предупреждения, заявляя при этом, что ему нужно работать, а не болтать с кем попало. Мама говорит, что раньше они взбирались к окнам по приставным лестницам, а если нужно было помыть их изнутри, хозяева домов делали это сами. Те дни миновали, говорю я ей, это вопрос здоровья и безопасности. Мойщика окон зовут Стю; полагаю, его полное имя – Стюарт. Если у него и есть фамилия, то я ее никогда не слышала. Он неряха, грубиян и к тому же нахал; однажды он спросил, почему я не ношу длинные волосы. С такой прической я бы выглядела привлекательнее, заявил он в своей очаровательной манере.

Стюарт невероятно долго мыл три моих окна и все время пялился на меня. Я не могла переложить вещи Хиби в свой новый чемодан, пока он в квартире. В этом случае он заметил бы, что я пытаюсь спрятать, и не удержался бы от своего очередного комментария. Могу себе представить, что бы я тогда услышала, но лучше не буду. Итак, мне пришлось сидеть и делать вид, что я увлечена новой книгой. Его плата все время растет, и мы поспорили насчет цены, но Стюарт победил. Он всегда побеждает.

– В следующий раз, когда вы приедете, меня здесь не будет, – сообщила я. – Здесь будет жить другая леди.

– Леди, вот как? Десять фунтов, чтобы поговорить с ней. А вы куда переедете, на Гроувенор-сквер?[6]

Я не стала отвечать на этот вопрос, а лишь сказала, что он не должен думать, будто видит меня в последний раз. Я просто временно сдала свою квартиру.

– Вы называете это квартирой? Надеюсь, та леди понимает, что снимает одну комнату.

Надеюсь, Стюарт так же будет обращаться и с Пандорой. Я бы ни секунды не потерпела его в своем доме, если бы нанимала его на работу, но это сделало правление моего дома. Когда он ушел, я выпила все оставшееся в бутылке вино, надела корсет, чулки-сетку и прозрачный топ Хиби и подошла к зеркалу. Я знала, что делаю это в последний раз; чего я хотела этим добиться? Я опять покраснела до корней волос, ладони вспотели, а по коже побежали мурашки. Тогда я подумала – хорошо, что я избавлюсь от этих вещей. Я повернулась спиной к своему отражению, разделась и сложила наряд Хиби в чемодан, не забыв прикрыть его шерстяным халатом. На мой вкус, он подошел бы семидесятилетней старухе, и не надо даже объяснять, что его мне когда-то давно подарила мама. Я заперла чемодан, положила ключ в сумку вместе с ключами от дома, а чемодан сунула в единственный встроенный шкаф в квартире. Он находится между кухонным проемом и дверью в ванную, и внутри у него четыре полки. Я положила чемодан горизонтально на пол под нижней полкой и заслонила его спереди рулоном старого ковролина. Тот, кто откроет этот шкаф, не сможет понять, что там спрятано.

Теперь я живу на Ирвинг-роуд в качестве няни, у меня один выходной день в неделю, и я его беру, но, естественно, мне приходится возвращаться сюда вечером. Мне больше некуда идти. Когда куда-то выхожу, я говорю Джерри, что у меня свидание с Каллумом. В воскресенье мне тоже полагался выходной, но идти мне некуда, и, по большому счету, мне не нужно так много выходных. Я хочу проводить с Джастином как можно больше времени, чтобы он меня полюбил, или чтобы убедиться, что он все еще меня любит.

В его третий день рождения, в марте, он опять начал говорить.

– Джастину три года, – это были первые произнесенные им слова после такого долгого молчания. Потом он сказал «Джейн».

Хотя Джерри обычно не интересовался мной, он спросил меня о Каллуме. Чем тот зарабатывает на жизнь? Мы помолвлены? Я ему рассказала, что Каллум – бизнесмен, ему тридцать три года, и у него своя квартира возле Слоун-сквер. Нет, пока мы не помолвлены. В тот момент я думала о том, что Джерри ревнует. Если это так, то он – единственный мужчина в моей жизни, кто меня ревнует. Я собираюсь поработать над этим, рассказать ему кое о чем, чтобы доказать, что мужчина может меня желать. Джерри снова занял комнату, где спали они с Хиби. Я, конечно, жила в самой маленькой, в кладовке, как назвала бы ее мама, если бы увидела, только ее здесь никогда не будет. Любая другая няня пожелала бы иметь свою ванную и телевизор. Я не лишена здравого смысла и знаю, что Джерри не может специально для меня сделать еще одну ванную комнату, но не думаю, что он или его сын, если на то пошло, сильно пострадали бы, если комнату Джастина отдали бы мне, а его поселили в моей. Трехлетнему ребенку не нужна большая спальня.

Когда я пришла в первый раз, Джерри ясно дал мне понять, не выражая это словами, что я должна проводить вечера в этой маленькой конуре после того, как Джастин ляжет спать. Или, возможно, на кухне, как служанка. Когда была жива Хиби, она держала на высокой полке маленький черно-белый телевизор; он стоял все там же. В первый день Джерри не смог скрыть удивления, когда я пришла в гостиную с книгой и тихо уселась в кресло напротив него.

– О, привет, – сказал он, словно я была последним человеком, который мог появиться в этой комнате.

Это было плохое начало, но я упорствовала. Джерри обычно после ужина, не говоря ни слова, смотрит телевизор. Если Джастин зовет сверху, он велит мне оставаться на месте и сам поднимается к сыну. В мои намерения не входило заниматься домашними делами, но теперь я понимаю, что должна это делать, если хочу стать незаменимой. Первоначально подразумевалось, что мы с Джастином ужинаем в пять часов, а Джерри ест самостоятельно, сэндвич или тост с яичницей. Теперь я решила поменять этот порядок: напоив Джастина чаем, я готовлю еду для нас с Джерри.

– Это мило, – заметил он, когда я сделала это в первый раз, а потом уже принимал это как нечто само собой разумеющееся.

Джерри несчастен, я это вижу, но его мрачность и печаль выводят меня из себя. Я ничего не могу поделать. В конце концов, я знаю, что представляла собой его жена. Я знаю, насколько неуместна его собачья преданность. Он для нее был не более чем талон на обед, к тому же не слишком роскошный. Если бы Хиби нашла кое-что получше, она бы ушла, оставив записку: «Дорогой Джерри, взяла Джастина, жемчужное ожерелье, чемодан с одеждой», и отправилась бы навстречу более многообещающему будущему. Если бы Хиби была жива, стал бы этим более богатым кормильцем Айвор Тэшем? Я часто вспоминаю о нем и думаю о том вечере, хотя с тех пор прошло уже десять месяцев, когда он отправил машину, чтобы подобрать мою подругу на Уотфорд-уэй. Если действительно он это сделал, но я точно этого не знаю.

– Что вы собираетесь делать? – спросил тогда меня Айвор Тэшем.

Ну, я не собираюсь ничего делать. Зачем это мне? Странно лишь то, что он задал этот вопрос.

Я только что упоминала жемчуг. Он лежит наверху, в спальне Джерри, в том же самом футляре, рядом с браслетом, обручальным кольцом и медальоном с портретом Джастина. Джерри о нем не спрашивал. Ясно, что ему все равно. Когда он уезжает на работу по утрам, а Джастин в гостиной играет со своими машинками – у него их около сотни, и каждая новая машинка приводит его в восторг; ну, он ребенок, этого следует ожидать, – именно тогда я иду наверх, открываю ящик, снимаю с футляра крышку и смотрю на ожерелье. Произошло нечто странное. Я смотрю на него не так, как раньше, когда оно было у меня дома. Я тогда жаждала его, подсчитывала, как можно его выгодно продать, и чем я рискую, и что произойдет, если я осмелюсь это сделать. Теперь я считаю его неким запасом на черный день или страховым полисом. Это потому, что я точно знаю – Джерри им не интересуется. Джерри все равно. Он бы не узнал, там оно или нет. Поэтому я считаю это ожерелье своим сбережением, своей пенсией, если хотите, чем-то таким, к чему можно прибегнуть, когда все остальное полетит в тартарары. Тогда я осмелюсь его пустить в ход. Самое плохое, что может случиться, – ювелир свяжется с Джерри, а не с Айвором Тэшемом, и скажет Джерри, сколько стоит этот жемчуг, и тогда тот поймет, какой была его любимая жена.

Джерри начал говорить о ней. Вечернее молчание прервалось, и он открыл мне свое сердце. Он объясняет это тем, что знает, что мне тоже не хватает Хиби, ведь я ее так любила. Он потерял жену, единственную близкую ему женщину, а я потеряла свою лучшую подругу, человека, которого знала дольше, чем он.

Влюбленные совсем не знают объект своей любви. Потребовалось пожить там и послушать бессвязное бормотание вдовца, чтобы я это поняла. Не имея личного опыта, я раньше никогда этого не замечала. Джерри создал свою собственную Хиби, и она сильно отличалась от той, что знала я, и от той, с кем встречался Айвор Тэшем. Она была совсем не похожа на ту, кто рассказывал мне о том, как занимается сексом по телефону с любовником через полчаса после того, как ее муж ушел на работу. Это была не та Хиби, запрыгивающая в автобус, чтобы встретиться с Айвором Тэшемом, одетая только в сапоги и длинное пальто. Эта была не та Хиби, что заранее обеспечивала себе твердое алиби, договариваясь об этом с покорной подругой. Хиби варианта Джерри была прекрасной женой и заботливой матерью, которая никогда не посмотрела на другого мужчину – он так и сказал, – несмотря на то, что многие мужчины отмечали ее красоту. Она страстно хотела еще одного ребенка, но не стала спорить с мужем, когда он одернул ее, объяснив, что они не могут себе этого позволить. Если бы ей не приходилось растить Джастина, она бы пошла работать, но именно Джерри запретил ей даже думать об этом.

Я слушала, кивала, говорила «неужели?» и «ты прав, я знаю». Больше ему ничего не было нужно, кроме подтверждения своим словам, легкой улыбки, и все это он от меня получал сполна. Один или два раза он плакал, опустив голову на руки, сам не зная, что рыдает из-за женщины, которой было совершенно все равно, жив он или мертв. Ну, не считая того, что Хиби, возможно, пришлось бы пойти работать, если бы он отправился на тот свет, а Айвора Тэшема не было бы рядом, чтобы спасти ее.

Вчера вечером Джерри сказал:

– Мне не нравилось, что ты будешь жить в моем доме. Джейн, я не мог представить себе, что здесь живет другая женщина, – он посмотрел на меня, не грубо и не особенно критично, но так, словно я была последним средством, лучшим вариантом из худших, как сказала бы мама. – Но это была хорошая идея. Я честно скажу, не знаю, что бы я без тебя делал.

– Спасибо, – ответила я.

– Если бы ты была больше похожа на Хиби, было бы трудно, но более разных женщин трудно себе представить.

И эти слова он произнес после того, как только что рассказывал, как она была красива, умна, остроумна и как с ней было хорошо. Потом Джерри добавил:

– Я знаю, что не должен быть эгоистом, но ты ведь не бросишь меня и не выйдешь замуж за Каллума, правда?

– Может быть, когда-нибудь, – сказала я, – но это произойдет еще не скоро.

Хиби была вовсе не такой хорошей матерью, как считал Джерри. Теперь я это точно знаю, хотя тогда даже не догадывалась об этом. Оказывается, она затаскивала в дом всех этих Граний и Люси, не говоря уже о свекрови, так часто, как могла, чтобы они присматривали за сыном, пока она ходит по модным магазинам или отправляется в кино. Она укладывала Джастина спать как можно раньше и бросала его в кроватке, а когда он начинал плакать, не подходила к нему, если была в доме одна. Я решила стать примерной матерью, и, думаю, мне это удается. Мне очень больно вспоминать, с какой внезапной нежностью Джастин смотрел на мать, как часто взбирался к ней на колени и обнимал ее, осыпал ее лицо поцелуями. Для меня загадка, почему мальчик его возраста проявляет столько любви к человеку, посмотрим правде в глаза, абсолютно недостойному. Хиби не заслуживала любви Джастина. Я же ее заслужу. Я надеюсь, что постепенно, с течением времени, когда все больше недель и месяцев будет отделять ее смерть от настоящего момента, он забудет Хиби и начнет считать меня своей единственной матерью.

Сейчас он так не считает, до этого еще далеко, но так будет. Если я проявлю настойчивость, это обязательно произойдет. Мальчик все еще спрашивает о ней, особенно когда устает, но уже не говорит «Джастин хочет мамочку», а «я хочу мою мамочку» или просто, жалобно, «где моя мамочка?». Он уже не младенец, становится маленьким мальчиком. Я обнимаю его, когда он зовет Хиби, но тогда он становится раздражительным и отталкивает меня. Моя подруга была совершенно бесчувственным человеком, совсем не понимала чувства других людей, и я надеюсь, что Джастин не унаследовал от нее эту черту, но очень возможно, что я могу ошибаться в этом вопросе. Существует ли ген эгоизма? Возможно. Или Джерри был прав, когда сказал, что он эгоист и не хочет, чтобы я бросила его и вышла замуж?

Тем не менее дела идут довольно хорошо, а я это нечасто говорю.

Глава 14

Чтобы понять Айвора, сначала нужно увидеть в нем квинтэссенцию английского джентльмена. Это звучит как парадокс, если знаешь, как он вел себя в случае аварии и после нее, но такое поведение действительно вполне согласовывалось с его характером. Английский джентльмен храбр до безрассудства, учтив с женщинами своего класса, хороший солдат, самонадеян, горд, щедр и отважен. У него старомодное понятие о чести. Каким бы необычным это ни показалось многим людям, у него по-прежнему тот образ мыслей, который описывался в приключенческой литературе в начале XX века. Кэррутерса (или Фробишера, или Кэрью) утром должны забаллотировать, поэтому накануне вечером его лучший друг посылает его в библиотеку, где тот найдет пистолет в третьем выдвижном ящике письменного стола. «Ты знаешь, что делать», – говорит друг, и Кэррутерс знает. Он предпочитает смерть бесчестию и не колеблется ни секунды.

Но у него есть слабость. Он очень боится насмешек. В то субботнее утро, когда Айвор впервые прочел об аварии, он не рассказал полицейским о своей роли в этой трагедии, потому что боялся свирепости прессы. Никто не обвинил бы его в этом несчастном случае. Ему бы не предъявили никаких исков. Он рисковал тем, что его явный адюльтер пуритане могли бы посчитать постыдным, но английские джентльмены не обращают внимания на пуритан и все время совершают прелюбодеяния. В конце концов, пуритане – круглоголовые, и они – роялисты. Не закона, а таблоидов боялся мой шурин. Он боялся разрушительной силы той информации, которую журналисты вытянут из всей этой истории, садо-мазохистского привкуса деталей – наручники, кляп, похитители в капюшонах и тонированные окна автомобиля. Все это, разумеется, противопоставят фальшивому сочувствию к семье Линчей, «любимым» Ллойда Фримана и больше всего мужу-рогоносцу Хиби Фернал. Это произведет разрушительный эффект и будет продолжаться долго. Всякий раз, когда он будет выступать с речью в Палате общин, все снова и снова будут обсуждать этот скандал.

Похоже, дело уже было в другом. После появления Келли Мейсон, найденного пистолета и допроса Шона Линча Айвор потерял все возможности для того, чтобы пойти в полицию. Время было упущено, было слишком поздно что-то предпринимать, ему оставалось только тихо сидеть, ждать и надеяться.

И поэтому Айвор много месяцев страдал от жгучей тревоги. Но удача вернулась к нему весной; похоже, это совпало с тем временем, когда он познакомился с Джульеттой Киз. У них начался так называемый «роман». В «Ивининг стандард» даже напечатали фотографию, где они были вместе. Это случилось сразу же после начала войны в Персидском заливе и воздушной атаки на Ирак. Айвор сделал заявление в Палате общин, а три дня спустя снова попал в газеты, когда с патриотическим негодованием (обычным в речи английского джентльмена) говорил о взятых в плен летчиках, которых Ирак с торжеством показывал по телевидению. Он выражал презрение по отношению к иракскому правительству, называл его действия «подлой эксплуатацией». И, несмотря на все это, Айвор Тэшем любил такое внимание прессы, получая от этого истинное удовольствие.

Взрыв на Даунинг-стрит в начале февраля, наверное, вызвал у него смесь ярости и тревоги. Это было самой дерзкой операцией ИРА в Соединенном Королевстве после бомбы в Брайтоне. В зале, где в то время заседал кабинет министров, вылетели все стекла. Айвор был шокирован и зол, но я подозреваю, что эти чувства были второстепенны по сравнению с тем, какая буря охватывала его, когда речь заходила о чем-то связанном с ИРА, ведь тогда он неизбежно вспоминал о Шоне Линче.

А у нас с Айрис были другие заботы. 20 февраля у нас родился сын после полной страха поездки в госпиталь Святой Марии. В нескольких сотнях ярдов от этой больницы, на вокзале Паддингтон, за два дня до этого взорвалась бомба. Ложные предупреждения о заложенной взрывчатке приводили к тому, что вокзал закрывали, улицы перекрывали, и образовывались огромные пробки. Из-за этого мы едва успели вовремя, и Айрис боялась, что придется рожать в машине, но все закончилось благополучно, и ребенка приняли руки акушерки, а не мои. Это был крупный мальчик, четыре кило (или восемь с половиной фунтов, как выражаемся мы, старомодные английские папочки), и уже через час мы назвали его Адамом Джеймсом.

Айвор приехал посмотреть на новорожденного, но ненадолго – он был слишком занят в самом загруженном на тот момент министерстве. А после этого, уже дома, начались наши неприятности. Надин, которая до рождения брата была самым милым ребенком, самым любящим и не по годам развитым, в лучшем смысле слова, начала снова ползать и отказывалась от еды. Было очень страшно слышать ее новый плач, не тот оглушительный рев, какой положено издавать полуторагодовалому ребенку, а тихое мяуканье младенца. Нам не нужен был детский психолог, чтобы понять, что она ревнует к младшему брату. То была достойная жалости попытка вернуть наше внимание, подражая его поведению, которое, по предположению нашей старшей дочери, нравилось нам больше, чем ее более взрослые повадки.

– Может, нам не следовало заводить второго ребенка, – сказала Айрис, измученная двумя вопящими, требовательными малышами.

– Теперь уже слишком поздно, – ответил я, стараясь казаться спокойным. – Все будет в порядке. Это пройдет, потому что иначе у всех было бы только по одному ребенку.

И это прошло, но понадобилось несколько месяцев, пока Надин приняла младшего брата, и еще пара месяцев, прежде чем она полюбила его и стала яростно защищать. Все это время, хоть я и ходил на работу, мы сидели дома, боясь оставить детей с няней и даже с моей матерью. И мы ясно дали понять, что не хотим никаких гостей. Все наше внимание требовалось Надин и Адаму. Поэтому мы только иногда говорили по телефону с Айвором и, разумеется, узнавали о его жизни из газет. На протяжении всего года мы редко виделись. Он сказал нам, что почти нигде не бывает. Его вечера, как и дни, были заняты войной в Персидском заливе и продолжающимися вылазками ИРА. Он старался поддерживать дружбу с Эрикой Кэкстон, а остатки свободного времени проводил с Джульеттой Киз.

В следующем году Айвор узнал, что ему придется вступить в предвыборную борьбу. Как вам известно, в Соединенном Королевстве существует система, которую другие страны находят странной: мы объявляем о дате всеобщих выборов только за двадцать один день до их проведения. Все знают, что будут выборы и когда, но дату публикуют всего за три недели до их начала. В том, 1992 году лейбористская партия надеялась нанести поражение правительству, и действующая администрация опасалась жестокого поражения. Но они ошиблись, и в апреле консерваторы Джона Мейджора вернулись во власть с довольно шатким преимуществом в двадцать один голос. Айвор снова был избран от Морнингфорда, со слегка меньшим перевесом голосов. Он усердно работал, чтобы снова стать депутатом, перед ним стояла почти неподъемная задача победить очень сильного кандидата от лейбористов в его собственном избирательном округе и одновременно выполнять свои министерские обязанности в Вестминстере. В центральных округах Аарону Хантеру, участвующему в выборах в качестве независимого кандидата под лозунгом борьбы с аморальностью, не удалось победить соперника-консерватора.

– Это неудивительно, так как ни один независимый кандидат не заседал в Палате общин уже почти пятьдесят лет, – заметил Айвор.

Прошло много времени, прежде чем мы познакомились с Джульеттой Киз, но в конце концов это произошло. Как сказала мне Айрис, имя Джульетта требует от ее обладательницы быть нежной и романтичной и поэтому накладывает некие обязательства. Но новая подруга Айвора не беспокоилась на этот счет. Милой и красивой она была, но в неожиданной манере. Я говорю «неожиданной», потому что считал, что у Айвора был определенный женский типаж – высокая стройная блондинка; в эту категорию, конечно, попадали Никола Росс и Хиби Фернал. Джульетту Киз я уже описал. Я процитировал хвалебную речь Айвора. Но даже ему не удалось передать ее теплоту, обаяние и редкое качество – умение молчать. И она была доброй. Я никогда не слышал, чтобы она сказала о ком-то что-то неприятное. Глядя на нее, пышную, смуглую, с бархатистой белой кожей иберийского типа, с легкой улыбкой, с глубокими карими глазами, которые, казалось, всегда видят что-то радостное, вы ожидали, что она будет разговорчивой, многословной, готовой рассмеяться в любой момент. Но Джульетта была абсолютно невозмутима. Когда ей нечего было сказать, она хранила молчание. Однажды я слышал, как Айвор назвал ее «мое милостивое молчание», и Айрис мне сказала, что так называл свою жену Кориолан[7]. Джульетта чаще слушала – и тем больше вы ценили ее высказывания, когда она все же говорила.

Мы все встретились у нас дома перед тем, как пойти на ужин, оставив с детьми мою мать. Мы отправились в ресторан в Хэмпстеде, на Хит-стрит, потому что Айрис нервничала и не хотела уезжать слишком далеко, хотя Адаму к тому моменту был уже год и пять месяцев, а Надин скоро должно было исполниться три. Мы с Айрис отметили, что именно на этой неделе два года назад погибла Хиби. Мы-то отметили, но ничто не указывало на то, что Айвор и его спутница помнят об этом. Возможно, это было не так, и смущение не позволило им об этом заговорить. В конце концов, в той автомобильной аварии погибла не только Хиби, но и бывший парень Джульетты Ллойд Фриман. И меня это очень удивило. Я поговорил об этом с Айрис и узнал, что она испытала те же чувства. Не странно ли, что Джульетта встречается с Айвором, хотя она знает, что он несет ответственность если не за сам несчастный случай, то за организацию того самого похищения, которое стало его причиной?

– Кажется, к тому времени они уже расстались, – заметила Айрис. – Возможно, у нее не осталось к нему никаких чувств.

Я сказал, что мне это довольно трудно понять и принять. Когда думаешь о подобных вещах, надо поставить себя на место другого человека, насколько это возможно, и представить себе, как бы ты себя чувствовал. Я поставил себя на место Ллойда Фримана и вообразил, как услышал о гибели девушки, с которой только что расстался. Что бы я испытал тогда, даже при условии того, что на тот момент уже был влюблен в другую женщину? Я был бы расстроен, шокирован, подавлен. И в любом случае я бы не хотел поддерживать хоть какие-то отношения с тем, кто имел хоть какое-то отношение к ее гибели… Нет, у меня ничего не получилось. Никто из моих знакомых не стал бы принимать участие в фальшивом похищении. Как обычно, все мои фантазии рассыпались в прах. Но несмотря на то, что я не смог представить себе чувства Джульетты, у меня возникло убеждение, что она ведет себя странно, что она, вероятно, преследует какую-то скрытую цель, встречаясь с Айвором. И еще, боюсь в этом признаться, и вовсе не горжусь этим, но мне неприятны женщины, отправляющиеся в постель с мужчиной после первого же свидания.

Во время того ужина мы говорили об успехе Айвора на выборах. Джульетта упомянула о проигрыше своего бывшего мужа, Аарона Хантера, члену парламента Мартину Риду. Айвор хорошо знал этого человека. Именно тогда мой шурин сделал замечание о том, что ни один независимый кандидат не заседал в парламенте уже почти полвека. Мы поговорили об этом, причем Джульетта продемонстрировала абсолютное равнодушие и к судьбе Хантера, и к судьбе Ллойда Фримана. Джульетта улыбалась и сохраняла спокойствие. Когда она говорила, то была остроумной и веселой, и это еще больше нас обескураживало. Айрис спросила у нее, играет ли она сейчас на сцене, и та ответила «нет», а потом добавила, что уже несколько лет не получала ролей, но что, к счастью, у нее есть немного своих денег.

Позже мы спросили друг у друга, не является ли Айвор источником этих денег. Я и моя жена наблюдали с большим интересом за Джульеттой и за тем, как она смотрит на Айвора, а он – на нее. В тот вечер на ней было знаменитое маленькое черное платье, открывающее прекрасные ноги на очень высоких каблуках. Я забыл добавить про глубокий вырез, подчеркивающий великолепное декольте. Тонкая красная шаль с черной вышивкой покоилась на ее плечах. Айвор бросал на свою спутницу почти волчьи взгляды, а она сохраняла спокойствие и непринужденность. Когда-нибудь, сказал я Айрис по дороге домой, она станет невероятно толстой, но ей будет на это наплевать.

– Она ела ужасно много, – подтвердила Айрис. – Нечасто видишь, чтобы женщина так ела. Я не хочу сказать, что она дурно ведет себя за столом, вовсе нет, но она так сосредоточенно поглощает пищу, уплетая ее за обе щеки…

Я рассмеялся. Мы вошли в дом. Моя мать с гордостью и удовлетворением сообщила, что оба ребенка спали все то время, пока нас не было дома.

Айвор никогда не делил свой дом с женщиной. Несколько раз он, казалось, готов был это сделать, например, когда у него был роман с Деборой Листон, и он говорил с нами о том, что она предложила съехаться. Почти сразу же после этого он познакомился с Николой Росс, и с Деборой и ее переездом было покончено. Никола, по-видимому, предложила ему переехать и жить у нее. Она не собиралась покидать свой дом у реки в Хаммерсмите, но Айвор отказался. Я полагаю, он считал унизительным для мужчины переехать в дом любовницы. Или, возможно, он просто недостаточно ее любил, чтобы создать с ней общий дом. Что касается Хиби, мы с ним однажды обсуждали возможность снять ей квартиру в Пимлико, но смысл был именно в том, чтобы избежать необходимости жить вместе с ней и одновременно иметь возможность навещать ее, когда он захочет.

Нарушит ли он свое правило, если это было правило, ради Джульетты? Не похоже. И все-таки он проводил с ней каждую свободную минуту. Он возил ее в Рамбург, чтобы познакомить со своими родителями, и их энтузиазм, кажется, усилил его чувства. Была ли это любовь, страсть или только секс? Не знаю. То есть тогда не знал. Они с Айвором поехали на свадьбу его товарища из парламента в Йорк, и их снимок поместили в газетах вместе с фотографией невесты и жениха. На Джульетте в тот день была шляпа с широкими полями из черного кружева и белое льняное платье. В местной газете, «Морнингфорд газетт», поместили их фотографию во время посещения Норфолкской выставки как раз после того, как Айвор поднялся на следующую карьерную ступеньку и стал государственным министром. Мы с Айрис спрашивали друг друга, говорили ли ее родители насчет переезда в Рамбург-хаус, когда Айвор женится.

– Если он собирается жениться, – заметила моя жена, – я бы предпочла, чтобы это была Эрика Кэкстон.

Я возразил, отмечая, что раньше, как мне казалось, ей нравилась Джульетта.

– Ну, да. Но это не значит, что мне хочется иметь ее в качестве невестки. Не знаю, почему, но я думаю, она будет ему изменять.

– Тогда они оба будут это делать, – ответил я, так как не мог представить Айвора долго с одной женщиной, жена она ему или нет.

На первый взгляд, многое было забыто. В тех редких случаях, когда мы встречались с одним Айвором, он иногда говорил об аварии, даже с грустью вспоминал Хиби. Бедняга Ллойд тоже получал долю его внимания. Например, однажды он рассказал о том, как в первый раз увидел Джульетту на вечеринке у Николы Росс. Он даже отметил, что жалеет, что попросил Ллойда принять участие в его так называемом подарке ко дню рождения. А после этого рассуждал о том, какая это была страшная потеря, ведь Ллойд был так молод, так талантлив, из него мог выйти отличный актер, поэтому его гибель – невосполнимая потеря таланта и самой жизни. Но о Джерри Фернале и ребенке Хиби он не упоминал никогда. Для него они словно никогда и не существовали. Ту девушку для алиби он тоже, по-видимому, выбросил из головы. Что касается семьи Линча, тот ужас, который они ему когда-то внушали, его боязнь Шона и нескрываемое желание, чтобы Дермот умер, – все это исчезло, словно никогда и не существовало. По-видимому, Айвор забыл о своих планах по выплате компенсации семье Дермота. По крайней мере, так казалось в то лето и в ту осень.

Мы с Айрис, наконец, решили, что должны переехать. Дом в Хэмпстеде, который нам подарили ее родители на свадьбу, стал слишком мал для семейной пары с двумя детьми. Вторая спальня была просто крошечной. В ней помещалась только узкая кроватка Надин и раскладушка Адама, а больше ничего – ни платяного шкафа, ни комода. И поэтому уже летом мы выставили наш коттедж на продажу. В сентябре, в день, который потом назвали «черной средой», правительство – правительство Айвора – было вынуждено изъять фунт из механизма обмена европейской валюты. В числе других валютных катастроф обрушился и рынок недвижимости. Как нам вообще удалось продать наш дом, я не знаю, но мы его продали, и нам повезло – сделка была оформлена всего через месяц. Но я получил за него меньше, чем заплатил мой тесть шесть лет назад.

Айвор навещал нас в этом доме много раз и не раз привозил туда Джульетту. Я надеялся, он даст какой-нибудь знак, что помнит, хоть это неприятно, а возможно, и принесет с собою боль, тот вечер, который провел здесь, ожидая приезда Хиби. Невольная гримаса, может быть, или легкое замешательство перед тем, как переступить порог нашего коттеджа. А может, потерянный взгляд подскажет нам, что Айвор помнит тот вечер бесплодного ожидания и шока от того, что он узнал утром. Но ничего подобного не произошло. Возможно, мой шурин твердо решил, что не должен так себя вести, и взял под железный контроль выражение своего лица. Айвору всегда удавался такой железный контроль.

Итак, в ноябре мы переехали в новый дом, приобретенный нами под большие проценты. И хотя сделка была не столь выгодна для нашего бюджета, я старался не думать об этом. Наше новое жилище располагалось на севере Лондона, прямо на границе с Хартфордширом. Со своими элитарными взглядами и мнением английского джентльмена, что единственным жильем может быть двухсотлетний дом за городом или в центре Лондона, Айвор снисходительно осмотрел наше новое приобретение из красного кирпича 60-х годов, гараж на две машины и пол-акра сада. «То, что надо, – только и сказал он, – если имеешь детей». Он напомнил мне одну историю, рассказанную мне знакомым банкиром. Его знакомого звали Джонатан. Когда он приобрел дом в Южном Кенсингтоне и привел своего отца взглянуть на него, тот выразил одобрение и задал сакраментальный вопрос: «Очень мило, мой мальчик. А где будет твой городской дом?»

Айвор собирался на несколько дней повезти Джульетту в Ниццу. Это должно было стать его первым настоящим отпуском за почти три года. Перед отъездом он однажды в воскресенье поехал в Лестершир повидать Эрику и ее детей, а по дороге домой заехал к нам. Хотя Джульетта и знала о той аварии, а я не испытывал неловкости при ее появлении, мне никогда не хотелось говорить о той аварии в ее присутствии. И одна из причин, почему я не делал этого, заключалась в том, что я не хотел напоминать ей о Ллойде, но было бы трудно избежать этого имени. Но сейчас мы остались наедине, и Айвор заговорил об Эрике, как она, кажется, наконец, оправилась от потери Сэнди. Потом он несколько отклонился от этой темы и рассказал о недавнем преступлении ИРА. Я спросил у него, есть ли какие-нибудь новости о семье Линча, и в частности о Дермоте.

– Откуда мне знать? – ответил Айвор. – Ты всегда твердил, что мне следует проявлять осторожность и не приближаться к этой семье.

Глава 15

Я веду этот альбом газетных вырезок с того времени, когда умерла Хиби. Он дополняет мой дневник. Когда я переехала на Ирвинг-роуд, то привезла обе тетради с собой. Они посвящены Айвору Тэшему и содержат второстепенный материал: снимки с места аварии, фотографии всех людей, имеющих к этому отношение. В конце концов, я должна заняться чем-нибудь еще, а не только присматривать за Джастином и готовить ужины Джерри. Мне же нужно иметь хобби. Хранить вырезки из газет о какой-то знаменитости совсем неинтересно – их было бы слишком много, и наступил бы момент, когда мне пришлось бы выбирать, что сохранить, а что выбросить. Я сделала идеальный выбор. Айвор Тэшем достаточно хорошо известен, и его имя появляется в газетах каждые две-три недели, но не чаще, а его фотографии – гораздо реже. Я ограничила свои поиски «Гардиан», которую доставляют сюда каждый день, и «Ивнинг стандард» – ее Джерри приносит домой. Я уношу газеты наверх, в свою комнату, после того, как он просмотрит их от корки до корки.

Больше никто не знает об альбоме вырезок. Но если подумать, кто бы еще мог знать? Я ни с кем не общаюсь, кроме Джерри и моей мамы, и еще девушек. Я имею в виду Гранию, Люси и Уэнди. И, конечно, я знакома с матерью Джерри и с моей квартиранткой, Пандорой Флинт. Это вполне респектабельный список друзей, правда? Не считая того, что никто из них не является моим другом. Я думала, что им станет Джерри. Надеялась, что мы со временем сможем сблизиться, но этого не случилось. Сейчас мне кажется, что Джерри считал меня хорошим другом, когда говорил со мной о Хиби, как он скучает по ней и какой она была чудесной, а я слушала и отвечала «да», «нет» и «конечно». Но это продолжалось недолго, всего несколько месяцев, а потом все закончилось. Вместо того чтобы сменить тему, он замкнулся в себе, и наши беседы прекратились. Отчасти потому, что Джастин начал позже ложиться спать. Я думаю, детям необходим сон, а взрослые, несомненно, нуждаются в отдыхе. Но однажды Джерри упрекнул меня в том, что ему никогда не удается поговорить с сыном, ведь он так рано ложится спать… Ну, разумеется, он здесь хозяин, он устанавливает правила. Что касается меня, я говорю о Каллуме реже, чем раньше. Может, Джерри больше в него не верит. Реальный парень позвонил бы, правда? И есть еще одна трудность. Если у тебя воображаемый друг – посмотрим правде в глаза, именно таким был Каллум, – ты всегда знаешь, что он – воображаемый, если только ты не сошла с ума, и теряешь к нему интерес, забываешь говорить о нем, и еще хуже – у тебя просто вылетает из головы, что ты рассказывала о нем раньше. Джерри что-то заподозрил, когда я сказала, что Каллуму тридцать один год, и я поняла, что в этот раз я ошиблась, уменьшив его возраст на один год. Он спросил меня, уверена ли я в том, что мой молодой человек живет в Кенсингтоне?

Но вернусь к альбому вырезок и Айвору Тэшему. Или, вернее, к Айвору Тэшему. Альбом может сам о себе позаботиться, он заперт в сейфовом ящике моей крохотной комнаты, и он даже не очень интересен – просто политическая жизнь человека в газетных штампах и иллюстрациях. Ну, если не вдаваться в подробности, то и его частная жизнь. Там есть несколько его фотографий вместе с новой возлюбленной, пышногрудой девушкой, которая носит невероятное имя Джульетта Киз и называет себя актрисой, хотя где она играла, остается для меня загадкой, и, подозреваю, для всех остальных тоже. Тэшем долго не ждал. Он оставался верен памяти Хиби не больше нескольких месяцев. Я иногда гадаю – нет, я часто гадаю, – что подумал бы Джерри, если бы узнал, что где-то на свете есть мужчина, живущий в том же городе, что и он, хотя и в совершенно другой его части, нежели эти трущобы; мужчина, который был любовником Хиби, но забывший ее, когда она умерла.

Джульетта Киз тоже немного другая. Не такая, как Хиби, я хочу сказать. Во всяком случае, какой бы ни была Хиби, она была красивой, утонченной, изящной, прекрасной, как лилия (так часто говорит Джерри), а эта женщина выглядит так, словно ей место на бое быков с розой в зубах. Кармен, не меньше. Я размышляю о том, что знает о том вечере пятницы мисс Киз и известно ли ей вообще хоть что-нибудь о Хиби. Я думала об этом до изнеможения. Те газетные вырезки, которые заполняют половину альбома, мне немного помогли. Я читала и перечитывала те места, где описывалась авария, и снова и снова рассматривала фотографии. Через несколько дней после случившегося, когда полицейские посчитали, что намеченной жертвой похищения была Келли Мейсон, они искали мужчину, который за всем этим стоит, человека, организовавшего похищение. Потом мы об этом больше ничего не слышали до прошлой недели, когда появилась статья, напомнившая обо всем этом деле, и в ней говорилось, что полицейские все еще ищут организатора этого преступления. Прошло уже больше двух лет, но они до сих пор его ищут.

В статье не называли имени этого человека. В ней упоминали Ллойда Фримана и Дермота Линча и писали, что Линч был механиком, специалистом по моторам, который обслуживал автомобили членов парламента. У Айвора Тэшема нет правительственной машины, у него есть собственная, большой «БМВ». В альбоме у меня есть фотография Тэшема, где он выходит из своей шикарной машины и направляется домой, в свою шикарную квартиру в Вестминстере. Возможно, Дермот Линч обслуживал этот автомобиль? Это весьма вероятно. Вывод, который я сделала, очень меня взволновал. Это могло означать, что единственным человеком на свете, который знал и Ллойда Фримана, и Дермота Линча, был Айвор Тэшем. Это он был организатором похищения.

Конечно, я не могу быть в этом уверена, но разве это не единственно возможный ответ? Айвор Тэшем не собирался сам сидеть за рулем «БМВ» и подбирать Хиби на улице, как и не собирался посылать другого водителя в своем автомобиле. Он заплатил Дермоту и Ллойду, чтобы те взяли напрокат автомобиль и доставили к нему любовницу, подобно сексуальной посылке из компании «Товары почтой», обряженную в абсурдный наряд, и бросили, как я полагаю, на его постель, где она бы его ждала. Вот как все должно было произойти. Поэтому он задал мне тот вопрос: «Что вы собираетесь делать?» Я теперь вспоминаю страх на его лице, я чувствую его запах, но не знаю наверняка, чего он боялся. Что об этом напечатают в газетах? Может ли человек так дорожить своей репутацией, что его испугают несколько строчек на странице дневника, которые сделают его немного смешным? Очевидно, может.

По-видимому, никто не знает, что случилось с Дермотом Линчем. Говорят, что в подобных случаях полицейские никогда не прекращают расследование. Сведения об этом не попадают в печать, потому что тихая, упорная, планомерная работа, розыск, обдумывание версий, поиск улик – это не те горячие новости, которые любит пресса. Иногда, когда я смотрю в своем альбоме на снимок Айвора и Кармен на свадьбе его друга или на фото, где он улыбается, подняв вверх кулак, сохранив свое место в парламенте после всеобщих выборов, я воображаю, как вхожу в ближайший полицейский участок и рассказываю им о нашей единственной встрече. И как он спросил меня, что я собираюсь делать.

Одну фотографию я не помещу в свой альбом – ту, которую нашла в глубине выдвижного ящика Хиби.

Обитатели этого дома сильно зависят от телевизора. Я его не особенно люблю, да и вообще, он мне никогда не нравился, но Джастин его обожает, как и все дети. Джерри тоже непременно смотрит его. Я раньше считала, что он – умный мужчина, но мне пришлось изменить мнение. Они с Джастином расположились на диване – я сижу в кресле – и смотрят одну программу за другой, без разбора, что угодно. Ну, это я исправлю. Если показывают нечто ужасное, сражения и трупы, Джерри его не выключает, он переключает канал. Когда я была маленькой, ходило выражение: «Приклеился к светящейся трубке». Думаю, оно довольно остроумное и очень меткое. Джерри смотрит только то, что хочет его сын, и в конечном итоге на экране телевизора самые банальные мультики и ерундовая поп-музыка, но если я осмеливаюсь попросить что-нибудь хоть чуть-чуть более интеллектуальное, он всегда отвечает, что его сыну это не понравится или для него это не подходит. Я даже однажды ответила, что в этом случае пойду смотреть телевизор на кухню, но Джерри, как это ни возмутительно, не произнес ни слова, чтобы меня остановить. Обычно такие вечера заканчиваются тем, что я поднимаюсь наверх, чтобы поработать с альбомом для вырезок, делаю подписи к некоторым фотографиям и вписываю имена людей, снятых вместе с Тэшемом и Кармен на какой-нибудь роскошной вечеринке.

