Джо Беверли

Скандальная графиня

Пролог

9 июня 1764 года

Лондон

– Мм…

Даже сквозь плотно прикрытые веки Джорджия, графиня Мейберри, распознала рассвет, который видела лишь иногда. Что неудивительно – она редко добиралась до постели раньше двух часов ночи.

– Ну что там стряслось? – Джорджия облизнула губы и с трудом открыла глаза, собравшись попенять горничной, но увидела перед собой графиню Эрнескрофт: – Мама?

Она села в постели, отбросив с лица спутанные рыжие кудри. В свои девятнадцать она все еще вела себя, словно школьница, и не беспокоилась о мелочах, однако ее удивил беспорядок в прическе. Отчего это? И ночного чепца как не бывало…

И тут она все вспомнила! Ночью в ее в спальне был Дикон… Она возвратилась с бала у леди Уолгрейв рано, поскольку на этом настоял Дикон. Он так прямо и заявил: «Черт подери, Джорджи, я жажду затащить тебя в постель!» Она предположила было, что его неожиданная настойчивость ознаменует приятные перемены, однако сумбурная возня на супружеском ложе была, как и обычно, скучна.

И вот она в супружеской постели, растрепанная, в расстегнутой рубашке. Немудрено, что матушка хмурится. Ее всегда собранная и властная матушка, если бы захотела, смогла бы заставить трепетать генералов. Но что она делает в ее спальне, да еще в такой час?

– Матушка, я вижу сон?

Графиня Эрнескрофт, шурша юбками, присела на краешек кровати и взяла дочь за руку.

– Нет, дочка. Это вовсе не сон. Скорее это кошмар. Будь мужественной. Мейберри мертв.

– Мейберри? Мертв? – Эти слова, казалось, были начисто лишены смысла.

– Твой муж мертв. Убит на дуэли, еще двух часов не минуло…

– На дуэли? С чего бы Дикону драться? – Прежде чем мать раскрыла рот, Джорджия, ахнув, воскликнула: – Мертв? Но этого быть не может, он же ночью был тут… – И она стала стаскивать с постели одеяло, словно Дикон мог прятаться под ним.

Матушка завладела обеими руками дочери:

– Смерти нужен лишь миг, чтобы совершить свое черное дело, Джорджия, и тебе это известно. Мейберри мертв, а тебе надлежит тотчас встать и сделать все, что подобает.

Подчиняясь властной матери, Джорджия выбралась из-под одеяла и слезла с высокой кровати, продолжая бормотать: – Мертв? Но как он может быть мертв? Дуэль… нет, нет! Он же самый добродушный человек на всем свете!

– Мейберри дрался с сэром Чарнли Вансом рано поутру – и умер со шпагой от удара в сердце.

– В сердце? – чуть слышно прошептала Джорджия, прижимая руки к груди, словно шпага пронзила и ее сердце. Она покачала головой: – Нет, тут какая-то ошибка… Или это шутка? Он обожает шутить.

– Полагаешь, я бы поддержала такую шутку? Увы, все доказательства налицо: его тело лежит в карете перед домом. Ты должна одеться и спуститься. – И, отвернувшись, властно приказала: – Чего-нибудь отрезвляющего, да поскорее!

– Не уверена, что у нас есть что-то в этом роде, миледи… – Голос служанки по имени Джейн прозвучал словно издалека.

– Ну ничего, ее бледность сейчас вполне уместна.

– Мне надо воспользоваться ночной вазой, – пробормотала Джорджия, словно цепляясь за соломинку. Организм требует своего – значит, жизнь продолжается.

– Помоги госпоже, – приказала графиня служанке.

– Да не нужна мне никакая помощь! – заявила Джорджия и поспешила за ширму.

В голове не укладывалось: «Дикон мертв?.. Ему же всего двадцать три! Люди не умирают в двадцать три года! Ну разве что на войне или порой от тяжких хворей. А еще падают с лошади, тонут в море… Или погибают на дуэлях. Со шпагой в сердце…»

Она покачивалась взад-вперед, сидя на клозетном стульчаке и обхватив себя руками за плечи. Дикон, ее Дикон. Ее супруг, друг…

– Миледи! – позвала Джейн. – Да выходите же! Ваша матушка ждет.

– Уйди прочь!

– Но, миледи, ваша матушка…

– Пусть тоже уйдет.

– О, миледи, умоляю вас, выходите! Ну не можете же вы…

Чья-то рука отодвинула ширму.

– Прекрати сейчас же, Джорджия! – Мать схватила ее за руку и потащила за собой. – Одевайся!

– Ну-ну, миледи! – куда ласковее забормотала Джейн. – Давайте снимем рубашечку, наденем люстриновое платьице цвета слоновой кости…

Джорджия рывком высвободилась:

– Прекратите, прекратите! Вы обе ошибаетесь! Это наверняка ошибка, вот увидите! – И, вырвавшись из рук, пытавшихся ее удержать, Джорджия выбежала из своей спальни и устремилась в спальню супруга: – Дикон! Дикон, где ты? Представь только, они говорят…

Постель Дикона была в беспорядке. Ну вот, он только что поднялся и… Джорджия ворвалась в гардеробную:

– Дикон!

Камердинер мужа, Притчард, стоял в дверях, через его руку была перекинута сорочка.

– Он… здесь?

По бледным щекам Притчарда заструились слезы, и он отрицательно покачал головой. Джорджия в точности повторила его движение:

– Нет… это неправда!

– Увы, миледи, его светлость… его нет больше. Я приготовил свежую сорочку для погребения. – Голос слуги сорвался.

Джорджия все еще качала головой, однако смысл произошедшего начал мало-помалу доходить до нее.

Ее супруг, ее друг, ее Дикон мертв.

– Нет!

Пошатнувшись, она ухватилась за резной столбик кровати, завороженно глядя на вмятину на подушке, оставленную головой мужа, отчаянно желая его вернуть. Но он никогда не вернется…

Джорджия ничком повалилась на постель, захлебываясь рыданиями.

– Оставь ее ненадолго. – Графиня Эрнескрофт удержала горничную, кинувшуюся было к госпоже, и в раздумьях посмотрела на рыдающую дочь.

У Джорджии такая сияющая красота, веселый и легкий нрав. Как она переживет эдакое несчастье, а ведь девочке не сравнялось и двадцати. Может, не стоило в свое время торопиться с этим браком? Девочке было всего шестнадцать, но ее женские прелести уже вовсю расцвели и привлекали взгляды мужчин. Тогда казалось разумнее всего выдать ее за добронравного соседа, который был всего тремя годами старше.

Джорджия была в восторге от перспективы брака с молодым графом Мейберри, которого она давно и хорошо знала. Она с радостью покинула опостылевшую классную комнату и стала полноправной хозяйкой собственных поместий – причем опередив старшую сестрицу. Впрочем, юный Мейберри так и не смог обуздать нрав жены. Это следовало предвидеть – куда разумнее было бы выдать дочь за кого-нибудь постарше.

– Может, приготовить для госпожи сонный отвар? – шепнула Джейн графине.

– Приготовь. Но сначала она должна спуститься вниз и увидеть тело.

– О-о-о, ваша светлость, так ли уж это необходимо?

– Да.

– Как прикажете, ваша светлость. – Служанка потупила взгляд и вышла.

Леди Эрнескрофт тяжко вздохнула – увы, над их головами неумолимо собирались грозовые тучи, – но тут услышала, как скрипнула дверь, и обернулась.

Хвала Создателю! Прибыл один из ее сыновей, достопочтенный Перегрин Перриман, – как всегда, стройный, элегантный и, невзирая на ранний час, одетый в темно-серое, как и подобает случаю. Перри, увы, принадлежал к породе дилетантов, однако был непревзойденным знатоком нравов высшего света. Именно это сейчас и было нужно.

– Тебе предстоит уладить дело в свете, – тихо сказала сыну графиня, – и позаботиться, чтобы не болтали лишнего. Уже ходят не слишком приятные слухи.

– Бедная девочка! – Перри обожал сестер – возможно, даже более, чем братьев.

– Как полагаешь, это правда? – прошептала графиня.

– Насчет Джорджии и Ванса? Ну, он вовсе не из породы светских любезников, каких дамы обычно привечают в будуарах. Мейберри приглашал его для истинно мужских развлечений – Чарнли ловок и силен. Сомневаюсь, что Джорджи приходилось часто встречаться с ним.

– Увы, логика тут не может служить подспорьем. К тому же девчонка известна своими безумными выходками, а в некоторых из них замешаны и мужчины. Тебе следовало бы в свое время наставить ее на путь истинный.

– Ну, для этого у нее был супруг, – возразил Перри.

– Который для этого совсем не годился! Тебе удалось раскопать какие-то подробности?

– На данный момент – ничтожно мало. Я беседовал с теми, кто собрался внизу. Если верить Кейли, секунданту графа, все случилось ночью в таверне. Сначала были гонки на легких экипажах, потом все перепились, и тут Ванс позволил себе насмешливо отозваться об искусстве Мейберри в управлении одноколкой. Мейберри в долгу не остался и плеснул ему в лицо вино… Ну а потом состоялась дуэль. Что правда, то правда: Дикон Мейберри был никуда не годным конником, однако, как мне кажется, чересчур мягкосердечным, для того чтобы биться на шпагах из-за такой малости.

– Пожалуй, ты прав, – согласилась леди Эрнескрофт. – Однако именно это обстоятельство послужит благодатной почвой для нежеланных слухов. Дурацкие предлоги для дуэли обычно скрывают намерение защитить имя некоей дамы, а какая еще дама могла быть тут замешана, если не его ветреная женушка?

– Великосветские злыдни, которые всегда завидовали красоте и обаянию Джорджии, будут в восторге. В таких случаях вдовы обычно бегут за границу.

– Ни один из Перриманов не был и не будет изгнанником! Однако к делу. Позаботься, чтобы ушей всех этих людей достигла нужная версия произошедшего – и нынче же поутру! Я же, в свою очередь, позабочусь, чтобы все, кто собрался внизу, узрели вдову в порыве искреннего горя и рассказали об этом вечером в клубах. Прикажи служанке подать халат для госпожи.

И графиня нежно, но твердо подняла всхлипывающую дочь с постели ее супруга.

– Пойдем, ты же наверняка хочешь его увидеть.

– А я непременно должна?

Широко распахнутые покрасневшие глаза Джорджии были как у ребенка, потрясенного и обманутого несправедливостью судьбы.

– Ты должна. Не нужно одеваться. Вот, Джейн уже принесла для тебя халат. – И графиня сама помогла дочери надеть халат из розового шелка. – Нет, не вздумай причесываться! Пойдем, дорогая! Я буду с тобой.

Перри уже отправился выполнять материнское поручение – в этом на него можно было положиться. Леди Эрнескрофт мысленно вознесла хвалу Господу за то, что супруг ее все еще на скачках: он стал бы бушевать, а тут нужен куда более тонкий подход.

Всего каких-нибудь два месяца назад состоялась дуэль, в которой оказалась замешана леди Лоутофт, и тогда весь свет узнал, что она была любовницей убийцы и намеревалась бежать с ним. На первый взгляд, сейчас совсем иной случай, однако злые языки непременно найдут нечто общее. Неизвестно, что лучше: спешно увезти Джорджию прочь из города или принудить предстать перед светом и сделаться мишенью для постыдных сравнений.

Графиня повела трепещущую дочь по коридору, затем помогла ей спуститься по ступеням роскошного особняка в Мейфэре – туда, где тело графа Мейберри лежало на сиденье фаэтона, стоявшего перед крыльцом. Запятнанную кровью сорочку уже переменили на свежую, тело было до самой шеи прикрыто малиновой парчой. Глаза Дикона были закрыты, но он вовсе не выглядел спящим.

При виде тела мужа Джорджия издала странный горловой звук, и леди Эрнескрофт решила, что дочь вот-вот стошнит, и тотчас прикинула, возымеет ли это нужный эффект или, напротив, усугубит щекотливое положение.

Однако Джорджия, спотыкаясь, кинулась к телу, протянув к нему руки:

– Дикон! О, Дикон, почему? – Она откинула каштановые пряди с висков мужа, но тотчас, вздрогнув, отпрянула: – Уже холодный… Уже остыл! – И она бессильно опустилась на колени. Рукава розового халата и тицианово-рыжие кудри впечатляюще смотрелись на фоне малиновой парчи погребального покрова.

Леди Эрнескрофт не отличалась поэтичностью натуры, но даже ее впечатлило это зрелище.

– О почему, Дикон, дорогой мой! Почему?

Леди Эрнескрофт еле слышно, с облегчением выдохнула: ее дочь без каких-либо понуждений вела себя именно так, как нужно! Вот и двое из четверых мужчин при виде столь неподдельного горя уже вытирают глаза, а Кейли, не стесняясь, рыдает.

Выждав с минуту, леди Эрнескрофт нежно подняла дочь и обняла:

– А теперь оставь его, моя дорогая, пойдем со мной. Тебе надо принять сонного напитка.

Она повела Джорджию в дом, а в спальне помогла горничной уложить ее в постель.

Окидывая взором кровать, леди Эрнескрофт поневоле отметила удручающее легкомыслие ее отделки: вся она выкрашена была в белый цвет, а резьба вызолочена. Купидоны поддерживали четыре столбика, на изголовье резвились нимфы и сатиры. Это было совершенно в духе экстравагантного и фривольного образа жизни ее дочери.

Они с графом Эрнескрофтом полагали, что молодые супруги поселятся в замке Мейберри, который располагался близ их поместья Эрне, что в Вустершире. Ведь даже если их самих не будет в Эрне, дабы надзирать за молодыми, в замке всегда довольно преданной прислуги, да и мать Дикона жила в замке безотлучно.

Однако как только Дикон Мейберри достиг совершеннолетия и получил право распоряжаться изрядным состоянием, они с женой перебрались в столицу, где сделались законодателями мод. Визиты в поместье Мейберри бывали короткими, и почти всегда Дикон приезжал один. А Джорджия почти безвыездно проживала в столичной резиденции в Мейфэре, отстроенной по последней моде, и уезжала из Лондона лишь в самый разгар летней жары, укрываясь на вилле в Челси, которую они с мужем именовали «Сан-Суси».

Отменно говорящее имя – в переводе с французского «без забот».

Беззаботность, без сомнения, необычайно мила – однако полное отсутствие забот должно быть всемерно порицаемо. Мейберри почти не занимался своими поместьями, а Джорджии вовсе ни до чего не было дела, кроме увеселений и нарядов.

В светском обществе ее прозвали «леди Мей» – она и была легка и изящна, как майская бабочка-однодневка, и изяществом затмевала почти всех дам.

А высший свет может в одночасье ополчиться против тех, кому завидует. Прав Перри: услышав скорбные вести, завистливые великосветские кошки выпустят когти, норовя запятнать репутацию леди Мей, и без того небезупречную.

Горничная, неся стакан с сонным зельем, приблизилась было к постели, однако леди Эрнескрофт остановила ее.

– Послушай меня, Джорджия. Сейчас ты выпьешь снадобье и немного поспишь, но как только проспишься, тотчас уедешь из города – мы с тобой удалимся в поместье Эрне.

– В Эрне? О нет, нет… я лучше поеду в «Сан-Суси».

– Ты ждешь дитя?

– Нет. – Джорджия непонимающе посмотрела на мать.

Леди Эрнескрофт, взяв дочь за подбородок, взглянула в ее залитое слезами личико:

– Будь осторожна. Ты сказала, что Мейберри был в твоей спальне этой ночью. О, только не начинай вновь рыдать! Ведь это означает, что ты вполне могла забеременеть…

Джорджия отерла слезы:

– Возможно. Но мы ведь живем… жили с ним целых три года, мама! С чего бы вдруг последняя ночь должна возыметь такие последствия?

Логично. Три года – и ни намека на беременность! Впрочем, если даже чудо и произошло, со временем это прояснится, но само по себе зачатие может стать проблемой. Наследник, появившийся на свет после смерти родителя, всегда вызывает подозрения. Тут вся надежда на тех, кто сможет клятвенно засвидетельствовать, что молодая графиня не вступала в близость ни с кем, кроме супруга, после злополучной дуэли… Но кто это может быть?

А тут еще и мерзкие слухи касательно Ванса… И какова бы ни была правда, злые языки заработают вовсю. Ах, ей следовало предупредить Перри, чтобы он взял Ванса за грудки и тот уверил бы всех в том, что дуэль состоялась единственно на почве скачек и что никакая леди тут не замешана…

Впрочем, Перри и сам догадается.

Вот ведь заварилась каша – и все по вине ее стрекозы-дочери! Дочери, до которой еще не вполне дошла серьезность ситуации.

– Если ты не в положении, Джорджия, «Сан-Суси» больше тебе не принадлежит… как и этот дом, и замок Мейберри. Все это отойдет законному наследнику, дяде Дикона, сэру Уильяму Гейбл-Гору.

– Что? – Джорджия была до глубины души шокирована. – Все отойдет ему?

– Все, кроме того, что принадлежит тебе по праву.

– О нет!

– Вот выпей-ка, дитя мое. Тебе необходимо заснуть.

Джорджия приняла стакан из рук матери и сделала глоток, тотчас скривившись – питье было горьким. Казалось, эта горечь слегка ее отрезвила: взяв себя в руки, она осушила стакан до дна.

«Одно хорошо, – думала мать. – Моей своенравной дочке мужества не занимать. А оно ей сейчас понадобится, ведь путь назад, в свет, будет тернист в любом случае, даже если удастся замять странные обстоятельства дуэли».

Тем временем горничная, приняв пустой стакан из рук госпожи, подала ей воды – унять горечь во рту от зелья.

Графиня считала, сто сначала Джорджии надлежит возвратиться в Эрне и пожить там тихо, соблюдая траур, покуда не стихнут злые сплетни. Потребуется, разумеется, организовать несколько визитов ближайших соседей – чтобы не возникло сплетен о юной вдове, ускользнувшей за границу с любовником. А здесь, в городе, Перри и другие уверят всех и каждого, что дуэль случилась не по вине дамы – просто двое подвыпивших молодых людей повздорили не на шутку. Даже если правда не такова, опасные слухи следует беспощадно искоренить в зародыше!

Правда, предстоит еще следствие, к вящему интересу любопытствующих. С этим также нужно будет что-то делать, дабы честное имя Перриманов осталось незапятнанным.

Мысли леди Эрнескрофт уже унеслись вперед, в будущее. Год спустя следует подыскать Джорджии нового мужа, и на этот раз он должен быть более подходящим: постарше годами, потверже характером.

Джорджия тем временем допила воду.

– Вчера вечером все было как обычно, все было так прелестно… На балу у леди Уолгрейв со мной вовсю флиртовал Бофор, а еще Лиддлоу… А Селлерби сочинил экспромт, восхитившись пряжками на моих туфельках. И вот теперь я лишилась всего. – Джорджия подняла на мать глаза, полные слез. – Как такое может быть?

Леди Эрнескрофт никогда не была нежной матерью, однако этот вопрос тронул ее до глубины души. Она обняла дочь, целуя ее спутанные кудри:

– В твоей жизни произошли крутые перемены, но ты вовсе не осталась ни с чем! У тебя есть вдовья доля наследства, при тебе все твои достоинства и, что самое важное, твои родные. Верь в свою семью! Мы позаботимся о тебе. С нами ты в безопасности.

Глава 1

29 сентября, 1764 года

Эрне, Вустершир

«Дорогая Лиззи!

Твои письма – великое для меня утешение, и мне остается просить у тебя прощения за то, что долго не отвечала. Кажется, я проспала все лето, едва замечая, как пробегают дни, как расцветают и отцветают цветы. Кажется, я на время сошла в могилу вместе с бедным Диконом.

Лишь сейчас что-то пробудило меня к жизни – может, оттого, что сейчас канун Дня святого Михаила. В этот день слуги обычно раздумывают, остаться ли им с прежними хозяевами или же приискать новых.

Уж я бы точно куда-нибудь переселилась, если бы это было в моей власти.

Воротившись в Эрне, я опасалась очутиться в своей старой спальне подле классной комнаты, которую мы делили с Уинни. Вместо этого в моем распоряжении оказалось несколько прелестных комнат. Во всем же остальном я вновь вольна ощутить себя шестнадцатилетней! Я вовсе не управляю поместьем, как это и было в пору моих шестнадцати лет, – а ведь за время супружества я привыкла управляться с тремя поместьями разом.

И у меня совсем нет денег! Наличных, я имею в виду. Мое приданое мне возвращено, но распоряжается им отец, выделяя мне лишь несколько гиней в месяц. Я и не подозревала, что нам вернут мое приданое, но теперь знаю: все возможно при добром согласии обеих сторон. Новый граф Мейберри с радостью избавил себя от обязанности платить мне мою долю ежегодно по две сотни в течение лет эдак шестидесяти – даже ценой единовременной выплаты двенадцати тысяч.

Ты поймешь, как это грустно – не иметь в распоряжении даже этих жалких грошей! Папа оплачивает мои счета, однако вправе строго контролировать мои расходы, а поскольку это делается через его казначея, можешь вообразить, насколько это меня раздражает. Так что я обзавелась лишь простенькой домашней одеждой для траура да еще кое-чем необходимым – однако теперь, когда я вновь пробудилась к жизни, мне безумно хочется заказать нечто потрясающее! Как полагаешь, что бы это могло быть? Изукрашенный самоцветами молитвенник? Инкрустированный золотом ночной горшок? Так и вижу, как ты смеешься и качаешь головой, я и сама смеюсь и плачу одновременно! Я бы велела тотчас заложить экипаж и прилетела бы к тебе, однако, зная, что ты со дня на день ожидаешь появления нового ангелочка, сдерживаю свой порыв. Я бы отыгралась на Бэбз – беда лишь, что они с Херрингом сейчас во Франции.

Ах, Версаль! Увижу ли я тебя когда-нибудь вновь?..

«Да, разумеется, – ответила бы мне ты, – как только закончится год твоего траура и ты изберешь нового супруга!» Я слышу даже твои едкие насмешки над нравами французского двора, моя маленькая деревенская мышка!

Могу ли я рассчитывать на приглашение в твою тихую деревенскую обитель на Рождество, дражайшая моя подружка? Матушка отчаянно настаивает, чтобы я оставалась в Эрне как минимум полгода, и пугает слухами про меня и Ванса… только представь, Лиззи! Да как нас вообще можно с ним представить в одной постели?! И это после того, как он умертвил моего Дикона! Единственное мое желание – пронзить негодяя насквозь его собственной шпагой!

Однако к Рождеству все слухи сами собой заглохнут, я наконец смогу покинуть Эрне – и свои горестные воспоминания заодно. Я отчетливо помню, каково это место зимой: просторные ледяные покои, а во многих комнатах – мраморные полы. Холод пробирает до костей. Кто только додумался строить дома в таком стиле у нас, в Англии?

А вот твое якобинское поместье куда лучше устроено – помнишь, как хорошо нам с Диконом было, когда мы однажды проводили Рождество у вас в Брукхейвене? Уверена, он будет с небес, улыбаясь, наблюдать, как я ласкаю твоих малюток, играю в жмурки, целуюсь с кем-нибудь – невинно! – под ветвью омелы и флиртую напропалую со всеми мужчинами разом! Хотя вряд ли кто-нибудь возжелает приударить за мной, облаченной в темно-серые и мрачно-лиловые одежды, – ведь ни тот ни другой цвет мне решительно не идет!..

Ты снова смеешься, дорогая, однако поверь: оба этих оттенка отчаянно портят мой цвет лица.

А когда я уеду от вас, то вернусь в Лондон на весь зимний сезон. И никто меня не удержит – я чахну от тоски по столице! Пока не вернусь туда, не почувствую, что вновь жива!

О-о-о, погляди: на бумагу капнула слезинка, и чернила размазались… но это вовсе не от тоски по светским увеселениям, а оттого, что я вновь представила, как ты качаешь головой, моя дражайшая подружка! Знала бы ты, как я по тебе скучаю!..

Жду не дождусь письма от тебя – и надеюсь, в нем ты расскажешь мне, как легко разрешилась от бремени и как счастлива!

Искренне твоя любящая

Джорджия М.»

6 декабря 1764 года

«Лиззи!

Ты слышала новости? Мать Дикона покинула сей бренный мир. Наверное, я должна скорбеть, но поскольку покойная беспрестанно бывала недовольна мной, пока я была замужем за ее сыном, то не вижу причин лицемерить.

Как несправедливо она обвиняла меня в том, что мы перебрались в город, а ведь это Дикон стремился вырваться из-под ее опеки, получив после совершеннолетия право распоряжаться своим состоянием. И именно мне строчила она гневные письма, жалуясь на наше сумасбродство и расточительность.

Впрочем, обо всем этом ты уже знаешь из прошлых моих писем. Но рассказывала ли я тебе, какие письма она писала мне после гибели Дикона? По-моему, еще нет. Они писаны были желчью и кровью! Я пыталась отвечать мягко – правда, я пыталась, поскольку понимала муки матери, утратившей единственное дитя, – однако в конце концов перестала даже читать эти послания! Нет, я не отсылала их назад, потому что это могло лишь ужесточить ее страдания, но читать их более была не в силах.

Она верила всем грязным слухам, которые распускают обо мне в свете! Говорят, что не только Ванса я сделала своим любовником, но и всех подряд мужчин нашего круга, и, разумеется, я уговорила Ванса избавиться от неугодного мне супруга!

Нет, не желаю больше ни о ней писать, ни ее вспоминать! Однако, увы, я никак не смогу навестить вас на Рождество. Ничуть не намерена лицемерить, но я обязана почтить память матери моего ушедшего супруга хотя бы месячным трауром.

Но если вы с Торримондом не уезжаете в Лондон на зимний сезон, то, возможно, я смогу приехать к вам в январе. Теперь же я достаю все свои теплые шали, толстые шерстяные носки и рукавички, чтобы дожить до того благословенного времени, когда мы увидимся.

Твоя замерзающая подруга

Джорджия М.»

– Перри!

Джорджия стремглав сбежала по ступеням парадной лестницы и упала в объятия любимого брата. И тотчас потащила его вверх по лестнице, приговаривая:

– Не вздумай раздеваться, братец, покуда не дойдем до моего будуара, иначе умрешь от холода!

Смеясь, Перри передал свою шляпу лакею и последовал за сестрой.

– Я глазам своим не поверила, когда увидела, что ты пишешь… Подумать только, ты собрался меня навестить! – щебетала Джорджия. – В эдакую непогоду и спустя всего неделю после Рождества! Ты, наверное, заехал по дороге к друзьям, что живут на севере? Но как бы там ни было, это прекрасно. Я видела тебя в последний раз несколько месяцев назад и соскучилась.

– Я приехал единственно ради того, чтобы увидеть тебя. Ведь я люблю Эрне так же нежно, как и ты, сестренка!

– На то мы и родня с тобой! Ну, входи побыстрее. Мне удается кое-как обогреть эту вот крошечную гостиную, а еще мою спальню, поэтому я редко выхожу из своих покоев. Мама и папа не приехали на Рождество – они вернутся не ранее двадцать третьего числа. К тому времени мне придется протопить еще и столовую.

– И они станут поддерживать там тепло, в какую бы кругленькую сумму это им ни встало! – Перри стянул перчатки, шарф и пальто, подбитое мехом, и сунул все это в руки горничной Джорджии, Джейн.

Джорджия сбросила свой теплый плащ на ближайший диванчик и снова заключила брата в объятия. Перри был всего на каких-нибудь пару дюймов выше сестры, к тому же очень строен и худощав. Отчасти поэтому многие недооценивали его силу, хотя он был прекрасно физически развит и со шпагой управлялся отменно. Многие полагали также, что его щегольские замашки свидетельствуют о внутренней пустоте, однако они просто плохо знали Перегрина Перримана.

– Что тебе предложить перекусить с дороги? Что-нибудь из горячего? Или чаю? А может, эль? Или вина?

– Сначала чаю, а потом любой еды, да побольше! Суп согрел бы мои промерзшие косточки…

– Чаю и супа для моего брата, и как можно быстрее, Джейн… ну и всего остального… словом, вкусный обед! – приказала Джорджия служанке. – И позаботься, чтобы в его комнате было так же тепло, как и в моей!

Перри, умилившись, запечатлел горячий поцелуй на щеке служанки:

– Хороша, как всегда, и еще более, чем всегда, расторопна!

Тридцатипятилетняя Джейн вспыхнула, словно юная дева:

– Да полно вам, сэр! Ежели хотите поскорее подкрепиться, то лучше вам меня не задерживать.

– Я мог бы тебе и подсобить, – весело объявил Перри, однако позволил служанке уйти.

– Ну зачем ты ее дразнишь? – надула губы Джорджия.

– Но ей ведь это по нраву, – ответил он, и, разумеется, сказал сущую правду.

Джорджия присела на диванчик, не в силах наглядеться на брата:

– Полно, какая женщина перед тобой устоит?

– Будь уверена, все женщины в полнейшей безопасности: я не намереваюсь жениться, а заигрываю лишь с теми, кому это совершенно безразлично.

– То есть с замужними?

– Частенько. Что вполне устраивает и дам, и их мужей – особенно если те погуливают на стороне. Да ты становишься пуританкой, любовь моя?

– Господи, с чего ты взял? Но, видимо, таково тлетворное влияние Эрне.

– Не думаю, что это навсегда.

Джорджия тотчас стала серьезнее:

– Тебе ведь известно, что я была добродетельной женой, правда ведь, Перри? Ну да, я флиртовала, однако…

Перри жестом остановил сестру:

– Разумеется, известно, любовь моя. Но у меня для тебя неважные новости.

Он тоже стал серьезным, и Джорджия поплотнее запахнула шаль. Ей следовало бы сразу догадаться, что лишь суровая необходимость могла вынудить брата уехать из Лондона в разгар зимы.

– Что же это?

– Скандал вокруг твоего имени вновь разгорается.

– Спустя полгода? Как?.. Отчего?..

– Причиной всему твоя покойная свекровь…

– Но она же мертва и погребена! – Джорджия уставилась на брата непонимающим взором.

– Однако успела напоследок отравить и твою жизнь. Она умирала почти неделю, успела продумать церемонию собственных похорон, но также принимала и визитеров. И всем говорила одно: она умирает оттого, что сердце ее разбито. А причиной тому – проклятая бесплодная шлюха, на которой угораздило жениться ее покойного сына.

– Ну, в этом ничего нового нет, – скривилась Джорджия.

– Ошибаешься. – В тоне Перри явственно прозвучало предупреждение. – Она утверждала, что недавно получила сразившее ее наповал известие из достоверных источников: будто бы Чарнли Ванс писал своему секунданту Джеллико, жалуясь, что ты обманом вынудила его заколоть мужа, взамен обещая свою любовь и бегство с ним за пределы страны…

– Что-о-о? – Джорджия вскочила с дивана. – Да кто этому поверит? Я и прежде редко встречалась с Вансом… Да я скорее перережу себе горло, чем убегу с таким, как он!

Перри тоже встал:

– Знаю, однако этой лжи из уст умирающей женщины оказалось достаточно, чтобы…

– За что? – Джорджия заломила руки. – За что? Она и из могилы терзает меня, губит… О, Перри, что мне делать?

– На данный момент – ничего, любовь моя. – Перри взял ее руки в свои. – Разумеется, мы разыскиваем упомянутое письмо, чтобы объявить его фальшивкой.

– А что, если этого письма вовсе не существовало? Как жестоко! Я невиновна! Я ничего дурного не сделала! Ничего!

– Знаю, сестрица! – Перри заключил ее в объятия. – Все, кто тебя знает, уверены: ты никогда не стала бы изменять мужу с кем-то вроде Ванса…

– А с другими? – Джорджия отстранилась от брата. – Думаешь, кто-то всерьез полагает, что я изменяла Дикону?

– Только не те, кто близко с тобой знаком! Однако ты не слишком усердствовала, прикидываясь скромницей…

– И потому заслужила, чтоб меня назвали шлюхой?

– Ты ведь флиртовала? Спорила на поцелуи? Назначала тайные свидания в парке во время балов?

– Но ведь все это я делала единственно ради забавы! Разве развлекаться запрещено? И Дикон ничего не имел против. Не думала я, что ты станешь упрекать меня за это, Перри.

– Я вовсе тебя не упрекаю. Я просто растолковываю, сколь щекотливо твое положение. А оно сложное, Джорджи, и тебе надлежит быть крайне осторожной, чтобы выстоять.

– Но я ведь здесь, правда? Я прозябаю тут, в Эрне, в глубочайшем трауре. Я продлила свой траур на месяц из-за кончины свекрови, а в ответ получила от нее порцию яда! Что еще должна я сделать?

– Оставаться тут подольше, – откровенно ответил Перри. – С глаз долой – из сердца вон. Твоя свекровь мертва и более ничего дурного про тебя не скажет. И история с письмом, наверняка выдуманным, со временем изгладится из людской памяти. А уже весной ты сможешь спокойно появляться в обществе.

– Неужто к весне в высшем свете обо всем этом позабудут? – ядовито спросила Джорджия.

– Нет, конечно, однако твоя история уже не будет передаваться из уст в уста на каждом балу, а к тому времени и другие скандалы, касающиеся иных персон, подоспеют. Твои друзья напомнят свету о твоих добродетелях, ты появишься в полутрауре. Ведь ты леди и вдова – фигура трагическая: юная и прекрасная вдовствующая графиня Мейберри.

– Но как же это… как это может быть? – Джорджия смотрела на брата во все глаза.

– Смерть матери Дикона стяжала тебе этот громкий титул.

– И это в двадцать лет? О дьявольщина! Как все это несправедливо!

– Тьфу-тьфу, не поминай нечистого!

– Но причина-то уважительная!

– Помни: ситуация эта тебе на руку.

– Что ж, тогда постараюсь возблагодарить Бога. Я должна вскоре выйти замуж, и словечко «вдовствующая» будет забыто.

– Как только ты вновь появишься в свете, поклонники станут роиться вокруг тебя, словно трутни вокруг пчелиной матки, когда она вылетает из улья.

– Разве они все не умирают, эти самые трутни? – подняла глаза на брата Джорджия.

– Да, в этом моем сравнении есть слабое местечко. Во всем же остальном оно великолепно! – Перри ободряюще улыбнулся сестре. – И если ты будешь действовать с присущей тебе смекалкой, то все сложится блестяще.

Перри был докой по части нравов высшего света, и ей оставалось довериться ему.

– Жаль, я не знаю, где сейчас Чарнли Ванс! – вздохнула она. – Я бы загоняла иголки ему под ногти до тех пор, пока он во всеуслышание не сказал бы правду.

– А я стоял бы подле тебя с раскаленными щипцами наготове… Досадно, что он сбежал за границу еще до того, как разгорелся скандал, и с тех пор о нем ничего не слышно.

Джорджия посмотрела в окно, за которым простиралась заснеженная равнина, лишь кое-где виднелись облетевшие деревья, черные на белом снегу.

– Словно чья-то злая воля тщится уничтожить меня. Но за что? Клянусь, я не сделала ничего, за что следовало бы так наказывать!

– Разумеется, не сделала! У тебя поистине доброе сердце. Ты просто жертва злого рока, вот и все… да еще и свекровь твоя покойная усугубила дело.

– Ну и мое поведение… – Джорджия храбро взглянула брату в глаза.

– Ты честна до безрассудства, милая! Однако истинная графиня, аристократка до мозга костей, никогда не даст плодородной почвы гадким сплетням. А вот и мой обед!

В комнату вошла Джейн, а за ней следовал лакей с подносом, на котором стояла тарелка супа, лежал нарезанный хлеб и красовался чайник с горячим чаем.

– Обед подадут через пару минут, миледи! – сообщила Джейн.

Джорджия велела лакею поставить поднос на маленький столик, за которым обычно обедала сама, и присела на стул. Перри занял место за столом и с аппетитом принялся поглощать суп.

– Спасибо, что навестил меня, Перри. Ты мог бы просто написать мне обо всем.

– Мне показалось, лучше тебе услышать все напрямую от меня.

– Я оценила твою жертву.

Она налила им обоим по чашке чая и взяла с тарелки кусочек хлеба.

– И чем ты намерена тут заниматься? – спросил Перри. – Тебе же всегда не по себе делается от безделья.

– Когда позволяет погода, я вожусь в саду, чем несказанно раздражаю садовников… но в последнее время я по большей части досаждаю старику Браннхоулму.

– Браннхоулму?

– Он архивариус. Ты его, должно быть, помнишь. Он живет здесь с незапамятных времен.

– Ах да! Но его почти никогда не видно. А что такого ты делаешь, что расстраивает старика?

– В сущности, не очень уж он и расстраивается, – ответила Джорджия. – На самом деле, надеюсь, я немного оживляю его унылое существование среди пыльных книжек и рукописей. Я пишу хронику приключений нашей прабабушки во времена гражданской войны.

– Пишешь о прекрасной леди Эрнескрофт, которой удалось убедить офицеров-пуритан оставить поместье Эрне?

Джорджия отхлебнула чаю и улыбнулась брату:

– О прекрасной леди Эрнескрофт, которой пришлось переспать с изрядным количеством офицеров-пуритан, дабы убедить их покинуть Эрне.

– Ты шутишь?

– Однако это явствует из ее личных писем и журнальных статей.

– Вот же, черт побери!

– Возможно, я даже опубликую свое исследование… – Глядя на выражение лица Перри, Джорджия расхохоталась: – Не бойся, не стану. Я похороню его в семейном архиве в надежде, что кто-нибудь отыщет его лет эдак сто спустя.

– Увы, светское общество, утратив леди Мей, обратилось в обитель уныния… Прошу, позволь мне прочесть твой опус!

Джорджия отставила чашку:

– Только в том случае, если ты пообещаешь остаться со мной в этом захолустье на Рождество.

– Что-о? Это ужасно!

– Однако такова моя цена…

– Да ты та еще пройдоха! Что ж, твоя взяла. Остается надеяться, что приключения второй графини Эрнескрофт того стоят.

– Полагаю, ты оценишь их по достоинству, когда прочтешь. Однако обед ждет и выглядит весьма соблазнительно. – Джорджия улыбнулась лакею: – Поблагодари повара от моего имени!

Когда лакей удалился, она принялась с умилением наблюдать, как Перри атакует бифштекс с жареной картошкой. Ей всегда нравилось смотреть, как ест Дикон. Мужчины всегда едят с отменным аппетитом, и она старалась, чтобы еда была им по вкусу.

– Отчего ты так грустна? – спросил Перри, уловив ее настроение.

– Просто я надеялась провести Рождество с Торримондами, – уклончиво ответила Джорджия.

– Но ты ведь вполне можешь…

– Нет. Не хочу стать поводом для скандала у них в доме, да еще и в праздник. А здесь на Рождество никогда не бывает весело, правда? И прежде не бывало.

– Ни папа, ни мама особенно не чтут традиций…

– Да, приезжают из Лондона в самый канун Рождества, идут в церковь на рождественскую мессу, раздают подарки, а потом уезжают вновь ко двору – праздновать Новый год. – Джорджия все же улыбнулась: – А это значит, что мы сможем приятно провести все двенадцать дней, оставшихся до праздника. И особенно Двенадцатую ночь, и никто нам не станет досаждать! Ты ведь останешься на Двенадцатую ночь?

– Джорджи, ты же знаешь – я не могу. В это время мне надобно быть при дворе.

Джорджия вздохнула: «В Двенадцатую ночь – при дворе…»

– Ну ладно, а я всласть повеселюсь с прислугой на кухне.

– Понимаю, ты пытаешься вынудить меня пригласить тебя с собой, однако это никуда не годится. Бредни твоей покойной свекрови все еще у всех на устах. Потерпи до Пасхи.

Джорджия стащила с тарелки брата ломтик жареного картофеля и задумчиво стала жевать.

– Нет. Если уж мне суждено ждать, то я дотерплю до самого конца. И не вернусь в свет скорбящей вдовой. Я явлюсь в свет, когда истечет время моего траура, – вернусь прежней леди Мей, во всем блеске!

Перри улыбнулся:

– Не сомневаюсь, ты именно так и поступишь. – Он отодвинул тарелку и отхлебнул вина. – Однако и тогда действуй осмотрительно. И веди себя так, чтобы даже самые придирчивые не осудили тебя.

– Всегда есть кто-то, чье предназначение – портить прочим удовольствие! – Джорджия скорчила рожицу.

– Ты ведь хочешь найти доброго мужа. А добрые мужья чураются вдов со скандальной репутацией.

– Ну разве что самые скучные! – Увидев, что брови брата удивленно поползли вверх, Джорджия сдалась: – Ну хорошо-хорошо, я попытаюсь быть паинькой.

– Придется тебе быть паинькой, иначе останешься вдовой до конца своих дней.

Джорджия показала брату язык. Перри хмыкнул:

– Ты уже облюбовала себе жертву?

– Пока нет, но уже составила список необходимых претенденту качеств. – И она принялась загибать пальцы: – Один – он должен быть богат, два – элегантен, в курсе последних модных веяний и к тому же – три – непременно щедр. А еще иметь вкус к светским развлечениям. Четыре – он должен иметь титул графа, маркиза или герцога!

– А виконтов и баронов ты вовсе не рассматриваешь?

– Кто по доброй воле опустится ниже прежнего своего титула? Нет, я намерена лишь подниматься. Разве из меня не получится обворожительная герцогиня, а?

Она увидела, что Перри мысленно перебирает подходящие кандидатуры.

– Бофор?

Джорджия лишь молча улыбнулась в ответ.

Глава 2

Май, 1765 год

Эрне, Вустершир

– Однако и выдержка у тебя, с моей не сравнить, – сказал Том Ноттон. – Я, кажется, потею за нас обоих.

Лорд Дрессер не отрываясь следил за двумя лошадьми, которых выгуливали поодаль.

– Моя выдержка – всего лишь результат упражнений: я тренировался, стоя на горящей палубе под вражеским огнем.

– Святой боже, и тебе довелось испытать такое?

– Однажды… нет, пожалуй, дважды.

– И такое самообладание тотчас формируется? Ну, после… испытания огнем?

Дрессер насмешливо взглянул на приятеля:

– Несомненно.

Они были довольно странной парой. Дрессер – стройный и мускулистый, что явилось результатом службы на флоте и вынужденных ограничений в еде. Сосед же его, сэр Том Ноттон, никогда не знал нужды, ценил комфорт – верно, оттого и приобрел изрядный объем в талии. Ко всему прочему, он никогда не ввязывался в рискованные предприятия, никогда не скакал на горячих лошадях, не ездил в легких экипажах – во избежание ненужного и неоправданного риска.

Дрессер же ценил комфорт лишь тогда, когда таковой имелся в его распоряжении. Но вот избегать риска – нет уж, увольте! Риск – это та самая пряная нотка, без которой жизнь была ему не мила. А в последнее время, после того как он унаследовал баронское поместье кузена и оставил службу, именно этой «пряности» ему отчаянно недоставало. Именно поэтому он и затеял это безумие.

Они с Ноттоном стояли в тени могучего вяза, растущего в поместье графа Эрнескрофта, где вот-вот должны были начаться частные скачки на чистокровных лошадях. Знаменитая гнедая кобыла по имени Фэнси Фри, принадлежащая графу, выставлена была против вороной кобылы Дрессера, Картахены. Победитель получал все. Если побеждала Фэнси Фри, графу доставались обе лошади – приятное пополнение в его конюшнях, где и без того было много дивных животных. А если побеждала Картахена, то Дрессер получал в полное распоряжение двух отменных кобыл вместо одной, что дало бы ему возможность возродить табун, пришедший к этому времени в упадок. Ну а если Дрессер проигрывал, то терял все и возвращался на службу во флот.

Столь причудливые условия состязания заставили многих именитых конезаводчиков прибыть в усадьбу и примкнуть к местной публике. Тут были и герцоги Портленд и Бофор, и графы Рокингем, Хартхорн и Уэйвени.

Делая ставки, никто из них не надеялся на победу Картахены – но это было и к лучшему. Если Картахена победит, на вырученные деньги Дрессер вполне сможет отремонтировать конюшню, которая давно отчаянно в этом нуждается.

Вороная четырехлетка Картахена была новичком на скачках, однако одержала подряд две победы на недавних состязаниях, что несказанно изумило знатоков. После второго триумфа Карты лорд Эрнескрофт с насмешкой заявил Дрессеру, что Карта нипочем и никогда не победит его любимицу Фэнси Фри, доведись им встретиться на дорожке.

Брошенный вызов был более чем серьезен, но Дрессер и не искал легких путей. Девиз «Победа или смерть» всегда был ему по душе.

– Я высоко ценю успехи твоей Картахены, – попытался Ноттон отговорить его от безумной затеи, – однако в толк не возьму, отчего ты не желаешь ими удовлетвориться? Лошадь уже принесла тебе кругленькую сумму и принесет еще, будь уверен. К чему так рисковать? Ты можешь все потерять…

– Потому что одна Карта не поможет мне восстановить утраченное состояние семьи Дрессер, – ответил Дрессер и прибавил: – Что тебе уже, впрочем, известно.

– Ну, усадьбу ты со временем приведешь в порядок.

– На это ушло бы с десяток лет, не меньше.

– Чтобы разорить поместье, твоему кузену тоже потребовалось немалое время.

– Я не настолько терпелив.

– О, терпение не принадлежит к разряду твоих добродетелей.

Утомившись от бессмысленного спора, Дрессер огляделся, дабы убедиться, что никто не может их услышать.

Поблизости никого не было, однако Дрессер все равно понизил голос:

– Насколько мне стало известно, Эрнескрофт особенно дорожит своей Фэнси Фри. Она родилась в его конюшне, а имя ей дала одна из дочерей графа. И эта самая дочь тоже обожает кобылу. А когда граф слегка оправится после поражения на скачках, с ним можно будет завести переговоры.