Поэтому, когда пару недель назад телевизор сломался, я была скорее довольна. По крайней мере это означало, что мы сможем беседовать по вечерам, и Джерри наконец-то займется с сыном чем-нибудь полезным, как это и задумывалось, когда он заявил мне, что я слишком рано укладываю его спать. Но все получилась иначе. Мастер, который пришел чинить телевизор, сказал, что ему придется его увезти с собой по крайней мере на неделю. Можно было подумать, что наступил конец света. Черно-белый телевизор на кухне придется перенести в гостиную, заявил Джерри. Неважно, что я не смогу смотреть свои дневные передачи и потеряю возможность по вечерам отдыхать от бесконечных мультфильмов и глупых детских программ.

Не знаю, что заставило меня сказать это, хотя, к чему тут врать, я отлично знаю, почему поступила именно так. Все дело во мне, в моих действиях. Я тупо и откровенно хочу, чтобы они меня любили – ну, хотя бы чтобы я им нравилась, большего я и не жду. Я уже смирилась с мыслью о том, что это не произойдет никогда. Как это возможно, если Джерри каждый вечер рассказывает Джастину, какой чудесной была его мать, показывает сыну ее фотографии, говорит ему с устаревшей сентиментальностью, что его мама в раю, любит его и следит за ним? Я надеялась, что Джерри… ну, пусть не полюбит меня, я на это давно перестала надеяться, но, по крайней мере, привяжется ко мне, снова скажет, что не может обойтись без меня. Но нет никаких признаков, что его отношение ко мне изменилось с тех пор, как я первый раз появилась в этом доме после смерти его жены. Никаких! И чтобы им понравиться, дура этакая, я предложила им свой телевизор.

Разумеется, он стоял у меня дома, в моей квартире, я спрятала его в тот самый большой шкаф, полный вещей Хиби. Пандора купила новый телевизор, какую-то очередную новую модель. Я его видела в тот единственный раз, когда вернулась в свою квартиру взять книгу, которую хотела перечитать. Во всяком случае, Джерри никогда не реагировал так ни на одно мое предложение. Широкая теплая улыбка озарила его лицо – это было именно то, что я так желала увидеть все то время, что я его знаю, не только после моего переезда сюда. Тогда мы стояли в гостиной, глядя на сломанный телевизор и ожидая прихода мастера. Джерри взял мои руки в свои и сказал, что он поражен моей добротой и будет так благодарен мне, что и не выразить словами.

Потом оказалось, что именно мне надо поехать и привезти его. Я согласилась, но добавила, что ему придется помочь мне принести телевизор с заднего сиденья машины; однако сперва мне надо позвонить Пандоре и предупредить ее, что я приеду за телевизором. В те редкие случаи, когда я ей звоню, ее почти никогда не бывает дома, поэтому я всегда оставляю сообщение на автоответчике. Но на этот раз моя квартирантка оказалась дома.

– Не беспокойтесь, – ответила она этим своим далеким, похожим на шепот голосом. – Я сама его привезу. Я еду в ваши края. Ирвинг-роуд, не так ли? У меня на Герберт-роуд живет подруга, и сейчас я собралась к ней в гости. Майкл поможет мне погрузить ваш телевизор в машину.

Майкл жил этажом ниже – это именно тот самый сосед, отчитавший меня за то, что я выбросила рождественские подарки. Я никогда не разговаривала с ним с тех пор и не хотела видеть его здесь. Если уж на то пошло, я не очень-то хотела видеть здесь и Пандору. Опыт подсказывает мне, что когда люди заходят, даже всего лишь по такому делу, как это, они всегда ждут, что им предложат выпить, или налить чашку чая, или даже поесть. Грания и Люси такие. Они «заглядывают», как они это называют, по дороге домой с работы или вечером в субботу и всегда говорят: «Я умираю от жажды», или «Ужасно хочется выпить», и именно мне приходится им все это приносить. Но в ту субботу шел проливной дождь, и я была рада, что мне не надо тащиться (как сказала бы Хиби) до Килбурна и мокнуть под дождем, пока я буду нести тяжелый телевизор к машине.

Как раз перед тем, как должна была приехать Пандора, явилась Уэнди. Не знаю, зачем приезжают эти девушки. Не знаю, чего они хотят получить. Они ничего не приносят, ничего не делают, а их разговоры и слушать не стоит. Ну, я-то знаю, почему они приезжают, конечно, знаю. Все они охотятся за Джерри. Он молод, довольно хорош собой, свободен, и хотя он скуповат, но зарабатывает довольно много. Эти девушки считают, что одна из них его подцепит. Лично я не думаю, что у них много шансов. У меня было больше шансов, чем у них, но теперь, видимо, все кончено. Он так глуп и наивен, что останется верен памяти Хиби еще лет двадцать. Им следует понимать, что, тиская Джастина и покупая ему подарки, они зря теряют время.

Уэнди нарядилась в платье, похожее на тунику для школьной гимнастики, а волосы заплела в косички, но для этого ей следовало бы быть лет на десять моложе.

– Я не успела пообедать, – заявила она с порога. – Умираю с голоду.

Джерри дал ей полную тарелку еды, оставшуюся после нашего ланча, и спросил у меня, не буду ли я так добра сделать ей чашку чая. Пока она пила чай, сидя за кухонным столом, приехала Пандора. Я уже раньше упоминала, что она принадлежит к тому же типу женщин, что и Хиби, – высокая, стройная и с длинными русыми волосами, но на этом сходство заканчивается. У нее такой странный хриплый голос, словно у нее ангина, а у Хиби голос был сильный и чистый. Но когда Пандора появилась в прихожей, произошло нечто странное. День был пасмурный, и свет еще не включали. Джастин вышел из кухни, где он пил сок за столом вместе с Уэнди, и когда он увидел Пандору, то остановился и уставился на нее. Он удивленно смотрел на нее снизу вверх и даже открыл рот. Мгновение спустя по его лицу разлилось разочарование, переросшее в отчаяние человека, потерявшего последнюю надежду, и Джастин в этот момент походил на маленького старичка, а не на четырехлетнего мальчика. Очень интересно было за всем этим наблюдать. Сын Джерри повернулся и побежал в гостиную, где был его отец, и я услышала его рыдания.

– Что случилось? – спросила Пандора. – Что я сделала?

– Ничего, я не знаю.

Я не собиралась объяснять ей, что всего на секунду малыш решил, что вернулась его мама. Потому что именно так и произошло, я уверена. Я включила свет, проводила Пандору в гостиную и познакомила с Джерри. Он сидел со все еще плачущим Джастином на руках, сын крепко прижался к нему, поэтому хозяин дома не мог встать и поздороваться с моей квартиранткой за руку, но сказал «привет» и поблагодарил ее за то, что она привезла телевизор. Я почти ожидала, что он среагирует так же, как Джастин, но Джерри не подал виду, будто уловил какое-то сходство. Он не мог оставить сына, поэтому мы с Пандорой вышли за телевизором, и через пару секунд к нам присоединилась Уэнди, которая больше мешала, чем помогала.

Пришлось снова заваривать чай, после того как мы принесли телевизор и включили его, и Уэнди нашла кекс, который я приберегла на следующий день, когда собиралась прийти мать Джерри. Но не было смысла ничего говорить. Она всегда ведет себя так, словно имеет право обшарить весь дом, когда «заглядывает» к нам. Джастин успокоился и начал вести себя с Пандорой, как с обычной незнакомкой, – немного застенчиво и настороженно отвечал на вопросы и пару раз подбегал к отцу и утыкался лицом ему в колени. Джерри и Пандора сразу поладили, они беседовали исключительно об ужасной потере Хиби. Насколько я знаю, Пандора никогда раньше не слышала о ней. Но она издавала сочувствующие восклицания, и, как я заметила, это ужасно раздражало Уэнди.

После того, как они обе ушли, Джерри спросил меня, почему я никогда ему не говорила, какая у меня милая подруга.

– Она мне не подруга, – ответила я. – Она – моя квартирантка.

Он продолжал говорить о ней, какая она добрая, словно она привезла свой телевизор, а не мой.

– Она напомнила мне Хиби, чуть-чуть.

– Правда? – удивилась я. – А я не заметила сходства.

К тому времени я уже почти оставила надежду, что Джастин ответит на любовь, которую я ему предлагала. Боюсь, он от природы угрюмый ребенок, какой бывала Хиби, когда не могла настоять на своем. Но ничто не подготовило меня к той вспышке злости, к настоящему взрыву ярости, которым он разразился в тот вечер. На этот раз он не просто рыдал, он орал изо всех сил и катался по кровати. Его следовало бы хорошенько отшлепать. Именно так поступила бы его мамочка, но я знала, к чему бы это привело. Могу вообразить упреки и недовольство Джерри, его слова о том, что он уволит меня с работы, будто под его дверьми уже скопились претендентки на эту, с позволения сказать, должность. Поэтому я закрыла Джастина в его спальне, некоторое время прислушивалась у двери к его истерике и, по правде говоря, удивлялась, как это мне могло показаться, что я начинаю его любить.

Джерри куда-то ушел. После всех этих разговоров о том, как ему необходим телевизор, и что это единственное, что отвлекает его от воспоминаний, он бросил его в первый же день и ушел произносить речь на каком-то благотворительном мероприятии. Хотя для разнообразия было довольно приятно остаться одной в квартире. Никакого телевизора для меня, разумеется. Я была рада обойтись без него. Я принесла альбом с вырезками и с удовольствием просматривала его начиная с первой фотографии Тэшема на похоронах Сэнди Кэкстона до самых последних. Наш Герой (так я его про себя называла) вручал какую-то премию – или медаль – лейтенанту военно-воздушных сил.

Джастин, должно быть, уснул, так как шум наверху стих. Я попыталась представить себе, как Тэшем платит этим людям, как объясняет им, что ему нужно, как ждет приезда Хиби и сыплет проклятьями, так и не получив своего подарка, когда его планы сорвались. Мне это совсем не трудно было представить. И еще я думала о том, в чем была одета Хиби и прихватила ли она с собой какие-нибудь сексуальные игрушки? Я не совсем представляю себе, что такое сексуальные игрушки, я слышала это название, вот и всё. Возможно, фаллоимитаторы или пушистые предметы… Играл ли он ими? Думая об Айворе Тэшеме, о его учтивых манерах и суровой внешности, я не могла себе этого представить. И тут я остановилась, потому что можно накручивать и возбуждать себя до определенной степени, пока тебя не начинает тошнить.

Глава 16

Что бы ни говорил Айвор о домах в пригороде и гаражах на две машины, ему нравилось у нас бывать – и с Джульеттой, и без нее. Он любил наших детей, что меня очень удивляло, не знаю почему, и он обрел обожательницу в лице маленькой Надин. Его машина, которую он оставлял на улице в Вестминстере, все время страдала от ударов проезжающих мимо автомобилей и однажды получила большую вмятину с внешней стороны. Тогда он попросил нас подержать ее в нашем втором гараже «только пока он не переедет», что бы это ни значило.

В те выходные Айвор собрался все-таки забрать ее, поскольку должен был поехать в свой избирательный округ, а потом планировал где-то отдохнуть на природе. Он появился у нас на пороге достаточно рано, и как-то само собой мы опять начали говорить о том положении, в котором он оказался два с половиной года назад. Правда, эти разговоры приобрели немного другой оттенок. Теперь они больше напоминали размышления о том, что тогда случилось. Айвор выражал удивление, что чуть не сошел с ума от беспокойства, от ужаса перед тем, что может принести следующее утро, что он не мог спать и всегда был на грани паники, которую вынужден был скрывать во что бы то ни стало.

– Я тогда чувствовал себя персонажем из пьесы Шекспира, который говорит, что хотел бы прочесть книгу судьбы, чтобы знать, что случится на следующей неделе или на следующий день.

Я сказал, что ему бы не понравилось, если бы он смог это делать. Мы хотим получить доступ к книге судьбы только тогда, когда можем прочесть в ней что-нибудь приятное. А что, если бы она рассказала ему, что Дермот Линч придет в себя в следующий четверг и полностью восстановит свои способности и память? Айвор рассмеялся. Он действительно рассмеялся!

– Кстати, о Дермоте Линче, – прервала наши рассуждения Айрис. – Как я понимаю, ты держишь свое слово и не приближаешься к его семье?

– Наверное, можно вам рассказать, – ответил он.

Тут в комнату вошла Надин и взобралась на колени к Айвору. Через полчаса он взял машину и уехал за Джульеттой, с которой собирался провести выходные в Морнингфорде. Наверное, прошло около двух недель, и я поехал в Мейда Вейл к клиенту, жившему в одном из больших домов, похожих на итальянские, которые смотрят на канал вдоль Блумфилд-роуд. Мало того, что мой очень состоятельный клиент был прикован к инвалидной коляске, он и его жена никогда не отвечали на письма, поэтому у меня не было другого выбора, как отправиться к нему, прихватив с собой множество бланков, которые необходимо подписать для Налогового управления. Приближался канун Рождества, до него оставалось два-три дня. В окнах сверкали огнями елки, венки из омелы и остролиста украшали двери домов, а вдоль канала тянулись гирлянды лампочек. Выйдя от клиента, я немного постоял, облокотившись на перила и глядя на сверкающую воду и огоньки кафе на мосту.

Я зашагал к станции подземки, не для того, чтобы сесть в метро – никто в здравом уме не пытается доехать из Мейда Вейл до нашего дома, – а чтобы поймать одно из такси, едущих по Уорвик-авеню от Клифтон Гарденз. Я уже прошел полдороги, тщетно высматривая свободную машину, когда заметил парочку, которая пересекла мост и ждала у перехода через Блумфилд-роуд. Уже стемнело, но в свете фонарей и рождественских гирлянд было отлично все видно, и я не мог ошибиться. Эти двое, идущие рука об руку через дорогу, были Айвор и Джульетта Киз. Я поднял правую руку и помахал им, но шофер такси, которое наконец подъехало, принял это за поданный ему знак и остановился. Я сел в машину; мне нужно было ехать домой. Заметил меня Айвор или нет, я тогда так и не понял.

– Как ты думаешь, где они были? – спросила Айрис, когда я ей рассказал.

Я ответил, что не знаю. Откуда мне знать? На Паддингтонском вокзале?

– Зачем Айвору ходить на Паддингтонский вокзал или идти от него? Пешком? Он бы не стал этого делать. Я скажу тебе, куда они ходили. В Уильям-Кросс-Корт.

Я уже забыл это название. Я забыл, кто там живет. Мне пришлось спросить у жены.

– Семья Линчей, конечно. Миссис Линч и ее сыновья живут в Уильям-Кросс-Корт. Это на Роули-Плейс, а Роули-Плейс идет от Сент-Мери-Гарденз до Уорвик-авеню. Не смотри на меня так, Роб, я это точно знаю. Я нашла это место в справочнике, когда звонила ей по просьбе брата.

– Он бы не пошел туда, – возразил я. – Он мог сделать это тогда, но не сейчас. Зачем ему это?

– Я у него спрошу.

И Айрис спросила. Конечно, сначала было Рождество. Наши дети к тому моменту уже были достаточно взрослыми, чтобы понять, что их ждет в эту ночь, и они просто взбесились от счастья и ожидания подарков. Я, в свою очередь, нацепив белую бороду и нарядившись в красный халат жены, подложив вату в нужные места, бесконечно долго просидел на лестнице рядом с мешком подарков, ожидая, когда дети наконец лягут спать. Не думаю, что Надин действительно спала в ту ночь. Я переложил подарки в ее чулок в пять часов утра, а она в восторге смотрела на меня, не подозревая, что Санта-Клаус – всего лишь ее переодетый отец. Я мог бы без конца рассказывать о том Рождестве, когда мы с Айрис радовались и были счастливы не меньше, чем наши дети, но не стану. Я перейду к Айвору, который зашел к нам на следующий день и принес подарки.

«Наверное, можно вам рассказать», – так сказал он несколько недель назад. Тогда появление Надин помешало ему, и мы сами забыли об этом разговоре.

– Все в полном порядке, – так он начал сейчас, потом прибавил: – В полном порядке. Джульетта навещала их с тех пор, как Дермот вышел из больницы. Они с Филоменой подружились.

– С Филоменой? Ты хочешь сказать, что вы поддерживаете такие отношения?

– Не знаю, что ты имеешь в виду под «такими отношениями», Айрис. В наше время люди обычно называют друг друга по имени, разве ты не заметила? Джульетта однажды предложила мне пойти вместе с ней, и я не нашел повода для отказа. Они хотели меня видеть. Все было очень мило и дружелюбно, и я, теперь уже можно это сказать, испытал большое облегчение.

И Айвор рассказал, на что ушло довольно много времени. Сначала, когда Джульетта предложила пойти и навестить Филомену Линч и увидеть Дермота, он отказался. Ни за что, ответил он, об этом и речи быть не может. Но они не питают к тебе никаких враждебных чувств, заметила Джульетта. Он спросил у нее, как много им известно.

– Дермот рассказал Шону, когда ты впервые обратился к нему с той просьбой, – ответила она. – Не думаю, что Филомена знает. Они бы ничего ей не рассказали, боясь, что она будет шокирована, и так бы и случилось, Айвор. Она старомодна и глубоко религиозна, к тому же ревностная католичка. Но Шон знал с самого начала. Он рассказывал, как они с братом смеялись над твоим предложением.

Все это произошло прошлым летом, когда Айвор все еще осознавал, какая над ним нависла опасность, поэтому он не смог сдержать дрожи в руках. Шон должен был знать об этом, продолжала Джульетта, поскольку Дермот хотел взять у него пистолет. Это правда, что Шон купил оружие в Варшаве, – продавец всеми способами старался достать американские доллары или английские фунты, чтобы удрать из страны. Но он приобрел оружие не как сувенир, и, как оказалось, причина этой покупки была не такой невинной. Шон уже был замешан в криминальных историях, именно поэтому полицейские допрашивали его после убийства Сэнди Кэкстона. Когда Айвор дошел до этого места своего повествования, у Айрис вырвался крик ужаса.

– Я думаю, ты сошел с ума!

Мой шурин пожал плечами.

– Подожди, дослушай до конца.

– Хуже уже и быть не может.

Джульетта рассказала Айвору, что Дермот живет на такое правительственное пособие, которое теперь называется «пенсией по инвалидности», но тогда называлось иначе. Он никогда больше не сможет работать. Теперь его мать убирает где-то подъезды, а Шон устроился строителем, но он работает от случая к случаю, и часто случалось так, что он безвылазно сидел дома неделями. Именно это заставило Айвора передумать. По крайней мере, так он тогда сказал. Ну, он ведь был английским джентльменом, а английские джентльмены добры к беднякам. Они участвуют в благотворительных акциях в пользу низших классов и раздают милостыню нищим.

– Я полагаю, мне следует что-нибудь для них сделать, – заявил Айвор.

Джульетта его полностью в этом поддерживала, сказав ему, что она втайне надеялась, что он произнесет именно эти слова.

На следующий день она позвонила миссис Линч, и они вместе пошли на Уильям-Кросс-Корт. Должно быть, Айвор отметил контраст между этим визитом и прошлым. Тогда он крался по лестнице, прячась от посторонних глаз; теперь он отправился туда в качестве почетного гостя. Был конец июля и начало летних каникул в парламенте. Уильям-Кросс-Корт, который он мысленно назвал трущобами, выглядел довольно мило при свете солнца, с цветами на некоторых балконах и на аккуратных цветочных клумбах Вестминстерского совета. Газоны ярко зеленели, не было видно ни единого сорняка.

– Полагаю, ты считал, – заметила Айрис, – что это придает всему респектабельность.

– Собственно говоря, именно так я и подумал.

Вот тут у меня мелькнула мысль о том, что бы произошло, если бы я не заметил их с Джульеттой в тот вечер на Уорвик-авеню. Например, если бы я не простоял минуты две, опираясь на перила и любуясь каналом и огнями. Как бы тогда поступил Айвор? Решил бы, что «наверное, можно, вам сообщить», или не сказал бы ни слова об этом посещении Линчей и о том, что последовало за этим, пока не грянула бы катастрофа – если бы она грянула? Думаю, нет. Но я задержался и увидел его, и теперь все это вышло на свет.

Шон Линч открыл дверь. Айвор сказал, что не мог поверить своим глазам, когда этот человек – этот каменщик, или кем он там был, этот бывший преступник, этот подозреваемый в убийстве его друга – положил руку на плечо Джульетты и поцеловал ее в щеку.

– Я к этому не сразу привык, – сообщил он и потом прибавил, хотя эти слова мне показались совсем уж невероятными: – Конечно, теперь все иначе. Я почему-то думал, что он обратится к ней «мисс Киз». Я думал, что все они будет вести себя с большим почтением.

– Когда ты начнешь жить в реальном мире, Айвор? – Айрис была в ярости. – Эти люди, вероятно, прикидывают, как тебя шантажировать.

– Нет, – ответил он каким-то странным, мечтательным голосом. – Нет, это неправда. Все не так. Филомена была полна благоговения. Наверное, вы назвали бы это уважением. Она все твердила, что не может поверить, что я действительно пришел к ней домой. Член парламента, повторяла она, министр короны.

– Боже мой, – пробормотала Айрис. – Я не верю. Мне все это снится.

– Это было ужасно, – продолжал ее брат, – видеть Дермота. Я помню его веселым, жизнерадостным парнем, из тех, на кого можно подумать, что они не слишком-то умны, потому что он постоянно что-то изображал руками. Он жестикулировал всегда, воздевал руки, хлопал в ладоши, щелкал пальцами. Теперь руки не подчиняются ему. Теперь он может только шаркать по квартире. Его речь – ну, ты знаешь, как разговаривает Далек[8] или зомби. Потом Джульетта объяснила мне, что у него не действует какая-то часть мозга.

Миссис Линч в тот первый раз угостила их чаем с тортом, который назвала «Мистер Киплинг». В это первое совместное чаепитие она много говорила о тортах «Мистер Киплинг» и о том, какие они вкусные, хотя и не идут ни в какое сравнение с какими-то тортами «Кунзль», которые были в моде, когда она была девочкой. Шон все время перебивал мать, замечая, что это никого не интересует и мистер Тэшем подумает, что она плохо воспитана. Они тогда еще называли его мистер Тэшем, но в его следующий визит все изменилось. Шея Дермота была обмотана полотенцем, чтобы защитить одежду, пока он ел свой торт. Он размазал шоколадную глазурь по всему лицу, и Филомене пришлось принести мокрую салфетку, чтобы умыть сына. По-видимому, он не узнал Айвора, что было для моего шурина облегчением. По дороге туда он все время думал об этом, пытаясь скрыть беспокойство от Джульетты, представлял себе, как он вскочит, пелена спадет с глаз Дермота, а возможно, и с его разума, и он разоблачит виновного во всех своих страданиях. Пока Айвор ел торт и пил красно-коричневый чай, он понял – как я полагаю, одновременно испытывая ужас и жалость, – что Дермот никогда так не сделает. Этот человек находился в другом мире, и там его поглотило забвение и немота.

Что касается Шона, то Айвор признался, что никогда раньше не встречал такого человека, как он. Для него было необычным так откровенно признаваться в отсутствии опыта в одном из аспектов жизни. С самого начала, рассказал он, и речи не шло о том, чтобы принять его за кого-то другого, Шон излучал угрозу, от него так и веяло жестокостью, и если ты попал в беду, то с ним хорошо бы оказаться на одной стороне.

– И ты считаешь, что он на твоей стороне? – спросил я.

– Кое-что из сказанного им заставило меня в это поверить.

Айрис издала звук, который обычно передают в письмах как «ха».

– А как насчет другого? Например, угрозы?

– Она была направлена не на меня. Я договорился с Джульеттой, что в первый же визит не стану говорить о деньгах. Я только сказал, что мне бы хотелось что-нибудь для них сделать и что я еще приду и мы об этом поговорим.

Айвор появился в квартире Линчей через два дня, но на этот раз без Джульетты. Он договорился на шесть вечера и прихватил с собой бутылку шампанского. Пока Айрис спрашивала брата, откуда тот берет свои безумные идеи и зачем он опять пошел в эту семью, я вспомнил, как он оставил шампанское в нашем холодильнике, когда так и не дождался Хиби, и уехал домой. Мой шурин очень любил шампанское. Однажды я слышал, как он назвал его «напитком, который никогда не ошибается», НКНО. Думаю, он считал его панацеей от всех бед, средством для преодоления всех трудностей и для растапливания любого льда. И, конечно, средством вызвать желание и стимулировать либидо.

Ему снова открыл дверь Шон. Он уже не называл его «мистер Тэшем» и приветствовал его, назвав «Айвор». «Как поживаешь, Айвор?» – такими были его первые слова. Но шампанское не вызвало у него энтузиазма, он удрученным тоном сказал, что не пьет. И никогда не пил, ему не нравится вкус. Любой алкоголь был Дермоту запрещен, но Айвор открыл бутылку (элегантно, я полагаю, как всегда, не пролив ни капли), и они с Филоменой Линч сели, чтобы выпить. Из глиняных кружек. В этом доме не держали бокалов, даже стаканов для воды. Никто тут никогда не пил воду или, если уж на то пошло, фруктовый сок.

Комната, где они сидели, была заставлена ветхой мебелью: стульями, древним продавленным диваном и огромным столом, подходящим для комнаты вдвое больших размеров. Но прежде всего Айвор обратил внимание на обилие религиозных побрякушек, распятий и икон. Священное сердце Иисуса, истекающего кровью на руках Марии, с искаженным страданием лицом под терновым венцом, статуэтка Девы Марии со святым младенцем на руках. Их было слишком много, и это его начало угнетать. Во время своего первого визита Айвор не обратил на них большого внимания, да и потом они не оказали на него никакого влияния. Но в тот раз ему понадобилось шампанское, чтобы спастись от их обвиняющих взглядов. Отчасти на него могло так подействовать присутствие Дермота, шаркающего по комнате, взгляд его погасших глаз перебегал от статуэтки к распятию, потом остановился на картине, где была изображена бледная женщина с вуалью. Дермот уставился на портрет, и губы его зашевелились, возможно, он молился.

– Говорит со святой Ритой, – объяснила Филомена, не скрывая восхищения. – Дермот просто поклоняется этой святой.

Шон воздел глаза к потолку и за спиной у матери изобразил игру на скрипке. Айвор налил еще шампанского и перешел к тому, ради чего приехал.

Когда он вернулся домой или, вероятно, когда в следующий раз попал в Библиотеку Палаты общин, то посмотрел на икону Святой Риты и обнаружил, что она является покровительницей пропащих душ. Всю жизнь она страдала от хронического заболевания и в Испании, откуда она родом, была известна как святая проигранных дел, la abogada de imposibles. Подходящая святая.

Если истинная причина предложения Айвора состояла в том, что он всеми силами пытался предотвратить шантаж, то он не собирался даже намекать на это. А может, дело было совсем в другом. Он совершил этот поступок под влиянием дружеских побуждений и жалости. Но Айвор об этом тоже не говорил.

Свою речь он начал с того, что Дермот обслуживал его автомобиль достаточно длительное время (собственно говоря, три года; и сколько раз за три года автомобиль нуждается в обслуживании, если на нем ездят только по выходным?). И он работал так тщательно и умело, был так вежлив и всегда сам пригонял машину обратно, что они стали настоящими друзьями. Должно быть, Айвору стоило немало усилий произнести эти слова в том доме и в том обществе, в присутствии грубого и опасного Шона с красным лицом пьяницы, которым он не был, одетого в грязную белую фуфайку и шорты цвета хаки, с распущенными по плечам желтыми сальными волосами, строящего рожи за спиной своей матери. Но он произнес эти слова. Он сказал, что считает своим дружеским долгом хотя бы немного облегчить жизнь Дермота и его семьи. Поэтому он надеется, что они примут от него ежегодное пособие в десять тысяч фунтов.

Глава 17

Они не возражали. Айвор предполагал, что услышит на свое предложение вежливый, но твердый отказ. Ну, например, «о, мы не можем это принять», или «вы слишком щедры». Беда была в том, что Айвор не знал эту публику. Он не знал таких людей, как Линчи, этого социального слоя, их происхождения и финансового положения. Пусть он был членом парламента и министром, но не имел никакого представления о том, что существуют люди, вся жизнь которых, с раннего детства до могилы, была борьбой за существование, за возможность достать денег и жить достойно. Причем пределом их мечтаний была совсем небольшая сумма. Ее должно было хватить на небольшой отпуск летом, на отопление дома зимой, телевизор и на машину – не мопед, не старую развалюху, а вполне приличную подержанную машину. Вот и всё. Но для Айвора это было само собой разумеющимся, он никогда не обращал на эти блага никакого внимания. Однако ему следовало знать. Он участвовал в жизни общества, он собирал голоса перед выборами, он разговаривал с юными матерями, подростками с младенцами на руках, с пенсионерами в шлепанцах, с безработными на пособии. Но он делал это на пороге их домов и тратил по две минуты на каждого.

Поэтому он был удивлен и, вероятно, немного обижен (хотя и не говорил этого), что единственным ответом ему был кивок головой и «хорошо» от Шона, а от Филомены – «это нам бы очень помогло», хотя она смотрела не на него, а на одну из своих статуэток, как будто гипсовый святой принес ей этот щедрый дар. Айвор был разочарован; в этом он был похож на мою дочь, когда та вручала свой первый рождественский подарок. Айвор, так же как и Надин, ожидал огромной благодарности, многочисленных «спасибо». Моей дочери тогда было три с половиной года, и она получила слова благодарности, а он – лишь равнодушное согласие принять его подарок.

Он спросил у Филомены реквизиты ее банковского счета. Ох, Айвор, Айвор, неужели ты это сделал? Неужели ты действительно это сделал? Она не поняла, о чем он говорит. У нее никогда не было счета в банке. И у Шона тоже. Тем не менее у нее был счет в почтово-сберегательной кассе, и он сообщил им, что будет переводить десять тысяч фунтов каждый год первого сентября.

– И все-таки ты продолжаешь их навещать, – заключила Айрис. – Какая в этом необходимость?

– Я не хочу, чтобы они думали, что я от них откупился. Это немного неловко, правда? Шон знает, видишь ли. Я вам об этом говорил. Он знает, что все это подстроил я. Нельзя, чтобы он считал, что я плачу ему, потому что он представляет для меня угрозу.

– А разве это не так?

– Конечно, нет, Айрис. Они думают, что я сделал это из дружеских чувств, и они правы. Между прочим, Шон теперь считает меня своим другом. Его девушка была там, когда мы с Джульеттой заходили к ним в тот вечер, когда ты нас заметил, и Шон представил меня как своего друга. «Это мой друг Айвор», – сказал он.

– Правильно. Ты его друг. Вы с ним встречаетесь, чтобы вместе выпить, да? Ты водишь его пообедать в Палату общин? Ты с Джульеттой и Шон со своей девушкой ужинаете вместе? Я так не думаю. – Айрис смотрела на брата, и я никогда раньше не замечал, чтобы она одаривала его таким отчаянным и потерянным взглядом. – Я сказала, что думаю – ты сошел с ума. Этот человек состоит на учете в полиции. Ты знаешь, за что? Ты говоришь, он рабочий, но работал ли он когда-нибудь? Или его работа – это мелкие преступления? – Они готовы были поссориться, хотя и раньше устраивали пикировки, но никогда не доводили до настоящей ссоры. Айрис немного умерила пыл. – Ты можешь позволить себе платить по десять тысяч в год?

– Да, – ответил он. – Я обещал, поэтому придется.

Действительно ли эти деньги были ему по силам, я не знаю. Десять тысяч в 1992 году были гораздо большей суммой, чем сейчас. Но Айвор, несомненно, мог это себе позволить к весне 1993 года. Умер их с Айрис отец. Мы с Джоном Тэшемом на многое имели разные взгляды, но он мне нравился, несмотря на разногласия, и особенно мне нравилось, как он относился к своим внукам, его нежность и его терпение. В один из ясных дней в конце апреля, когда деревья покрылись молодой листвой, мой тесть вышел на прогулку с собаками и, видимо, наслаждался теми же пейзажами, что и я когда-то, когда гулял вместе с женой и дочерью. Собаки вернулись домой без хозяина и привели мою тещу и их соседа к тому месту, где он упал. Это был церковный двор, усаженный примулами. Когда они увидели его, он уже был мертв.

Айвор произнес трогательную речь на его похоронах, говоря о таких чертах характера, о которых я и не подозревал: преданность англиканской церкви, любовь к поэзии Томаса Харди и, в числе прочих, нежное отношение к животным. Последнее меня удивило, так как я помнил гекатомбы из фазанов и куропаток, остававшиеся после охоты. Айвор назвал его «одним из последних английских сквайров» и даже «помещиком». Потом читали завещание, я и не знал, хоть я и бухгалтер, что это сейчас практикуют. Джон Тэшем оставил Рамбург-хаус своей жене в пожизненное пользование и значительную сумму, пятьдесят тысяч, дочери Айрис, а два раза по пятьдесят тысяч – внукам, которыми его дочь будет распоряжаться до достижения ими двадцати одного года. Все остальное отошло Айвору, и это такая крупная сумма, что даже я, привыкший иметь дело с крупными суммами (в основном принадлежащими другим), был удивлен.

В будущем для Айвора десять тысяч фунтов в год станут сущим пустяком. Он был образцовым английским джентльменом и не подал виду, что доставшееся ему богатство – огромное, даже после уплаты налога на наследство – послужит каким-то утешением после такой утраты. Мы все вместе поехали в Норфолк, и мой шурин большую часть пути говорил о добродетелях отца и о своем горе. Прошел по крайней мере месяц, и прошла третья годовщина смерти Хиби, прежде чем он упомянул, почти мимоходом, что «теперь я могу это себе позволить», имея в виду покупку дома в Лондоне. Раньше, когда он поставил свою машину у нас в гараже, он собирался переехать в другую, большую квартиру, но теперь у него появилась возможность приобрести дом в Вестминстере.

Джульетта по-прежнему жила у себя, в своей половине дома, на Дарк-роуд в Куинс-парке. Выходные она проводила у Айвора на Олд-Пай-стрит, хотя, насколько мне известно, он никогда не проводил свои выходные у нее. Айвор никогда в этом не признался бы, но я думаю, что он посчитал бы унизительным для себя, если бы его увидели в этой части Лондона – его, министра короны (как его с гордостью все время называла Филомена Линч); его, члена парламента, который также становился частым гостем на телевидении. У него брал интервью Дэвид Фрост, и он держался твердо. Ведущие политических программ стремились заполучить его. Он стал узнаваемым лицом, и нельзя было допустить, по его мнению, чтобы его узнавали обитатели района, граничащего с Кензал Грин, когда он будет ловить такси на Солсбери-роуд.

Пока ничто не указывало на то, что Джульетта собирается переехать к нему. Квартира Айвора была выставлена на продажу, и один из риелторов подыскивал для него дом. Такие люди берут три процента от суммы покупки, и Айвор надеялся обогатить этого человека на сорок тысяч фунтов.

– Мне некогда возиться с риелторами и ордерами на осмотр домов, – так он объяснял свое решение.

На какие средства жила Джульетта? Она нигде не работала. Сегодня, когда в разгаре культ звезд, считается вполне естественным, что девушки, сопровождающие сильных мира сего, нигде не работают, они получают некие дивиденды, основанные исключительно на свете своих любовников. Она могла стать одной из тех красивых женщин, прославившихся тем, что они не делают ничего, просто тем, что они есть, и что они – подружки известного человека. Но тогда общественное мнение еще не было таким. Ее появление вместе с Айвором, несомненно, не помогло ей получить роль в театре – если она пыталась это сделать. У нее появился отличный вкус к одежде. Исчезли юбки из ткани «пэчворк» и экзотические браслеты. Джульетта отпустила длинные волосы и всегда, когда мы ее видели, поднимала их наверх, укладывая в такую гладкую, но замысловатую прическу, что это заставляло меня и особенно Айрис думать, что она посещает парикмахера три раза в неделю. Мы решили, что Айвор выделяет ей некое пособие, и были настолько старомодны, хотя моя жена всего на два года старше брата, что усматривали нечто неприятное в том, что мужчина содержит женщину, не являющуюся его женой, и даже той, кого только начинали тогда называть партнершей.

Но мы этого не знали. Мы не могли спросить и не хотели этого делать. Это было не наше дело, и нам обоим нравилась Джульетта, ее честная открытость, ее явная любовь к Айвору, ее шарм, так необходимый женщине с ее именем. Но мы все еще были озадачены ее поведением: как она могла с такой готовностью завести роман с Айвором, ведь, как бы вы на это ни смотрели, именно он стал причиной гибели ее любовника? Или, выражаясь точнее, без придуманного Айвором подарка ко дню рождения ее бывший любовник – а в какой степени бывший? – был бы жив и сейчас.

Джульетта знала об этой истории все, вплоть до мельчайших подробностей, от предложения Ллойду и Дермоту до аварии, о похищении, об ошибочной версии полиции и прессы, о допросе полицейскими Шона Линча по делу о смерти Сэнди Кэкстона.

Однажды в предрассветные часы мне в голову пришла странная и непрошеная мысль. Я встал к заплакавшему Адаму. Моего сына разбудил какой-то страшный сон. Какой кошмар может сниться веселому двухлетнему малышу, от которого он просыпается с криками, отчаянно призывая маму и папу? Сын не мог мне рассказать, поэтому я сидел рядом с ним, держа его за руку, пока он не уснул, и когда я возвращался в нашу спальню, я вдруг подумал, о том, что Джульетта знает, но никому не говорит – и никогда не расскажет, – поскольку Айвор платит ей за молчание.

Утром я поговорил об этом с Айрис.

– Это нечто вроде шантажа, – сказал я, – при котором нет нужды в угрозах; можно сказать, что это угроза «наоборот», когда она говорит ему: «Ты же знаешь, я никому не скажу ни слова». Но она знает. А он знает, что она знает, даже если она никогда об этом не говорит. Поэтому Айвор обеспечивает ее зависимость от него – при помощи чего? В два раза большей суммы, чем он дает Линчам? Она никому не скажет ни слова, потому что не захочет потерять такое щедрое содержание, хотя они никогда не говорили о том, почему он ей дает эти деньги.

– Еще важнее вот что, – продолжила Айрис, – ничего не говорилось о том, почему она с радостью их принимает. Возможно ли это, Роб? Он влюблен в нее, не так ли? Она влюблена в него. Могут ли эти две вещи существовать рядом, любовь и…? Невысказанная угроза?

Я ответил, что не считаю их взаимно исключающими друг друга. Кроме того, мы ведь не знаем этого наверняка. Возможно, у Джульетты другой источник доходов – например, от бывшего мужа, Аарона Хантера.

– Надеюсь, это так, – согласилась Айрис. – Мне не хочется думать, что брат платит двум шантажистам, существующим лишь в его воображении. Что должно происходить в его голове, если он видит угрозу со стороны все новых людей? Только потому, что это возможно.

– Кто, например?

– Джейн Атертон?

Не сразу после того, как это случилось, а спустя два года, когда ему, казалось, ничего не угрожало, Айвор рассказал нам о своей встрече с Джейн Атертон в ее квартире, когда она предложила ему выбрать на память что-нибудь из украшений Хиби. Он сказал, что пришел в ужас, так как никогда не забывал тех слов, которые сказал ей по телефону, когда спросил ее, что она собирается делать. Он почти каждый день жалел о них. Выходя из Палаты общин и садясь в такси, чтобы ехать к ней, он думал о ее приглашении, о ее словах: нам есть о чем поговорить. Это могло значить только одно: она уже решила, что ей делать. Поднимаясь по лестнице, он чувствовал, как сжимается его сердце, это могло быть началом инфаркта. Когда Джейн предложила ему выбрать сувенир на память, он почувствовал огромное облегчение, но Айвор все еще гадал, собирается ли она показать ему жемчуг. Она не показала. А он не мог спросить.

Он никогда больше о ней не слышал, но Джейн Атертон, несомненно, существовала и по-прежнему знала то, что знала.

Я упомянул Аарона Хантера. Потерпев неудачу на выборах в парламент, он участвовал во всеобщих выборах, а потом вернулся на сцену, где все, по-видимому, сожалели о его уходе. Мы все четверо – Айрис, я, Айвор и Джульетта – ходили смотреть на него в «Короле Лире». Конечно, Хантер играл не короля – он был еще слишком молод для этой роли, – а Эдгара, и получил одобрение критиков. Я чересчур чувствителен для «Лира». Выкалывание Глостеру глаз – это для меня слишком, и с каждой постановкой, которую я смотрю, режиссер, или кто там отвечает за подобные вещи, делает эту сцену все более подробной и отвратительной. Когда у этого бедняги вырывают глаза, мне самому каждый раз приходится опускать голову или отворачиваться. И на Айрис эта пьеса действует так же. Казалось, что наши спутники наблюдают за сценой без особых эмоций – насколько я знаю, я этого не видел, – но я чувствовал их холодность, их цивилизованное согласие. Потом мы зашли поздравить Аарона Хантера, они с Джульеттой были в очень хороших отношениях. (У меня такое впечатление, что Джульетта была бы в хороших отношениях со всеми своими бывшими, и, кстати, нынешними тоже, но я могу ошибаться.) Айвор встречал этого актера раньше, и вместо театра эти двое начали беседовать о политике, но их взгляды были диаметрально противоположны, и они вынуждены были это признать. Мы пригласили его поужинать с нами, но Хантер отказался. Он устал, а завтра ему снова предстояло выйти на сцену.

Ресторан, куда мы пошли, находился в Вестминстере, совсем рядом с квартирой Айвора, фактически на полпути между его квартирой, «выставленной на продажу», как выражаются риелторы, и новым домом на Глэнвилл-стрит. Я забыл упомянуть, что один из его риелторов нашел ему дом, элегантный георгианский трехэтажный особняк с лестницей из пяти ступеней, ведущей к входной двери, и кружевными перилами на балконах. После ужина мы отправились посмотреть на него, освещенного старомодными фонарями на площади.

– И Джульетта переедет сюда жить со мной, – сообщил Айвор, легко обнимая ее за плечи. – Думаю, ей нравится мысль о том, что она будет единственной женщиной, с которой я жил.

Пришло приглашение на новоселье к Айвору. Устраивать вечеринку, чтобы отпраздновать переезд, не входило в его привычки. Это, наверное, идея Джульетты, решили мы, так как она начинала оказывать на него такое влияние, как ни одна женщина до этого. Вспомнив насмешки Айрис, когда Айвор назвал Шона Линча своим другом, я спросил ее, на что она готова поспорить, что этого человека на вечеринке не будет, и я был уверен, что Айрис скажет, что об этом не стоит и говорить. Конечно, его там не будет.

– Посмотрим, – ответила она, – но я принимаю пари. Десять фунтов за то, что мы его там встретим.

– Ты, должно быть, шутишь!

– Я совершенно серьезна. Шон Линч будет на вечеринке, и нас с ним познакомят.

Дом Айвора был очень красив внутри, но он был именно таким, как ожидал бы любой, кто знаком с георгианскими домами Лондона, которые подверглись переделке. Прежние владельцы превратили первый этаж в открытое пространство, но разбили на несколько ниш и зон, разделенных арками и рядом колонн. Особняк был обставлен – дизайнерами или Джульеттой? – идеально правильной мебелью. Небольшие группы стульев и низких столиков расставлены там и сям, портреты на стенах, а в центральном помещении – политические карикатуры эпохи Гилрея. Шторы на окнах, как с фасада, так и со двора, спускались до самого пола – тяжелая, атласная ткань цвета темной бронзы. На спинете и золоченой жардиньерке разместили пышные композиции из цветов.

Мы пробыли там минут пять и уже заметили, что гостей гораздо больше, чем мы ожидали, когда к нам подошел Айвор, ведя за собой человека плотного сложения, в слишком тесном для него костюме. Джек Мунро и его жена уже нас заметили и, как я понял, начали к нам подходить, но в этот момент резко повернули в другую сторону и начали о чем-то говорить с Эрикой Кэкстон. Мне показалось, что Айвор поздоровался с нами более экспансивно, чем всегда. Он представил нам своего спутника, коренастого, краснолицего мужчину.

– Айрис, Робин, я хочу представить вам моего друга Шона Линча.

Если бы мы сидели за столом, Айрис толкнула бы меня ногой под ним. Ее широкая улыбка и протянутая с готовностью рука были этим метафорическим пинком. Я тоже пожал ему руку, пока Айвор вел самую оживленную светскую беседу, какую мне доводилось слышать. Что мы думаем о его настольных лампах? Их сделала для него необыкновенная женщина с Уэст-Халкин-стрит. Мы должны узнать французские часы XVIII века, они из Рамбурга. Жить здесь очень удобно, дом не только недалеко от кольцевой линии и Сент-Джеймского парка, но не более чем в десяти минутах ходьбы от станции метро «Пимлико». Я подумал о Хиби, которая могла, если бы осталась жива, иметь дом еще ближе к этой станции.

Исполнив свой долг, Айвор направился дальше, сперва к Николе Росс, задрапированной в черно-белый атлас, а затем к Аарону Хантеру в джинсах и кожаной куртке. Я нехотя повернулся к этому человеку, хотя не только не ожидал увидеть его здесь, но и не слишком-то хотел знать. Есть определенный тип лиц, которые я считаю типично ирландскими. Они довольно мясистые, но с тонкими чертами, орлиным носом, глазами темными и полными огня, с тонкогубым, но чувственным ртом, приподнятым в уголках намеком на улыбку. Шон Линч был точно таким – широкоплечий, могучего вида мужчина, не очень высокий, но волосы у него были не черные, а странного желтовато-коричневого цвета, и кудрявые, такие длинные, что спускались до плеч. Он был похож на животное. Я почти ожидал, что он говорит с ирландским акцентом, но в его речи прослеживался явный выговор Паддингтон-Грин.

Я почти не слышал, что он говорил Айрис, а она – ему, пока он стоял там с наглым видом и с бокалом апельсинового сока в руке. Тут я вспомнил: Айвор говорил нам, что он не пьет. Он отказался от шампанского Айвора, когда они говорили о деньгах, предложенных ему и его матери. Я не знал, что ему сказать. Единственное, что мне пришло в голову – и надеюсь, что это не прозвучало коварно или с каким-то подтекстом, – был вопрос:

– Вы давно знакомы с моим зятем?

Мне не о чем было беспокоиться. Шон Линч поддержал беседу.

– Недавно, – ответил он. – Совсем недавно.

В его речи я уловил нотку ирландского говора – наверное, он унаследовал его от родителей. Если я не мог придумать тему для беседы, то он не испытывал подобных затруднений и вскоре разговорился.

– Но этого оказалось достаточно, чтобы понять, что он – настоящий джентльмен. Какой он чудесный человек! Нечасто встретишь человека из его класса, который начисто лишен чванства, в его характере этого нет ни капли. И еще мистер Тэшем – воплощение щедрости. Я вам вот что скажу: по-моему, я – единственный здесь рабочий человек, но разве он придает этому значение? Нет. Его это не волнует. Он познакомил меня с самыми знаменитыми людьми в стране. В стране…

И так далее. У него брат-инвалид, его святая мать едва сводит концы с концами, ползая на четвереньках, он сам не может найти работу из-за разных несправедливостей в прошлом – на эту тему он не стал распространяться, – его девушка обожает Айвора Тэшема, этого великого человека, и восхищается им, причем так сильно, что он, Шон, даже ревнует. Здесь он хрипло рассмеялся, качая головой, и его кудри запрыгали вокруг головы. Он готов сделать для Айвора что угодно, заявил он, и даже повторил это несколько раз. Шон Линч был похож на наемного убийцу, и ужасно было даже подумать о последствиях его обещаний.

Наконец, нас спасла Джульетта; она подошла и увела его, потащив Шона вдоль колоннады, знакомя с разными мелкими знаменитостями правого толка. Именно Айрис, не я, отметила, что она потрясающе красива в простом белом платье, с высокой прической, из-под гребней которой выбивались золотистые прядки, как у героинь Джейн Остин в фильме, у Эммы или Марианны Дэшвуд.

Мы не собирались оставаться надолго. Айрис ждала нашего третьего ребенка и хотя чувствовала себя прекрасно, но быстро уставала. Однако с подобных вечеринок не всегда просто ускользнуть. Мы уже собрались уходить, и жена шептала, что хочет получить свою десятку немедленно, как к нам вернулся Айвор и представил нам королевского адвоката, жившего по соседству. Его звали Мартин Тренант; Джон Мейджор потом сделал его пэром, когда он вышел в отставку, и я упоминаю о нем потому, что он сыграл небольшую, но важную роль в последующих событиях. Не будет преувеличением сказать, что он спас Айвору жизнь. Просто своим присутствием там, тем, что оказался дома и имел ключ.

Разумеется, тогда я ничего этого и предположить не мог. Мы поговорили – о чем? Об этом районе, полагаю, и о том, что жена Тренанта уехала в Марракеш, и о внезапном похолодании. Потом к нам подошла Никола Росс, как всегда приветливая и экспансивная, раскинув руки, чтобы обнять нас и осыпать бесчисленными «дорогой» и «дорогая». Мартин Тренант испарился, и Никола заговорила о Джульетте, что она хорошенькая для всех, кто умеет видеть, но все равно она, Никола, никогда бы не смогла представить их с Айвором единым целым, ни за что на свете.

В такси по дороге домой мы с Айрис говорили о Шоне Линче, о его явном восхищении Айвором и любви к нему. Это было преклонение перед знаменитостью, но Айрис была уверена, что оно искреннее. То, как он ведет беседу, говорила она, и как выглядит, заставило ее представить Шона Линча в роли телохранителя Айвора, хотя на мой законный вопрос, зачем это нужно ее брату, так и не смогла ответить.

Мы не так уж сильно ошибались, разве только в одном. Айвор не боялся этих людей. Он не испытывал страха ни перед Джульеттой, ни перед Шоном. По-видимому, он отбросил страх сразу после того, как заявил, что будет выделять определенную денежную сумму Линчам. И я тому свидетель, как он преобразился. Он становился все больше похожим на Айвора первых лет работы в парламенте, того Айвора, который подцепил Хиби Фернал при помощи двух коротких фраз и нескольких восторженных взглядов и помчался прыжками вверх по лестнице на призыв сигнала о начале голосования.

Ну, мы ошибались не только в этом. Если мы могли найти объяснение поведению семьи Линч, то Джульетту не понимали совсем. Возможно, мы были не наивными, а циничными.

Моя теща осталась в доме в Рамбурге, и Айвор был очень этим доволен. Он привозил туда Джульетту каждый раз, когда приезжал в свой избирательный округ, а визитов было достаточно. Вспоминая, как мы сами крались по коридорам в темноте во времена нашей помолвки, Айрис спросила брата, что думает «ма» о том, что они спят в одной комнате, когда ночуют у нее дома.

– Я понимаю, ты пытаешься меня разозлить, – ответил надменно Айвор, – но не говори глупости. Мне тридцать шесть лет.

Это не было ответом, но моя жена не стала настаивать. Айвор, как мы знали, хоть он никогда не говорил об этом открыто, ждал назначения на пост министра, а с ним – членства в кабинете министров. Об этом поговаривали. Одна «серьезная» ежедневная газета зашла так далеко, что назвала его подходящим кандидатом на пост министра внутренних дел. Он был молод для такого поста, но не слишком. Казалось, осталось только одно серьезное препятствие: консерваторы продержались у власти почти пятнадцать лет – долгий срок для любой администрации, – и электорат начинал подумывать, не предпочесть ли им лейбористскую партию. Газета «Сан» способствовала этому; она при каждом удобном случае наносила тори удар, откровенно намекая, что от них хотят избавиться. До всеобщих выборов, при нормальном ходе событий, оставалось еще три года, но их могли провести раньше, если недовольство тори продолжит расти. Айвор, скорее всего, пока его статус оставался неизменен, остро ощущал течение времени. В газетах много писали о том, что биологические часы женщин истекают, когда, добиваясь успеха в карьере, они остаются незамужними и бездетными и приближаются к менопаузе. У Айвора были политические часы, и они тикали, приближая его партийный климакс.

В те аморальные времена, когда один тори за другим попадали в неприятные истории и их имена оказывались в грязи из-за лжесвидетельств, взяточничества или всяких сексуальных приключений, Айвор сохранил безупречную репутацию. Он был чист, все считали его безгрешным. Единственной тучей на его горизонте – совсем маленьким облачком, не больше ладони, – было то, что он живет с женщиной, на которой не женат. Конечно, времена изменились, и очень немногие считали такое положение вещей чем-то неприличным. Айвор не был разведен, никогда не был женат, никого не бросил, не оставил за собой несчастной мать-одиночку. Но он жил с женщиной, с которой не состоял в браке. Очевидно, она была милой, доброй и красивой, это невозможно отрицать. Правда, Джульетта была разведена, и все газеты знали, за кем она прежде была замужем. Но это даже нравилось; в этом был налет гламура. В одной газете даже напечатали снимок, где Джульетта болтала с Аароном Хантером, а Айвор стоял рядом. Ни одна газета никогда не писала об их связи с Ллойдом Фриманом, но зачем им было это обнародовать? Актерская карьера Ллойда едва ли была выдающейся. Никто никогда не слышал о нем, и уж конечно, никто, кроме Николы Росс, никогда не связывал их с Айвором.

Их отношения были совершенно пристойными по стандартам 90-х годов XX века, но кое-кто шептался. Некоторые древние тори в Палате лордов задирали свои старые носы и щелкали своими истрепавшимися языками. А в Морнингфорде тот старый военный, который помогал Айвору, сказал ему, что хорошо бы ему жениться.

– До выборов, мой мальчик, понимаешь ли. Это будет хорошо выглядеть.

Моя теща передала это Айрис. Не знаю, откуда она это узнала, но она хорошо знала Джеймса Мейнарда, полковника в отставке, и возможно, это он ей сказал. Луиза Тэшем очень хотела, чтобы Айвор женился, и если его женой суждено стать Джульетте, так тому и быть. И хотя Луизе нравилась избранница ее сына, она бы предпочла дочь ее соседей в Норфолке, женщину, чьих предков знавали предки Тэшемов; но, как заметила моя теща, тут она ничего не может поделать.

– Это звучит как ересь, – заявила Луиза, – но иногда я думаю, что можно многое сказать в защиту браков по сговору, которые приняты в некоторых частях света. В конце концов, мы действительно мудрее вашего поколения, как вы будете мудрее поколения Надин.

Айвор начинал понимать, что оставаться холостяком – не самая лучшая линия поведения. Он был одарен богатым воображением и мог представить себе Джульетту в нелепом шелковом платье и пальто жены тори, в широкополой шляпе, наполовину скрывающей ее красивое лицо, стоящей рядом с ним на вручении премий или сидящей за первым столом через два места от него на каком-нибудь обеде в Торговой палате. Но он был уже не так молод. Айвор много знал о жизни и знал самого себя. Сумеет ли он удовольствоваться одной женщиной в следующие, скажем, сорок лет? А ведь если он женится и ему предстоит долгая карьера на вершине политического древа, ему придется оставаться с этой женщиной и быть ей верным. Или, если он заведет интрижку на стороне, то это потребует массу энергии и времени. «Измена» – это слово он не употреблял. Квартира в Пимлико стала бы реальностью, и даже думать об этом было опасно.

– Всякий раз, когда я размышляю об этом, – сказал он, – я говорю себе: тебе придется трахать одну женщину всю оставшуюся жизнь, и после этого, Роб, я становлюсь трусом. Меня дрожь пробирает. Айрис – моя сестра, и, как тебе известно, я ее обожаю, но я не понимаю, как тебе это удается.

Я улыбнулся, а потом беззвучно, как всегда, рассмеялся, но ничего не ответил.

Глава 18

Он убрал все ее фотографии, кроме одной, той, где она вместе с Джастином стоит на пляже и смеется, обдуваемая ветром. Эту фотографию напечатали в газетах, все остальные снимки исчезли. Однажды, когда Джерри ушел на работу, я нашла их в одном из выдвижных ящиков в туалетном столике Хиби – раньше я обнаружила там снимок Айвора Тэшема, и туда же я положила ее обручальное кольцо, золотой браслет, медальон и, разумеется, жемчуг. Все фотографии по-прежнему были в рамках.

Это признак того, что Джерри начинает ее забывать. Наконец-то. У него ушло на это так много времени. Он уже не говорил о ней, когда оставался со мной наедине у телевизора. Теперь Джерри начал уходить из дома по вечерам, и не только на собрания по сбору пожертвований, ведь он сменил работу после смерти жены, и, если опираться на его выражение, «двинулся дальше». Сейчас он – президент, не меньше, благотворительного фонда, помогающего людям, страдающим от синдрома Марфана[9]. Он получает гораздо больше денег, и я уверена, что в ближайшем будущем он должен переехать со всеми нами из этих трущоб куда-нибудь в более зеленый и дорогой район.

Он уходит из дома один и, опять же по его словам, идет в кино или куда-нибудь поесть, но я думаю, он берет с собой одну из девушек, Гранию или Веселую Уэнди. Люси (сюрприз, сюрприз) вышла замуж. Я не могу представить, кто мог бы на ней жениться, но стоит только посмотреть на некоторых замужних женщин, которые ходят в магазины в этом районе, и вы больше никогда не зададите такой вопрос. Раньше я злилась бы, что Джерри встречается с женщинами, но теперь мне абсолютно все равно. Я сначала решила полюбить его, когда переехала сюда, но он убил мою любовь, в этом нет сомнений. Он убил ее своей холодностью, своей одержимостью Хиби и тем, что принимал меня как нечто само собой разумеющееся. Теперь он начал говорить, что больше никогда не женится – ну, он сказал это пару раз, – и я этому рада, потому что, хотя это не такая работа, о которой я мечтала, поступая в университет, но все-таки работа. Если сложить то, что он мне платит, и довольно большую плату за мою квартиру, я зарабатываю совсем неплохо. Я откладываю деньги на новую машину. На этот раз не хочу покупать подержанную.

Мне очень нравятся мои одинокие вечера. Я могу расслабиться, чего не могу сделать, когда Джерри сидит и комментирует телепрограммы и переключает каналы, не спрашивая меня. Вчера вечером я наблюдала Айвора Тэшема в телепрограмме под названием «Вопрос часа» вместе с Николой Росс (я однажды видела ее на сцене, где она по-настоящему плакала), членом парламента от лейбористов, либеральным демократом из Палаты лордов и кинорежиссером. Он был довольно хорош, полон уверенности и ничуть не растерялся, когда лейборист напустился на него из-за школ, подушного налога и безработицы. В середине передачи Джастин спустился вниз, а я этого не одобряю. Ему нужен был отец. Не знаю почему, но после того, как он начал ходить в школу, с ним стало трудно.

– Папа теперь часто уходит по вечерам, – сказала я. – Он не может все время быть с тобой. Тебе придется к этому привыкнуть.

Признаюсь, что не стала выгораживать Джерри, но после всего, что я для него сделала, и после всего, что Джерри не сделал, я обиделась. Джастин по-прежнему обожал отца и, несмотря на все мои усилия и надежды, не относился ко мне как к своей новой маме. Не знаю почему, но когда он пошел в начальную школу, его поведение не стало лучше. Он плачет, когда приходит туда, и плачет, когда видит, что я жду его у ворот школы, но не могу же я сказать мальчику, что в его поведении нет никакой логики; он просто меня не поймет и даже не попытается этого сделать.

Я снова отвела его в постель, сказав, что бесполезно сидеть и ждать отца, поскольку он вернется еще не скоро. Так и случилось. Собственно говоря, я уже была в кровати, хоть и не спала, лежала в темноте. Когда я посмотрела на часы, то увидела, что уже больше двух. Что можно делать в Западном Хендоне до двух часов ночи? Мне этого не понять. Когда я раньше говорила Джерри, что иду гулять с Каллумом, то никогда не могла придумать, где мы были.

Айвор Тэшем переехал в новый дом. Конечно, об этом ничего не писали в газетах – это не такая уж важная новость, – но я видела заметку в одном из цветных приложений, в разделе о собственности. Это красивый особняк где-то в Вестминстере, такой дом могут позволить себе только очень богатые люди, и я подумала о том, откуда он берет деньги. Его отец умер несколько месяцев назад, я видела объявление о его смерти, и там было написано, что он оставил сына и дочь, Айвора и Айрис, так что, я думаю, Айвор получил львиную долю наследства. На фото в журнале он стоит перед домом на лестнице, ведущей к входной двери, и Кармен рядом с ним в черном костюме, который чуть-чуть ей узковат, а на ногах у нее туфли, которые, как мне однажды сказала Хиби, называются «трахни меня». Такие вещи она любила. Все это гармонирует с маской, собачим ошейником и сексуальными игрушками.

Этот снимок я вырезала и вклеила в свой альбом. Непонятно, зачем я его веду и почему продолжаю пополнять его. Наверное, я думаю, что когда-нибудь он мне пригодится. Однажды мама сказала мне, что ведение такого альбома является признаком психического расстройства у взрослого человека.

Все то время, пока я жила на Ирвинг-роуд, у меня не было выходных. Я могла бы их иметь, нужно отдать Джерри должное – он не рабовладелец, но не могла придумать, куда пойти, не говоря уже о том, с кем. Когда я работала в библиотеке, были несколько человек, которых можно было бы назвать друзьями, и одна из подруг могла бы пойти со мной, но когда я ушла оттуда, мы перестали перезваниваться. Правда в том, что никто из них не захотел поддерживать со мной отношения. Несомненно, они нашли более веселую компанию. Ну, пусть это был не отпуск, но наступил такой момент, когда мне пришлось на две недели уехать. Мама заболела – ну, не по-настоящему заболела. Ей сделали гистерэктомию, и нужно было, чтобы с ней кто-то побыл, когда она вернется из больницы. Джерри ничуть не возражал. Он сказал, что теперь, когда Джастин ходит в школу, они вдвоем прекрасно проживут. Одна из девушек, Грания или Уэнди, будет рада заехать. Он такой неблагодарный; кажется, он даже обрадовался, что меня не будет в его доме.

Я приехала в Онгар за день до ее выписки из больницы и, должна сказать, с удовольствием провела там одна день и ночь. Без нее там было совсем иначе, тихо и спокойно. Она всегда суетится и дает бесплатные советы, поэтому мне не очень нравился этот дом, но, оценив одиночество в такой красивой обстановке, к которой я не привыкла, я начала думать о том, как счастлива могла бы быть там, если бы мать осталась в больнице. Если бы дом был моим, если бы я получила его в наследство… О, разумеется, она вернулась домой, я привезла ее на следующее утро.

Она самым возмутительным образом носилась со своей болезнью. Очень милая и высококвалифицированная медсестра уверяла меня, что после выписки из больницы мама не будет испытывать боли, но будет чувствовать себя усталой. Я не должна позволять ей поднимать ничего тяжелого. Ну, с этим проблем не было. Мама не пыталась ничего поднимать, ничего тяжелее чашки с чаем. Она весь день сидела, задрав ноги, и жаловалась на ломоту в спине и на головную боль и говорила, что чувствует себя так, словно из нее извлекли все внутренности – это ее слова, не мои. Все удовольствие от пребывания в этом доме испарилось, и я даже начала с нетерпением ожидать возвращения на Ирвинг-роуд.

Я оставила Джерри номер ее телефона, но он не позвонил ни разу. Я твердо решила не ругаться с мамой, и до определенного времени мне удалось исполнять свой зарок. На ее упреки или очередные поучения я только улыбалась и ничего не говорила в ответ. Но она начала меня провоцировать. Я прожила в ее доме десять дней и все это время терпела, но тут я сдалась, закричала в ответ, и мы ужасно поругались.

Все началось с ее вопроса о моей работе. Сперва она заявила мне, что раньше не говорила об этом, поскольку решила, что будет более тактично подождать несколько дней, но больше она не может сдерживаться. Она обо мне беспокоится. Если я действительно хочу быть няней, не лучше ли мне пройти необходимый курс обучения? Есть такие курсы под названием «Няня Норланда». Означает ли это, что я должна прямо сейчас отправиться в город Норланд? О, она еще добавила, что оплатит их, если это потребуется. Я пришла в ярость. Разве я недостаточно взрослая, чтобы самой принимать решения? Если ей хочется потратить на меня деньги, она могла бы выделить мне часть из того, что оставил отец.

– После трех лет в хорошем университете, – отчитала она меня, – ты не должна просить денег у пожилой женщины, которой самой еле хватает на жизнь.

Терпеть не могу таких нелогичных аргументов. Ей едва хватает на жизнь, но, насколько я знаю, она получила восемьдесят тысяч фунтов за ту квартиру в Испании и сказала, что может позволить себе оплатить мне курсы для нянь. Я напомнила матери, что пожертвовала своим отпуском, чтобы приехать и ухаживать за ней. Она ответила, что не просила меня, только сообщила о своей операции; ее соседка была бы рада приходить дважды в день. Разговор перерос в перебранку, моя мать вела себя совершенно неблагоразумно, и закончилось тем, что я сообщила о своем отъезде. Я и так уже провела там десять дней. Стараясь изо всех сил вести себя цивилизованно, я сходила к соседке (необъятной толстухе с вечной улыбкой) и сказала ей, что завтра уезжаю и что не будет ли она так добра заглядывать к матери и выполнять ее просьбы.

Когда я позвонила Джерри, никто мне не ответил. Я оставила сообщение, что вернусь на следующее утро. В четыре часа пополудни дом был пуст. Одна из девушек или мать Джерри должна была забрать Джастина из школы. Так я думала. Было уже полвосьмого, когда они вернулись домой, Джастину уже давно пора было лечь спать, и если бы это от меня зависело, он бы отправился в постель немедленно. По дороге домой я заехала за продуктами, и хорошо сделала, так как в доме почти не оказалось еды, и я смогла приготовить им ужин.

Перед их приходом я осмотрела весь дом, опасаясь, что столкнусь с ужасным хаосом, так как Джерри совершенно не умеет поддерживать порядок в доме, даже на уровне элементарной уборки. Но все было вполне чисто и аккуратно. Ванные комнаты всегда служат показателем чистоплотности, но наш умывальник оказался вытертым после того, как в нем в последний раз мыли руки, и ванну сполоснули. Полотенца не выглядели слишком грязными, как тогда, когда я в первый раз очутилась здесь, а до меня в этом доме заправляла Грания (или Люси, или Уэнди). Я прошла в спальню Джерри и очень удивилась, увидев, что постели застелены. Мужчины редко убирают за собой постель. Они не видят в этом смысла, если рядом нет женщины, которая заставит их это сделать.

Я открыла ящик, где лежали оставшиеся украшения Хиби. Я была почти уверена, что когда заглядывала туда в последний раз – я часто это делала, чтобы проверить жемчуг, – медальон, обручальное кольцо и браслет лежали в серебристой картонной коробке сверху, а старая коробочка от духов с жемчугом лежала под ней. «Почти». Я не могу быть совершенно уверена, ну и что? Джерри иногда бросал взгляд на эти вещи. Они принадлежали ему, он имел на это право. Может быть, он сидел тут по вечерам, тоскуя по женщине, которая их носила.

Одежда Джерри, как мне показалось, была разложена более аккуратно, чем прежде. Но это было почти три года назад, и он мог уже взять себя в руки. Моя комната сохранилась такой, какой я ее оставила, опрятной и аккуратной, конечно, хотя и покрытой пылью. Ну, я не жду чудес, а если бы Джерри вытирал пыль в квартире, это было бы чудом. В комнату Джастина я вошла в последнюю очередь. Я начинала уже сомневаться в ощущении того, что в мое отсутствие тут побывал кто-то еще. (Я не имею в виду Гранию или Уэнди.) И тут меня опять настигли сомнения. Комната Джастина была такой же аккуратной, какой я ее оставила. Я всегда заставляла его убирать все перед тем, как лечь спать, но он ужасно сопротивлялся, и раз за разом Джерри отменял мои распоряжения и разрешал ему оставить все как есть. Я была уверена, что никто из них не мог поставить все вещи на место, тем более что я обнаружила, что у Джастина появилась новая игрушка. Это была модель фермы с коровами и овцами, с парой лошадей и телегой, с сотней кур, с прудом для уток и стогом сена. Фермер с вилами и его жена с ведром для дойки были похожи на пару амишей[10]. Но, я полагаю, ферма ему понравилась. Кто-то – наверное, его бабушка или одна из девушек, сделал ему этот подарок… нет, не так, – это сделал человек, который не очень хорошо знал сына Джерри, если думал, что эта новинка утешит его в мое отсутствие.

И хотя новое местоположение серебристой коробки заставило меня немного задуматься, я не слишком встревожилась. На пару минут меня охватило сожаление, что я не положила волосок на коробку с жемчугом, ведь тогда я могла бы точно знать, передвинули ли ее. Но я этого не сделала, и вряд ли оно имело значение. Я приготовила на ужин пасту с салатом и хороший цельнозерновой хлеб. Джастин сморщил нос на хлеб, как обычно, и сказал, что ему нравится белый нарезной, который они где-то ели. Я лишь предположила, что в мое отсутствие они, должно быть, часто ужинали вне дома, и всё.

Джерри был со мной очень мил, любезнее, чем все предыдущие месяцы, даже годы. Он спросил о маме; я посетовала на то, что мне понадобится выходной, или даже пара дней, когда я захочу поехать ее навестить, и добавила, что она живет в Онгаре, а это не дальше двадцати пяти миль отсюда. Не могу сказать, что кто-то из них скучал по мне. Мы, как обычно, уселись перед телевизором, но я настояла, чтобы сначала Джастин отправился в постель, так как было уже почти полдевятого. Джерри продолжал быть любезным. Он даже спросил у меня, какую программу я предпочитаю смотреть.

Я вытерла пыль у себя в комнате перед тем, как лечь спать, и вытряхнула тряпку в окно, как делала моя мама, когда я была маленькая.

Эту следующую запись я сделала два дня спустя. Я пишу это потому, что не знаю, чем еще заняться, потому что все еще пребываю в шоковом состоянии.

Сегодня суббота, и Джерри повел Джастина купить туфли. В таком возрасте их ноги растут так быстро, что они меняют по три пары в год. Перед уходом Джерри предупредил меня, что они где-нибудь выпьют чаю и вернутся поздно.

– Надеюсь, не позже семи вечера, – ответила я. – Вчера Джастин лег поздно, а ему не следует приобретать дурные привычки.

День выдался непогожий, после полудня то и дело начинался дождь. Я решила никуда не выходить, хотя в действительности мне следовало бы заглянуть в библиотеку, так как мне было нечего читать. Вместо этого я осталась дома, но у Джерри было так мало книг, что даже меня это удивило. Хотя я могла ожидать этого, Хиби, конечно, читала самое большее пару дешевых романов в год, а Джерри посвящает все свое свободное время телевизионным передачам – абсурдно много времени для образованного мужчины. Тем не менее я нашла роман Шарлотты Бронте «Городок» – книга нулевого уровня, по-моему, – и вскоре обнаружила, что это самый тоскливый роман из всех существующих. Я не питаю иллюзий по поводу моего состояния и положения в этом мире и не могла не заметить параллелей между историей «Городка» и моей собственной. Героиню могли писать с меня, если бы я жила в то время. Люси Сноу – это я. Но Бронте описывает одиночество женщины, и пренебрежительное отношение к ней слишком жестоко даже для меня, поэтому я сдалась и вместо чтения навела порядок в кухонных шкафчиках.

Они вернулись без двадцати минут восемь, и не одни. С ними пришла Пандора, и Джастин держал ее за руку. Я впервые увидела свою квартирантку с тех пор, как она привезла мой телевизор, но не догадалась, ничего не заподозрила, хотя не увидела в руках Джерри обувную коробку. Пандора скинула жакет, посмотрела в зеркало в прихожей и широко мне улыбнулась. Я подумала, что они случайно встретили ее или столкнулись у входной двери, поскольку Пандоре нужно решить какой-то вопрос, связанный с моей квартирой. Лучше поговорить об этом с глазу на глаз, чем по телефону. Я чуть не спросила ее об этом.

– Я должна сразу же уложить Джастина, – сказала я.

– Не сразу, Джейн, – возразил Джерри, и после этих слов, неожиданно для меня, отступая от своих обычаев, он разлил вино по бокалам и вручил их нам.

Я села.

– Не считая наших родителей, Джейн, мы хотим, чтобы ты первой нас поздравила. Мы с Пандорой помолвлены. Мы собираемся пожениться в ноябре.

Глава 19

Когда Джерри сделал это заявление, я выбросила в его сторону правую руку – не знаю, зачем, возможно, чтобы его оттолкнуть, – и сбила со столика бокал вина. Тот разбился, и вино забрызгало все вокруг. Я зажмурилась, повернулась и побежала вверх по лестнице. Очутившись в своей комнате, я бросилась ничком на кровать, и все это время его слова стучали у меня в голове подобно ударам молота.

«Мы с Пандорой помолвлены. Мы поженимся в ноябре».

Как долго это продолжалось? Должно быть, с тех пор, как она принесла сюда мой телевизор, с тех пор, как она появилась здесь и втерлась в доверие, приветливо поговорив с Джастином. Путь к сердцу отца. И это я во всем виновата. Я чувствовала это с самого начала. Это я во всем виновата, это мое типичное невезение. Стараясь быть доброй и заботливой, я предложила Джерри Ферналу свой телевизор вместо сломанного. Я могла бы с таким же успехом объявить ему, что нашла для него жену, а еще лучше, могла бы предложить Пандоре его соблазнить.

Она поднялась по лестнице вслед за мной. Я так и знала, что она поднимется сюда – нет, я это не знала, я все еще ждала большей чуткости, большего такта. Мы продолжаем надеяться найти лучшее в людях, какими бы они ни были. Пандора поднялась и постучала. Я крикнула: «Уходите», но она не сделала этого. Она стояла на пороге, на ее лице – фальшивая озабоченность и притворное сочувствие.

– Мне очень жаль, что вы так расстроились, Джейн, – проговорила она. – Но вы это зря. Мы хотим, чтобы вы остались. Вы нам нужны, ведь я не собираюсь бросать работу.

Я сказала, чтобы она убиралась.

– Джерри не следовало говорить вам вот так, – как ни в чем не бывало продолжила она. – Наверное, вы испытали шок. Но вы скоро поймете, что ничего не изменится. Я понимаю, в этом доме мало места, но мы собираемся купить больший дом и, возможно, выделим вам собственную гостиную. Джейн, мы можем быть друзьями.

Вот тут я потеряла голову. Я вскочила и набросилась на нее с кулаками. Она пыталась схватить меня за запястья, но отступила с криком, когда я вцепилась ногтями ей в лицо. Тогда Джерри явился на ее крики, схватил меня и сказал, что вызовет полицию. Конечно, он решил меня напугать или успокоить. Но даже такая дура, как я, понимает, что Джерри не сделает этого только потому, что не хочет, чтобы об этом скандале узнали бы соседи. Я сильно ударила его по лицу, а потом остановилась. Не знаю, почему, но весь мой пыл куда-то испарился, я упала на кровать и зарыдала. Даже тогда они не оставили меня в покое. В этой комнате едва хватило места, чтобы разместить двоих, но они остались. Пандора сидела у меня в ногах, а Джерри – на стуле, и они говорили, как меня понимают и уверены в том, что я не хотела напасть на них; их голоса были мягки и добры. А потом они добавили, что я больна и мне надо обратиться к врачу.

– Вам нужна помощь психолога, Джейн, – сказала Пандора, – и мы проследим, чтобы вы ее получили. Мы обязаны вам помочь.

Правда, удивительно? Стоит только мужчине и женщине познакомиться, и через пять минут они уже говорят «мы»…

– Я никогда не имел намерения, – произнес Джерри со свойственной ему помпезностью, – просить тебя покинуть нас. – Он приложил ладонь к щеке, к тому месту, куда я его ударила, оно было ярко-красного цвета. – Мы забудем все это, будто ничего и не было. Прошу, перестань плакать.

– Я спущусь и приготовлю вам чашку чая, – встряла Пандора.

Я ответила, что если она это сделает, то сможет узнать, насколько горяч бывает кипяток. Это заставило их уйти, но дом был такой маленький, а стены такие тонкие, что я слышала, как они совещаются в соседней комнате. Я слышала, как Джерри посоветовал моей квартирантке, что лучше оставить меня в покое, утром мне станет лучше, а она ответила, что останется с ним, поскольку не позволит ему в одиночку «справляться со всем этим». Тогда я поняла, что это она приходила сюда, пока я ездила в Онгар, что это она подарила Джастину ферму и переставила коробки с украшениями. Должно быть, Пандора любовалась жемчугом и планировала носить его, когда поселится здесь. Как я могла с этим справиться? Я кричала, у меня началась истерика, но они меня не услышали или просто сделали вид, что меня просто не существует.

Странно, что я после всего этого уснула. Эти двое лишили меня сил. Я лежала и думала, что придется встать и пойти в ванную, а как мне это сделать, если я должна пересечь лестничную площадку так, чтобы они меня не услышали? Но в следующий момент я очнулась уже в полной темноте, уличный фонарь, освещающий мою убогую каморку, погас, а когда я посмотрела на свои электронные часы, то поняла, что сейчас четыре часа утра. Все еще полностью одетая, я прокралась в ванную. Джерри оставил дверь своей спальни открытой. Когда мои глаза привыкли к темноте, я увидела этих двоих на кровати, на кровати Хиби, его голова на одной подушке, а ее – у него на плече. Я думала, что не сомкну глаз, но провалилась в сон, будто в пропасть, а когда открыла глаза, было восемь часов утра.

– Не думаю, что тебе нужен совет психолога, – сказал мне Джерри на следующий день, когда я ему заявила, что скорее умру, чем останусь в этом доме. – Тебе нужен психиатр.

Я цитирую это, чтобы показать, какими оскорблениями они меня осыпали. Пандора сказала мне покровительственным тоном, что помнит о нашем соглашении и что ей придется продолжать платить мне за мою квартиру. И что это ничего, она с радостью это сделает. Я видела царапины у нее на лице, оставленные моими ногтями. Интересно, как она будет объяснять их посторонним людям, например, на работе. Если ты хочешь получить еще одно место няни, предложил Джерри, я дам хорошие рекомендации. И это после того, как он заявил, что мне нужна помощь психиатра? Я рассмеялась ему в лицо. Он продолжал говорить, будто ничего не произошло, и успокаивающим тоном заявил, что они забудут о вчерашнем вечере.

– Почему бы тебе не остаться до нашей свадьбы? – предложил он под конец.

На все это я не вымолвила ни слова. Накануне вечером я пыталась сделать хоть что-то, и к чему это привело? Теперь я поняла, что единственным выходом было молчать. Игнорировать этих двоих. Я смотрела на них молча – надеюсь, на моем лице нельзя было прочитать ничего, кроме достоинства и спокойствия, – и слегка качала головой.

Но я не могла найти в себе силы так же обойтись с Джастином. Он был невинным ребенком, и ему надо было как-то объяснить весь тот шум и суету, которую эти двое устроили прошлой ночью.

– Я больше к тебе не приду, Джастин, – сказала я. – Папа и Пандора очень плохо ко мне отнеслись, поэтому мне придется уйти. Ты понимаешь?

Он уставился на меня своим сбивающим с толку взглядом и ответил:

– Не знаю.

В тот день Пандора перевезла из моей квартиры все свои вещи, а я, в свою очередь, погрузила свои в автомобиль. Мы не разговаривали. Не говоря ни слова, она вложила мне в руку конверт с чеком за мою квартиру. Джерри ушел на работу, так и не оставив обещанных рекомендаций. Я и подумать не могла о работе в качестве чьей-то еще няни, но он не должен был знать об этом. Он забыл; ему было все равно. Я огляделась вокруг, пытаясь сообразить, что мне еще нужно будет сделать в этом доме, достала ключи, которые Джерри дал мне два с половиной года назад, и положила на столик в прихожей, когда Пандора первой нарушила молчание.

– Джейн, – сказала она, – вам нужна помощь, правда.

Могло ли быть что-либо более оскорбительное? Я ей не ответила. Я села в машину и поехала прочь, назад в Килбурн. Оказавшись в своей квартире, обошла ее, пытаясь найти то, что она могла испортить или сломать, когда жила здесь. И, разумеется (как говорит мама), нашла след ожога от горячего блюда на сушилке и надкол на одной кафельной плитке в ванной комнате, а одна из штор на окне была сильно разорвана. Я, ни минуты не раздумывая, достала ручку и бумагу из выдвижного ящика под тем, где когда-то хранила жемчуг, написала Пандоре официальное письмо, перечислила ущерб и сообщила ей, что ввиду этого не стану возвращать ей залог, который она мне выплатила.

Я как раз заканчивала писать, когда явился Стю, мойщик окон. Разумеется, без предупреждения. Он даже не позвонил в дверь и, кинув на меня хмурый взгляд, заявил, что я нашлась, словно фальшивый пенни, а потом добавил, что моя бывшая квартирантка была «сногсшибательно красивой птичкой». Первое, что я собиралась сделать, когда закончу письмо, было проверить, в целости ли вещи Хиби на дне шкафа, но пришлось ждать целый час, пока уйдет Стю. Я открыла чемодан, подняла синий шерстяной халат и нашла под ним все, как я и оставила. Должна отдать должное Пандоре – квартира была вполне чистой и опрятной. По крайней мере, она была хорошей хозяйкой.

В помощи я не нуждаюсь, но иногда думаю о том, чем я все это заслужила. Для меня все шло очень хорошо (то есть насколько это возможно), я отлично ладила с Джерри и Джастином, откладывала деньги, планировала сменить автомобиль… Потом прилетела эта бомба и все разрушила. Я просто хочу знать, почему? У меня лежали кое-какие деньги в банке, больше двух тысяч фунтов, плюс чек за квартиру и не возвращенный ей залог, но это все, что у меня было. Три четверти имеющихся у меня денег пошли на уплату по ипотеке. Когда у меня закончатся все деньги, как я буду платить строительному кооперативу?