– Ах вон оно что… Так ты затеваешь все ради денег? Ну, тогда это имеет некоторый смысл.

– Я затеваю все это ради будущего моей конюшни. Эрнескрофт может оставить себе Фэнси Фри, взамен отдав мне Гослинга-Гоу.

– Что-о-о? – воскликнул во весь голос Ноттон, привлекая к ним внимание, чего и опасался Дрессер. Впрочем, он тотчас вновь промолвил негромко: – А ведь вполне возможно, он на такое пойдет. У него два лучших жеребца, и один из них – Гослинг-Гоу-старший.

– И норовистый, словно дьявол! Я наводил справки. Но он приходится чересчур близкой родней большинству кобыл графа.

– Ты и это разузнал?

– Я привык тщательно прокладывать будущий курс.

– Черт тебя подери, – пробормотал Ноттон, – неудивительно, что ты прославился на флоте!

– Я в этом ничуть не превзошел моих товарищей, однако они стяжали себе славу вовсе не в качестве искусных лоцманов. Тут куда больше значения имеют отвага и банальное мужество.

Ноттона передернуло.

– Но почему просто не купить жеребца? Впрочем, такой дивный племенной жеребец вроде Гослинга-Гоу стоит целое состояние… Даже если Эрнескрофт готов был бы продать его, цена составила бы не менее восьмисот фунтов. Но ведь у тебя всего-навсего одна кобыла. Да отчего бы тебе просто не заплатить за случку?

– Ну нет. Скорее я сам бы взял денег за это. В моих конюшнях стоят целых три чистокровных жеребца – Сейди не удосужился их продать. От них, вполне возможно, получится жеребенок или даже двое. Покуда ни один из них не произвел достойного потомства – однако это все же лотерея. Порой от непритязательных на первый взгляд союзов рождаются великолепные экземпляры.

– Ну, это редкостное везение.

– Да вся наша жизнь – это редкостное везение, друг мой Том! По крайней мере для тех из нас, кто рожден сам строить свою жизнь.

– И отчего бы тебе не сообщить мне об этом заранее?

– А потому что ты – душа нараспашку, а Эрнескрофт наверняка учуял, откуда дует ветер.

– Но, сдается, ему все равно: ведь он уверен, что одержит победу.

Дрессер взглянул на графа, стоящего у самой беговой дорожки:

– Ну уж нет. Ему не выиграть.

– Откуда такая уверенность?

– А уверенным вообще ни в чем быть нельзя. Даже в том, что мы воротимся нынче домой живыми и невредимыми.

– Но послушай…

Впрочем, опечаленный Ноттон тотчас умолк, что дало Дрессеру шанс внимательно осмотреть перед стартом свою лошадь.

Карта была великолепна. Даже его кузен Сейди это понимал. Даже этот идиот, разоривший поместье ради великосветских развлечений в Лондоне, даже этот ценитель мод, расточивший отцовское наследство, распродавший отменных племенных коней, дабы расплатиться с долгами! Однако он все же сохранил Карту… сохранил Полуночную Ведьму (так она звалась прежде) в надежде, что со временем она победит на скачках и уйдет за отличную цену.

Карта была талисманом Сейди, но теперь принадлежала Дрессеру и была переименована в преддверии решающей схватки. Теперь их общий девиз: «Победа или смерть…»

– Ну вот, начинается, – сказал Ноттон, глядя, как жокеи садятся в седла.

Жокей Эрнескрофта был облачен в зеленое и желтое, жокей Дрессера щеголял в одеянии, расшитом черными и красными ромбами. Казалось, даже лошади прекрасно представляли, что поставлено на кон…

– Ох, вот ведь черт побери! – воскликнул вдруг Ноттон.

– Что такое? – Дрессер огляделся, словно в поисках непредвиденной угрозы.

– Да Скандальная графиня… Вон там, в мужской одежде…

Дрессер взглянул туда, куда указывал Ноттон, и заметил мужчину, который усиленно пытался прикрыть широкополой шляпой рыжие кудри смеющейся молодой женщины.

– Ты имеешь право протестовать, – сказал Ноттон. – Она вполне может сглазить твой успех!

– Я в сглаз не верю! – И Дрессер сосредоточил свое внимание на вещах куда более важных. Черт подери, Карта начинала всерьез нервничать – переступать тонкими ногами и вскидывать голову. Может быть, ей не нравятся рыжие волосы?

– Мейберри был убит на дуэли из-за ее развратных замашек.

– Чьих замашек?

– Я про леди Мейберри, Скандальную графиню…

– Она спланировала эту дуэль со смертоубийством заранее? – вяло поинтересовался Дрессер.

– О нет! Ну… по крайней мере мне так не кажется… Тем не менее в результате ее супруг мертв, Ванс, его противник, сбежал из страны. Однако же она вновь весела, словно майский мотылек! А ведь Мейберри был славным парнем.

– Ну, если этот славный парень позволял женушке творить всякие безобразия, то он был вдвойне хорош, когда отважился драться со своим оскорбителем!

– Черт тебя побери, Дрессер!

– Мне нет никакого дела ни до леди Мейберри, ни до ее любовников. Ну-ну, успокойся, Карта, успокойся! Если она и дальше станет так танцевать, то выдохнется еще до старта.

– Да, что-то она чересчур возбуждена.

– А что в этом дурного?

– Она воистину красавица!

– А разве нет?

– Но с ней нелегко поладить.

– Они с Джонноксом, моим жокеем, прекрасно ладят.

– Чего-о? О чем это ты? Черт подери тебя, Дрессер: я говорю о Джорджии Мейберри!

– Идите вы оба к черту – и ты, и Джорджия Мейберри! Скачки вот-вот начнутся…

Лошадям предстояло сделать восемь кругов, что составляло ровно две мили. Да пропади пропадом все шлюхи на свете: сейчас настает его звездный час! Кобыла нервно переступала ногами и, похоже, норовила сбросить Джоннокса с седла. И хоть жокей натянул узду, принуждая лошадь к послушанию, знатоки сокрушенно качали головами.

Дрессер взглянул на распорядителя скачек. Это был сэр Чарлз Банбури, только что беседовавший с Эрнескрофтом. Казалось, он почувствовал, что на него смотрят, и взмахнул флажком.

– Началось, – пробормотал Ноттон.

На самом старте Карта занервничала, и Фэнси Фри тотчас вырвалась вперед, стремительно миновав дуб – как раз там, где дорожка делала крутой поворот. Дрессер, выхватив свою верную подзорную трубу, следил, как Карта сокращает расстояние, отделявшее ее от соперницы.

– Ну, ничего страшного, – пробормотал он себе под нос.

Вся скачка потеряла бы смысл, если бы соперницы не стоили друг друга. Чего уж там, они были друг другу ровней! Однако у кобылы Эрнескрофта было преимущество: она была двумя годами старше Карты и вот уже два года блистала на скачках.

Однако Карта молода и горяча. Всем было ясно: она сделает все от нее зависящее, чтобы победить, а большего нельзя было и требовать.

Когда лошади пошли на второй круг, зрители повскакали с мест и оглушительно заорали – Дрессеру вспомнились вдруг залпы корабельных орудий… но вдруг он осознал, что и сам кричит во все горло:

– Карта, давай, давай, давай!

Когда лошади пронеслись мимо него, он увидел: Карта все еще полна нерастраченных сил. Она даже вырвалась вперед, словно дразня зрителей, однако Фэнси Фри тотчас же обошла соперницу. На очередном круге Карта явно проигрывала…

«Как будет, так и будет, и ничего страшного, ровным счетом ничего страшного», – решил Дрессер. В груди у него стучало сердце, глотка охрипла от криков. Между потрясающей победой и сокрушительным поражением лежал один-единственный миг длиной в единый вдох.

И вот он уже окончательно охрип – впрочем, все остальные зрители, кажется, тоже. Но они все еще пытались кричать, подбадривая лошадь, на которую поставили, однако по большому счету приветствуя обеих соперниц: великолепных, горячих и невыразимо прекрасных.

Со стороны трибун донесся оглушительный визг, на мгновение отвлекший Дрессера от созерцания скачки. Это визжала та самая скандальная женщина – она размахивала широкополой шляпой, ее рыжие кудри растрепались и огнем горели в лучах солнца… а ее спутник безуспешно пытался вновь водрузить шляпу ей на голову. Женщина лишь смеялась над его беспомощными усилиями.

Дрессер мысленно посочувствовал мужчине, который вознамерится сладить с эдакой стервой, но внимание его тотчас переключилось на лошадей. Еще поворот – и вот Карта и Фэнси Фри, раздувая ноздри и вытянув шеи, устремились к финишу. Сначала верховодила Фэнси, потом Карта… и вот вновь Фэнси…

Дрессер онемел – кричать он был просто не в состоянии и лишь безмолвно молил: «Ну же, ну же, еще чуть-чуть, еще немного, моя любовь, еще…»

– Да!

Он швырнул шляпу в воздух, совершенно не заботясь, где она упадет.

– Клянусь Господом, она сделала это! Она была впереди на полголовы… и даже больше, чем на полголовы!

Ноттон прыгал, словно дитя, с идиотской ухмылкой, придерживая шляпу.

Дрессер стремглав бросился к Карте, дабы воздать ей по заслугам – ей-богу, он чувствовал себя так, словно одержал потрясающую победу в яростном морском сражении!

Прежде всего он приветствовал утомленного жокея – а его самого в это время хлопали по спине, – машинально пожимал бесчисленные руки, и это были руки не только тех, кто поставил на Карту. Зрители просто радовались блистательной гонке и поздравляли отважного победителя.

Кто-то сунул ему в руки стакан с вином, и Дрессер произнес тост в честь обеих лошадей и их наездников. Потом он передал кубок Джонноксу и заставил того пригубить. Потом вновь поднял тост за Карту. Та же, словно почуяв минуту своей славы, вела себя как истинная леди: замирала в красивых позах, походя на статую из черного мрамора и срывая аплодисменты.

– Ах ты, красавица моя, ведьминское ты отродье!

Дрессер все еще улыбался, хотя знал, как улыбка искажает шрам на его лице. На правой стороне лица у него был давний ожог, заставлявший трепетать нежные женские сердца – в особенности когда он улыбался. Зная это, Дрессер старался не пугать новых знакомых и сдерживал улыбку, однако сейчас ему было плевать решительно на все! Он улыбался, он смеялся от счастья! Это был момент его триумфа!

Он осушил очередной стакан, однако тотчас переключился с безумного ликования на оценку выигранного приза. А если точнее, его возможной стоимости.

Конюхи Фэнси Фри встретили его с каменными лицами. Они вовсе не хотели расставаться с изумительной кобылой, а то, что ей предстояло переехать в обветшалые конюшни Дрессера, лишь усугубляло их печаль. А уж Дрессер заранее позаботился о том, чтобы и слуги, и граф Эрнескрофт были осведомлены обо всех деталях.

Да и кобыла выглядела понурой, словно зная об уготованной ей судьбе. Дрессер жалел, что не может шепнуть ей на ушко слова утешения, успокоить и объяснить, что ей не придется покидать своих роскошных конюшен, ибо у него на уме были иные планы.

Дрессер отвесил поклон дородному седовласому графу. Если Эрнескрофт и переживал свое поражение, то весьма успешно держал себя в руках. Он далек был от того, чтобы изображать веселье, однако искренне поздравил победителя.

– Блестящая скачка, Дрессер, и блестящая лошадь! Просто потрясающая! И я искренне сожалею, что она не стала моей.

– Обе они бежали отменно, Эрнескрофт. Позвольте заверить вас: с Фэнси Фри будут обходиться по-королевски в моих конюшнях. Правда, конюшни мои не чета вашим, однако все необходимое там есть.

Полное лицо графа исказила гримаса страдания:

– Может быть, пока она останется в обществе знакомых ей конюхов? Ну… день или два, в преддверии переезда?

– Вне сомнений! В случае проигрыша я просил бы о том же для Картахены.

– Добро, добро… Не выпить ли нам по стаканчику вина за вашу победу – в моем доме, а? Мы могли бы обсудить все детали.

– Это честь для меня, Эрнескрофт, – склонил голову Дрессер. – Но сначала я проверю, как там моя Картахена.

– Прикажите доставить ее в мою конюшню. И она, и жокей, и ваши конюхи ни в чем не будут нуждаться.

Всю свиту победительницы составляли Джоннокс да еще тринадцатилетний парень-конюх, которым явно сделалось бы не по себе в графском поместье…

– Благодарю, милорд, однако, полагаю, моим людям будет куда покойнее в таверне по соседству.

И все же Дрессер явно был заинтригован: возможно, Эрнескрофт уже размышляет в нужном ему направлении.

Карта же вовсю кокетничала: демонстрировала перед восхищенными зрителями истинно великосветские манеры, переступала тонкими ногами и даже слегка пританцовывала, намекая, что готова вновь пуститься вскачь.

– Ах ты, шалунья! – Дрессер погладил лошадь по носу. – Ты моя великолепная, прекрасная шалунья… – И, склонившись к самому уху кобылы, шепнул: – И я намерен добыть тебе в награду отменного жеребца. – Отослав кобылу и свиту в конюшню, он сообщил Ноттону: – Я приглашен на бокал вина в дом проигравшего.

– Весьма мило с его стороны.

– Впрочем, я этого и ожидал. – Дрессер отвел Ноттона в сторону от толпы. – Подозреваю, он уже ищет выход из положения – выгодного для меня. Так что все покуда идет по плану.

– Но вы же не могли быть уверены, что выиграете, – недоверчиво возразил Ноттон.

– Фортуна весьма капризная особа. Мне довелось выжить, когда смерть косила людей по обе стороны от меня, а ведь они ровным счетом ничем не согрешили. Я видел, как внезапно меняется ветер, даруя победу одной из сторон. Кто-то кричит – мол, Господь на их стороне! Однако с чего бы Господу принимать чью-либо сторону? Никто из противников не прав и не виноват, а войны ведутся обычно ради денег и земель, которые кто-то благополучно приберет к рукам.

– О-о-о, вот ведь…

Дрессер уже сожалел, что расстроил друга.

– Я же всего-навсего надеюсь прибрать к рукам отменного жеребца.

– Ох, мне бы твои стальные нервы…

– Они вовсе тебе не надобны. У тебя есть все, чего только можно желать. И поэтому нет нужды рисковать, чтобы достичь большего.

– Признаю твою правоту, друг мой, – улыбнулся Ноттон. – Однако порой мне кажется, что жизнь моя скучновата.

– Возноси Господу молитвы ежечасно и не ропщи! Надеюсь когда-нибудь зажить такой же жизнью.

– Так ты намерен жениться? – изумленно спросил Ноттон.

Дрессер имел в виду жизнь в целом, однако подумал вдруг, что домашний уют лишь выиграет от присутствия уютной и домовитой жены. Когда-нибудь…

– Ну… сейчас у меня слишком много забот: предстоит отстроить усадьбу, привести в порядок финансы, отремонтировать конюшни. Лишних проблем мне не потянуть.

– Но ведь жена может стать прекрасной помощницей, особенно в том, что касается дома. Дом – это ее королевство.

– Во всяком случае, точно не мое. Отлично. Если встретите леди с тихим нравом, домовитую и экономную да с недурным приданым – дайте мне знать. И еще: ее не должно испугать мое лицо…

Ноттон что-то залопотал, и Дрессер вновь ощутил укол совести: он снова расстроил приятеля. Странная между ними была дружба, однако он искренне любил Тома Ноттона и высоко ценил возможность войти в его уютный мирок. Он хлопнул друга по спине:

– Итак, я отправляюсь на встречу с моей судьбой! Пожелай мне удачи. Я все расскажу тебе попозже, за обедом в таверне.

Глава 3

Дрессер шел по направлению к поместью Эрне сквозь толпу – его то и дело останавливали, от души поздравляли с победой. Он уже деликатно отказался от нескольких приглашений отобедать, даже провести несколько дней в гостях, однако происходящее доставляло ему несомненное удовольствие.

Он скучал по флотской службе, особенно по дружбе и братству, скрепленному общими лишениями и невзгодами. Он тосковал по друзьям-приятелям, которых было множество в каждом порту, и особенно по таким же бесшабашным, как и он сам. Военные обычно очень быстро смекали, что жизнь для них – это удача, которая может в любой миг ускользнуть.

Особенно же ему недоставало тех, кого он повстречал еще в свою бытность юнгой. Многих уже не было на свете, остальные же рассеялись по свету.

Вот уже полгода он пытался войти в ритм унылой деревенской жизни в Дрессер-Мэноре. Более всего развлекали его скачки: это было самое мужское из всех доступных тут развлечений, и на кон порой ставились целые состояния, а судьба вертела людьми как хотела. Впрочем, все эти люди вскоре возвращались в свою скучную и предсказуемую жизнь, подобно Тому Ноттону, так и не успев понять, что каждому судьбой положен свой миг торжества, а потом несчастья могут сокрушить его без предупреждения, даже если солнце сияет над головой.

А лучше бы им было это знать! Дрессеру доводилось встречать мужчин, а порой и женщин, разгуливавших по лезвию ножа, порой увязавших в долгах, пускавшихся во все тяжкие в погоне за удачей, всячески испытывавших судьбу. То и дело кто-то из них платил жизнью за ставку в этой смертоносной игре, однако остальные, казалось, не ведали, что смертны. Неужели они мнили себя небожителями?

А вот ему судьба сулила стать добропорядочным деревенским джентльменом, под стать Тому Ноттону, он и общался теперь только с такими.

Однако жениться?..

Эта идея неумолимо зрела в его душе – особенно после того, как он выиграл скачки. Одинокая жизнь казалась ему совсем непривлекательной. А вдруг жена – кругленькая и практичная, вроде Энни Ноттон, – сумеет превратить сырое и пыльное поместье в уютное жилище? Однако ей придется исхитриться – ведь в ее распоряжении будут лишь жалкие гроши. Дрессера интересовали исключительно лошади, и он вкладывал все свободные деньги в любимое дело, а заодно и все свободное время и всю энергию. Порой даже сам брался за пилу и топор, чтобы отремонтировать конюшню.

А вот дом – это всецело дело жены, тут Том прав. Он был уверен: Энни Ноттон берется за тряпки и щетки наравне со слугами. Возможно, его будущей жене тоже удастся призвать к порядку их немногочисленную прислугу.

Добрая жена всегда сумеет приготовить простой вкусный обед, при этом не сильно потратившись, и сможет противостоять моли и пыли. Она будет сидеть вечерами подле него, штопая простыни, а он будет просматривать конторские книги, ну а потом… потом они лягут в постель…

Дьявольщина, а как все это будет?

Его любовницами бывали исключительно искушенные женщины, которые прекрасно знали, чего хотят, и умели этого потребовать от любовника. Однако с момента возвращения в Англию у Дрессера не было женщин. Обнищавший барон был начисто лишен лоска, присущего морскому офицеру, сошедшему на берег в незнакомом порту, и, разумеется, внешность его также усугубляла проблему.

Он прекрасно понимал, что шансы обзавестись женой у него весьма невелики. В Девоне одна особо чувствительная леди, внезапно оказавшись лицом к лицу с ним, даже лишилась чувств.

И даже супруге Тома делалось не по себе в его присутствии. Правда, она скорее жалела его, нежели испытывала отвращение, однако ей потребовалось немало времени, чтобы к нему привыкнуть. А вот детишки Тома так и не привыкли… Стоило им увидеть Дрессера, как они цеплялись за няню и замирали. Дрессер быстро усвоил: улыбаться в их присутствии не стоит.

Не в его привычках было убиваться из-за того, что нельзя переменить, однако, служа на флоте, он никогда столь остро не ощущал своего увечья.

Он прошел мимо тисовой живой изгороди и чуть помешкал, любуясь великолепной усадьбой, известной попросту как Эрне. Дом был огромен, два его обширных крыла простирались направо и налево, сверкая множеством окон, – и это невзирая на налог на оконные стекла! Наверняка на фасаде есть колонны и портики, но пока он мог видеть лишь заднюю сторону дома. Но даже задняя сторона была богато изукрашена, а посредине располагалась роскошная терраса, на которую вела широкая лестница.

Дрессер не видел смысла в том, чтобы обойти вокруг дома и зайти с парадного входа, однако сквозь какие двери прилично войти с задней стороны? Этого он не знал. С террасы внутрь дома вели три пары застекленных дверей. Дверь, ведущая в левое крыло, была распахнута. Что ж, в нее он и войдет. Он пересек обширный газон, на котором тут и там стояли классические скульптуры, и направился сквозь ухоженный садик. Затем он поднялся по ступенькам и пересек каменную террасу, помешкав возле пары грифонов – полульвов-полуорлов. В качестве символов доблести и щедрости они отлично годились, но вот стражи из них были никуда не годные – слишком уж легко их перехитрить, если верить древним поверьям. Обойдя вокруг грифонов, Дрессер направился к открытым дверям, прикидывая, не расценят ли его поведение как грубое вторжение в жилище без приглашения.

Однако откуда ни возьмись возник лакей в пудреном парике и почтительно поклонился:

– Добро пожаловать в Эрне, ваша светлость!

Кивнув, Дрессер вошел – такое приветствие пришлось ему по нраву. Эрнескрофт выказал гостеприимство, а это предвещало удачный исход предполагаемой сделки.

Они вошли в элегантную комнату – потолок радовал глаз роскошной лепниной, а стены были увешаны картинами. Вряд ли это гостиная – таковая располагается обычно этажом выше, и туда не столь просто попасть. Это помещение, вероятно, было куда более будничного назначения. Дрессер мысленно поспорил сам с собой на шиллинг, что помещение называется «Кабинет у террасы».

Лакей повел гостя по коридору, затем направо, потом они вновь миновали длинный коридор, явно ведущий из парадных покоев поместья в другую часть, куда менее помпезную.

Они остановились перед простой дверью, лишенной всяческих украшений и выглядевшей уже не столь многообещающе.

Однако, войдя, Дрессер оценил комнату несколько иначе. Это, безусловно, был рабочий кабинет графа, но ясно было, что хозяин использует его и в качестве места отдохновения. Грубые башмаки Дрессера странно смотрелись на изысканных коврах. Мебель была изящна и сверкала позолотой, даже монументальный рабочий стол. На стенах тут тоже висели картины, но на них изображены были исключительно лошади, эпизоды скачек и прочих спортивных увеселений. Небольшой столик предназначался, вернее всего, для обеда в узком кругу. Подле камина стояли два мягких кресла, а на изящном диванчике вполне могли бы разместиться несколько гостей.

Дрессер отдавал себе отчет в том, что отмечать столь незначительные детали немножко странно, однако таков уж был его выработанный годами инстинкт. На войне не бывает мелочей, а в плавании по незнакомым морям и подавно. Впрочем, и в дрейфе по бурному морю высшего света, да и в более спокойных водах, среди сельской знати, одно опрометчивое слово может привести к крушению.

– Входите, Дрессер, входите! – приветствовал его граф. – Кларет, бренди или портвейн?

– Благодарю, предпочту кларет, – отвечал Дрессер, отметив, что лакей вышел, а граф собственноручно разливает вино. Стало быть, предстоит разговор с глазу на глаз.

Заблаговременно он разузнал все, что можно, о графе Эрнескрофте. Полный и краснолицый, однако отличается отменным здоровьем. Его старшему сыну и наследнику, виконту Прансуорту, тридцать два года, и он уже отец двух малюток, так что род графа успешно продолжен. Впрочем, даже если эта ветвь рода прервется, в запасе у графа еще трое сыновей: один служит в армии, другой на флоте, третий же лоботрясничает где-то в Лондоне.

Есть у графа и две дочки, обе удачно выданы замуж.

Хотя одна из них, кажется, овдовела, вспомнил Дрессер, да еще и оказалась замешана в некоем скандале. Он вспомнил вдруг смеющееся лицо, обрамленное буйными рыжими кудрями – оно словно стояло у него перед глазами, – но отогнал видение. Не хватало еще отвлекаться от важного дела, вспоминая некстати о какой-то великосветской распутнице…

Дрессер поднял хрустальный бокал:

– За прекрасных лошадей и прекрасные скачки, милорд!

Граф отсалютовал гостю бокалом и с удовольствием выпил.

– Присядьте-ка, Дрессер, – сказал Эрнескрофт, – нам надлежит кое-что обсудить.

Начало многообещающее. Дрессер занял одно из мягких кресел, граф – другое.

– Я проиграл, и я рассчитаюсь с вами, – сказал Эрнескрофт, – однако предпочел бы иной способ расплаты. Не возражаете, если я предложу вам равноценную замену Фэнси Фри?

Дрессер вновь пригубил вина, демонстрируя завидное хладнокровие. Негоже сразу хвататься за предложенное.

– Недальновидно было бы с моей стороны не рассмотреть этот вариант. Вы предлагаете мне другую лошадь?

– Другую лошадь? – Глаза Эрнескрофта с тяжелыми веками сощурились.

Так граф имеет в виду вовсе не лошадь? Что же тогда?..

– А что еще может быть равноценной заменой моему выигрышу?

– У меня в конюшнях нет кобылы, которая была бы под стать Фэнси Фри, а предложить лошадку поплоше я себе позволить не могу.

– Стало быть, вы имеете в виду жеребца? – Дрессер, как умел, изобразил изумление. – Припоминаю, у вас есть два превосходных экземпляра.

Впрочем, его актерские способности, как видно, оставляли желать лучшего.

– Черт меня побери! Так вот чего вы добивались! Как я понимаю, вы нацелились на Гослинга-Гоу! – Граф скорчил гримасу. – Увы, не выгорит, Дрессер… Жеребец несколько дней назад невесть отчего словно взбесился, едва не разнес стойло. Порвал подколенное сухожилие. Пришлось его пристрелить.

– Так он мертв… – Дрессер умел держать удар. Следовало бы провести разведку более тщательно. Даже если это случилось всего пару дней назад, он вполне мог бы быть в курсе! – Сочувствую, милорд. Я ничего про это не слышал.

– Я перевез его в Лейборн, чтобы он покрыл несколько тамошних кобыл. Возможно, ему не понравилось на новом месте. Я сам узнал грустную новость только сегодня.

Дрессер сделал добрый глоток вина, мысленно слегка меняя курс:

– В таком случае, как это ни прискорбно, мне придется продать Фэнси Фри, а на вырученные деньги купить племенного жеребца.

– Хотите выставить ее на аукцион? Но это жестоко по отношению к столь великолепной лошади.

– Согласен. Но жеребец нужен мне куда больше, чем кобыла, даже такая выдающаяся. Однако если бы вы выплатили мне ее полную стоимость…

Граф ущипнул себя за полную нижнюю губу.

– Увы, с наличностью у меня сейчас туговато, Дрессер. Вам это наверняка известно. Сами понимаете – война дело дорогое. Дела идут не лучшим образом. – Он встал с кресла и направился к графину с кларетом. – Да и один из сыновей дорого мне обходится…

Он вознамерился было вновь наполнить бокал гостя, но тот вежливо отказался, прикидывая в уме, куда клонит хитрец. Граф вновь грузно опустился в кресло.

– Я мог бы продать земельные участки, не подлежащие наследованию, но торговля землей – дело дрянное. Дрянное, уж поверьте. Это предательство по отношению к предкам, их в свое время завоевавшим.

– Ваша правда, сэр, – согласился Дрессер, вспоминая земли, пущенные с молотка кузеном Сейди, и одновременно прикидывая, куда дует ветер.

То, что Артур Перриман, офицер королевского флота, по уши в долгах, было неудивительно для Дрессера. Не вызывало удивления и благоговейное отношение графа к наследным землям. И первое, и второе он учел заранее. Однако граф Эрнескрофт явно гнул свою, непонятную для Дрессера линию – и его это нервировало.

– Могу предложить вам иной обмен.

– Я весь внимание.

Эрнескрофт поднес к губам бокал. Тянет время?

– У меня есть для вас на примете другая кобылка. Подороже, чем Фэнси Фри. Много дороже…

Дрессер молчал, выжидая.

– Я имею в виду свою дочь.

– Вашу дочь?

– Ее приданое составляет двенадцать тысяч. На эти деньги можно купить целый табун племенных жеребцов. Вам нужно будет подписать соглашение о выплате ей ее вдовьей доли – а это две тысячи ежегодно – и щедро выдавать ей деньги на карманные расходы, но двенадцать тысяч – ваши, и вы получите их наличными в день вашего венчания. Как видите, замена более чем равноценная.

– Более чем, – кивнул Дрессер, чувствуя себя так, словно ведет судно на рифы в непроглядном тумане.

– Речь о моей младшей дочери, леди Мейберри. Она вдова, но вполне созрела для нового брака.

Тициановые волосы. Смешливая, кокетливая красотка. Безнравственная распутница.

Применительно к этой леди словечко «созрела» прозвучало угрожающе, да и предложение само по себе его изумило. Он явно не пара этой богатенькой графской дочке.

– Вы наверняка про нее наслышаны, – вздохнул граф.

– Ее показали мне на скачках.

– Черт бы побрал девчонку! – взорвался граф. – В штанах, в сапогах! Уж я на славу отделаю Прансуорта за то, что взял ее с собой. Впрочем, он сказал, что она все равно пробралась бы на трибуну! И я ему верю… Упрямая, своевольная! Однако, – быстро прибавил он, – вовсе не злая и, в сущности, хорошая девочка.

Туман слегка рассеялся – но, увы, страшные рифы прямо по курсу предстали во всей красе.

– Не слишком-то привлекательное приобретение, – сказал Дрессер, вспомнив, как мысленно пожалел того, кому выпадет укротить эту фурию.

К его удивлению, граф от души расхохотался.

– Да что вы говорите? Почему же тогда половина молодых людей Англии волочатся за ней напропалую? И в этом моя печаль, Дрессер. Она вновь намерена выйти замуж. Что в двадцать лет вполне естественно.

– Ей только двадцать лет? – Дрессер не сумел скрыть изумления. Он полагал, что женщина с такой репутацией должна быть много старше.

– Мы выдали ее замуж в шестнадцать. Мейберри был нашим добрым знакомцем, тогда он только получил графский титул. Ему было всего девятнадцать, однако и матушка его, и воспитатели спали и видели парня женатым – прежде чем он войдет в полную силу и его женит на себе какая-нибудь гулящая девка из общества.

Дрессеру просилось на язык едкое замечание, но он благоразумно смолчал.

– Конечно же, он не смог совладать с ней. Даже поощрял ее безумства, честно говоря. Болвану нравилось, что его женушка – притча во языцех в высшем свете! Свет окрестил ее «леди Мей»… Мы надеялись, что, обзаведясь детишками, она успокоится. Однако детишек не случилось. А потом – эта грязная история с Вансом…

– С Вансом?

– С сэром Чарнли Вансом. Тем самым, кто заколол Мейберри на дуэли. Вы, должно быть, об этом слышали.

– Только намеком, во время скачек.

Дрессеру почудилось, что Эрнескрофт отчаянно жалеет о том, что вообще упомянул эту историю.

– Ну да, вы же были, наверное, в плавании тогда. Чертовски неприятная история.

– Так этот Ванс был ее любовником, милорд? Поверьте, я никогда не задал бы такого вопроса, но ведь вы предлагаете мне эту леди в жены.

– Она клянется, что это не так. И должен вам сказать: хоть у нее и тьма недостатков, но лживость не из их числа. Прочих своих грехов она не скрывала, – нахмурившись, поведал граф.

– Почему же тогда ее супруг вызвал на дуэль этого Ванса?

– Это одному дьяволу известно! Большей глупости свет не видывал. Поговаривают, что Мейберри задел рессорой во время каких-то безумных скачек экипаж соперника и будто бы Ванс стал издеваться над ним… Якобы именно это закончилось поединком. Порой дерутся и из-за меньшего, но Мейберри был известен своим добродушием, вот людские языки и заработали вовсю. Молва зла, и пошел слушок, будто причиной дуэли стала моя дочь. И что Ванс был ее тайным любовником. Те, кто присутствовал при ссоре, утверждали, что ее имя спорщики упоминали, – правда, потом они все до единого сознались, что были в дым пьяны!

– Ценю вашу откровенность, милорд. Позвольте мне отплатить вам той же монетой. Приданое вашей дочери, безусловно, будет для меня весьма полезно, и оно многократно превышает стоимость Фэнси Фри. Однако, выбирая жену, я остановил бы выбор на той, которая способна окружить меня покоем и заботой и обеспечить мне домашний уют. – Тут на ум Дрессеру пришло еще кое-что. – Так у нее нет детей?

– Нет.

– А сколько времени она пробыла замужем?

– Три с половиной года.

– А я желал бы, чтобы моя жена осчастливила меня малютками. Чтобы в детской их было много. Так что примите искренние извинения, граф, но леди Мейберри никоим образом не отвечает моим требованиям.

– Вы в этом вполне уверены? – Эрнескрофт достал что-то из кармана.

Это была миниатюра – и у Дрессера на миг прервалось дыхание. Боже праведный!

Это была та самая женщина, которую он видел издали, на трибуне, – с портрета она смотрела на него озорно и лукаво. Сияющие синие с прозеленью глаза, безупречная кожа, полные губы слегка изогнуты в улыбке, роскошные тицианово-рыжие волосы заколоты жемчужными шпильками.

Настоящие красавицы – величайшая редкость, но если верить портрету, то многогрешная графиня Мейберри, несомненно, таковой являлась. Дрессера охватили смутные предчувствия чего-то неотвратимого. Более осторожный человек тотчас спасся бы бегством, но Дрессер был отнюдь не робкого десятка.

Он оторвался от созерцания портрета и взглянул на Эрнескрофта:

– С чего бы эдакой женщине идти за меня?

– Она сделает так, как мы велим!

В этом Дрессер отчего-то сильно усомнился.

– Вы, сдается мне, человек азартный, Дрессер. К тому же неизвестно, кто из супругов повинен в том, что дочь не понесла.

– А как насчет добронравия и умения создать домашний уют?

Эрнескрофт хихикнул:

– А вы уверены, что хотите именно этого? Ваша жизнь была полна приключений, вы наверняка заскучали бы в покое и праздности.

Прозорливость графа произвела сильное впечатление на Дрессера. Да, он сокрушался о прискорбном состоянии своего поместья, прикидывая, сколько сил потребуется на его восстановление, но разве это означает стремление превратиться в обывателя подобно Тому Ноттону? Беспрерывный шторм – это испытание, однако полный штиль – штука похуже.

– А что по поводу скандала? Вашу дочь примут в высшем свете?

– Она по-прежнему моя дочь, к тому же нет прямых доказательств ее вины. По нашему настоянию она провела в поместье годичный траур, жила затворницей, ожидая, пока утихнут сплетни. У нее все еще множество друзей и воздыхателей. Среди моих гостей по крайней мере двое прибыли сюда, движимые желанием увидеть именно ее, а вовсе не скачки! Наверняка вскоре она вновь станет любимицей всего лондонского бомонда – загвоздка именно в этом. – Граф вновь отхлебнул вина и принялся смаковать, перекатывая во рту ароматную влагу. – Я намерен подыскать ей супруга, волевого и порядочного, прежде чем ее подцепит какой-нибудь мерзавец.

– И я кажусь вам волевым и порядочным?

– Я наводил о вас справки.

Так… Туман почти рассеялся, но рифы все еще грозно топорщились, к тому же на горизонте появился вражеский корабль.

Хитрый и дальновидный Эрнескрофт сделал серьезную ставку на этих скачках – едва ли не серьезнее, чем он сам! Неужели он планировал проигрыш? Или… намеренно организовал его?

Нет, это было бы несовместимо с его графским достоинством – во всех возможных смыслах. Однако он заранее обеспечил себе выигрыш – независимый от исхода состязания. Если его лошадь побеждала, он забирал себе Карту. А если его лошадь проигрывала – избавлялся от беспутной дочки, сохранив Фэнси Фри.

Так граф блефует? Может быть, открыто обвинить его в этом? Настоять на своем, забрать Фэнси Фри? Однако это было бы глупо. Если рассматривать чисто материальную сторону вопроса, двенадцать тысяч фунтов – это воистину дар богов. На эти деньги можно купить призового жеребца и несколько отменных кобыл в придачу, а еще закончить ремонт поместья…

Вдовья доля в размере двух тысяч в год – непозволительная роскошь, особенно учитывая размер его состояния. Однако, получив приданое, он приведет свое поместье в порядок, которого старый дом не ведал вот уже не один десяток лет. Кругленькую сумму, которую леди привыкла получать «на булавки», следует сильно урезать, а экстравагантные выходки – строго запретить. Впрочем, если они с женой намереваются проживать в сельской глуши, то проблем с этим у нее быть не должно.

Но ведь ей это наверняка придется не по нраву, а недовольная жена – тяжкое испытание.

Неужели он на самом деле обдумывает женитьбу на ней?

Да.

Это риск, еще какой риск – и он изменит всю его жизнь. Но море куда своенравнее любой из женщин. Впрочем, и с женщинами он обходиться умеет, даже теперь, со шрамом во всю щеку.

Он вновь взглянул на миниатюру.

Сирена. Нет, сирены отличались безобразной наружностью, но сладкими голосами завлекали моряков в пучину. Цирцея? Леди Мейберри была прекрасной волшебницей, которую повстречал Одиссей во время своих странствий, но она обратила его товарищей в свиней.

А эта обратила мужа в труп.

– Я не жду от вас ответа, прежде чем вы познакомитесь с моей дочерью, – сказал граф, прерывая раздумья Дрессера. – Вскоре нас пригласят отобедать, дочь тоже будет присутствовать. Присоединяйтесь, Дрессер! Будет только самый узкий круг – те, кто приехал на скачки, в сопровождении жен. Со многими из любителей скачек вы знакомы.

Дрессер с изумлением понял, что все еще не отрываясь смотрит на миниатюру. Он протянул ее графу.

– Оставьте покуда у себя. Если хотите, – отмахнулся Эрнескрофт.

– Благодарю, не стоит.

Граф расхохотался:

– Да вы умны! Вы именно тот человек, который ей надобен. Человек из стали, привыкший командовать.

– А также строить провинившихся на палубе и орудовать плеткой-девятихвосткой?

Граф рассмеялся:

– Нет-нет, но порой придерживать ее под уздцы все же следует, это пойдет ей на пользу. В ее девичестве мы с этим справлялись. Пойдемте-ка, да сами на все посмотрите.

Остатки благоразумия диктовали тотчас уйти и не ввязываться в это скользкое предприятие, но противиться риску он не мог. В конце концов, никакая реальная опасность ему ведь не грозит… Наверняка эту скандальную леди Мейберри нисколько не заинтересует обнищавший моряк со шрамом на лице, и если дело не сладится, графу придется с ним расплатиться.

Глава 4

«Дорогая Лиззи!

Я не могла пропустить скачки. В конце концов, Фэнси Фри – моя любимица, и это я дала ей имя, как только она появилась на свет. Я умолила Пранса взять меня с собой.

Разумеется, я была одета в мужской костюм: бриджи и все такое. Так и вижу, как ты качаешь головой, но я хотела остаться неузнанной. Я надела широкополую шляпу, и все бы сошло, если бы ветер ее не сорвал. Причем дважды… Ну ладно, во второй раз я в волнении сама сорвала ее с головы и замахала ею! Сомневаюсь, что кто-нибудь это заметил, – все были увлечены скачкой. Мне вовсе не надобен новый повод для скандала, даже самый ничтожный… я просто хотела своими глазами видеть победу Фэнси Фри.

Увы, победила Картахена, лошадь лорда Дрессера, и теперь бедняжка Фэнси переберется в его конюшню, доставшись ему в качестве приза. А конюшни эти старые и ветхие.

Как думаешь, у лошадей чувство дома развито, как у людей? Когда я вспоминаю Биллинг-роуд и «Сан-Суси», сердце до сих пор разрывается, даже теперь, спустя год. А ведь я живу в роскоши. Представь, что бы со мной сталось, если бы пришлось перебраться в какую-нибудь лачугу?

Знаю-знаю, такое не может случиться, но бедняжке Фэнси Фри это, увы, уготовано…

К тому же я вполне уверена в своем будущем, а вот бедная лошадка вынуждена покорно ехать туда, куда ее отвезут. Боже, чем она отличается от рабыни? Не начать ли мне кампанию против эдакого жестокосердия? Да-да, знаю: это безумие, но я так сострадаю бедняжке…»

От громкого стука в двери будуара Джорджия вздрогнула и посадила кляксу на листок. Прежде чем она успела хоть что-нибудь сказать, двери открылись и вошла матушка.

– Ах вот ты где, Джорджия. Тебе надлежит одеться и спуститься к обеду.

Торопливо встав, Джорджия присела в реверансе:

– Почему? И зачем?

Леди Эрнескрофт была высока и сухопара, а ее поседевшие волосы отливали сталью. Иногда между ней и дочерью находили сходство, что очень тревожило Джорджию. Тонкие губы матери сделались еще тоньше:

– Потому что твой отец этого требует!

«Приказывает», – сообразила Джорджия, однако продолжала слабо противиться:

– Но вы же знаете, я не намереваюсь появляться в обществе, пока не истечет время моего траура, матушка.

– Тогда нечего было сидеть на трибуне во время скачек! В мужских штанах! А поскольку именно это ты и проделала, тебе надлежит исправить положение, представ перед гостями в более подобающем виде.

– Меня никто не заметил, – жалобно сказала Джорджия.

– Еще как заметили! А тем, кто не заметил, об этом рассказали. Ты была в бриджах! О чем ты только думала, девочка?.. Поэтому ты сделаешь так, как тебе велено.

– Но это неразумно…

– Ты смеешь обсуждать волю отца?

– Нет! – вырвалось у Джорджии помимо воли. Сопротивление было бы равносильно оспариванию воли Божьей. И все же она спросила робко: – Но зачем это понадобилось? Даже если я буду за обедом, никто своего мнения обо мне не переменит.

Матушка все еще смотрела на нее сурово, но вдруг отвела взгляд. Что-то тут было нечисто.

– Это связано со скачками.

– Разве то, что я там была, так уж…

– Дело не в твоем поведении. Дело в победителе.

– При чем тут Картахена?

– Речь о лорде Дрессере! Невзирая на поражение, твой отец проникся к нему симпатией и пригласил отобедать с нами. Тебе надлежит проследить за тем, чтобы ему было комфортно.

– И что мне сделать? Подложить ему подушечку под мягкое место? Или подставить табуреточку под подагрическую ногу?

– Не дерзи! Лорд Дрессер служил на флоте, пока в январе не преставился его кузен. Он принял бразды правления поместьем в свои руки, но… немного не готов к появлению в высшем свете. Ты должна ему помочь.

Джорджия с трудом удержалась от очередного дерзкого замечания – на сей раз по поводу выбора вилки за столом.

– Но почему я? Там же будет Меллисент…

Обычно супруга Пранса обожала вертеться вокруг гостей и возражала против присутствия сестры.

– Увы, Меллисент не будет. Ты знаешь, какой чувствительной она делается, когда носит под сердцем дитя. Твои шалости расстроили ее так, что она слегла.

– О, я так сожалею… Однако, матушка…

– Отсутствию Меллисент есть еще одно объяснение. Дело в том, что лорд Дрессер в бою получил увечье. У него на щеке шрам – это может впечатлить сверх меры чувствительную особу.

– А я, разумеется, абсолютно лишена эмоций!

– Но ты не готовишься стать матерью.

Джорджии хотелось верить, что мать не желала ее больно ранить.

– Думаю, я постыдилась бы побледнеть при виде солдата, изувеченного в битве, защищавшего нас от врага, – даже если бы была беременна.

– Не критикуй сводную сестрицу лишь потому, что ты от природы крепче и мужественнее!

– Мужественнее? Быть благосклонной к герою – это ты называешь мужеством?

Джорджия видела, что мать совершает над собой усилие. Уголки ее губ даже слегка приподнялись в подобии улыбки.

– У тебя доброе сердце, дочка.

– И что именно меня просят сделать? Скажите как есть.

– Находиться подле Дрессера, вести с ним беседу, как бы он ни старался отмолчаться… Сделать все, чтобы он почувствовал себя свободнее, давать ему советы…

– Советы? Касательно чего?

– Ну… в любой затруднительной ситуации.

Отчего-то перед внутренним взором Джорджии тотчас возникла картина поистине непристойная, и она с трудом сохранила серьезность на лице. Если бы Дикон был с ней, он бы тоже смеялся!

– Есть еще вопросы? – сухо спросила мать.

Единственным вопросом было: что происходит? Тут замешана политика? Ее родители вечно играли в «политические шахматы», особенно в последнее время, когда король то и дело расходился во мнениях со своими министрами и во всех закоулках Сент-Джеймсского дворца плелись коварные интриги.

– Признайся, мама: что за этим кроется?

– Ты на удивление упряма, Джорджия, – устало произнесла графиня. – Если я дам тебе исчерпывающие объяснения, отец зачахнет от тоски по Фэнси Фри, которую неминуемо утратит. Он надеется на успешные переговоры с Дрессером об изменениях условий уплаты проигрыша. А если ты будешь любезна с лордом Дрессером, это может смягчить его сердце.

– А-а-а, ну тогда это имеет смысл.

Джорджия мысленно оценивала ситуацию. Да, она намеревалась выдержать полный год траура и затворничества. А уж если принимала решение, то никогда не отступалась. Однако судьба бедняжки Фэнси Фри не на шутку заботила ее…

– В таком случае я буду на обеде, – решилась она. – Если дело касается участи Фэнси Фри, я буду пылинки сдувать с этого подагрического морского волка.

– Он офицер флота!

Джорджия проигнорировала это замечание:

– И если он станет рыгать за обеденным столом или плевать на пол, я найду способ намекнуть ему, что следует вести себя более изысканно.

– Иногда ты приводишь меня в отчаяние! – воскликнула мать, однако сдержалась и лишь тихо прибавила: – Помни также, Джорджия, что твой внешний вид за обедом должен изгладить впечатление от безобразия, которое ты позволила себе на скачках. Оденься скромно и веди себя благоразумно – возможно, тогда гости, когда появятся в свете, отзовутся о тебе благосклонно.

И мать величественно выплыла из покоев дочери, а та показала язык закрывшейся двери и пробормотала себе под нос:

– Я такая же рабыня, как и бедная лошадка.

– Да полноте, миледи! – раздался голос Джейн, которая все это время молчком простояла в уголке.

Рассмеявшись, Джорджия и служанке показала язык. Она села дописывать письмо Лиззи, присовокупив к нему и описание только что разыгравшейся сцены.

– Вам пора одеваться, миледи…

– Сейчас-сейчас! – Джорджия быстро писала, закончив послание словами: «Если бы письмо по волшебству сегодня же попало в твои руки, я попросила бы тебя за меня помолиться. Но коль скоро такое невозможно, я повременю с отправкой, а позже отпишу, чем все закончилось». Затем сунула листок в ящик бюро, заперла его на ключ, а после всецело отдалась в руки Джейн. Она скинула халат, со вздохом надела корсет, предоставив горничной его зашнуровать. Она уже сожалела об опрометчивой просьбе помолиться за нее – ведь она обнаруживала ее нервозность. Да, вчера вечером она уединилась у себя в опочивальне, верная намерению избегать общества в течение годового траура… Но сегодня – и она отдавала себе в этом отчет – ухватилась за возможность вырваться на волю…

Она жаждала возвращения к привычной жизни, полной светских увеселений, однако сейчас, когда время положенного траура истекало, она все сильнее тревожилась. Интересно, сколько еще великосветских щеголей и щеголих считают ее тайной любовницей Ванса и причиной гибели Дикона?

Она нервно оправила корсет на костяных пластинках:

– Как же неудобно-то. Кажется, я целую вечность не надевала полного корсета!

– Но вы никак не можете выйти к гостям в деревенском полукорсете, миледи. Он выглядит убого!

– Знаю, однако как же все это несправедливо!

– А я ведь отговаривала вас посещать скачки, миледи.

– Твоя правда, но дело того стоило.

– Вы всегда так говорите, – проворчала Джейн, потуже затягивая шнуровку, – но, может, оно и лучше для вас – сперва появиться в узком кругу, а уж затем выходить в свет?

– Пожалуй, ты права. Здесь Бофор, да и Уэйвени пожаловал…

– Лорд Уэйвени не так давно женился, миледи, и молодая супруга его сопровождает.

– Какая досада… Но, может, я произведу впечатление на Портленда, хотя он довольно скучный тип.

– Вам куда важнее произвести впечатление на собравшихся здесь леди! Здесь будут именно те, кто обожает писать письма, разнося по свету последние сплетни.

– Ну, по крайней мере Меллисент за обедом не будет – никто не станет вздыхать и бросать на меня взоры, полные укоризны! Впрочем, со всем этим прекрасно справится ее сестрица. Ума не приложу, за что Элоиза Кардус меня терпеть не может.

– Да все вы прекрасно понимаете, миледи. Она, хоть и считается в свете красавицей, и в подметки вам не годится! А ну-ка стойте ровненько, миледи…

Джорджия выпрямилась:

– Неужели я начала горбиться? Какой кошмар! Но ты же в случае чего подашь мне тайный знак, правда?

– Вы всегда можете на меня рассчитывать.

– Ты для меня словно мудрая старшая сестрица.

Джейн рассмеялась – они с госпожой давно были задушевными подружками.

Джейн сравнялось тридцать, когда ее наняли горничной к юной графине Мейберри, и поначалу она казалась весьма строгой. Однако за внешней суровостью скрывалось редкое чувство юмора, а еще страсть к моде, на почве которой они с Джорджией и сошлись. Вскоре горничная сделалась подругой и доверенным лицом госпожи, и они вдвоем с Джорджией сочиняли уникальные наряды, в которых блистала потом на балах леди Мей.

Джорджия понимала, что ей не грех бы почаще слушаться мудрых советов Джейн, но ее приключения казались ей столь невинными, а предостережения Джейн – такими пуританскими… Тогда никаких серьезных последствий ее шалости не имели, однако впоследствии заставили злобных сплетников и злопыхателей поверить в самое худшее.

А ведь она только лишь играла в кости на поцелуи… И носила костюм греческой богини, создававший иллюзию обнаженной груди… И ее однажды застали целующейся с Гарри Шелдоном на балу у леди Родгард…

Конечно, все это было досадно, однако Дикон относился к этому с присущей ему легкостью – он утверждал даже, что проиграл как-то поцелуй супруги в карты! И он никогда впоследствии ни в чем ее не упрекал.

О, милый Дикон…

Однако без его заступничества все эти детали делали историю о любовной связи с Вансом вполне правдоподобной в глазах некоторых представительниц света. Как будто можно сравнивать несравнимое! Шелдон – отъявленный смельчак, известный доблестью, и он истинный джентльмен. Однако Чарнли Ванс, невзирая на благородное происхождение, таковым вовсе не являлся…

– Ну хоть нынче послушайте моего совета, – сказала Джейн, завязывая шнурки корсета, – ведите себя безупречно, потому что глаза всех присутствующих будут устремлены только на вас.

– Ну, я это знаю.

– Упаси вас Бог выказать волнение или стыд! Та самая дуэль – всецело дань безрассудству вашего покойного супруга, не более! И хоть вы убивались по нему от всего сердца, вам вовсе не в чем себя упрекнуть.

Джорджия едва не заспорила – ведь она знала все свои грехи наперечет. Однако Джейн сказала правду… или почти правду. Она была невинна – ну, во всяком случае, не повинна ни в чем дурном.

– Какое платье наденете, миледи? Из тонкой шерсти кремового цвета? Или голубое? Или вот это, желтовато-коричневое, с розочками?

– Серое в полоску.

– Эту гадость? Да в нем прибираться в доме стыдно. А уж про обед в обществе герцогов и графов и речи нет.

– Это лучший наряд, приличествующий моему полутрауру. Цветного я не надену, Джейн. Я обещала ровно двенадцать месяцев скорбеть по Дикону – и если отрекусь от обета ради бомонда, то перестану себя уважать.

– Не думаю, что кто-либо из них следит за временем вашего траура.

Джорджия рассмеялась:

– Будь уверена: следят и считают, притом столь же придирчиво, как и дни до рождения первого в семье наследника. Только серое. И поторопись. Если я опоздаю, это тоже поставят мне в вину!

– Тогда побыстрее надевайте обручи для кринолина!

Джорджия завязывала второй узел, когда воротилась Джейн, неся скомканный серый наряд, напоминавший более всего грозовую тучу.

– Когда вы сможете отказаться от серого, госпожа, я вознесу благодарение Господу! Этот цвет делает вас такой блеклой.

– А именно это нам сейчас и надобно.

Джейн помогла госпоже надеть юбку, за юбкой последовал корсаж на бесчисленных петлях, который целомудренно прикрывал даже ключицы. Джорджия придирчиво оглядела себя в зеркало.

– Сможешь быстренько отыскать гофрированный воротник? А простой капор?

Джейн изобразила отвращение, но тотчас принесла льняной воротник и шапочку. Воротник она надела на шею Джорджии и застегнула его – фалды ниспадали спереди и сзади, и горничная тщательно заправила их под корсаж.

– Точь-в-точь монашка! – удовлетворенно произнесла Джорджия. – Это хоть сколько-нибудь утихомирит сплетни о Скандальной графине.

– Скандал-то именно в том, что все вас так величают, госпожа, но выглядите вы и сейчас совсем как девочка. Присядьте-ка, а я застегну ваш капор.

– Тут, полагаю, дело вовсе не в моих годах. – Джорджия покорно присела. – В «Приюте Данаи» есть девушки, которые были изнасилованы… и другие, которые весело и легко пошли по пути порока в четырнадцать…

«Приют Данаи» был известным в городе прибежищем для опозоренных служанок.

Джейн стянула пышные волосы Джорджии и крепко-накрепко заколола.

– Однако вам не след с такими якшаться.

– А леди Родгард прилично быть патронессой подобного заведения? А леди Уолгрейв? А герцогине Эйтон?

– Все они куда старше вас, миледи. – Джейн закрепила последнюю шпильку и натянула на головку Джорджии капор, укрывший почти все волосы сзади. Джорджия и спереди убрала под капор все, что только можно было. – Наденете украшения, миледи?

Выйти к обеду вовсе без украшений, за исключением венчального кольца? Чересчур эксцентрично. Тогда что выбрать?

– Жемчужные серьги, – сказала Джорджия, вынимая из ушей золотые, в которых обычно ходила. – И мой траурный браслет.

Когда Джейн воротилась, Джорджия надела серьги и замкнула траурный браслет вокруг своего правого запястья, скорчив при этом унылую мину. Черная с серебром лента была украшена хрустальным флакончиком, внутри которого находился локон каштановых волос Дикона. Глядя на это «украшение», она всегда вспоминала его мертвое тело.

Джорджия взглянула на маленький портрет, стоявший на туалетном столике, – он всегда ей очень нравился. На нем Дикон был изображен улыбающимся, в изысканном модном костюме, полный жизни и радости. Она поцеловала кончики пальцев и коснулась изображения, но стекло было холодно – точь-в-точь тело Дикона, когда она коснулась его тогда, в день его смерти…

Она сглотнула комок в горле и поднялась, оглядывая себя в высоком зеркале.

– Боже праведный! Бофор и остальные наверняка даже не заметят моего присутствия.

Джейн вместо ответа лишь хмыкнула.

Джорджия надела простые черные туфельки:

– Наверное, это даже приятно – когда тебя вовсе не замечают. Ты будто привидение, явившееся в разгар празднества.

– Весьма странная мысль, особенно для леди Мей, – ответила Джейн.

Да, весьма странная. Джорджия взяла серый веер, протянутый служанкой, и вновь повернулась к зеркалу. Убрала упрямый рыжий локон под капор и разгладила невидимую складочку на корсаже.

Она тянула время.

– Однако довольно мешкать, – произнесла решительно и вышла из комнаты.

Сойдя по лестнице, Джорджия услышала разговор, доносящийся из кабинета у террасы, и замешкалась. Но тотчас устыдилась собственной робости – однако отчего-то сердце ее колотилось как бешеное. Никогда прежде она не испытывала подобного страха! Взрыв смеха, донесшийся из покоев, потряс так, словно там насмехались именно над ней.

Лакей, маявшийся в прихожей, придирчиво ее изучал. Чтобы хоть как-то объяснить задержку, Джорджия спросила:

– Лорд Дрессер уже прибыл?

– Да, ваша милость. Но я видел, как он только что вышел на террасу.

– Благодарю, – искренне сказала Джорджия и направилась к другим дверям, также ведущим на террасу.

Это было явным проявлением трусости, однако можно было представить и как проявление чувства долга. Ведь лорда Дрессера препоручили ее заботам – а похоже было, он только что покинул общество… Бедная рыбка, вытащенная из воды! Впрочем, этот моряк, лишенный моря, наверное, более всего напоминает кита, выброшенного на берег волной… Грузного, беспомощно барахтающегося.

Джорджия миновала прихожую и вышла на террасу, но там замешкалась. На террасе она увидела одного-единственного джентльмена – человека в простом коричневом сельском костюме. Он стоял к ней спиной. Должно быть, это и был лорд Дрессер. Но он ничуть не напоминает выброшенного на берег кита. Широкие плечи, длинные мощные ноги… Но, боже всемогущий, что это он делает?..

Дрессер официально был представлен гостям лорда Эрнескрофта – и ни одна из леди не лишилась чувств. Некоторым явно было не по себе – однако он тотчас же избавил их от необходимости себя лицезреть, выйдя через распахнутые двери на террасу. Столько времени проведя в море и на чужбине, он не уставал наслаждаться видом английских сельских пейзажей.

Он поднялся и вышел на каменную балюстраду – его развлекало ее сходство с палубой корабля, не хватало лишь бескрайнего моря, простирающегося до горизонта, да пения ветра в парусах. Вместо серых пенных валов его окружало буйство зелени искусно ухоженного парка, а единственной музыкой тут было щебетание птиц. Пение английских птиц звучало истинной музыкой для его ушей.

Он глубоко вздохнул и вдруг уловил нежный аромат, доносящийся откуда-то снизу. Он перегнулся через парапет террасы, пытаясь распознать источник благоухания. А-а-а, розы, и еще жимолость, и еще какое-то вьющееся растение, карабкающееся вверх по стене. Однако где же само сильное, но непритязательное на вид растение, по стволу которого карабкается лоза, украшенная бледными пахучими цветами?..

– От души надеюсь, что вы не вознамерились покончить счеты с жизнью, лорд Дрессер.

Он выпрямился, однако не торопился оборачиваться. Если этот низкий чувственный голос не принадлежит Цирцее, он будет жестоко разочарован. Однако он принадлежал именно ей – леди Мейберри, с дразнящим блеском огромных синих глаз, была столь же совершенна, как и ее изображение, несмотря на серое платье и скромный капор, скрывший почти все богатство ее волос.

Да что там, она была куда привлекательнее картинки. И даже в этом скромном сером обрамлении она прямо-таки лучилась жизнью.

Дрессер не без труда овладел собой и поклонился. У него едва не вырвалось: «Леди Мейберри», – однако вовремя вспомнил, что он тут человек новый и не должен бы ее узнать.

– Вероятно, вас предупредили о моем присутствии здесь, мадам, и вам известно, кто я такой.

Джорджия присела в реверансе:

– Я графиня Мейберри, милорд, дочь лорда Эрнескрофта. Он просил меня окружить вас заботой, поэтому, опасаюсь, он был бы разочарован, если бы вы вдруг оробели при первом же знакомстве с людьми его круга.

Дрессер с удовольствием отметил, что она умна, к тому же обладает завидным чувством юмора и, что самое удивительное, не дрогнула при виде его обезображенного лица. Да, ее наверняка предупредили – и тем не менее удивительно, что она встретилась с ним взглядом, не выказав и тени смущения! Непохоже также, что она в курсе… определенных планов в отношении их двоих. Вообще-то он был сторонником честных сделок, однако сейчас предпочел бы забыть обо всем и попросту наслаждаться.

– Смею вас уверить, это не первое мое знакомство с людьми высшего света, леди Мейберри, однако с английскими великосветскими леди я сталкиваюсь впервые.

– И вы перепугались настолько, что вознамерились броситься вниз с балюстрады и разбиться насмерть?

Лорд Дрессер позволил себе улыбнуться, испытывая девушку на прочность. И вновь – о чудо из чудес! – она не дрогнула.

– Я вовсе не намеревался свести счеты с жизнью, мадам. Просто пытался распознать источник дивного аромата, доносящегося снизу. Розы и жимолость я узнал… но здесь есть что-то еще.

Тихо прошуршав юбками, Джорджия приблизилась и перегнулась через перила, однако они были чересчур широки. Тогда Дрессер попросту подхватил ее в охапку и усадил на каменные перила, поддерживая за талию, – разумеется, во избежание случайного падения.

Ее потрясающие глаза были совсем рядом – тончайшие переходы от синего к зеленому напомнили ему цвет чужеземных морей, – ее темные ресницы цвета бренди были густые, а кожа, даже при столь близком рассмотрении, поражала чистотой, напоминая лепесток розы. Портрет не солгал…

А ее запах… или это был аромат цветов?..

Глава 5

Ощущая его руку на своей талии, Джорджия замерла, чувствуя, как бешено колотится ее сердце, совершенно не понимая, что ей делать, но полная решимости не выказать смущения.

– Меня предуведомили, сэр, что вы можете обнаружить некоторую бесцеремонность, однако это чересчур…

Дрессер, казалось, был вполне доволен произведенным эффектом и даже забавлялся:

– Ну, спишите это на долгие годы, проведенные на флоте, леди! Вы оскорблены?

– А что, если и так?

– В таком случае я тотчас верну вас на террасу и буду униженно молить о прощении.

– О, вы на самом деле такой кроткий?

– Так вы предпочитаете, чтобы я усугубил оскорбление и уронил вас?

Джорджия рассмеялась помимо воли:

– Вы положительно оригинал, мистер Дрессер!

– Возможно, я просто чересчур галантен. Скажем, я просто не хотел, чтобы вы замарали платье.

– В этом не было бы большой беды. Через двадцать четыре дня закончится срок моего траура, и это платье я смогу с радостью спалить. Хорошо, сэр. Я вам верю. Поэтому обопрусь на вашу твердую руку.

Именно это она и сделала, однако вздрогнула, когда правой грудью неожиданно коснулась его руки. Спасибо, что люди выдумали корсет!..

– А-а-а, это пахнет душистый табак. – Джорджия резко выпрямилась. – Но вряд ли вы чувствуете сейчас его аромат. Он благоухает обычно вечерами. А теперь отпустите-ка меня, сэр.

– А если не отпущу, что вы станете делать?

И Джорджия принялась считать на пальцах:

– Буду бороться – раз. Пришлю вам счет за испорченное платье – два, ведь оно мне будет необходимо еще двадцать четыре дня. Ну и сообщу всему свету, что вы негодяй, милорд, – это три.

– А четыре?

– Трех пунктов вполне довольно. Или мне уже пора начинать с вами сражаться? – Джорджия вдруг заметила, что Дрессер не отрываясь смотрит на ее губы. Господи, да как он смеет? – Но нас прекрасно видно из окон дома!

– А если нет?

– Тогда… я отвешу вам добрую пощечину!

Дрессер расхохотался:

– Ну, если будет повод – всегда пожалуйста!

Он бережно поставил ее на пол террасы, однако на сей раз она уже сама обхватила его за шею, дабы облегчить задачу его сильным рукам, и вообще всячески позаботилась, чтобы сей маневр выглядел как можно изящнее. Затем принялась оправлять якобы помятые юбки с преувеличенной заботой, пытаясь тем временем овладеть собой.

– Душистый табак… – мечтательно произнес Дрессер. – Я о таком растении и не слышал.

– Это очень редкое растение, его семена когда-то подарили моей матушке. Она с ума сходит по благоухающим цветам.

– В самом деле?

Джорджия уловила скептицизм в его тоне:

– Не стоит судить о людях по первому впечатлению, лорд Дрессер.

– Однако некоторые люди чересчур многогранны… Впрочем, мне явно по душе растение, расточающее свой аромат лишь ночью. Это волшебное свойство!

– Тут нет ровным счетом ничего волшебного – это совершено обычное дело. Я могу попросить садовника, и он даст вам семена.

– Обыкновенное волшебство, столь беспечно расточаемое! Да вы волшебница, леди Мейберри!

– Вы первый упомянули волшебство, сэр… и только из-за душистого табака!

Дрессер перегнулся через перила террасы – он чувствовал себя на удивление в своей тарелке, – даже более того, он явно верховодил в этой более чем странной беседе.

– Вероятно, вы сроду не вдыхали табачного дыма после долгого тяжелого дня – в противном случае вы ни черта не смыслите в его магии.

Ну тут-то она у него в долгу не останется!

– Как это ни странно будет вам услышать, я курила трубку.

– Вот же черт подери! И что, вам это пришлось по нраву?

– Нет. Это было отменно омерзительно.

– Однако новички обычно утверждают, что им понравилось.

Джорджия развернула веер и обмахнулась.

– Ума не приложу, что тут может нравиться.

– А вам не приходило на ум, что некоторые удовольствия следует распробовать?

Джорджия вздернула бровь:

– Не кажется ли вам, что распробовать курение табака – это все равно что распробовать адскую серу?

Дрессер улыбнулся одними глазами:

– О, миледи, я знавал людей, которым была по вкусу и морская вода.

Джорджия вдруг поняла, что помимо воли улыбается в ответ:

– Боже, только не надо об этом… Я пробовала однажды морскую воду! – И она содрогнулась всем телом – впрочем, тотчас же усомнилась: полно, следует ли шутить на эту тему с этим странным морским волком, отмеченным суровым шрамом?

– Вы пробовали морскую воду лишь однажды? – спросил Дрессер.

– Ну да. Впрочем, как уже сказала, я не люблю терпеть нечто, мне неприятное.

– Никому не нравится вкус морской воды, однако многим приходится по вкусу курение трубки. И вы не приняли решение… попытаться привыкнуть?

Джорджия вознамерилась было уйти, однако Дрессер продолжил:

– А не мог бы навык курения трубки пригодиться вам в случае, когда нужно было бы сыграть роль мужчины?

Джорджия, вспыхнув, обернулась:

– Так вы намекаете на мое присутствие на скачках, сэр? Ну, если таковы ваши представления о светской беседе, то это более чем печально.

– В таком случае, дорогая леди, прошу: научите меня хорошим манерам!

Похоже, ей вновь был брошен вызов, однако она не была вполне в этом уверена. Что происходит? Людей такого сорта она пока не встречала.

– Так вы удалились в сад лишь оттого, что чувствуете себя неуверенно в обществе истинных леди?

– Ну, может, отчасти. Я не желаю их ничем тревожить, – поправил ее Дрессер.

– И вправду не желаете? – многозначительно спросила Джорджия.

– Ну ладно. Пусть не совсем так. Я не намеревался кому-то досаждать, – уточнил Дрессер.

Джорджия поборола навязчивое желание продолжить словесную перепалку с этим странным человеком и направилась внутрь дома. Дрессер не отставал.

– Так вы согласны быть моей проводницей, леди Мейберри? Честно признаться, я не привычен к такого сорта обществу.

– Ну хорошо.

– Так вы останетесь… со мной?

– Более того: я придержу вас за локоть, если вы совершите неверный шаг.

– А возможно, и заранее?

– Я не владею даром читать мысли, лорд Дрессер. И вам придется учиться на собственных ошибках, как и всем смертным. – Дрессер остановился, и Джорджия спросила: – Что, трусите, лорд Дрессер?

– Я думал лишь вот о чем: всегда ли вы столь покорны воле и приказаниям вашего батюшки? Вот уж не думаю, что он уполномочил вас спасать мою жизнь.

– Полагаю, он уполномочил меня зайти столь далеко, сколь простираются его цели.

– Его цели? – переспросил Дрессер, уже понимая, что она имеет в виду. Ведь она ясно изложила цели своего папеньки, прежде чем они с ней углубились в беседу.

– А цель – сохранить Фэнси Фри, – прямо ответила она. – Возможно, вы согласитесь на некую равноценную замену?

– Возможно. Это зависит от вас, леди Мейберри.

– И вы будете ошеломлены моей добротой! Довольно причудливый способ уладить дело с лошадьми, не находите? Однако для того, чтобы спасти Фэнси Фри, я сделаю все, что смогу.

– Вы искушаете меня, и я почти готов отложить исполнение своего решения забрать мой выигрыш. И сколь долго можете вы быть так добры?

– Примерно часа два, – бойко ответила Джорджия. – Уговор мой распространяется лишь на обед, сэр, но даже в этом случае я не обещаю вам беспредельной доброты. Я ваша наставница, но вовсе не утешительница.

– Из меня выйдет куда лучший Одиссей, нежели Телемах.

Она обернулась к нему:

– А этого я не поняла…

– Стало быть, у вас нет классического образования.

– Боже, нет!

– Как вы, однако, испугались подобного предположения, – рассмеялся Дрессер. – Мои родители также не злоупотребили моим образованием по достижении двенадцати лет, однако я всегда любил «Илиаду» и «Одиссею». Ментор был Одиссею другом, а не учителем. А обучал он его младшего сына, Телемаха. Одиссею же давали мудрые советы богини, сирены и волшебницы. Вам не кажется, что в нашем с вами сегодняшнем положении есть нечто схожее с мифом?

Джорджия вновь раскрыла веер, прикидывая, что стоит за его словами:

– Но разве волшебница не обратила Одиссея и его товарищей в свиней?

– Да, именно Цирцею я и имел в виду, – согласился Дрессер.

– Моя же цель прямо противоположна.

– И свинья будет вам премного благодарна.

Проклятие! Щеки ее тотчас вспыхнули.

– Я вовсе не это хотела сказать.

– Да полно, я шучу!

– И все же я сказала, не подумав. – Боже, редкостная бестактность с ее стороны! – Вы никоим образом не походите на свинью, лорд Дрессер. – Господи, так еще хуже! – О-о-о… давайте лучше войдем в дом!

И она направилась было к дверям, однако поняла, что сейчас они находятся в том месте террасы, которое из дома не видно. А вот прежде… Как это получилось?..

– Постойте-ка минутку, – сказал Дрессер. – Я вас, похоже, расстроил, и ваш батюшка вправе поинтересоваться, в чем дело.

Джорджия повернулась к Дрессеру и без страха взглянула ему в глаза:

– Мой отец мог видеть, как вы… прикасались ко мне. Почему вы вышли на террасу именно через эту дверь? Не думаю, что вы вообще кого-нибудь боитесь.

– А может, я просто вышел подышать свежим воздухом? Соскучившись по нему?

– Вы имеете в виду свежий морской воздух? Вам непросто было оставить службу на флоте?

Дрессер смутился, и Джорджия поняла: она угодила в точку.

– Вы первая, кто спросил меня об этом, леди Мейберри.

– И каков же ответ? – Ей очень хотелось узнать правду.

– Не уверен. Ведь это был мой свободный выбор.

– Полно, правда ли это? Что касается наследования титула, то выбора у вас не было. Смерть вашего кузена была в этом смысле приговором для вас, и вы обязаны были исполнить долг. Эта смерть вырвала вас из привычной жизни. – Джорджия чересчур поздно поняла, что говорит сейчас о себе, а вовсе не о нем. – Пойдемте. В противном случае начнутся сплетни…

И она поспешила в кабинет у террасы, словно спасаясь бегством.

Дрессер последовал за леди Мейберри внутрь дома – чутье моряка подсказывало, что ветер переменился. Когда они вошли, все тотчас умолкли и взгляды всех присутствующих устремились на них. Впрочем, гости уже успели рассмотреть лицо Дрессера, поэтому реакция объяснялась единственно явлением Скандальной графини. Дрессер с трудом поборол желание заслонить ее от этих бесцеремонных взоров.

Неужели это первое ее появление на публике за все время траура? А ведь она вышла на террасу отнюдь не из гостиной, а совсем из другой двери. А если так, то, судя по реакции гостей, скандал вокруг нее и впрямь разыгрался нешуточный.

Чего стоил один лишь взгляд вон той белокурой леди – полный злобы! А-а, это леди Кардус, сестра леди Прансуорт, супруги наследника. Она наверняка почитала себя светской леди, однако гримаска на ее лице при виде его изувеченной щеки говорила как раз об обратном.

Неужели леди Мейберри объявят бойкот? Здесь, в доме ее отца?

Нет, беседа возобновилась, две дамы кивнули вошедшей графине, и тотчас подоспели двое джентльменов. Одним был герцог де Бофор – глаза его сияли. Да, они составили бы удачную пару. Леди Мейберри могла бы стать изумительной герцогиней.

Дрессер безуспешно силился вспомнить имя второго обожателя. Да, он был на скачках, но прежде их пути не пересекались.

А-а, это Селлерби! Граф Селлерби – и ему отчего-то неловко в этом обществе. Если коричневый деревенский костюм Бофора был изрядно поношен, то Селлерби был одет с иголочки. А поскольку он только и говорил, что о лондонской жизни, не трудно было заключить, что в деревне он редкий гость. Он горожанин до мозга костей, а леди Мейберри общается с ним как со старым приятелем: благодарит за письма и журит за бестолковые подарки, – но очень дружелюбна с молодцом! Возможно, именно он, а вовсе не герцог, ее избранник.

– Рад, что вы поладили с дочкой, Дрессер.

Дрессер повернулся к графу:

– Она обворожительна, Эрнескрофт.

– Ну да… – Граф поморщился так, словно Дрессер объявил, что его дочь больна чумой. – И я был бы весьма признателен вам, если бы о ней не принялись судачить вновь.

– Судачить?

– К примеру, о том, что мужчина хватает ее за бока и подбрасывает, словно мешок с мукой!

– Сожалею, я был недостаточно осмотрителен, сэр, однако искренне прошу меня простить. Я всего лишь уберег платье леди…

– А заодно и пощупали барышню, – хитро сощурился Эрнескрофт. – И как? Вы удовлетворены?

Дрессер никак не мог позволить себе ударить хозяина дома и, понимая, что к их разговору прислушиваются, понизил голос:

– Похоже, герцог де Бофор совершенно очарован ею. И я никоим образом не могу составить ему конкуренцию.

– Да, неплохая вышла бы парочка, однако в таком случае наше с вами дельце не будет улажено.

– Ну, его довольно легко уладить посредством денег.

– Черт меня побери…

– Ну-ну, джентльмены. – В комнату вошла леди Эрнескрофт, натянуто улыбаясь. – Скачки давно закончились, – произнесла она громко, так, чтобы все ее расслышали. – И полно спорить о подвигах ваших коней!

– Или о подвигах кобылиц, – тотчас вставила одна из дам, отчего все гости захихикали, а улыбка леди Эрнескрофт стала еще более искусственной.

«Что, черт возьми, все это значит?..» – подумал лорд Дрессер.

А леди Мейберри тем временем, похоже, искренне наслаждалась вниманием сразу трех поклонников – их полк пополнил сэр Чарлз Банбери. В качестве претендента на ее руку он не годился – был женат, но неудивительно, что у прочих леди такие кислые физиономии!

Ну почему бы ей не повести себя разумно? Почему бы не сесть рядом с дамами, не завести чинную беседу о ведении хозяйства, о модах – ну о чем там болтают меж собой леди? Или она и впрямь так растленна и блудлива, как утверждают злые языки?

Дрессер с трудом заставил себя отвернуться.

– Я спросил леди Мейберри, что за цветы так приятно пахнут возле террасы, а она объяснила, что это один из видов табака.

Улыбка графини тотчас сделалась самую чуточку естественнее.

– Ах да! Прелестные цветы, правда? Вы интересуетесь садоводством?

Эрнескрофт, улыбнувшись, удалился, а Дрессер с удивлением понял, что беседа с графиней ему весьма приятна, хотя и заключалась она в дельных советах по поводу обустройства сада в его усадьбе. Люди – существа многогранные, не стоит забывать об этом.

– Я пришлю вам в подарок семена, лорд Дрессер, а также инструкцию для ваших садовников.

Садовник Дрессера, глубокий старик, ограничивался тем, что обрезал кусты, когда те чересчур разрастались, да прогонял окрестных овец, норовивших поживиться в саду, однако Дрессер искренне поблагодарил графиню. Возможно, вскоре у него появится и время, и деньги для обустройства сада.

Возможно, появится у него и жена…

Он вновь искоса взглянул на леди Мейберри. Она успела обзавестись уже четвертым воздыхателем – на сей раз жертвой ее очарования пал герцог Портленд.

– Слетаются, словно мотыльки на пламя, – вздохнула леди Эрнескрофт.

– Похоже, обаяние вашей дочери вас угнетает, мадам.

– Мотыльки гибнут в пламени, Дрессер, а моей дочери вовсе не надобна очередная трагедия…

Тут гостей пригласили к столу, и леди Эрнескрофт подвела Дрессера к дочери.

– Поручаю ее вашим заботам, Дрессер. Приглядывайте за ней как подобает.

– Это великая честь для меня, мадам. Как бы ни штормило море…

Леди Эрнескрофт изумленно уставилась на Дрессера и тотчас под каким-то предлогом отвлекла молодых воздыхателей Джорджии. Отчего, черт возьми, родители леди Мейберри так жаждут этого странного брака? Деньги для них вовсе не во главе угла, а перспектива породниться с Бофором чересчур заманчива, чтобы просто так отбросить эту возможность…

– Как бы ни штормило море, говорите? – произнесла леди Мейберри, а Дрессер не мог оторвать глаз от ее совершенного лица. Неужели это маска дьяволицы?..

– Моряк всегда чувствует, откуда дует ветер, мадам. – Дрессер взял ее под руку и, поскольку поблизости никого не было, прибавил: – Слышал я, что вокруг вас разгорелся некий скандал, а теперь вижу, что слух правдив. Возможно, это не слишком умно: флиртовать сразу с четырьмя мужчинами.

– Да вы учить меня вздумали, милорд? – хмыкнула Джорджия, однако ее следующие слова несказанно изумили Дрессера. – Впрочем, вы совершенно правы. Просто с мужчинами куда проще, чем с женщинами.

– В сердцах женщин вы, должно быть, всегда возбуждали тайную зависть.

– Но прежде я была замужем, а это совсем другое дело.

– Согласен. И все же не будь вы столь прекрасны, жизнь ваша была бы куда легче.

Джорджия никак не отреагировала на комплимент – впрочем, наверняка привыкла слышать подобное.

– И снова не стану спорить, – сказала она, – однако не согласилась бы ради спокойствия расстаться со своей привлекательностью.

О, ее проклятый язык! Как она могла сболтнуть такое в присутствии этого человека с обезображенной щекой? Она отчаянно сожалела о словах, сорвавшихся с языка. И ведь он совершенно прав в том, что касается ее поведения, хотя и не имеет никакого права говорить подобное.

Джорджия искоса взглянула на Дрессера, но он, похоже, никак не отреагировал на ее оплошность.

А она поневоле вспоминала, как увидела его на террасе – он стоял в профиль к ней. Увидев левую половину его лица, Джорджия поняла, насколько он красив. Странный эпитет для описания внешности вояки, но его лицо в тот момент казалось классически совершенным.

Возможно, он почувствовал ее взгляд, повернулся к ней – и иллюзия тотчас разрушилась.

Силясь скрыть огорчение, она принялась болтать со старыми приятелями. И неотступно думала: каково это – обладать красотой и в одночасье ее лишиться? Каково это – взглянуть в один прекрасный день на себя в зеркало и увидеть страшную перемену? Думала она в этот момент в первую очередь о собственной красоте.

Нет, такого с ней не может случиться! Она не собирается идти на войну… хотя красоту можно утратить и при иных обстоятельствах. Черная оспа может изуродовать лицо и даже убить. А если перевернется карета, легко заполучить ужасные шрамы. А пожары случаются не только на войне. Бедняжка Генриетта Ратли как-то подошла чересчур близко к камину, и платье ее загорелось. Огонь довольно быстро удалось потушить, однако одна сторона ее тела оказалась жестоко обожжена. Более в свете она не появлялась…

– Отчего вы молчите? – спросил Дрессер, когда они входили в просторную столовую, рассчитанную минимум на тридцать гостей.

– Так, мрачные предчувствия, – честно призналась она. – Все оказалось даже сложнее, чем я предполагала.

– Помните, я рядом.

Когда он занял место слева от нее, Джорджия не знала, радоваться или печалиться тому, что к ней обращена изувеченная половина его лица. Хотя, наверное, так даже лучше, чем лицезреть воспоминание о былой красоте.

И – о боже! – прямо напротив них уселась Элоиза Кардус, плотоядно ожидая любой оплошности Джорджии, чтобы с наслаждением сообщить о ней потом сестрице. Слава богу, с ней рядом занял место Селлерби – возможно, очаровательный светский щеголь хоть немного ее отвлечет.

Оглядев гостей, Джорджия приуныла. Уэйвени откровенно строил ей глазки, что вызывало неприкрытую ярость его жены, толстенькой коротышки. Да и кумушка Ферн куда более интересовалась Джорджией, нежели содержимым собственной тарелки, а ведь она была записной сплетницей. Ведь это именно она упомянула подвиги кобылиц, а смех, который вызвало это едкое замечание, не сулил ничего доброго.

В горле у нее стоял комок. Болтая ложкой в тарелке с супом, Джорджия повернулась к герцогу Портленду в надежде завести спокойную и скучную беседу.

Глава 6

– Казалось, что все только и ждали удобного момента, чтобы наброситься на нее и разорвать в клочки! – не сдержался Дрессер, когда они с Томом Ноттоном пришли к себе в номер гостиницы. По пути он то и дело вспоминал взоры, подобные отравленным стрелам, которые дамы бросали в сторону леди Мейберри во время обеда.

– Эта ведьма Кардус даже позволила себе заметить, что почти монашеский наряд странно выглядит на ней. А леди Уэйвени тотчас возразила – мол, он куда более ей идет, нежели костюм богини. Я не понял, отчего все вдруг заулыбались, но в этом было нечто отвратительное! Ядовитые змеи, вот они кто! – А то, что вокруг графини вились поклонники, лишь усугубило положение. И герцог Бофор, и граф Селлерби… Даже женатый Уэйвени улыбался ей так, что его женушка едва не лопнула от злости! Неудивительно, что леди Уэйвени упомянула про какую-то театральную постановку. Неужели эта безумная барышня появилась на сцене в бриджах?

– Ты про леди Уэйвени? Не имел удовольствия быть с ней знакомым… На выпей эля, Дрессер, успокойся!

– Никакого ровным счетом удовольствия в этом нет, уверяю тебя. Весьма противная ханжа. – Дрессер отвернул краник у бочонка с элем и наполнил стакан. – Но я имел в виду не ее, а леди Мейберри. Неужели она еще и актриса?

– А-а-а, что-то такое смутно припоминаю…

– Какая-то любительская постановка?

– Да нет, насколько мне помнится. Спектакль состоялся в одном из лондонских театров.

– Тысяча чертей! Ей положительно нужна твердая рука!

Тут он вспомнил о недвусмысленном предложении Эрнескрофта об обмене – и ему стало не по себе.

– Ох, не завидую ее будущему супругу, кем бы он ни был! – покачал головой Ноттон.

– Ты сейчас говоришь искренне?

– Клянусь Богом!

– Однако она необычайно хороша собой…

– Но вот в качестве жены доставила бы уйму хлопот!

Ноттон был необычайно серьезен, и приходилось признать его неоспоримую правоту. Женитьба на леди Мейберри сулила массу хлопот, однако Дрессер прекрасно помнил все сказанное ее отцом – тот оказался весьма проницательным. Да, он мог сколько угодно завидовать размеренной семейной жизни Ноттона, однако такая размеренность свела бы его с ума за полгода…

Он сделал добрый глоток эля. Брак с леди Мейберри был невозможен в силу многих причин, да и она сама при встрече сделала все, чтобы разрушить даже самые робкие надежды. Во время обеда она была с ним холодна, а уходя, не сказала ни единого слова, не подарила ни единого красноречивого взора.

Но так просто он не отступится. И дело тут не только в ее ошеломляющей красоте. Тогда, на террасе, между ними возникло некое подобие дружбы – или ему показалось? Никогда прежде он не испытывал такого удовольствия от беседы с женщиной… как, впрочем, и с мужчиной, черт возьми!

– Теперь курочка возвратилась на знакомый насест, – сказал Ноттон. – А в замужестве барышня давала жару… ну, насколько я слышал. Наслаждалась вниманием мужчин – и женатых, и свободных, – потому неудивительно, что дамы ее недолюбливают.

– Внешность она себе не выбирала.

Ноттон озабоченно взглянул на друга:

– Будь благоразумен, Дрессер. Леди Мейберри – прелестная молодая женщина. Многие считают ее обворожительной. Но с такими, как она, хлопот не оберешься…

Дрессер вновь наполнил стакан и сел:

– Она куда уязвимее, чем можно предположить. Она успешно делала вид, что не замечает шуточек и колкостей на свой счет, но я-то сидел рядом. Она была вся словно туго натянутый лук и почти ни кусочка не проглотила за обедом.

– Неудивительно, что ее гнетет такое отношение, однако виной всему ее скандальные выходки, тут уж ничего не поделаешь.

– Увы – похоже, ты прав.

Однако его собственный разум, сердце и внутреннее чутье говорили как раз об обратном. Он готов был встать с ней спина к спине на горящей палубе, обороняясь от неприятеля. А ведь никто не спешил становиться на ее защиту. Семья в самом лучшем случае осуждала ее поведение и планировала вновь заключить в узилище, дабы предотвратить дальнейшие безумства. А в худшем – она становилась просто-напросто предметом купли-продажи, и стоимость ее была сопоставима с ценой доброй лошади!

Возможно, де Бофор искренне увлечен ею и смог бы защитить, но он еще так молод. Селлерби больше подходил в качестве кандидата в мужья. Возможно, именно поэтому он не слишком пришелся по душе Дрессеру. Хорош собой, элегантен, человек вполне светский – правда, ни черта не смыслит в скачках, – да и леди Мейберри, похоже, его отличает.

– А ты знаком с графом Селлерби?

Ноттон недовольно нахмурился:

– Типичный придворный. Птица высокого полета, не мне чета, однако мы встречались. Я был приглашен вместе с друзьями в его городскую резиденцию полюбоваться коллекцией скульптур. Сплошь современные подделки, но повторяют оригиналы с точностью до малейших деталей, – а ведь еще далеко не все, как он говорил, успели привезти из-за границы.

– Стало быть, он богач?

– Должно быть, так. Я даже думал купить парочку скульптур для своего сада. Энни они бы приглянулись, ведь все персонажи вполне одеты… Помню, Селлерби говорил, что новый вид гипса вполне способен противостоять причудам нашей погоды. Эти статуи обжигают, словно фарфор. Да, неплохо бы заполучить парочку.

Дрессеру вовсе не казалось разумным устанавливать классические статуи в парке уютного деревенского поместья, но он ничего не сказал. Вместо этого он вдруг подумал: понравились бы такие скульптуры Джорджии Мейберри, если бы он установил их в своем поместье? Если даже и так, она, как он всерьез подозревал, предпочла бы куда менее скромные варианты на тему античности. Так молода и уже так искушена… Хотя для вдовы это вовсе не преступление.

– Как твои переговоры с Эрнескрофтом? – спросил Ноттон.

Дрессер осознал наконец, что до сих пор лишь возмущался отношением гостей к леди Мейберри, а о деле и полслова не молвил. Хотя что сказать? Он сделал порядочный глоток эля.

– Видишь – топлю горе в кружке. Гослинг-Гоу погиб.

– Вот проклятие-то!

– Два дня назад. Разбушевался в стойле, безнадежно повредил ногу…

– Вот досада-то!

– И не говори…

– Так ты забираешь Фэнси Фри?

Дрессер терпеть не мог врать кому бы то ни было, особенно друзьям, однако ответил уклончиво:

– Мы обсуждаем возможность замены.

– Но тебе нужен жеребец, притом матерый.

– Сам знаю. Извини за резкость, но в последние пару часов события разворачивались вовсе не так, как я предполагал.

Ноттон понимающе кивнул:

– Тогда настаивай на полной выплате стоимости твоего выигрыша. Эрнескрофт вполне способен раскошелиться, а ты выберешь жеребца себе по вкусу. Поговаривают, что герцог Камберленд проигрался в пух и прах, а у него прекрасные конюшни. Знаменитый Ирод принадлежит именно ему.

Однако Дрессер покачал головой:

– Сомневаюсь, что на деньги, вырученные за Фэнси Фри, я смог бы купить Ирода. Как думаешь, сколько за него попросит герцог? Тысячу?

– Ну, если торг пойдет бойко, то, может, и поболее…

Однако обещанные Эрнескрофтом двенадцать тысяч меняли дело.

– Загвоздка в том, что Эрнескрофт диктует мне свои условия. А теперь ему известно, что сама по себе Фэнси Фри мне не надобна. Возможно, он даже считает меня сентиментальным и полагает, что мне будет жаль вырывать лошадку из ее привычного окружения. Но если он упрется и откажется поднять цену – что ж, тогда забираю Фэнси Фри. Сам знаешь, я на мели.

Ноттон пришел в ужас:

– Так ты подозреваешь Эрнескрофта в нечестной игре?

– Отнюдь. Просто он навязывает мне свою волю, а я пока не вижу способа воспротивиться. Придется вернуться в Дрессер-Мэнор, а на вырученные деньги вплотную заняться лошадьми. В любом случае я выручу более трех сотен.

– А что насчет крыши в Дрессер-Мэноре?

С языка Дрессера едва не сорвалось: «Да пусть себе догнивает», – однако он смолчал – эти слова шокировали бы друга.

– Поставлю парочку заплат. Не читай мне нотаций, Том! Так или иначе, я займусь в первую голову лошадьми.

– Но тебе нужна крыша над головой, пища с домашней фермы…

– Знаю-знаю! Но фермерство отменно скучное занятие!

– Ну, лишь в спокойное время, – вздохнул Том. – А ты вообще способен осесть на земле, жить себе спокойно, а?

Дрессер слишком хорошо знал ответ. К черту спокойную жизнь, когда маячит перспектива женитьбы на этой яростной рыжей бестии! К тому же этот брак принесет достаточно средств, чтобы обновить его поместье – и дом, и угодья, – да и на лошадей останется. А рыжекудрая бестия была ему по душе. К тому же она явно окружена недругами, и ей необходим рядом сильный мужчина.

Он вспомнил слова леди Эрнескрофт о мотыльках и пламени.

Но что за жизнь без риска?..

«Лиззи, за обедом было невыносимо! Такого я не ожидала.

Ты права была, дорогая моя, когда сомневалась в разумности моего столь долгого уединения. Я совершенно отвыкла от высшего света, потеряла нюх. Да что там, я не понимала и половины разговоров! А колкость про кобылку, призванную поразить меня в самое сердце, я вовсе пропустила мимо ушей.

Во всем виноват отец: это он настоял, чтобы я спустилась к гостям. Вот если бы я сама так решила, то изучила бы сначала список гостей и тщательно подготовилась.

Супруги Пранса за столом не случилось, однако сестрица ее, Элоиза Кардус, то и дело подливала маслица в огонь. Моей вины нет в том, что меня окружили сразу несколько молодых джентльменов, однако же Элоиза восприняла это как личное оскорбление и припомнила мне мой костюм богини.

Понимаю, как тебя это шокирует, но он прикрывал мое тело столь же целомудренно, как и наряды прочих дам. Просто выглядел неожиданно…

Вот гадина-то! Вот злобная кошка!