Разумеется, мне придется найти работу, и это надо сделать как можно быстрее. Не работу няни – я действительно говорила серьезно, ни за что и никогда. Это означало – опять библиотека, не так ли? Та, где я работала – Библиотека британской истории, – закрылась и бесследно исчезла. Можно просматривать списки вакансий каждый день, много недель, пока наткнешься на должность библиотекаря. Мне пришлось все рассказать маме, и она надавала мне кучу полезных советов. Магазины и кафе на магистрали Онгар всегда печатают объявления о свободных вакансиях, сказала она, забыв свое замечание о том, какую работу заслуживает человек с хорошим дипломом. Когда я попыталась возразить, заметив, что еще не опустилась до работы в магазине, она предложила пойти на курсы подготовки учителей. Если мне не удастся получить грант, то она заплатит.

– Я ненавижу детей, – сказала я, и на том разговор был окончен.

Я отправилась в Центр занятости. Это бы самый унизительный опыт, который я когда-либо получала, но я туда пошла. Они не слишком заинтересовались, когда я рассказала им, что оставила прежнюю работу по собственному желанию, но включили меня в свои списки и сказали, что у меня слишком высокая квалификация для большинства вакансий, которыми они располагают. Я пришла домой и принялась отвечать на объявления о требующихся личных помощниках и секретарях. Двадцать писем я написала в ту первую неделю, и тридцать было мной отправлено на следующей. В ответ на все письма я получила одно приглашение на собеседование. Это была работа администратора-секретаря у трех поверенных, основавших какую-то партнерскую компанию. Мне не понравился внешний вид этого места, в переделанном помещении через дверь от них продавали подержанную одежду. Собеседование было назначено на полдень. Они заставили меня прождать десять минут, а когда я сказала, что у меня нет навыков работы на компьютере, женщина, беседующая со мной, посмотрела на меня свысока. В вашем объявлении ничего не сказано о том, что соискатель должен владеть компьютером, заметила я, а она ответила, что это само собой разумеется и об этом нет нужды писать.

Я прожила в своей квартире шесть недель, перепробовав сотню мест в поисках работы, когда, просматривая список вакансий в газете «Стандард», в рубрике «Свадьбы» наткнулась на объявление о свадьбе Джерри Фернала и Пандоры Анны Флинт. Я слышала фразу «открылись старые раны», но никогда до того момента не чувствовала этого на себе. Я ощутила, как эти раны открылись на моих руках и ногах, а Джерри Фернал втирает в них соль. Задумался ли он хоть на мгновение, что делает со мной, вынудив меня уехать, заставив все бросить и отказаться от работы? Я пожертвовала для него всем, оставила «интеллигентную» должность в прославленной библиотеке, ухаживала за его ребенком, готовила ему еду и делала домашнюю работу, не говоря уже о том, что вывезла отвратительную развратную одежду, которую его драгоценная жена надевала, чтобы соблазнять своего любовника. И разве я хоть слово сказала ему об этом? Разве я сообщила ему, какой в действительности была Хиби? Нет. Разве я упомянула ее любовника, хотя бы намекнула, что он у нее был? Снова нет и нет. Наоборот, я слушала, как он непрерывно говорит о том, какая она была чудесная, какая добрая, какая прекрасная мать, и так ему сочувствовала, что теперь меня тошнит даже при мысли об этом.

Какой же Джерри лицемер! Эти стоны о Хиби мне пришлось выслушивать вечер за вечером долгие месяцы, и как он даже подумать не может о другой женщине, а три года спустя – всего три года – он закрутил роман с моей квартиранткой. Какой он, должно быть, мелкий человек, если влюбился в женщину, которая только внешне похожа на его покойную жену. Интересно, что бы подумала о нем Хиби, если бы узнала. А может быть, она и знает. Может, существует жизнь после смерти, хотя кто я такая, чтобы судить об этом? Джерри обычно говорил Джастину, что его мама в раю, смотрит на него с небес. Возможно, Хиби наблюдает за всеми нами – за собственным мужем, за бедным маленьким Джастином, за мной и даже за своим любовником Айвором Тэшемом – и делает свои собственные выводы.

Жизнь несправедлива. Как я помню, это первое, что сказала мне мама. Мне было года четыре. «Жизнь несправедлива, Джейн, – заявила она. – Тебе придется к этому привыкнуть». Я думаю об этом сейчас, когда сравниваю жизни Айвора Тэшема и мою. Я ни секунды не сомневаюсь, что он не знает, каково это – пытаться устроиться на одну работу за другой и получать лишь один ответ, что место уже занято. Конечно, не знает. Богатые, могущественные родственники устраивали его на работу. Влиятельные люди помогли ему пройти в парламент. Личные доходы росли, так что в том случае, если взятка и подкуп были единственным способом получить повышение, у него были средства на взятку и подкуп. Я всегда читаю разделы о рождениях, свадьбах и смертях в газете. Вот как я узнала о женитьбе Джерри Фернала. Вот как я узнала о смерти отца Айвора Тэшема: «Джон Гамильтон Тэшем внезапно скончался дома, любимый муж Луизы и дорогой отец Айвора и Айрис…» Наверное, он оставил своему сыну огромное состояние. Никто никогда не оставлял мне ничего. Дом моей матери в Онгаре, наверное, стоит полмиллиона. Держу пари, что когда она умрет, кто-нибудь получит разрешение на строительство поместья у нашей двери, и его стоимость упадет вдвое.

Сейчас я сижу в своей гостиной-спальне – Стю был прав, как еще ее можно назвать? – и перелистываю свой альбом вырезок. Я вернулась к началу, к газетным вырезкам об аварии, в которой погибла Хиби. Их четыре. Одна и та же сцена гибели и хаоса, снятая с разных ракурсов. Я вижу разорванный, искореженный металл, разорванные покрышки, осколки стекла, но никаких тел или частей тел, никаких пятен или рек крови. Единственный признак того, что в той машине погибли люди, – это кусок грязного пальто или куртки, накинутой на спинку сломанного сидения. Может, полицейские унесли тела к тому моменту, когда были сделаны фотографии? Они вырезали водителя из обломков и увезли его, переломанного и истекающего кровью, на машине «Скорой помощи» в ближайшую больницу Я не знаю, и не думаю, что кто-нибудь мне об этом расскажет.

Я сама надписала эти фотографии. Одна надпись гласит: «Останки черного «Мерседеса», который вел Дермот Линч, живущий в Паддингтоне, на западе Лондона». Я забыла это имя. Неудивительно, правда, после всего, что я пережила. У меня было о чем подумать, если не сказать больше. Но теперь мне не о чем думать, кроме того, как найти работу, достать денег и выжить. Нет, это преувеличение. Я не умру. Все, что со мной случится, – это то, что я уеду отсюда, меня исключат из строительного кооператива и я поселюсь у матери. Не будет преувеличением сказать, что эта судьба хуже смерти.

Если я буду думать об этом слишком долго, у меня не хватит сил и энергии и дальше составлять бесконечные резюме. Я не пойду на собеседование, назначенное на завтра, на место секретаря в приемной фирмы в Крейвен-парк, выпускающей шлакобетонные блоки, что бы это ни значило. Поэтому я листала страницы альбома, не обратив внимания на снимок пистолета из «Дейли экспресс», пока не дошла до первой фотографии Айвора Тэшема. Конечно, ничто не указывало на его связь с аварией, на нее никогда ничто не указывало.

Интересно, что произошло с Дермотом Линчем из Паддингтона, на западе Лондона? Он очень сильно пострадал. Возможно, он умер.

Я нашла телефонную книгу Западного Лондона и открыла раздел жилых кварталов. Паддингтон – это индекс W2. Там числилось очень много Линчей, и у многих были имена, начинающиеся на букву «Д», но ни один из них не имел индекса W2. Фактически среди всех Линчей только один оказался в разделе W2 – это был П.Х. Линч на улице Уильям-Кросс-Корт, 23, Роули-плейс. Инициалы П.Х. могли принадлежать его жене или отцу. Или брату.

Я бы хотела знать, жив ли Дермот Линч.

Глава 20

Я не получила работу у изготовителей шлакобетонных блоков. На обратном пути из Крейвен-парк сломалась машина. Я застряла на Хэрроу-роуд, не смогла заставить машину завестись и снова остро осознала, что на меня свалилась очередная проблема, поскольку починка автомобиля влетит мне в копеечку. Во-первых, я не продлила свое членство в Королевском автомобильном клубе, а во-вторых, отказалась от мобильного телефона. Я пользовалась им только в автомобиле, а тут практически единственный случай, когда он мне нужен… ну, и мне пришлось бросить машину и шагать полмили до гаража, где, как сказал владелец местного магазина, мне могли бы помочь. Они и помогли. Согласились отбуксировать к себе машину, осмотреть ее и оценить, что нужно сделать, но когда я вернулась на их грузовике, обнаружила на ветровом стекле штрафной талон.

Дорога домой на общественном транспорте отняла бы несколько часов. Там ходит только восемнадцатый автобус, и он даже близко не подъезжает к нужному мне месту. Я поймала такси, хотя сейчас это мне не по карману. Водитель повез меня по Хэрроу-роуд на Уорвик-авеню, и так как дорога резко пошла вверх, свернул на Роули-плейс. А там, на правой стороне, немного дальше, находится Уильям-Кросс-Корт. Неужели мне повезло? Если да, то это первое везение за много лет. Удача ко мне не заглядывает, поэтому, когда это случается, я отношусь к ней с подозрением. Я тут же начинаю сомневаться – а вдруг это вовсе не удача или у нее в хвосте прячется жало?

В конце концов, какой от нее толк? Я уже знала, что Линч живет на Уильям-Кросс-Корт, если он вообще существует на этом свете. Я могла бы найти это место сама, без вмешательства дорогостоящего такси. Тем временем водитель свернул на улицу под названием Парк-Плейс-Виллас и поехал по Мейда-авеню к Эджвер-роуд. Конечно, он выбрал самый длинный и поэтому самый дорогой маршрут из всех возможных.

* * *

Ремонт моей машины обойдется мне в восемьсот фунтов: новый коленвал, новый вентилятор, четыре новые покрышки, множество новых деталей для двигателя и, конечно, новый аккумулятор. И даже после этого, сказал автомеханик, она не будет как новенькая. «Откровенно говоря, вашу машину следовало бы отправить на свалку». Я начала спрашивать себя, нужна ли мне эта развалюха и не лучше ли будет оставить ее там, где она сейчас, и попросить мистера Всезнайку от нее избавиться.

Автобусом и пешком я обошла шесть рекрутинговых агентств, и пока ждала от них ответов, просматривала раздел «Свободные вакансии» в газетах. На большинство из них я взирала с недоумением, поскольку понятия не имела, что нужно делать на этих должностях и о чем думали те, кто опубликовал эти объявления. Например, что такое координатор проекта? Или что делают руководитель восстановления, менеджер по экономической политике, командный лидер демократических служб? Нельзя претендовать на эти места, если я даже не знаю, что это за работа.

Мне надо быть более позитивной. Я должна думать о своих преимуществах, какими бы они ни были: хороший диплом по английскому, опыт работы в библиотеке, два с половиной года ухода за ребенком с расшатанной психикой. Несомненно, они должны помочь мне получить какую-нибудь работу в секторе здравоохранения или, предпочтительно, в секторе литературы по здравоохранению, если таковая существует. Я начала печатать заявление о приеме на работу властям Лондона – я не могу ехать в Ланкастер или Глазго – в области ухода за детьми и поддержки семьи, но тут порвалась лента в пишущей машинке. Я не слишком-то расстроилась, она была такой старой. Когда Хиби увидела ее, она заметила, что я, наверное, последний человек в Лондоне, который до сих пор пользуется пишущей машинкой, и не поверила мне, когда я сказала, что мне не по карману компьютер. Полагаю, я смогу достать завтра новую ленту – если их еще можно купить.

Я бы все равно не получила эту работу – наверное, им нужен социальный работник. Другие письма я написала от руки: одно – заявление на должность чиновника по надзору в компанию под названием «Чайлд Алерт», другое – на место младшего экономиста здравоохранения, должность, которая «дает возможность карьерного роста», и если я постараюсь, то стану «экономистом здравоохранения». Я ее не получу. Я это знаю. Я недостаточно младшая.

Позвонила мама. Первое, что я от нее услышала, что она не разговаривала со мной две недели, а уже после этого упрека она продолжила:

– Не знаю, что навело меня на эту мысль, Джейн, но мне пришло в голову, что вы с Каллумом расстались. Он ведь не бросил тебя, правда?

Не «ты его не бросила», отметила я. Я сказала ей, что Каллум умер. Он погиб в автомобильной аварии, когда его машина столкнулась с сорокатонным грузовиком на шоссе М-1. Не знаю, почему я это сказала, разве что в тот момент думала о той аварии, в которой погибла Хиби. Просто мне пришло в голову его прикончить. Убить, как это делают писатели со своими персонажами.

Она ахнула и даже слегка вскрикнула. Несомненно, мать мне поверила.

– Бедняжка моя, – наконец проговорила она. – Мне ужасно жаль. Расскажи мне, что случилось.

Я ответила, что не хочу говорить об этом. Рассказала ей о своем автомобиле и о пишущей машинке. «Тебе нужна машина, – еще одно пустое сотрясание слов. – Как ты сможешь добраться сюда без машины?» Такой ничем не прикрытый эгоизм чуть не вызвал у меня улыбку. Мои желания, мои чувства не имеют значения; важно лишь то, что я должна иметь возможность приехать в Онгар. Иногда мать напоминает мне Хиби и Джастина, точно так же, как они напоминали мне ее.

– О, я могу пройти полмили пешком до станции «Килбурн-парк», – ответила я, – воспользоваться линией метро Бейкерлоо до «Оксфорд сёркус», по крайней мере за полчаса доехать по Центральной линии до Эппинга, а потом потратить целое состояние на такси до Онгара. Это так просто, никаких проблем.

– Нет нужды быть такой саркастичной, – буркнула в трубку мать.

Я возразила, что она ошибается, ведь сарказм – это мое последнее прибежище; тогда моя мать сказала, что оплатит ремонт автомобиля. А пока она выделит мне деньги на прокат машины. Мне ничего не оставалось, как спросить, почему она все это делает; может, потому, что решила начать с чистого листа? В ответ мама расплакалась. И между ее всхлипами я смогла разобрать, что она всегда делала для меня все, что было в ее силах, и теперь только просит, чтобы я позволила ей заплатить за прокат машины, которая доставит меня в Онгар. Меня подмывало бросить трубку, но я этого не сделала. Я кое-что поняла. Я поняла, что у меня нет никого, кроме нее, только она одна у меня и осталась. Она – мой единственный друг. У меня нет работы, нет денег, нет перспектив. Скоро не будет и дома. Каллума не существует, ведь я его выдумала, и мой единственный друг – это моя мать. Конечно, я позволю ей оплатить ремонт и прокат машины. У меня нет выбора.

– Прости, мама, – сказала я, сжав зубы.

И сплела длинную историю о своей последней встрече с Каллумом. А потом добавила, как ужасно было получить известие о его гибели, и мне кажется, что никогда не оправлюсь от этой невосполнимой потери. Это было довольно весело и навело меня на мысль о том, что я должна чаще проделывать нечто подобное. Я могла бы жить в этом фантастическом мире и изобрести новую личность, стиль жизни и все, что к этому прилагается. Тогда я, может быть, смогла бы убежать от своей настоящей жизни – скучной и безрадостной.

Я согласилась приехать и навестить маму на выходных – хотя, поскольку я не работаю, суббота и воскресенье перестали иметь для меня какое-то особое значение – и пожить у нее несколько дней. В ее голосе звенели слезы. Ну, это очень плохо.

Я поехала в Онгар и прожила там дольше, чем собиралась, но было очень приятно, что кто-то обо мне заботится, а не наоборот, как обычно бывает в моей жизни. И пока я жила в доме матери, я изо всех сил старалась выбросить из головы все заботы. Мама обещала, что будет платить по моей ипотеке, пока я не найду работу, то есть я могу выбросить эти траты из головы на полгода вперед. За это время я, конечно, что-нибудь найду. Все это доказывало, что у матери гораздо больше денег, чем она говорит.

Она все время спрашивала о Каллуме, сокрушалась, что я, должно быть, горюю по нему. Мы так долго были вместе, что он был практически моим мужем. Она любит рассуждать об этом, и я уверена, что она рассказывает о своем «зяте» подругам. Они по большей части вдовы, и теперь, когда я стала кем-то вроде полувдовы, видимо, они примут меня в свой круг. Когда я начну думать, что Каллум действительно существовал, то пойму, что схожу с ума. Мама всегда раньше говорила – и вероятно, этого мнения она придерживается и сейчас, – что разница между сумасшедшими и теми, кто в здравом уме, в том, что сумасшедшие не понимают, что они потеряли рассудок. Но я недавно где-то читала, что у шизофреников бывают проблески сознания, и тогда они начинают понимать, что с ними происходит. Интересно, не это ли происходит сейчас со мной. Когда я выдумала Каллума, я прекрасно осознавала, что делаю, решение уничтожить его, как я надеюсь, было принято тоже в здравом уме, но я до сих пор не сказала матери, что все это было моей фантазией, от начала и до конца. Может быть, потому, что я уже не вполне здорова, и если дела у меня и дальше будут идти плохо, я буду все больше погружаться в безумие…

Все эти размышления были достаточно мрачны даже по моим стандартам. Когда я вернулась домой, меня ждали три письма: два с отказом от места координатора и командного лидера (ничего неожиданного) и – подумать только – письмо от Пандоры Фернал; наверное, я так должна ее теперь называть. Во всяком случае, так она подписала свое послание. Оно пришло всего два дня назад.

Я ожидала новых оскорблений, но их не было, и Пандора даже не намекала на то, что хочет вернуть свой аванс. Но это, я уверена, она припасла на потом. Ей что-то от меня было нужно, но она исписала целую страницу и половину следующей, пока добралась до сути. Могу привести это письмо целиком.

Фортун Вейл, 35

Лондон, NW11

Дорогая Джейн,

Я уже давно с вами не связывалась. Как вам понятно из адреса на этом письме, мы переехали. Теперь мы живем в Голдерс Грин, и этот район мне нравится, потому что он недалеко от Хэмпстед Хит. Школа, куда сейчас ходит Джастин, нравится мне гораздо больше той, что была в Хендоне. В нашем доме четыре спальни, что важно, так как, вы не поверите, но я жду ребенка. Он должен родиться в августе, и, как можете себе представить, мы оба очень этому рады. Джерри просто на седьмом небе от счастья. Он такой прекрасный отец.

Я высылаю вырезку из газеты, которую нашла во время переезда. Я поняла, что она принадлежит вам, так как на обратной стороне подписана вашим почерком. Она завалилась за кровать. Не знаю, важна ли она для вас, но я подумала, что лучше отослать ее вам. Простите, что сделала это не сразу, но у нас было дел по горло в связи с переездом.

Я хочу, чтобы вы были в курсе еще одного момента. Ничего личного или связанного с тем, что произошло перед вашим уходом. Просто это касается Джерри и меня. Не могли бы мы как-нибудь встретиться? Я могу приехать к вам, или переговорим еще где-нибудь. Я была бы вам очень благодарна.

С наилучшими пожеланиями,

Пандора (Фернал)

Как будто я знаю десяток Пандор. Значит, она беременна. Времени она не теряет. В самом деле, дом с четырьмя спальнями… Должно быть, дела у Джерри идут хорошо. (Тогда я думала именно так, но вскоре выбросила эти мысли из головы, попыталась сосредоточиться на том, о чем она просит, и рассмотреть повнимательнее то, что она прислала.) «В курсе дела», подумать только; «переговорим»…

Вложенная вырезка оказалась фотографией Айвора Тэшема, в том самом пластиковом файле, который я обнаружила в выдвижном ящике в спальне Хиби и, наверное, потеряла где-то в доме. Собственно говоря, я совсем забыла об этом клочке бумаги, и это неудивительно после того, как они со мной обошлись. Я всмотрелась в него пристальнее, чем раньше. Айвор Тэшем стоял у микрофона, рубя рукой воздух. Газета напечатала этот снимок, когда он баллотировался от Морнингфорда на дополнительных выборах в 1988 году. Я никогда не обращала внимания на его обратную сторону, а сейчас посмотрела, и там, на верхнем поле, рукой Хиби было написано: «В следующий раз надо будет попросить настоящую фотографию».

Первым моим инстинктивным желанием было не отвечать на письмо или написать и сказать, что я о ней думаю. Новая лента в пишущей машинке уже заправлена, хоть я не сомневаюсь, что скоро и она меня подведет. Но что же мне делать, в конце концов? Мне было любопытно. Я хотела знать, в курсе чего должна быть. Это нечто, имеющее отношение к подписи на газетной вырезке? Но ее сделала не я, а Хиби, хотя Пандора уверена, что эта газетная вырезка принадлежит мне. Если бы Джерри увидел этот клочок старой газетной бумаги, то сразу же понял бы, кому принадлежит этот снимок. Значит, он не видел его и, соответственно, ничего не знает об этом письме. Так что же хочет от меня Пандора? Встретиться из-за старой газетной вырезки? Ну, это полная чушь! Она написала, что в этом нет ничего личного и это не имеет отношения к тому, что они меня выгнали. Может, мне лучше позвонить? Но я не могла этого сделать. Она не дала номер телефона, и, как я могу предположить, его еще не успели внести в справочник. Мне ничего не оставалось, как отправить ей письмо. В нем я назначила дату и пригласила на чай. Я выбрала 14 мая, как раз накануне четвертой годовщины смерти Хиби. Нужно, чтобы это был чай, а не спиртное, и то время, когда Джерри и Джастина нет дома. Я чувствовала, что Джерри ничего не узнает о нашей встрече, и была права.

Пандоре оставалось еще три месяца, но она была огромной. Я считаю, что женщина должна носить свободную одежду, когда она беременна, но блуза или туника, или как там она называется, так плотно обтягивала этот огромный холм, что можно было с легкостью различить выпирающий пупок. Я подала чай и печенье. Пандора жадно набросилась на них.

– Я вечно голодна, – сказала она. – Ем за двоих.

Я вежливо улыбнулась.

– Надеюсь, я не вынудила вас взять на работе выходной, – произнесла Пандора. – Я думала, вы будете настаивать на выходном дне, и это было бы немного неловко.

Я себя знаю. Я не гордая.

– У меня нет никакой работы, – ответила я. – Я никуда не устроилась. И я не работаю с тех пор, как ваш муж от меня избавился. Если бы мне не помогала мать, я стала бы бездомной.

– О, господи, – смутилась Пандора. – Уверена, что вы скоро найдете работу. Вы такая умная…

После этого наступила пауза, и мне ничего не оставалось, как ее нарушить:

– О чем вы хотели поговорить со мной?

– Ну, – начала Пандора, немного расслабившись, – это довольно странно. Когда мы переезжали, я осматривала дом, решая, что взять с собой, а что выбросить, и… в нашей спальне я нашла нечто очень необычное.

Видимо, я что-то упустила из виду. Может, я оставила не только фото Тэшема, но и маску в блестках или черный кружевной корсет?.. Но нет.

– В коробке лежала нитка жемчуга. Я видела его раньше, когда делала уборку в доме, но не обратила особого внимания. На этот раз я ее рассмотрела. На мои расспросы Джерри объяснил, что ожерелье принадлежало Хиби, что незадолго до гибели она купила его в «Вулворте», а может быть, в «Марксе», он точно не помнит. Но, Джейн, она не могла этого сделать. Его не могли продавать в обычном универмаге. Этот жемчуг баснословно дорогой.

Я чуть не рассмеялась ей в лицо, но мне удалось сдержаться. Я только спросила у нее, откуда она это знает.

– Я раньше работала в компании, торгующей жемчугом.

– Я думала, вы занимаетесь пиаром.

– Это правда. Я работала в той фирме, когда мне было чуть больше двадцати лет. Я не была сортировщицей или экспертом, но я все-таки разбираюсь. Могу отличить, где купили жемчуг – в «Марксе» или на Бонд-стрит. В той нитке, что я нашла в коробке, безупречные крупные жемчужины, и это очень дорого; за него заплатили от шести до семи тысяч фунтов. Вам это не кажется странным?

Я с удовольствием ответила стандартной фразой из сотен плохих книг и пьес:

– Наверное, этому есть совершенно простое объяснение.

– Этого не может быть. Хиби не могла его купить. У нее не было денег. Она даже не работала. Должно быть, кто-то подарил его ей.

– А что говорит Джерри?

– Он не знает. Я ему не сказала.

Я спросила у нее, почему.

– Разве это не очевидно? Мой муж так бережно хранит память о ней… Я ничего не имею против. Я понимаю, как он к ней относился. Это лишь значит, что он хороший муж, правда? Кто-то подарил ей этот жемчуг и… ну, вряд ли этот человек преподнес это ожерелье, потому что восхищался ею издалека.

– Я не знаю, – ответила я и спросила, что она собирается делать.

– Возможно, ничего. Разве я могу рассказать ему и разрушить его иллюзии? И все-таки, послушайте, Джейн, нам пригодились бы деньги. Переезд обошелся нам дорого. И вот-вот родится ребенок. Мы могли бы продать этот жемчуг за шесть тысяч, возможно, больше. Иногда меня пугает мысль о том, что он лежит в нашем доме.

Пандора еще долго распространялась об этом, разрываясь между желанием оставить ее драгоценного Джерри в неведении и сохранить незапятнанной его любовь, и жаждой денег. Она хотела выяснить, знала ли я о жемчуге.

– Вы были такой близкой подругой Хиби, – начала она, задумавшись, а потом быстро добавила: – Не говорила ли она вам, что у нее есть любовник? Неужели ни разу не рассказывала о таком дорогом подарке?

Я ответила, что хранить тайны Хиби – мой священный долг. Пандоре это понравилось. Это та высокопарная чушь, которой она сама грешит. Но ее подозрения усилились, я это предвидела. Когда она уходила, я сказала:

– О, между прочим, тот фотоснимок, присланный вами, принадлежит не мне. Надпись на обороте сделана рукой Хиби.

– Хиби? Вы уверены?

Я ответила с грустной улыбкой:

– Она была моей лучшей подругой, Пандора.

– Мне не хочется спрашивать, но вы знаете, кто этот мужчина?

Качая головой, я ответила:

– Это легко узнать. Мне кажется, эта вырезка из газеты «Таймс».

После этих слов она ушла, все еще не зная, что делать. Думаю, ее любовь к деньгам в конце концов победит ее щепетильность. И не только ее любовь к деньгам. Что бы она ни говорила, она предпочла бы, чтобы Джерри разочаровался в Хиби, чтобы его память о первой жене была запятнана, потому что тогда он стал бы любить ее сильнее.

Если посмотреть в лицо фактам, то не думаю, что я когда-нибудь найду работу. Ну, я могла бы убирать чужие квартиры или подстригать газоны, устроившись садовником, но даже если бы я могла решиться на такую работу, мне бы все равно не хватило средств для оплаты квартиры. Мама продолжает присылать мне чеки, а еще выделила средства на ремонт моей машины и, если уж на то пошло, содержит меня. Теперь, когда на моем банковском счете ничего не осталось, я подумываю о том, чтобы получить пособие по безработице, и тогда Министерство социальной защиты было бы обязано погасить проценты по моей ипотеке. Значит ли это, что я проживу на пособие остаток жизни? Во всяком случае, до шестидесяти лет? Тридцать лет жить на пособие?!

Джерри Фернал довел меня до этого. Нет, это не совсем так. Мне надо вернуться назад. Айвор Тэшем довел меня до этого. Это он организовал фальшивое похищение, во время которого погибла Хиби. Именно из-за ее смерти я пошла работать на Джерри Фернала и стала няней Джастина. Если бы она была жива, я все равно потеряла бы работу в Библиотеке британской истории, но нашла бы другую. Именно эти годы, проведенные в доме ее мужа, потерянные годы, когда я занималась черной работой по дому по доброте душевной, лишили меня всех шансов. Кто-то в этом виноват, но был ли это Айвор Тэшем или только те, кто похитил Хиби? Он или они запустили цепную реакцию, и Тэшем покатил с горы снежок, выросший в снежную лавину, поглотившую мою жизнь. Теперь Айвор Тэшем успешен, богат и счастлив, живет со своей любовницей в красивом доме, в газетах ему прочат высокие посты и даже место в кабинете министров, а я – бедная, безработная и всеми забытая. Я лишилась друзей и попала в зависимость от матери.

Я сидела одна по вечерам и думала об этом, и мне захотелось узнать больше. Я слишком мало знаю о таких вещах. Я не знаю, рассказывают ли полицейские журналистам об этом. Если это так, то Айвор Тэшем, возможно, боится попасть в газеты. Не это ли он имел в виду, когда спросил, что я собираюсь делать? Наверное. Полицейские вскоре решили, что хотели похитить Келли Мейсон, и может быть, к тому времени Тэшему было уже поздно рассказывать им правду.

Где-то в этой истории был пистолет, но я не знаю, чей и откуда он взялся. Не может быть, чтобы ее любовник хотел кого-то застрелить. Возможно, им хотели напугать Хиби. Но зачем было ее пугать? Кроме Айвора Тэшема, только один человек знает, что он собирался делать с оружием. И только он может мне рассказать об этом, если еще жив и если может кому-то о чем-то рассказать.

Почему мне хочется это знать? Мне нужны деньги. Их можно достать не только устроившись на работу, получая пособие или помощь от родственника. Когда-то я только в книгах или в телесериалах могла узнать о том, что люди требуют деньги за то, что хранят какую-то тайну. Мне бы не пришло в голову примерить это на себя.

Но я попыталась получить работу, и меня тошнит, когда приходится просить денег у мамы или брать их без спроса. Я еще не опустилась до жизни на пособие, но это произойдет, если надо будет выбирать между ним и голодной смертью. Единственное, что мне остается, уже не кажется мне нереальным, а выглядит вариантом, заслуживающим серьезного рассмотрения. У Айвора Тэшема есть тайна, и, вероятно, к этому времени к ней прибавились еще и другие, и он заинтересован в том, чтобы никто и никогда не узнал правды. И, самое важное, он достаточно состоятельный человек. Я знаю одну из его тайн и не расскажу о ней газетам, если он за это заплатит. Это простой обмен, деловая сделка.

Я не могу спать. Не могла уснуть с тех пор, как мне привиделось, что в эту комнату вошел Каллум, хотя я никогда не представляла себе, как он выглядит, даже когда впервые придумала его для мамы. Он немного похож на Айвора Тэшема, а немного – на Джерри Фернала. Он спустил с поводка собаку, и она прыгнула ко мне на кровать с тихим рычанием, и я проснулась от собственного крика.

Глава 21

Большую часть 1993 года Айвор был занят боснийским кризисом и разрушительной деятельностью ИРА. В Палате он всегда был при деле и постоянно служил темой газетных политических комментариев, а одно из самых серьезных изданий отдало целую полосу, посвященную его деятельности. Это было в марте. Там уделялось достаточно много места информации личного характера о его «прекрасном доме» и «привлекательной партнерше Джульетте Киз». Он сражался с Джоном Хамфризом в программе «Сегодня», и если и не победил, то и не потерпел позорного поражения. В апреле, в ночной программе «Вопрос часа», он хвалил недавнее заявление Джона Мейджора, что в стране начинается экономический подъем, хотя этот вопрос выходил за рамки его компетенции, и сказал, что «дела очень резко пошли в гору», приводя в пример падение числа безработных.

На следующий день, когда Айвор закрывал дверцу своего правительственного автомобиля в Сити, в пятидесяти ярдах от него взорвалась бомба, подложенная боевиками ИРА. Было пол-одиннадцатого утра, и он приехал на совещание. Взрыв повалил моего шурина навзничь, но он не пострадал. Другим не так повезло. Один человек был убит, сорок ранено, ущерб оценили в миллионы фунтов. Фотографию Айвора на этот раз напечатали во всех газетах и процитировали его высказывание о том, что он благодарен собственной удаче и как он опечален потерянными жизнями. Он становился очень знаменитым.

Его фотографию снова поместили в газетах, когда он участвовал во встрече с другими министрами обороны стран НАТО в Брюсселе для обсуждения мирного плана Вэнса-Оуэна с целью найти долговременный выход из ситуации на Балканах. Они сфотографировали его элегантную фигуру, взбегающую по лестнице в самолет в Хитроу, явно предпочитая его снимок фотографии премьер-министра. Несомненно, он был гораздо интереснее. За три дня до этого Джон Мейджор провел крупномасштабную реорганизацию правительства, заменив Норманна Ламонта на посту канцлера казначейства Кеннетом Кларком, который раньше был министром внутренних дел. Майкл Ховард стал новым министром внутренних дел, а Джон Гаммер занял его место в Министерстве по охране окружающей среды. Были и другие повышения, но для Айвора – ничего. Как всегда полный оптимизма, он отказывался впадать в отчаяние. Он был еще молод, правительство, по его мнению, сейчас пользовалось такой популярностью, какой уже давно не было, доказывая всем, что его члены снова вернутся после следующих выборов. Так шли месяцы, без повышения и без перемен.

Вероятно, все эти его фотографии в газетах заставили Берил Палмер позвонить в его дверь и попросить автограф.

– Должно быть, это было очень мило, правда? – спросила Айрис, когда он нам об этом рассказал.

– И да, и нет, – ответил Айвор. – Я ведь не совсем знаменитость. Это было нечто новое. Кажется, у меня никогда раньше не просили автограф. Она хотела получить его для своей внучки, принесла с собой детский альбом.

Я спросил у него, кто она.

Он неохотно рассказал нам, но пришлось, раз уж он начал. В конце концов, иначе не было смысла заводить этот разговор. Но я понял этот его взгляд, и Айрис его знала. Айвор предвидел, что откроется нечто такое, чем он не гордится, хоть и не стыдится этого.

– Это меня и встревожило. Я хочу сказать, что мне это польстило, и было приятно, но дело было в том, кто она такая.

– Ладно. И кто же она?

– Она раньше убирала в квартире рядом с моей, на Олд-Пай-стрит, вернее, она работала уборщицей в нескольких домах по этой улице. Однажды она увидела меня и тут же узнала.

– Айвор, – спросила Айрис, – кто она?

– Тетушка Хиби.

Айрис сказала, что не понимает, откуда он узнал, что она – тетушка Хиби? Она ему сказала? И это означает…

– Вот именно. Должен сказать, ты сегодня необычайно медленно соображаешь. Мать Хиби – ее сестра, однако, по-видимому, она не слишком часто общается с родственниками, хотя она, – тут Айвор запнулся на секунду, – пришла на похороны Хиби. Она мне сказала, что выходила из квартиры на моем этаже года четыре назад и в дверях столкнулась со своей племянницей.

– Но Хиби наверняка не сказала ей, куда идет?

– Я не совсем понимаю, что еще она могла сделать, а ты?

– Это важно, Айвор?

Он отвел взгляд.

– Не знаю. Конечно, мне бы не хотелось, чтобы такая женщина… неважно. Возможно, это все ерунда.

Его недовольный вид, я уверен, скорее был вызван тем, что тетя его бывшей подружки – уборщица. И все же, как бы мало Берил Палмер ни общалась со своими родными, она должна знать не только о смерти Хиби, но и об обстоятельствах, повлекших ее. Айвору показалось, что он заметил нечто такое в выражении ее лица, что ему не понравилось, когда она рассказывала ему о встрече с Хиби у дверей его квартиры: понимающий взгляд, брошенный искоса, который говорил больше слов.

– Ты подписал альбом для ее внучки?

– Да. Я все время думал, что эта девочка должна быть кузиной Хиби. Она ничего не сказала о смерти Хиби, и я в то время не придал этому значения, но после мне это показалось странным. Нет, это показалось мне очень странным. Было бы естественно упомянуть о ней, но она этого не сделала. И, ну, я тоже. Наверное, мне следовало о ней упомянуть.

– Полагаю, ты пригласил ее заходить, – сказал я.

– Конечно. Мне пришлось это сделать. Она сказала, что бывала в Палате раз или два, чтобы послушать мое выступление.

– Но я думал, что миссис Палмер узнала тебя только тогда, когда увидела выходящим из дома.

– Я знаю. Все это было немного странно.

Кандидатов часто отбирают задолго до предстоящих всеобщих выборов. Окончательной датой следующих был май 1997 года, и Айвор, действующий член парламента, почти без вариантов должен был стать кандидатом консерваторов от Морнингфорда. В этом не было ничего неожиданного, и, видимо, никого не удивило, что Аарон Хантер снова выставил свою кандидатуру, и снова под проигрышным ярлыком «независимого кандидата». Этот раз отличался тем, что он избирался от округа Имбервелл, промышленного города и порта на побережье Линкольншира. В интервью «Гардиан» он заявил, что его отец родом из Имбервелла, а его двоюродный брат был председателем районного совета. И даже сейчас у него прочные семейные связи с этим городом.

В своем интервью Хантер особо подчеркнул, что выступает за честность и порядочность в общественной жизни и против разврата, который принял в последнее время недопустимые размеры. Такие вещи всегда раззадоривают определенных представителей прессы, и одна грязная правая газетенка попыталась выкопать в его прошлом что-нибудь грязное, но ей это не удалось. Аарон Хантер был респектабельным отцом троих детей; они не смогли найти ничего, кроме его первого брака с Джульеттой Киз, с которой он развелся восемь лет назад. Джульетта Киз, прибавил автор заметки, теперь стала «партнершей» помощника министра обороны Айвора Тэшема.

Это привело Айвора в ярость, хотя, как мне казалось, для этого не было особых причин. В конце концов, к чему все свелось? Никто не сказал против него ни единого слова.

– Наверное, Хантер рассказал им о Джульетте, – не скрывая раздражения, заявил он. – Иначе откуда они узнали? Все равно, у него нет никаких шансов попасть в парламент. Избиратели Имбервелла не проголосуют за него только потому, что его двоюродный брат – член совета. У нас никогда не было члена парламента от Имбервелла, хотя, конечно, мы получили очень сильного кандидата. Нынешний член парламента – лейборист – уходит в отставку, ему уже почти семьдесят, но есть очень сильный кандидат от лейбористов, да и либеральные демократы хорошо сражаются. Вот увидите.

– Айвору абсолютно безразличны кандидаты от лейбористов и либеральных демократов, – заметила моя жена после того, как за ее братом закрылась дверь. – Его беспокоит то, что Джульетту назвали его «партнершей». Он знает, что для него нет ничего хорошего в том, что он живет с женщиной, на которой не женат, и чем ближе мы подходим к выборам, тем хуже.

Айвор нанес нам короткий визит – теперь все его визиты стали короткими, он вечно куда-то бежал, – чтобы повидать племянника. Он называл его «красивым здоровяком».

– Лучше бы ему быть здоровяком, – замечал он тогда. – Он должен стать гангстером и носить имя Джо Дельгадо.

Айрис спросила у него, не задумывался ли он о том, чтобы иметь своего гангстера.

– Возможно, женщины так думают, – вот и все, что он ответил. – Мужчины – нет.

– Робин так думает.

– Я читал статью об Ивлине Во, в которой пишут, что он называл каждого ребенка, отцом которого стал, «младенец моей жены». Наверное, я тоже буду таким.

– Неужели? И когда это будет?

– О, лет через двадцать.

После того, как Айвор начал выплачивать Линчам по десять тысяч в год, мне кажется, он более или менее перестал тревожиться о том, что станут известны события мая 1990 года. Это было шантажом не больше, чем то, что Джульетта живет вместе с ним и, по-видимому, на полном его содержании. Ее любовь к нему была несомненной. Она демонстрировала ее каждым взглядом, движением, легким прикосновением ладони к его рукаву и каждым обращенным к нему словом. Если ему нравились женщины с бойким язычком и дерзкой речью, как Хиби Фернал, или мило жеманные, театральные, как Никола Росс, то в Джульетте ничего этого не было. Она была теплой и нежной и любила его. Она любила ухаживать за ним, отказывалась от помощи по дому, за исключением тех случаев, когда они устраивали большие приемы. Если Айвор не уделял много внимания нашим детям – государственные дела держали его на расстоянии, – то Джульетта часто приезжала навестить нас, и ей особенно нравилось купать Надин и Адама. С Джо на руках она была похожа на Мадонну, если бы ее решил написать какой-нибудь испанский художник. Нет, ее присутствие в жизни Айвора не имело ничего общего с шантажом, как, по-видимому, и Шона Линча.

Мне пришлось признаться, пусть даже только Айрис, что я ошибался, когда предостерегал Айвора, и очень настойчиво, не иметь никакого контакта с семьей Линчей. Пускай даже это не его прямая вина, не будет большим преувеличением сказать, что его действия погубили жизнь Дермота Линча. Если бы не он, Дермот продолжал бы благополучно обслуживать автомобили, чинить моторы и забавно жестикулировать. С его стороны было правильно платить компенсацию ему, Филомене и Шону, особенно потому, что он мог с легкостью себе это позволить.

Айвор мог ее выплачивать и всегда сможет, почти не замечая потери этих денег.