Нет, не кошка. Она больше смахивает на хорька со своим острым носом! Как думаешь, она все еще надеется заполучить де Бофора в мужья? Да, приданое у нее солидное, однако я бы ни гроша на нее не поставила! Возможно, ей удалось бы окрутить Селлерби, но вряд ли он бы с такой ужился.

Он, к слову, тоже пожаловал к нам, изображая великого знатока и любителя скачек. Я довольно едко его поддразнивала – еще бы, вряд ли он вообще хоть раз сидел в седле. Несмотря на то что мой траур еще не окончен, он явно пытался ухлестывать за мной. Впрочем, придется жестоко его разочаровать: пусть мне приятно его общество, да и вкусы наши во многом схожи, но когда я вновь соберусь замуж, то стану искать нечто большее, нежели просто доброго друга…»

Тут Джорджия благоразумно остановилась – ей не хотелось обнаруживать перед подругой тайных печалей, связанных с ее браком. Дикон был ей другом, но не более того. Больно об этом думать, однако это была сущая правда. Поэтому, наученная горьким опытом, она желала большего.

Теперь она сожалела о том, что позволила Селлерби писать ей, а еще сильнее о том, что отвечала на его письма. На первых порах она не принимала писем от джентльменов, за исключением самых первых, в которых все выражали ей свои соболезнования. Все прочие послания она отсылала назад нераспечатанными.

Когда же услышала о том, как яростно Селлерби бился за присуждение ей вдовьей доли, она сочла возможным написать ему благодарственное письмо – и как-то незаметно началась их переписка. И ей это было приятно: из его посланий она узнавала все светские новости, к тому же он так изящно умел писать о моде и искусстве… Но, возможно, она внушила ему ложные надежды.

Листок меж тем как-то сам собой кончился. Джорджия перевернула его и обмакнула перо в чернильницу.

«Поведаю тебе и еще об одном человеке – о лорде Дрессере. Прости, что пишу на обороте, но не хочу вводить тебя в расходы: тебе пришлось бы платить пошлину за два письма.

Этот Дрессер сущий оригинал, в этом нет никаких сомнений. Когда я впервые увидела его на террасе, он перегнулся через балюстраду так, что, казалось, вот-вот свалится вниз и разобьется. Но на самом деле он просто пытался рассмотреть цветочки.

Я не думала, что дальние плавания способствуют пробуждению интереса к садоводству. Полагаю, мне морские приключения не пришлись бы по вкусу – ведь я обожаю цветы! А когда вспоминаю буйное цветение нашего лондонского садика, а еще «Сан-Суси», то…

Но довольно жалоб. Все это в прошлом, а вскоре у меня будет другой сад.

Я ожидала увидеть кряжистого морского волка с дубленой кожей, но Дрессер, хотя и загорелый и явно обнаруживает военную выправку, в остальном человек на удивление… отесанный. И еще вполне молод. Ему, на взгляд, нет даже тридцати. И сложение у него весьма мужественное. Впрочем, ему еще многому предстоит научиться. Только представь: он подхватил меня на руки и усадил на парапет балюстрады! И проделал это, не спрашивая моего разрешения! Лишь затем, чтобы я рассмотрела цветочки в саду. Сознаюсь, меня это взволновало, к тому же он необычайно силен…»

Джорджия вновь помешкала, рассеянно водя по губам пером.

«Если не брать в расчет шрама, бесцеремонности и отсутствия изящных манер, в этом человеке положительно что-то есть. Он такой твердый, такой цельный, так уверен в себе и силен…

Какая досада – этот его ужасный шрам!»

Устыдившись своей реакции, она пообещала себе, что будет умнее, если им суждено вновь повстречаться. Для начала нужно спокойно описать его наружность:

«У бедняги на правой щеке ужасный шрам от ожога – кожа на нем блестит и морщится, шрам этот тянется по щеке до самой брови от уголка губ – кажется даже, что он все время усмехается. Конечно, я попыталась беседовать с ним как ни в чем не бывало… И все-таки ужасно жаль, что он так изуродован! Прежде он наверняка был настоящим красавцем. Густейшие черные волосы, ярко-синие глаза… нет, положительно, жизнь бывает несправедлива!

Меня уполномочили приглядывать за ним во время обеда, однако он великолепно справился и без моей помощи. Более того, даже помогал мне самим своим присутствием. Помог мне стать на якорь – вот вполне подходящее сравнение, – даром что он морской офицер! Если бы не он, мне куда труднее было бы выносить колкости дам и взгляды Уэйвени, полные вожделения. А ведь Уэйвени теперь женат и ему следовало бы блюсти приличия!

Когда матушка пригласила дам в гостиную, я сочла за благо не оставаться в обществе этих фурий, извинилась и удалилась к себе.

И здесь я намерена оставаться до самого конца моего траура, чего бы ни требовал батюшка. А потом вернусь в Лондон – в полном блеске, окруженная добрыми друзьями. И тогда, увидев меня, все вскоре поймут, сколь глупы были их подозрения на мой счет.

Кстати, вот тебе последняя светская сплетня: среди гостей был и герцог Графтон, причем с женой и любовницей одновременно! Поговаривают, герцогиня теперь требует развода… Жуткий скандал, бедная женщина… поведение ее супруга омерзительно и низко!

Кстати, о герцогах. Бофор вовсю пытался флиртовать со мной. Он ждет не дождется моего возвращения в Лондон, хотя и выражает беспокойство по поводу моей безопасности там. И полагаю, намекает он вовсе не на бунты ткачей и прочие народные волнения. Кстати, когда мы встретимся, напомни, чтобы я рассказала тебе историю Улисса. Это забавный момент».

Листок заканчивался, и Джорджия с трудом втиснула еще несколько строчек бисерным почерком:

«Похоже, Фэнси Фри пока ничто не угрожает. По крайней мере покуда Дрессер не приведет в порядок свою конюшню, лошадка останется дома. А за это время батюшка, возможно, придумает, что предложить победителю взамен. Но мое участие в этом деле благополучно окончено.

Жду скорейшего ответа, дорогая моя подружка!

Твоя Джорджия»

Джорджия сложила листок втрое, затем вновь втрое, потом достала палочку черного сургуча и свою золотую печать. Это была не фамильная печать графини Мейберри – просто литера Д в окружении цветочков, – но это был подарок Дикона. Интересно, когда она вновь выйдет замуж, удобно ли будет продолжать ею пользоваться?

Она взглянула на портрет покойного:

– Ты ведь не против, правда, любовь моя?

И вдруг, словно покойный и в самом деле ответил ей, Джорджия взглянула на черный сургуч и наморщила нос. Довольно! И пусть до конца ее траура еще несколько недель, но сегодняшний день казался ей началом новой жизни. Джорджия открыла ящичек секретера и достала палочку красного сургуча, подержала ее в пламени свечи, капнула на сгиб письма, а потом решительно прижала к алой капельке золотую печать.

Эта печать всегда будет напоминать ей о Диконе, а за мужчину, который воспротивится этому, она ни за что не выйдет!

Она отдала письмо Джейн, а после, подбодренная странным ощущением начала новой жизни, взяла другой листок и принялась набрасывать план триумфального возвращения в столицу через двадцать четыре дня.

В Лондон.

В свет.

В жизнь.

– Как? Я не поеду в Лондон? – Джорджия уставилась на отца во все глаза.

Он сидел в мягком кресле в их гостиной, но казалось, что восседает на троне. Матушка сидела подле супруга и выглядела столь же царственно.

Джорджия на диванчике ощутила себя полным ничтожеством…

Родители приехали из Лондона в Эрне специально для этого разговора, что весьма насторожило Джорджию. А она-то собиралась завтра уехать в столицу к родителям – ведь именно завтра истекал срок ее траура!

– Там чересчур опасно, – сказал отец. – Ты ведь читаешь газеты, дочка. Ткачи с фабрики спиталфилдского шелка перебили все окна в усадьбе герцога Бедфорда, протестуя против засилья французских шелков. А народ восстал против сурового налогообложения и сметает на своем пути всех и вся!

– Но я не ношу французских шелков, отец, и избегаю всяческой политики.

– И все-таки ты не поедешь, дочка.

Это было столь же непререкаемо, как воля Божья. И хотя Джорджия всей душой противилась этому решению, протестовать было бессмысленно – это было бы равносильно народному бунту, который непременно подавят. Тщательно взвешивая каждое свое слово, она произнесла:

– Я не могу оставаться здесь, отец. Подумают, будто я скрываюсь…

– Что никого особо не удивит – учитывая твое поведение.

– Но куда я могу уехать отсюда? Многие мои друзья все еще в городе – Херринги, чета Олбрайт, да и Перри…

– Увы, нет, – вмешалась матушка. – Он переехал в Йоркшир.

– В Йоркшир? Перри? Да он скорее поехал бы в дебри Африки!

– И тем не менее это так. Его вынудили к этому обязательства дружбы. Ты, возможно, читала в новостях, что граф Меллсардж две недели назад скоропостижно скончался. Сыновей у него нет, так что наследником его является один из друзей Перри, который совершенно не готов к новой роли.

– Какая досада! – Джорджия вложила в эти слова очень многое. Она так рассчитывала на Перри. – Меллсарджи казались такой приятной парой… А кто наследник?

– Брат покойного, недавно уволился из армии.

Военный. Совсем как Дрессер… Джорджия порой вспоминала о нем, думая, как он управляется с поместьем, – ведь он смыслит в этом не многим больше, чем в нравах бомонда.

Однако ее положение, похоже, не менее затруднительно.

– Перри вскоре вернется на юг, матушка, и я с радостью выслушаю его рассказы о приключениях, выпавших на его долю в глуши, но чтобы вернуться в город, мне вовсе не надобно, чтобы он непременно там был.

– Нет, Джорджия. – Отец был неумолим. – Обеспечить твою безопасность – мой святой долг.

– Тогда куда же мне уехать?

Она не останется здесь – нет, ни за что на свете, – и это внезапное препятствие, ломающее взлелеянные ею планы, было поистине невыносимо! Год, проведенный в Эрне, показался вечностью, но до этого самого часа она не ощущала себя узницей.

– Однако Джорджии во что бы то ни стало надобно уехать из Эрне, милорд.

Джорджия во все глаза уставилась на мать, не веря своим ушам. Ведь если она останется здесь, люди невесть что могут вообразить. Подумают, что она страшится возвращения в общество. Или что она и в самом деле в чем-то виновна. Возможно, ей следует навестить Уинифред…

– Ехать в Хаммерсмит? – воскликнула Джорджия, и неизвестно, чего больше было в ее ужасе: отвращения перед поездкой в захолустье или антипатии к ее вечно недовольной старшей сестрице, которая постоянно осуждала ее поведение.

– Можно подумать, что Хаммерсмит – какой-нибудь Крайний Север, а ведь он всего в десяти милях от твоего обожаемого «Сан-Суси»! Сейчас июнь, детка. И все, кто может себе это позволить, уезжают прочь из Лондона на свежий воздух, включая твоих друзей.

С этим Джорджия спорить не могла. Даже Перри в преддверии летней жары уезжал навестить деревенских приятелей, а это лето обещало быть необычайно жарким. Прошлым летом, когда состоялась злополучная дуэль, они с Диконом как раз планировали переезд в «Сан-Суси».

Она представляла себе свое триумфальное возвращение, появление во всем блеске в гуще бомонда – снова дворец, Мейфэр, парки, театры… Однако сейчас не лучшее время для придворных развлечений: король уже перебрался в Ричмонд на лето.

Хаммерсмит – прибежище схоластов и ярых католиков. Ее унылая сестрица будто нарочно вышла за человека, чье поместье находилось на окраине графства Хаммерсмит.

Уинифред, а ныне леди Треттфорд, была на два года старше Джорджии и вечно возмущалась тем, как выглядит сестра. Когда замаячила перспектива союза их семьи с графом Мейберри, Уинни настаивала, что именно она, по праву старшей сестры, должна стать графиней, однако Дикон и слышать о ней не желал – он хотел в жены Джорджию, притом незамедлительно. Родители попытались было отложить венчание, покуда не выдадут замуж Уинифред, но Дикон знать ничего не хотел.

Разумеется, Уинни пришлось выйти за виконта, и она тотчас оказалась в крупном проигрыше перед графиней-сестрицей. Однако она компенсировала это, всячески подчеркивая свое моральное превосходство над Джорджией, – отваживалась даже писать сестре нуднейшие письма, в которых осуждала ее непозволительное поведение. Впрочем, сестры уже многие годы недолюбливали друг друга.

Уинни будет не в большем восторге от визита сестры, чем сама Джорджия, это ясно как божий день. Однако похоже, что Треттфорд – единственное место, куда она сейчас может поехать. По крайней мере это не так уж далеко от города, как по воде, так и по суше, так что придется сделать хорошую мину.

– Я с удовольствием наведаюсь в Треттфорд, матушка, и счастлива буду увидеть младенца Уинни.

– Я тоже очень хочу поглядеть на малютку Шарлотту, – кивнула мать. – Поэтому буду сопровождать тебя, а отец вернется к своим обязанностям в городе.

Что за чудное путешествие ей предстоит…

– Хаммерсмит – это вовсе не глухая деревня, Джорджия. Уинифред будет развлекать тебя. Думаю, она затеет бал…

– Мама, но она всего полтора месяца назад разрешилась от бремени!

– Роды были легкими; она уверяет, что уже вполне оправилась. И с радостью исполнит свой долг.

– Что вполне естественно, – согласился граф. – Уинни – добродетельная дочь. Прекрасная идея, леди Эрнескрофт. Бал даст возможность некоторым людям встретиться вдали от городской суеты, где не важно, союзники они или противники… Вроде бы до города не так уж далеко, но нет лишних глаз и ушей.

Так вот оно что. Джорджию такая перспектива ничуть не обескуражила. Все в ее мире имело двойное дно, а любой поступок – тайную цель, но в ее власти было извлечь из этого выгоду для себя. Из Хаммерсмита она доберется до Лондона, любым способом…

– Мне понадобятся новые платья, – вздохнула она. – Мне нужно навестить портниху.

– Твой гардероб ломится от одежды, – возразила мать.

– Все старое и немодное.

– Но этим нарядам от силы год, и многие ты надевала лишь по разу. Помни, у тебя более нет богатого мужа, и некому потакать твоей глупой расточительности.

– У меня есть двадцать тысяч фунтов. – Джорджия старалась говорить как можно мягче. – И мне понадобятся деньги на мелкие расходы, отец.

– Что? Ну тогда ты растратишь весь свой капитал, мы и глазом моргнуть не успеем! Двух сотен с четвертью для тебя вполне хватит.

Джорджия с трудом удержалась от возражений, лихорадочно подсчитывая в уме:

– Если ты оплатишь мои счета, отец, то…

– И не подумаю! – Его щеки от гнева налились краснотой. – Тебе придется подтянуть поясок потуже, дочка!

Джорджия обычно тратила на одно-единственное платье двести фунтов, но спорить сейчас было бессмысленно.

– Будь по-твоему, отец…

Граф явно был изумлен, но испытал облегчение. А чего он ожидал? Бунта? Но его дети были благовоспитанны и никогда не перечили его воле.

И вновь она испытала смутное беспокойство – в этом мутном потоке ей почудились некие тайные подводные течения.

– Мы едем завтра же, – объявила мать, – так что иди и начинай собираться.

За нее все решили. Словно она какая-нибудь школьница.

Однако Джорджия почтительно склонила голову:

– Да, матушка!

Она поднялась с дивана, присела в реверансе и направилась к себе, как и следует благовоспитанной дочери.

– Это все проклятая политика! – пожаловалась она Джейн, плотно прикрыв за собой двери. – Я просто пешка в их игре – но по крайней мере они не подобрали для меня мужа! А ведь именно этого я и опасалась.

– Их выбор может быть хорош во всех отношениях – ведь лорда Мейберри избрали именно они.

– Это он выбрал меня. Хотя ты права, их выбор может быть недурен. Они не больше моего желают, чтобы я пошла за человека, менее знатного и богатого, чем я. Однако решение я все же предпочту принять самостоятельно. Боже, Треттфорд! – с отвращением воскликнула она. – Вот в какую дыру приходится ехать…

– Это вовсе не так уж плохо, миледи, – милое уютное поместье.

– И совсем недалеко от города! – Джорджия рассмеялась и обняла горничную. – А Уинни обещала развлечь меня. Бал! Наконец-то я буду на балу!

Джейн, в свою очередь, нежно обняла госпожу:

– Вы в добром расположении духа, миледи, и меня это несказанно радует. А у нас будет время заказать новые наряды?

– Похоже, я не могу себе этого позволить. Покуда вновь не окажусь замужем, у меня будет всего-навсего две сотни с четвертью на все расходы.

Джейн всплеснула руками в ужасе, однако быстро овладела собой:

– Что ж, тогда придумаем, как оживить старые платья!

Джорджия при мысли об этом сморщила нос, однако ответила:

– Нет. Не станем мы ничего оживлять. Все мои лучшие платья – единственные в своем роде, и в свете их наверняка хорошо запомнили. Любые попытки их перекроить или чем-то приукрасить будут выглядеть дешево и жалко. Оставим все как есть. Это будет знаком возвращения леди Мей – прежней, неизменной, несломленной.

– Ах, миледи, у вас не только храброе сердце, но и редкостный ум! Вы не по годам мудры.

– От души надеюсь на это, Джейн. Я знаю, что грязные слухи все еще не стихли, – так что еще мне остается, кроме как храбро появиться в обществе, дабы их опровергнуть? Я не намерена схоронить себя заживо в глуши и уж вовсе не собираюсь спасаться бегством за границу. Предпочту остаться собой. А совесть моя совершенно чиста.

Глава 7

Джорджия стоически перенесла четырехдневное путешествие в Хаммерсмит – отчасти благодаря тому, что они с матерью почти не разговаривали. Поразительно было, что матушка не читала дочери нотаций и не давала наставлений, как ей вести себя, дабы восстановить в глазах общества свою загубленную репутацию. И это было прекрасно!

Еще поразительнее было то, что мать даже не пыталась заговорить с Джорджией насчет выбора будущего супруга. Она поневоле забеспокоилась, не задумали ли родители что-то от нее втайне: а вдруг в Треттфорде они представят ее кому-то, кого избрали сами? Впрочем, это не имеет значения. Им не удастся ее ни к чему принудить! Будучи вдовой, она вправе выйти за того, кого выберет сама, – даже в свои неполные двадцать один!

Несмотря на всю приятность путешествия, Джорджия вздохнула с облегчением, когда они прибыли в поместье Треттфорд, располагавшееся неподалеку от деревушки Хаммерсмит, что на реке Темзе. Имение выглядело очень современно и стильно, окрестные пейзажи были прелестны, и Джорджия искренне предвкушала удовольствие от пребывания здесь.

Она почти физически ощущала близость столицы – особенно глядя на реку, по которой плыли многочисленные лодки. Если нанять лодку, то через какой-нибудь час можно оказаться в самом центре мира – именно это она намеревалась проделать рано или поздно, а уж способ-то найдется!

Уинни вышла приветствовать прибывших – она выглядела одновременно и несколько неряшливой, и на удивление похорошевшей. Ее домашнее платье было слегка расставлено, чтобы вместить налившиеся груди, и вся она округлилась, но это необычайно ей шло – прежде она была чересчур тощей и плоской. И появилось в ней еще что-то – она словно светилась изнутри.

Сестрица наконец-то выглядела довольной жизнью – причиной тому скорее всего ребенок.

– Мама, Джорджия, как же я рада вас видеть! Надеюсь, путешествие не утомило вас?

– Почти нет, дитя мое, – матушка не без труда выбралась из кареты, – а вправду сказать, состояние дорог оставляет желать лучшего. Ох! Мне немедленно нужны комната, чай и отдых, дочка…

– Конечно-конечно, – тотчас засуетилась Уинни и, взяв мать под руку, повела в дом.

Сияние, исходившее от нее, тотчас потускнело. Джорджия последовала за ними, одолеваемая невеселыми мыслями. Похоже, теперь между ней и сестрой куда больше общего, нежели в детстве. Обе вышли замуж, а родители все еще пытались ими повелевать.

Уинни проводила их наверх и показала матери просторную, богато меблированную комнату. Усадьба была невелика и не могла вместить много гостей накануне бала. Джорджия поняла вдруг, что Уинни уступила матери свою собственную опочивальню, а это означало, что, пока они будут гостить тут, Уинни придется делить постель с супругом. Интересно, что это для нее – удовольствие или испытание?

Дикон засыпал в ее постели лишь после совокупления, да и то не всякий раз. Ощущать рядом с собой его теплое тело было даже приятно, но он обычно раскидывался на кровати так, что ей не хватало места, а еще вечно вертелся во сне. Словом, Джорджию не прельщала перспектива спать с ним вместе постоянно.

Позаботившись о том, чтобы матери предоставили все необходимое, Уинни увела Джорджию в соседнюю комнату.

– Комнатка невелика, – извиняющимся тоном сказала Уинни, – но, помимо собственной, у нас здесь всего четыре приличные спальни, а в преддверии праздника, сама понимаешь…

На мгновение обе они отразились в зеркале, однако Уинни тотчас отступила в сторону. И Джорджия знала причину. Они слишком похожи… и все же слишком разные.

Волосы Уинни, гладко убранные, были тускло-каштановыми, а подбородок вял и невыразителен. В подростковом возрасте она мучилась прыщами, и хотя напасть эта миновала, на коже остались едва заметные неровности. Шрамики были почти невидимы, но Джорджия понимала: лицо сестры все же не выдерживает сравнения с ее собственным, нежным и безупречным.

Впрочем, Джорджия не видела в этом своей заслуги – так уж распорядилась природа. Уинни же, вероятно, была иного мнения, полагая, что природа обошлась с ней несправедливо.

– Комнатка мне очень нравится, – заверила она сестру, втайне желая ее хоть как-то утешить. – И вид из окошка прелестный, вдалеке даже река видна…

– Ну, строить дом ближе к берегу было бы опрометчиво – атмосфера там не слишком здоровая. Всем известно, что река не очень-то чистая.

– Даже здесь, вверх по течению от города?

– Увы. Однако именно поэтому Хаммерсмит куда здоровее Челси.

Увы, сестра по-прежнему всячески стремится ее уязвить: ведь «Сан-Суси», обожаемый Джорджией, находится как раз в Челси!

Джорджия безмятежно улыбнулась, снимая шляпку:

– Как мило с твоей стороны, что ты нашла время и силы развлекать меня – а ведь ты совсем недавно стала мамой.

– Этого потребовал отец. – Уинни расправила коричневый полог над постелью, разглаживая невидимую глазу складочку. – Однако бал послужит и на благо Треттфорда. Супруг всячески пытается выступить в роли миротворца между непримиримыми противниками, распри которых сотрясают королевство…

– Ты хочешь сказать, что на балу будет король собственной персоной?

– Его величество? Разумеется, нет! – Тут до Уинни дошло, что имела в виду сестра. – Джорджи!

– Ведь именно в нем корень зла, и тебе это известно! Он не желает примириться с теми, кто отказывается предоставить королеве права регента! Более того, я слышала, будто он слегка…

И Джорджия покрутила пальцем у виска.

Уинни побледнела и ухватилась за столбик кровати:

– Такие слова нельзя произносить даже шепотом, даже здесь…

Джорджия рванулась к сестре:

– Это была дурацкая шутка! Прости-прости, Уинни! Обещаю: такое более не повторится. Возможно, за время прозябания в деревне я сама немного спятила… – И, не давая сестре и слова вставить, поспешно прибавила: – Когда можно будет полюбоваться твоей малышкой?

Прием сработал.

– Сразу же, как только умоешься с дороги. А вот и теплая вода! Я вскоре вернусь и провожу тебя в детскую.

Уинни вышла из комнаты, а служанка Треттфордов уже наливала горячую воду в фарфоровый тазик. Когда служанка вышла, Джорджия старательно вымыла руки и лицо, удрученно думая, что визит этот будет очень долгим.

Тут подоспела Джейн с двумя объемистыми баулами, в которые были сложены предметы первой необходимости госпожи. Прочие ее пожитки должны были прибыть позднее – их отправили грузовой повозкой.

Матушка протестовала:

– Ну куда ты все это денешь?

– А какой смысл оставлять все в Эрне? – отвечала Джорджия, подразумевая кое-что иное.

Она не вернется более в Эрне – разве что будет наезжать туда в гости. Она торопилась отряхнуть самый прах его со своих ног! Там не должно было остаться ничего принадлежащего ей: ни платьев, ни нижних юбок, ни книжек, ни туалетных столиков и стульчиков…

– Джейн, когда будет время, найди место для моих пожитков, пожалуйста! Я совсем позабыла, что поместье такое маленькое… Наверное, придется мне придумать, где их хранить, до тех пор покуда я вновь не выйду замуж.

– Да, миледи. – Джейн закрыла двери за спиной лакея, притащившего еще два сундука. – Хотите сменить платье?

– Пока нет. Сегодня я оделась легко – ведь день выдался жаркий.

И разумеется, тотчас же передумала.

Она отметила четыре дня назад окончание траура тем, что, собрав все свои серо-лавандовые одежды, отослала их в дом викария для раздачи неимущим. Черные отправились туда же еще полгода назад. Она с радостью надела бы в путешествие что-нибудь розовое или желтое, однако здравый смысл возобладал, и Джорджия выбрала более спокойные цвета. Сейчас же время здравомыслия истекло.

– Найди какое-нибудь яркое платье, Джейн! И легкое… И еще посмотри, чтобы оно не было слишком измятым.

Джейн раскрыла сундук:

– Ну если тут такая жарища, можно вообразить, что творится в Лондоне!

– Не болтай ерунды, прошу!

– Сточные трубы наверняка прогнили насквозь, вскоре начнутся всякие болезни… – продолжала Джейн, бережно разворачивая платье из тончайшего муслина. – Так что благодарите Бога, что вы тут, а не в городе, и что весь цвет общества пожалует сюда!

– Ну, пусть так, на худой конец… Напомни мне, Джейн, чтобы я просмотрела список приглашенных, – нужно убедиться, что будут все нужные мне люди.

– Будет исполнено, миледи. Ну как вам это платье? В желтую полосочку?

– То, что надобно! – Джорджия принялась расстегивать голубое, в котором приехала.

Быстро облачившись в желтое платье с белой нижней юбкой, она взглянула в зеркало. Да, так много лучше. И все же чересчур простенько. Джейн отыскала шляпку, украшенную лентами в цвет полосок на платье, – картина слегка оживилась.

– Подай-ка шкатулку с драгоценностями. Я надену коралловые бусы.

Кораллы изумительно шли к цвету ее волос – отражение в зеркале радовало Джорджию все больше. Она надела еще коралловые серьги и перстень.

– Ну вот, – сказала она, вставая, – в таком виде я вполне готова возрадоваться счастью сестрицы.

– Ох, не стоило бы язвить, миледи! Ребенок – это всего-навсего ребенок.

– Расскажи это Анне Болейн.

– Кому, миледи?

– Второй супруге Генриха Восьмого.

– А-а-а, вот вы о ком. Но при чем тут…

– Она разрешилась здоровым младенцем, но это была девочка. Если бы Елизавета родилась мальчиком, Анна никогда не окончила бы свои дни на плахе.

– Но разве она не была осуждена справедливо, миледи?

– Возможно, да, но, возможно, и нет. Будь она матерью королевского сына и наследника, потребовались бы куда более весомые доказательства ее вины.

«А если бы у меня был сын, то жизнь моя не была бы теперь так печальна…» – вздохнув, подумала она.

Пусть Уинни не удалось родить сына, однако ее дитя появилось на свет спустя десять месяцев после венчания, так что сынок не заставит себя долго ждать. И никто не станет придирчиво следить, не округляется ли ее талия, и никто не будет настаивать, чтобы она обратилась к доктору, а ей, Джорджии, приходилось все это терпеть!

И ей пришлось повиноваться матери и обратиться к врачу, который заверил ее, что она вполне здоровая молодая женщина. Однако уверения его ничему не помогли… Тогда она сама предложила Дикону сходить к доктору, но муж лишь поднял ее на смех: «Да все со мной в полном порядке, любовь моя, ты и сама убеждаешься в этом всякий раз, как я навещаю тебя в спальне. Выбрось глупости из головы. Мы еще так молоды, детки появятся в свое время».

Но это время так и не настало. И вот она здесь…

Тут возвратилась сестра, и Джорджия отправилась восхищаться доказательством безусловной победы Уинни над ней. Правда, она почти ничего не рассмотрела. Крошечное существо почивало в золоченой, изукрашенной бантами колыбельке, а кружевной чепчик скрывал маленькое личико почти до самого подбородка. Джорджия подумала, что дитя наверняка страдает от жары, но ей пришлось исправно агукать и проделывать прочие приличествующие случаю глупости, тщательно скрывая зависть.

Разбередив таким образом свои раны, она возвратилась к себе в комнату. А что, если в ее бездетности виновата она сама? Что, если она бесплодна? Что, если доктор просто-напросто ошибся?

Что, если в новом замужестве она так и не сможет родить?

Дикон никогда не упрекал ее, но мужчины всегда хотят иметь наследника, особенно обладатели титулов и состояний. Джорджии вовсе не улыбалось остаться вторично бездетной вдовой, которую в любой момент могут лишить состояния.

Будучи замужем, она одно время полагала, что Дикон недостаточно часто навещает ее в постели, но на поверку дело оказалось вовсе не в этом. Одна из прислужниц на кухне, Мария, вдруг стала округляться в талии, однако божилась, что лишь однажды уступила своему жениху, который приехал навестить ее из Кента. И вправду, грешить регулярно у нее просто не было возможности: ее Майкл, наемный рабочий на ферме, насилу вырвался к невесте, и то один-единственный раз.

– Я так по нему скучала, ваша милость, – рыдала девушка. – Так уж скучала!

Выяснилось, что Мария приехала в Лондон в надежде на хорошие заработки: она рассчитывала накопить денег и купить домик, где бы они с молодым мужем могли выращивать овощи для пропитания и завести свинку… Случившееся было крахом всех ее надежд.

Домоправительница наотрез отказалась оставить Марию в доме, опасаясь, как бы та не развратила прочих слуг. Спорить с суровой госпожой Хаунслоу не приходилось – она пригрозила в случае чего уволиться, но была слишком ценна для хозяев. Джорджия кинулась к Бэбз Херринг за советом, и та рассказала ей про «Приют Данаи», где находили пищу и кров заблудшие и соблазненные служанки.

Джорджия отвезла туда Марию, готовая заплатить сколько потребуется за ее содержание, и с изумлением встретилась там с самой маркизой Родгард.

Леди Родгард, как выяснилось, была основательницей приюта и всячески привлекала великосветских леди выступать в роли патронесс. В качестве платы за содержание Марии леди Родгард потребовала, чтобы леди Мейберри стала одной из патронесс. Джорджия с радостью согласилась – слишком уж растрогала ее история злосчастной Марии. Большинство падших женщин в приюте были соблазнены или даже изнасилованы членами семей, куда они нанялись на работу, или гостями дома.

К каждой несчастной здесь относились бережно и заботливо, а если появлялась возможность выдать кого-то замуж, то бедняжек даже обеспечивали приданым. В этом и должно было заключаться участие Джорджии. Она обеспечила Марию приданым и вносила ежемесячные взносы в фонд. Суммы для нее были пустячными. Десять гиней позволяли Марии с женихом получить все, чего они желали, а некоторым требовалось и того меньше.

Джорджии приятно было помочь бедняжке, однако кое-что опечалило ее до глубины души. Тогда Джорджия вернулась домой из «Приюта Данаи» мрачнее тучи. Она получила очередное доказательство того, что от случайных совокуплений и даже от жестокого насилия рождаются дети. Тогда почему она, добродетельная и любимая жена, ни разу не понесла?..

Вошла Джейн со стопкой накрахмаленных и отглаженных сорочек.

– Ну как младенчик, миледи?

– Совсем крошка, – улыбнулась Джорджия. – Но если я хочу такую же, то мне надобно сначала избрать себе супруга…

Другого пути не было. Женщина без мужа – ничто.

Джорджия, сев у окошка, принялась изучать списки приглашенных. Первыми перечислялись неженатые герцоги.

– И все-таки Бофор подходит более прочих… Он лишь немногим старше меня, и, похоже, с ним мне легко будет поладить. Он по характеру уступчив…

– Да полно вам, миледи! Хотите уступчивого супруга – выберите какого-нибудь выжившего из ума богатенького старикашку.

– Морщинистого и беззубого? – Джорджию передернуло. – Нет уж, уволь! Так… Герцог Бриджуотер. Но, похоже, он не намерен жениться. Поговаривают, будто одна из сестер Ханнинг разбила его сердце, но, подозреваю, он просто повенчан с каналами, которые увлеченно строит…

– И от этого брака имеет множество достойных потомков!

– Ты умница, Джейн! Когда-нибудь непременно повторю в свете эту твою шутку. Итак, далее… Боултон холост, но ему за сорок и он делается все более странным. Теперь маркизы… увы, Ашард покинул сей мир, а прочие все женаты. Что ж, придется мне удовольствоваться очередным графом.

– Вы бы искали достойного человека, которого сможете полюбить, миледи.

– Я смогу полюбить лишь нужного человека, Джейн. Но влюбиться в мужчину титулом ниже графа? Нет уж, уволь.

Молчание Джейн было весьма красноречиво. Джорджия взглянула на горничную:

– Разве твой статус среди прислуги не отражение моего? Сейчас ты горничная графини Мейберри. Хочешь стать служанкой виконтессы Нищенки-Скромняшки или леди Замарашки, если я выйду за какого-нибудь барона? – Она вдруг вспомнила о лорде Дрессере, но тотчас отогнала эту мысль. – И ты легко смиришься с тем, что служанки, прежде заискивавшие перед тобой, станут смотреть на тебя сверху вниз? – Она видела, что Джейн уже колеблется, и продолжала: – А теперь представь: я становлюсь герцогиней и верчу этими великосветскими курами как хочу…

– Я лишь хочу, чтобы вы были счастливы, миледи.

– А по-другому не видать мне счастья как собственных ушей! – Джорджия быстро написала что-то на листке. – Пойду поговорю с сестрицей.

Уинни была у себя в будуаре – нацепив на нос очки, она прилежно шила крохотное платьице. Выглядела она не слишком элегантно, но, похоже, по-прежнему была довольна собой.

Она взглянула на сестру поверх очков:

– Ты всем довольна, Джорджия? Ни в чем больше не нуждаешься?

Джорджия присела рядом с сестрой.

– Да, благодарю. Что за прелестное платьице! Шарлотта будет в нем обворожительна.

Лицо Уинни расцвело в улыбке. Отлично.

– Да, насчет бала… не могла бы ты добавить к списку приглашенных несколько имен?

– Разумеется, дорогая. Знаю, как ты нуждаешься в дружеской поддержке.

Джорджию задел покровительственный тон сестры и намек на ее скорбное положение, однако она лучезарно улыбнулась:

– Чета Херринг все еще в Лондоне – Бэбз отказалась разлучаться с мужем, у него неотложные дела в правительстве, – а поместье Торримондов отсюда совсем недалеко…

– Разумеется, я пошлю им приглашения.

Джорджия плавно перешла к следующему пункту своего плана:

– А кого из герцогов ты пригласила?

– Ньюкасла, Бедфорда и Графтона.

– Может, пригласить еще Бофора и Бриджуотера?

Уинни удивленно взглянула на сестру:

– Однако в качестве поддержки тебе куда важнее герцогини, а эти двое – холостяки…

Уинифред была отнюдь не глупа – Джорджии более не имело резона скрывать истинные намерения.

– Может быть, я лелею надежду стать герцогиней?

– Ну, памятуя твое прошлое, может быть, тебе не следует столь высоко метить?

Безжалостная прямота.

– Я ничего дурного не сделала тебе, Уинни. Почему ты так жестока? Ведь я ни в чем не виновата.

– Однако в свете иное мнение на сей счет.

– Тогда придется изменить мнение света обо мне. Что же касается нового мужа, то мне некуда спешить, – солгала Джорджия. – Я хочу, чтобы мой второй брак был безупречен во всех отношениях.

Уинни сощурилась, и Джорджия поняла, что именно уловила сестра в ее словах: стало быть, первый брак Джорджии был небезупречен.

– Я имею в виду, разумеется, что в следующем браке Господь благословит меня потомством, как благословил тебя, моя дорогая.

– О да! Но, Джорджи, этого никогда нельзя знать заранее. Может быть, тебе стоит выйти за вдовца с детьми…

Это была совершенно новая идея, и Джорджия стала ее обдумывать.

– А у тебя есть на примете молодые вдовцы с детьми?

– Эвердон, – сказала Уинни. – И Актон, жена которого на протяжении восьми лет произвела на свет пятерых малюток, так что он, возможно, даже чересчур… плодовит.

– О господи!..

– И все его детки наперечет – дочери. Тебе нужен вдовец, имеющий сыновей, если и вправду ты не можешь…

– Ничего подобного! Доктор уверял меня в обратном!

– Сама посуди, откуда докторам знать такое?

– Но это знаю я! И я в себе уверена! – Прежде чем они успели вновь повздорить, Джорджия протянула сестре листок: – Вот еще несколько джентльменов, которых мне хотелось бы видеть. Они всего-навсего графы…

Проклятие! Треттфорд – всего-навсего скромный виконт, поэтому в ее словах прозвучала колкость – правда, непреднамеренная. Но это почти не меняло дела.

– Я вовсе не хочу наводнить ваш дом гостями, ведь дом не так велик, – поспешно сказала она и тотчас поняла, что вновь допустила оплошность – в ее словах легко было усмотреть насмешку.

Улыбка Уинни словно примерзла к губам.

– Пока стоит хорошая погода, гости могут веселиться на террасе и в саду. Мы развесим фонарики на деревьях и по озеру тоже пустим вплавь фонари. Это будет обворожительно.

Совершенно в духе Уинни: назвать прудик озером. Однако Джорджии и в голову не приходило, что можно пустить фонарики вплавь по воде. Когда-нибудь, когда вновь обретет собственный дом и сможет предаваться там развлечениям, она непременно это проделает!

И это будет скоро!

– Жду не дождусь праздника, чтобы на это полюбоваться. Подготовка к балу и приему сильно прибавит тебе хлопот, Уинни, и не вздумай этого отрицать! Прошу, позволь помочь тебе! – И, дабы усыпить подозрения сестры, Джорджия поспешно прибавила: – Признаюсь: я соскучилась по устройству увеселений, но искренне хочу облегчить тебе жизнь! Тебе ведь нужно заботиться о малютке Шарлотте.

– Что ж, можешь помочь с составлением приглашений, – смягчилась Уинни. – Ну и с цветочными украшениями. Ты ведь всегда знала толк в цветах.

«И сейчас знаю, – подумала Джорджия. – Я нисколько не переменилась». Вслух же она промолвила с улыбкой:

– Разумеется, моя дорогая!

Глава 8

Джорджия с жаром приступила к своим новым обязанностям и тотчас принялась разыскивать главного садовника сестры. Найдя его, поинтересовалась, какие цветы и декоративная зелень растут в саду, а покуда они обсуждали этот вопрос, ей кое-что пришло в голову.

– А в вашем саду высажена никоциана? – спросила она. – Наверное, матушка присылала вам семена.

Пожилой садовник поморщился:

– Да, я высаживал их, миледи, вон там, в дальнем уголке. Отвратные, некрасивые цветы.

– Но после захода солнца они волшебно пахнут! Возможно ли высадить их в горшки и расставить там, где вечерами будут прогуливаться гости? – И, видя недовольную мину, которую скорчил садовник, добавила: – Поставьте горшки там, где их не будет видно.

– Попробовать можно, миледи. А если цветы погибнут, то невелика потеря.

Джорджия с трудом сдержалась.

– Уверена, вы всем сердцем желаете, чтобы праздник у леди Треттфорд имел успех. Так где растет никоциана?

Садовник угрюмо указал на небольшой газон за пышными зарослями наперстянки и дельфиниума. Найдя нужное растение, Джорджия нежно коснулась бледного цветка в форме раструба.

– Надеюсь, пересадка в горшки вас не погубит – вас, мои милые, пока явно еще не оценили по достоинству. И надо попросить отослать семена в поместье Дрессера.

Джорджия с улыбкой прогуливалась по садику, восхищаясь удачными клумбами и качая головой при виде неказистых. Она частенько вспоминала ту встречу на террасе дома в Эрне. Порой она почти физически ощущала сильные руки вокруг своей талии, вспоминала, как легко эти руки подняли ее, как спокойно и надежно ограждали от опасности упасть…

Вспоминая, как тогда ее охватила дрожь, Джорджия тотчас вспомнила и его изуродованное лицо – и очарование рассеялось. Несколько ночей потом она просыпалась в ужасе: ей снилось, что на лицо капает расплавленная смола, – вскакивала в холодном поту и стремглав бежала к зеркалу, чтобы убедиться – с ее лицом ничего не случилось.

А порой ей даже хотелось встретиться с этим человеком вновь – чтобы удостовериться, что ощущение странной дружбы между ними и какого-то родства ей не померещилось. И все-таки она рада была, что сейчас он далеко отсюда, в Девоне, и всецело поглощен заботами о своей ветхой усадьбе.

Джорджия вернулась в дом, чтобы проверить, как идут дела у секретарей, пишущих приглашения. Вновь просматривая список приглашенных, она увидела имя Селлерби и задумалась.

Он продолжал забрасывать ее письмами, даже когда она перестала отвечать на них, и прислал в подарок изумительную вазочку венецианского стекла в форме сердца. Это был уж вовсе не дружеский жест. К тому же она получила ее в день официального окончания своего траура, что усугубило ощущение неудобства.

Джорджия отослала подарок назад, однако не получила ответа, а вскоре уехала на юг. Так что письмо, возможно, и пришло.

Нет, она не хотела видеть этого человека на балу!

Однако галочка напротив его имени в списке указывала, что приглашение для Селлерби уже написано. Переворошив стопку приглашений, Джорджия нашла листок, торопливо сунула в карман и для вида продолжила просматривать остальное.

Что? Она выхватила из стопки еще одно запечатанное письмо и поспешила с ним в будуар сестры.

– Ты пригласила лорда Дрессера?

– Дрессер? – рассеянно произнесла Уинни, с трудом оторвавшись от малютки, которую держала на руках. – Матушка упоминала имя этого человека, просила пригласить его. Сказала, что ему полезно бывать в обществе.

– Но он же в Девоне!

– А матушка сказала, что он сейчас в Лондоне. Разве на письме не указан адрес?

– Мортон-стрит… – прочитала Джорджия. – А я была уверена, что он у себя в Девоне.

– Получить приглашение – это всегда честь, даже если приглашенный не может прибыть, – пожала плечами Уинни.

– От души надеюсь, что он не сможет принять приглашение!

– Отчего же? С ним что-то не так?

– Нет. – Джорджия ни за что не стала бы рассказывать о его наружности и своем отношении к ней. – Ровным счетом ничего. Все дело в Фэнси Фри. Батюшка все еще старается подсластить пилюлю…

– Что ты бормочешь, словно ума лишилась? Сядь-ка и объясни толком.

Джорджия присела рядом с сестрой, однако ее вниманием завладела малышка Шарлотта: ее по-прежнему трудно было разглядеть в пене кружев, но в крошечных пальчиках и широко распахнутых глазенках, устремленных на мать, поистине было нечто завораживающее…

– О-о-о, она красавица!

– От души на это надеюсь. – Уинни улыбалась дочурке. – И здоровенькая, благодарение Господу. В столь нежном возрасте детки так уязвимы. Так какую пилюлю папенька хочет подсластить? И кому?

– Видишь ли, Фэнси Фри… – И Джорджия рассказала сестре всю историю.

– Как все запутано, – вздохнула Уинни. – Но если поместье лорда Дрессера и вправду пребывает в плачевном состоянии, то неудивительно, что батюшка не спешит отправлять туда столь великолепную лошадь.

– Но Картахена ничем не хуже и живет себе там как ни в чем не бывало.

– Вероятно, это просто дело привычки. Кто-то счастливо живет в хижине, а вот мы так не смогли бы. Даже простой господский дом кажется неудобным – ведь мы выросли в Эрне, – но этот же дом многим показался бы дворцом.

– Но ведь верно и обратное, правда? Выросший в хижине здесь чувствовал бы себя неловко, а нам не пришлась бы по душе жизнь в королевском дворце.

– Вот уж только не в Сент-Джеймсе! – воскликнула Уинни, и сестры рассмеялись. Дворцовые покои продувались насквозь, по коридорам вечно гуляли сквозняки.

– Неудивительно, что их величества перебрались в Букингемский дворец, – сказала Джорджия.

– Хочешь подержать мою деточку? – спросила Уинифред. Все время, покуда они разговаривали, она не отрываясь смотрела на дочку.

Инстинкт подсказывал Джорджии, что не следует обнаруживать острого интереса к ребенку, однако ей так хотелось подержать малютку! Она присела на диван подле сестры и осторожно взяла младенца на руки.

– Добрый вечер, моя красавица!

Малютка открыла и закрыла ротик – увидев это, Джорджия пришла в бурный восторг:

– О-о-о, она уже пытается говорить!

– Для этого, думаю, пока рановато, однако она у меня настоящая умница.

– Она совершенство! – искренне вырвалось у Джорджии.

Внутри у нее все болезненно сжалось. Впервые она отчаянно хотела иметь дитя – всей душой и всем телом. Прежде желание иметь наследника было вопросом супружеского долга, а еще способом доказать свою женскую состоятельность. Теперь же она просто желала стать матерью. Джорджия коснулась крошечной ручки, и малютка цепко схватила ее за палец.

– Какая она сильная!

– Ну, чересчур сильной ей быть ни к чему, – возразила Уинни. – Она станет обворожительной истинной леди.

«Будь такой, какой сама захочешь, – мысленно обратилась Джорджия к ребенку. – А уж твоя тетя о тебе позаботится!»

– Итак, этого Дрессера надобно задобрить, – размышляла вслух Уинни. – Если он к нам пожалует, я сделаю все от меня зависящее. Однако зачем это нужно? Неужели батюшка надеется, что он согласится удовольствоваться меньшей суммой, чем истинная стоимость Фэнси? Но это, как мне кажется, не вполне правильно.

– Нет, дело не в этом. Просто у отца нет в конюшне жеребца, равного по цене Фэнси, на которого можно было бы ее обменять. – Джорджия все еще зачарованно смотрела на младенца, пускающего пузыри. Обращаясь к малышке, она сказала: – Вот если бы твой дядя Артур не был таким дураком, твоему благородному дедушке ничего не стоило бы расплатиться за Фэнси Фри и покончить с этим делом!

Уинни выхватила у сестры младенца:

– Не смей критиковать брата в присутствии моей дочери!

– Отчего бы нет? Проиграть в карты десять тысяч, когда годовой доход морского офицера составляет всего тысячу, – это ли не глупость? Отцу не следовало вмешиваться: пусть бы братец сел в долговую тюрьму, – но он предпочел заплатить его долги, чтобы Артур остался на плаву… то есть во флоте. Забавно-то как!

– Ты это о чем?

– Я про «остаться на плаву» и «во флоте». Непременно напишу едкую эпиграмму!

– Джорджи, не следует истинной леди быть чересчур умной.

Малютка вдруг испустила пронзительный вопль, и Уинни захлопотала над ней:

– Тише, моя дорогая, тише! Твоя тетушка вовсе не хотела тебя расстроить!

Джорджия поднялась и отошла в сторонку. Господи, сколько шума от такой крошки!

– Маргарет! – позвала Уинни. Тотчас вбежала полногрудая служанка и унесла ребенка. Когда вновь воцарилась тишина, Уинифред сказала: – Детка, должно быть, проголодалась. Я наняла для нее прекрасную кормилицу.

– Я сказала лишь, что Артур сильно прибавил хлопот всем нам. Ему следовало бы как минимум признать свою вину и хотя бы изобразить раскаяние! Ну а потом Пранс с этими его новыми статуями для Эрне и еще зеркальная стена… И сам батюшка…

Уинни зажала уши:

– Джорджи, перестань! Разлада в семье допускать нельзя!

– Тогда мужчинам надлежит вести себя как подобает! – отрезала Джорджия, но тотчас устыдилась своего порыва: – Прости меня, Уинни. Наверное, нам следует уважить отца.

– Наверное? – всплеснула руками Уинни. – Ты невозможна, Джорджи!

– Однако почему нашим братьям не поступить так же?

– Потому что они мужчины!

Сестра, казалось, вот-вот разрыдается, и Джорджии волей-неволей пришлось смолчать, хотя едкий ответ вертелся на языке. Она мало встречала мужчин, достойных почтения, и большинство просто-напросто пропали бы, если бы рядом не было женщин, наставляющих их на путь истинный.

– Теперь припоминаю эту историю с лошадьми, – вдруг сказала Уинни. – Правда, тогда я только что произвела на свет Шарлотту, поэтому мне было не до сплетен. Однако Треттфорд, помнится, говорил, что Дрессер намеревался заполучить Гослинга-Гоу.

– Что-о-о? – воскликнула Джорджия. – Так Дрессер затеял все это, чтобы потом поторговаться? Вот хитрый негодяй! Какая жалость, что это ужасное животное пришлось пристрелить! Этому жеребцу самое место было бы в конюшнях Дрессера с протекающей крышей и гнилой соломой. Но бедняжку Фэнси Фри надо спасать, поэтому Дрессер, когда пожалует сюда, не должен ни в чем знать отказа!

В голове у нее стала зарождаться блестящая идея.

– Он совсем неотесан? – спросила Уинни.

– Отнюдь, – честно ответила Джорджия. Конечно, он сграбастал ее в охапку совершенно по-мужичьи, но несправедливо было бы назвать его неотесанным. – Все-таки он настоящий моряк, вояка… и, похоже, его интересует исключительно конюшня.

– Что ж, остается надеяться, что когда он приедет, то почистит башмаки.

Джорджия, расхохотавшись, простилась с сестрой и уже у себя в комнате поняла вдруг, что Уинни вовсе не шутила.

Что же до своей идеи… Джорджия как следует обдумала ее и направилась в покои матери.

Матушка писала какие-то письма – это было основным ее занятием здесь. Почти все они адресованы были супругу, от которого также регулярно приходили послания. Джорджия поняла, что мать куда активнее вовлечена в управление семьей, чем ей казалось прежде, – возможно даже, именно ее твердая рука направляет вспыльчивого мужа и сдерживает его порывы.

Неужели это называется «почтительностью к мужчине»? А если матушкины советы так важны для отца, с какой стати ей сидеть здесь, в Треттфорде? Чтобы приглядывать за своевольной дочкой?

Джорджия присела перед матерью в реверансе:

– Как полагаете, матушка, можно ли мне съездить в город на денек? Я найму лодку и…

– В этом нет нужды, – произнесла мать, не переставая писать.

– Но лорд Дрессер…

Матушка соблаговолила наконец оторваться от письма и озабоченно взглянула на дочь. Джорджия расхохоталась:

– Что вы вообразили, матушка? Что я от него без ума? Просто я только что узнала, что он сейчас в Лондоне и приглашен на бал. Я полагала, что он возвратился к себе в Девон.

– Я и сама так полагала, однако если ты говоришь…

– У меня к нему дело: нужно убедиться, что у него есть приличная одежда, он умеет элегантно кланяться, сносно танцует. Ведь вы сами просили меня приглядывать за ним, – прибавила она лукаво.

– Н-н-ну да… но его можно вызвать сюда.

– Однако если он нуждается в приличном костюме, то здесь его негде будет взять.

– И ты хочешь сама посетить столичные магазины, разумеется, – сказала мать. – Так что заодно улучшишь и свой собственный внешний вид. – Она умолкла, обдумывая ситуацию – так, словно это был важный политический вопрос. – Мы определенно не хотим, чтобы лорд Дрессер чувствовал себя на балу не в своей тарелке.

– Определенно не хотим!

– Очень хорошо. – Джорджия уже готова была торжествовать победу, однако мать разрушила все ее надежды: – Я еду с тобой.

– И ты будешь надзирать за преображениями лорда Дрессера с моей легкой руки?

Мать посмотрела на дочь так, словно та предложила ей искупаться в Темзе.

– Я хочу побеседовать с твоим отцом. Далеко не обо всем можно написать. А поскольку в городе мы с тобой отправимся каждая по своему делу, тебя должны сопровождать горничная, а также лакей. Последний необходим на тот случай, – прибавила она, – если лорд Дрессер не сможет встретить тебя на причале и сопровождать с первой до последней минуты.

Такая перспектива не вдохновляла. Джорджия выдумала первый попавшийся предлог, чтобы отпроситься в Лондон, и вовсе не подумала о последствиях. Короткая встреча с Дрессером и пара дельных советов – это одно, а вот томиться в его обществе долгие часы – совсем другое.

– Так он не по душе тебе, дочка? Его грубоватые манеры оскорбили тебя?

Джорджия честно созналась, что дело вовсе не в его манерах, а совсем в ином: ей стыдно вспоминать свою реакцию на его внешность.

– Возможно, лакея будет довольно, если лорд Дрессер занят, – прибавила она.

– Сейчас я напишу ему. – Леди Эрнескрофт взяла новый листок и черкнула пару строк, но вдруг проницательно взглянула на Джорджию: – Ты ведь не намереваешься там напропалую развлекаться?

– Разумеется, нет!

– Придется поверить тебе на слово.

– Матушка! Ну зачем мне это нужно?

– Понятия не имею. Просто, зная тебя…

– Я прекрасно понимаю, что мое поведение должно быть выше всяческих похвал, что я должна быть вне подозрений, поэтому не намерена ввязываться ни в какие авантюры.

– От души на это надеюсь, однако… – Леди Эрнескрофт задумалась, и Джорджия затаила дыхание. Ей почудилось, что мать вот-вот переменит свое решение, однако та сказала: – Надеюсь также, что лорд Дрессер свободен и сможет тебя сопровождать. Он не позволит тебе своевольничать, а поскольку с тобой будет горничная, то приличия будут соблюдены и никто не посмеет раздуть из этого скандал.

Джорджии не понравилось напоминание о том, что кое-кто готов раздуть скандал на пустом месте, однако отказываться от поездки в Лондон она не намеревалась ни при каких условиях.

– Тогда я закажу лодку, – сказала она. – На завтра, матушка?

– Если это совпадет с планами лорда Дрессера. Мы получим ответ от него через несколько часов. – Леди Эрнескрофт обмакнула перо в чернильницу и приписала еще пару строк. – И лодку я закажу сама. – Она взглянула на дочь. – Если гардероб лорда Дрессера потребует пополнения, отведи его к Парджетеру.

– К Парджетеру? К этому старьевщику? Давно мечтала увидеть одежды, отвергнутые почтенными джентльменами!

– Ты могла бы отвезти туда кое-что из собственного гардероба.

– И на балу увидеть кого-нибудь в моем уникальном платье? Вот это был бы скандал, матушка!

– Полагаю, в этой мастерской их переделывают до неузнаваемости.

Мать дописала письмо и посыпала его песком.

– Нет, матушка, с моими туалетами такой фокус не пройдет. Кроме того, я намереваюсь многие из них носить.

– Надеюсь, ты не имела в виду костюм богини.

Джорджии немедленно захотелось появиться на балу у Уинни именно в нем, но это было бы полнейшим безумием.

– Нет, я не его имела в виду, матушка.

А вот «павлинье платье»…

– Так ты отказалась от мысли обновить свой гардероб?

– А разве у меня есть выбор? Моих денег на мелкие расходы для этого недостаточно, а перешивать наряды, чтобы их ненароком не узнали кумушки, я почитаю ниже своего достоинства.

– Твоя сила духа – это одновременно и благословение, и проклятие, Джорджия. Мне остается лишь молиться, чтобы Небеса победили… – Мать сложила и запечатала письмо. – Отошли это.

Взяв письмо, Джорджия удалилась, озадаченная последними словами матери. Отчего она заговорила про проклятие, про Небеса? Они же обсуждали всего-навсего платья.

Она отдала письмо лакею и поспешила к себе.

– Джейн, мы должны найти платье с павлиньим узором! Я надену его на бал!

– Вы же собирались надеть другое – ну, то, с вышитыми цветочками примулы.

– Которое я ни разу не надевала, потому что оно ужасно скучное!

– Вам и надобно надеть что-нибудь скромненькое, миледи, а то, с павлиньим узором, все помнят еще с прошлого сезона.

– В этом-то и штука! Я же сказала, что леди Мей вернется в свет во всем своем блеске! При чем тут какая-то унылая примула? Павлиний узор – ровно то, что нужно: мое триумфальное возвращение запомнит весь бомонд! А еще, Джейн, мы едем в Лондон! Уже завтра. Всего на денек, но мы непременно навестим твою сестру и узнаем все о последних модных новинках.

– Это потрясающая новость, миледи, – просияла Джейн и убежала разыскивать павлиний наряд.

Джорджия же пустилась в пляс, кружась в упоении по комнате.

Сестра Джейн, Мэри Гиффорд, была ее личной модисткой. Прежде она была простой портнихой, но однажды Джейн уговорила госпожу заказать у нее для зимнего сезона платье из зеленого бархата. И Мэри справилась с делом столь блистательно, что теперь Джорджия одевалась только у нее. С ее легкой руки Мэри теперь обшивала еще нескольких великосветских леди. Теперь попасть к ней считалось престижным, а цены на ее работу были необычайно высокими.

Платье с павлиньим узором тоже придумала она. Оно было сшито из прозрачного черного шелка, спереди красовалась роскошная вышивка в виде радужных перьев, однако изюминкой наряда был шлейф, с удивительной точностью имитирующий сложенный павлиний хвост.

Мэри сшила и поразительное платье с изысканным названием «embrun de mer»[1] – волны невесомой сверкающей прозрачной ткани всех оттенков зеленого свободно колыхались вокруг корсажа, а не были пришиты к нему, как у большинства платьев. В танце это произведение портновского искусства и впрямь напоминало морские брызги, оправдывая свое название. Даже надетое поверх корсажа и нижней юбки, оно выглядело волшебно.

У Мэри и Джейн были сомнения по поводу костюма богини, однако Джорджия настояла и была звездой на Пиру олимпийцев два года назад. Она изображала Афродиту в классическом греческом одеянии, которое создавало иллюзию полностью обнаженной груди. На самом же деле тело ее до самой шеи было скрыто плотно облегающей тканью телесного цвета. Это было потрясающе забавно, и Дикон так гордился ею.

Разумеется, теперь злые языки утверждали, что она тогда и в самом деле была почти обнажена. Сейчас ей положительно стоило вести себя скромнее – по крайней мере некоторое время. Но все-таки она едет в Лондон! И совсем скоро будет танцевать на балу в своем «павлиньем платье»…

Что же до лорда Дрессера, то она поклялась себе не выказывать ни тени смущения при виде его увечья. Он получил эту рану на королевской службе и достоин лишь самого доброго отношения. Особенно теперь, когда послужил столь великолепным предлогом для поездки в Лондон.

Глава 9

Дрессер стоял под каменной аркой сада Йорк-Гейт, глядя, как приближается леди Мейберри, и чувствовал, что сердце его бьется чересчур сильно. Несколько недель, проведенных в здоровом деревенском климате, так и не смогли изгладить первого впечатления от их встречи. Образ ее преследовал его в сновидениях, и даже среди бела дня он то и дело представлял ее в роли супруги, хозяйки его дома.

И пусть это смешно, но он ремонтировал крышу поместья, думая о ней! И даже заменил окна в гостиной с той же мыслью… Конечно, это было не к спеху, однако гостиная – это королевство женщины.

И вот он вновь видит ее, однако она совсем иная, и этой новой женщине в его сновидениях, похоже, будет неуютно.

Ее широкополая соломенная шляпа украшена розовыми бантами, а платье с объемным кринолином сшито из розовой в полосочку материи – смелый выбор, учитывая ее струящиеся по плечам распущенные рыжие кудри. Помимо того, они с матерью избрали для путешествия не просто лодку, а богато вызолоченный ялик, на веслах которого сидели шестеро гребцов в ливреях. Еще два лакея в напудренных париках были к услугам дам на любой возможный случай, а на борту суденышка сверкал фамильный герб Эрнескрофтов.

Да, она пришелица из иного мира, и ему надлежит свято об этом помнить!

Он спустился на причал, дабы встретить прибывших, однако не слишком торопился, так что леди Эрнескрофт успела выбраться на берег, опершись на руку лакея, и Дрессер предложил руку своей Цирцее. Ее открытая сияющая улыбка была красноречива.

– Отлично исполнено, Дрессер! Вы внушаете мне надежды.

– Надежды, леди Мейберри?

– На то, что вы небезнадежны в свете. – Джорджия помешкала, давая горничной время оправить ее обширные юбки. – Я была удивлена, узнав, что вы в Лондоне.

– Причиной тому насущные надобности. Давайте-ка уйдем прочь от дурно пахнущей реки на не менее вонючие улицы! – Он отвесил поклон матери девушки. – Ваши портшезы[2] готовы, миссис Эрнескрофт.

Леди Эрнескрофт, не претендуя на его помощь, по-прежнему опиралась на руку лакея. «Как приятно, что мать твоей леди – твоя союзница», – мельком подумал Дрессер.

Портшезы были непритязательны на вид, но все же вполне роскошны. Да, они принадлежали семье Эрнескрофт, и вооруженные сопровождающие состояли на службе у графа. Наверняка в распоряжении семейства были и богато вызолоченные носилки с фамильными гербами, однако теперь, когда в стране то и дело вспыхивали народные бунты, аристократы старались привлекать к себе поменьше внимания на лондонских улицах.

Леди сели в крытые носилки, закрыв за собой дверцы, и процессия тронулась – горничная леди Мейберри и один из лакеев шли за носилками. Дрессер предпочел шагать подле носилок леди Мейберри, хотя практически не видел ее лица сквозь окошко. Однако сердце его колотилось сильнее прежнего – неужто виной тому была невинная беседа и ее лучезарная улыбка?..

Вскоре они прибыли в резиденцию Эрнескрофтов. Лакеи осторожно опустили портшезы на пол зала.

Когда Дрессер помогал леди Мейберри выйти, та спросила, уловив его неловкость:

– Что-то не так?

– Разве что роскошь окружения немного меня подавляет.

Она обвела взглядом стены, увешанные парадными портретами.

– Предки взирают неодобрительно… Наверняка они мне завидуют!

– Вам всегда так казалось?

– Я считаные разы бывала здесь.

– Отчего же?

– Я ведь вышла замуж шестнадцати лет, помните? А прежде у меня не было причин приезжать в нашу городскую резиденцию. Правда, мы всей семьей приезжали сюда на коронацию.

– Сколько вам тогда было лет? – спросил Дрессер, думая лишь о том, что Джорджия, с ее буйными кудрями и сияющими глазами, все еще смотрится девчонкой.

– Всего шестнадцать, и мне хотелось много большего, нежели чинно любоваться народными шествиями и иллюминацией. А недолгое время спустя я вышла замуж, вскоре мой муж получил право распоряжаться состоянием, и тогда мы перебрались в город, где начали веселиться напропалую.

– Я намерена провести этот день с Эрнескрофтом, – вдруг объявила графиня.

Дрессер едва не поперхнулся. Он совершенно забыл о присутствии леди Эрнескрофт.

– Я поручаю свою дочь вашим заботам и надеюсь, с вами она будет в безопасности.

– Для меня это большая честь, леди Эрнескрофт.

– И полагаю, к тому же великое испытание.

И графиня величественно удалилась.

– Так вы готовы к испытаниям? – спросила леди Мейберри.

– Всегда и везде.

Джорджия оглядела его с головы до ног:

– Я готова на любые безумства, чтобы доказать, как вы ошибаетесь!

– Так вы лишь вынудите меня пойти на многое, чтобы доказать вам обратное, миледи.

Джорджия почуяла угрозу.

– Увы, сейчас я не могу позволить себе никаких безумств. Я должна покуда быть паинькой. Пойдемте-ка в приемную, обсудим там наши планы на сегодняшний день. – Видя, что Дрессер колеблется, Джорджия насмешливо улыбнулась: – Моя горничная будет при мне, так что, мистер Дрессер, испытания этого рода вы можете не страшиться.

– Я редко пугаюсь, леди Мейберри, – нахмурился Дрессер, – и то лишь если к тому есть серьезный повод.

– О, вы насмехаетесь надо мной, милорд, однако я намерена быть сильной и воспротивиться. Скажите-ка, достаточно ли хорошо вы экипированы?

– А это смотря для чего, – ухмыльнулся Дрессер.

Щеки Джорджии порозовели, но она овладела собой:

– Ах, несносный вы человек! Разумеется, для грядущего сражения – иными словами, для бала в доме моей сестры.

– А-а, паркетное поле битвы и игрушечное оружие…

– Вы заблуждаетесь. Оружие вполне грозное и может ранить насмерть.

Она говорила вполне серьезно, и Дрессер ответил ей той же монетой:

– Допустим, но с какой стати кому-то нападать на меня? Или вы сейчас говорили о себе?

Теперь ее пунцовый румянец уже внушал опасения.

– Этот бал будет совсем не похож на обед в Эрне. И я намерена ввязаться в эту битву, лишь как следует приготовившись.

– И вы уготовили мне роль вашего защитника?

– Как бы мне не пришлось защищать вас!

– Но мы могли бы сражаться спина к спине.

– Однако как странно это звучит…

– А ведь это великолепная позиция для защиты во время вражеского нападения.

– На балу такая позиция выглядела бы причудливо, согласитесь.

– Такие па существуют во многих танцах, мадам.

К его великому изумлению, Джорджия от души расхохоталась:

– Ах как прелестно! Вы и вообразить не можете, как давно я не испытывала такого удовольствия от беседы.

– Так вы в доме сестрицы рта не раскрываете?

– Да нет, мы беседуем, но вот сестрица только и говорит, что о младенцах, а матушка – о семейных делах. Однако к делу, Дрессер. Скажите честно: есть ли у вас наряды, в которых можно без риска явиться на великосветский бал?

– Нет. Однако, как мне кажется, это не имеет значения.

Джорджию его слова поразили до глубины души:

– Уверяю, это имеет значение, и еще какое! Если вы будете одеты неподобающим образом, вам будет ужасно неловко.

– Поверьте, для меня куда более неловко было бы явиться на бал в кружевах и шелках!

– Чушь!

– Кажется, я понимаю: меня будут не столько наставлять в области хороших манер, сколько жестоко принуждать! Похоже, мне пора к этому привыкнуть.

– Привыкнуть? Я предупреждала вас ранее, милорд, что срок моих полномочий касательно забот о вас ограничен. Однако сейчас я и впрямь намерена совершить над вами некоторое насилие. А иными словами – приобщить вас к высокой моде. Вам придется насладиться балом, Дрессер, а затем, из благодарности, принять батюшкины условия, и бедняжка Фэнси Фри избавлена будет от печальной участи провести остаток своих дней в вашем захолустье.

– Однако, смею вас заверить, фамильная усадьба Дрессеров вовсе не такое уж безнадежно унылое место.

– Для тех, кто привык к подобной жизни, – возможно. Вы не пожелали бы жить в лачуге, Дрессер, а я не хочу жить во дворце.

– Неужто вы не лелеете надежд сделаться королевой? – съязвил Дрессер.

Джорджия рассмеялась:

– Вот уж увольте – даже если бы существовала такая возможность! Но, похоже, вы намеренно отвлекаете меня от главного, сэр. Итак, располагаете ли вы достойной великосветского приема одеждой?

– Нет, не располагаю. И если вы не волшебница, то я буду на балу в привычной для меня одежде – или вообще не буду на балу, потому что смена гардероба заняла бы не один день.

Джорджия усмехнулась:

– Возможно, в салоне Парджетера заправляют эльфы и феи, но именно там можно легко решить все ваши проблемы.

– Что за салон такой?

– Это лавка, куда камердинеры относят костюмы своих хозяев – разумеется, те, которые более им не надобны. Там представлены костюмы достойные, но весьма простые, без всяких там кружев и легкомысленных вышивок. Послушайте, а у вас есть камердинер?

– Нет. – ответил Дрессер и не мог отделаться от ощущения, что юная дама вертит им как хочет. – И в нем не нуждаюсь.

– Так наймите, и немедленно! И соблаговолите назначить достойное жалованье, чтобы он прилежно исполнял свои обязанности!

– Мне вовсе не нужен камердинер, леди Мейберри. Мой лакей вполне удовлетворяет всем моим нуждам.

– Да вы вздумали бунтовать? Впрочем, вам более близок термин «мятеж». Такой мятеж карается повешением, однако я попытаюсь вас спасти. Если вы намерены прозябать в деревне – это ваше дело. Моя же забота – сделать все для того, чтобы вы были на балу в своей тарелке, а для этого ваши привычные одежды не годятся. К тому же я всегда мечтала побывать в лавке Парджетера.

– А вот это вполне веский повод, чтобы ее посетить. Тогда вперед!

– Напоминаю: я ровным счетом ничего вам не задолжала, Дрессер! И оставьте этот приказной тон. Я всего лишь выполняю возложенное на меня поручение – на самом же деле я намеревалась провести ближайшие несколько часов у моей модистки.

– В таком случае мне надлежит покорнейше просить у вас прощения и нижайше благодарить…

Джорджия сурово нахмурилась:

– Да вы издеваться изволите? Вы ужасный человек. Знаете, пообещайте мне кое-что. – Она решила воздержаться от властности, приличествующей королеве.

– Что же именно?

– Да не бойтесь вы! Я прошу о сущей безделице. Скажу честно: все мои усилия направлены на помощь бедняжке Фэнси Фри. Пообещайте, что если вам будет приятно на балу, то вы сторгуетесь с папенькой за ту цену, что он предложит, и помилуете бедную лошадку!

Будь проклята эта женщина, и ее папенька заодно! Дрессеру мучительно хотелось открыть ей всю правду, прямо здесь и сейчас, но если бы он отважился, она отшатнулась бы от него на веки вечные.

– Неужели я прошу о невозможном? – спросила Джорджия.

– Пожалуй, вы чересчур очеловечиваете лошадь, миледи.

– Но лошади все прекрасно чувствуют! Совсем как люди… Неужели вы согласились бы обречь ее на страдания – и все ради того, чтобы получить ваш выигрыш сполна?

– В моем случае каждая монета на счету – поместье в прискорбном состоянии. – Дрессер с трудом сдерживался. Чем ближе узнавал он эту женщину, тем сильнее хотел ее. Она его вовсе не боялась – как не боялась вообще никого! – Ну хорошо, леди Мейберри. Я принимаю ваши условия. Если мне понравится на балу у вашей сестрицы, я соглашусь на условия вашего папеньки. Но лишь в том случае, если мы скрепим нашу сделку поцелуем.

– Поцелуем, сэр? Однако со мной моя служанка.

– Если бы ее не было, я не посмел бы предложить вам такое.

– Если бы ее не было, я бы сейчас с вами не беседовала.

– Справедливо. Учитывая ее присутствие, поцелуй ничуть не повредит вашей репутации.

Он не без удовольствия наблюдал, как Джорджия колеблется. Что перевесит: праведный гнев или искушение? Когда последнее перевесило, Дрессер ничуть не удивился. Приподнявшись на цыпочки, она запечатлела поцелуй на его губах:

– Итак, сделка заключена!

Едва ощутимое прикосновение ее губ, подобное касанию крыла бабочки, обожгло его, словно пламя. Возможно, она тоже это ощутила, потому что поспешно отвернулась.

– Сделка заключена, – откликнулся он, понимая уже, что рискнет своей бессмертной душой, лишь бы заполучить Джорджию Мейберри в жены, и пусть весь мир катится в тартарары.

– Что ж, мы направляемся к Парджетеру? – спросил он.

Она вдруг странным образом замешкалась, задумчиво глядя на него. И вдруг решительно двинулась к дверям, всем своим видом изображая, что это именно она командует парадом.

Джорджия не вполне осознавала, что произошло. Конечно, более чем смело с его стороны просить у нее поцелуя, но в этом не было ничего из ряда вон выходящего. Мужчины и женщины частенько целуются, играя в разные игры, или заключают пари на поцелуи.

Однако этот поцелуй был совершенно иного сорта.

Этот человек как-то умудрился, еле коснувшись губами ее губ, сделать это… почти порочно и очень интригующе!

Ей следует помнить, что этот человек некогда без спроса позволил себе подхватить ее на руки, а после еще и флиртовать с ней самым рискованным образом. Он вовсе не намерен был выполнять любое ее желание. Боле того, он бросал ей вызов.

– Не приказать ли подать портшез для вас, миледи? – спросил Дрессер.

Проехаться в крытых носилках означало бы уберечь себя от пыли и грязи, однако Джорджия так соскучилась по лондонским улочкам.

– Нет, давайте прогуляемся. Это совсем недалеко.

Выйдя из дома, Джорджия тотчас опустила на лицо вуаль, чтобы защититься от пыли.

– Лавка Парджетера находится на Карлион-стрит, – промолвила она, поворачиваясь к Дрессеру.

– Рад, что вы вовсе не нежный тепличный цветок, – ответил он. – И частенько вы вот так прогуливаетесь по городу?

– Да вы изволите критиковать меня, милорд? Намекаете на то, что я крепкий орешек?

– Леди Мейберри, вы настолько легки и изящны, что никто в здравом рассудке не назвал бы вас крепким орешком!

– Хвала небесам! Я опасалась, что год затворничества совершенно меня уничтожил. А отчего вы сами не удовольствовались деревенским уединением? Отчего не уехали домой? Мне представлялось, вы именно этого желали.

– Однако мне приказано было заняться делами в Лондоне.

– И кто же вам приказал?

– Вы, миледи.

Щеки Джорджии запылали.

– Какая потрясающая наглость с моей стороны! Однако, похоже, я не ошиблась…

– А вы никогда не ошибаетесь?

– За исключением тех случаев, когда ошибаюсь, – беспечно ответила Джорджия. – По крайней мере в том, что касается бала, я абсолютно права! Сразу предупреждаю: формально торжество будет в мою честь, фактически же – чистой воды политическое сборище. Треттфорд пытается изображать миротворца. Он, мой отец и еще несколько человек намерены встретиться на нейтральной территории.

– О, куртуазные войска на паркетном поле битвы! Вы меня пугаете.

– Ничуть не бывало!

– Простите, что вы имеете в виду?

Джорджия взглянула ему в глаза:

– Вас ничто не может испугать, лорд Дрессер.

– А вот тут, леди Мейберри, вы заблуждаетесь.

– Именно поэтому вы пугаете меня, милорд.

– А вот тут вы совершенно правы, миледи.

По ее телу пробежала странная дрожь.

– Какой вы нынче… необыкновенный, – сказала она.

Ее сегодняшние планы рушились. И все стремительно менялось. С изумлением она поняла вдруг, что лицо Дрессера ее более не пугает. Она видела все тот же ужасный шрам, однако в ее воображении он казался куда страшнее, поэтому в реальности выглядел вовсе не таким уж ужасным…

Было и еще кое-что. Когда она увидела его издали, стоящим на каменных ступенях возле пристани, то поразилась благородству его осанки, а когда он стал спускаться, отметила легкость его движений. Как легко было представить его на корабельной палубе, в пылу сражения…

– Вы сказали, Карлион-стрит?

Услышав его голос, Джорджия словно очнулась – они почти достигли цели.

– Да. Нам нужен шестнадцатый номер. – Она устремилась вперед. – А вот и он. Сразу и не заметишь – табличка вовсе не приметная. – Она поднялась по ступенькам и бросила через плечо: – Стучите!

– Досадно, однако, что женщин не берут в армию!

Джорджия подняла вуаль и внимательно вгляделась в лицо Дрессера, но все же так и не поняла, всерьез ли он рассердился.

– Я чересчур раскомандовалась? Дикон, мой покойный супруг, временами жаловался на это. – Она одарила Дрессера одной из своих самых обворожительных улыбок. – О, мой драгоценный лорд Дрессер, не будете ли вы так любезны воспользоваться дверным молотком?

Дрессеру вновь мучительно захотелось ее поцеловать… или шлепнуть по заду, и он не понимал, чего хочет сильнее. Она и впрямь была Цирцеей и могла вертеть им так, как ей заблагорассудится. И, тысяча чертей, он ничего не имел бы против, если бы эта женщина принадлежала ему!

Он постучал в дверь. Им открыла служанка средних лет, которая тотчас присела в реверансе и проводила их в небольшую, но отменно меблированную приемную.

Когда служанка оставила их одних, его Цирцея изумленно огляделась:

– Очень похоже на частное владение, словно мы ошиблись адресом.

– Разве вы не были в подобном же заведении, предназначенном для леди?

– Разумеется, нет!

Ее ужас был, похоже, неподдельным.

– А что вы обычно делаете с вашими старыми платьями? – полюбопытствовал Дрессер.

– Те, что попроще, я отдаю Джейн, а прочие храню.

– Зачем?

– Считаете, лучше их продать, а потом встретить на балу леди в моем старом наряде? Это крайне смутило бы и леди, и меня. Или предлагаете мне их распороть и попытаться раскроить кусочки по-новому? Или, полагаете, лучше было бы их спалить?

– Думаю, лучше всего было бы износить их до дыр.

Джорджия, рассмеявшись, сказала:

– Вы, как человек экономный, наверняка одобрите мое намерение носить некоторые из них в течение нескольких последующих месяцев.

При всей очевидной язвительности этого замечания она оказалась совершенно права: да, он экономен. У него никогда не было достаточно средств, чтобы позволить себе расточительность.

В приемную ворвался низенький толстый человечек – его изысканно завитой парик, белила и румяна на лице, аромат духов необычайно соответствовали обстановке. Он поклонился гостям:

– Миледи, милорд, какая честь! Джеффри Парджетер всецело к вашим услугам! Чем могу помочь?

Дрессер, увидев, что леди Мейберри вот-вот начнет командовать, поспешно сказал:

– Мне нужна приличная одежда для летнего бала, сэр. Увы, я слишком занят и не успеваю заказать ее у портного.

Однако Джорджия все же вставила:

– До недавнего времени лорд Дрессер служил во флоте.

– Служить герою – вдвойне честь для меня, милорд, – залебезил Парджетер. – Если вы соблаговолите пройти внутрь, сэр, мы снимем с вас мерки и посмотрим, что можно вам предложить.

Дрессер послушно последовал за Парджетером, затылком чувствуя, как Джорджия Мейберри изнывает от желания пойти с ними. Он улыбнулся. Он ничего не имел против забот прелестной женщины, но она должна как следует усвоить: далеко не всегда им можно командовать.

Глава 10

Джорджия замешкалась в дверях:

– Понять не могу, что я здесь делаю.

– Я, честно говоря, тоже, миледи, – отвечала Джейн. – Лорд Дрессер вполне может сам о себе позаботиться.

– Но он совершенно не разбирается в моде и стиле!

– Мистер Парджетер в случае чего ему поможет, миледи.

Джорджия нервно осмотрелась в маленькой приемной, села и раскрыла журнал.

– «Женский альманах». Странно, что это не «Журнал для джентльменов» или что-то вроде того.

– Можете ли вы вообразить, миледи, чтобы один джентльмен привел сюда другого?

– Если бы так, то ему позволено было бы войти внутрь. Там наверняка развешаны костюмы и есть на что взглянуть. Однако, как бы там ни было, я этого никогда не узнаю. Присядь, Джейн. Как думаешь, какой цвет пойдет лорду Дрессеру?

– Синий, миледи. – Джейн присела на жесткий стул. – Но не темно-синий, а чуть поярче, в цвет его глаз.

– Разве у него ярко-синие глаза? – спросила Джорджия, слукавив: она их уже хорошо рассмотрела. – Может быть, они таковы оттого, что он часто смотрел на море?

– Море в основном серое, миледи.

– Ты совершенно неромантична.

– Просто я сказала правду.

– Опасная привычка. А что делать с его волосами? Их непременно надо будет завить и напудрить.

– Может быть, предложить ему надеть парик, миледи?

– Да, трудно вообразить его смирно сидящим в кресле парикмахера, – согласилась Джорджия. – Тогда парик… Однако хороший парик отыскать не так-то просто, это потребует времени.

– Миледи, лорд Дрессер вовсе не кукла, чтобы его переодевать ради забавы, – решительно заметила служанка.

– Разумеется, нет! – Джорджия изумленно воззрилась на Джейн. – Мне нужно лишь, чтобы он чувствовал себя на балу свободно – единственно ради будущего Фэнси Фри. Ничего не может быть ужаснее, чем явиться на бал одетым неподобающим образом!

– Уверяю вас, есть множество куда более ужасных вещей. И потом, откуда вам-то знать, каково это – быть неподобающе одетой?

– Да ты перечишь мне, Джейн?

– Вовсе нет, миледи. – Горничная вздохнула. – Но вы пытаетесь играть лордом Дрессером, словно куклой, а он совсем не таков, как те, с кем вы привыкли общаться. Понимаете, он прослужил на флоте долгие годы, терпел лишения, воевал, даже убивал… Вам бы не следовало забываться.

– Так ты про тот поцелуй? Он ровным счетом ничего не значит.

– Как скажете, миледи… Однако я имела в виду вовсе не это.

– Так ты полагаешь, он несколько грубоват для великосветского общества? Ну, тогда я отполирую его, словно латунную кастрюлю, не щадя сил – только бы спасти бедную Фэнси Фри!

– Вам не удастся изменить его, миледи.

– А этого мне и не надобно! Господи, о чем мы говорим? Ну да, я использовала лорда Дрессера как предлог, чтобы попасть в город, но что в этом дурного?

– Боюсь, вы внушили ему надежду.

– Ну, он не такой дурак! – воскликнула Джорджия, однако это прозвучало вовсе не так уж убедительно. – Если ты права, то это очень печально, но уверена, очень скоро он поймет, что не может претендовать на мою руку.

– И я от души на это надеюсь, миледи!

– Ну не корчи такую скорбную мину, Джейн! Я намерена всего лишь подготовить его к балу, а там присматривать за ним и наставлять его – только бы вызволить Фэнси Фри. А как только добьюсь своего, отпущу восвояси возиться в деревенской грязи!

На лице Джейн огромными буквами было написано: «Вы пожалеете о своей опрометчивости, миледи!» – однако служанка смолчала.

– Давай переменим тему – нам вовсе ни к чему ссориться, особенно здесь. Мастерская твоей сестры всего в паре кварталов отсюда – поспеши к ней, а я вскоре присоединюсь к вам.

– Но я не могу оставить вас одну, миледи!

– Я вовсе не нуждаюсь в присмотре и вполне в состоянии дойти сама! Когда с делами Дрессера будет покончено, мы к вам присоединимся.

– Помните, миледи, вы должны быть крайне осмотрительны, дабы не возбудить новых слухов.

– Да что мне может угрожать в этой-то ситуации? Ступай, Джейн.

– Но я не думаю, что…

– Иди сейчас же, или я рассержусь!

– Что ж, пусть это будет на вашей совести, – удрученно произнесла Джейн, поднимаясь.

Что она имела в виду?..

Оставшись одна, Джорджия мало-помалу успокоилась и ощутила наконец восхитительную свободу. Она в Лондоне – и свободна! Она может прямо сейчас встать и пойти, куда ей заблагорассудится, и делать все, что захочется.

Разумеется, она этого не сделает, ведь ей надлежит вести себя безупречно, однако сама возможность весьма ее воодушевила. Она принялась перелистывать журнал, изучая последние модные веяния. Будучи в Эрне, она отказывалась получать журналы, чтобы не затосковать еще сильнее, поэтому сейчас искренне наслаждалась.

Листая страницы, она с облегчением отмечала, что никаких революций в моде за этот год не произошло, поэтому в своих старых нарядах она не рискует стать посмешищем.

Впрочем, некие трудноуловимые детали отличали нынешний сезон от прошлого. Она легко смогла бы заменить фестончики на своем синем платье на кружева, но не будет ли это выглядеть жалкой попыткой обновить старье?

Но ее уже всецело захватили идеи новых нарядов. Вот это, с отделкой из вышивки в виде весенних цветов, обворожительно. А что, если смастерить цветы из шелка и приколоть тут и там? А если прибавить цветочные гирлянды? А если добавить к цветам листочки из зеленого шелка – не слишком ли это будет?

Фестоны на юбке выглядели странновато, на ее вкус. А что, если заменить шелк нежным газом и отделать стеклярусом? Будет мило… Однако белый цвет выглядит не очень-то хорошо. Может, лучше выбрать светло-коричневый со стеклярусом цвета начищенной меди?

Джорджия запомнила эти идеи и поклялась воплотить их в жизнь сразу же, как вновь выйдет замуж и сможет пуститься во все тяжкие.

Она внимательно рассмотрела эскиз голубого платья в пейзанском стиле. Вот если юбку слегка приподнять с одного бока, как это делают крестьянки, когда работают…

Двери распахнулись, и воротился Дрессер, сопровождаемый Парджетером и тремя служащими, каждый из которых нес на вешалке костюм, состоящий из сюртука, жилета и бриджей.

– Я счел необходимым спросить у вас совета, леди Мейберри, – суховато произнес Дрессер.

Джорджия дипломатично спросила:

– А какой из них вам рекомендует мистер Парджетер?

– Он не отдал предпочтения ни одному из нарядов, но говорит, что любой из них мне подойдет после минимальных переделок.

Джорджия внимательно осмотрела наряды – темно-синий, светло-синий и серый, расшитый мелкими цветами.

Она взяла светло-синий костюм и протянула Дрессеру:

– Приложите-ка к себе, милорд.

Цвет ткани был близок к цвету ярко-синих глаз Дрессера, однако она указала пальцем на другой:

– А теперь серый.

Когда он послушно приложил к себе серый костюм, она отступила на шаг:

– Да, трудно было предположить заранее… но тем-то мода и интересна! А этот наряд не смогут узнать, Парджетер? По-моему, темно-синий принадлежал лорду Ашарду.

– Вы весьма наблюдательны, миледи. Мы сменили отделку, ведь к такого рода деталям следует всегда относиться со всем вниманием, однако истинного знатока моды не провести! Что же до серого костюма, то его видели лишь в Ирландии. В Лондоне его никто ни разу не надевал, уверяю вас, однако мы все равно перестраховались и тоже сменили отделку.

Кивнув, Джорджия обернулась к Дрессеру:

– Вам нравится?

– Я всецело в ваших руках – мне самому все это малоинтересно.

– А вы могли бы себе позволить взойти на борт корабля в неподобающей одежде?

– Вы угодили в яблочко, – улыбнулся Дрессер.

– Тогда расплачивайтесь, милорд, и займемся прочими делами.

Дрессер вышел, оставив Джорджию в некотором смятении, хотя она и не понимала причин. Она помнила туманные намеки Джейн, однако отказывалась верить, что Дрессер может представлять для нее опасность.

Джейн говорила также о том, что он военный человек. Он бывал в битвах, а это означает – убивал. И наверняка жизнь его была нелегка – может быть, поэтому он порой сердится на нее за легкомыслие. Но что же можно поделать – судьба распорядилась так, что она жила всегда легко и беззаботно и вовсе не желала иной участи…

Он был так непохож на всех тех, кого она знала, – ни на Дикона, ни на де Бофора, ни на прочих. Все эти люди всосали вкус к роскоши с материнским молоком. Однако и на других, бесшабашных сорвиголов, он тоже был непохож – например, на Шелдона или Ванса. Они сами искали себе приключений.

Но это несходство не внушало Джорджии опасений. Ровным счетом никаких.

Уж до дома Мэри Гиффорд она вполне может дойти с ним, ровным счетом ничего не боясь!

Успокоив себя таким образом, она дружески улыбнулась вошедшему Дрессеру, совершенно овладев собой.

Впрочем, он, кажется, чувствовал себя несколько иначе. Когда дверь магазинчика закрылась за ними, он спросил:

– А куда запропастилась ваша служанка, леди Мейберри?

– Я отпустила ее повидать сестру – она живет тут неподалеку. Не дуйтесь! Мы вскоре тоже пойдем туда. Скажите лучше, вы предпочитаете парик или визит к парикмахеру?

– Парик у меня есть. Вы считаете разумным находиться со мной без сопровождения?

– Вполне.

– Тогда почему вы так тщательно закрываете лицо вуалью?

– Просто защищаюсь от пыли и грязи. Вы хотите сказать, что представляете для меня опасность, милорд?

– Вы даже представить не можете, насколько правы.

Он пытался ее обескуражить, однако тщетно.

– На море, возможно, вы и опасны. Но сейчас-то мы с вами на суше, не так ли? – И не просто на суше – на оживленной городской улице. Неужели она сама себя успокаивает? Смешно! И она предпочла заговорить о предмете, куда менее опасном: – Итак, парик. Он вполне подходящий?

– Надеюсь. Его следует напудрить?

– На балу большинство джентльменов будут в напудренных париках, и многие леди также.

– Включая вас?

– Я надеваю напудренный парик лишь в исключительных случаях. Например, ко двору.

– Весьма умно: ведь у вас такой великолепный цвет волос.

– О, благодарю, милорд! – лучезарно улыбнулась Джорджия.

Дрессер улыбнулся в ответ:

– Вряд ли это для вас столь потрясающая новость. Я не блещу галантностью, не правда ли? Прошу меня извинить: я предпочитаю говорить честно. Например, совершенно не понимаю, отчего белизна волос в такой моде в высшем свете. Ведь седина – признак возраста.

Джорджия радостно ухватилась за возможность переменить тему:

– Никогда не задавалась этим вопросом. Уже не помню, откуда пошла эта мода. Кажется, во времена Реставрации еще не пудрили волос.

– Тогда носили длинные кудрявые парики. И весьма объемные. Возможно, такие трудно было бы напудрить.

– Там, где дело касается моды, трудности никого не пугают. В париках мужчины выглядят романтично, даже если наружность их оставляет желать лучшего. У нас в Эрне висит портрет моего дедушки в цветущем возрасте: лицо у него суровое и грубоватое, однако в парике с обилием кудрей он выглядит просто душкой. Я бы даже соблазнилась таким…

– Но ведь парик когда-нибудь придется снять.

– Полагаю, я бы опомнилась куда раньше.

– Мудрая леди. Мы, мужчины, на самом деле суровы и грубы, даже если носим шелка и кудри.

– Мой муж был другим.

– Прошу простить, – осекся Дрессер.

– Нет-нет, – запротестовала Джорджия, – у меня и в мыслях не было укорять вас! Но Дикон и вправду был добросердечен, очень щедр и прекрасно воспитан. Поэтому все это и было так ужасно… – Она ускорила шаг, не позволяя печальным воспоминаниям овладеть ею. – Извините меня.

Она была рада, что под вуалью не видно слез.

– Когда вы в последний раз гуляли по этим улицам?

– О-о-о… – Джорджия остановилась. – За день до смерти мужа. – Она сглотнула комок в горле и тряхнула головой, силясь не выдать печали. – Он с удовольствием посетил бы лавочку Парджетера. Из чистого любопытства, разумеется.

– Разумеется. Ведь ему были совершенно ни к чему костюмы с чужого плеча. Он ведь был весельчак, ваш муж?

– Да… да, конечно.

Грусть не оставляла ее – и Джорджия поняла причину. Не отдавая себе в этом отчета, она шла вовсе не в сторону дома Мэри Гиффорд. Сейчас они стояли на углу Биллинг-роуд, как раз напротив дома, в котором она жила когда-то…

– Мы пошли не в ту сторону, – сказала она, обернувшись к Дрессеру.