Но я сказал «более или менее». Была еще «леди для алиби». Она не давала о себе знать, и прошло больше трех лет со времени его последнего визита к ней домой, когда Айвор надеялся, что Джейн Атертон вернет ему жемчуг. Не знаю, вспоминал ли он вообще о ней. Возможно, он считал, что она вышла замуж и уехала жить в какие-нибудь дальние края. Берил Палмер тревожила его больше. Мой шурин иногда вспоминал о ее визите, даже говорил обиженно, что не может понять, почему Хиби не рассказала ему, как встретила ее у дверей его квартиры.

– А я очень хорошо понимаю, – возразила Айрис. – Она знала, какой мой брат пугливый сноб. И не собиралась говорить ему, что встретила тетушку Берилл с ведром и тряпкой.

Я рассмеялся беззвучным смехом.

До всеобщих выборов оставалось еще три года. Я бы не сказал, что тори были обречены проиграть эти выборы и такова их судьба или нечто в этом роде, – в то время так многие говорили. Большинство людей понимали, что это произойдет. Восемнадцать лет – большой срок для пребывания у власти любого правительства, а ко времени начала выборов тори будут у власти уже восемнадцать лет.

Айвор никогда бы не сделал такого заявления. Он его и не сделал. Что бы про себя ни думал, он всегда говорил так, будто его партия непобедима и будет становиться все сильнее, и что бы ни печатали средства массовой информации и о чем бы ни перешептывались избиратели, это не имеет ни малейшего значения. И он никогда даже не намекал на то, что надеется занять пост в кабинете министров. Министр обороны – вот кем он хотел стать, и, разумеется, это желание возникло у него задолго до выборов, тех выборов, проигрыш в которых он не допускал ни на мгновение.

Айвору Тэшему не суждено было занять этот пост. Шло время, и он, наверное, день за днем ждал вызова в дом номер десять. Когда коридоры Вестминстерского дворца пульсировали и содрогались от предсказаний смены правительства, он, должно быть, то убеждал себя, что этот вызов должен прийти, то, одновременно, – что этого никогда не случится. Но мой шурин был оптимистом и никогда не планировал это изменить. Он всегда и во всем искал положительную сторону. Как удачно сложилась его жизнь! Какая удача сопутствовала ему! Не то чтобы он не трудился ради этого, он вкалывал, как раб, на ниве политики, делал все правильно, был отличным членом партии, замечательным министром и лучшим членом парламента для своих избирателей. Он всегда был преданным, упрямым, блестящим, трудолюбивым, хладнокровным и сдержанным, популярным, пользующимся поддержкой ряда верных сторонников. Почему его так и не вызвали? Как долго он должен ждать? Его политические часы отсчитывали последние минуты – так же, как, наверное, и репродуктивные часы Джульетты.

Глава 22

Я все время думаю о том, что когда-то сказала мама: люди, которых ты боишься, тебя не съедят. Как будто кто-то думает иначе. Как будто стать жертвой каннибализма – это обычная судьба для девушки двадцати восьми лет. То, что она мне это сказала, не улучшило мое самочувствие, хотя, я полагаю, она имела в виду метафорическую трапезу. Именно этого я опасаюсь.

Я уже давно подумываю о том, чтобы пойти к Линчам. Небольшой сдвиг в обстоятельствах помог мне отложить визит. Я получаю деньги. Мне пришлось зарегистрироваться на бирже труда, и мне подыщут работу, но пока этого не случилось, они будут платить проценты по моим взносам за квартиру и давать минимум средств, чтобы хватало на жизнь. Не думаю, что смогла бы теперь выйти на постоянную работу, я для этого не гожусь. Отчасти потому, что не сплю, а когда все-таки это мне удается, то гуляю вместе с Каллумом и его собакой по бескрайнему пространству, похожему на вересковую пустошь или пустыню. Уже темно, или наступили сумерки, и я знаю, что когда мы достигнем определенной точки, где стоит обелиск, вонзающийся в ночное небо, Каллум меня убьет.

Мама не понимает, каково жить на пособие – как ей понять, при той обеспеченной жизни, которую она всегда вела? – и продолжает каждый месяц присылать мне чек. Поэтому довольно долго я могла откладывать встречу с Линчами. Но теперь я должна этим заняться. Я должна узнать, заплатил ли Айвор Тэшем Дермоту Линчу и Ллойду Фриману, чтобы они поехали и посадили в машину Хиби вечером 18 мая 1990 года, и та ли это машина, которая подобрала ее. Без этого звена я не смогу двигаться дальше. Насколько я знаю, Дермот Линч – единственный, кто остался в живых после той автомобильной аварии, и он единственный, кто может ответить на интересующие меня вопросы – кроме Тэшема, конечно. Мне нужно поехать на Уильям-Кросс-Корт и повидать Дермота Линча или, если он мертв, кого-нибудь другого, кому он мог рассказать обо всем. В газетах писали, что у него есть мать и брат, однако я так и не нашла информацию о том, восстановился он после комы или нет.

Эти мысли помогали мне обрести некоторую уверенность в себе, хотя это постоянно твердила мама – «тебя не съедят». Линчи не людоеды, они меня не съедят, повторяла я, когда набирала номер из телефонной книги по адресу Уильям-Кросс-Корт, 23. Трубку снял мужчина.

– Дермот, это вы? – спросила я.

– Он теперь не может говорить, – ответили мне на том конце провода. – Кто его спрашивает?

Я положила трубку, пытаясь унять бешено колотящееся сердце. Значит, он жив. Может быть, человек, который мне ответил, – это он сам, но не хочет в этом признаваться? Мне нужно туда поехать. Теперь я в этом уверена.

Сначала я направилась в библиотеку газет в Колиндейле. Мою машину починили, так что, по крайней мере, с этим затруднений у меня не возникло. Я попросила подшивку газет с 18 по 28 мая 1990 года – именно тогда публиковались самые свежие статьи о той аварии. Я не стала брать «Таймс» или «Телеграф». Мне только хотелось найти фотографии тех двух мужчин, и я, конечно, их обнаружила. Это было легко. Скорее всего, эти снимки отдали в газеты родственники Линча, а в случае Ллойда Фримана – театральный агент.

Ллойд был красивым мужчиной, высоким, с кудрявыми черными волосами и теми европеоидными чертами лица, которые так нравятся белым. Им безразлично, какие лица считают привлекательными чернокожие. Одна фотография, наверное, уже была в досье газеты. На ней Ллойд был запечатлен в роли Каски в постановке «Юлия Цезаря». Но по-настоящему меня заинтересовала фотография, видимо, сделанная на какой-то торжественной церемонии. У меня такого снимка быть не могло – меня никогда не приглашали на такие торжественные мероприятия, – но помню, как Джерри Фернал показывал мне фото, сделанные на каком-то приеме, который он организовал для своего фонда, и он стоял на одном из них рядом с каким-то малозначительным членом королевской семьи. На том снимке, где был Ллойд, его было плохо видно, так как слишком много других людей старались попасть в кадр, но стоящую рядом с ним женщину, держащую его под руку, я узнала сразу. Это была Кармен, она же Джульетта Киз.

Я едва удержалась от торжествующего возгласа. Служащим библиотеки это не понравилось бы. Я опомнилась и взяла себя в руки, стараясь дышать как можно медленнее.

Я была там, но до сих пор жалею об этом. И до сих пор жалею, а у меня в голове все время крутится название той пьесы, которую нам с Хиби предполагалось тогда посмотреть: «Угроза для жизни». Я очень испугалась. Всю дорогу до дома меня трясло, я дрожала, как старуха с болезнью Паркинсона. Я сидела в метро, и моя правая нога подпрыгивала вверх-вниз, а руки тряслись. На меня даже уставилась какая-то женщина, и тогда я закрыла глаза и опять старалась глубоко дышать. Я подумала, что прогулка пойдет мне на пользу, поэтому попробовала пройтись пешком до ближайшей станции метро, а не садиться в автобус, но меня била такая сильная дрожь, что пришлось присесть на автобусной остановке. Немного придя в себя, я огляделась. Рядом со мной стоял какой-то мужчина с собакой, как у Каллума. Я зашагала дальше, а когда оглянулась назад, остановка была пуста.

О том, что произошло в доме 23 на Уильям-Кросс-Корт, мне и думать не хочется, но я должна, если хочу сделать то, ради чего все это затевалось. Если Шон Линч меня так пугает, как я собираюсь бросить вызов Айвору Тэшему? Конечно, между ними есть разница. Шон Линч – бандит, а Тэшем – ну, он то, что мама называет джентльменом. Лучше бы мне побыстрее покончить с этим делом и забыть. Может быть, тогда я выброшу все это из головы и успокоюсь.

Дверь открыла старуха. На ней были брюки от спортивного костюма ярко-лилового цвета, блузка в цветочек и коричневый кардиган. Я спросила ее, не она ли миссис Линч, и она кивнула головой, хотя так и не назвала свое имя.

– Социальная служба Вестминстера, – представилась я.

Старуха покачала головой.

– Можно мне войти?

Ей это не понравилось, но я уже переступила порог и прошла впереди нее в гостиную. Первое, что замечаешь в этой квартире, – это иконы, статуэтки святых и религиозные календари. Над камином висело распятие, из бока Христа текла нарисованная ярко-красная кровь. В этой маленькой комнатушке было слишком много мебели, а на одном из стульев, втиснутом между двумя другими стульями и плетеным столом, сидел человек. Где-то в глубине его жирного лица, под складками сала, за тусклыми глазами, можно было разглядеть то, что осталось от Дермота Линча. Он был одет в свободные вельветовые брюки и клетчатую рубашку под вязаной безрукавкой, его большие красные ладони безжизненно лежали на большом, торчащем вперед животе. Он сидел совершенно неподвижно и молчал.

– Я пришла, чтобы организовать помощь инвалиду, – сообщила я. – Сейчас открывается новая благотворительная программа.

Я начинала чувствовать себя увереннее, хотя мама, как ни старалась, не могла привить мне это качество. Здесь жили люди, способные внушить это чувство кому угодно. Дермот – воплощение апатии и равнодушной тупости, его мать – невежественная и глупая старуха. Унижение, безысходная старость и бедность – вот что господствовало в этом доме. И меня это вдохновило. Я почувствовала себя сильной. Почувствовала, что контролирую ситуацию. Это будет легко.

– Это ваш сын Дермот?

Она кивнула.

– Это он.

Я посмотрела на несколько отпечатанных листков, захваченных с собой для солидности.

– По-видимому, у нас нет никаких сведений о той аварии, в которой пострадал Дермот, – произнесла я, делая вид, будто читаю. – Что именно произошло и когда?

Он заговорил. Это был голос робота, без интонаций, на одной ноте, будто несущийся из электронного устройства.

– Авария, – произнес он, и еще раз: – Авария. Плохо, плохо, плохо.

Я повернулась к его матери.

– Он был за рулем?

Она опять кивнула. Они оба напоминали пару механических кукол, запрограммированных кивать и качать головой и произносить односложные слова. Я еще раз посмотрела в свои листки, провела указательным пальцем по строчкам, словно искала какое-то определенное слово или имя.

– Это была машина мистера Тэшема?

Я ожидала, действительно ожидала непонимающих взглядов. На этот раз кивнул Дермот. Робот поднял голову и закивал вверх-вниз, вверх-вниз. Его мать нарушила молчание; она быстро заговорила, ее голос словно задыхался от восторга и почтения, на щеках появился легкий румянец.

– Мистер Тэшем был очень добр. Он о нас заботится.

Это было связующее звено. Именно это мне было и нужно. Я встала. Люди более сообразительные, чем Линчи, люди, хоть примерно представляющие себе, чем занимаются социальные службы, могли ожидать, что я попрошу разрешения осмотреть дом и проверить, где нужно установить перила или пандус. Они ничего об этом не знали.

Миссис Линч спросила:

– Значит, это все?

При этих словах я услышала, как в замке повернулся ключ, затем хлопнула дверь, и в комнате появился мужчина. Он был довольно красив, насколько мог быть привлекательным тяжеловесный бандит, – курчавые длинные волосы падали сальной волной на плечи, обтянутые черной кожаной курткой. На первый взгляд создавалось впечатление, что он любил кожаные вещи. На нем было много кожи, блестящей черной кожи. Джинсы заправлены в толстые черные высокие сапоги. Что с его кожаной одеждой не так? Дело в ее запахе, или в блеске, или в ощущении, или все вместе?

– Шон Линч, – представился он и спросил у матери: – Кто это?

– Леди из совета.

Как только он представился, тут же будто выбросил меня из головы и вел себя так, словно меня не было в комнате.

– Что ей надо?

Дермот произнес:

– Мистер Тэшем. – И снова закивал головой, вверх-вниз, вверх-вниз.

Подозрение, как пот, сочилось из всех пор Шона. Наконец, он вспомнил и о моем присутствии:

– У вас есть удостоверение?

– Боюсь, нет, – ответила я.

– Тогда вам не поздоровится. А это что тогда? – Он выхватил у меня из рук бумаги. Это был мой счет за газ и две страницы сопровождающего его текста, который никто никогда не читает. Он бросил их на пол и сказал:

– Какое вам дело до мистера Тэшема?

Я услышала свой собственный голос, тонкий и хриплый, от страха у меня пересохло в горле.

– Никакого. Ваш брат сказал, что работал водителем у мистера Тэшема.

После этих слов Шон Линч схватил меня за плечи и пару раз встряхнул. Не сильно, и мне не было больно, но я услышала, как клацнули мои зубы. Я попыталась крикнуть «прекратите» и «не надо», но у меня получился только сдавленный шепот. Бандит отшвырнул меня прочь.

– Ты, проклятая шпионка, – словно выплюнул он. – Суешь нос в чужие дела, сучка. – Его мать издала протестующий вскрик, но Шон будто его и не услышал, а его брат, свесив голову на грудь, уставился в угол комнаты. – Тебе должно быть стыдно приходить сюда. Пугать мою мать. Посмотри на них. Ты их до смерти напугала.

– Я ухожу, – выдавила я. – Ухожу. Дайте мне пройти.

Шон заполнял собой весь дверной проем. Кроме всего прочего, кожа, особенно черная кожа, которая всего-навсего является шкурой безобидного животного, почему-то внушает ужас. Человек в черной коже, любой человек, пугает больше, чем человек в одежде из черной ткани. Почему Айвор Тэшем хотел видеть Хиби в черной коже, если черный шелк и кружева такие женственные и красивые и делают женщину такой желанной? Я не знаю. Шон носил пояс из толстой черной кожи, усеянной медными бляхами и шипами. Он напомнил мне собачий ошейник, который я нашла среди вещей Хиби.

Я издала нечто вроде всхлипа и опять попросила:

– Пожалуйста, отпустите меня.

Миссис Линч уже повернулась ко мне спиной, моя судьба ее не интересовала. Она подошла к Дермоту и положила руку на его обмякшее плечо. И тут мне показалось, что Шон зарычал.

– Просто так ты не уйдешь, я вышвырну тебя вон.

После этих слов он резко развернул меня, скрутил мои руки за спиной, будто собирался надеть на меня наручники, и стал толкать к входной двери. Моя спина оказалась прижатой к его грудной клетке, ремни и пряжки впились в мое тело, его дыхание обжигало затылок, отчего волосы на голове зашевелились. В тот момент я думала, что ничего худшего со мной уже случиться не может, но и тут я совершила ошибку. У закрытой двери он толкнул меня вперед, и я ударилась лбом о дверной косяк. Я закричала, Шон, не говоря ни слова, оттащил меня назад, сильно встряхнул, распахнул дверь настежь и вытолкнул из дома сильным ударом в спину. Я споткнулась и упала, растянувшись на бетонном полу. Дверь за моей спиной захлопнулась.

Это было три дня назад.

Я ничего не сломала, но сильно ушиблась. Теперь на лбу шишка, мои колени и ладони разодраны, словно я ребенок, который свалился с велосипеда. Но шок уже прошел, меня уже не бьет дрожь, и я получила то, что мне было нужно, – след, связующее звено между Линчами и Айвором Тэшемом. Мне нет нужды снова приближаться к Шону Линчу, Дермоту и к их матери. Мы больше никогда не встретимся. Не думаю, чтобы кто-то из них тоже захотел со мной увидеться. Они не знают, кто я и где живу.

Однако я так и не могла заснуть. Бессонница стала еще мучительнее. Теперь не Каллум и его собака лишали меня сна; стоило мне только закрыть глаза, как передо мной вставала яркая и неподвижная картина, как Шон Линч бьет меня о зеленую дверь. Я могла рассмотреть каждый потек краски, икону, старый дверной косяк. Но когда мне все же удавалось провалиться в сон, картина словно оживала. Я начинала ощущать горячее дыхание на своем затылке, холод железной пряжки, упирающейся мне в спину, и это было страшнее, чем наяву. Я просыпалась в настоящих слезах, сердце неровно билось, пот пропитывал ночную сорочку. «Угроза для жизни».

Лежа в темноте, дрожа, в поту, я говорила себе, что слишком испугана, чтобы назначать встречу Тэшему. Я знаю, что если он натравит на меня Шона Линча, я сдамся. Я упаду на колени и буду рыдать, умоляя о пощаде. Или еще хуже. У меня может не выдержать сердце и начнется сердечный приступ. И так ночь за ночью, ночные фантазии добропорядочного человека, решающего стать гангстером… Утром все представлялось несколько в ином свете. Так всегда происходит по утрам. Зная это, почему мы не можем использовать это знание, чтобы помочь себе во время ужасных ночных кошмаров? Я не знаю. Никто не знает.

Я должна встретиться с Тэшемом. Я зашла слишком далеко и испытала слишком много, чтобы теперь все бросить. Раньше я думала, что мы сходим с ума только во сне, что по ночам становимся чужими самим себе, но теперь это происходило и днем. Станет ли мне лучше, когда я получу деньги? Когда Тэшем даст мне денег, стану ли я свободной?

Я никогда раньше не замечала собак, но теперь я все время их вижу. У Каллума не было собаки, пока он был со мной. Она появилась только после того, как мы расстались – по-моему, мастиф, – и он носит черный кожаный ошейник с шипами. Кто-то другой выгуливает его сейчас, ведет его мимо дома по пути к Хай-роуд.

Потому что ведь Каллум мертв, правда?

Глава 23

В начале 1994 года Айвор был очень занят в Министерстве обороны. ИРА подкладывала новые бомбы; правда, ни одна из них не взорвалась по-настоящему. В военный вертолет попал минометный снаряд ИРА в Кроссмалене, ранив королевского констебля из Ольстера, хотя пилоту удалось приземлиться и экипаж не пострадал.

Дела у партии Айвора шли неважно. На местных выборах, которые состоялись в начале мая, число представителей консерваторов на оспариваемых местах упало с 429 до 88, и тори потеряли большинство в восемнадцати из тридцати трех советов, где раньше у них оно было. 12 мая Джон Смит, лидер лейбористской партии, упал и умер от инфаркта. Это был страшный удар, но когда партия от него оправилась, Тони Блэра стали считать претендентом на роль лидера.

Я не имею никакого понятия, заметил ли Айвор, что 18 мая исполнилось четыре года со дня смерти Хиби. Мы ходили вместе с ним и Джульеттой поужинать на Глэнвилл-стрит числа 20-го, и кроме нас, за столом сидели Джек Мунро с женой и Эрика Кэкстон с новым мужем, за которого она вышла замуж в феврале. Все разговоры вертелись вокруг предстоящей помолвки Айвора и Джульетты.

Теперь помолвки уже не имеют такого значения, как раньше, когда они были необходимой прелюдией к свадьбе. В каком-то смысле помолвка стала чем-то вроде гражданского партнерства для гетеросексуальных пар, хотя и тогда, и сейчас у нас такого нет, хотя о нем много говорят[11]. Девушка носит кольцо, которое с тем же успехом могло быть венчальным, разве только оно украшено бриллиантом; они называют друг друга «мой жених» или «моя невеста», а не «мой муж» или «моя жена». У них нет налоговых льгот, но в остальном они могли бы с таким же успехом считаться супругами. Разумеется, есть риск, что они так и не поженятся.

Айвор и Джульетта обручились в конце мая. Это событие стало еще одним поводом для званого ужина на Глэнвилл-стрит, но на этот раз мы туда не пошли, по той простой причине, что не смогли найти няню. Это сложнее, когда у вас трое детей, особенно когда одному из них всего несколько месяцев. Моя мать была на Майорке; теща, как и мы, собиралась в гости к сыну. Нам пришлось довольствоваться фотографиями, напечатанными в таблоиде: на одной был запечатлен приезд гостей, а на другой – Джульетта под руку с Айвором, на ее руке – трофей, кольцо с бриллиантами и сапфирами. Я подумал, не спровоцируют ли эти снимки еще один визит Берил Палмер, но если это и произошло, Айвор ничего нам не сообщил.

Если о ней ничего не было слышно, то от Шона Линча пришло тревожное известие. Айвор более или менее прекратил свои визиты к Линчам, но, очевидно, компенсировал это тем, что приглашал Шона на все свои вечеринки, если заранее было известно, что гостей будет так много, что Линч сможет раствориться в толпе, хотя Айвор никогда бы и не признался в этом. Более того, когда я спросил шурина о своей догадке, тот не только гневно все отрицал, но и начал настаивать на том, что относится к Шону Линчу так же, как к любому из друзей – к Джеку, например, или к Эрике Кэкстон, или к Тренантам. Я мог бы заметить, что он встречается со всеми этими людьми в более приватной обстановке, ограничивая себя походом в ресторан или в театр, но не стал этого делать. Именно тогда я узнал о том, что ему сообщил Шон.

Званый вечер, посвященный помолвке Айвора, не был идеальным местом для того, чтобы поделиться неприятными новостями, но, наверное, у Шона Линча не было выбора. Он отвел хозяина дома в сторону и рассказал о том, что недавно застал у себя в квартире незнакомку, расспрашивающую Дермота и его мать о той давней автомобильной аварии. Она сказала, что работает в Совете Вестминстера, но Шон в это не поверил. Айвор спросил у него ее имя, а когда тот ответил, что не знает, попросил ее описать.

– Мелкая шавка, – ответил Шон в своей грубой манере. – Низенькая, тощая, вьющиеся волосы.

Айвор сказал, что он почувствовал: Линч чего-то недоговаривает. Он искренне злился, это Айвор видел, но рассказал только то, что, по его мнению, следует знать его новому приятелю. Шон почти подтвердил это, когда сказал: «Тебе не о чем беспокоиться, Айвор. У тебя и так забот по горло. Я сам с ней разберусь, с этой сучкой. Я просто решил, что было бы неправильно скрыть это от тебя».

Описание Шона было слишком общим. Айвору пришлось задать еще один вопрос:

– Ты не узнал, кто она такая?

– Не социальный работник из совета. Давай больше не будем об этом, ладно?

– Это была Джейн Атертон, – сказал мне Айвор. – Шон не хотел говорить, но я в этом уверен.

Его заставили понервничать. Вероятно, хорошее время, спокойные месяцы, даже годы миновали. Мелкие, на первый взгляд малозначащие события складывались как в пазле, и все они так или иначе были связаны с той страшной автомобильной аварией, и, может, следующий день принесет нечто более существенное и важное. Но шло время, от Шона не было никаких вестей, как и от Джейн Атертон или Берил Палмер. Айвор начал думать, что ошибся. Но никто не мог предположить, насколько драматично все закончится.

Мероприятие, на которое пригласили Айвора с Джульеттой, состоялось в Карлтон Гарденз, это был благотворительный прием по сбору средств для Общества по борьбе с синдромом Марфана. По всему выходило, что инициатором их визита послужила Джульетта, поскольку Айвор об этом заболевании практически ничего не знал и не особенно им интересовался, но оно имело прямое отношение к его невесте. Ее отец, ныне покойный, страдал этим синдромом, к тому же он передал его своему сыну. Джульетте повезло, она была здорова и, более того, не могла передать этот ген своим детям. Но это лишь подхлестнуло ее интерес к этой весьма редкой болезни. Мы с Айрис достаточно быстро поняли, что она хотела иметь детей и, несмотря на уверения врачей, боялась, что эта кара их не минует. Поэтому она делала все возможное, чтобы хоть как-то облегчить страдания больных. Мы, конечно, понимали, что дети у Джульетты могут появиться только в том случае, если это допустит Айвор, но, так или иначе, поддерживали ее в этом стремлении.

Хотя со времени гибели Хиби прошло несколько лет, Айвор говорил мне, что он старательно избегал присутствовать на мероприятиях, связанных с Хиби и тем благотворительным фондом, где работал Джерри Фернал. В конечном итоге он старался всеми возможными способами избегать любых подобных благотворительных приемов. Исключение составляли лишь те, которые могли быть политически целесообразными, или те, что происходили в его избирательном округе, и тогда, естественно, он не мог отказаться. Насколько такое поведение было продиктовано опасением столкнуться с Джерри Ферналом, я не знаю, но, несомненно, едва ли бывший муж Хиби стал бы продвигать интересы своего фонда в Морнингфорде. Возможно, Айвор отбросил бы осторожность и пошел на подобный прием, но мне кажется, что он отказался бы от такого сомнительного удовольствия, сославшись на срочные дела в правительстве.

По-видимому, он предполагал, что Фернал не поменял место работы и все еще трудится в прежнем фонде, хотя я не понимаю этого – ведь Айвор, если бы захотел, мог легко это выяснить. Может быть, он считал, что если будет наводить справки, то в своих собственных глазах будет выглядеть трусом. А то, как он выглядит в собственных глазах, было для него очень важным. Они с Джульеттой приехали через полчаса после начала благотворительного вечера. Айвор надеялся, что его визит не займет много времени, и уже заранее назначил с кем-то встречу за ужином. Помещение было маленьким, а народу собралось так много, что было трудно передвигаться. Какой-то человек поднялся на сцену, представился председателем ассоциации и объявил главного докладчика. Это был Джерри Фернал.

Айвор уже заметил его. Джерри суетился на сцене, теребил и устанавливал микрофон, озирался на гостей. Разумеется, они были шапочно знакомы – во всяком случае, встречались на том собрании фонда в Юбилейном зале, где Айвор впервые встретил Хиби, но Джерри тогда не обратил на него внимания. Более того, Айвор не узнал бы его в этот раз, если бы к ним с Джульеттой не подошел один из тех, кого мой шурин называл «еще одним светочем добра», и не заговорил о Джерри, а потом его имя представил первый докладчик.

Когда объявили имя, Айвор шепнул Джульетте:

– Знаешь, кто это?

Она не знала. Думаю, она забыла фамилию Хиби и на слова моего шурина лишь покачала головой.

– Муж Хиби, – пояснил Айвор.

– О, боже, это тебя смущает?

Айвор не любит, когда кто-то считает, что его можно смутить. Английские джентльмены не смущаются. Наверное, это предполагает слабость, точно так же, как когда у вас спрашивают, застенчивы ли вы и стесняетесь ли выступать на публике. Он хотел, чтобы его считали слишком передовым, чтобы смущаться, но в то же время не одобрял слово «передовой», если только речь не шла об определении концепций. Поэтому он ответил Джульетте:

– Вовсе нет, но, смею сказать, я буду его избегать, как и он меня.

Джерри Фернал довольно красноречиво (по словам Айвора) выступал о научных исследованиях, о новых способах лечения синдрома Марфана и о возможной генной терапии будущего. Он оглашал миллионные суммы, которые необходимы для таких исследований, и упомянул об обращении, подготавливаемом его обществом. Как только он спустился со сцены, его сразу окружили. Поэтому избегать его Айвору не составляло труда. Мой шурин и его спутница бродили по залу и вскоре потеряли друг друга из виду, когда Джульетта остановилась поговорить с президентом общества.

Айвор на время остался один и направился к члену парламента от тори, которого заметил в другом конце зала. Пожалуй, это был единственный человек в толпе, с кем мой шурин был готов переброситься парой слов. Но в этот момент к нему подошел Джерри Фернал. Айвор сказал, что он не был встревожен, предположив, что тот является важным гостем, и следовало ожидать, что представитель фонда захочет с ним поговорить. Улыбаясь, он протянул ему руку.

Фернал не ответил на рукопожатие. Айвор рассказывал, что его восхитило, как держался муж Хиби. Он был холоден и спокоен.

– Не было обмена любезностями, – рассказывал нам Айвор, – ничего вроде «как-поживаете-как-мило-что-вы-пришли». Их и не могло быть при таких обстоятельствах. Фернал сунул руку в карман и достал жемчужное ожерелье. Оно не было в футляре или в пакете, вообще ни в чем. Айвор был поражен, что не узнал его, он забыл об этом проклятом жемчуге. Фернал сказал:

– Думаю, вы подарили это моей покойной жене. Может, вы его заберете, так как оно мне не принадлежит.

– Боже мой, Айвор, – воскликнула Айрис. – Наверное, ты был в шоковом состоянии. Ты покраснел?

– Не говори глупости. Я не краснею. Я сказал, что не нуждаюсь в подобных украшениях и лучше всего, если он оставит жемчуг себе. На мои слова он распрямил плечи, а потом как-то очень помпезно ответил что-то вроде того, что оно грязное и он больше не желает об него пачкаться. К этому моменту люди начали расходиться, и мы оказались на виду у всех. Пара каких-то женщин уставилась на нас. У меня не было выбора. Я положил жемчуг в карман, нашел Джульетту, и мы уехали.

Я спросил у него, сказал ли Фернал что-нибудь еще.

– Больше ничего.

– Откуда он узнал? – спросила Айрис. – Откуда он узнал, что именно ты подарил ей этот жемчуг?

– Я ведь не мог спросить его, правда? Уверен, что Хиби ему ничего не рассказывала. Возможно, он вспомнил, что видел, как я разговаривал с его женой, когда впервые встретил ее в Юбилейном зале. Но это слишком, с того времени прошло так много времени, это как будто я складываю дважды два и получаю пятьдесят семь, правда?

Я спросил его, когда состоялся этот прием, и Айвор ответил, что два дня назад.

– Что-нибудь произошло с тех пор?

– Если ты имеешь в виду, пытался ли со мной связаться мистер Фернал, то нет. Сомневаюсь, что за этим что-то последует. Этот вечер был его триумфом, и, возможно, он будет хвалиться этим перед гостями на званых обедах всю оставшуюся жизнь, – конечно, если его туда зовут.

– Не думаю, что он станет этим хвалиться, – тихо возразила Айрис.

– Да, ну, не говори мне, пожалуйста, что я погубил его жизнь или что-то подобное. Мужчине наставили рога, и это не первый случай в истории, вот и всё.

Айвор принес ожерелье с собой, в пластиковом пакете фирмы «Бутс».

– Бог знает, что он сделал с футляром, – сказал он и вытряс жемчуг из пакета на стол.

Надин и Адам к этому времени присоединились к нам, и моя малышка, конечно, впала в транс от того, что она назвала «большими бусинами». Рассмешив Айвора, Надин взяла нитку и нежно перебирала ее на ладони.

– Я предложил ожерелье Джульетте, но она сказала: «Я не ношу жемчуг». Я попытался напомнить, что у нее были жемчужные серьги, когда я впервые с ней познакомился, но ничего не добился. Она даже слегка рассердилась. – Айвор склонил голову к плечу и положил ладонь на плечо Надин. – Ты можешь взять бусы, дорогая, хочешь?

Моя жена пришла в ярость. Она выхватила бусы, затолкала их обратно в пакет и крикнула брату:

– Нет, не может. Не смей больше так говорить! Ни мне, ни моей дочери не нужны объедки от твоей любовницы!

Надин расплакалась. Не просто расплакалась – она визжала и кричала, испуганная гневом матери, с которым раньше никогда не сталкивалась, и Адам по-братски поддержал сестру, присоединившись к ней. Им понадобилось много времени, чтобы успокоиться, Айрис взяла Надин на колени и пообещала, что у нее будет собственное «красивое жемчужное ожерелье». После этого все мы выпили – джин для взрослых и апельсиновый сок для детей, – пока Айвор рассказывал нам гораздо более разумно и рационально, что, по его мнению, худшее уже позади, что все плохое уже случилось на том приеме и продолжения не последует. Джерри Фернал не будет ничего сообщать газетам.

Когда прошло еще два дня, и ничего страшного так и не случилось, это нас обнадежило. Если повезет, думал я, мы больше не услышим о Джерри Фернале. Но тут Айрис прочла заметку в газетной колонке, где мы давали объявления о рождениях нашей дочери и двух сыновей. После появления на свет Надин моя жена регулярно ее просматривала и, разумеется, часто натыкалась на объявления о рождении детей наших друзей, что и неудивительно для людей нашего возраста.

– «Руби-Энн Фернал, – вслух прочла она мне, – 1 сентября в Бесплатной королевской больнице, Хэмпстед, мать – Пандора, отец – Джералд, сводная сестра Джастина». Должно быть, это он, а?

– Я рад, что он снова женился, – сказал я. – Надеюсь, он счастлив. Я всегда считал, что с ним поступили нечестно.

– Я тоже, – согласилась жена.

Судя по моему собственному опыту, у Джерри Фернала наступило такое время, что у него будет достаточно забот, и все его мысли будут сосредоточены на его новорожденной дочери, так что ему просто в голову не придет мстить Айвору. Моему шурину опять все сошло с рук. Он знал, что Айвор преподнес Хиби дорогой подарок, и это практически доказывало, что она была его любовницей, но это вовсе не говорило о том, что он организовал похищение. Во всяком случае, вероятно, что, как и большинство людей, Фернал все еще верил, что его первую жену похитили по ошибке, спутав с Келли Мейсон. И если задуматься, у Джерри Фернала было слишком мало фактов, чтобы связать эту трагедию с Айвором Тэшемом. Он не представлял угрозы. Но все же меня тревожила эта ситуация, и я знаю, что Айрис тоже. Мне не нравилось то, что нам приходилось вычеркивать имена людей, не представлявших угрозы моему шурину, а после этого опять проверять весь список лиц и заново расставлять оставшиеся имена по возрастанию степени их опасности: Джейн Атертон, вторая миссис Фернал, Линчи, Берил Палмер и даже сама Джульетта.

Глава 24

Мойщик окон Стю был здесь, когда позвонила Пандора и сообщила мне о том, что у нее родилась дочь. Не знаю, почему она позвонила. Я ведь не умирала от желания знать это. Интересно, отдавали они себе отчет в том, что девочке дали имя, очень похожее на «Хиби»? Хиби, Руби, оба слова длиной в четыре буквы, оба состоят из двух слогов, и оба оканчиваются на слог «би». Наверное, для Джерри это какой-то подсознательный способ увековечить имя первой жены. На месте Пандоры мне бы это не понравилось.

Делая вид, будто моет окна, Стю прислушивался к нашему разговору. Когда я положила трубку, он спросил, не у моей ли подруги родился ребенок. Я ответила, что он прав, что его родила та женщина, которая здесь жила.

– Пора вам тоже обзавестись ребенком, – сказал он с ухмылкой.

Я на это ничего не ответила. Лишь попыталась возразить, что ему надо продолжить работу.

– Я закончил. – Стю положил в карман тряпку для протирки окон. – Хотите пойти куда-нибудь выпить?

Я не поверила своим ушам. Я уставилась на него, покачала головой и наконец выдавила:

– Нет, спасибо.

– Как хотите, – и после этих слов он захлопнул за собой дверь.

Какая наглость! Как он посмел? Я подошла к зеркалу и с ужасом увидела, как сильно покраснела. Как ни странно, я совсем не сердилась, и когда приехала мама, я рассказала ей об этом приглашении – разумеется, немного изменив факты.

– Его зовут Стюарт, – заявила я. – Я его почти не знаю, но он пригласил меня на свидание. Конечно, я не пойду.

– Конечно, тебе не следует, – согласилась мама, – ведь Каллум умер совсем недавно. – Она не хотела, чтобы я пошла с ним на свидание, но – что типично для нее – ей хотелось знать, чем Стюарт зарабатывает на жизнь.

– Что-то связанное со стеклом, – ответила я. – У его отца компания, которая выпускает окна.

– Вы, молодежь, забыли, что у людей есть фамилии? Ты мне так и не сообщила фамилию Каллума.

– У него ее не было, – ответила я. – У него была собака.

При этих словах мать бросила на меня странный взгляд – так смотрят на людей, которые разговаривают сами с собой или смеются без причины. Прежде чем она успела спросить меня, что я имею в виду, я придумала ответ:

– Фамилия Стюарта – Чамли-Бернс.

Но теперь мне надо подумать о других вещах – например, как получить доступ к Айвору Тэшему. Позвонить и пригласить сюда? Это сработало в прошлый раз, но с тех пор прошло уже четыре года. За все это время не случилось ничего, что могло бы ему навредить, и он продолжал взбираться вверх по лестнице, или, как сказала бы мама, он набирал силу. Ее присутствие здесь – еще одна причина не делать этого. При матери я не могу пригласить его сюда, да он бы все равно не приехал, и у меня нет никакой возможности попасть к нему домой. Поэтому у меня есть выбор, позвонить ему или написать, и если говорить совершенно честно (опять-таки, как сказала бы мама), я боюсь это делать. Я боюсь этого голоса, этой манеры вести разговор по телефону, если предположить, что он сам берет трубку, и это при условии, что мне удастся достать его домашний номер. Скорее всего, мне придется каким-то образом узнать его адрес и написать ему.

Но я ужасно его боюсь. Красивые, утонченные мужчины меня пугают. Я понимаю теперь, что они всегда меня пугали, а Тэшем – самый красивый, самый утонченный мужчина из всех, кого я встречала. Унизительно вспоминать, как я принимала душ, вымыла голову и нарядилась, когда он приехал сюда, хотя твердо решила этого не делать. Я начала получать удовольствие, когда поняла, что он надеется вернуть жемчуг, но это удовольствие быстро угасло. Хиби сказала бы, что мои чувства к нему сексуальны, и, возможно, это правда, но значит ли это, что я бы хотела лечь с ним в постель? Предположим, я сделала бы прическу, и красиво накрасилась, и вела себя утонченно и остроумно… Предположим, я бы пошла с ним в ресторан, и он бы легко касался кончиков моих пальцев… Я больше не буду писать об этом, не то начну воображать, что бы я чувствовала, если бы оказалась вместе с ним в спальне в собачьем ошейнике Хиби, в черных высоких сапогах и кожаном корсете.

Мама приехала сюда два дня назад. Она не находила себе места от беспокойства – вот чем она объяснила свой визит. Я не отвечала на ее письма и включила автоответчик на телефоне. Она знала, что я жива, лишь потому, что я регулярно обналичивала ее банковские чеки. Конечно, все это я узнала из оставленного ею сообщения. А когда я попыталась позвонить ей и уговорить отложить поездку, она включила автоответчик. По словам матери, она выстрелила в меня моей собственной петардой.

Во время ее предыдущих визитов, вскоре после смерти папы, ей хотелось «осмотреть достопримечательности». Она всегда жила в Лондоне. И все же совсем не знает этот город, да проще говоря, ведь нельзя же назвать Лондоном Онгар, или Тейдон Буа, или Хаверинг. Что это за районы? Ничейная земля, дальние окраины, захолустье. Она всегда жила то в одном, то в другом пригороде, и для нее Лондон был поездкой «в город» и шопингом на Оксфорд-стрит. Моя мать не была в Тауэре, в Национальной галерее или Гайд-парке, пока я не отвезла ее туда. Доехать в эти места на автомобиле было довольно просто лет шесть-семь назад – ну, для меня это никогда не было просто, – но сейчас из-за пробок стало невозможным. А мать все равно хочет туда, по крайней мере, все время об этом говорит. Думаю, кто-то сказал ей, что утомительная поездка на автобусе и метро поможет мне бороться с депрессией. Она, видимо, задалась целью заставить меня «выйти в свет» и делать то, что подразумевают другие, когда говорят, что тебе нужно больше где-нибудь бывать.

Моя мать приехала сюда, чтобы взять меня в свои руки. Я живу, как древняя пенсионерка, заявила она и добавила, что я выгляжу так, будто мне лет сто и я давно отошла от дел. Только, говоря это, она, видимо, забыла, что сама никогда не занималась ничем таким, от чего могла бы отойти. Она собиралась остаться на неделю – сообщила об этом прямо на пороге моей квартиры. Каждый вечер она водила меня поесть в местный итальянский или китайский ресторан. Это для того, чтобы сэкономить мне деньги и «дать нам возможность побеседовать за бокалом вина». Нам пришлось спать в одной постели, и она крепко спала, а я лежала, уставившись в потолок, или ко мне приходили кошмары о том, как Шон Линч входит в спальню в черной коже и с немецкой овчаркой на поводке. Мама не храпит и не ворочается, но ей всегда нужно встать в туалет – по крайней мере, один раз за ночь; это нормально, полагаю, для женщины в ее возрасте. Раздражает то, что она думает, будто я не слышу, как она крадется на цыпочках, а когда я говорю ей, что слышу, она отвечает, что я «спала как убитая».