Он взял ее под руку:

– Воспоминания?

– Не имеет значения.

– Имеет. Что это за улица?

Джорджия помешкала и нехотя ответила:

– Тут мой бывший особняк… то есть наш бывший дом.

– Покажите мне его.

– Нет.

– Прошу вас.

– К чему? – нахмурилась она.

– Вам необходимо изгнать призраков прошлого из вашей жизни. Иначе они навсегда останутся с вами и будут вечно терзать ваше сердце.

– Терзать?..

– Возможно, я чересчур сильно выразился, однако без них вам будет куда лучше.

Шум улицы словно стих. Ей почудилось, что вокруг и вправду появились призраки.

– Не можете же вы вечно избегать этих улиц? – спросил Дрессер.

– Вы правы, возможно.

Неоспоримую правоту его слов приходилось признать. Джорджия отважно выпрямилась и пошла вперед.

Улица Биллинг-роуд была типична для района Мейфэр – по обе ее стороны стояли почти одинаковые высокие дома с полированными черными перилами у парадного входа и ровными рядами застекленных окон. Странно, всех мелких деталей она раньше отчего-то не замечала.

Они приближались к Тому Самому Дому, и сердце ее билось все быстрее.

– Не знаю, как поступил с домом дядя Дикона, новый граф Мейберри, – оставил себе или продал… – Горло ее сдавило, во рту пересохло, но она мужественно договорила: – Люди в основном предпочитают арендовать дома, ведь в Лондоне они проводят всего несколько месяцев в году. Но мы почти безотлучно жили в городе, так что этот дом был арендованный, разумеется, но очень надолго…

Следуя подле, Дрессер предоставил ей выговориться, изредка вставляя словечко и гадая, что больше печалит графиню: потеря дома или супруга. Первое представлялось сомнительным – мелочность, похоже, несвойственна Джорджии Мейберри. Да, она молода. Да, легкомысленна и избалована. Но при этом удивительно сильна и обнаруживала редкостное здравомыслие.

Может быть, потеря дома и мужа для нее неразделимы?

Она умолкла, остановившись напротив дома, ничем не отличающегося от соседних.

– Это он? – спросил Дрессер.

– Да. Как странно, что я не могу войти! – Они пошли вниз по улице. – Не хочу стоять здесь на виду у всех как потерянная.

– Это всего лишь дом – таких на этой улице полным-полно.

– Думаю, в море полным-полно совершенно одинаковых кораблей, – парировала она, – но разве вы не тоскуете по тому, который вынуждены были покинуть?

Дрессер честно подумал и ответил не менее честно:

– Ни в коей мере. По некоторым людям – да, порой скучаю, однако благодарю небо, что избавился от других, которых терпеть не мог.

– Тогда вы не знаете, что это такое – терять дом. И не один…

– Увы, – признался он. – А какие еще дома вы потеряли?

– Замок Мейберри… хотя я не особенно его любила. И «Сан-Суси».

– Это означает «без забот»?

– Это был мой дом… наш дом. В Челси, на самом берегу реки. Сейчас мы с Диконом жили бы там… Мы перебирались туда, когда в Лондоне становилось слишком жарко. А какие там сады… Я знаю, новый лорд Мейберри оставил «Сан-Суси» себе. Сейчас он, наверное, прохлаждается там.

Дрессеру нечем было ее утешить – возможно, тенистый парк подарит ей иллюзию потерянных садов «Сан-Суси»?

– Мы могли бы прогуляться по парку… Ведь это, кажется, нам по дороге?

Джорджия вздрогнула, отвлекаясь от тягостных раздумий.

– Да, вполне…

Дрессера глубоко опечалила история молодой вдовы. В одну ночь Джорджия лишилась не только мужа, но и крыши над головой. Ее просто-напросто выселили, позволив взять с собой лишь самое необходимое. А новый лорд Мейберри завладел всем, что она считала своим: не только домами, но и мебелью, фарфором, картинами, коврами, драгоценностями. Всем, кроме ее платьев и того немногого, что она получила в подарок за время недолгого брака. Неудивительно, что она одержима желанием обрести все это вновь.

– Да, это жестоко, – сказал Дрессер, – но сами посудите: как могло быть иначе?

Джорджия не стала делать вид, будто не поняла.

– Иначе и быть не могло. Я знаю.

Она шла все так же стремительно, но теперь, казалось, от чего-то убегала, спасалась, и Дрессеру захотелось ее обнять и утешить. Джорджия остановилась в конце дорожки, в тени высокого дерева.

– Тут все по-прежнему, – сказала она.

– Вы имеете в виду парк?

– Я имею в виду все: дом, парк, улицу Пэлл-Мэлл… – Джорджия повернулась к Дрессеру: – Вот если бы вы вернулись на флот, там тоже, наверное, увидели бы, что ничего не переменилось…

– Я, несомненно, попал бы на другое судно – если бы мне вообще удалось получить назначение. В мирное время это дьявольски непросто.

Джорджия вскинула голову:

– А как назывался ваш последний корабль?

– «Передряга», – ответил он, и она откликнулась так, как он того и хотел, – улыбнулась.

– Вы шутите?

– Нет, клянусь честью! Величественные имена носят величественные суда. А у нас были еще «Хорек» и «Селедка».

– И вы вовсе не скучаете по своей «Передряге»?

– Ни в малейшей степени.

– А по дому, где прошло ваше детство? По нему вы разве не скучали, когда отправлялись в плавание?

– Не припоминаю такого. Родителей не стало, когда мне было десять, и я уехал жить к дядюшке и тетушке в Дрессер-Мэнор. Прежде я бывал там, и он мне нравился – особенно я любил конюшни. Но я никогда не чувствовал себя там дома. Собственно, Дрессер и не был моим домом.

– Тогда понятно: вам нечего было терять.

– Пожалуй, я скучал только по моему пони.

– А как его звали? – спросила она.

– Конкистадор. Так звал его я, хотя по-настоящему он именовался Гомером, – но для десятилетнего парнишки это было чересчур.

– Я люблю лошадей, но никогда особенно не жаловала верховую езду.

– Возможно, вам понравилось бы ездить по-мужски, – предположил Дрессер.

– Кто знает, – улыбнулась Джорджия.

– Теперь Дрессер – моя собственность, – ему отчего-то очень важно было сейчас это подчеркнуть, – теперь это мой дом, и заниматься им – мой святой долг.

– Вот это я как раз прекрасно понимаю. Надеюсь, это доставляет вам радость.

«Только когда я представляю себе, что ты живешь там», – едва не вырвалось у него.

– Надеюсь, сам по себе Грин-парк не навевает горестных воспоминаний? – вместо этого спросил он.

– Знаете, это даже занятно. – Джорджия воспрянула духом. – Разумеется, он вовсе для меня не потерян. Я могу гулять здесь, как прежде, и наслаждаться, как встарь! Спасибо вам: вы убедили меня, что остается еще множество радостей: парки, театры, магазины, приемы при дворе… Как глупо скорбеть о потерях, когда вскоре весь Лондон вновь будет у моих ног! Нужна сущая безделица – вступить в новый брак.

Как он и предполагал, она стремилась вернуть себе то, что имела. Он уверен был, что, если бы это было в ее силах, она вернула бы себе и дом на Биллинг-роуд, и «Сан-Суси»… Однако это было так же немыслимо, как ему – вернуть безвозвратно потерянную красоту лица.

Когда же она наконец это осознает? Впрочем, еще слишком рано, одернул он себя.

– Я присматриваю себе в мужья герцога, – тем временем щебетала Джорджия. – Как мне хочется сделаться герцогиней! Наверное, мне не следовало бы так откровенничать с вами, но мы ведь друзья, не так ли?

Это ее «друзья» сейчас подразумевало «всего лишь друзья», и именно это хотела она подчеркнуть. Джорджия Мейберри умница, вовремя поняла, что их доверительная беседа разрушила невидимый барьер, и теперь спешно выстраивала его заново.

– Почту за честь быть вашим другом, леди Мейберри. – Дрессер поклонился и прибавил: – Всегда.

И это было правдиво. Дружба в браке – его идеал.

– Как это прекрасно! К тому же вы так похожи на моего брата Перри… ну, на достопочтенного Перегрина Перримана. – Похоже, и это сказано было не без умысла, из друга он тотчас стал почти братом. – С ним я могу говорить о чем угодно, и мало кто на свете так понимает меня. Он всецело разделяет мою любовь к городу, придворным увеселениям, моде и театру…

Стена стремительно укреплялась, кирпичик за кирпичиком… Похоже, этот чертов Перегрин Перриман такой же шалопай, как и его покойный кузен Сейди. И этот, верно, просаживает кучу денежек на модные платья.

Впрочем, к тому же привыкла и Джорджия Мейберри. Ждет не дождется, когда сможет вернуться к прежним привычкам.

И каждое ее слово ложилось, словно увесистый кирпич, в разделяющую их стену.

Джорджия так увлеклась плетением словес, призванных начисто лишить лорда Дрессера ложных надежд, что заблудилась.

– Ах, резиденция ее величества… Впрочем, полагаю, вам это известно.

– Однако внутри мне не приходилось бывать, – сухо сказал Дрессер.

– Но ведь при дворе вы бывали? В Сент-Джеймсском дворце?

– Да.

– Ну разумеется, бывали, прошу простить меня. Понять не могу, отчего я суечусь вокруг вас, словно утка вокруг единственного утенка.

Дрессер искренне рассмеялся:

– Мне нелегко представить себя маленьким и пушистым, однако можете сколько угодно суетиться вокруг меня!

– Опасное предложение, Дрессер. Ведь я могу начать скармливать вам червячков.

– Из вашего клювика, леди Мейберри, я и червячков ел бы с превеликим наслаждением!

Джорджия засмеялась в ответ – однако их отношения, похоже, вновь развиваются в неправильном направлении.

– Я слишком добрый друг вам, – произнесла она со значением, – чтобы подвергнуть подобной пытке.

– А я настолько добрый друг вам, что беззастенчиво позволяю себе вас поддразнивать.

– А как друзья величают вас, милорд?

– Дрессер.

– Но каким именем нарекли вас при крещении? Вы же не Дрессер Дрессер, в самом деле!

– Разумеется, нет.

– Тогда как же вас зовут?

– Ну, для того чтобы мне вам открыться, мы должны стать куда более близкими друзьями.

– Вы ужасный человек! Теперь меня замучает любопытство… Позвольте, я догадаюсь сама. Том? Дик? Или Гарри?

– О, как банально…

– Тогда Мафусаил.

– Полагаете, родители прочили мне легендарное долгожительство?

– Может быть, Лазарь?

– Чтобы я, в случае чего, мог восстать из мертвых?

– Ну… Гог!

Дрессер захохотал:

– Тогда у меня непременно должен быть брат по имени Магог!

– Скажите сейчас же! – потеряла терпение Джорджия.

– И не подумаю.

– Если откроетесь, я разрешу вам звать меня Джорджией!

– Этого слишком мало, чтобы подкупить меня.

– Вы упустили шанс. – Джорджия задрала подбородок и ускорила шаг, помимо воли улыбаясь. В качестве друга он был просто великолепен.

– Так у вас нет братьев? – спросила она.

– И даже сестер.

– Как это, должно быть, странно. И ваши родители спокойно отпустили единственное дитя в море?

– К тому времени они давным-давно отошли в мир иной, однако я всегда мечтал пойти по стопам отца.

– Вы говорили, что оказались на флоте, когда вам было всего двенадцать? Как, должно быть, это ужасно…

– Нисколько. Я всегда находился под присмотром. А начинал я юнгой на корабле, где капитаном был старинный приятель отца. И я сам хотел очутиться на корабле, никто меня не неволил. Достаточно ли это честный ответ, чтобы мне воспользоваться вашим любезным позволением звать вас по имени?

– Ничуть не бывало!

– Отчего же?

«Потому что в этом будет нечто интимное, а вовсе не дружеское!» – подумала она и ответила:

– Потому что мне это не подобает. А мне надлежит во всем быть безупречной.

– Бедняжка Джорджия… – Она изумленно воззрилась на Дрессера, которого это, впрочем, ничуть не обескуражило. – Вы же говорили, что я вам как брат.

– Ну, если вы это имеете в виду, тогда что ж, пускай. – И прибавила: – Но только когда мы будем одни.

– Стало быть, вы намерены оставаться со мною вдвоем. Что ж, жду не дождусь.

Вот ведь незадача… Джорджия уже подыскивала уничижительный ответ, однако раздался бой курантов.

– Боже праведный! Как, уже два? У меня остался всего-навсего час!

– Тогда нам следует поспешить.

С этими словами Дрессер схватил ее за руку и потащил вперед. Джорджия взвизгнула, но тотчас подхватила пышные юбки и понеслась бегом, хохоча, как ребенок, – она и впрямь словно вернулась в детство. Но вовремя опомнившись, закричала:

– Стойте! Остановитесь сейчас же!

Дрессер покорился.

– Что-то не так?

– В парке не принято бегать. – Джорджия нахмурилась, оправляя юбки.

– Даже если времени в обрез? О-о-о, я, кажется, понимаю: на нас смотрят неодобрительно, – но ведь лицо ваше скрыто под вуалью.

– Какое счастье! – Джорджия узнала в одной из прогуливающихся леди Беллу Трашем и показала ей язык, надеясь, что вуаль скроет эту шалость. – Пойдемте. Нам нельзя терять ни минуты. Мне непременно надо поглядеть на кукол.

– На кукол? – не понял Дрессер. – Вы, безусловно, очень молоды, однако…

– На кукол в модных нарядах! – на ходу пояснила Джорджия. – Неужели вы о таких не слышали?

– Представьте себе, ни сном ни духом. – Дрессер бросил мелкую монетку пареньку, подметавшему дорожку. – Не просветите ли меня?

– Модистка не может демонстрировать свои творения покупательницам в полный размер – это было бы безумно дорого, – поэтому одевает кукол и выставляет на обозрение. Конечно, существуют картинки, однако на куклах куда лучше виден стиль будущего наряда. Их даже посылают по почте, чтобы леди, живущие далеко от города, могли быть в курсе последних модных веяний.

– И вы играли в таких кукол в Эрне?

– Прекратите насмешничать, сэр! Мне они вовсе ни к чему. Такие игрушки неминуемо ввергли бы меня в пучину отчаяния в пору траура. Но теперь мне нужно наверстывать упущенное. Ну вот мы и пришли…

Они остановились напротив двухэтажного дома с двумя большими витринами – в одной было вывешено платье и лежало несколько рулонов ткани.

– Я у модистки, – вздохнул Дрессер. – Мои флотские друзья в жизни бы не поверили…

– Новые впечатления расширяют наши горизонты. Если пообещаете примерно вести себя, я попрошу Мэри послать за элем – ведь вам придется меня дожидаться.

Дрессер взял ее за руку и поднес к губам затянутые в перчатку пальцы.

– Спасибо, Джорджия. Тогда обещаю быть очень, очень примерным.

Этот невинный жест, казалось, не должен был вызвать трепета в ее груди. Но как бы не так!..

Глава 11

Джорджия так увлеклась разглядыванием богатых тканей и эскизов платьев, что Дрессеру пришлось едва ли не силком увести ее из салона – нельзя было заставлять ждать леди Эрнескрофт. Леди Мейберри даже надулась, о чем потом немного сожалела. Однако какое право он имеет ею распоряжаться?

На причал Джорджия добиралась в портшезе, хмуро листая модный журнал. Опаздывать она никакого права не имела…

Матушка уже устроилась на суденышке и сурово взирала на дочь, но Джорджии было все равно. Впервые со дня смерти Дикона она ощутила себя свободной выбирать, чем себя развлечь и как долго отсутствовать. Перед тем как ступить на палубу, она помешкала, чтобы поблагодарить Дрессера:

– В качестве спутника вы выше всяческих похвал, милорд!

И она говорила совершенно искренне. Он помог ей избавиться от некоторых призраков прошлого, от давящих страхов…

– Я в вашем распоряжении в любой момент, покуда в Лондоне, леди Мейберри.

– И вы ничем не рискуете – ведь я-то буду в Хаммерсмите!

– Но я же буду там на балу.

– Я умираю от любопытства: так хочется увидеть вас при полном параде!

– Ну, довольно, – вмешалась графиня, – нам пора.

Джорджия, опираясь на руку лакея, ступила на палубу.

– Могу ли я рассчитывать на ваш присмотр и дружеские советы? – спросил Дрессер. Видя, что она колеблется, он прибавил: – В конце концов, мы же заключили сделку…

Он вновь бросал ей вызов, и она с опозданием вспомнила кое-какие моменты сегодняшнего дня. Как они бежали по парку и тот поцелуй…

– Фэнси Фри будет свободна, – шепнула Джорджия матери, усаживаясь с ней рядом. – Я выполню свой долг.

Судно уже отчаливало от берега, как Джорджия вдруг кое о чем вспомнила:

– Дрессер! А вы танцевать умеете?

Дрессер криво улыбнулся:

– Не стоит беспокоиться, право слово! Хорнпайп[3] я танцую отменно. – И он изобразил несколько забавных па.

– Хорнпайп? – Леди Мейберри уставилась на него во все глаза.

– Уверена, он сможет с грехом пополам станцевать и что-нибудь другое, дитя мое. – Леди Эрнескрофт с легким удивлением взглянула на дочь. – Похоже, вы с лордом Дрессером стали приятелями?

– Я всего лишь выполняла свой долг, матушка, и получила ни с чем не сравнимое наслаждение, выбирая для него костюм, – едко сказала Джорджия. – Да и эту пляску я надолго запомню.

– Но он все же не безнадежный дикарь. Напиши ему и порекомендуй хорошего учителя танцев. Как все прошло у Парджетера?

– Сносно. Правда, внутрь меня не пустили. Кстати, я видела там старый костюм Ашарда. Когда он появился в нем, я подумала, что этот синий цвет для него чуть темноват.

– Однако не все же время вы были у Парджетера? – нахмурилась мать.

Джорджии этот допрос пришелся не по вкусу, но бунтовать сейчас было бы недальновидно.

– Мы немного прогулялись по Грин-парку, а потом лорд Дрессер сопроводил меня в лавку модистки. Он был необычайно любезен.

– А как же его увечье? Вы, похоже, прекрасно поладили, и ты уже не боишься…

– Я вовсе перестала обращать внимание на его шрам, – сказала Джорджия, надеясь, что это сущая правда. – А вам известно, матушка, что он был единственным ребенком в семье и теперь круглый сирота? Интересно, каковы его родственники?

– Похоже, у него их не осталось. Ведь родители Седрика Дрейсона, его кузена, тоже умерли, и он тоже был единственным ребенком.

– Господи, какая печальная картина, будто злой рок над семейством. Неужели какие-то наследственные немощи?

– Родители Седрика Дрейсона утонули в море по дороге из Голландии около восьми лет назад. О кораблекрушении, в котором погибла «Веселая Бесс», тогда много говорили.

– А что стряслось с родителями нынешнего лорда Дрессера?

– Наверное, тоже что-то связанное с морем… Да ты сама его спроси.

– Нет-нет. Это просто праздное любопытство. Как ваши политические достижения, матушка?

– Похоже, неразбериха вскоре закончится. Возможно, на балу у Уинифред удастся положить конец распрям. Хорошо, что можно использовать бал в честь твоего возвращения в свет в качестве предлога…

– Что ж, послужить предлогом в таком деле – немалая честь для меня.

Если слова дочери и прозвучали суховато, леди Эрнескрофт предпочла этого не заметить.

Почему, гадала Джорджия, если королева столь искусна в политических интригах, у женщин так мало власти в этом мире? Она подозревала втайне, что матушка куда более хитрый политик, чем отец, однако добиться чего-либо мать могла, лишь используя его влияние.

Джорджия вспоминала, что несколько раз, когда сама была заинтересована в принятии того или иного закона, убеждала Дикона проголосовать за него в парламенте. Если бы могла лично присутствовать там – о, она произнесла бы яркую речь! Да что там, если не ее красноречие, то очарование могло бы способствовать благоприятному решению.

Единственно ради шутки Джорджия спросила у матери:

– Как ты полагаешь, женщины смогут когда-нибудь заседать в парламенте?

– Заседать в парламенте? – изумилась мать. – И выставлять свою кандидатуру на выборы? Нет, это решительно невозможно, к тому же мужчины никогда не проголосовали бы за женщину.

– Вот если бы у женщин было право голоса.

– Полно вздор молоть, Джорджия! У женщин хватает забот с домом и детьми. У мужчин куда больше времени, которое они с успехом посвящают речам и переговорам. Правда, далеко не всегда можно полагаться на их здравый смысл…

Джорджия едва подавила смешок, понимая, что именно этим объясняется столь неусыпный контроль, осуществляемый леди Эрнескрофт над политическими делами супруга. Какой интересный оборот принимала их беседа!

– А что там с делом леди Родгард? – спросила она. – Она ведь также по праву носит титул графини Аррандейл, а графство Аррандейл имеет место в палате лордов. Графиня настаивает на том, что это место по праву принадлежит ей, и я не вижу причин, по которым ей в этом должно быть отказано.

– Леди Родгард – дама со множеством странностей. Например, она кормит детей сама, не прибегая к услугам кормилиц, и при этом не отвлекается от насущных дел. А еще пишет статьи в газеты по вопросам усовершенствования законодательства.

– Но что странного в том, что она желает заседать в парламенте? А ведь ей к тому же не позволяют отослать в палату своего депутата, и графство политически обезглавлено.

– Именно поэтому титулы всегда должны наследоваться по мужской линии, – сказала мать. – Все прочее ведет к неразберихе, а в мире и без того царит полнейший хаос. Поведение американцев совершенно абсурдно, и если не держать ухо востро, то эксцентричные дамы вроде леди Родгард вконец перевернут все с ног на голову. Сама посуди: она отправилась на север, дабы заняться своими поместьями, – в то время, когда ей надлежало быть подле супруга, в Вестминстере! Отчего не послать на север своего представителя, я в толк не возьму. Хуже того – она взяла с собой младенца! Остается молиться, чтобы дитя выжило.

Джорджия вовсе не была уверена, что эти молитвы будут искренними – ведь Диана Родгард всегда раздражала ее мать, – все же произнесла:

– Аминь! – и вновь уткнулась в журнал мод.

А графиня раскрыла какую-то конторскую книгу. Наверняка просматривала счета Эрнескрофта – так же, как в свое время Джорджия проверяла счета Мейберри. Если бы она предоставила это Дикону, в финансах семьи настал бы полный хаос, а ушлые слуги прибрали бы к рукам крупные суммы. Неужели все мужчины одним миром мазаны? Неужели дела самых крупных поместий всецело находятся в женских руках? Интересный вопрос: а кто ведет денежные дела у Дрессера?

Нет, она далека была от мысли предложить Дрессеру свои услуги, однако скучала по этой части своей жизни куда сильнее, нежели подозревала. В цифрах и бумагах было что-то умиротворяющее, она с наслаждением приводила их в порядок, проверяла, систематизировала. Да, ей нужен муж, который доверил бы ей дела, но вот как такого найти? Загадка. Такая же, как и имя лорда Дрессера. Как его зовут? Наверное, он терпеть не может свое имя. Моисей? Эсав? Или Боаз? Интересно, есть ли в святцах имечко Хризостом? Мужчины порой берут фамилию матери. Блетчеруэй? Пибоди? Пикл? Джорджия хихикнула.

– Ты что это раскашлялась? – спросила мать.

– Нет-нет, мама, все в порядке, – сказала Джорджия, кусая губы. Она уже в красках представляла, как поделится с Дрессером своими предположениями на балу.

Джорджия разглядывала коллекцию кубков и вазочек, собранную Уинни, когда к ней подошел лакей.

– Прибыл граф Селлерби, миледи.

– Проклятие! – пробормотала Джорджия себе под нос, понимая, что вряд ли откажется от встречи с ним – особенно после того как он проделал немалый путь из Лондона. Она со стыдом вспоминала приглашение, разорванное в клочки, которые она потом утопила в «озере» Уинни. – Я скоро спущусь, – объявила она лакею и поспешила в свою комнату, чтобы снять фартук и привести себя в порядок.

Оказавшись в своей спальне, она спросила Джейн:

– А вдруг он явился, чтобы сделать мне предложение? Как быть?

– Отказать ему, миледи.

Джорджия замерла, обдумывая положение.

– Никогда прежде мне не приходилось отказывать поклонникам.

– Вам стоит лишь сказать «нет», миледи. Очень вежливо.

– Полагаю, ты права. Впрочем, может быть, обойдется? Он знаток хороших манер и знает, что прежде следует обратиться к моему батюшке. А вдруг он уже сделал это? О боже и все святые, но ведь батюшка не одобрил бы его кандидатуру. А если они беседовали, тогда почему отец ни слова не сказал мне?

– Даже если милорд и получил разрешение у вашего батюшки, вы можете сказать «нет».

– Разумеется, могу! Надеюсь, мне удастся сказать ему «нет», не выражая открыто неповиновения воле отца.

Джейн успокаивающе положила руку на плечо госпожи:

– До этого не дойдет, миледи. Лорд Селлерби слишком хорошо воспитан, чтобы всерьез вас расстроить.

– Меня расстраивает столь сильная его привязанность ко мне – особенно учитывая то, что я не могу ответить ему тем же. Прошу, спустись вниз вместе со мной, Джейн. Он поймет намек.

– Хорошо, миледи. Однако вспомните: вы весьма благоволили ему за два года до смерти лорда Мейберри.

– Теперь ты взялась меня укорять? Прекрати! Все мои прегрешения мне известны. Тогда я была замужем, так что в этом не было ничего дурного. С Селлерби хорошо было посещать увеселения, которые Дикон терпеть не мог: концерты старинной музыки, лекции по искусству, философские вечера… Ну да полно. Надо побыстрее его спровадить – у нас уйма дел.

Селлерби поджидал ее в небольшой гостиной – Джорджия невольно отметила его строгий, но весьма изысканный наряд. Даже мелкие детали были безупречны – в Эрне он обычно выглядел иначе. Сейчас же на нем был скромный серый костюм с чеканными серебряными пуговицами, манжеты отделаны почти невидимой тончайшей полоской кружев. Из украшений – одно-единственное кольцо и золотая булавка на шейном платке. Темно-каштановые волосы были аккуратно причесаны.

Может, стоило переменить свое мнение о нем?

– Селлерби, – она протянула ему руку, – как мило с вашей стороны приехать навестить меня, ведь отсюда до Лондона путь неблизкий.

Селлерби поцеловал ей руку. Губы его и вправду коснулись ее кожи, что было не вполне comme il faut[4].

– Моя дорогая Джорджия, вы прекрасно знаете, что ради вас я добрался бы и до Индии!

– До Индии! – Джорджия присела на стул, чтобы лишить Селлерби возможности сесть с ней рядом. – И вы привезли бы мне оттуда рубинов?

– Размером с голубиные яйца!

Джорджия беспечно хихикнула:

– Но надеюсь, сейчас вы принесли мне кое-что более ценное: последние городские слухи. Как склока у Графтонов? Стихает или, напротив, разгорается?

Селлерби тотчас принялся рассказывать – он прекрасно знал, что именно может заинтересовать Джорджию. Он был хорош собой… вернее, не совсем так: лицо у Селлерби было ничем не примечательное, однако манеры и стиль делали его почти красивым.

– А когда вы собственной персоной появитесь в Лондоне, Джорджия? Признаться, я удивлен, что вы приехали именно сюда.

– Я хотела повидать сестру и ее малышку. А сейчас помогаю ей готовиться к балу.

Джорджия спохватилась, но было поздно – слово уже слетело с языка.

– Ах да! – Он расправил щегольские манжеты. – Я пока не получил приглашения.

– Но их пока и не рассылали, – ответила Джорджия, пытаясь не выказать стыда. Проклятие, выход был один-единственный. – Я рада буду видеть вас, разумеется. Даже если приглашение запоздает.

– Ваш первый бал в вашей новой жизни… Могу я рассчитывать на первый танец?

«Нет!» – вертелось на языке у Джорджии, ведь первому танцу люди склонны придавать особое значение. Но она ответила уклончиво:

– Ну-ну, Селлерби, на это можете не рассчитывать! Впрочем, бал продлится до утра, мы с вами непременно потанцуем.

– И вы не вознаградите вашего самого преданного слугу так, как он того заслуживает?

– Уверяю вас, моей Джейн я плачу вполне щедро.

Если лицо Селлерби и выразило раздражение, то это стремительно прошло.

– Ах, хитрая леди Мей! Ваш мир заждался вас. Что ж, я согласен ждать всю ночь, смиренно смешавшись с толпой ваших обожателей. Однако дозволено ли мне будет напомнить вам, как прелестно мы с вами танцевали прежде?

И это была правда. Он был, пожалуй, лучшим танцором на светских балах, любимым ее партнером, однако явно пытался за ней ухлестывать. Нет, сейчас это точно некстати.

– Я не забуду, – сказала Джорджия, вставая. – А теперь извините, Селлерби. Поскольку моя сестра лишь недавно родила, основные обязанности по подготовке к балу легли на мои плечи.

Селлерби покорно поднялся:

– Тогда бал будет поистине изумителен, как и все увеселения, которые затевает леди Мей! Вот интересно, как мы станем величать вас, когда вы вновь выйдете замуж?

«Наверняка он подразумевал «леди Селл», – подумала она, поежившись. Нет, это звучало никуда не годно.

– Возможно, время для прозвищ прошло, – сказала она, напрявляясь к двери. – Я вскоре стану совершеннолетней.

– Подумать только, такой почтенный возраст…

Джорджия улыбнулась шутке и слегка расслабилась – поэтому, когда он, достав из кармана маленький сверток, протянул ей, она не воспротивилась.

– Сущая безделица, – сказал Селлерби, – но подарок от чистого сердца.

И прежде чем она успела вернуть назад его дар, Селлерби вышел, а в руках у Джорджии остался изящный сверток, в котором, несомненно, скрывалась пара перчаток – безупречный и стильный подарок.

Будь проклят этот человек, запоздало разозлилась она, за то, что так ее провел!

– Боюсь, легко от него не отделаться, – вздохнула Джорджия.

– Сдается, вы правы, миледи. Однако бояться нечего – достаточно будет одного вашего «нет».

– Конечно, однако, похоже, он так и будет донимать меня подарками, а мне предстоит голову ломать: возвращать их или нет!

Джорджия развязала ленту и развернула бумагу. Она не ошиблась – это были белые шелковые перчатки. Довольно короткие, изумительно изящные, с вышитыми по манжетам сердечками.

– Да уж, подарок от сердца, – сказала она, передавая перчатки Джейн. – Убери это. У меня и правда уйма работы и всего лишь двадцать четыре часа, чтобы все успеть.

Глава 12

Следующим вечером, когда Джорджия обдумывала, какую прическу ей соорудить, раздался стук в дверь. «Боже, только не матушка!» – молча взмолилась она.

Вошла ее подруга, леди Торримонд, в желтых шелках, безумно элегантная. Джорджия бросилась ей в объятия:

– Лиззи! Не представляешь, как я рада, что вижу тебя наконец!

Лиззи Торримонд расхохоталась, обнимая подругу:

– Ты ведь могла в любое время приехать к нам, дорогая, ты же знаешь!

– Знаю-знаю, но я хотела все время траура провести в Эрне. Как прекрасно ты выглядишь, милая.

Лиззи не блистала совершенной красотой, однако была очаровательна: кожа сияла здоровьем и чистотой, а светло-каштановые волосы были густы и шелковисты. Уже дважды став матерью, она сохранила девичью стройность стана, приобретя внутреннее спокойствие, свойственное матерям.

– Так ты решила надеть «павлиний наряд», – констатировала Лиззи. – Что ж, он явно заслуживает того, чтобы блеснуть в нем еще раз. Пожалуй, это мой самый любимый из всех твоих особенных нарядов.

Джорджия покружилась, продемонстрировав во всей красе роскошный шлейф платья, изображавший павлиний хвост.

– Что мне к нему надеть: эгрет[5] в форме павлиньего глаза или что-нибудь другое?

Лиззи устроилась на кушетке:

– Будто бы я разбираюсь в моде лучше тебя или Джейн! А что ты надевала к нему в прошлый раз?

– Джейн, чем тогда я украсила прическу, помнишь?

– Вы надевали эгрет, миледи.

– Тогда именно его и выберу. Умница, Лиззи! – Джорджия присела, чтобы Джейн могла закрепить украшение на ее прическе, но все время норовила обернуться к подруге. – Ты прекрасно поняла мой замысел: я должна появиться в свете прежней, ничуть не переменившейся.

– А ты готова к этому?

– Ну разумеется!

– Отчего же тогда ты медлишь? Почти все гости уже спустились.

– Вот закончим с прической и… – Джорджия скорчила гримаску: – Впрочем, тебя не проведешь: ты слишком хорошо меня знаешь. Я нервничаю. Ну не дикость ли? Леди Мей – и нервничает перед выходом в свет! Но в списке приглашенных есть имена, которые… немного смущают меня. Треттфорд настоял на присутствии некоторых политиков – с женами, разумеется.

– Ах вот в чем дело!

– Уверяю тебя! Лорд Норт будет, а Энни Норт всегда меня открыто осуждала, как и леди Шелборн. Хвала Небесам, Пранс остался в Эрне, вместе со своей ядовитой женушкой!

– Джорджия! – попыталась укорить подругу Лиззи.

– Но она именно такова! С жадностью ловит все последние слухи обо мне. Ты только вообрази: она прислала свою полномочную представительницу! Ее сестрица, Элоиза Кардус, прибыла нынче без предупреждения – а она такая же злюка, как и Меллисент, к тому же считает меня своей соперницей по части красоты. У бедняжки Уинни так мало свободных комнат, сестра даже пыталась предложить мне разделить покои с Элоизой, однако я топнула ножкой – и Элоизе пришлось удовольствоваться комнаткой горничной. Наверное, не стоило мне проявлять такую твердость.

– Ты чересчур мягкосердечна, Джорджия. Любой человек, являющийся в гости неожиданно, а тем паче без приглашения, должен быть благодарен даже за то, что ему не предложили поселиться в ближайшей гостинице.

– Возможно, и так… Она привезла письма от Меллисент для всех нас. Уж не знаю, о чем она пишет другим, но мне она по-дружески напоминает о том, каким позором я покрыла себя и семью и как важно мне сейчас не привлекать к себе нежелательного внимания. Она даже напоминает о том самом письме – ну, о том самом, про которое раструбила на весь свет покойная матушка Дикона, – и говорит, что оно вовсе не позабыто!

– Ах, драная кошка! – воскликнула Лиззи, а в ее устах это было равносильно площадной брани.

– Именно такова она и есть! И беременность ее вовсе не извиняет: ведь когда ты носила дитя под сердцем, не превращалась же в гарпию!

– Нет, это не оправдание. Надеюсь, ты сожгла письмо.

– Сразу же. Но истребить бумагу куда проще, нежели грязные сплетни.

– Слухи сами по себе прекратятся, если не подливать масла в огонь. Тебе не стоит возбуждать новые сплетни, этого будет достаточно.

– Какая скука! – вырвалось у Джорджии, но она ободряюще улыбнулась подруге: – Не волнуйся, дорогая. Я намерена явить собой воплощенную скромность.

Лиззи от души расхохоталась.

– Вот увидишь, у меня получится! – принялась уверять Джорджия.

– В этаком-то наряде?

– Вырез у него лишь чуть-чуть больше, чем у твоего.

– Именно это «чуть-чуть» зачастую решает дело.

Джорджия повертелась перед зеркалом, изучая свой корсаж. Пышная грудь рельефно возвышалась, подчеркнутая затянутой талией, а изящное сапфировое колье привлекало внимание к этим дивным возвышенностям.

– Ничего возмутительного я не вижу.

– А как же насчет «воплощенной скромности»?

Джорджия критически оглядела себя:

– Хорошо, не стану изображать скромняшку. Джейн, прическа готова?

– Я сделала все, что могла, учитывая, что вы вертитесь и вскакиваете то и дело.

– И все же ты волшебница, Джейн! Спасибо! А теперь, будь добра, дай-ка мне траурный браслет.

Медальон с портретом Дикона она уже успела приколоть к серебряным кружевам, которыми был отделан корсаж. Она прикрепила его вовсе не напоказ – просто хотелось, чтобы Дикон был с ней… Она знала, что он оберегал бы ее, если бы мог.

Черный с серебром браслет не слишком подходил к туалету, поэтому был заметен издалека. Джейн застегнула его на правом запястье госпожи.

– Я права? – спросила Джорджия у подруги.

– Конечно, дорогая.

– Как чудесно, что моя мудрая подружка вновь со мной! Я еще не успела поблагодарить тебя за твои прекрасные письма – они помогли не лишиться рассудка в моем затворничестве.

– И весточки от тебя очень меня радовали – особенно зимой, когда я была огромной, словно кит, готовясь произвести на свет Артура.

– Расскажи, как поживает малыш? Ему ведь уже целых пять месяцев! Как я хочу на него посмотреть!

– Так приезжай. В этом возрасте они такие прелестные.

– Однако от них надолго не уедешь.

– Знаешь, мне хорошо в деревне. Когда у тебя будут детки, ты меня поймешь. В деревне им куда лучше, чем в городе.

Не слишком стремясь поддерживать разговор о детях, Джорджия принялась надевать серые шелковые туфельки. Если бы природа была благосклонна к ней, у нее уже было бы дитя, а если бы родился мальчик, она бы не утратила ни замка Мейберри, ни «Сан-Суси»… Как минимум в течение последующих двадцати лет все это принадлежало бы ей по праву.

– Ну почему, почему у некоторых супругов легко получаются детки – порой даже слишком легко, – а у других нет? Это так несправедливо! – сорвалось с ее уст помимо воли.

– Такова Божья воля.

– Но почему Господь так устроил?

Лиззи поднялась и заключила подругу в объятия:

– Увы, на этот вопрос я не знаю ответа, дорогая. Но когда ты вновь выйдешь замуж – я уверена, Бог подарит тебе детишек.

– Надеюсь, это не будет второе Благовещение в истории рода людского!

– Джорджия! – ужаснулась Лиззи, однако вновь обняла ее: – Ты совсем не изменилась, и я этому безумно рада. Разумеется, если некто появится у тебя в опочивальне в образе ангела, будь очень, очень осторожна.

– Как думаешь, какой-нибудь ушлый совратитель уже применял этот трюк? «Но, папочка, это же был архангел Гавриил!» – Джорджия расхохоталась до слез.

Так, с торжествующей улыбкой на устах, она и вышла из своих покоев.

Джорджия спускалась по лестнице, мило болтая с Лиззи, силясь быть столь же беззаботной, как и год назад, но как же это было трудно под прицелом жадных взоров! Она привыкла быть центром внимания, но ведь это было совсем другое. Большинство приглашенных ни разу не видели леди Мей после гибели супруга – и все смотрели на нее оценивающе. Неужели они находили ее облик неуместным?

Неужели они ожидали, что леди Мей предстанет перед ними в глубоком трауре или в приглушенно-сером скромном вдовьем наряде? Она непроизвольно коснулась медальона и потупилась – мысль о том, что Дикон с ней, немного утешила. Он-то понял бы, почему она надела «павлиний наряд», и одобрил ее выбор.

Проклятие… нет, она не заплачет!

Глаза ее искали друзей в толпе. Вот Херринг беседует с Уэйвени – а тот когда-то был преданным ее поклонником, но теперь, когда он женат, это может сослужить ей дурную службу. И Бэбз Херринг наверняка где-то поблизости. Увидела Джорджия и герцога Бриджуотера, одного из возможных кандидатов в ее супруги, – он, казалось, в упор ее не видел, всецело поглощенный беседой о своих обожаемых каналах.

Улыбка мистера Портерхауса, адресованная ей, была открытой и дружелюбной – и Джорджия улыбнулась в ответ. Он некогда был одним из самых приятных лиц в ее свите, так что на него можно положиться.

Дрессер. Где Дрессер?

Супруг Лиззи, ничем особенно не примечательный, но очень доброжелательный, подошел к ним – взгляд его с обожанием устремился на жену. Именно на жену, поняла Джорджия, а вовсе не на изысканное платье или волшебную красоту ее спутницы. Интересно, что в ней, Джорджии, некогда покорило Дикона – она сама или ее наружность и стиль?

Нет-нет, об этом нельзя думать, особенно здесь и сейчас!

Дьявольщина, куда запропастился Дрессер?

Оглядевшись, она не увидела его и удивилась, насколько это расстроило ее. Видимо, она уверена была, что он ждет ее и тотчас поспешит навстречу, как тогда, на лондонском причале, чтобы стать ее надежным якорем. И вот теперь она льнула к Торримондам, словно испуганное дитя. Портерхаус вел светскую беседу с Беррисфордами, Уэйвени хлопотал вокруг жены.

И тут откуда ни возьмись возникла Элоиза Кардус в розовом платье с необычайно низким декольте. Она мило улыбалась.

– Что за прелестный домик, не правда ли?

– Да, очаровательный, – ответила Джорджия.

– И такие изысканные цветочные украшения!

– О, благодарю вас.

Элоиза удивленно вскинула брови.

– Я помогала сестрице их подбирать. И рада, что они вам нравятся.

Элоиза явно пожалела, что эта похвала сорвалась у нее с языка.

– Наверное, вы скучаете по домашним хлопотам – ведь у вас, увы, своего дома нет, – сказала она.

Слова эти могли бы прозвучать как утешение, однако в них вложен был совсем иной смысл.

– Я куда больше скучаю по мужу.

– Однако уже жаждете обзавестись новым, я уверена.

– Не менее, чем вы, сударыня, стремитесь получить хотя бы первое предложение, – ответила Джорджия. Слова ее прозвучали довольно ядовито, что вполне соответствовало язвительности Элоизы. – Уверена, сегодня у вас блестящий выбор достойных соискателей, – попыталась она подсластить пилюлю.

– Если на этом «пиру» вы оставите хоть крошку прочим леди! – Элоиза поджала губы и удалилась.

Джорджия смотрела вслед, широко раскрыв глаза. Да, она знала, что Элоиза ей завидует, но не подозревала, до какой степени. Да, ей стоит как можно скорее уехать из Треттфорда в Лондон. И тут возникла новая напасть: к ней приближался лорд Селлерби.

– Моя дражайшая Джорджия в полном блеске! Или, лучше сказать, во всеоружии?

Ей пришлось улыбнуться. Да, за словом в карман он не лезет.

– Мы с вами одного поля ягоды, Селлерби. – Она одобрительно оглядела его костюм из лилового шелка. – Благодарю за то, что почтили нас своим присутствием. Верю, что вы не впадете в политические дискуссии при первом же удобном случае.

– Рядом с таким магнитом, как вы? Ни за что!

Глаза его сияли. С этим срочно надо было что-то делать.

– Вы понимаете, что получить меня в единоличное пользование вам не удастся. Могу ли я просить вас быть полюбезнее с мисс Кардус? Она мало с кем из гостей знакома. Вы, должно быть, помните ее – она была на обеде в Эрне.

И, взяв его под руку, повела к гостям.

– Как можно в вашем присутствии заметить кого-то другого? – шепнул ей Селлерби, однако отменное воспитание не позволяло ему воспротивиться и он старательно изображал восторг.

Тут прибыла чета Брайт-Маллори, и Джорджия направилась к ним, чтобы приветствовать, лихорадочно думая, удастся ли устроить так, чтобы Селлерби и Элоиза поладили. Элоиза хороша собой, что важно для Селлерби, да и приданое у нее недурное. Возможно, она счастлива будет заполучить в мужья графа. Да, они птицы одного полета.

Полное имя лорда Брайта – Арснеллбрайт. Джорджия полагала втайне, что для младенца оно чересчур тяжкая ноша. Его назвали в честь одного из британских князей древности или что-то в этом роде. Однако взрослый лорд Брайт был достаточно широкоплеч, чтобы с легкостью нести свое имя. Рослый и мужественный лорд составлял странную пару своей супруге Порции – миниатюрной, не блещущей красотой, с волосами цвета морковки, к тому же совсем не знатной по рождению. За исключением внешнего несоответствия друг другу, это была вполне счастливая чета.

Да, причудливы порой бывают браки…

Джорджия знала Порцию Маллори по «Приюту Данаи» – Порция была одной из патронесс, к тому же приходилась дальней родней его основательнице, маркизе Родгард. Джорджия не была близко знакома с Порцией – ведь Брайт-Маллори, по примеру Торримондов, жили в деревне, – и все же они казались Джорджии надежной опорой. Какое-то время она болтала с Маллори ни о чем – о погоде, о видах на урожай. Потом к ним присоединилась Лиззи с супругом.

Джорджия решила было, что Лиззи опекает именно ее, однако выяснилось, что Торримонду не терпелось обсудить строительство каналов с лордом Брайтом, известным меценатом затей Бриджуотера. И вскоре мужчины отправились на поиски каналостроителя, дабы обсудить деловые моменты.

– Каналы, каналы, каналы… – Леди Брайт закатила глаза. – Только про них и слышу.

– Но, похоже, они и впрямь очень важны, – возразила Лиззи.

– И начинают приносить немалую прибыль, однако этот Бриджуотер все-таки одержимый.

– У каждого мужчины есть своя страсть, – сказала Лиззи. – А строительство каналов мне представляется далеко не самой безумной. А вот и госпожа Уэйворт! Прошу прощения, у меня к ней дело.

Джорджия улыбнулась леди Брайт:

– Уж коли мы заговорили о страстях, то у Лиззи и Марии Уэйворт есть общая: они часами могут болтать про теплицы и выращивание тропических фруктов.

– Признаюсь, меня вполне устраивают обычные наши сады и ягоды. Жаль, что вынуждена была надолго оторваться от всего этого.

– Так вы в Лондоне надолго? – удивилась Джорджия. – Это для вас нехарактерно.

– И весьма досадно к тому же! Политический хаос привел к хаосу и в торговле, и мой Брайт решил, что лучше ему находиться в центре событий, на страже интересов семьи Маллори. Я разрывалась, потому что мы не хотели перевозить детей в Лондон. В итоге пришлось оставить их в деревне и последовать за мужем. Вот уж не думала, что это затянется так надолго!

Дети… Когда они встречались в последний раз, у леди Брайт был лишь один сынишка.

– О, простите. Увы, я по понятным причинам была не в курсе последних новостей. Вы ведь ждали дитя?

– И счастливо разрешилась в прошлом июне – неудивительно, что вас тогда не интересовали подобные новости. Примите снова мои искренние соболезнования.

Порция тогда написала ей, как и все друзья и знакомые, – у Джорджии скопилась внушительная стопка листков с черным обрезом.

– Спасибо, дорогая. Кем благословил вас Бог на сей раз?

– У нас дочка. Мы назвали ее Джоанной. Слава богу, у нее отцовские темные волосики – я опасалась, что будут мои, рыжие…

– Неужели вы ожидаете от меня столь же пренебрежительного отношения к этому цвету? От меня, рыжей?

– Но вы совсем другое дело, милая: медный оттенок ваших волос прелестен! – И Порция вздохнула.

Джорджия с улыбкой обмахнулась веером, не желая углубляться в эту тему: волосы Порции Маллори цветом напоминали также апельсин – как и брови, и ресницы, и веснушки, в изобилии рассыпанные по щекам.

– А как поживает ваш сынишка? – из вежливости спросила Джорджия, смиряясь втайне с тем, что только и будет слышать, что о детишках.

Некоторое время покорно выслушивая рассказы про храброго, доброго и умного Фрэнсиса Маллори, Джорджия наконец позволила себе переменить тему, заговорив о приюте.

– А у вас бывает возможность посещать «Приют Данаи»?

– Это даже не возможность, а насущная надобность: ведь Диане пришлось уехать на север, где у нее возникли дела в поместье. Уезжая, она взяла с меня слово, что я буду еженедельно наезжать в приют с инспекцией. Ах если бы не это… – Порция пристально посмотрела на Джорджию: – А вы никак не могли бы принять на себя эту обязанность, милая?

– Разумеется! – воскликнула Джорджия, но тотчас скорчила гримаску: – Вот только я застряла здесь всерьез: отец считает, что в городе неспокойно.

– Да, там все еще случаются волнения, однако открытые бунты прекратились. Не скрою, я преследую личные интересы: если бы вы согласились надзирать за приютом до возвращения Дианы, мы могли бы возвратиться в Кендлфорд. Ведь приют – единственное, что нас удерживает.

Сердечко Джорджии затрепетало: вот она, вожделенная возможность! Вот он, повод для еженедельных визитов в Лондон! А может, удастся даже туда переехать…

– А когда предположительно должна вернуться леди Родгард? – спросила она.

– Трудно предугадать, как пойдут у нее дела в поместье… Путь туда неблизкий, а она еще и ребенка взяла с собой. Полагаю… впрочем, удержусь от критики. Словом, вернется она, как только сможет, ведь Родгард остался здесь.

На самом деле чета Родгард была практически неразлучна. А с Диконом у них было так же? Джорджия поняла вдруг, что не помнит этого. Она украдкой дотронулась до медальона, отчасти чувствуя себя предательницей. Придя в себя, она обнаружила, что леди Брайт все еще говорит о приюте:

– …так что там у всех полно забот. Еще бы, такие тяжелые времена! Кажется даже, что война способствовала процветанию, а мир – нищете и безработице. Это выглядит таким диким, но… О, простите, дорогая, тут вовсе не место для серьезных разговоров!

Джорджия надеялась, что не выглядит скучающей.

– Почему бы и нет? Почти все мужчины говорят о политике… или о каналах, – прибавила она с улыбкой.

– Так что же насчет «Приюта Данаи»? – не унималась леди Брайт. – Есть ли хоть призрачный шанс, что…

И Джорджия решилась.

– Да. Я следила за делами приюта и прежде, из Челси, когда большинство патронесс уезжали на лето в свои загородные поместья. Увы, злокозненность и распутство не утихают ни в какое время года.

– О, благодарю вас! – В какой-то момент Джорджия подумала, что Порция прямо тут, в бальном зале, кинется ей на шею. – Не представляете, какая гора упала с моих плеч! Что же до времен года, то любовь их не различает.

– Как и насилие, – кивнула Джорджия, – а летние горести проистекают от весенних безумств.

– Некоторых девушек губит любовь – примером этому та, которую когда-то привезли в приют вы. Таким я от души сочувствую. Как тяжко, должно быть, ждать своего счастья годами, когда кровь кипит от любви и желания!

Джорджия безуспешно подбирала слова, но ничего не шло на ум, тем более что леди Брайт бросила на супруга недвусмысленно страстный взор. Она смогла лишь пролепетать:

– Да, должно быть, это так трудно.

«…когда кровь кипит от любви и желания…»

Джорджия никогда не чувствовала ничего похожего с Диконом, и их разлука никогда не казалась ей невыносимой – и теперь готова была плакать от грусти.

– Джорджия?

Вздрогнув, она обернулась и с великим облегчением приветствовала пышногрудую Бэбз Херринг – темные локоны покачивались, а на круглых щеках от улыбки появились очаровательные ямочки. Джорджия представила Бэбз Порции Маллори, втайне радуясь, что можно оставить скользкую тему. А через несколько минут две молодые матери уже обсуждали детишек, их прелести и шалости, их кормление и одежду, наперебой сокрушаясь, что приходится время от времени расставаться с малютками.

Извинившись, Джорджия отошла, улыбаясь и кивая гостям, тщетно пытаясь отыскать среди них Дрессера. Уж кто-кто, а Дрессер точно не станет беседовать с ней о няньках и кормилицах.

Выйдя из зала в холл, она то и дело останавливалась, чтобы поболтать со знакомыми и пофлиртовать с подходящими кавалерами, изо всех сил стараясь не замечать пристальных и странных взглядов прочих гостей. Ничего, как только они привыкнут к ней и поймут, что она осталась прежней, неспособной на низость и грех, все уладится, думала она.

Вспомнив, где именно она нашла в Эрне Дрессера, Джорджия вышла на террасу. Увы, и там не оказалось списанного на берег моряка, свешивающегося через балюстраду. Впрочем, здесь бы ему и не пришлось этого делать: терраса возвышалась над газоном всего на четыре фута, а балюстрада высотой была чуть выше колен.

Джорджия возвратилась в дом через библиотеку, где были поставлены карточные столы, но и там не увидела Дрессера. Не может быть, чтобы он оробел и не приехал, – такие, как он, не боятся и самого черта. Или просто он умеет тщательно скрывать страх?

Возможно, прежде ее тоже считали бесстрашной – и тогда вернее всего это было правдой. А вот теперь она чувствовала себя явно не в своей тарелке, это приходилось признать. Гости отчего-то не улыбались ей так же тепло, как прежде, не искали ее общества. Такого никогда не бывало прежде!

Ах, вот и де Бофор! Вот он приближается, лицо его сияет – и у Джорджии немного отлегло от сердца. Когда он поцеловал ей руку, то даже слегка покраснел, став еще обворожительнее. Тут к ним присоединился лорд Эвердон – наверняка он тоже не прочь был за ней приударить. Ее свиту вскоре пополнил герцог Ричмонд – он тоже принялся с ней флиртовать. Ого, целых два герцога, и ничего, что одному из них всего семнадцать. Все постепенно налаживалось.

Джорджия посулила Ричмонду первый танец – классический менуэт, – просто чтобы поддразнить остальных. Войдя в бальный зал, она заметила, как Селлерби приглашает на танец Элоизу, так что, возможно, и этот ее план сработал. Вот если бы еще и Дрессер прибыл, вечер был бы просто великолепен.

Она улыбнулась Ричмонду:

– Это мой первый танец за год, герцог. Сердечно благодарю вас за эту возможность!

Ричмонд вновь зарумянился:

– Нет, это я благодарю вас за честь, леди Мей! Без вас бал был бы бледен и скучен – вы озарили его собой.

– Как это куртуазно и мило, герцог!

Юный Ричмонд вновь покраснел, на сей раз до ушей.

Зазвучала музыка, и счастливая Джорджия позволила кавалеру увлечь ее в танце – она знала, что движения ее изящны и грациозны, как и прежде. Окрыленная, она подарила де Бофору следующий танец – и, похоже, ей удалось вскружить ему голову. Она плавно двигалась, приседала в реверансах, и на лице ее сияла победная улыбка. Да, леди Мей вернулась в свой привычный мир, и он нисколько не переменился…

Когда танец закончился, она увидела, что к ней приближается Селлерби. Следовало бы подарить танец и ему, но Джорджию все сильнее волновало отсутствие Дрессера, поэтому она, извинившись, вновь пустилась на его поиски. Увидев своего зятя, она спросила:

– А лорд Дрессер уже пожаловал?

– Дрессер? – переспросил Треттфорд. – Ах, этот моряк, протеже вашего папеньки. Понятия не имею, моя дорогая. Возможно, он просто-напросто заблудился – видимо, на суше он ориентируется куда хуже, чем в бурном море!

Хихикнув над собственной шуткой, он отправился приветствовать припозднившегося гостя. Увы, это был не Дрессер. Джорджия вновь обошла дом, а когда вернулась в бальный зал, обнаружила, что Селлерби поджидает ее у входа. Он взял ее за руку:

– Леди Мей, вы пир для моих глаз!

Порой он бывал уморителен, этот Селлерби.

– Полагаете, у глаз есть зубы?

– Умная девушка, – хихикнул он. – Нет, только лишь реснички.

– Тем лучше – ими можно меня высечь! Занятный разговор у нас с вами, не находите?

– Это вы сами, дорогая Джорджия, перескочили с пира на зубы, однако. Смею вас уверить, если бы мне пришлось вас высечь, это было бы в высшей степени нежное наказание.

– Если бы вам пришлось…

– Ну, когда вы станете моей. Однако пойдемте, танец вот-вот начнется.

Его слова, а в большей степени тон собственника, заставили Джорджию взбунтоваться:

– Увы, вам придется меня извинить, Селлерби. Вероятно, я что-то не то съела, и теперь…

И она поспешила прочь, словно ей внезапно понадобилось посетить дамскую комнату, надеясь, что ее внезапный уход останется незамеченным и не возбудит нежелательных разговоров.

Она прошла по коридору, однако дом был переполнен людьми, и от запаха людского пота, смешанного с ароматами разных духов, ей и вправду сделалось нехорошо. Она вновь вышла на террасу, чтобы глотнуть свежего воздуха и немного успокоиться, однако следила, чтобы ее нельзя было заметить из окон. Селлерби нынче в странном настроении – он мог начать ее преследовать.

Они с Селлерби и прежде порой упражнялись в острословии, но порка ресницами – это уже нечто вовсе неподобающее. И эти слова: «Когда вы станете моей». Она ведь никогда не давала ему повода для ложных надежд.

Нет-нет, ничего такого он не имел в виду, у страха глаза велики, уговаривала себя Джорджия. Виной всему волнение. Да, бал великолепен, все идет как нужно, но ей все равно ужасно не по себе. Она непременно все уладит с Селлерби, но позже. На террасе не было ни души, и Джорджия наслаждалась, дыша воздухом и собираясь с духом. Наверняка вскоре кто-нибудь из обожателей отыщет ее тут, и она вернется в бальный зал, воспрянув духом, в обществе очаровательного кавалера.

Она придирчиво осмотрела цветочные композиции – ведь это была ее часть работы. Цветочные горшки были расставлены по углам террасы – в них красовались высокие белые цветы, увитые плетьми разноцветного плюща. Белые цветы особенно эффектно смотрелись во время ночных увеселений – они видны были даже в темноте, – тогда как яркие цветы после захода солнца выглядели серо и уныло. Для усиления эффекта в каждом горшке был установлен высокий фонарь с матовым абажуром. Но по углам террасы оставались темные местечки, идеально подходящие для кратких свиданий. Сейчас Джорджия стояла как раз в таком.

Увы, сегодня ей не суждено свидание – ни здесь, на террасе, ни в саду.

Цветные фонарики на деревьях смотрелись очаровательно, но в этом ее заслуги не было: Уинни уже использовала такие украшения прежде, все эти светящиеся гирлянды, да и плавающие в пруду фонари. Джорджия очень хотела поглядеть на пруд теперь, когда солнце закатилось, и направилась к балюстраде. Это было восхитительно! На воде покачивались огоньки в разноцветных стеклянных фонариках, похожие на россыпь драгоценностей на черном атласе.

Однако где ее кавалеры? Теперь ее отлично видно из окон бального зала – они должны уже виться вокруг нее роем!

Нет, это положительно смешно. Какие глупости ее волнуют. Ричмонд и Бофор – знатоки светских приличий и отлично знают, что рассчитывать еще на один танец так скоро они не могут. Ну а Селлерби уверен, что ей не по себе. Наверняка он уже подыскал себе партнершу. Ах если бы тут был Дрессер!..

Она вспомнила душистый табак. Хотелось, чтобы его высадили в горшки, но садовник утверждал, что у него всего-навсего два здоровых растения. Уж не изничтожил ли он остальные намеренно? Впрочем, этого уже не узнать. Джорджия велела ему установить два горшка с табаком по обе стороны лестницы, ведущей в сад. Она подошла к ступенькам, но ноздри ее не уловили знакомого аромата. Черт бы побрал этого садовника! Но тут она все же почуяла запах – слабый, но явственно различимый. Опершись на парапет, она осторожно наклонилась, принюхиваясь.

– От души надеюсь, что вы не вознамерились свести счеты с жизнью, леди Мейберри!

Джорджия быстро выпрямилась. Однако оборачиваться не спешила, силясь усмирить быстро бьющееся сердце.

Он приехал.

Но когда она обернулась, сердце ее сорвалось в бешеный галоп.

Боже праведный, Дрессер великолепен! Роскошный пудреный парик странным образом подчеркнул мужественность черт, столь несвойственную представителям привычного для нее мира. Даже его шрам, явственно видимый, придававший лицу Дрессера слегка циничное выражение, сейчас отчего-то удивительно шел ему.

«Дыши, Джорджия, дыши!..»

Глава 13

Дрессер сохранил присутствие духа, но это было нелегко при виде леди Мей во всем блеске ее красоты. Сейчас она необычайно походила на ту самую миниатюру – разница была лишь в том, что она из плоти и крови.

Ее пышная грудь, возвышавшаяся двумя дивными полусферами над жестким корсажем, прикрывавшим, казалось, лишь соски, неумолимо притягивала взор. Веер из павлиньих перьев взметнулся, прикрыв это дивное зрелище.

– Примите мои извинения, леди Мейберри, однако если бы я проигнорировал эдакое чудо, мне не было бы прощения вовсе.

Губки ее изогнулись, она хихикнула и убрала веер.

– Смотрите сколько угодно, сэр, но учтите: если вы станете так же кокетничать с прочими дамами, то для вас все может закончиться печально.

– Не думаю, что хоть одна из них может сравниться с вами.

– Вы брали уроки лести, Дрессер?

– Единственно для того, чтобы применять эти уловки с другими леди.

– Да вы остроумец, как я погляжу! Однако пунктуальностью, увы, не блещете. Вы опоздали.

– Меня задержал неожиданный визит друга. Его крайне позабавила моя экипировка.

– Это ваш флотский товарищ?

– Нет, он из Девона. Присматривает без меня за поместьем. Сообщает, что дела там ничуть не хуже, чем обычно.

Джорджия улыбнулась этому как забавной шутке, однако именно так и сказал ему Том с явной укоризной. Тома волновало, что Дрессер так надолго задерживается в Лондоне, а когда он застал друга при полном параде, готовящегося ехать на бал к родной сестре Джорджии Мейберри, то забеспокоился всерьез. Дрессеру удалось уговорить друга подождать до следующего дня, однако ему явно придется еще долго успокаивать Ноттона.

– Неужели я чувствую аромат никоцианы? – спросил он.

– О, я потихоньку образовываю ваш нос!

– И мой нос нижайше вам признателен.

Она вновь хихикнула.

Дрессер рад был видеть ее в добром расположении духа. Наверняка бал удался на славу. Тогда почему она стоит здесь в одиночестве?

– Матушка прислала сестрице семян, но садовник высадил их в тенистом уголке сада. Думаю, с обонянием у него неважно.

– Или он просто не выходит в сад после захода солнца.

– Об этом я как-то не подумала. Ах как же хочется притащить его сюда сейчас.

– Он наверняка давно в постели, видит десятый сон, чтобы встать завтра с первыми лучами солнца.

Было ясно как божий день, что Джорджии и это не приходило в голову.

– Он встанет как раз тогда, когда мы, легкомысленные создания, будем ложиться. Да, мы живем в разных мирах.

Что ему необычайно нравилось в Джорджии Мейберри, так это ее способность, ухватив какую-нибудь мысль, сразу же пуститься в погоню за следующей. Кому-то это могло показаться сорочьим свойством, однако причина на самом деле была в том, что соображала Джорджия стремительно.

– На флоте в такое время тоже все в основном спят, – заметил Дрессер. Он мог бы прибавить: «Или те, кто пытается восстановить разрушенное поместье», – но смолчал.

– Тогда вы тоже далеки от нашего мира, – объявила Джорджия. – Я милостиво оставлю садовника наслаждаться заслуженным сном, тем более что он подчинился моему приказу и посадил внизу по крайней мере один кустик табака. Я как раз пыталась его разглядеть.

– Я могу снова вас… подсадить.

– Вы не посмеете!

– Это вызов, Джорджия?

– Да! – Она вздернула подбородок. Глаза ее сияли.

Вероятнее всего, она хотела, чтобы Дрессер вновь обнял ее и подхватил на руки, пусть и не отдавала себе в этом отчета. Однако он невозмутимо перегнулся через балюстраду:

– Два кустика, и оба какие-то хилые.

– Это потому, что он высадил семена в тенистом углу, да и пересаживал неаккуратно.

Дрессер выпрямился:

– Вы явно озабочены тем, чтобы все занимало надлежащее место. Вначале лошадь, теперь вот растения.

– А что здесь такого? Растения процветают в одних условиях и хиреют в других.

– Так вы всерьез интересуетесь садоводством?

– Домом всегда занимается женщина, а сад – это оправа для дома. Не пытайтесь представить меня ползающей на коленках по земле подобно моей матушке. Я просто отдаю распоряжения.

– В это я легко могу поверить, но чтобы леди Эрнескрофт…

– Полагаю, вы порой недооцениваете людей.

– Стараюсь от этого отучиться. Ваша матушка обещала прислать мне семян. Мой дом явно нуждается в достойном обрамлении, но вот террас у меня в поместье нет.

– Так выстройте их! – заявила Джорджия, словно это было так же просто, как посадить семена в землю.

– У меня сейчас множество куда более насущных надобностей.

Как легко было читать ее мысли! Вот сейчас она подумала, что это странно, – и тотчас же объяснила эту странность тем, что он существо из другого мира. И подумала еще: хорошо, что он не лелеет надежд сделать ее хозяйкой в своем поместье.

– А вокруг дома есть клумбы? – спросила она. – Табак начинает пахнуть ночью, и аромат должен проникать в открытые окна.

– Возможно, в спальню, – сказал Дрессер. «Где лежим мы с тобой, утомленные и счастливые…»

Наверное, она тоже прочла его мысли, потому что ее веер из павлиньих перьев вновь развернулся и затрепетал. Для леди веер – это средство самозащиты, сколь бы хрупким оно ни было.

– А каково ваше поместье, Дрессер? – спросила она.

Дрессер сказал ей правду:

– Простой деревенский дом, миледи. Сильно запущенный. Мой кузен тратил все деньги на свое городское жилище.

– Но ведь он бо€льшую часть времени проводил в городе, так что ничего странного тут нет.

– Ему не следовало пропадать в городе все время. Ведь у него были поместье и дом, нуждающиеся в неусыпной заботе.

Джорджия взглянула ему прямо в глаза:

– Уж не пытаетесь ли вы критиковать меня и моего мужа, лорд Дрессер?

Нет, такого намерения у него не было – и все же Джорджия оказалась недалека от истины.

– Вы с моим кузеном, похоже, одного поля ягода, – честно ответил он.

Джорджия даже рот раскрыла от изумления:

– Мы? С Сейди Дрейсоном? Ну, если вы позволяете себе такие сравнения, сэр…

Смеясь, Дрессер поднял руку, защищаясь:

– Только не вздумайте вызвать меня на дуэль! – Боже, не стоило так шутить с ней… – Хорошо. Тогда объясните мне, в чем разница между вами?

– В чем разница?

– Вижу, что глубоко вас оскорбил. О чем искренне сожалею. Я видел своего кузена всего однажды с тех пор, как ушел в плавание.

– Ваш кузен, сударь, был хлыщом самого низкого пошиба. Он вечно путал цену с ценностью, вечно позволял себе дорогостоящие капризы. У него не было ни вкуса, ни чувства стиля, ни здравого смысла, чтобы спросить совета у тех, кто всем этим наделен.

– Расстрелян из всех орудий! Бедный Сейди… Я бы искренне пожалел беднягу, если бы он не разорил поместье, занимаясь всеми этими глупостями. Если бы он потратился на картины или статуи, я мог бы все это продать, но он покупал безделушки и друзей, а все это сегодня не стоит и фартинга.

– Легко могу вообразить. Невеселое досталось вам наследство.

Неосознанно она положила руку на его рукав. Дрессера захлестнула волна вожделения. А ведь она просто положила руку на его рукав! А еще в ее прекрасных глазах было искреннее сочувствие – она не отрываясь смотрела на него. А еще его пьянил аромат ее духов, и ее пышная грудь была столь опасно близко…

– Милорд. – Она убрала руку.

Дрессер опустил глаза, понимая, что невольно выдал себя, обнаружив перед ней и свое желание, и, возможно, еще более глубокие чувства.

– Надеюсь, я не ввела вас в заблуждение, лорд Дрессер. Мне приятно ваше общество, мы с вами друзья, но только друзья, и никогда между нами не будет большего.

– Никогда? – спросил Дрессер, силясь сохранять спокойствие.

– Никогда. Прошу вас, поверьте. Если я пойму, что вам это тяжело, мы и друзьями с вами перестанем быть. Я не Барбара Аллен.

Эта безыскусная честность покорила Дрессера. Многие красавицы наслаждались своими победами и коллекционировали разбитые сердца в качестве трофеев подобно Барбаре Аллен, героине известной баллады. Не такова Джорджия Мейберри – она и в самом деле станет избегать его, если почувствует, что его сердце в опасности.

– Честно говоря, – беспечно произнес Дрессер, – я не из тех, кто способен умереть за любовь. Но вы наделены редкостной красотой и не менее редким обаянием – и я не могу вообразить мужчину, который смог бы остаться ко всему этому равнодушным.

– Я полагала, что вы устоите.

Похоже, он еще не вполне убедил ее.

– Может, мне стоит завязать глаза… или вам перестать пользоваться столь волшебными духами!

Шутка слегка разрядила обстановку, и Джорджия рассмеялась, качая головой:

– Тогда любуйтесь и вдыхайте, что с вами делать? Только не влюбляйтесь! У меня и без вас в избытке безнадежных обожателей. А теперь, на правах вашего друга, я готова рискнуть и потанцевать с вами.

– Вы любите рисковать, не так ли?

– И делаю это частенько, – ответила она и пошла в дом легкой походкой, с улыбкой на губах.

Дрессер последовал за ней, изучая причудливый шлейф ее роскошного платья и думая о только что состоявшемся не менее причудливом разговоре.

Разные миры и разбитые сердца. С чего он вообще вздумал на что-то надеяться?

Ну, по крайней мере ему удалось ее развеселить. Войдя в дом в поисках Джорджии, он услышал кое-что, и это ему совсем не понравилось: «Леди Мей слишком хороша, это не принесет ей счастья… Как не принесло счастья и ее супругу… Ни тени стыда… И сколько бы герцогов ни вилось вокруг красотки, теперь ей не удастся заполучить ни одного…»

Менее всего ему понравилось словечко «теперь». Что это значит? Ощущение было такое, что речь вовсе не о скандале годичной давности, а о чем-то более свежем. Куда запропастились все герцоги? Дрессер вел свою даму в бальный зал, и соперников не было видно.

Джорджия присела в реверансе, от души надеясь, что Дрессер не самый плохой танцор на свете. Рано или поздно ей все равно пришлось бы танцевать с ним, и она вполне была готова к очередным насмешкам своих недоброжелателей.

Закончив первую фигуру танца, она одарила Дрессера едким замечанием:

– Почти хорнпайп.

– Я уже доказал, что хорнпайп мне по силам, – улыбнулся Дрессер. – Однако не стоит недооценивать морских офицеров. У нас зачастую есть обязанности на берегу.

– И эти обязанности предполагают танцы?

– Мы услаждаем местное население в меру наших сил. Особенно это касается леди.

Ах каков негодяй!

– По подружке в каждом порту, я слышала! – съязвила Джорджия и унеслась в танце вдоль вереницы других танцующих.

Проклятие! А вдруг он воспринял ее язвительность как проявление ревности? Нет-нет, это было лишь раздражение. Ну почему все нынче ночью на себя непохожи?

Вместо того чтобы назойливо волочиться за ней, Селлерби источает угрозу. Вместо того чтобы смущаться и чувствовать себя неуверенно, Дрессер выглядит изумительно элегантно, даже почти очарователен! И танцует не хуже прочих, и многие дамы это отмечают. Если их даже шокировало или напугало его лицо, все они преодолели страх. Они улыбаются, заливаются румянцем, а кое-кто даже прижимается к нему теснее, чем этого требуют танцевальные па! Репутация этих женщин не была секретом для Джорджии – она не сомневалась, что они уже прикидывают, как залучить его в свою постель. И эти люди смеют называть ее распутной!

Она не может ревновать человека, которого не любит, однако слова Дрессера продолжали звучать у нее в ушах, и она в красках представляла, что за ними стоит. Когда они вновь встретились в танце, Джорджия сказала:

– Думаю, корабли нечасто бывают в порту.

– Но если корабль заходит в порт, – Дрессер явно забавлялся ее растерянностью, – то может месяцами не выходить в море.

Облегчения Джорджия отнюдь не испытала. Селлерби стоял, подпирая стену, и холодно смотрел на нее. Господи! Она придумала отговорку, чтобы не танцевать с ним, потом вернулась с другим кавалером и пустилась в пляс. Это попирало все законы вежливости. Как она могла такое допустить?

А Дрессер тем временем спросил:

– Что-то не так?

– Ничего, все в порядке, – ответила Джорджия, кружась.

Когда танец закончился, неугомонный Дрессер вновь спросил:

– Это «ничего» носит имя Селлерби? Он глаз с вас не сводил во время танца и смотрел как-то нехорошо.

– Не имеет значения.

– Он оскорбил вас?

Дрессер в этот момент выглядел столь угрожающе, что Джорджия помимо воли схватила его за руку, – впрочем, тут же выпустила. На них смотрели, за ними наблюдали!

– Я сама виновата. Изобразила нездоровье, когда он пригласил меня на танец. А когда вернулась, то как ни в чем не бывало танцевала с вами. Так что следующий танец будет принадлежать Селлерби, и я искренне перед ним извинюсь.

– А еще очаруете его, и он прекратит кукситься.

– Джорджия!

Хвала небу, к ним направлялась Бэбз, но все ее внимание сосредоточено было на Дрессере, и взгляд у нее был тот самый…

Джорджия хотела предупредить Дрессера, но вовремя спохватилась: о чем, собственно, его предупреждать? Бэбз обожала легкий флирт, а также красавцев мужчин, но всей душой любила своего мужа – приземистого коротконогого человека с бульдожьим лицом. Институт брака казался Джорджии все более таинственным и непостижимым.

Впрочем, Дрессер наверняка был близко знаком с женщинами многих стран, и опыт у него имеется. Справится и здесь.

– Это, видимо, и есть лорд Дрессер? – спросила Бэбз.

– Мадам, – склонил голову Дрессер, – не припомню, чтобы нас представляли друг другу.

– О-о-о-о! Меня только что мягко поставили на место? Познакомь нас, Джорджия! Я жажду потанцевать с этим изумительным мужчиной – он отменный танцор.

Дрессера, похоже, происходящее развлекало, а Джорджия втайне желала Бэбз провалиться в тартарары. Официально и холодно представив Дрессера и Бэбз друг другу, она спросила, не удержавшись:

– А где твой муж?

– Разговаривает о политике, – ответила Бэбз как ни в чем не бывало. – Твоя матушка и сестрица пытаются призвать джентльменов выполнять свои обязанности в бальном зале, но успеха не имеют. Может, ты погуляешь около дверей? Ты ведь притягиваешь мужчин, словно магнит, – вдруг у тебя получится? А я ухожу с моим призом.

И Бэбз, подхватив Дрессера под руку, удалилась. Может быть, он и предпринял попытку воспротивиться, но лишь на мгновение. Бэбз, вероятно, была в его вкусе – походила на тех женщин, с которыми он флиртовал и танцевал в портах по всему миру. И наверняка занимался кое-чем посерьезнее. Моряки этим славятся.

– Что это так тебя взбесило?

Джорджия повернулась к Лиззи:

– Мужчины! Странные браки! Да все на свете!

– Бедняжка Джорджия! Мне нужно шепнуть тебе словечко.

Что еще стряслось? Лиззи явно была чем-то взволнована, но к ним стремительно приближался Селлерби. Джорджия задолжала ему танец, но подруга подошла раньше.

Она улыбнулась Селлерби самой чарующей из своих улыбок:

– И вновь примите мои глубокие извинения. Я нужна своей подруге. Следующий танец клятвенно обещаю вам! – И повернулась к Лиззи: – Пойдем ко мне в комнату.

Они поднялись в комнату Джорджии.

– Лорд Селлерби готов был убить тебя на месте! – воскликнула Лиззи.

– И не без причины. Но, надеюсь, мне удастся его утихомирить. Так что случилось?

– Дело касается именно Селлерби. Сожалею, Джорджи, но он распускает слухи, будто вы с ним обручены.

– Что-о? Черти б его взяли!

– Джорджи!

– Перестань! Доброе проклятие отлично помогает овладеть собой. Ну вот, мне уже лучше. Придется вернуться и опровергнуть эту чушь.

– Это непросто сделать – до тех пор пока тебе открыто не объявили об этом. Но у меня есть план. Мы с тобой вернемся к гостям, и в самой гуще народа я упомяну об этой якобы помолвке, а ты придешь в ужас и станешь все отрицать.

– О, спасибо тебе! Я не знаю, как заставить Селлерби образумиться.

– Не уверена, что у него вообще есть разум, если дело касается тебя, дорогая.

– Ему необходим другой объект для обожания. Я пыталась обратить его внимание на Элоизу Кардус.

– Думаешь, любовью можно управлять?

– Он вовсе меня не любит, иначе бы так мне не докучал.

– Полно, дорогая! Такова природа любви – докучать своему предмету.

– Но Дикон никогда не докучал мне.

– А ему это просто было ни к чему. Брак между вами был делом решенным.

– Селлерби донимал меня своими подарками в пору траура. Правда, Лиззи! Кажется, мир сошел с ума. Люди полагают, что я спала с Вансом. Селлерби несет полную ахинею. Бэбз воркует с Дрессером.

– Душенька Бэбз обожает кокетничать с красавцами и героями, но ты ведь сама знаешь, как преданна она Херрингу. Лорд Дрессер и герой, и красавец, правда ведь? Да, поначалу шрам пугает, а потом… вовсе нет.

– Если и ты начнешь флиртовать с Дрессером – значит, дни мира сего сочтены.

– А тебе, кажется, нравится его общество.

– Нет! Если ты об этом… Да, у Дрессера множество замечательных качеств, но… это невозможно.

– Отчего же?

– Он беден, и он всего лишь барон. Знаю, это прозвучит глупо, но я была бы счастлива в браке с ним не больше, чем если бы вышла за епископа.

– Должна признаться: менее подходящей кандидатуры на роль супруги епископа, чем ты, дорогая, я и вообразить не могу, – хихикнула Лиззи.

– Ну вот видишь? А теперь мне нужно вернуться и подарить Селлерби причитающийся ему танец.

– Я думала, ты станешь теперь его избегать.

– Но ведь это я допустила бестактность! Отказала ему под предлогом нездоровья… а на самом деле ужасно распереживалась, что Дрессер опаздывает. А когда вернулась в зал с Дрессером, то танцевала с ним как ни в чем не бывало.

– О, это плохо!

– Стало быть, как ни крути, я должна теперь танец Селлерби. Как все, однако, запутывается! Скажи мне начистоту, Лиззи: как меня оценили гости?

– Они смотрят на тебя с величайшим интересом. Понимаю, это нелегко для тебя, но они как будто знакомятся с тобой заново.

– И что ж с того? – Джорджия подозревала, что подруга чего-то недоговаривает.

Лиззи поморщилась:

– Некоторые считают, что ты до сих пор должна глубоко скорбеть.

– Год спустя? Сколько же, по их мнению, должен продлиться мой траур?

– Понимаю, это звучит не очень-то убедительно, но подумай: никто из них не видел тебя в трауре. Леди Мей просто исчезла, а спустя год появилась вновь, такая же блистательная, как и прежде.

– Боже, это мне и в голову не приходило! Я просто делала все, что сочли нужным мои родители.

– И наверное, это было правильно. Просто людям нужно время, чтобы привыкнуть. А когда они увидят тебя, полную достоинства, спокойную…

– Иными словами, скучную! Мне это кажется в высшей степени несправедливым. Дикон не хотел бы видеть меня такой.

– Справедливость на хлеб не намажешь.

– И ты считаешь это правильным?

– В любом случае, дорогая, будь начеку.

Лиззи говорила совершенно серьезно, и это было еще хуже. Джорджия уже мысленно оплакивала право оставаться собой. Похоже, и это право она утратила – и лишь потому, что не родила сына!

Она понимала, что сейчас не лучшее время для подобного разговора, однако ей нужно было выговориться. Джорджия знала, что на рассвете Лиззи уедет домой. Присев у зеркала, якобы для того чтобы поправить прическу, она сказала:

– Я хочу вновь выйти замуж, Лиззи, но беспокоюсь… насчет детей. Что, если дело во мне? Любой мужчина желает иметь наследника, а второго разочарования я не перенесу.

– Причиной твоей бездетности вполне мог быть и Дикон. Вспомни леди Эймершем. Десять лет она была миссис Фарадей и ни разу не понесла, но вот вышла за Эймершема – и через год родила.

– Через семь месяцев, – уточнила Джорджия и вдруг воскликнула:

– О боже мой! Как думаешь, они заранее это спланировали?

– Что спланировали? Ты хочешь сказать, они ждали, пока она не… Джорджи!!!

– Не кричи на меня! А знаешь, это имеет смысл. Эймершем хотел наследника и, как бы безумно ни любил, не отважился бы взять в супруги бесплодную женщину.

– Нет, – твердо сказала Лиззи.

– Именно так, и вот они…

– Я имею в виду, что ты не должна так поступать. Тебе даже думать нельзя о том, чтобы лечь в постель с мужчиной до свадьбы!

Джорджия прежде о подобном и подумать не могла, однако теперь…

– Если я не забеременею, то ничего не потеряю.

– Как – ничего? А честь? А добродетель? Ты не должна…

– Перестань указывать, что я должна или не должна делать! В любом случае это скорее мой будущий муж будет испытывать меня, а вовсе не я его. Только подумай, Лиззи! Это куда лучше, чем, выйдя замуж, каждый месяц с нетерпением ждать… и каждый месяц испытывать горькое разочарование. И так месяц за месяцем…

Лиззи порывисто обняла подругу:

– Я знала, что тебя это беспокоит, милая, но и вообразить не могла насколько! Но ты не можешь, не можешь! Ну подумай сама! Если ты не зачнешь с одним мужчиной, то со сколькими тебе нужно будет согрешить и сколько времени должно пройти, пока ты сама себе не признаешься, что бесплодна?

«Какое безобразное слово: «бесплодна», – подумала Джорджия. Высвободившись из объятий подруги, она принялась тщательно расправлять юбки.

– Не знаю… но когда этот день настанет, я выйду за вдовца, уже имеющего наследника. Лорд Эвердон вполне подойдет. Он богат, и у нас во многом схожи вкусы, к тому же он еще вовсе не стар. Кажется, ему нет даже тридцати.

– Когда настанет этот день, он может не захотеть взять тебя в жены… и не только он, а вообще никто. Потому что все твои связи с мужчинами так или иначе станут достоянием гласности. Ты сделаешься чересчур скандальной особой, которую никто не возьмет замуж.

– Что ж, останусь на всю жизнь скандальной леди Мей, свободной, словно птичка божья! Хотя… – Джорджия придирчиво оглядела себя в зеркало. – А павлины вообще-то бывают свободными?

– Знаю лишь, что они глупы как пробки – в отличие от тебя, моя милая.

Лиззи была так неподдельно опечалена, что Джорджия ободряюще улыбнулась подруге:

– Нынче меня просто одолевают безумные идеи. Не терзайся, Лиззи. Я же не всерьез, не пугайся! Пойдем, нам пора спуститься к гостям. Если меня не будет чересчур долго, кое-кто может истолковать ситуацию неверно… не говоря уже о бедняжке Селлерби.

Они тихонько прокрались по лестнице и сделали вид, будто вышли из дамской комнаты. Джорджия оглядела зал, отыскивая взглядом Дрессера, но того не было видно. Она тотчас одернула себя: Бэбз вполне заслуживала доверия. В любом случае она должна танец бедному Селлерби.

А этот куда запропастился?

Стукс пригласил Лиззи на танец, и Джорджия неожиданно осталась в полном одиночестве – никто из джентльменов даже не пытался ее пригласить. Ни разу прежде такого с ней не случалось. Даже Селлерби не спешил к ней. Она увидела его – он стоял в противоположном конце зала и холодно взирал на нее. Впрочем, не один он…

С горящими щеками Джорджия устремилась к выходу, силясь выглядеть беззаботной. Но на нее явно смотрели по-новому, и взгляды эти были на удивление неприятны. Что происходит? Когда она попыталась раскланяться с леди Лангделл, дама, неуклюже заметавшись, быстро отвернулась.

– Неужели, Джорджия, мне выпало счастье застать вас свободной?

Джорджия с благодарностью взглянула на лорда Херринга:

– Да, вам повезло.

– Мир спятил, на мое счастье.

И, взяв Джорджию за руку, он увлек ее в круг танцующих. Она продолжала улыбаться непослушными губами, тщетно силясь понять, что могло случиться. Гости резко охладели к ней – по крайней мере большинство. Встретившись глазами с юным Ричмондом, Джорджия увидела, как тот занервничал.

Но почему? Неужели все оттого, что они с Лиззи надолго оставили гостей? Неужели гости решили, будто она уединилась с мужчиной?

Больше всего на свете она желала сейчас припереть кого-нибудь к стенке и вытрясти из него правду. А вместо этого пришлось улыбаться и танцевать как ни в чем не бывало. Но когда танец кончится, она потребует у кого-нибудь объяснений.

Но, возможно, ей все это лишь почудилось, потому что Селлерби направлялся прямо к ней. Джорджия с улыбкой протянула ему руку:

– Этот танец я должна была танцевать с вами, Селлерби, однако не смогла вас найти. Следующий будет ваш.

– Ваш долг сильно вырос, Джорджия. Я требую подарить мне танец перед ужином.

Выбор партнера для этого танца всегда почитался многозначительным, и Джорджия вспомнила предостережения Лиззи.

– Искренне сожалею, Селлерби, но этот танец уже обещан другому.

Улыбка исчезла с лица Селлерби:

– Вам следовало приберечь его для меня.

Он говорил намеренно громко – так, чтобы все слышали, черт бы его побрал!

Ей не пришлось даже изображать изумление.

– Но с чего вдруг?

– Вы знаете причину. Моя дорогая Джорджи, ведь мы…

– Мы – что, милорд?

– Разумеется, пока это лишь наше частное дело, однако…

– Ваши частные дела не имеют ко мне ровным счетом никакого отношения, сэр! – Ошибкой было говорить настолько резко, надобно подсластить пилюлю: – Пойдемте же, танец вот-вот начнется.

Селлерби холодно поклонился:

– Сожалею, но этот танец я обещал другой.

Он бросил ей в лицо ее же собственные слова!

Джорджия мило улыбнулась и присела в реверансе:

– Увы, сэр. Возможно, позже.

Ей удалось отойти от него, сохранив видимость спокойствия, но внутри у нее все кипело. Он устроил сцену на пустом месте – вероятно, именно его ложь и стала причиной косых взглядов. И в глазах света она теперь, возможно, не только гнусная прелюбодейка, но и бессердечная кокетка.

К Джорджии подошла Уинни и прошептала:

– Ну почему вокруг тебя вечные скандалы?

Джорджия с треском раскрыла веер:

– Тут всецело вина лорда Селлерби.

– Но если ты играешь с мужчиной, словно кошка с мышкой…

– Никаких мышек! Никаких кошек! И никаких игр с Селлерби!

– Всем известно, что он был во главе твоей так называемой свиты и что вы переписывались, когда ты жила в Эрне, соблюдая траур.

– Откуда ты об этом знаешь?

– Меллисент мне сказала.

О, ее восхитительная сводная сестрица, которая, словно зоркий сокол, следит за любой промашкой ближнего!

– Сознаюсь, тут я дала слабину – из благодарности за то, что он сопровождал меня к матери Дикона для решения юридических вопросов. – Этот разговор был ей настолько неприятен, что она ухватилась за Портерхауса, словно утопающий за соломинку: – О, благодарю вас!

Портерхаус непонимающе моргнул: ведь он просто проходил мимо, – однако был слишком хорошо воспитан, чтобы отвергнуть даму, и они пошли танцевать. Он был настолько мил и добродушен, что она могла бы даже выйти за него, имей он достойный титул и состояние. Однако сейчас ей казалось, что даже он не рискнул бы взять ее в жены.

Неужели холодность окружающих с самого начала ей не померещилась? Теперь она уже ничего не понимала. Правда, в доме ее сестры, в присутствии влиятельных родителей никто бы не решился продемонстрировать открытую враждебность.

Ведя Джорджию в танце, Портерхаус вполголоса произнес:

– Думаю, мне следует предостеречь вас, леди Мейберри.

– Предостеречь меня?

Портерхаус увел ее в тихий уголок зала:

– Люди говорят…

– Увы, к этому я уже привыкла, друг мой.

– На сей раз сюжет истории новый. Это касается письма Ванса. Того самого, которое якобы видела покойная вдовствующая графиня Мейберри.

Джорджия из последних сил улыбнулась, обмахиваясь веером, однако знала, что глаза ее не улыбаются.

– Это старая новость и старая чушь.

– Джорджи, кто-то из гостей утверждает, что своими глазами видел его… или знает кого-то, кто его видел. В общем, дело темное…

– Как и все гадкие слухи. Но здесь, сегодня? – Джорджия, не удержавшись, оглядела зал: – И кто же именно?

– Не знаю. Наверное, все это ложь.

– Это, несомненно, ложь. Такого письма не может быть!

– Однако многие верят. Сожалею, что пришлось вас расстроить, моя дорогая, но я решил, что вам лучше это знать.

Джорджия улыбнулась ему так тепло, как только смогла:

– Благодарю вас. Между мной и Чарнли Вансом никогда ничего не было.

– Я в этом совершенно уверен! – воскликнул Портерхаус, но Джорджии показалось, что и этот милый человек до конца в этом не уверен. – Увы, мне пора разыскать свою партнершу для последнего танца перед ужином. Проводить вас к вашей матери?

Единственное прибежище для дамы, оставшейся без кавалера и отверженной светом, – это мать.

– Благодарю, не стоит. У меня есть партнер.

Портерхаус, откланявшись, удалился, оставив Джорджию один на один с новой напастью. Если люди верили диким слухам, это означало лишь, что они готовы были в них поверить. Даже спустя год бомонд все еще почитал ее падшей, безнравственной. Ей необходимо возвратиться в Лондон, собрать по кусочкам свою жизнь, но впервые она вдруг усомнилась, что город примет ее.

И даже партнера для этого танца у нее нет.

Она решила было оказать честь Бофору, но увидела, что тот собрался танцевать с Люси Помрой. Ричмонд, казалось, был совершенно очарован хорошенькой мисс Хорстед. И лишь Селлерби смотрел на нее со странной ухмылкой – по-иному нельзя было назвать выражение его лица. Неужели он собирается предоставить ей «последний шанс»?

Да она лучше наестся толченого стекла!

Глава 14

– Кажется, это наш танец, леди Мейберри?

Джорджия обернулась с чувством неимоверного облегчения, однако в ее голосе явственно слышался упрек:

– Ах, вот и вы, лорд Дрессер! А я уж было подумала, что вы меня навеки покинули.

– Я никогда не покину вас, леди Мейберри, поверьте.

Джорджия свято помнила, что не должна разбивать его сердце, однако в тот момент у нее не осталось сил ни на что, и она просто оперлась на его надежную руку.

Дрессер повел ее к танцующим, но Джорджия не спешила: она увидела, что Селлерби пригласил на танец мисс Кранскорт. Леди средних лет залилась очаровательным румянцем от счастья, и Джорджия поджидала, пока новоявленная пара займет место в веренице танцующих. В квадратном зале танцоры выстроились в две линии – Селлерби с партнершей занял место в правой, а Джорджия и Дрессер – в левой.

– Так вы пренебрегли лордом Селлерби? – шепотом спросил Дрессер.