Когда мы беседуем – а это, с моей точки зрения, бывает слишком часто, – то всегда обо мне, и что мне нужно сделать. Лучшим планом (это ее слова) будет мне переехать в Онгар и жить с нею до тех пор, пока часть дома нельзя будет превратить в отдельную квартиру; потом следует найти «приятное местечко» поближе к дому.

– Я всегда считала, что нужно кроить одежду по своей мерке, Джейн, – рассуждала мама. – Все эти высокие идеи не принесут ничего хорошего. Меня всегда огорчало, когда я думала о том, что ты занимаешься черной работой после полученного тобой образования, но теперь я должна трезво оценить сложившуюся ситуацию. Нет ничего плохого в том, чтобы работать в магазине, это почетный труд.

Мне не хотелось кричать на нее, поэтому я ничего не ответила.

– Все что угодно, чем жить на пособие, – моя мать не знала, что это выражение вышло из употребления много лет назад. – В моей молодости люди предпочитали голодать, но не получать помощь от правительства. – Интересно, как она себе представляет, откуда правительство берет деньги? Разве она не знает про налоги?

Мама говорит так, словно ей сто лет и все еще существуют работные дома, хотя ей чуть больше шестидесяти. Но когда она упомянула правительство, я внутренне улыбнулась, потому что именно это я и собираюсь сделать – получить помощь, по крайней мере, от одного члена правительства. Пока она нудила насчет работы в магазине на центральной улице Онгара или няней в помощь какой-нибудь мамочке. («Видит бог, Джейн, у тебя уже есть опыт».) Немного спустя она даже умудрилась мне предложить стать инспектором дорожного движения! Я не слушала ее, а думала о том письме, которое собираюсь написать Айвору Тэшему. Это должно быть очень сдержанное и продуманное послание, с тонкими намеками на связь между людьми и событиями, в нем я должна упомянуть о Ллойде Фримане и Хиби. Я предложу Айвору Тэшему встретиться и поговорить о старых временах, но сначала, как бы случайно, назову имя известного журналиста, специализирующегося на раскапывании грязных секретов из жизни высшего общества и известных людей, и добавлю, что знакома с ним. Это неправда, но я запросто могу познакомиться с одним из сотрудников какого-нибудь известного таблоида. Теперь я заставила себя думать только о том, что собираюсь предпринять, а не о своих чувствах и страхах.

Мама говорила о квартире, которую планирует устроить. У меня будет спальня, гостиная, кухня и ванная. В доме три этажа, верхний этаж меньше двух нижних, и он «просто идеально» подходит для переделки. Короткая лестничная площадка станет моей прихожей, и все, что нужно, – это поставить входную дверь на лестнице.

– Ты меня слушаешь, Джейн?

Я ей ответила, что, конечно, слушаю, хотя именно в этот момент думала лишь о том, как узнать, в каком доме на Глэнвилл-стрит живет Тэшем. Может быть, мне удастся повезти маму посмотреть на здание Парламента и Биг-Бен, а потом я скажу ей, что не собираюсь стоять в очереди, чтобы войти внутрь, и мы совершим небольшую прогулку по улицам за Милбэнк. Возможно, пойдем посмотреть на церковь, которую называют «Скамеечкой для ног королевы Анны». На доме Айвора Тэшема или рядом с его домом что-то должно указывать на то, что он в нем живет, правда ведь? Я видела его машину, но то было четыре года назад, возможно, он уже купил новую, и, скорее всего, у него есть гараж. Может быть, он или Кармен промелькнут в окне. Надеюсь, это не слишком длинная улица, иначе мы проторчим там весь день. И когда я говорю «мы», я должна помнить, что мама ничего об этом не знает и не должна знать.

– Ты не получала никаких вестей от этого Стюарта, – спрашивает мама. – У него разве нет телефона?

Я снова видела Шона Линча.

Это не имеет особого значения, потому что я уверена, что он меня не заметил. Это случилось так. Мы с мамой поехали в Вестминстер, и когда посетили аббатство, я предложила пойти и взглянуть на церковь Святого Иоанна на Смит-сквер. Потом мы пошли по Грейт-Смит-стрит и свернули на Глэнвилл-стрит. Она великолепна, как и все в этих местах, мрачная, древняя и почему-то «политическая». Интересно, нравится ли эта улица Кармен. Ну, наверное, мне бы она понравилась, если бы проживание здесь ничего мне не стоило и мне всё доставляли к порогу дома. Она его не боится. Но с другой стороны, Кармен из тех, кого мужчины считают неотразимыми, и я полагаю, что такие женщины не боятся красавцев. Они принадлежат им по праву, они этого достойны. Наверное, я достойна Стю.

Но мы не нашли дома Тэшема. Я сказала «мы», хотя, разумеется, мама не знала, что я ищу. Никто не выглядывал из окон; никто не выходил из домов. Улица была тихой, спокойной и пустой, не считая рыжего кота, сидящего на столбе, прикрыв глаза. Он был так же неподвижен, как все остальное на этой улице. Мы вернулись домой, пересаживаясь с автобуса на автобус. Маме это понравилось; она смотрела в окно на правительственные здания, магазины, театры, пабы и грязные, темные проулки. Соскучившись от езды со скоростью улитки, я размышляла над тем, как добыть адрес Тэшема, не обращая внимания на мамины толчки локтем и призывы взглянуть на какое-нибудь архитектурное чудище или экзотическую витрину. Конечно, я уже поискала Тэшема в телефонном справочнике, хотя понимала, что его там не будет. Его и не было. Я даже подумала, что он зарегистрировал телефон на имя Кармен, но фамилии Киз там тоже не оказалось. Но может существовать какой-нибудь список избирателей? Интересно, где такой список хранится и разрешено ли публике в него заглянуть.

Во второй автобус мы сели по ошибке. Я вскоре поняла, что он увезет нас слишком далеко на запад. Я попыталась сказать маме, что через минуту нам придется сойти и найти автобус, идущий в направлении Кэмден-таун, но она была слишком увлечена разглядыванием ливанских ресторанов на Эджвер-роуд и не обратила на меня внимания. Именно в тот момент, послушавшись, наконец, ее приказа «посмотреть на вон того и на ту женщину под вуалью», я перегнулась через нее и приблизила лицо к окну. Из переулка на Эджвер-роуд выходил Шон Линч.

Мне не следовало удивляться. Он жил прямо за углом. Возможно, я испытала шок, поскольку так часто за последние недели поздравляла себя с тем, что, по всей вероятности, мне больше никогда не придется его встретить. Он был в своем наряде из черной кожи, как и в тот день, когда вышвырнул меня из квартиры на Уильям-Кросс-Корт. Вероятно, Шон Линч одевается так всегда, меняя время от времени лишь майки и джинсы. Я отпрянула от окна и повалилась на первое попавшееся свободное место, капли пота жгли верхнюю губу.

– Что с тобой, Джейн? – Наконец-то моя мать оторвала глаза от окна автобуса и озабоченно и как-то очень назойливо уставилась на меня. – У тебя дрожат руки. Я иногда спрашиваю себя, здорова ли ты. Когда ты в последний раз была у своего врача?

У меня нет врача. Я никуда не записывалась с тех пор, как уехала с Ирвинг-роуд. Но ей не нужно было об этом говорить. Она бы продолжила распространяться о том, какие замечательные врачи в Онгаре, как ей повезло со своим терапевтом, какая она умная и рассудительная и как она «будет рада заняться мной»; и все это будет в моем распоряжении, когда я приеду вместе с ней домой через недельку-другую.

Мы вышли из автобуса и сели в другой. Мама потеряла интерес к панорамам из автобусных окон и вернулась к планированию моего будущего. Самое разумное, что я могу сделать, сказала она, это сразу же выставить свою квартиру на продажу. Если мы увидим, что ее так никто и не купил в течение, скажем, следующих двух недель, я могу оставить ключи управляющему и уехать. Моя мать уверена, что я с ней соглашусь – у меня очень мало мебели, о которой стоило бы беспокоиться. Почему бы не нанять одну из фирм, специализирующихся на вывозе старой мебели, они быстро приедут и избавят меня от многих хлопот, забрав с собой всю мою обстановку? Предвидя, что я соглашусь с ее доводами, как мне, по ее мнению, следовало, она не только отложила деньги на обстановку новой квартиры, но и договорилась со своим «домашним строителем» насчет перестройки.

– Ты меня слушаешь, Джейн?

Я ответила, что да. У меня создалось впечатление, что какая-то микроскопическая часть моей личности, воспринимавшая все эти тусклые и чрезвычайно скучные рассуждения матери о моем будущем в Онгаре, откололась, и я начала автоматически соглашаться со всем, что она говорит. Остальная часть меня с утроенной силой прорабатывала задачи, связанные с Айвором Тэшемом. Где мне найти список избирателей – может, он еще называется списком голосующих? – и как я смогу позвонить так, чтобы мама не стояла рядом и не смогла подслушать разговор? И одновременно с этим я не могла справиться с иррациональным страхом перед Шоном Линчем. Хотя прошло немало времени с тех пор, как меня вышвырнули из той квартиры. Ужасно, такого страха и унижения я не испытывала никогда. Мне удалось убедить себя, что такого больше никогда не повторится. Я больше никогда не нажму звонок на этой зеленой двери. Я никогда не подойду к этому дому. Я никогда не воспользуюсь станцией метро «Уорвик-авеню». Не о чем беспокоиться. Я уверена, что так в нашем обществе не поступает никто, кроме Шона Линча. Я не верю, что можно безнаказанно вышвырнуть человека из квартиры, если он не совершает никаких противоправных действий и соблюдает все нормы приличия. Вот почему я так испугалась, когда увидела Шона Линча из окна автобуса. Мой страх был настолько силен, что у меня опять начали дрожать руки и дергаться нога. Я помню, что в тот страшный день я долго не могла уснуть, и мне до сих пор снятся кошмары.

С этим покончено, твердила я себе, все прошло и больше никогда не повторится. Он не знает, где ты живешь, и никогда этого не узнает. Ты не назвала своего имени. Он и думать о тебе забыл. Даже если бы Шон Линч поднял глаза и увидел тебя в том автобусе, он бы тебя не узнал. Он не просыпается в холодном поту каждую ночь. Толстокожие и тупые не страдают от ночных кошмаров.

Мама никогда не выходит из дома без меня. Она говорит, что заблудится. Поэтому я купила ей маленький путеводитель по Лондону в бумажной обложке. Мне позарез нужно спровадить ее отсюда, чтобы я могла сделать пару телефонных звонков. Для начала я свяжусь с Советом Вестминстера, и, может быть, это решит мою проблему. Но я не могу звонить туда в присутствии мамы, которой всегда любопытно знать, чем я занята и зачем мне это нужно. Прошлый вечер она провела за чтением путеводителя, каждые несколько секунд отпуская замечания о районах Лондона, о которых никогда не слышала. Или о любопытных названиях улиц. Знала ли я, что все улицы Александры назвали в честь покойной королевы Александры? Знала ли я, что в Кензал Райз есть Пятая авеню, как и в Нью-Йорке?

– Ты бы вышла и прогулялась по городу, – посоветовала я. – Ты можешь пойти и посмотреть на эту Пятую авеню своими глазами и тогда точно будешь знать, что там находится, а потом мне все расскажешь.

– Я буду нервничать, Джейн. Лондон так не похож на Онгар. На улицах столько преступников.

На следующий день была хорошая погода, и мне пришлось опустить шторы на одном окне, потому что солнце слепило в глаза. Мама встала и пошла в ванную. Я поставила вариться кофе и спустилась вниз забрать почту. На столе в холле я обнаружила «Таймс», а под газетой нашла конверт, что довольно необычно. Письмо пришло от газовой компании, и когда я вскрыла конверт, то обнаружила там красное извещение. Я не оплатила последний счет за газ.

Я не могла поверить глазам: какой бы прижимистой ни была, я всегда оплачиваю коммунальные счета; если надо, я обойдусь без приличной еды, но никогда не пропущу ни одного из счетов. Поднявшись снова наверх, я открыла выдвижной ящик под кухонной стойкой, где храню счета и квитанции. (По случайности он находится под тем ящиком, где у меня лежат инструкции по пользованию домашней техникой и где когда-то хранился жемчуг Хиби, хотя, разумеется, там его уже давно нет.)

Как это ни странно, счета за газ я не обнаружила; значит, я его не получала. Другого объяснения у меня просто не было. У меня такая маленькая квартирка, что просто нет места для того, чтобы разбрасывать счета и квитанции. Я вынула из верхнего ящика инструкции, одну за другой, на тот случай, если я по ошибке засунула этот счет туда.

Мама вышла из ванной, когда я искала счет. Любопытная, как всегда, она сразу же спросила, что я ищу. Чтобы она умолкла, я показала ей последнее извещение, но, конечно, это вызвало бурю эмоций. Советы, предложения, упреки текли из нее потоком, пока она наливала себе кофе и делала тост. Она всегда оплачивает свои счета тут же, посылает с тем же почтальоном, очень неразумно прятать счета в ящик. Так о них быстро забывают. Теперь уже не так важно найти старый счет. Люди из газовой компании не делают ошибок, как свидетельствует ее опыт. Все, что мне необходимо сделать, – это оплатить счет сейчас же, сегодня же утром. Несомненно, мне будет нетрудно это сделать, потому что я накануне получила чек на пособие, не говоря уже о том чеке, который мне дала она.

– Тогда и не говори о нем, – ответила я, уязвленная тем, что она постоянно напоминает мне, что я оплачиваю счета на ее деньги.

– Спасибо тебе за это, Джейн. Я хорошо понимаю, что благодарность – это то, что тебе недоступно.

Я ее серьезно обидела. Забавно, но таких людей, как моя мать, можно третировать, игнорировать или унижать, но попробуйте не отнестись к ним почтительно в денежных вопросах, и они очень расстроятся.

– Думаю, я куда-нибудь пойду, – заявила она. – Одна. Пожалуйста, ничего не говори. В данный момент мне не нужна твоя компания, спасибо.

– А как же все эти преступники на улицах?

– Мне придется рискнуть, не так ли?

Почему-то она обвязала голову шарфом и, заявив, как человек, отправляющийся вместе со Скоттом в Антарктиду, что она может вернуться не скоро, взяла один из моих зонтов. На небе не было ни облачка, но она взяла зонт. Путеводитель лежал у нее в сумке, будто это был путеводитель по иностранному городу, а она – туристкой.

Когда за ней закрылась дверь, я довольно быстро поняла, что могло произойти с моим счетом на газ. Его забрал Стю. Должно быть, он открыл ящик, пока я говорила по телефону, повернувшись к нему спиной. Ему не было никакой необходимости его брать, разве что он хотел доставить мне неприятности, а может, специально все подстроил, чтобы у меня отключили газ. Но, размышляя об этом, я вспомнила, что из этого ящика пропадали и другие вещи, в том числе и деньги. За несколько дней до того, как сюда переехала Пандора, несколько банкнот, которые я положила в конверт, чтобы оплатить очередной счет, необъяснимым образом исчезли. Только теперь все объяснилось, правда?

Я села и выписала чек за газ. После этого села писать письмо управляющей компании, в котором сообщила, что больше не хочу видеть у себя в квартире их мойщика окон. Но так и не запечатала конверт. Мне пришла в голову одна интересная мысль: интересно, что бы произошло, если бы я отправилась выпить со Стю? Оглядываясь назад, я спрашиваю себя, слышала ли нечто подобное от других мужчин? Не думаю, но я читала об этом, и, как рассказывали мне мои знакомые, именно так мужчины приглашают на свидания. Это первые слова, которые они говорят, когда хотят завязать с тобой «отношения». Те два ухажера – если их можно так назвать, – которые у меня были, никуда меня не приглашали. Первый был женат; он начал меня тискать – ужасное слово, но точно выражающее то, что он делал, – когда провожал к автобусной остановке после того, как я была у него в гостях и пила чай с его женой. Со вторым я познакомилась самым нелепейшим образом. В тот день после очередной встречи с Хиби у меня, как обычно, сильно испортилось настроение. Я ехала домой в автобусе и чувствовала себя так плохо и безнадежно, что, когда он напросился ко мне в гости, я согласилась. Он заходил ко мне еще пару раз, но я думаю, что он делал это исключительно по доброте душевной. На вид он был уродом, но у него был хороший характер.

Стю буквально не сводил с меня взгляда, просто уставился на меня, когда пригласил меня пойти с ним выпить. Это наводит меня на мысль, что он был немного увлечен мною и взял этот счет, чтобы узнать мое имя. Он не знал его раньше, только номер квартиры и что ему полагается приходить ко мне раз в месяц. Я порвала письмо в управляющую компанию.

Посидев немного, бездумно глядя в окно, я решила, как можно узнать телефон и адрес Айвора Тэшема. Набрала номер справочной и спросила его телефон, потом, подождав немного, еще раз позвонила туда и, изменив голос, спросила номер дома Тэшема по Глэнвилл-стрит. Итак, теперь у меня было все, что было нужно.

Действительно ли я видела Шона Линча на улице или это была игра воображения? Я сделала его владельцем немецкой овчарки, но я никогда даже не видела такой собаки. Наверное, это неправда, никакой собаки у него нет. У Каллума был пес, мастиф, но он теперь умер, а его хозяин погиб в автомобильной катастрофе. Я смотрела в окно, улица была абсолютно пуста; там не было никого, ни мужчин, ни собак.

Глава 25

Маму ограбили. Она не пострадала, хотя думаю, все могло закончиться гораздо хуже, если бы она тут же не отдала свою сумочку, когда ее потребовал грабитель. Я сразу же решила, что этим человеком был Шон Линч.

– Он был одет в черную кожу? Это был крупный, могучий мужчина с длинными русыми, давно не мытыми волосами?

Мать вцепилась в мою руку.

– Ты знаешь такого человека? Знаешь, Джейн? Ты должна мне сказать.

Я назвала ей его имя и объяснила, где он живет; я бы и остальное выложила, но она меня прервала.

– Это был не мужчина, – сказала она. – Это был мальчишка. Ему лет шестнадцать, не больше.

Она так глупа, что это меня злит. Мне хотелось ее ударить, наброситься на нее, расцарапать ей лицо, как я это проделала с Пандорой. Но я лишь повернулась к матери спиной, а она, даже не заметив, что я ее не слушаю, продолжила рассказывать о том, чем закончился визит в полицейский участок. Они подробно расспросили ее о случившемся и заверили маму, что сегодня к нам домой зайдет полицейский, а потом прибавили, что рассчитывать на то, что они поймают вора, не стоит. В ее сумочке было сто фунтов. Я невольно подумала, насколько лучше было бы ей отдать эти деньги мне перед тем, как уйти из дома. А еще там была ее банковская карта – меня удивило, что она у нее есть, – и мама хотела, чтобы я позвонила и попросила ее заблокировать и выдать новую, потому что она не знала, как это сделать. Может ли шестнадцатилетний мальчишка накупить много дорогих вещей и опустошить ее банковский счет? Я сказала – нет, если действовать быстро, и сразу же взялась за телефон.

Теперь моя мать больше никогда не будет выходить из дома одна – так она заявила и добавила, что просто не понимает, как вообще в этом городе могут жить приличные люди, если здесь такой высокий уровень преступности. Мне придется поехать вместе с ней и купить новую сумочку, потому что она взяла с собой только одну. И только после этих слов мама вспомнила о ключах. Они тоже пропали, и ей нужно позвонить соседке – у той остались запасные ключи. А потом дрожащим голосом спросила, мог ли тот мальчишка узнать ее адрес в Онгаре, и если это так, то он без труда проникнет в ее дом.

– Нет, разве только у тебя в сумке был конверт с твоим адресом.

– Дай подумать, – задумчиво проговорила мама.

И, конечно же, она вспомнила о письме от старой подруги из Шотландии.

– Тебе придется поменять замки, – посоветовала я, втайне надеясь, что это обстоятельство заставит ее собрать вещи и уехать, наконец, в Онгар.

Весь этот разговор напомнил мне о моем счете на газ, который, наверное, взял Стю. Он уже знает мой адрес, так что, должно быть, взял счет, чтобы иметь какую-то мою вещь. Никто никогда не был в меня влюблен, но Стю, возможно, влюбился. Всегда что-то бывает в первый раз, и теперь я почти жалела, что так поспешно ответила «спасибо, нет» на его приглашение выпить вместе с ним. Он не красив, но и я тоже. Я всегда считала себя выше таких людей, как он, ведь у меня хорошее образование и правильная речь. Я училась в университете, а он бросил школу в шестнадцать лет. Но если я сделаю то, чего хочет мама, то не так уж велика разница между продавщицей и мойщиком окон, правда?

Только я не стану делать то, чего она хочет. Я останусь здесь и напишу Айвору Тэшему и получу ту сумму, которая позволит мне жить так, как мне нравится. И в этот момент я кое-что вспомнила. Эта давняя история просто вылетела у меня из головы. Конечно, это, как всегда, связано с Хиби. Она уже несколько месяцев была замужем за Джерри Ферналом и безвылазно сидела дома на Ирвинг-роуд. К ней зашел электрик что-то починить. Они понравились друг другу, но в этом не было ничего удивительного, она нравилась всем мужчинам. И в конце концов она оказалась с ним в постели. Я хочу сказать, они это сделали. Не думаю, что там была постель. Это заставляет меня думать, что я вполне могу закрутить роман со Стю. По крайней мере, у меня нет мужа. Моя голова, возможно, будет работать лучше, если у меня будет мужчина. Может, я избавлюсь от кошмаров и перестану говорить вещи, из-за которых люди странно на меня смотрят.

Пришел полицейский. Было уже очень поздно, и я как раз готовила ужин, так как мама отказалась выходить из дома даже со мной. Он повторил все то, что она уже услышала в участке, заявив, что им вряд ли удастся поймать вора, и прибавил, что мы все должны быть благодарны, что миссис Атертон не пострадала. Она рассказала ему о письме от подруги из Шотландии, и он ответил, что в таком случае ей надо вставить новые замки. Затем мама спросила полицейского, не хочет ли он выпить чашечку чаю. Он не отказался.

– Я только пойду в столовую за чайником, – сказала она, чтобы создать у него впечатление, что это настоящая квартира, а не студия с ванной.

– О, не беспокойтесь, – ответил полицейский.

Мама пошла в ванную и вышла оттуда с пустыми руками, и чтобы хоть как-то объяснить свое странное поведение, сообщила, что чайник, наверное, на кухне. Как можно быть такой смешной и жалкой? Чай заварили из пакетиков в кружках, как обычно. Полицейский выпил его, съел печенье и сказал, что уходит и «оставит леди в покое». Через пять минут после того, как за ним закрылась дверь, мама сообщила, что решила в воскресенье уехать домой.

Она пришла в такое возбуждение из-за украденной сумочки, что я сделала то, чего делать не собиралась. Я спросила ее, как бы она поступила на моем месте, если бы на нее напал Шон Линч. Я все рассказала ей о том, как оказалась в его квартире (придумав причину) и что из этого вышло. И как ни странно, я испытала облегчение, ведь мне не с кем было поговорить об этом. Как я и предполагала, мама пришла в ужас.

– Лондон не для меня, Джейн. Если бы я осталась здесь, у меня не было бы ни минуты покоя. Для тебя это тоже неподходящее место. Так и знай, я не смогу спать спокойно, пока ты не окажешься в Онгаре. Думаю, мы решили, что ты переедешь ко мне жить, не так ли?

– А я решила, что не перееду, – ответила я.

Это было вчера. Я жалела, что рассказала ей, а она отчитывала меня за то, что я ее расстраиваю. Как всегда, мы поругались, и кончилось это тем, что я ушла гулять одна. Я не сознавала, каким чудесным был тот день. Я дошла пешком до Уэст-Энд-Грин, потом до Чайлдс-Хилл и Паттисон-роуд, до края Хит-парк. Была суббота, но, несмотря на это, мне показалось, что мне на пути встретилось больше парочек, чем обычно; они держались за руки или обнимались. Я начала чувствовать в себе такой мир и покой (полицейский вчера сказал, что оставит нас в покое), какого уже давно не чувствовала, с тех пор как меня прогнали с Ирвинг-роуд. А когда я повернула обратно, направляясь к Финчли-роуд, я заметила Стю. Он мыл окна на первом этаже дома на Уич-роуд, и когда заметил меня, поднял руку в знак приветствия. Это было совсем на меня не похоже, я такого обычно не делаю, но я помахала в ответ и крикнула: «Привет, Стю».

Он улыбнулся мне в ответ и крикнул, что увидит меня в понедельник. В этот день он должен мыть мои окна, подумала я; может быть, он спит с моим именем и адресом под подушкой. Люди такое делают – во всяком случае, некоторые из них. Мама укладывала вещи, когда я вернулась домой. Она складывает одежду, как это делают продавцы, и перекладывает вещи листами тонкой бумаги, а сверху водружает завернутые в эту же бумагу туфли и футляр с туалетными принадлежностями. Увидев меня, она сказала, что поведет меня куда-нибудь поужинать «еще один раз». Куда бы мне хотелось пойти? Мягко выражаясь, в Килбурне выбор не так уж велик, и я напомнила ей, что у нее украли не только все деньги, которые она взяла с собой, но и кредитную карточку. В конце концов мы пошли в один ресторан на Форчун-Грин-роуд, и по счету заплатила я.

– Это самое малое, что ты можешь сделать, Джейн, учитывая то, что я практически содержала тебя весь последний год.

Я против этого не слишком возражала, поскольку думала только о том, что к концу следующей недели буду богатой. Мама сказала, что «ужасное происшествие» в пятницу и «допрос в полиции» лишили ее сил. Она легла спать через десять минут после нашего возвращения и тут же уснула. Я села на кухне, собираясь набросать письмо Айвору Тэшему. После того, как я утром провожу маму до станции метро (куплю билет и дам ей денег), я аккуратно перепишу то, что сочинила сегодня, своим самым лучшим почерком и отнесу письмо на почту. Всю корреспонденцию отправляют в одиннадцать утра в воскресенье, и я намерена успеть к этому часу, чтобы Тэшем получил письмо в понедельник. Самым трудным было решить, что написать. Я думала, что смогу написать ему о том, что я знаю, что именно он сделал 18 мая 1990 года, и если он хочет держать все это в тайне, как это было на протяжении четырех лет, ему придется мне заплатить. Но мне надо было найти нужные слова, а все, что приходило мне в голову, звучало так вульгарно и низко, словно это послание придумывала Хиби. Я этого себе позволить не могла. От этого письма зависело мое будущее. Ну, от него или от Стю. Или от них обоих. Мне бы хотелось иногда видеть приятные сны, и тут я начала грезить наяву, как живу вместе со Стю и сообщаю ему, что у меня есть кое-какие деньги, и если он хочет, то может уйти с работы.

Мне вовсе не хотелось себя одергивать, но я должна была закончить письмо. Я храню писчую бумагу, конверты, а также шариковые ручки в ящике под тем, где лежат квитанции и счета. Я как раз доставала листок бумаги и ручку, когда мои мысли снова вернулись к тому дню, когда я ходила к Линчам, и все это промелькнуло у меня перед глазами; говорят, так бывает, когда человек тонет. Я почувствовала, что тону, потому что вспомнила, куда делся мой счет за газ. Стю не брал его. Идея, что он мог его взять, была глупой с самого начала – еще один признак того, что с моей головой не все в порядке.

Я положила счет в сумочку, когда пошла на Уильям-Кросс-Корт. Этот счет и письмо, вложенное в конверт газовой компании, были теми бумажками, которые я держала перед собой, когда притворялась социальным работником. Шон Линч выхватил их у меня из рук и бросил на пол. Может быть, он больше не смотрел на них. Возможно, он выбросил их в мусорный ящик. Но я не могла в это поверить. Он должен был посмотреть на счет и прочесть мое имя и адрес. У него есть мое имя и адрес. Это было похоже на один из анонимных звонков, когда слышишь в телефонной трубке: «Мы знаем, где ты живешь». Шон Линч знает, где я живу.

Я могла делать записи в дневнике, но не могла придумать ни одного предложения для Айвора Тэшема. Посидев примерно полчаса, глядя на чистый лист бумаги, как, говорят, делают романисты, когда у них иссякает вдохновение, я подошла к окну и посмотрела вниз, ожидая увидеть Шона Линча, стоящего под фонарем с поднятой вверх головой, чтобы понять, где находятся окна моей квартиры. Улица была пуста, но это вовсе не значит, что он сюда не приходил. Должна ли я заявить на него в полицию? Если бы я вспомнила о счете за газ, то сказала бы что-нибудь о Шоне тому полицейскому, который к нам приходил. Если бы я это сделала, его уже могли бы арестовать и отправить за решетку, и он бы сейчас не мог разрабатывать планы по проникновению в мою квартиру.

Можно было бы подумать, что Шон возненавидит Тэшема, ведь именно он виноват в том, что его младший брат стал инвалидом, но я так не думаю. Во всяком случае, его мать чуть ли не благоговеет перед ним. «Мистер Тэшем был очень добр к нам», – сказала она. Наверное, этот министр дает им деньги. Неужели Шон напал на меня, потому что считает меня врагом их спонсора? Станет ли он его защищать? И как это повлияет на мое будущее, когда я напишу Тэшему письмо и он, возможно, расскажет о нем Шону? И еще об одном я подумала: Шону Линчу не нужен счет за газ. Тэшем мог рассказать ему, где я живу.

Я не знала, что делать. В тот момент единственное, что мне оставалось, – это лечь в постель, хотя я была уверена, что не усну. Однако мне это удалось, и я опять провалилась в кошмар. Я опять была на Уильям-Кросс-Корт, но на этот раз Шон читал имя и адрес на моем счете за газ, а я тряслась от страха. Он схватил меня – как всегда, снова и снова – и толкнул к стене, и стал бить головой о кровоточащее сердце Иисуса. Что-то в его лице подсказало мне, что он собирается меня изнасиловать, и я закричала. Я действительно громко закричала и разбудила маму. Она села, зажгла свет, пощупала мою мокрую сорочку и взяла меня за трясущиеся руки.

– Первое, что я сделаю, когда ты приедешь в Онгар, – сказала она, – отведу тебя к моему милому домашнему врачу.

Утром мне стало лучше, но я все еще не знала, что делать. Мне нужен был кто-то, чтобы защитить меня, и я начала гадать, способен ли на это Стю. Если бы мы встречались, он бы присматривал за мной, и если бы услышал, что какой-то мужчина хочет причинить мне вред, он смог бы с ним справиться. Он принадлежит к тому классу людей, которые так думают. Когда я в следующий раз увижу его – а это будет завтра, – я буду с ним очень мила и спрошу, в силе ли еще его приглашение. Он скажет, что в силе, и вскоре мы начнем встречаться; мы станем одним целым. От этих мыслей мне стало еще лучше, и я стала думать о том, каково это – иметь своего собственного мужчину. Совсем не так, как все, что было раньше, полагаю.

Сегодня я бы совсем не выходила из дома, но мне придется проводить маму до станции метро «Уэст-Хэмпстед». Не «Килбурн», потому что так будет опаснее, я связываю опасные районы с Шоном Линчем. Мы с мамой обнялись и поцеловались у входа на станцию, хотя не делали этого уже много лет, и она сказала, что мы должны держать связь каждый день и что она ждет меня в Онгаре самое позднее через неделю.

Идти домой одной было очень страшно. Воскресным вечером всюду тихо, а пустые улицы всегда заставляют нервничать больше, чем когда вокруг толпа народу. Я услышала шаги человека за спиной и перешла на другую сторону, но когда оглянулась, поняла, что за мной идет старик в шляпе и с зонтиком. И все же я почувствовала облегчение, оказавшись дома, за закрытой дверью. Остаться снова одной было приятно.

Но я так и не решила свою главную проблему. Я начала рассматривать свое обращение к Айвору Тэшему как заявление о приеме на работу. Надо подать заявление, затем пройти собеседование с работодателем, а потом он примет меня в свой коллектив. В тот коллектив, куда, возможно, входят все эти Линчи, и даже Кармен, которая раньше была с Ллойдом Фриманом. Теперь мне придется пересмотреть эту «работу». Она мне все еще нужна, конечно; я должна ее получить. Это моя единственная надежда, но придется найти другой подход, если я не хочу стать жертвой одного конкретного сотрудника этого довольно маленького, но сплоченного коллектива.

Ясно одно: я не могу написать это «заявление» сегодня. Мне придется подождать, пока не прояснится другая сторона моей жизни, пока я не узнаю, что уже не одинока. Однажды я где-то читала, что дважды один не равно двум, дважды один – это две тысячи раз по два, и поэтому мир всегда будет возвращаться к моногамии. Это значит, что всегда лучше иметь партнера – для защиты и для компании. Интересно, сходят ли люди с ума, когда у них есть близкий человек; думаю, нет.

Пока мама была здесь, я прятала этот дневник в коробке из-под обуви под половицей. Привычка заставляет меня продолжать это делать. Я думала о том, не положить ли туда же вещи Хиби, но потом пришла к выводу, что они могут с таким же успехом остаться на своем месте, в чемодане, который я для них купила.

В тот вечер я провела много времени, глядя на себя в зеркало, и, думаю, теперь я вижу, что заставило Стю влюбиться в меня. Все время, пока мама была здесь, я не могла нарядиться в одежду Хиби, но теперь я достала ее вещи из шкафа и примерила черное нижнее белье, сапоги и собачий ошейник. Когда я воображаю, что Стю стоит у меня за спиной, я чувствую волнение, но и спокойствие, как и обещал полицейский.

Глава 26

По дороге к метро, у входа на станцию «Мэншн Хаус» я купил «Ивнинг стандард», но только просмотрел заголовки. Я запомнил, что сообщают еще об одном убийстве, на этот раз какой-то женщины на «Килбурн». Я занял место в вагоне и оказался рядом с давним хорошим знакомым из Сити, и мы проговорили всю дорогу, пока он не вышел на «Темпл». Я не видел Айвора несколько дней. Он уже заходил ко мне в офис и оставил мне записку, одну из тех ни о чем не говорящих цидулек, в которых тем не менее есть намек на срочность. Пойти и выпить с Айвором или иногда посмотреть, как он пьет – мы нередко так делали; но в этот раз у меня возникло какое-то нехорошее предчувствие. Я вышел из поезда у Вестминстера, оставив газету в метро, даже не догадываясь о том, что она могла бы подсказать мне, о чем следует беспокоиться.

Он повел меня в «Комнату Пьюджина», у входа в Палату лордов. Как всегда, там было полно народу. Пэры утверждают, что Палата общин украла это место у них примерно лет сто назад и отказывается возвращать. Айвор занял столик в глубине с видом на реку, несмотря на то, что он всегда говорил, будто презирает этот вид, и по его словам, он хорош, если вам нравится смотреть на больницу Святого Томаса, куда отправляются умирать парламентарии. Река быстро несла свои воды, черные, сверкающие и неспокойные. На улице было холодно, и вид из окна подтверждал это. Я сказал, что выпью кларета, но Айвор без колебаний заказал себе двойной виски.

– Не следовало бы, – заметил он, – но сейчас это необходимо.

Я спросил у него, что случилось.

– Ты видел новости или просматривал свежие газеты?

– Я оставил свой экземпляр «Стандарда» в метро, – ответил я.

– Ты не узнал имени убитой девушки?

Я сказал, что не прочел заметку. Такие вещи слишком пугают, чтобы о них думать.

Айвор с затравленным видом огляделся по сторонам и понизил голос:

– Убита Джейн Атертон. Она была подругой Хиби. Я называл ее «леди для алиби».

Сказать было нечего.

– Я принесу тебе экземпляр.

Вскоре он вернулся с газетой. Тело Джейн Атертон нашла ее мать. Несмотря на то, что они договорились созваниваться каждый день, у матери не было никаких вестей о дочери с тех пор, как она уехала от нее в прошлое воскресенье. Не получая ответа на свои телефонные звонки и очень встревожившись, она вернулась в Лондон в среду и вызвала полицию, чтобы проникнуть в квартиру. Джейн лежала на кровати с ножом в спине. Ее изнасиловали.

– Это меня немного тревожит, Роб.

Я на мгновение подумал – на очень короткое мгновение, – что он хотел сказать, это его расстроило. Она была женщиной, погибшей от рук неизвестного маньяка, ей было всего тридцать с небольшим. Но мне следовало лучше знать своего шурина.

– Я имею в виду, не связана ли ее смерть каким-то образом со мной? Имеет ли это отношение к гибели Хиби? На первый взгляд, это полная чушь, но, естественно, я не могу не беспокоиться. У таких вещей должен быть мотив, правда? Какой-то бандит просто так не приходит наугад к женщине и не дает ей по голове. Или так бывает?

Именно опасение быть резонером – или прослыть им – удерживает многих из нас от того, чтобы занять нравственную позицию. Мы не всегда были такими. Почти до середины XX века, по крайней мере, мы не стыдились сказать другу, что имярек – хам, который нарушил некий неписаный кодекс. Но теперь это все в прошлом, и хотя я признавался себе, что почти готов в тот момент прервать отношения с Айвором, но промолчал и не сделал этого. Возможно, я подумал о том, чтобы встать, сказать ему, что с меня хватит, и уйти, но я остался сидеть с ним за одним столом. В конце концов, так уже бывало раньше. Несколько раз. Кроме того, я не был уверен, смогу ли найти выход из лабиринта под названием «Вестминстерский дворец». Я сидел совершенно неподвижно и молчал. Если он это заметил, то не подал виду.

– У меня нет никакой причины так думать… но я все равно продолжаю это делать.

Я спросил холодным, как я надеялся тоном, но, возможно, он таким не был:

– А как ты думаешь?

Айвор поморщился. Теперь кафе было полно, и посетители чуть ли не кричали, чтобы услышать друг друга. Он придвинулся ко мне как можно ближе.

– Что она рассказала своим знакомым или матери. Я имею в виду ее общих с Хиби подруг. Как я понимаю, это весьма вероятно. Она не стала бы держать это в тайне, хотя не так уж много ей было известно. Но как бы то ни было, Роб, если говорить совершенно откровенно, меня беспокоит, что полицейские могут захотеть поговорить со мной.

Мне ничего не оставалось, как спросить, почему он сделал такие выводы.

– Посмотри на это с другой стороны. Они побеседуют с ее подругами. Они могут вызвать на допрос Джерри Фернала, а он расскажет им о жемчуге… Несомненно, полицейские поговорят с ее матерью, ведь именно она обнаружила ее тело. Если они с матерью были близки, она рассказала ей о нас с Хиби.

– Прошло уже четыре года, – ответил я. – У них были более интересные и насущные темы для бесед. Люди в твоем положении становятся параноиками. Ты параноик. Ты действительно думаешь, что женщина, дочь которой изнасиловали и зарезали, расскажет полиции, что она обеспечивала алиби подруге, которая умерла четыре года назад? Она им расскажет, что у этой подруги была с тобой любовная связь? И даже если это произойдет, неужели ты думаешь, будто полицейским придет в голову, что у тебя был мотив убить мисс Атертон? Брось, Айвор.

– Говори тише, – очень нервно чуть ли не прошипел он. – Я не имел в виду, что… ну, может, имел. Мне просто все это не нравится. О, господи, начинается голосование… Не уходи. Я сейчас приду.

На экране появился зеленый колокол. Здесь, на пороге обеих палат, колокола, предупреждающие о начале голосований в Палате лордов и в Палате общин, были слышны одинаково. Те из нас, кого это приглашение не касалось, остались. Глядя на черную воду, фонари и тяжелое облачное небо, я спрашивал себя, что может случиться в самом худшем случае, но ничего особенного в голову мне не пришло. Мать Джейн Атертон не станет чернить имя покойной дочери, рассказывая кому-то, тем более полицейским, что она обеспечивала алиби подруге, замешанной в адюльтере. Несмотря на это, если полицейские узнают, что у Джейн когда-то была подруга, у которой четыре года назад была связь с членом парламента от консерваторов… Нет, это было слишком абсурдное предположение, слишком натянутое, слишком смахивающее на невроз.

– Когда ты слышишь колокол на голосование, – спросил я Айвора, когда он вернулся, – до сих пор вспоминаешь тот день, когда впервые увидел Хиби?

Однажды он сказал мне, что этот звон напоминает ему о ней. Айвор вскинул недоуменный взгляд.

– Вот уж не ожидал от тебя такого вопроса. Собственно говоря, это не мужской вопрос. Вот если бы его задала Айрис…

– Вспоминаешь?

– Роб, подумай хорошенько. Сколько раз я входил в зал для голосования за последние четыре года? Это невозможно. Это противоречит человеческой природе. Я, как ты знаешь, был без ума от Хиби, но даже в этом случае…

– Не беспокойся по поводу Джейн Атертон, – проговорил я. – Ты больше не услышишь о ней и той давней истории.

И некоторое время так и было.

Пять дополнительных выборов в парламент в июне и одновременные выборы в Европейский парламент показали (я цитирую левую газету) уровень популярности правительства консерваторов. Либеральные демократы победили лейбористов в Истлей с преимуществом в десять тысяч голосов, консерваторы были на третьем месте. Брэдфорд Саут и Баркинг оба достались лейбористам с большим перевесом, консерваторы снова оказались на третьем месте. На гребне волны в ту осень Аарон Хантер на съезде либеральных демократов в Имбервелле произнес широко разрекламированную речь, что очень необычно для независимого кандидата. Он обличал аморальность правящей партии – полагаю, имея в виду маршала авиации с его неподходящей возлюбленной (хотя я так и не пришел к определенному выводу, кто был тот несчастный – жертва или преступник). Но, приводя его в пример, он говорил обо всех, кто занимал высокие посты в правительстве, и о членах парламента от тори в частности. Один из них был виновен в лжесвидетельстве, другой – в адюльтере, а еще один случайно повесился, занимаясь мастурбацией. Мистер Хантер напомнил о домашних оргиях тридцатилетней давности и остановился на драме «втроем в постели» последних месяцев. Он ханжа, и не скрывал этого. Я убежден, что все политические партии в той или иной мере аморальны. У левого крыла, лейбористов или либералов это в основном мошенничество, тогда как у консерваторов – секс. Однажды, когда я изложил эту теорию Айвору, он рассмеялся и сказал, что знает, какой вариант предпочел бы, и самые разумные люди согласились бы с ним.

Его мнения о речи Хантера я не знаю. Мы никогда ее не обсуждали. Но я могу предположить, как он к этому относился. Айвор Тэшем был твердо уверен, что политика – занятие для профессионалов, и те, кто обучался другим дисциплинам, не должен в нее соваться; однако он не сказал, где проходит разделительная линия между любителем и такими людьми, как он сам. В те дни он порадовал нас только одним, когда сообщил, что они с Джульеттой «свернули» (его выражение) свои визиты к Линчам.

– Сложность, – объяснял он, – в классовых различиях. Я считаю, так было всегда. Я притворялся перед самим собой, что могу их преодолеть, даже считал, что им нравится мое общество, а мне, упаси бог, нравится у них пить чай. Но это не так. Они чувствуют себя неловко, а мне кажется, что меня связали по рукам и ногам, как только я переступаю порог их дома. Я терпеть не могу, когда подружка Шона называет меня «Айв». Джульетте несколько проще, они лучше ладят.

Айвор помолчал. На какой-то момент я подумал, что он собирается намекнуть на то, что Джульетта находится на несколько ступенек ниже его, но он так и не произнес этих слов. Может, вовремя заметил, что его несколько заносит, и сдержался.

– Но дело кончилось тем, что нам пришлось нажать на тормоза. – Одновременно с растущей помпезностью мой шурин нахватался многих политических клише с тех пор, как стал министром. – Мне пришлось признать, что для этой семьи я являюсь источником значительной части дохода. Почему бы и нет? Так намного легче во всех отношениях. Бесполезно думать, что мы играем на поле с равными условиями игры, потому что это не так.

Я понятия не имею, первым ли Айвор применил это выражение, но он был, несомненно, одним из первых. Возможно, он его и придумал, но точно знаю, что впервые услышал эту фразу от него. Хотя теперь ее употребляют во всех политических выступлениях, и ни одна большая речь не может без нее обойтись. Мы с Айрис были рады, что Айвор больше не поддерживает «дружеские отношения» с семейством Линч, и когда обсуждали это, моя жена прибавила, что у ее брата наконец-то прорезался хоть какой-то здравый смысл. Мы поторопились. Ошибка Айвора была не столько в том, что он поддерживал отношения со всей семьей Линч или что давал им деньги, а скорее в том, что он вообще с ними познакомился и попросил человека, обслуживавшего его автомобиль, сесть за руль «Мерседеса» и «похитить» свою любовницу.

Прошло несколько дней, и мы будто вернулись на несколько лет назад. Газеты почти каждую неделю упоминали о некоем неизвестном человеке, помогающем полиции в расследовании. Из этого следовало, что кого-то задержали за убийство Джейн Атертон – бедной девушки с кудрявыми волосами, девушки, лежащей на собственной кровати в луже крови. Но газеты редко рассказывают о том, что полицейские отпустили задержанного домой, потому что он оказался невиновен или у них не хватило улик для предоставления в суд.

Тем не менее этот человек, судя по всему, подходил им как никто другой, и его не освободили. И именно тогда у нас возникло ощущение, что все это с нами уже было раньше, а не тогда, когда его подозревали в связях с ИРА. Его имя было Шон Линч, и его обвинили в убийстве Джейн Атертон.

Глава 27

Мы так и не узнали, как установили эту связь, только предполагали, как это могло получиться. Но на следующий день одна-единственная газета опубликовала короткую и, на первый взгляд, безобидную заметку: арестованный человек оказался старшим братом Дермота Линча, водителя машины, участвовавшего в похищении, произошедшем четыре года назад и закончившемся смертью двух человек.

Если человеку предъявили обвинение и он предстал перед судом, средствам массовой информации положено о нем молчать. Его прошлое, его предки, история его семьи – всего этого нельзя касаться, чтобы не создавать предубеждения у общественности; ведь именно из рядов этой общественности будут выбраны по жребию присяжные.

Чаще всего журналисты этого и не касаются, но бывают исключения, что обычно вызывает осуждение и даже угрозы со стороны правоохранителей. Открыв эти факты о Дермоте Линче (а он никогда не был на скамье подсудимых), они нарушили неписаный закон, но в этот раз никто не принял никаких мер. При нормальном положении вещей Айвор каждое утро просматривал несколько ежедневных газет, но в этот день, мне кажется, он их не читал. Накануне вечером он сообщил нам по телефону, что улетает на рассвете в Калдроуз, в Корнуолл. В Калдроузе расположена вертолетная база, и он должен быть там по служебным делам.

В наше время можно достать кого угодно, где угодно и в любой момент. У всех есть мобильные телефоны. Кажется, в нашей стране больше мобильных телефонов, чем людей. Тринадцать лет назад их не было. У меня его не было, и у Айрис тоже. У бедняжки Джейн Атертон он был, но только для того, чтобы пользоваться им в машине. Айвор показывал мне свой мобильный, но я не знал его номера и сомневался, что кто-нибудь в министерстве даст мне его. Кроме того, звонить ему во время важного визита – не самая хорошая идея, для того чтобы сообщить ему эту новость. Вместо этого я позвонил Джульетте.

* * *

Прежде чем сделать это, я вспомнил момент, что всегда ускользал из моей памяти: невеста моего шурина знает о событиях мая 1990 года не меньше нас, а вероятно, столько же, сколько сам Айвор. От нее ничего не надо скрывать. Нет даже необходимости проявлять обычную сдержанность.

Она не видела эту газету, но как только я зачитал заметку, она сказала, что приедет. Нет, не нужно договариваться о встрече где-нибудь, она скоро будет у нас. Тем более что она давно у нас не была и соскучилась по нашим детям. Джульетта приехала на большом «БМВ», принадлежащем Айвору. Не знаю, почему, если бы меня кто-то спросил или я бы сам спросил себя, я бы ответил, что она принадлежит к тем редким людям, которые не умеют водить машину. Это абсурдное утверждение, а возможно, и сексистское, но я считал ее ультраженственной, слишком женственной, чтобы управлять автомобилем. Конечно, я ошибался. Она с блеском провела скорее типично мужскую, громоздкую машину между створками наших ворот. Каждый раз, когда я с ней встречался, я ловил себя на мысли, что забыл, насколько она красива. А это именно так и было. Она была воплощением изящества и женственности, легкости и сексуальности. Сначала открылась дверь, потом она, чуть подавшись вперед, выскользнула с водительского сиденья. Стояла осень, на ней была юбка с черно-белыми узорами и белый кардиган. Не знаю, встречал ли я в своей жизни более красивую женщину. Ее волосы были подстрижены чуть ниже ушей, челка доходила точно до бровей, губы накрашены темно-розовой помадой, и она приоткрыла их в широкой улыбке. Странно, как я мог признавать ее исключительную красоту и одновременно понимать, что считаю свою собственную жену гораздо привлекательнее. Тем лучше, полагаю.

Джульетта остановилась по дороге, купила ту самую газету и пробежала глазами статью.

– Он прочтет ее в течение этого дня, знаете ли. Должен прочесть. Вы считаете, мне следует позвонить ему, да?

– Не знаю, Джульетта. Я только думаю, мы должны приготовиться к тому, что это выбьет его из колеи. Это будет для него ударом.

Тут вошла Айрис с Джо на руках. В то время он пытался ходить, хотя в его случае это значило всюду лезть, стягивать все со своих мест и вообще устраивать бедлам. Мой сын был еще одним мужчиной, хоть и маленьким, которого привлекала красота Джульетты Киз, и, когда она позвала, он тут же забрался к ней на колени. Айрис рассказывала мне о ее чадолюбии, но я никогда прежде сам не замечал в ней этой чисто женской особенности – понимать, чего хотят дети. Я никогда не обращал внимания, как она общается с моими детьми. Сейчас же с удивлением заметил, что ничто, даже интересы Айвора, не могли отвлечь ее от Джо. Через несколько секунд мой сын нашел ее сумочку и попытаться ее открыть. Айрис, конечно, вмешалась, слабо запротестовала, но Джульетта остановила мою жену. Сумочку открыли, положили на пол и позволили Джо проводить в ней раскопки.

– Что произойдет, как вы думаете? – спросила Джульетта.

– Будем надеяться, что ничего непоправимого. Если пресса узнает, что Шона допрашивали четыре года назад в связи с убийством Сэнди Кэкстона, они не смогут это использовать. Но они об этом знают. Беда в том, что я не вижу причин, которые помешали бы им поднять архивы и воскресить историю с тем мнимым похищением.

– Потому что в той истории фигурирует Дермот, а не его брат?

– Правильно. Но я действительно считаю, что они, возможно, сосредоточатся на попытке похищения Келли Мейсон, а не Хиби Фернал. Ведь до сих пор так и не установлено точно, какую из женщин собирались похитить и было ли это настоящее похищение. И вспомните, никто не связывал Хиби с Айвором, его имя ни разу не упомянули. В газетах печатали истории о Келли Мейсон, что она находилась в психиатрической больнице на каком-то далеком острове; было интервью с ее мужем, где писали, что она заболела после того, как ему угрожали. А мистер Мейсон прямо заявил, что Келли не в своем уме.

– Ты хочешь сказать, что они, вероятнее всего, сосредоточатся на ней, – спросила Айрис, – а не на Хиби, потому что та бедная женщина свихнулась? Какие же они подлые!

– Возможно, но я думаю, так и будет.

Надин уже ходила в начальную школу, Адам все еще был дома; в этот момент он появился в комнате, и тут же заметив, как его младший брат собирается вытащить из сумочки банкноты, мелочь и кредитные карточки, отобрал у него сумочку Джульетты. Джо тут же ударился в плач, Адам торжествующе засмеялся, Айрис сделала детям замечание, но Джульетта восстановила мир, достав из пластикового пакета, где лежала газета, блокнот и цветные карандаши. Несмотря на то, что Адам уже обладал и карандашами, и бумагой, он будто бы и не вспомнил об этом, радостно приняв этот нежданный подарок и забыв про сумочку Джульетты.

– Вы так хорошо ладите с детьми, – заметила Айрис.

– Да нет, я просто их люблю, – улыбнулась Джульетта. У нее всегда была слишком застенчивая улыбка для такой красивой женщины. От нее ожидали уверенности в себе, а вместо этого видели робость. – Прошу вас, не говорите, что мне следует иметь собственных. Я это знаю. Мне очень бы хотелось.

Айрис славится своей прямотой. На мгновение я испугался, что она спросит Джульетту, почему у нее нет своих детей, но она не сделала этого, а поднялась с дивана и направилась в кухню, сообщив нам, что пойдет сварить кофе. Как и я, она знала ответ. Айвор не хотел становиться отцом до вступления в брак. Он – консерватор и землевладелец. Должно быть, он один из немногих оставшихся уже тогда людей, которые до сих пор считают детей, родители которых не женаты, «незаконными».

– Значит, вы думаете, что этим все закончится? – спросила Джульетта.

– Ну да, – я сказал так вовсе не потому, что придерживался этого мнения, лишь пытался ее успокоить, хотя и сам нуждался в этом. – Как я сказал, журналисты не смогут опубликовать ничего о прошлом Шона. Поэтому никто не сможет написать о его жизни – например, есть ли у него судимость, или еще что-нибудь нелицеприятное. Они никогда не смогут выйти через него на Айвора.

– Не могу поверить, что Шон кого-то убил. Зачем ему это?

Я ответил, что не смогу ответить на этот вопрос. Я не знал этого человека, но вспомнил, что на помолвке Айвора он был слишком похож на бандита, а его глаза были жесткими и расчетливыми, и понял, что он мог это сделать, но ничего не стал говорить Джульетте. Зачем?

– Полицейских может насторожить тот факт, что Айвор является связующим звеном между Джейн Атертон и Шоном Линчем. Может ли случиться так, что Шон – психопат или сексуальный маньяк, убивший и изнасиловавший женщину, которую мельком увидел на улице, а после того проследил за ней до ее дома? Это маловероятно; даже я думаю, что это притянуто за уши.

– Вы хотите сказать, что Шон убил Джейн, чтобы защитить Айвора?

– Я не знаю. Она ему угрожала? Если да, то он нам ничего об этом не сказал.

– И мне тоже, – Джульетта кивнула. – Я уверена, что ничего такого не было. Но Шон… Может, ты посчитаешь мои слова преувеличением, но он очень хорошо относится к Айвору. Однажды он признался мне, что очень его любит. И это вовсе не значит, что он смотрит на него снизу вверх. Нет, он считает его своим другом и сделает для него все что угодно.

– Ну, молю бога, чтобы это было не совсем так и он этого не делал.

– Айвор нравится людям, не так ли? Дермот в нем души не чаял. Судя по тому, что говорит Айвор, Сэнди Кэкстон его тоже любил. И я так сильно его люблю. – Джульетта посмотрела на меня; на этот раз на ее лице не было улыбки, она была серьезна как никогда. Ее прекрасные губы задрожали, и у меня создалось впечатление, что она готова разрыдаться в любую секунду.

Как раз в этот момент в комнате появилась Айрис. Она поставила поднос с кофе, подошла к Джульетте и обняла ее.

– Не плачь, дорогая, пожалуйста, не надо. Все будет хорошо. Все уляжется. Вот увидишь.

– Не понимаю, как это может улечься…

В этот момент я думал, хоть и не сказал этого вслух, что даже если сейчас все уляжется, то, когда Шон предстанет перед судом, когда бы это ни случилось, мотивы его преступления станут известны всем. И, как ни тяжело это признавать, единственное, ради чего Шон мог убить, – это спасение Айвора от злобы или жадности Джейн Атертон. И, как ни печально, нужно признать, единственное, что могло сподвигнуть эту девушку на шантаж, – отчаяние и нужда.

– Он вернется домой к семи, – сообщила Джульетта. – К тому времени он уже будет знать все.

Никто из нас об этом не спрашивал ее – это было нескромно, и, в конце концов, это было не наше дело. Но тут она словно поняла, что нас больше всего беспокоит, и сама дала ответ.

– Звучит глупо, но в данном случае у меня была любовь с первого взгляда. Когда я впервые увидела этого мужчину, я подумала, что хочу за этого человека замуж. Ну, не в первый раз – это было на вечеринке, – а во второй. Что бы ни случилось, я его никогда не брошу. Если Айвор захочет избавиться от меня, ему придется выгнать меня вон.

– Он этого не сделает, – попытался я утешить Джульетту, хоть и не был уверен в этом до конца. – Попросите Айвора позвонить нам, когда он вернется.

Она собралась уезжать, мы расцеловались, а Айрис обняла ее и на мгновение крепко прижала к себе. Мы получили ответы на вопросы, которые часто задавали себе в последние годы. Почему? Ради чего она с ним? Не ради невысказанного шантажа, не ради изысканных ресторанов, а ради любви, просто ради любви…

– Я ошибалась, – проговорила Айрис, когда за ней закрылась дверь, – она не изменяет ему, да?

* * *

Айвор не позвонил нам в тот вечер. Он увидел ту статью, когда летел в Лондон. Я забыл сказать, что еще была одна небольшая заметка в вечерней газете, составленная довольно умело и лукаво. Автор указывал, что Дермот Линч, водитель «машины похитителей», жертвой которых должна была стать Келли Мейсон, пролежав долгое время в коме, остался жить, хотя и стал инвалидом. (Как будто похищение, авария и выздоровление были событиями прошлой недели.) Джульетта рассказала нам об этом на следующее утро. Она позвонила нам после того, как Айвор уехал в министерство, и сообщила, о чем они прочли с утра в одной из газет правого толка.

Это был рассказ об аресте Шона Линча и о суде, где он отрицал обвинение в предумышленном убийстве. Разумеется, в этой статье ничего не говорилось о том, что привело к нему полицейских, и там не сообщали никаких подробностей о нем, кроме того, что ему тридцать три года (священное число) и он живет в Паддингтоне, на западе Лондона. Но в конце этой короткой статьи о суде еще раз появились две строчки о Дермоте, его участии в предполагаемой попытке похищения, его долгом пребывании в бессознательном состоянии и его «частичном выздоровлении».

– Как это воспринимает Айвор?

– Хорошо. Неплохо. Он крепкий, вы знаете, Роб. Он все время твердит: «Обо мне ни слова. Газетчики не связали меня с этим делом, и если повезет, этого никогда не произойдет». Он сегодня должен выступать в Палате, и он не только сделает это, но будет говорить так, словно ему совершенно не о чем беспокоиться.

Но я думаю, Айвор уже готовился к тому, что собирался осуществить. Я думаю, уже в тот день он принял окончательное решение, как поступить, если установят связь между ним, тем, что в трех газетах назвали «машиной похищения», и Шоном Линчем. Я не хочу сказать, что он смирился с тем, что его имя всплывет в этом деле; вовсе нет, об этом и подумать было нельзя. Он надеялся, что журналисты на этом остановятся. Он не думал о том, что может произойти, когда начнется суд над Шоном, до этого было еще далеко, но он места себе не находил, когда представлял, что может случиться завтра или в начале следующей недели. Мой шурин рассказал нам все это, когда мы вчетвером встретились вечером после его возвращения из Калдроуза.

Айвор Тэшем был оптимистом, что не мешало ему верить в судьбу; я слышал это в его голосе и, если это звучит не слишком мелодраматично, видел это в его глазах. Некое предчувствие отчаяния. То, что, как он считал – надеялся, – уже ушло, зарыто в землю, всего лишь ждало своего часа, чтобы снова возродиться. Айрис – из нас четверых она получила отличное филологическое образование – сказала, что это напомнило ей строчку из «Лира»: «Но боги правы, нас за прегрешенья казня плодами нашего греха»[12]. Кто спорит, у Айвора были грехи, но к этому времени он всерьез поверил, что избежал гнева богов.

– Если больше ничего не произойдет к концу выходных, – сказал он тогда, – мне, возможно, опять все сойдет с рук. Забавная вещь, но когда я вчера вечером прочел ту заметку в газете во время полета домой, у меня возникло ужасное ощущение, что я теряю почву под ногами – словно едешь в лифте, а он внезапно останавливается. А потом сегодня утром я опять перечитал статью – и привык. Я понял, что смогу это выдержать. Мне даже показалось, что все не так плохо. А сегодня в вечерней «Стандард», когда я прочел интервью с Мейсоном и увидел старое фото той автомобильной аварии, – единственное, о чем я тогда подумал: почему это я так вчера разволновался? Ко всему привыкаешь. Наверное, можно привыкнуть ко всему.

– Ох, дорогой. – Джульетта прикоснулась к его руке. – Больше ничего не случится. Тебе не надо к этому привыкать. Я уверена, что все закончилось.

Айвор не был в этом уверен, и я сомневаюсь, что его утешительница верила в то, что говорила. Ведь если подумать, когда мы произносим слово «уверены», мы на самом деле хотим сказать, что сомневаемся, но надеемся. На лице моего шурина появилось выражение мрачной решимости, и, оглядываясь назад, я думаю, что именно в этот момент он принимал решение, как ему поступить, если дела примут дурной оборот. Мы рано распрощались. Они вернулись в Вестминстер, а мы – к себе на границу Барнет – Хартфордшир, где все наших три отпрыска, по только им известным причинам, задавали жару моей матери.

Я не знаю, о чем говорили Айвор и Джульетта в тот вечер, хотя трудно представить, что это намного отличалось от того, что мы обсуждали за ужином. Айрис и я долго лежали без сна, пытаясь угадать, какой следующий шаг сделают средства массовой информации. Мы оба думали, что, поговорив с Дэмиеном Мейсоном, они, естественно, должны прийти к Джерри Ферналу. Многое зависело от того, что мог рассказать им этот работник благотворительного фонда. Скажет ли он что-нибудь? Он никогда не общался с журналистами, но это было до того, как он нашел жемчужное ожерелье и понял, что его жена, которой он поклонялся, имела любовника. Это сильно зависело от того, хочет ли Фернал выставить себя рогоносцем (пользуясь определением Айвора) и хватит ли у него дерзости выдвинуть обвинения против министра короны. Айрис была уверена, что хватит. Я в этом сомневался. Он должен знать больше всех участников этой истории.

– Если он нашел моего брата в комнате, полной людей, и практически швырнул в лицо его подарок, – заметила Айрис, – у него хватит смелости на что угодно. Может быть, он хочет отомстить. Он может захотеть большего, раструбив эту историю на весь мир. А что такое министр короны в наши дни? Сейчас не восемнадцатый век.

Никто из нас не предвидел, с какой стороны придет разоблачение. Это могла быть Филомена Линч, или жена Джерри Фернала, или какой-то очевидец сцены с жемчугом, или мать Джейн Атертон – мы думали обо всех. Мы даже и предположить не смогли, что позволит одному упорному журналисту вытащить всю ту скверную историю на свет божий. Мы не знали всех тех, кто так или иначе принимал участие в той истории или владел информацией относительно той автомобильной катастрофы. Я уверен, что Айвор даже и представить себе этого не мог, когда лежал без сна рядом с Джульеттой в ту долгую ночь.

Глава 28

Несколько дней выдались относительно спокойными. Первая статья о Дермоте Линче появилась утром в четверг, в тот день, когда Айвор полетел в Калдроуз, и потом мы все вместе ужинали вечером в пятницу. В субботних газетах ничего не писали об убийстве Джейн Атертон или о Шоне Линче, и в воскресных тоже, хотя эти газеты – настоящая колыбель скандалов. Я даже подумать боюсь о том, как пережил эти дни Айвор. Видимо, он испытывал те же самые чувства, когда погибла Хиби Фернал, когда он ждал и надеялся, что к Дермоту никогда не вернется сознание. Но теперь было еще хуже. С тех пор многое изменилось. Он поднялся вверх по служебной лестнице, получил немаленькое наследство, стал хозяином известного дома, в конце концов, у него появилась красивая невеста, он произнес много удачных речей, даже подошел к краю (я снова процитирую мою жену) «того яростного света, что льется на высокий берег мира». Теперь для него все это должно быть неизмеримо хуже. Но ничего не произошло. Пока.

Того журналиста, который вытащил эту историю на свет, звали Дэвид Менхеллион. Айрис говорит, что это корнуоллское имя. В своей первой статье он упомянул, что Джульетта Киз, тридцати пяти лет, невеста Айвора Тэшема, члена парламента от Морнингфорда и государственного министра Министерства обороны, раньше была сожительницей актера Ллойда Фримана, погибшего во время аварии «автомобиля, в котором, «предположительно», он пытался похитить Келли Мейсон и потребовать выкуп у ее мужа, мультимиллионера Дэмиена Мейсона». Нельзя дискредитировать покойников, поэтому тут Менхеллион был вне подозрений. Дермота он упомянул только как водителя машины похитителей. Но все это было уже известно. Когда Джульетта обручилась с Айвором, она сама заявила в интервью, что когда-то была замужем за Аароном Хантером, а позже у нее была связь с Ллойдом Фриманом. Они с Айвором познакомились через общего друга, актрису Николу Росс. Это заявление почти не комментировали, но Менхеллион выжал из него все, что мог. Мог ли мистер Тэшем сам быть знаком с Ллойдом Фриманом? Если был, то не должен ли он ответить на некоторые вопросы? Это необычно, если не сказать больше, это невозможно, чтобы член правительства дружил с похитителем и человеком, который, весьма вероятно, шантажировал мистера Мейсона.

Прочитав это два раза, я подумал, что в целом это довольно неубедительно. Всего лишь материал для скандальной газетенки. Разумный читатель должен быстро понять, что Айвор мог знать Ллойда Фримана только как актера и впервые встретить его в компании Джульетты. Айвора это тоже не слишком беспокоило.

– Все это уже было достоянием публики, – так он выразился на своем политическом жаргоне, к которому прибегал, когда был чем-то встревожен.

Однако на следующий день ситуация резко изменилась. Передовица из таблоида, написанная Менхеллионом, сначала показалась нам простым продолжением статьи предыдущего дня, где говорилось о прошлом Джульетты. В первых трех абзацах не содержалось ничего нового. Затем он задавал свой первый риторический вопрос: что Айвор Тэшем, государственный министр Министерства обороны, делал в то время, пока его нынешняя невеста жила в своей квартире на Куинс-парк со своим возлюбленным Ллойдом Фриманом? У него, писал Менхеллион, был «бурный» роман не с кем иным, как с двадцатисемилетней Хиби Фернал. Хиби погибла во время аварии в машине похитителей вместе с Ллойдом Фриманом.

Почитав это, я десять минут говорил с Айвором по телефону. Его голос был спокоен, но мне казалось, что он отвечает на мои вопросы словно через подушку.

– Они уже звонят нам, – сообщил он.

– Кто, журналисты?

– Кто-то звонил. Я хочу сказать, не по телефону, а в дверь. Я захлопнул ее у него перед носом.

– Ты поедешь?

– В министерство? Да, конечно. Я должен. Послушай, можно Джульетта приедет к вам? Я не хочу оставлять ее здесь одну. Они еще придут. Это точно. Я мог бы вывести ее через черный ход перед тем, как мне надо будет уехать.

У меня была назначена встреча. Я должен был нанести еще один визит клиенту на Блумфилд-роуд, в Мейда Вейл. В последний раз я был там, когда увидел Айвора и Джульетту, направлявшихся к станции метро «Уорвик-авеню» после того, как они ходили навестить Линчей на Уильям-Кросс-Корт. Им не следовало даже приближаться к этому месту, но я не позволил себе даже подумать о том, что я его об этом предупреждал.

Джульетта провела день с Айрис и детьми и была еще у нас, когда я вернулся домой. Она несколько раз говорила с Айвором по телефону, но когда попыталась позвонить в последний раз, он находился в Палате общин, и его мобильник был выключен.

Я принес с собой вечернюю газету, и, как мы и ожидали, там была фотография Хиби с сыном и снимок Джульетты в экстравагантном сценическом наряде из комедии XVIII века. На вид ей было лет двадцать.

Я спросил у нее, где они его взяли.

– Я играла роль в «Школе злословия». Удачно, правда? Наверное, Аарон отдал им это фото.

– Он на это способен? Я думала, вы с ним в хороших отношениях.

– Он ненавидит это правительство. Не Айвора конкретно. Он бы сделал то же самое, если бы это касалось любого, кто хоть как-то причастен к управлению страной.

В утренних газетах ничего не писали о браке Джульетты с Хантером, но в вечерних этому отвели отдельную полосу. Очевидно, в приступе энтузиазма Аарон Хантер не только отдал фотографию первой жены, но и раздавал интервью. Да, он знает Айвора Тэшема, он несколько раз встречался не только с ним, но и с Ллойдом Фриманом. Он не готов утверждать (по его словам), что они с Джульеттой развелись из-за второстепенного актера, для этого было достаточно много причин, но Фриман, несомненно, «появился на сцене» очень скоро после того, как они приняли окончательное решение. Он переехал к его бывшей жене в ее дом на Куинс-парк. Были ли они еще вместе, когда произошла попытка похищения, в мае 1990 года, он не знает.

Разворот на две страницы, усеянный фотографиями, был посвящен биографии Хиби. Как обычно бывает с красивыми женщинами, ее часто снимали. Там была свадебная фотография – новоиспеченная миссис Фернал в облаках белых кружев, прижимающаяся к локтю счастливого мужа. Там была фотография в роддоме, Хиби в кровати с младенцем на руках, и еще одна – она в черном платье и жемчужном ожерелье.

– Тот самый жемчуг, полагаю, – заметила Айрис. – Наверняка не Джерри Фернал дал им эти снимки.

– Если уж на то пошло, кто рассказал им всю эту историю? Кто это сделал?

Я отвез Джульетту домой около шести часов. Я медленно полз через Вестминстер, когда мы увидели впереди толпу. Именно эта демонстрация и привела к автомобильной пробке. Мы проехали мимо дома Айвора, вынужденно медленно, и Джульетта повернула голову, чтобы посмотреть на них, на стаю репортеров, тележурналистов, вооруженных камерами, и фотографов. Особняк выходит фасадом прямо на улицу, от дороги его отделяет всего лишь невысокая ограда. Репортеры стояли, чуть ли не прижимаясь к окнам первого этажа. Они оставили для проезда только часть дороги, а один из них расположился на крыше фургона, против всех правил стоящего на желтой линии.

– Я не могу войти туда, Роб, – сказала Джульетта неестественно высоким голосом.

Я свернул на первую попавшуюся улицу, выехав на Миллбанк, и нашел место для парковки на набережной. Повернувшись к своей пассажирке, заметил, что ей придется вернуться вместе со мной, и нам повезет, если мы перехватим и Айвора. Он должен участвовать в вечернем голосовании? Джульетта подтвердила, что он все еще в парламенте и, скорее всего, мы сможем его найти в баре. Мне даже в голову не пришло улыбнуться, таким любящим и мягким тоном говорила она об Айворе.

– Должно быть, с Джерри Ферналом было то же самое, – добавила Джульетта, – пока они не решили, что Ллойд и Дермот охотились за Келли Мейсон. Я имею в виду тех журналистов у дома, которые его преследовали.

У нее был с собой мобильный телефон; она позвонила из машины в Палату общин и попросила передать Айвору, чтобы тот срочно с нею связался. Он был у нас дома часов в восемь, взяв такси. Дети, особенно Надин, радуются, когда наши знакомые остаются ночевать, и они повисли на Джульетте. Как я ни люблю дочь и сыновей, я знаю, что такое внимание может раздражать, когда тебя волнуют совсем иные вещи, но Джульетта вела себя безупречно. Она так держалась с ними, как будто ей больше всего хотелось беседовать с моими детьми и больше ни о чем она и не мечтала за весь этот день. Надин взяла на себя роль хозяйки дома. Она отвела Джульетту на второй этаж, показала ей спальню, дала подробные инструкции, как включать лампы у кровати и из какого крана льется горячая вода.

Мы с Айвором пошли в кабинет, взяв с собой бокалы и бутылку. Это не совсем кабинет – по крайней мере, в том смысле, что мы с Айрис не занимаемся там никакой работой или учебой, – но это тихая гавань с удобными кожаными креслами и письменным столом, и детям не разрешено переступать порог этой комнаты.

– Никто ни слова не сказал мне в парламенте.

– Писали больше о Джульетте, чем о тебе, – сказал я. – И о Хиби.

– Пока что. Моя история начнется завтра. Нам придется вернуться домой, иного выхода нет. Мы бросим вызов этим людям, вот и всё.

– Просто из интереса: как ты познакомился с Линчами? Ты мне никогда об этом не рассказывал.

– Дермот – он был на моей совести. Как только я узнал, что он будет жить. Ты ведь не думал, что у меня есть совесть, Роб?

На такие вопросы я не отвечаю.

– Теперь расскажи мне, как было на самом деле.

Айвор рассмеялся. Это был не совсем смех, он больше напоминал сухой лающий кашель. Мой шурин на мгновение прикрыл глаза рукой и улыбнулся.

– Я хотел узнать, в каком он состоянии, сможет ли когда-нибудь рассказать полицейским, что это я был тем «тайным организатором», которого они ищут. К тому времени, когда я узнал, что мне нечего опасаться, я уже познакомился с Шоном и его старой мамой и собирался дать им денег, но было уже слишком поздно, черт подери.

– Значит, в этом была капелька совести, – заметил я.

Тут он произнес фразу, которую, возможно, сам придумал, хотя это прозвучало как цитата:

– Когда политик становится «газетным материалом», он уже не годится для политики.

Айвор вызвал такси, и они вдвоем вернулись на Глэнвилл-стрит в шесть часов утра. Журналистов там не было, но они явились к семи часам. Они напали на Айвора, когда он, наконец, вышел из дома, и довели до слез Джульетту, когда та решила одернуть шторы. Она думала, что журналюги разобьют окно, но этого не случилось; они фотографировали ее сквозь стекло.

Нашу утреннюю газету принесли после того, как Айвор с Джульеттой уехали. Не Джерри Фернал, а Филомена Линч и Шила Атертон дали интервью. Никто из них не говорил о попытке похищения. Бесхитростная миссис Линч, бедняжка, мать вероятного преступника и убийцы и развалины-инвалида (все это расписали в газете), рассказала, каким замечательным другом был мистер Тэшем для ее сына Дермота. Когда он услышал, что Дермот стал «калекой», то приехал навестить их вместе со своей невестой, мисс Киз, и предложил ее сыну пенсию, которую и платит с тех пор. Он такой щедрый человек, очень добрый и хороший, искренний. Что касается мисс Киз, то она славная девушка.

Шила Атертон рассказала, что ее дочь работала няней у мистера Джеральда Фернала, потому что тот потерял жену и нуждался в том, чтобы кто-то присматривал за его маленьким сыном, Джастином. Его жена Хиби была «очень близкой подругой» Джейн. Они вместе учились в университете. Она погибла при аварии. Да, она думает, что это была та самая авария, которая произошла где-то в Лондоне 18 мая 1990 года, и, кажется, водитель погиб. Но, возможно, погиб другой мужчина из этой машины. «Цветной мужчина» – так она назвала Ллойда, и я удивился, что газеты напечатали эти слова.

Если пристально вчитываться, как это делали мы с Айрис, можно было заметить, что связующим звеном между всеми этими событиями и Айвором было то, что у них с Джульеттой Киз завязался роман после того, как погиб ее бывший любовник Ллойд Фриман, и что он платил пособие (нечто вроде пенсии по инвалидности) водителю разбившейся машины, в которой Ллойд Фриман был пассажиром. Понимали ли сами журналисты, что они ищут?

Они продолжали писать об этом всю среду, в основном повторяя одно и то же и печатая множество фотографий. Айвор днем ездил в министерство и в Палату общин на голосование. В прошлом он всегда ходил на работу и с работы пешком, но теперь это стало невозможно. Благодаря фотографиям люди его узнавали; репортеры следовали за ним по пятам, стремясь сделать новые снимки на завтра, а многие остались у дома, чтобы поймать Джульетту, если та осмелится выйти на улицу. Бросать им вызов было страшно, потому что они окружали Джульетту и совали камеры прямо ей в лицо. То, что она так красива и исключительно фотогенична, не помогало. Полагаю, она раньше была не слишком хорошей актрисой или у нее не было профессионального агента, потому что, несомненно, если бы он у нее был, она непременно пробила бы себе дорогу в Голливуд. Возможно, Джульетта была просто такой милой и, как ни странно, скромной. На каждой фотографии, которая появлялась в печати, она выглядела идеально. Ни на одной из них она не казалась неловкой, никаких морщинок от напряжения или в гневе надутых губ. Только на одной она казалась огорченной, и на ее лице были слезы, но даже в таком виде она больше всего походила на олицетворение Мельпомены.

Однако почему так упорствовали журналисты? Почему продолжали писать об этом? Ничего нового не появилось, хотя прошло уже два дня. Айрис сказала, что, по ее мнению, у них есть некая информация, которую невозможно опубликовать, не найдя надежный источник. Вот над этим они сейчас и работают, чтобы было на кого свалить ответственность. В пятницу после обеда Айвор поехал в Рамбург вместе с Джульеттой. Это был храбрый поступок: сначала пришлось пробраться сквозь толпу репортеров и фотографов к машине. Потом он рассказал мне, что самым трудным было провести Джульетту.

Мой шурин немного подумал, потом бросил:

– Нет, самым трудным было удержаться и не двинуть в челюсть парню из «Сан». Это красивое выражение, правда? Его еще кто-нибудь употребляет?

Мне лишь осталось сказать, что он правильно поступил, и в тот момент я почувствовал себя ханжой. Еще более смелым поступком было встретиться лицом к лицу с избирателями в Морнингфорде, а Айвор сделал это в субботу. Он провел прием как обычно. Кто-то спросил у него, почему он платит пенсию человеку, который пострадал из-за неосторожного вождения. Такие вопросы не должны задавать избиратели, которые приходят к своему члену парламента за помощью, но Айвор на него ответил, или, правильнее, он сказал, что против Дермота Линча не было выдвинуто никаких обвинений, поэтому нельзя сказать, допустил он неосторожность или нет. К тому времени Айвор уже видел воскресные газеты или одну из них, самую главную. Она опубликовала сенсационное сообщение. На первой странице было помещено интервью с женщиной, которая назвалась подругой Хиби Фернал, но пожелала остаться неизвестной.

Я сказал, что Айвор видел эту газету, но не прочитал статью внимательно. В Рамбург-хаус регулярно приносили «Таймс», а этот таблоид мой шурин купил уже после того, как припарковал свою машину на Маркет-сквер в Морнингфорде. Он краем глаза оценил заголовок, фотографию Хиби и прочел первую строчку одного из абзацев. Потом его представитель спустился по лестнице поздороваться с ним, и ему пришлось пройти сквозь строй ожидавших его людей.

Можно предположить, что Джерри Фернал отказался беседовать с журналистами, как и его жена Пандора. Когда я увидел газету и прочел статью, то меня охватила необоснованная надежда (как чувствительного отца), что сын Хиби, Джастин, еще слишком мал, чтобы понять то, что в ней написано, и что никто ему никогда этого не расскажет.

Айвор вернулся в Рамбург-хаус. На тот вечер и следующий день у него не было запланировано никаких дел, поэтому он решил вернуться в Лондон в воскресенье утром. К тому времени он уже дважды прочел интервью анонимной женщины с журналистом, сидя в своей машине, припарковав ее у ворот фермы на тихом участке проселочной дороги. Она говорила о развратности Хиби, о том, что та тратила деньги своего трудолюбивого мужа на «других мужчин». Хиби не проявляла должной заботы о своем ребенке, сообщала она, бросала его ради свиданий с любовником «два или три раза в неделю» и часто возвращалась домой «на рассвете». Любовник подарил ей жемчужное ожерелье стоимостью в семь тысяч фунтов, а она сказала мужу, что купила его в одном из универмагов. Имя Айвора не упоминалось – она его не знала, – говорила только, что любовник Хиби был «важным человеком в правительстве», хотя в то время он им не был. Айвор прочел это интервью три раза. Когда он снова дошел до того места, где говорилось, как часты были его встречи с Хиби, то вслух произнес: «И надо же было так повезти».

Стоял прекрасный, теплый для октября день. Айвор видел еще не вспаханные поля ячменя, белые от цветущих ромашек. Я говорю это не для того, чтобы расцветить свой рассказ. Так он описывал мне то, как сидел в автомобиле и снова и снова перечитывал это интервью.

Айвор не показал газету Джульетте или матери. Он был английским джентльменом старой школы, несмотря на свои шокирующие сексуальные пристрастия, и считал правильным оградить близких от любых неприятностей, если это в его силах. Конечно, они должны узнать об этом, и это произойдет достаточно скоро, но не сегодня, не в такой прекрасный день. Они с Джульеттой отправились на ланч, а потом долго гуляли по владениям Рамбург-хауса, через поля к реке и обратно проселочными дорогами, минуя деревню. Я хорошо знаю этот маршрут, мы с Айрис и с новорожденной Надин ходили по нему много раз.

В какой-то момент этого вечера, готовясь к отъезду, Айвор, наверное, прошел в кладовую в глубине дома и забрал то, что ему нужно было взять с собой в Лондон утром.

Пока мой шурин сидел в своей машине по дороге домой из Морнингфорда, Шила Атертон, мать Джейн, находилась в квартире дочери, где и нашла дневник Джейн под половицей. Я знаю, что это произошло именно тогда или, по крайней мере, в то самое утро, потому что она назвала Джульетте дату и время своей находки, когда прислала ей копию. Бедная миссис Атертон ходила по однокомнатной квартире и заметила, что одна из половиц немного отстает. В квартире Джейн не было ковров, только самодельные половички, Шила сдвинула в сторону один из них, подняла незакрепленную половицу и нашла дневник, скрепленные вместе листы формата А4.

Если бы журналисты узнали о нем, они постарались бы завладеть этими записями. Но это им не удалось. Шила Атертон отдала его полиции, хотя явно не сразу. В конце концов они арестовали убийцу Джейн, и, должно быть, сделали это после того, как мать Джейн передала им рассказ дочери о том, что случилось с нею в квартире Линчей. Почему она послала копию дневника не Айвору, а Джульетте? По злобе? Из мести? Я не знаю. Вы уже должны были понять, как Джейн ненавидела Айвора и презирала его. Вы можете понять, сколько всего было скрыто на этих страницах, исписанных мелким почерком отчаявшейся женщины. Именно потому, что она послала его Джульетте, я смог включить его в это повествование, безусловно заручившись разрешением миссис Атертон.

Что случилось с одеждой Хиби? С той сексуальной, вызывающей смущение одеждой стриптизерши, которую бедняжка Джейн надевала, чтобы проверить, как она сможет соблазнить мойщика окон. Была ли она на ней, когда Шон Линч пробрался в квартиру? Скорее всего, ее мать нашла эти вещи в чемодане в шкафу и выбросила.

Глава 29

Менхеллион ни разу не упомянул имя Шона Линча, что, безусловно, говорит о его уме и профессионализме, но оно просвечивало в каждой строчке. Он выложил всю предысторию жестокого убийства. Мы предоставили Айвору возможность самому связаться с нами; по крайней мере, мы ждали до вечера воскресенья, но напрасно. Только около семи часов он позвонил нам, и, срочно вызвав няню и оплатив ей время в двойном размере, мы помчались к нему домой.

Его мать и Джульетта выполнили его просьбу, и Айвор был один. Он постарел на десять лет. Его волосы не поседели за одну ночь, потому что, вопреки всеобщему убеждению, так не бывает, но нам показалось, что в них стало больше седины, чем когда мы видели его в прошлый раз. Он ничего не ел с тех пор, как утром уехал из Рамбурга, но пил много виски, а к нашему приезду перешел на красное вино. Айрис обнаружила, что холодильник полон еды, заготовленной предусмотрительной Джульеттой, и сделала нам сэндвичи.

– Кто-нибудь завтра задаст вопрос в парламенте, – сказал Айвор.

– И ты там будешь?

– О, да – ответил он, словно решил все заранее. – Это будет то самое клише, в духе ерунды типа «идущие на смерть приветствуют тебя». Интересно, почему эти бедные древние христиане так говорили. Я бы не стал, если бы мне предстояло быть съеденным львом. Я бы послал императора ко всем чертям.

– Ты считаешь, что тебя съедят?

– Конечно. Для меня это конец, Роб. Я стал объектом газетного скандала. Теперь не будет никакого поста министра. Я никогда не попаду в кабинет. Никаких перевыборов. Избирателям Морнингфорда это не понравится.

Я спросил, где Джульетта, и он сказал нам, что она осталась в Рамбурге.

– Я подумывал о том, чтобы порвать с ней. Сказать ей, что ничего не получается, приятно было познакомиться, и, пожалуйста, оставь себе кольцо.

– Ты этого не сделаешь, – ужаснулась Айрис.

– Ну, я этого и не сделал. Я только сказал, что подумывал об этом.

Мы перекусили сэндвичами – вернее, мы с Айрис перекусили. Айвор не съел ни кусочка. Он открыл еще одну бутылку бургундского и пожаловался на то, что с утра будет страдать от похмелья и головной боли, а потом добавил:

– Может, это не так уж плохо. Это меня отвлечет.

Тут позвонила наша дорогостоящая няня и сказала, что Адам плачет и жалуется на боль в животе, поэтому нам пришлось срочно уехать. Айрис уже была вне себя от тревоги. Но у Адама не было ничего серьезного. Он тут же успокоился, увидев нас; я полагаю, это был заговор с целью вернуть нас домой. Но я жалел, что мы не могли побыть с Айвором чуть подольше. Мне очень не хотелось оставлять его одного. Он пожал мне руку и поцеловал сестру, что было так на него не похоже, но я объяснял это тем, что к тому моменту он был уже почти пьян.

В ту ночь мы так и не заснули. Оставив безуспешные попытки, я спустился вниз и взял книгу, которую весь день то читал, то откладывал, пытаясь отвлечься от неприятностей Айвора. Я часто думал об английских джентльменах – литературных героях и о том выходе из трудной ситуации, к которому их подводят некоторые авторы. В этом романе Дороти Л. Сайрес приведен классический пример именно такого выхода. Роман называется «Неприятность в клубе Белона», и в конце доктору Пенберти грозит позор, суд и, учитывая реалии того времени, неизбежный смертный приговор. Я приведу цитату из этого романа, потому что она удивительно подходит, хотя, разумеется, тогда я этого не знал.

– Доктор Пенберти, – сказал старик, – теперь, когда этот документ попал в руки лорда Питера Уимзли, вы понимаете, что ему остается только связаться с полицией. Но так как это повлечет за собой большие неприятности для вас и для других людей, вы, возможно, пожелаете найти другой выход из этого положения. Если же нет…

Он вытащил из кармана пиджака то, что принес с собой.

– Если нет, я случайно прихватил из моего личного шкафчика вот это. Я кладу его сюда, в ящик стола, готовясь завтра взять его с собой за город. Он заряжен.

– Благодарю вас, – ответил Пенберти.

Я перевернул последнюю страницу и тут вспомнил, что этот роман рекомендовали почти все критики, назвав его «хорошим чтением», и вернулся наверх. Айрис все еще не спала; к нам в постель забрался Адам, и они очень красиво смотрелись, лежа в обнимку. На часах было десять минут пятого. Я отнес сына назад в его кроватку. Должны ли мы позвонить Айвору утром, спросил я у жены, или наш звонок будет еще одним раздражителем? Когда близкий человек попадает в такую беду, как он, вы не хотите, чтобы он чувствовал себя одиноко или подумал, что вам на него наплевать. Мы позвонили. Он сказал, что немного поспал, больше, чем ожидал, и странно то, что он проснулся вполне бодрым и спокойным, и ни следа похмелья.

– Я не буду пить перед тем, как ехать в Палату; лучше я это сделаю потом.

– Ты уверен, что это произойдет?

– О, да, – ответил он. – Так уж мне повезло, что я должен выступить с заявлением, и когда я закончу и еще не успею сойти с кафедры, какой-нибудь оппозиционер-«заднескамеечник» задаст мне вопрос, есть ли какая-то правда в статье Менхеллиона. Нечего и сомневаться. Именно так все произойдет.

Я спросил его, что он ответит.

– Бог знает. Я уже принял решение. Я скажу правду. Мне придется. Я не собираюсь лезть в такое дерьмо и лгать в Палате общин. Я скажу правду, но не обязательно всю правду.

– А вся правда должна выйти на свет?

– Понимаешь, Роб, я так не думаю. Я действительно не думаю, что она когда-нибудь выйдет на свет.

Это должно было меня насторожить, это должно было подать сигнал тревоги, но этого не случилось. Я слушал программу «Сегодня» по «Радио-4». Они уделили целых пять минут Линчам, Ферналам и Джейн Атертон, попутно упомянув, что Айвору Тэшему, министру по делам Военно-воздушных сил за рубежом, придется кое-что объяснить и что хотя его пригласили, он не захотел прийти на программу. Я прослушал все это, а потом поехал на работу. Когда я добрался туда, прочел несколько утренних газет. В них было полно связанных с этим делом статей, в том числе история жизни семьи Линчей и рассказ Шилы Атертон об учебе ее дочери в школе и в университете, о ее приятеле по имени Каллум и еще об одном, сыне богатого производителя стекла. Джерри Фернал хранил гордое молчание. Я так и не понял, какой был смысл публиковать большую фотографию его новорожденной дочери. Полагаю, Пандора, молчаливая и обычно сдержанная, с гордостью отдала ее газетчикам.

Я мог легко узнать, что произошло в Палате общин, но не сделал этого. К тому времени, когда на следующий день принесли газету, я больше не мог этого вынести. Знал ли Айвор заранее тот вопрос, который собирался задать ему лейборист-«заднескамеечник» Марк Сэддлер? Должны ли они выносить вопрос на обсуждение или могут просто встать и задать его? Я не знаю. Но знаю, что ответил Айвор, поскольку это попало в заголовки всех крупных газет. Об этом говорили по телевизору и по радио; это было везде.

Сэддлер был известным антироялистом и славился своим едким остроумием. На официальном открытии сессии парламента, когда герольдмейстер приглашает членов Палаты общин явиться к Ее Величеству в Палату лордов, он всегда выкрикивал какое-нибудь колкое замечание, оскорбляющее королеву, насчет ее расходов или поведения ее детей. Он был известным смутьяном и enfant terrible[13].

Должно быть, к обеду стало известно, что должно произойти нечто выходящее за рамки обычного заседания. В Палате было полно народу, на обитых зеленой кожей скамьях не осталось ни одного свободного места. После того, как Айвор закончил выступление – нечто неинтересное, насчет стоимости одного эпизода в балканских войнах, – Сэддлер встал и спросил у него, может ли он прокомментировать статью в утренней «Таймс». Полагаю, все думали, что Айвор начнет вилять, возможно, возмущаться или откажется давать комментарии. Он поступил иначе.

Кафедра в Палате общин сделана из полированного дерева с накладками из тусклой меди. Немного правее на столе лежит жезл, символ королевской власти. Стоя на кафедре, Айвор произнес:

– Уважаемый джентльмен совершенно прав, задавая этот вопрос. Эти предположения верны. Некоторые детали изложены неверно, но рассказ о том, что я сделал, в основном правдив. Хиби Фернал была моей любовницей. Я действительно организовал ее похищение, хотя и с ее согласия. Я выплачиваю пенсию водителю той машины. Дермоту, брату Шона Линча, в настоящее время арестованного по обвинению в убийстве Джейн Атертон.

Привилегированность парламентских заседаний позволила Айвору безнаказанно упомянуть Шона Линча. Все присутствующие ахнули (по газетным сообщениям), поднялся шум, переросший в рев, похожий на лай собак, настигающих зверя на охоте. Но Айвор не был лисом или зайцем, и, думаю, он даже получал своеобразное удовольствие. Возможно, тогда он понял, почему первые христиане посылали свое смиренное, но вызывающее приветствие императору. Я представляю себе, как он оглядел скамьи, ряды лиц, вопящие рты, с тем же особым вызовом. А потом сел. Наверное, было какое-то обсуждение, вероятно, задавали еще вопросы, но когда спикер перешел к следующему вопросу, Айвор покинул Палату. Его уход был встречен полным молчанием.

Он отправился домой пешком. Это не очень далеко. По словам уборщицы, которая ушла примерно за час после ланча, журналисты сняли окружение с его особняка. Нет сомнения, что они тут же вернулись бы, если бы прознали, что случилось в Вестминстере. Так или иначе, Айвор остался совершенно один.

Меня там тоже не было. Я сидел в своем офисе в Сити, не в состоянии ни на чем сосредоточиться, гадая, будет ли задан предсказанный Айвором вопрос и что тот ответит. Айрис была дома с детьми, или, правильнее сказать, забирала Надин из школы, ведя за руку одного мальчика и толкая коляску с другим. Джульетта находилась в Рамбург-хаусе вместе с моей тещей.

Так как нас там не было, я не знаю точно, что произошло, но есть вещи, которые можно себе представить. Я бы сказал, что первым делом Айвор достал из письменного стола завещание, составленное на прошлой неделе. Джульетта потом рассказала мне, что он встречался со своим поверенным в пятницу, утром того дня, когда они приехали в Рамбург. Это завещание, должным образом подписанное и засвидетельствованное, он оставил на крышке письменного стола, убедившись, что больше там ничего не лежит. После этого отхлебнул виски «Джек Дэниелз» прямо из бутылки. Не знаю, почему он выбрал именно этот сорт; однажды он мне сказал, что он ему не нравится, и всегда предпочитал скотч, но, возможно, все это входило в его план. Не имеет большого значения, что он делал и что ему нравилось в тот момент, хотя это должен был быть виски, потому что именно его пьет «очень важный человек», делая себе анестезию перед тем, что ему предстоит.

Он зашел в одну из спален, где спрятал в ночь воскресенья ту вещь, которую привез из Норфолка. Это был двенадцатизарядный дробовик. Он не был заряжен. Айвор никогда бы не стал носить заряженное ружье, даже если собирался стрелять. Патроны лежали в другом ящике стола. Он зарядил дробовик.

К этому времени, по словам соседа, вернулись журналисты. Вероятно, Айвор заметил их из окна. Я могу лишь предполагать, что, если бы их там не было, он положил бы дробовик обратно в багажник своего автомобиля и поехал еще куда-нибудь. Много лет назад он сказал мне, что если бы захотел покончить с собой, то не стал бы делать это в собственном доме, потому что это отравило бы (он использовал именно это слово) дом для его будущих обитателей. Но в этот раз он не смог бы незаметно добраться до своей машины. На пороге дома сидел репортер. У Айвора не оставалось другого выхода, как только сделать это у себя в доме, и я думаю, что именно из-за страха «отравить» дом он выбрал маленькую комнату в полуподвальном этаже. Это была отдельная квартирка из спальни, гостиной и ванной, предназначенная для прислуги. В этой конуре не было мебели, не считая старого дивана, который привезла с собой Джульетта с Куинс-парк.

Айвор не закрыл дверь. Полагаю, хотел, чтобы его тело обнаружили как можно быстрее. Он сел на диван, зажал дробовик между колен, приставил дуло ко лбу и нажал на спуск.

Глава 30

Это называется антропоморфизм, не так ли, – склонность наделять природу человеческими чувствами? День был таким теплым, осеннее небо – таким голубым, что эта солнечная погода казалась мне оскорблением, проявлением холодного и циничного равнодушия к тому, что случилось с Айвором Тэшемом.

Я прочел вечернюю газету у себя в офисе, позвонил Айрис и поехал в Вестминстер. Было чуть больше половины пятого.

Перед выездом я попытался позвонить Айвору, но услышал лишь автоответчик. Он должен быть дома, я это знал. Куда еще он мог пойти? Я увидел репортеров и фотографов, когда свернул на Глэнвилл-стрит, и когда им стало ясно, что я намерен войти в интересующий их дом, они взяли меня в плотное кольцо. Я объяснил им, что я шурин Айвора Тэшема, но ничего не знаю, даже где он сейчас находится.

– Он в доме, – сказала какая-то женщина. – Сосед видел, как он вошел.

Она буквально вцепилась в меня, держась за мой пиджак, пока я пробирался к двери, и не отпускала меня, пока я нажимал кнопку звонка. Дверь никто не открыл, и я в тот момент только и мог, что ругать себя, поскольку у меня не было ключей от дома; но откуда им у меня быть? Я пробрался сквозь толпу журналистов на улицу. Затем вспомнил, что его уборщица Хелен работала еще в одном доме в конце улицы. Не знаю почему, но мне об этом рассказывала Джульетта. Репортеры последовали за мной, когда я, молясь, чтобы это оказался рабочий день Хелен, позвонил в тот дом, но там никого не оказалось. Вот тогда я вспомнил о Мартине Тренанте, королевском адвокате, жившем в соседнем особняке.

Разумеется, его не должно быть дома. Он должен быть где-то в суде. А даже если это не так, откуда у него возьмутся ключи? Я прокладывал себе дорогу сквозь толпу журналистов, одна из камер ударила меня по голове, а они спрашивали, что я собираюсь делать и куда иду. У двери Тренанта я затаил дыхание, и когда он открыл дверь, я подумал, что у меня галлюцинации.

Хладнокровно окинув взглядом толпу, он впустил меня и ловко захлопнул дверь перед остальными.

– Думаю, у жены есть ключ, только она в Лиссабоне, – сказал он. Бывает ли эта женщина когда-нибудь дома? – Уверен, что мы сможем его найти.

Ключ висел на крючке внутри шкафа с одеждой. Мы пробились сквозь толпу репортеров, и Тренант командным голосом кричал на них, чтобы они убрались с дороги. Нам удалось войти и не впустить в дом никого из журналистов. Дом казался пустым. Было невыносимо душно, в тот момент мне казалось, что я начал задыхаться. В большой гостиной, где я когда-то познакомился с Шоном Линчем, я заметил завещание Айвора на письменном столе и прочел первую строчку: «Я, Айвор Гамильтон Тэшем, проживающий по адресу Каннинг Хаус, Глэнвилл-стрит, Вестминстер, Лондон SWI, настоящим аннулирую все другие завещания…»

Сердце мое сжалось, словно стиснутое в кулаке. Я попросил Тренанта посмотреть наверху. У него оказался ключ, и он был так добр, что прошел со мной сквозь этот ад и добрался сюда, но я не хотел, чтобы он был рядом. Я почти знал, что найду, и в этот момент хотел остаться один. Полный ужаса не меньше меня, как мне кажется, Тренант, ни слова не говоря, поднялся наверх. Именно в тот момент я вспомнил, как мы говорили с Айвором об «отравлении» дома, поэтому теперь я точно знал, что он не стал бы делать это ни в своей спальне, ни в той комнате, которую Джульетта превратила в будуар, отделав кружевом и бледно-голубым атласом. Он не пошел бы наверх.

В подвале было прохладно и сумрачно. Этими помещениями никогда не пользовались. Именно там он и должен был это сделать, и там мы его и нашли, лежащего на старом диване Джульетты, в «комнате горничной». Тренант бросил на Айвора взгляд, как всегда, спокойный, и снова пошел наверх звонить в полицию, так ничего мне и не сказав.

Голова Айвора превратилась в кровавое месиво, и кровь все еще сочилась из раны над правым ухом. Дробовик, которым он воспользовался, лежал на полу. Я подошел к нему очень медленно, ужасно боясь, что меня стошнит. Кровь продолжала литься, так что он не был мертвым, не мог быть мертвым. Я прикоснулся к его руке, еще теплой. Попытался нащупать пульс, но не имел представления, где искать его на запястье. Все еще держа его руку, я отвернулся – мне пришлось, я не мог вынести вида капающей крови, – и, сжав его руку, сел на пол и зарыдал. Я плакал, как ребенок, потрясенный очередной невосполнимой и несправедливой детской трагедией.

Я понимал, что должен что-то сделать, но в этой ситуации я оказался абсолютно беспомощным и не знал, как ему помочь. Почему «Скорая помощь» приехала первой, я не знаю. Может быть, Тренант им тоже позвонил, но как бы то ни было, врачи подоспели раньше, чем приехали полицейские. Они накрыли Айвора одеялом и вынесли к машине. Стервятники-репортеры сходили с ума от возбуждения; один из них крикнул мне, что он слышал выстрел. Я сел в машину «Скорой помощи» вместе с Айвором, и ему тут же начали переливать кровь. Как только мы оказались в больнице, я позвонил Айрис и велел ей приехать, так как врачам может понадобиться близкий родственник. Доктору Пенберти у Сайерс удалось лишить себя жизни, но он воспользовался пистолетом, а Айвор взял дробовик – слишком непредсказуемое оружие для самоубийства. Я в первый раз произнес это слово, и в то же время мне пришло в голову, что оставленное им завещание заменило предсмертную записку.

Айвор так и не пришел в сознание, и врачи так и не смогли нам ничего сказать, кроме того, что он в критическом состоянии. Нас пустили к нему на несколько минут после того, как оказали первую помощь, и продолжили переливание крови. Никто не знал, выживет он или умрет. Когда мы поняли, что в ближайшее время ничего не изменится и нам, по сути, больше нечего было делать в больнице, мы вернулись домой к нашей сгорающей от нетерпения няне, которой отчаянно хотелось уехать на свидание к своему приятелю. Оставалось сделать невозможное – мы должны были позвонить в Рамбург-хаус.

– Я должна сама поехать и сообщить маме, – сказала Айрис.

Я ответил, что даже если она попадет на поезд в ближайший час, то доберется до Норвича не раньше полуночи. А это нужно сделать немедленно.

– Я это сделаю, – согласилась Айрис. – Мне не хочется, но это единственный выход.

Но она не успела – нам позвонила Джульетта, вне себя от беспокойства. Она пыталась дозвониться Айвору после того, как посмотрела новости по Би-би-си в начале вечера. Прямые репортажи с заседаний Палаты общин идут по телевизору с 1989 года, и когда она увидела Айвора, стоящего на кафедре и отвечающего Сэддлеру, то была ошеломлена. Она не могла в это поверить, «как в страшный сон», такой, в котором образцовые люди оказываются измазанными грязью и морально униженными. Все это произошло раньше, чем ей успели рассказать, и Айрис так плакала, что я отобрал у нее трубку.

– Он жив, – сказал я. – Держитесь за эту мысль. Вы должны сообщить его матери.

– Где он это сделал?

Это было похоже на то, как Макбет спрашивает: «Кем?», когда ему сообщают, что его отец убит. Я всегда думал, что это неподходящий вопрос в такой момент, но когда Джульетта задала этот вопрос, где он это сделал, я так не думал. Как это ни ужасно, как ни горестно, ей хотелось увидеть то, чему я был свидетелем. Я позже узнал текст его завещания. За исключением Рамбург-хауса, часть которого пожизненно принадлежала его матери, Айвор оставил все свое имущество Джульетте.

Его выздоровление почти точно повторяло случай с Дермотом Линчем. Как и Дермот, Айвор долго лежал без сознания, но, насколько мне известно, никто не желал ему смерти, как когда-то давно Айвор желал смерти Дермоту. Луиза сидела рядом с ним часами, держа его за руку. Джульетта приезжала каждый день, и мы с Айрис почти так же часто. Я не знаю точно, какой вред он нанес себе, спустив курок; знаю только, что у него был серьезно поврежден мозг. Главный консультант в больнице описывал последствия как результат тяжелого инсульта; но, прибавил он, «могло быть намного хуже».

Шум в прессе мог разрастись до невиданных масштабов, но Айвора, как ни странно это звучит, спасло его неудачное самоубийство. Отчасти это отвлекло газеты от его связи с делом о похищении Хиби Фернал, семьи Линчей и гибели Джейн Атертон. Конечно, его поступок нельзя было отделить от всего этого, но несколько дней его попытка покончить с собой доминировала в каждой строчке. Уже потом, в статьях любознательных журналистов, начали мелькать новые версии – особенно этим отличилась «Гардиан» – о похищении (которое большинство журналистов посчитало мнимым), о дружбе Хиби Фернал с Джейн Атертон, о связи с Линчами и с Фриманом, с особым упоминанием о Джульетте, и о пенсии по нетрудоспособности, которая, возможно, вовсе не пенсия, а, вероятнее всего, выплаты шантажистам.

Перспективный независимый кандидат от Имбервелла Аарон Хантер написал резкую статью, в которой заклеймил аморальность консерваторов. Для большей убедительности он упоминал различных провинившихся, но в основном писал об Айворе, о том, что он назвал «душком извращения» в инсценировке похищения, которой посвятил несколько абзацев. Хантер ничего не сказал о своем браке с Джульеттой, но остальные газеты подловили его на этом; некоторые хвалили за мужество и честность, одна сурово отчитала за трусость, так как он не сказал, что невеста Тэшема была его первой женой. Потом стали требовать расследования. Необходимо назначить комиссию из независимых представителей, не связанных ни с правительством, ни с консервативной партией, чтобы расследовать «всю эту печальную историю». И все это происходило, пока Айвор лежал без сознания, и с этим миром его соединяло лишь несколько трубок.

Глава 31

Какой была бы судьба Шона Линча, если бы в полиции не прочли дневник Джейн Атертон? Ему грозило пожизненное заключение или, полагаю, лет пятнадцать тюрьмы. Спасли его записи Джейн, которые отдала полицейским ее мать Шила. Конечно, публике ничего не сообщили об их существовании. Поэтому и не было никаких протестов и криков в связи с несправедливым тюремным заключением. Полицейские лишь выпустили Шона, и он вернулся домой к матери и повредившемуся в уме брату. Это был не тот человек, которого они искали. Его арест стал причиной разоблачений Айвора и его неудачного самоубийства, и все же Шон ничего не сделал, если не считать насильственного выдворения Джейн из своей квартиры, куда она проникла под фальшивым предлогом.

Он вышел из тюрьмы, где отбывал предварительное заключение, счастливым человеком, купаясь в предвкушении гонорара в сто тысяч фунтов, предложенного ему одним таблоидом за его «поразительно откровенную и поражающую воображение» историю. Если бы физическое состояние Айвора положило конец выплате пенсии Линчам, они бы не слишком огорчились. Однако этого не произошло. Мой шурин продолжал платить им до конца жизни Дермота.

Еще одно занимало мои мысли: нанес ли Айвор себе эту рану, зная, что если не умрет, то окажется в таком же положении, как Дермот Линч? В конце концов, у него была совесть. Он считал себя причиной страданий и плачевного состояния этого бедняги, и единственное, что он мог сделать, – это стать таким же. Айрис сказала, что это чепуха. Это сентиментально, слезливо и совершенно не похоже на ее брата. Во всяком случае, только какой-нибудь средневековый святой мог так себя повести. Возможно, моя жена права, не знаю.

В газетах подняли страшный шум вокруг этого подарка ко дню рождения. Дикий вымысел, удивительно точные предположения и новые разоблачения были полностью продуктом воображения журналистов. Но расследование, на которое всегда намекали, так и не началось; постепенно все утихло, и к моменту выхода Айвора из комы о нем редко упоминали. А когда все же эта информация проскальзывала на страницы газет или в телевизионные передачи, она служила лишь одним из примеров аморальности продажных политиков. В этом случае моего шурина называли «дискредитированным членом парламента Айвором Тэшемом». И я все время вспоминаю его слова, что именно этого он страшился. Сомневаюсь, что Айвор читал эти статьи. Многие годы до того он ежедневно изучал газеты, а теперь перестал даже просматривать заголовки. То, чего не видит глаз, не печалит сердце.

Но откуда Дэвид Менхеллион узнал, что именно Айвор был любовником Хиби? Мы этого так и не узнали. Однако, хотя дневник и не сообщил нам об этом, на первых его страницах имелся намек. Примерно через пять лет после всех этих событий я случайно наткнулся на рецензию на одну из старых вечерних телевизионных программ. Менхеллион, ставший обозревателем «солидной» газеты «Санди», был приглашен в качестве гостя, и в написанной им статье он упомянул о своей слабости к костюмным многосерийным драмам. Уютные семейные сериалы входили в моду, поэтому не было ничего необычного в том, что обозреватель говорил о своей жене и ее любви к документальным драмам. Необычным было данное ей при рождении имя, очень необычным – и тогда, и сейчас. Джейн писала о Грании как об одной из подруг Хиби, пытавшейся помочь Джерри Ферналу. И мне кажется, что я прав, предположив, что речь идет об одной и той же женщине. Безусловно, когда Джейн Атертон познакомилась с Гранией, та еще не была замужем, но очень скоро стала встречаться с Менхеллионом, и именно она с удовольствием рассказала о своей погибшей подруге и ее высокопоставленном любовнике.

Прошло много времени, прежде чем Айвор выздоровел настолько, что смог уехать домой. Шрамы, полученные от выстрела из дробовика, были ужасны. Я помню тот сентябрьский день, когда моему шурину впервые сняли бинты. Тогда мы пришли к нему в больницу, но были настолько шокированы его видом, что вынуждены были отвернуться. Я до сих пор надеюсь, что Айвор этого либо не заметил, либо забыл. С тех пор ему сделали несколько пересадок и пластических операций, но это мало чем помогло – от виска к макушке тянулся уродливый шрам. Лишь только оказавшись на Гленвилл-стрит, он подал прошение, и они с Джульеттой поженились. Жених сидел в кресле в безупречном костюме и в шерстяной шапке, скрывающей шрам.

Большинство газет поместили те снимки из своих архивов, где Айвор и Джульетта были сняты, когда он впервые стал государственным министром. Над этими фотографиями поместили заголовки, являющиеся вариациями на тему «Скомпрометированный член парламента женится», но так как Айвору больше не приносили газет на дом, он их не видел. Джульетта с нетерпением ждала этой свадьбы, и теперь ее желание исполнилось. Стала ли она счастливой? Она говорила, что да. В тридцать шесть лет она была более красива, чем когда-либо, а весной объявила нам, что беременна. Она обожала Айвора и говорила, что самым счастливым для нее стал день, когда она сообщила ему, что он будет отцом. По ее словам, муж зарыдал от радости. Интересно. Хорошо известно, что жертвы инсульта или похожих поражений мозга часто становятся слезливыми. Могу только сказать, что за все то время, что я его знал, я никогда не замечал в его глазах слез.

Любила ли Джульетта нынешнего Айвора или память о том, каким он был? Хотя, возможно, даже если он и не растрогался до слез, он сильно изменился. Была ли эта перемена результатом повреждения головного мозга или же тех страданий, которые он перенес за те недели и дни до того, как попытался покончить жизнь самоубийством, я не знаю. Пропало безрассудство, рисовка и та черствость, которые были ему свойственны, ушли в небытие безразличие и холодность, позволявшие ему желать смерти Дермоту и совсем не горевать о Хиби. Айвор совершал умные и глупые поступки ради спасения своей шкуры, и когда эта шелуха слетела, он стал немного скучным. Политика была для него дыханием жизни, а теперь он бросил, как он выражался, «все это», по-видимому, без каких-либо колебаний. Теперь и речи не было о его изменах жене. А «все это» включало и другие слабости.

– Я не пил с тех пор, как пришел в себя, – однажды сообщил он мне. – Мне не хочется.

– Многие тебе позавидовали бы, – ответил я.

– Правда?

Айвор окинул меня долгим пристальным взглядом, но больше ничего не сказал. Я пожалел о сказанном, но было уже слишком поздно. И все же мои слова вызвали только этот грустный вопрос. Раньше одно неудачное слово могло привести моего шурина в бешенство, он начинал кричать и швырять все, что попадало ему в руки, об стену. Наверное, некоторые из этих взрывов шумного протеста выплескивались на Джульетту. Но если и так, то она никогда об этом не рассказывала. Она была абсолютно верна ему – и на словах, и на деле, и я уверен, что в мыслях тоже.

Однажды, оставшись наедине с Айрис, Айвор заговорил с ней о попытке самоубийства.

– Я знаю, многие думают, что я не собирался убивать себя, – передала она мне его слова. – Они ошибаются. Собирался. Я больше не мог жить со всеми этими мыслями, которые кружились у меня в голове. Лучше было уйти в никуда. Наверное, все самоубийцы так думают. В этом вся суть.

Айрис спросила его, чувствует ли он и сейчас то же самое. Это был вопрос, который предполагал ответ «нет», и она его услышала, но он не был безоговорочным. Айвор ответил ей тем печальным тоном, каким часто разговаривал в то время.

– Нет, – сказал он. – О, нет. Со мной сейчас происходит много хорошего. И еще одно: я стал страусом. Я отворачиваюсь и прячу голову, когда случаются неприятные вещи. Я выключаю радио и переключаю телевизионные каналы. Я никогда больше не загляну ни в одну газету. Я спасаюсь. Я не чувствую никакого желания знать, что происходит.

Там, в том мире, который больше не интересовал Айвора, а точнее, в избирательном округе Имбервелл, кандидаты от лейбористов и либеральных демократов расслабились и обеспечили Аарону Хантеру победу на выборах в качестве независимого кандидата. Полагаю, никто не думал, что кандидат от консерваторов представляет для него угрозу, и они оказались правы. На всеобщих выборах в 1997 году, на волне своих громких разоблачений аморального поведения политиков, Хантер получил в Имбервелле перевес более чем в двадцать тысяч голосов.

Задолго до этого Айвор и Джульетта продали дом на Глэнвилл-стрит и переехали на постоянное жительство в Рамбург-хаус. И если сначала они размышляли, что нужно оставить какое-нибудь жилье в Лондоне, то потом отказались от этой идеи, посчитав, что это им не нужно. Таким образом, особняк в бывшем избирательном округе Айвора стал их единственным домом. С годами Джульетта сотворила чудо с заброшенным садом, и теперь он открыт для посещения два дня, в мае и июне. Луиза и Джон никогда не делали в доме ремонт и не меняли мебель, а Джульетта сделала и то и другое, проявив большой вкус и размах. Большинство старых портретов предков, чьи имена давно забыты, исчезли, – они с Айвором заменили их современными пейзажами и ее портретом. На нем Джульетта изображена сидящей в кресле, в длинном красном шелковом платье. На ее руках малыш, а рядом стоит ее маленькая дочка. Так могла бы выглядеть великосветская дама XVIII века.

Айвор, который никогда не отличался застенчивостью и не чувствовал себя уязвимым, теперь смущался, когда его узнавали в общественных местах, особенно если гулял по Вестминстеру, что пытался проделать раз или два. Луиза Тэшем отдала дом им с Джульеттой; она всегда говорила, что так и сделает, когда Айвор женится. Она переехала жить в коттедж, который ее сын во времена своего расцвета иногда называл «вдовьим домом»; теперь он даже не вспоминает об этом. Он сказал мне, что стал иначе относиться к походу по магазинам Рамбурга или в церковь Святой Марии, чем то было в Лондоне. Теперь его волновали совсем другие вещи. Он тщательно подмечал, как относятся к нему окружающие. Слава богу, никто на него не пялился, все вежливо разговаривали с ним и помогали чем могли. Такое же отношение мой шурин встретил и в Морнингфорде, когда познакомился с кандидатом в депутаты на дополнительных выборах – она проиграла место в парламенте кандидату от лейбористов два года спустя, – но в тот раз она вела себя учтиво и приветливо и не упоминала о его работе в парламенте и крахе политической карьеры.

В отличие от некоторых других «скомпрометированных» членов парламента Айвор не отдавал все душевные силы благотворительности и не выбрал для себя дело, за которое будет бороться.

– Я могу снова налететь на Джерри Фернала, – заметил он во время редкой вспышки прежнего чувства юмора, – и мне придется вызвать его на дуэль.

Именно подобный безумный поступок он мог совершить в свои прежние дни. Я скорее могу представить его сражающимся на дуэли на мечах, чем кого-то другого из моих знакомых. Внесу поправку: я могу представить себе в этой роли прежнего Айвора. В Рамбурге он начал вести спокойную жизнь. Много читал, писал какую-то работу о жизни лорда Палмерстона и по выходным и праздникам с умеренным размахом принимал у себя старых друзей. Дочь Джульетты – я так ее называю, подражая словам Айвора и Ивлина Во, – родилась осенью их первого года жизни в Рамбурге, а сын – через год и один день после всеобщих выборов, во время которых лейбористы потерпели сокрушительное поражение. В тот год у нас родилась дочь, мы назвали ее Изабель. Айвор и Джульетта дали своим отпрыскам христианские имена, безусловно подходящие для детей консерваторов: Люси и Роберт.

За эти годы случилось два совпадения. Если это совпадения. Возможно, их следуют считать просто интересными событиями. Школьная подруга моей дочери Надин, Хана, встречается с мальчиком по имени Джастин Фернал, ему девятнадцать лет. Должно быть, это тот самый. Филомена Линч выиграла огромные деньги в Национальную лотерею около пяти лет назад и, как писала «Ивнинг стандард», купила на половину выигрыша дом в Хэмпстед Гарден, некогда принадлежавший Дэмиену и Келли Мейсон. Опять же «Стандард» выкопала всю скандальную историю Айвора и Хиби, Мейсонов и подарка ко дню рождения, но Айвор в Норфолке ничего этого не читал.

Дермот умер в бывшем доме миллионера через год после того, как его купила мать, и тогда мой шурин прекратил выплачивать пенсию. Она и Шон в ней не нуждались. Шон женился и, насколько известно, стал примерным гражданином. О судьбе Шилы Атертон, Эрики Кэкстон и Тренантов я ничего не знаю. Никола Росс вышла замуж за польского графа, и, как и у Айвора, у нее двое детей. Но задолго до всего этого, в начале 1995 года, полиция нашла убийцу Джейн Атертон.

Учитывая тот факт, что к тому времени следователи уже несколько месяцев имели в своем распоряжении дневник Джейн, они не спешили. Вероятно, у них было слишком мало доказательств, чтобы действовать. Но Джейн изнасиловали, поэтому я ожидал, что анализы неопровержимо докажут, что он виновен. Однако, вероятно, мое невежество в подобных делах так же глубоко, как у большинства законопослушных граждан.

Ему предъявили обвинение, он предстал перед мировым судьей в феврале; потом, через год, в декабре, дело передали в Центральный уголовный суд. Никто из людей, хотя бы отдаленно связанных с этим делом, никогда о нем не слышал, если не читал дневник Джейн. Это был Стюарт Томас Хиггз, двадцати восьми лет, мойщик окон в Кенсал Райз.

На суде выяснились подробности их взаимоотношений. Его наняли управляющие здания, где находилась квартира Джейн, на работу по мойке окон. Его адвокат выдвинул предположение, что она его усиленно поощряла, но дневник этого не подтверждает. Кажется, она в конце концов в отчаянии обратила на него внимание, надеясь обрести любовь и спутника жизни. Они вместе пошли в паб, очевидно, много выпили, и после она пригласила его к себе домой. Адвокат Хиггза сообщил суду, что Джейн согласилась на секс с его подзащитным, но в последний момент переменила решение. Хиггз не помнит, что произошло потом. Он сказал, что очнулся в луже крови, а в руке был зажат один из кухонных ножей.

Стюарта Хиггза приговорили к пожизненному тюремному заключению, как и следовало, с рекомендацией, что он должен отсидеть минимум пятнадцать лет. Это означает, что его выпустят через три года.

Некоторые вопросы остались без ответа. Попыталась бы Джейн шантажировать Айвора? Должно быть, она собиралась потребовать у него крупную сумму, если надеялась жить на эти деньги до конца жизни. Судя по всему, она твердо решила это сделать. Согласился бы мой шурин дать ей то, что она просит? Я никогда не говорил с ним об этом аспекте дела. Насколько я знаю, он не знает о существовании дневника. Джульетта прочла его, но то, что она расскажет о нем Айвору, еще менее вероятно, чем то, что это сделаем мы с Айрис. Почему Дермот Линч превысил скорость и выехал на перекресток, не заметив красный сигнал светофора? Когда я рассказал эту историю другу-психиатру Айрис, сильно закамуфлировав ее и изменив имена, он высказал предположение, что Дермот, одинокий мужчина и, вероятно, девственник, слишком возбудился, когда связывал Хиби, надевал на нее наручники и затыкал рот кляпом. Возможно, это заставило его потерять над собой контроль.

Почему Джерри Фернал, проявив себя непревзойденным актером в сцене возвращения жемчужного ожерелья, больше ничего не предпринял? Почему он никогда не давал интервью журналистам? Почему его жена никогда с ними не разговаривала? Ну, у меня такое впечатление, что он всегда был тихим, сдержанным человеком, полной противоположностью прежнему Айвору. Что касается Пандоры, она, конечно, молчала, чтобы угодить мужу.

Что стало с жемчугом?

Мы праздновали прошлое Рождество вместе с Айвором, Джульеттой и их детьми в Рамбург-хаусе. Луизе уже перевалило за восемьдесят лет, и она пришла к сыну вместе со своей постоянной компаньонкой, были и Мунро со своими дочерями. Приехали двоюродные братья и сестры Айвора, и Айрис, и брат Джульетты со своей девушкой, так что за рождественским столом нас было двадцать человек. Джульетта, немного потяжелевшая – она всегда любила поесть, – но красивая, как всегда, была в черном платье с жемчужным ожерельем на шее. По словам Айвора, она когда-то сказала, что «не носит жемчуг», но в тот вечер надела нитку крупных, идеально ровных жемчужин.

– Это то самое ожерелье? – шепнула мне Айрис.

Я не знаю. Если это так, возможно, это был знак полного согласия между Айвором и его женой.

Примечания

1

Клодетт Колбер (1903–1996) – американская актриса, обладательница премий «Оскар» и «Золотой глобус», одна из ведущих исполнительниц в комедийном амплуа 1930-х гг.

2

Доктор компании (англ. company doctor) – лицо, которое вводят в правление для спасения компании от банкротства.

3

Английский биолог, популяризатор науки. Стал известен после опубликования книг «Эгоистичный ген» и «Расширенный фенотип».

4

Прозвище жителя или уроженца графства Нортумберленд.

5

Речь идет о трагедии, связанной с закладкой боевиком ИРА в вестибюле гостиницы «Гранд отель» в Брайтоне бомбы замедленного действия, предназначенной для уничтожения премьер-министра Великобритании М. Тэтчер и ее кабинета министров, приехавших на партийную конференцию консерваторов. В результате взрыва 5 человек погибли, 31 был ранен.

6

Название площади в Мэйфер, очень престижном районе в центре Лондона.

7

Главный герой одноименной трагедии Шекспира.

8

Далек – робот, один из персонажей знаменитого английского телесериала «Доктор Кто».

9

Синдром (болезнь) Марфана – аутосомно-доминантное заболевание из группы наследственных патологий соединительной ткани.

10

Амиши – религиозное движение, зародившееся как самое консервативное направление в меннонитстве и затем ставшее отдельной протестантской религиозной деноминацией. Амиши отличаются простотой жизни и одежды, нежеланием принимать многие современные технологии и удобства.

11

Институт гражданского партнерства в свое время ввели для однополых пар; разнополые пары тут же заявили о необходимости применить его и для них, поскольку брак, заявляли они, есть пережиток прошлого.

12

У. Шекспир. «Король Лир», акт 5, сцена 3. Пер. Б. Пастернака.

13

Ужасный ребенок (фр.).

Content

Барбара Вайн
Подарок ко дню рождения

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Примечания