– Притом навечно.

– А я полагал, что он ваш фаворит. Я даже слышал, будто вы помолвлены.

– Он солгал! – прошипела Джорджия.

– Итак, на рассвете дуэль на шпагах? – улыбнулся Дрессер, но тотчас осекся: – Прошу простить меня. Это была очень неудачная шутка.

– Поверьте мне, Дрессер, я бы жестоко наказала Селлерби, если бы могла!

– Значит, на рассвете будет дуэль на павлиньих перьях. И я поставлю на вас все свое скудное состояние.

Дрессер продолжал шутить, и у Джорджии немного отлегло от сердца.

– Это так же глупо, как выпороть кого-нибудь при помощи ресниц.

– Что-о?

Но тут им пришлось разлучиться и встать напротив друг друга на расстоянии, исключающем беседу.

Неподалеку от Дрессера она увидела Бофора, а чуть подальше – Эвердона. Еще некоторое время назад их соседство воодушевило бы, но теперь она уже ясно видела, как старательно они отводят от нее взгляды.

Зазвучала музыка, и она всецело сосредоточилась на Дрессере. Он танцевал великолепно и одет был более чем достойно, в чем имелась и малая толика ее участия, и, что самое главное, с ним Джорджия чувствовала себя в полнейшей безопасности.

Направление собственных мыслей шокировало ее: «Нет, Джорджия. Ты никогда не могла бы быть с ним счастлива, а что еще важнее, никогда не сделала бы его счастливым. Очень скоро его начало бы бесить твое легкомыслие и жажда великосветских развлечений. А ты бы восстала против любой попытки ограничить твою свободу и к тому же никогда бы не смогла сделаться примерной деревенской женой!»

Он заслуживал большего. И она, видит Бог, заслуживала большего, нежели эти брезгливые взгляды и шепоток за спиной.

Когда танец закончился, она по-прежнему улыбалась, но внутри у нее все кипело. Разумеется, Дрессер это заметил.

– Губки улыбаются, а зубки скрежещут, а, Джорджия?

Гости устремились к накрытым для ужина столам, но Джорджия знала: она не смогла бы проглотить ни крошки. Неужели Дрессер уже наслышан о фальшивом письме? И от кого именно?

– Давайте не будем торопиться за стол, – сказала она. – Выйдем лучше ненадолго на террасу.

– Но ведь лучшие куски тотчас расхватают.

– Я это переживу. А вы?

– Что ж, пиршества бывают разные, – ответил Дрессер.

Тон его вновь заставил Джорджию вспомнить о ее благих намерениях. Она честно предупредила его, она была с ним даже более откровенна, чем с Селлерби, но сейчас все могло пойти насмарку.

– Я передумала, – сказала она. – Сейчас подадут жареного лобстера.

Дрессер взял ее за запястье:

– Расскажите мне о новых слухах.

Ладонь его была горячей – он держал ее за руку возле самого траурного браслета. Джорджии вдруг показалось, что Дрессер и Дикон заключили некий мистический союз в ее защиту.

– Возможно, добрый друг мог бы вам помочь.

Он намеренно употребил это слово, желая дать ей понять, что ни о чем не забыл. И не забылся.

Наверное, ту же цель он преследовал, рассказывая о знакомствах с женщинами разных стран. Такого рода похвальба была ему вовсе не свойственна. Наверное, он хотел, чтобы Джорджия поняла: она вовсе не единственная и неповторимая в его жизни, и его чувства не должны ее тяготить…

– Да вы ловко плаваете в мутной водичке! – улыбнулась Джорджия.

– Надеюсь, что так. – Он отпустил ее руку. – Расскажите, что вас так опечалило?

Они отошли подальше вдоль балюстрады, чтобы их разговор не достиг чужих ушей.

– Приходилось ли вам слышать о письме, предположительно полученном моей покойной свекровью, вдовствующей графиней Мейберри?

– Нет. И о вдовствующей графине я ровным счетом ничего не знаю.

– Наверное, в прошлом декабре вы еще были в плавании.

– Нет, уже на берегу, но тогда меня совершенно не волновала светская жизнь.

– Я говорю о покойной вдовствующей графине Мейберри, матери моего супруга. Она одобрила меня в качестве его невесты, но втайне рассчитывала на то, что мы с Диконом будем жить в замке Мейберри, под ее неусыпным надзором. Однако мы тотчас же с ней рассорились – ведь меня воспитали так, что именно я, будучи в браке, должна вести хозяйство и дом.

– И вы имели на это полное право, – сказал Дрессер и, помолчав, прибавил: – Примите мои извинения.

– За что?

– За то, что искренне считал вас всего-навсего павлином. Мне и в голову не приходило, что вы способны на нечто большее, нежели распускать хвост. Разумеется, вы вели хозяйство и наверняка управлялись с этим прекрасно.

– Надеюсь, мне это удавалось. Мы со свекровью заключили некое подобие хрупкого мира, но только лишь Дикон достиг совершеннолетия, он затеял переезд в Лондон. Я не слишком-то была в восторге от таких перспектив, однако в глазах его матери виновница переезда не кто иной, как я! Ведь она хотела и после совершеннолетия управлять своим сыном.

– Разумеется.

– Вы, верно, удивлены, отчего это я хожу вокруг да около, но иначе вы ничего не поймете. Покуда Дикон был жив, его мать недолюбливала меня и негодовала, но после его смерти я в ее глазах превратилась просто в исчадие ада! – Увидев, что Дрессер хочет что-то сказать, она жестом остановила его: – Да, я понимаю. Погибло единственное ее дитя, и ей просто необходимо было найти виноватого. А раз поползли гнусные слухи, то я стала самой подходящей мишенью.

Дрессер взял ее за руку, и у Джорджии не хватило сил воспротивиться.

– Когда в права наследства вступил новый лорд Мейберри, свекрови пришлось покинуть замок. Еще одна рана – несравнимая с потерей сына, – но все же рана. Она поселилась в Четемхеме и употребила все оставшиеся силы на то, чтобы уведомить весь мир о моем распутстве и вероломстве. Она даже писала мне гневные письма, но я не поддержала переписку. Нет, я не отсылала письма назад – это причинило бы ей лишнюю боль, – просто не отвечала, и все.

– Вы потрясающая женщина, Джорджия Мейберри.

– Скорее потрясающе невезучая. Не знаю, приложила ли свекровь к этому руку, однако истории обо мне расцвели бесстыдными подробностями – якобы я не только увлекла бедного ее сына на путь порока, но и сделала Ванса своим любовником, а потом подговорила его избавиться от моего мужа. – Ей пришлось умолкнуть, чтобы собраться с силами. – Я всерьез подозреваю, что под конец жизни она повредилась умом, – продолжила она, – потому что каждому приезжавшему с визитом она считала своим долгом поведать, что видела письмо Ванса. Якобы он писал, что я соблазнила его, подговорила убить мужа, пообещав, что, когда стану свободной, убегу с ним, прихватив фамильные драгоценности семьи Мейберри. Да, это было бы смешно, если бы столь многие в эту чушь свято не уверовали. Все это происходило в декабре. Я надеялась, что со смертью свекрови утихнут и слухи, но сегодня вечером они возродились с новой силой.

– Откуда вы это взяли?

– Мне сказали, что некто из присутствующих располагает этим письмом и угрожает публично его предъявить. Это вполне объясняет все возрастающую холодность гостей ко мне. Но кому могло понадобиться распространять столь вопиющую ложь? Кто и за что может так ненавидеть меня? – Когда Дрессер ободряюще сжал ее руку, Джорджия поняла, что неосознанно прильнула к нему, надеясь найти защиту. – Как это несправедливо, как подло, как ничтожно!

– К тому же это наглая клевета. Вы уверены, Джорджия, что вам все это не померещилось?

– Портерхаус, благослови его Бог, напрямик сказал мне об этом.

– Достойное поведение.

– Но все равно я не понимаю: за что? И зачем? Чего неведомый клеветник надеется таким образом достичь?

– Свергнуть леди Мей с пьедестала. Чистейшей воды зависть, как мне кажется. И вернее всего это женщина. И в наших силах ее обнаружить.

– Признаюсь, я думала о том же самом. Ведь здесь не более ста человек, и она среди них.

Дрессер улыбнулся:

– Я не ошибся. Вы поистине потрясающая женщина.

– Лишь потому, что жажду обнаружить врага?

– Нет. Потому что стремительно соображаете и верно угадываете вражеский маневр.

– Вы недооцениваете женщин. О боже, Уинни убьет меня, если вокруг меня вновь разыграется скандал!

– Я буду вас защищать. Как полагаете, мудрый полководец, с чего нам следует начать?

– У меня на примете трое наиболее вероятных подозреваемых.

– Кто же?

– Леди Уэйвени, леди Норт и мисс Кардус.

– Уэйвени… Да, он вовсю увивался вокруг вас во время обеда в Эрне, что наверняка взбесило его женушку. Мисс Кардус глубоко оскорбляет то, что в вашем присутствии мужчины напрочь забывают о ней. Уверен, что, когда вас нет рядом, она в центре мужского внимания.

– Мне говорили, что ее даже именуют Глостеришской Розой. Ну а леди Норт просто искренне осуждает мое поведение. А все те, кто с ней согласен, смотрят на меня как на больную черной оспой, готовую заразить весь бомонд!

Джорджия закусила губу, чтобы не расплакаться, а Дрессер поднес ее руку к губам и нежно поцеловал прохладные пальцы.

– Не доставляйте врагу радости, Джорджия, будьте сильной. Давайте лучше поговорим о предстоящей охоте.

– Как вы себе это представляете?

– Мы просто пойдем по следу нашей дичи. Есть ли у вас союзники, которые смогли бы нам помогать?

– Хотела бы сказать «множество», но теперь я в этом уже не уверена. По крайней мере Торримонды и Херринги всегда примут мою сторону.

– А что насчет Портерхауса?

– Возможно. Хотя не уверена, что он захочет охотиться вместе с нами. Рада была бы назвать Бофора и Ричмонда, но не могу позволить себе поставить их в двусмысленное положение.

– Хорошо, нас шестерых вполне достаточно.

– Но что именно мы станем делать? – спросила Джорджия. – Если положение ухудшится, я этого не перенесу.

– Если ничего не делать, положение ухудшится гарантированно. Но если мы отыщем виновного, ничего дурного нынче вечером не случится.

– Ничего дурного… О боже мой!

– Будьте мужественной. Сегодня, когда злодей будет изобличен, вы поймете, как я был прав.

Дрессер огляделся и, убедившись, что никто за ними не наблюдает, взял Джорджию за подбородок и запечатлел поцелуй на ее щеке. Просто поцелуй. Чисто дружеский поцелуй.

Тогда почему все внутри у нее затрепетало от наслаждения?

Джорджия мягко отстранила его, чувствуя, что он вновь стал ее надежным якорем.

– Спасибо вам. Ну что, на охоту?

Дрессер вел Джорджию к столу, внимательно наблюдая за гостями. Многие искоса поглядывали, кто-то холодно отворачивался, кто-то смотрел с презрением. Но ни на одном лице он не заметил признаков торжества. О, предстоит охота за умным дьяволом!

Теперь, когда пришло понимание происходящего, он находил объяснение всему, что мельком слышал раньше. Весь вечер по углам шептались о Джорджии, но в последний час ситуация резко обострилась.

Дрессер вспомнил, как один из мужчин говорил: «Да, эта дама вполне под стать Вансу…» Другой же беспокоился, что общество леди Мейберри может скомпрометировать его супругу и дочь.

В компании мужчин Дрессер своими ушами слышал, как Тайтус Кавенхем утверждал, будто Ванс был любовником Джорджии еще задолго до дуэли. Кавенхем был известным ослом, но лживость не в его обычае. Правда, тогда же кто-то возразил, сказав, что словам Ванса нельзя верить, так что у Джорджии были и сторонники. Но, к сожалению, слова Кавенхема все запомнили.

Дрессер бросился бы на защиту Джорджии, даже будучи в полнейшем одиночестве, но дело было в том, что… он сам не был до конца уверен в ее невиновности. Да, он верил в ее природную добродетель, но такую наивную и своенравную особу совратить злодею вполне под силу. Ванс, похоже, не был ни умным, ни привлекательным, но Дрессер знал, что к таким женщины порой тянутся.

Теперь же он решительно отказывался верить в подобное. Их разговор развеял последние сомнения. Леди Мей чиста, глубоко уязвима, отважна и находилась в беде – и он будет плечо к плечу с ней отражать атаки врагов… даже без надежды на награду.

– Не вижу ни Херрингов, ни Торримондов. – Джорджия оглядывала сидящих. – На соседней террасе есть еще столы.

Над узким боковым пространством, освещенным лампами и по бокам уставленным цветочными горшками, был натянут тент. Как только они вышли на террасу, кто-то окликнул Джорджию. К ним спешили три леди. С одной из них Дрессер танцевал – с черноволосой полненькой леди Херринг, другой же, леди Торримонд, милой женщине с каштановыми кудрями и доброй улыбкой, он был представлен. А третья, миниатюрная и рыжеволосая, – это леди Брайт-Маллори. Не так давно он слышал, что любой из Маллори – сила, с которой нельзя не считаться, но эта леди выглядела вполне миролюбиво.

Усадив Джорджию за стол, Дрессер отправился за угощением, намеренный во что бы то ни стало урвать для нее лакомый кусочек жареного лобстера. Когда же он возвратился с добычей, то увидел, что рядом с леди расположились трое джентльменов. С Херрингом и Торримондом он уже был знаком, но лорда Брайта не знал. Высокий, темноволосый и грозный, как и его знаменитый брат, он странно смотрелся рядом со своей рыжеволосой женушкой. С маркизом Родгардом Дрессеру уже доводилось общаться – тот придирчиво выспрашивал, каковы его политические предпочтения. Дрессер тогда немного нервничал, потому что никакие пристрастия на тот момент у него еще не сформировались.

Его удивило отсутствие на балу маркиза Родгарда, известного любителя политических примирений. Возможно, лорд Брайт – его полномочный представитель? Но узнать это не представлялось возможным, ибо джентльмены в присутствии дам избегали разговоров о политике.

Неужели женщин этот предмет вовсе не занимает? Дрессеру доводилось встречать множество женщин, которые живо интересовались политикой, и даже таких, которые управляли целыми странами. В России это была царица Екатерина, а императрица Мария Терезия железной рукой правила Австрией и Венгрией. В Африке же он однажды попал в страну, которой управляла чернокожая королева.

Увы, без разговоров о политике их беседа превратилась в обычный скучный светский разговор, и Дрессер предоставил Джорджии право решать, когда именно поднять наболевший вопрос. Попутно он отметил, как Джорджия расслабилась, предаваясь светской болтовне, – сейчас он сравнил бы ее с русалкой, нырнувшей с берега в морскую пену. Она сияла, блистала остроумием и чувствовала себя как рыба в воде.

Именно озаренная лунным светом морская пена казалась ее стихией. Вырвать ее из привычной среды – это все равно что принудить русалку жить на суше. Но совершенно отказаться от надежды было не в его силах – особенно теперь, когда их со всех сторон окружали враги.

«Ей будет покойно в Дрессере, – нашептывал ему на ухо внутренний голос. – Она подружится с Томом и Энни, а я стану защищать и оберегать ее. Вместе мы превратим Дрессер в тихую гавань, где ей некого будет опасаться».

Глава 15

Когда ушли Маллори, Джорджия заговорила о том, что ее волновало. Да, скорее всего они с радостью помогли бы ей, и все же полной уверенности у нее не было – особенно в лорде Брайте. Маллори всегда преследовали прежде всего личные интересы. Поэтому не было серьезных оснований вовлекать чету в свои проблемы.

Херринги встали и уже собирались уйти, когда она попросила:

– Задержитесь ненадолго, будьте так добры. – Когда они вновь сели рядом, она продолжила: – Вы наверняка слышали сплетню о письме.

Бэбз и ее муж одновременно поморщились, Торримонд тоже скорчил гримасу, но Лиззи спросила:

– Что за письмо такое?

– Я не хотела расстраивать тебя, милая, – вздохнул ее супруг и тотчас выложил всю историю.

– Это омерзительно! В этом нет ни единого слова правды! – заявила Лиззи.

– Разумеется, нет! – воскликнул Торримонд. – Но чересчур многие готовы поверить любой сплетне «с душком».

– Гнусные кошки! – не сдержалась Лиззи.

– Не будем обижать милых животных, – сказала Джорджия. – Скорее крысы. Мы с лордом Дрессером уже подробно все это обсудили и намерены поймать крысу. Здесь и сегодня.

– Здесь? Сегодня? – забеспокоилась Лиззи.

Но Бэбз с горящими глазами подалась вперед:

– Прекрасная мысль! И как именно?

Тогда заговорил Дрессер. Он был очень спокоен:

– Джорджия вовсе не намерена учинять громких сцен. Она лишь собирается дать преступнику понять, что он изобличен.

– Мы хотим отследить, откуда взялся этот слух, – сказала Джорджия. – Если каждый из вас подойдет к тому, от кого услышал сплетню, и спросит, откуда тот узнал о письме, а затем задаст тот же вопрос тому, кого они назовут, то в итоге крыса будет обнаружена. А через час все мы соберемся на ступенях главной террасы и поделимся тем, что удастся разузнать.

– Но я не желаю говорить с людьми об этих гадостях! – воспротивилась Лиззи.

– Не изображай страуса – не прячь голову в песок! – одернула ее Бэбз. – Ты можешь изобразить праведный гнев и божиться, что все это гнусная ложь!

– Ну тогда… тогда я смогу это сделать, – сдалась Лиззи.

– Не переборщи с гневом! – предупредила Джорджия. – Я вовсе не желаю испортить бал Уинни. Ну что, договорились?

Все согласно закивали, но Дрессер предупредил Джорджию:

– Увы, вы не можете в этом участвовать. С вами на сей предмет никто беседовать не станет.

Джорджия вознамерилась было возразить, но ей пришлось признать его безоговорочную правоту.

– Тогда, может быть, кто-то со мной потанцует? – жалобно спросила она. – Нет, не вы, Дрессер. Два танца подряд – это уже слишком. Такое равносильно было бы объявлению о помолвке.

– Я был бы решительно счастлив, мадам, – сказал Дрессер, отвесив церемонный поклон.

Ясно было, что он шутит, и все рассмеялись. Но Джорджия опасалась, что это была не совсем шутка. Тут Торримонд вызвался быть ее партнером, и обстановка разрядилась. Херринг издал охотничий клич: «Таллихо-о-о!» – но Бэбз одернула его и потащила прочь, дабы не возбуждать у гостей излишнего любопытства. Джорджия вошла в дом, держась поближе к друзьям, – ей на самом деле страшно было вернуться к гостям. Как мог обычный бал обернуться таким жестоким испытанием?..

По пути Дрессер шепнул ей:

– Вы можете поговорить с Портерхаусом. Он не утаит от вас, от кого услышал о письме.

Джорджия улыбнулась ему:

– Вам понятно мое нетерпение. Я непременно сделаю это. – Но тут им пришлось разлучиться, и она поняла, что отчаянно скучает по своему якорю.

Дрессер издалека следил за тем, как Джорджия рука об руку с Торримондом направляются туда, где сидел Портерхаус в обществе двух леди. Нет, этот человек явно не сможет привести их к зачинщику – ему напрямик никто ни о чем не говорил, он лишь краем уха слышал сплетни. Дрессер отправился в курительную комнату – именно там собирались любители бесед о политике. Впрочем, кое-кто использовал эту комнату и по прямому ее назначению: в воздухе висело густое облако табачного дыма, несмотря на распахнутые настежь окна.

Снова табак, подумал с улыбкой Дрессер. Табак в разных своих ипостасях преследовал его все эти дни. Однако любители политики, оказывается, еще и сплетничают!

Когда Ньюкасл отошел от отца Джорджии, оставив графа на минуту в одиночестве, Дрессер воспользовался моментом.

– Можно вас на два слова, Эрнескрофт?

– Разумеется, Дрессер. Интересуетесь новым составом кабинета министров?

– Ни в малейшей степени, сэр. Я интересуюсь единственно вашей дочерью. Вы наверняка слышали свежую сплетню.

Граф побагровел.

– Проклятый скандал! Еще и на балу у моей старшей! Все это нелепые выдумки, разумеется…

– В этом я ни секунды не сомневаюсь. Однако было бы интересно выяснить, где берет начало эта мерзость. Не вспомните ли, от кого вы услышали об этом?

– От моей жены, – буркнул граф. – Так что вам лучше расспросить ее.

Дрессер поблагодарил графа и направился на поиски леди Эрнескрофт. Он нашел графиню в гостиной – она отдыхала в обществе других почтенных леди. Две из них даже дремали.

– Найти зачинщика? – хмыкнула графиня. – Блестящая мысль. Я услышала об этом от моей дочери, леди Треттфорд, а она – от мисс Кардус. Вы, верно, хотите попросить меня разузнать, откуда леди Кардус стало об этом известно?

– Буду вашим вечным должником, мадам.

– Я искренне рада, что вас заботит благополучие моей дочери, Дрессер, – улыбнулась графиня.

– Полагаю, я сделал бы это ради любой другой леди, мадам.

– Сердце обычно подсказывает иное.

– Я склонен прислушиваться более к тому, что подсказывает мне совесть.

Дрессер помолчал, потом заговорил о том, что его искренне волновало:

– Позвольте спросить, отчего вы поддерживаете идею моей женитьбы на леди Мейберри, мадам? Она куда лучше была бы защищена от возможных невзгод, выйди, скажем, за того же де Бофора.

– Я так вовсе не считаю, и потом… разве вы позабыли про Фэнси Фри?

– Странно, что вас заботит такая малость.

– Однако для лорда Эрнескрофта это совсем не малость, а его интересы я блюду прежде всех прочих.

С губ Дрессера готов был сорваться вопрос: «Не должны ли вас больше заботить интересы дочери?»

Наверное, графиня прочитала его мысли:

– Вы еще многому должны выучиться, Дрессер. В вопросах брака небольшие компромиссы всегда предпочтительнее существенных.

– Но если возникнут непримиримые противоречия?

– Это значит всего-навсего, что брак был худо спланирован. Вы всерьез полагаете, Дрессер, что компромисс между вами и Джорджией весьма существен?

– Более чем. Она – тепличное растение, а в Дрессере теплиц нет и в помине.

– Что ж, двенадцать тысяч фунтов могут в этом помочь. – Графиня улыбнулась. – Кстати, многие изнеженные растения прекрасно произрастают и в естественных условиях – если сначала их должным образом закалить.

– И каким же образом, позвольте спросить, следует закалять вашу дочь?

Леди Эрнескрофт не отреагировала на эту явную колкость.

– Постепенно, лорд Дрессер, постепенно. Но не затягивайте с этим, иначе благоприятное время может закончиться. Поверьте, я дока в садоводстве.

И леди Эрнескрофт величественно выплыла из гостиной, оставив Дрессера в бешенстве. Теперь он готов был жениться на Джорджии только ради того, чтобы спасти ее от гнета бессердечной родни. Но единственное, что он сейчас мог сделать, – это выследить ее недруга.

Он вернулся в курительную комнату и, как и рассчитывал, услышал, как сплетничают двое джентльменов.

– Это его собственные слова… его стиль… И письмо будет опубликовано или выставлено напоказ в витрине магазина гравюр и эстампов у Роупа.

Дрессер бесцеремонно вклинился в беседу:

– Вы говорите о письме, касающемся леди Мейберри, сэр? Должен предупредить, что все это чья-то злобная месть, не более того.

– В самом деле? А откуда вам это известно, Дрессер?

– Примерно оттуда же, откуда вам то, что это правда. Мне об этом рассказали. А кто, позвольте спросить, поведал вам о письме?

– Ну, только если это не приведет к кровопролитию…

Дрессер свято помнил, что улыбаться ему не стоит.

– Я в высшей степени миролюбив, Морган. Просто хочу выяснить, на какой почве вырос этот ядовитый сорняк.

Тут вмешался второй джентльмен, Дормер:

– На почве, щедро удобренной пороками той самой леди, о которой идет речь.

– Как бы я ни был миролюбив, – взглянул на него Дрессер, – но спокойно слушать клевету не стану.

Первый джентльмен поспешно сказал:

– Я услышал об этом от сэра Карлоса Корка.

Дрессер с поклоном ответил:

– Благодарю вас! – и тотчас же отправился на поиски сэра Карлоса, молодого толстощекого крепыша. Если он не напутал, то это один из ближайших соседей хозяев дома и к политике отношения не имеет.

Он нашел Карлоса за карточным столом и дождался окончания партии.

– Можно вас на пару слов, сэр Карлос?

Корк изумился, однако поднялся и послушно отошел в сторону.

– Я не отвлеку вас от игры надолго, сэр, но мне непременно нужно отыскать источник лжи об известном письме некоего Ванса.

– Так это ложь? Но меня клятвенно уверяли в том, что это правда. Но кто же мне об этом сказал? Погодите-ка… а-а-а, очаровательная мисс Пирс. Мне сначала показалось, что она была в восторге, но потом, разумеется, я понял, что бедняжка глубоко шокирована.

– Ну конечно, – сухо ответил Дрессер. – Примите мою искреннюю благодарность, сэр.

Мисс Пирс… Это имя было ему незнакомо, к тому же он плохо представлял, как станет допрашивать юную леди. И Дрессер двинулся на поиски Джорджии.

Она танцевала с лордом Брайтом – и это была хорошая стратегия, учитывая безупречную репутацию Маллори. Выглядела она совершенно безмятежной, и Дрессер оценил ее самообладание. Оглядевшись, он тотчас захотел безжалостно стереть с лиц большинства гостей брезгливое выражение. Он заметил лорда Селлерби в обществе двух пожилых леди – глаза молодого человека неотрывно следили за Джорджией. Селлерби уже вступился за нее однажды – значит, может стать союзником. Однако, вспомнив, что Джорджия отчего-то его всячески избегает, Дрессер отказался от этой идеи.

Хвала господу, он не так ослеплен этой леди, как бедный Селлерби, – у того за годы общения с Джорджией совсем разум отшибло. А вдруг прав Том Ноттон и лучше ему как можно скорее спасаться бегством к себе в поместье?

Танец закончился, и он направился было к Джорджии, чтобы разузнать про мисс Пирс, но его остановила леди Эрнескрофт.

– Элоиза Кардус утверждает, будто бы ей рассказала обо всем леди Уэйвени.

И графиня удалилась, а озадаченный Дрессер подошел к Джорджии. Поблагодарив Маллори, она улыбнулась Дрессеру. Глаза ее оставались печальными, но он видел, что она скорее обозлена, чем взволнована.

– Насколько мы продвинулись в нашем расследовании? – спросила она.

– Есть две ниточки, но кончиков покуда не видно. Вы знаете некую мисс Пирс?

– Разумеется. Какая-то знакомая Гранвиллов. Вон видите – брюнетка в бледно-голубом, стоит рядом со своей матерью.

– Чересчур молода – я не рискну приставать к ней с расспросами. Это она рассказала сказочку сэру Карлосу Корку.

– Пожалуй, меня она тоже может испугаться. Попрошу-ка Лиззи поболтать с ней.

– А вот вторая ниточка – на конце ее пока леди Уэйвени. А что Портерхаус?

– Ему рассказал Карлион, я пустила по его следу Херринга. Знаете, я почти уверена: крыса будет поймана!

– И это мысль греет ваше сердце.

– Конечно, – улыбнулась Джорджия. – Потанцуете со мной?

– Вновь решили рискнуть вашими ножками? – хмыкнул Дрессер.

Когда танец закончился, Джорджия вновь стала серьезной.

– А после этого танца все мы поделимся результатами расследования.

Глаза ее при этих словах блеснули столь угрожающе, что Дрессер сказал:

– Помните – никакого кровопролития!

– Увы, крови не будет. Но как бы мне хотелось ее увидеть…

Танцуя с Дрессером, Джорджия понимала, что, возможно, это их последний танец. До рассвета оставалось совсем немного времени, а после бала он вернется к своим обязанностям в Девоне. Разумеется, это к лучшему – и все же она будет скучать по своему… другу. Когда танец закончился и они вышли на террасу подышать воздухом, Джорджия спросила:

– Ну что, я спасла Фэнси Фри?

Дрессер вопросительно посмотрел на нее.

– Помните? Был уговор: если вам будет хорошо на балу, вы примете любые условия моего отца касательно замены вашего выигрыша.

– А-а-а, вы про это… Да, пожалуй, на балу я не слишком скучал, так что сделаю все, что смогу.

Слова его прозвучали сдержанно, да и лицо не выражало эмоций, но тому было объяснение – они приближались к остальным «охотникам».

– Элоиза Кардус! – объявила Лиззи. – Поверить не могу, что она пала так низко!

– Вы уверены? – Джорджия обвела взглядом друзей.

– Три ниточки привели именно к ней, – сказал Херринг.

– А возможно, даже четыре, – вмешался Дрессер. – Леди Эрнескрофт тоже услышала «новость» именно от нее. Да, мисс Кардус перекладывает вину на чужие плечи, клянясь, что услышала сплетню от леди Уэйвени, однако я помню, что леди Эрнескрофт сказала «она утверждает, будто бы». Стало быть, графиня ей не верит.

– Моя мать очень умна.

– И мисс Пирс узнала о письме от мисс Кардус, – сказала Лиззи. – Как, должно быть, бедняжка устала молоть языком! Я с превеликим наслаждением повыдирала бы ей волосы!

Джорджия помимо воли расхохоталась:

– Дорогая Лиззи, ты же всегда была из нас самой миролюбивой!

– Но всему есть предел! Итак, что теперь мы будем делать?

– Уличим ее во лжи, – ответила Джорджия. – Знаете, мне ее даже немного жалко.

– Вечно ты всех жалеешь! – возмутилась Бэбз. – Какое может быть оправдание подобной мерзости?

– Она надеялась провести весну в Лондоне, – вздохнула Джорджия, – однако Меллисент потребовала, чтобы сестричка безотлучно была с ней во время ее беременности. Так Элоиза оказалась заточена в Эрне – тут любого перекосит от злости. А там Меллисент вовсю скармливала сестричке гнусные байки обо мне.

– Но это ее не извиняет, – упрямилась Бэбз. – Итак, как мы с ней поступим?

– Мы – никак, – сказал благоразумный Торримонд. – Сразу шесть обвинителей перепугают ее до потери чувств. – Он взглянул на Джорджию. – Вы чувствуете себя в силах оказаться с ней один на один, дорогая?

– Более того, восстану против любой попытки меня от этого удержать! Но все же мне нужна поддержка.

– Я иду с вами, – сказал Дрессер.

Джорджия понимала, что должна возразить, – слишком уж властно он это произнес. Но ей так хотелось, чтобы Дрессер был рядом.

– Но нам и дамы пригодятся – на случай если Элоиза вздумает закатить истерику, – сказала Джорджия. – Бэбз? Лиззи?

– Конечно, – ответила за обеих Лиззи. – Где нам следует находиться?

– В этом есть проблема, – сказала Джорджия. – Весь первый этаж особняка отдан под увеселения, а публичной сцены я не желаю. Интересно, удастся ли заманить ее в спальню под предлогом… скажем, тайного свидания?

– О нет, она на такое не отважится, – запротестовала Лиззи.

– А я считаю, мисс Кардус может клюнуть на эту наживку, – сказала Бэбз. – Она пустится во все тяжкие, лишь бы заполучить титулованного воздыхателя. Так что, если приглашение будет от герцога…

Джорджия прижала ладонь ко рту:

– Это очень жестоко, однако Элоиза иного не заслужила. Отлично. Мы состряпаем любовное письмецо, а Джейн передаст его лакею, на которого можно положиться. А если она прошмыгнет наверх, тут мы ее и подстережем.

– А по какой лестнице она будет подниматься? – спросил Херринг.

– Не думаю, что она будет красться по черной лестнице, но есть еще две. – Джорджия посмотрела на окна второго этажа. – Мое окно – второе слева, а ее окно – четвертое. Она неминуемо пройдет мимо моей спальни. А там я буду ее поджидать, и если рыбка проглотит наживку, я махну из окошка платком.

– Да вы просто созданы плести заговоры! – поддразнил ее Дрессер. – А я буду поджидать ее вместе с вами?

Джорджия молила Бога, чтобы не покраснеть.

– В моей опочивальне, сэр? Разумеется, нет. Вы будете ждать снаружи, вместе с остальными.

Уже преодолев половину лестничного марша, Джорджия поняла вдруг, что у нее кончилась писчая бумага. Стремглав она понеслась в кабинет своего зятя, рискуя быть застигнутой на месте преступления, и переворошила ящики бюро в поисках бумаги. Поиски увенчались успехом, и Джорджия, чувствуя себя преступницей, поспешила к себе в комнату.

Там она зажгла свечу, что от волнения ей удалось не сразу. Когда пламя разгорелось, Джорджия села за столик, откинула крышку чернильницы, приготовила перо и… задумалась. Как выглядит типичный мужской почерк? Может, все-таки стоило взять с собой в помощь Дрессера?

Джорджия нечасто получала письма от мужчин. Она помнила каракули Дикона – когда они разлучались, он слал ей смешные послания. Для прочей переписки он держал секретаря. Были еще длинные письма от Селлерби. У него был изящный, почти дамский почерк. Также она получила несколько нежных посланий от сэра Гарри Шелдона – тот писал с нажимом, расходуя уйму чернил…

Попрактиковавшись на отдельном листочке, Джорджия выбрала нечто среднее. Придирчиво изучив свое творение, она удовлетворилась результатом и принялась сочинять:

«Дорогая леди, ярчайшая звезда на небосводе. Я сражен Вашей красотой, добродетелью и очарованием! Я не могу покинуть этот дом, не побеседовав с Вами с глазу на глаз – но где? Не окажете ли мне величайшую честь, милостиво позволив попасть в Вашу опочивальню – о, совсем ненадолго. Где она располагается, я уже разузнал. Прошу простить мне дерзость, о ангел моего сердца!»

Джорджия взглянула на часы. Было почти полтретьего ночи.

«Буду ждать Вас поблизости от Вашей опочивальни без четверти три. Если я из своего укрытия увижу, что Вы входите к себе, – значит, у меня есть надежда!

Ваш пока незнакомый, но пылкий обожатель, Б.»

Джорджия подождала, пока высохнут чернила, довольно глядя на свою работу, затем аккуратно сложила листочек. Потом расплавила на свече воск, запечатала послание собственной печатью, слегка размазав оттиск, – так письмо выглядело даже романтично. Затем позвонила в колокольчик, и тотчас явилась раскрасневшаяся Джейн.

– Вам что-то нужно, миледи?

– Нет. Однако ты выглядишь так, словно веселишься напропалую.

Джейн вспыхнула и поправила сползший на сторону чепец:

– Ничего дурного нет в том, чтобы повеселиться, если выпало время. Так чем могу быть полезна, миледи?

Джорджия вручила горничной письмо:

– Вот это должно попасть в руки мисс Кардус, но она ни в коем случае не должна знать, от кого письмо. Кому из лакеев можно довериться? Кто не проболтается ни под каким видом?

– Чарли прекрасно сгодится, миледи.

– Вели ему украдкой передать письмо мисс Кардус и предупреди, чтобы он соблюдал таинственность. Ну разве что он может признаться, что послание от весьма титулованной особы.

– Хорошо, миледи. Но позвольте спросить: вы затеяли шалость?

– Нет, дело более чем серьезное, так что не подведи меня. Я обо всем расскажу тебе позже.

Когда Джейн удалилась, Джорджия затушила свечку и подошла к окну. Освещенный огнями сад выглядел прелестно, а сверху плавучие огни на водной глади смотрелись особенно красиво. Надо будет непременно узнать, как это сделано.

Она видела своих пятерых друзей на террасе – они мирно беседовали, ожидая условного сигнала. На террасе, кроме них, было еще несколько человек, а из открытых окон бального зала все еще слышна была музыка. Бал уже заканчивался, но гости начнут разъезжаться лишь с рассветом.

Джорджия подошла к дверям и прислушалась, не зазвучат ли шаги. Она надеялась, что Элоиза придет, – сейчас ей необходим был враг, которого можно с наслаждением растоптать. Она понимала, что будет навечно опозорена, если не вынудит Элоизу публично признаться во лжи.

Кто-то идет! Шаги прошелестели мимо дверей ее комнаты, потом чуть дальше по коридору открылась и закрылась дверь. Джорджия поспешила к окну и замахала платком, затем опрометью кинулась отпирать дверь. Дождавшись Дрессера, она устремилась к дверям Элоизы Кардус и постучала.

Элоиза сразу отворила дверь, но тотчас раскрыла рот от изумления. Джорджия вошла, отстранив ее плечом.

– Нам надо поговорить, Элоиза.

– Но о чем? Я ничем не согрешила!

Джорджия удивилась, однако поняла, что Элоиза подумала, будто они каким-то образом разузнали о ее тайном воздыхателе.

– Не согрешила? – переспросила Джорджия. – У нас в руках доказательства того, что ты беззастенчиво распространяла гнусные слухи обо мне с самого начала бала.

– Что? – воскликнула Элоиза, однако новый поворот дела воодушевил ее, и она осмелела: – Так ты явилась, чтобы отстоять свою невиновность, Джорджия? Интересно, как у тебя это получится.

– Это я ничем не согрешила. Ничем. Знаю, Меллисент наговорила тебе всякого обо мне.

– Нет, никаких оправданий не может быть, – одернул ее Дрессер.

И вправду, Джорджия была уже готова выступить в роли адвоката Элоизы. Дрессер взял бразды правления в свои руки:

– Мисс Кардус, мы знаем, что вы намеренно распространяли гнусную ложь этой ночью, рассказывая всем о письме, содержащем доказательство вины леди Мейберри. Если это письмо вообще существует. И мы требуем, чтобы вы восстановили попранную справедливость, рассказав всем, кому только сможете, о том, что вы жестоко ошиблись.

Некоторое время Элоиза смотрела на него непонимающе – и вдруг расхохоталась.

– Значит, она и вас одурачила, лорд Дрессер? А ведь я ни единым словом не солгала! – Метнувшись к бюро, она выдвинула ящичек и достала оттуда распечатанное письмо. – Вот! Прочтите это! Это письмо неопровержимо доказывает, что леди Мейберри повинна в ужасном грехе.

Глава 16

Джорджия выхватила у нее письмо и принялась разбирать строчки, написанные отвратительным почерком:

«Мой дорогой Джеллико! Я совершенно уничтожен, сломлен, у меня нет в кармане ни пенни, я потерял всех друзей – и все это по вине женщины с жестоким сердцем. Ты знаешь, какие она давала мне обещания: что мы будем счастливы вместе, что на деньги, вырученные от продажи фамильных драгоценностей, сможем безбедно жить. Но когда я, по ее настоянию, избавил злодейку от супруга, она, смеясь над моими обманутыми надеждами, объявила, что теперь свободна и выйдет замуж за того, кого любит всем сердцем. Женщина с весенним именем, но с куском льда вместо сердца. Поэтому умоляю тебя выслать мне денег в банк Хартмана, в противном случае мне останется лишь застрелиться.

Ванс»

– Ложь! – воскликнула Джорджия, передавая письмо Дрессеру. – Каждое слово – гнусная, омерзительная ложь!

– А мне оно представляется вполне правдоподобным, – злобно ухмыльнулась Элоиза.

Джорджии пришлось это признать. Письмо было измято и потерто на сгибах – так, словно написано давно и долго переходило из рук в руки.

Дрессер перевернул листок, внимательно изучил адрес и имя получателя: «Колонь, майору Джеллико». Лицо его походило на бесстрастную маску.

– Ну вот видите? – восклицала Элоиза.

– Тут ни единого слова правды, – вновь запротестовала Джорджия. Ей казалось, что она погружается в пучину ночного кошмара. – Я не заключала никакого договора! Я Чарнли Вансу и двух слов не сказала!

– Мне это известно, – произнес Дрессер. – Либо Ванс написал это, руководимый своим злобным умыслом, либо письмо поддельное и призвано вам навредить.

– Поддельное? И кто, по-вашему, это сделал? Моя покойная свекровь? – Джорджия покачала головой. – Но это невозможно. Если бы письмо было у нее, она бы всем его давным-давно показала.

– Стало быть, его у нее никогда не было, – невозмутимо сказал Дрессер.

– Письмо настоящее, – злобно прошипела Элоиза, – и хоть имя в нем не называется, каждому понятно, что речь идет о тебе, Джорджия! Сколько можно притворяться? Боже праведный, ведь это ты прислала мне записку, заманив сюда! Это ты лгунья, ты фальшива и порочна до мозга костей!

Джорджии мучительно захотелось ударить Элоизу, но та, похоже, искренне верила в правоту своих слов, а письмо… письмо означало катастрофу. Вот теперь она окончательно погибла.

– Будьте благоразумны и попридержите язык, мисс Кардус, – вмешался Дрессер. – Письмо – подделка, а вы, распространяя гнусную ложь, становитесь сообщницей злодеев.

Выражение торжества на лице Элоизы сменилось растерянностью:

– Но я не… Она…

– Вы пособница злодеев, – повторил Дрессер. – Кто дал вам это письмо?

– Я не знаю! – побледнев, вскричала Элоиза. – Его принес мне лакей.

– Дайте конверт, – властно приказал Дрессер.

Элоиза принялась судорожно рыться в ящичке и вскоре нашла смятый листок. Испуг Элоизы ничуть не удивил Джорджию – Дрессер был суров, почти страшен в своем гневе.

Осмотрев листок, он передал его Джорджии:

– Вам знаком этот почерк?

Она взглянула на имя адресата и прочла единственную фразу: «Используйте это на свое усмотрение, дабы восстановить попранную справедливость».

– Как аккуратно написано, – сказала она, – словно в тетрадке отличника.

– Это один из способов изменить почерк. – Дрессер взглянул на Элоизу, которая сморкалась в платок. – Вам наверняка не терпится узнать, как отреагируют родные Джорджии на ваш поступок?

– О, вы не скажете им. Джорджия, прошу тебя!

– Пойдемте, леди Мейберри!

И Дрессер едва не вытолкал Джорджию в коридор. Она услышала, как за закрытой дверью истерически разрыдалась Элоиза, но это ее нисколько не утешило.

– Я совершенно беззащитна! Я знаю, что письмо – фальшивка, но другие свято поверят в его подлинность. Все станут считать меня мужеубийцей.

Дрессер стиснул ее плечи:

– Вы не имеете права сдаваться. Только не теперь. Мы спустимся вниз, к гостям, и леди Мей вновь предстанет перед ними во всем блеске. Вы выше всех подозрений!

– Я не могу…

– Если человек достаточно отважен, его возможности безграничны. А вы отважны. И помните: вы невиновны!

– Так вы верите мне? – Джорджия изумленно взглянула на него.

– Как самому себе.

– Но почему? Ведь вы меня едва знаете.

– Ну, для этого я знаю вас достаточно хорошо, – улыбнулся Дрессер. – Когда мы с вами встретились впервые, вы были предельно честны.

– Да, тогда, в Эрне, – вспомнила она. – Тогда честность придавала мне сил, но и угроза была ничтожной.

– Так будьте сильной и теперь. Тот, кто знает вас, знает также, что все эти слухи – гнусное вранье.

– Тогда меня мало кто знает, – печально улыбнулась она.

– Одна мудрая женщина сказала как-то, что человеческое сердце может вместить лишь немногих. Чем шире пруд, тем он мельче, сказала мне она.

– Ну, тогда весь английский бомонд просто грязная лужица. – Джорджия глубоко вздохнула. – Хорошо. Я взяла себя в руки. Вряд ли теперь львы смогут меня растерзать.

– Крысы, – поправил ее Дрессер. – В худшем случае они могут вас покусать.

– Однако я слышала о людях, которых крысы закусали до смерти. Что ж, пойдемте!

Лиззи и Бэбз поджидали их за углом.

– Что стряслось? – спросила Бэбз. – Мы слышали какие-то вопли. Ты ужасно выглядишь, милая!

– Все на самом деле ужасно. Элоиза не придумала письмо. Оно существует и выглядит удручающе правдоподобно.

– Разумеется, оно фальшивое, – сказал Дрессер, передавая листок Бэбз.

Джорджия хотела воспротивиться, но не успела.

– Фальшивое? – ахнула Лиззи. – Но за такое можно угодить на виселицу.

– Полагаю, виселица грозит лишь фальшивомонетчикам, – уточнила Бэбз, читая письмо.

– Интересно, почему Элоиза не показывала всем подряд это письмо, а лишь рассказывала о нем? – задумчиво произнесла Джорджия.

– Это вполне в ее стиле – она трусиха, – ответил Дрессер. – Она, как крыса, не отваживается выйти из норы. Вы видели выражение ее лица, когда я пригрозил, что ваши родные узнают о ее проделке?

Джорджия лишь вздохнула – она даже пожалела Элоизу, но лишь чуть-чуть.

Лиззи тоже прочитала письмо.

– О-о-о, Джорджи, что ты теперь будешь делать?

По ее лицу видно было яснее ясного: она думает о бегстве за границу или, на худой конец, в Эрне.

– Я намерена выяснить, кто за всем этим стоит, – твердо сказала Джорджия, – и растоптать эту крысу безжалостно, чтобы и следа не осталось!

– Тебе следует как можно скорее сжечь письмо, – сказала Бэбз.

– Доверьте его мне, – сказал Дрессер. – Это вещественное доказательство. Из моих рук оно никуда не денется.

Джорджии больше всего на свете хотелось дотла спалить проклятый листок, однако спорить она не рискнула.

– Хорошо. А теперь мы должны спуститься вниз, но не все вместе.

– Ты уверена? – спросила Лиззи.

– А что еще я могу сейчас сделать? Идите.

Лиззи и Бэбз ушли, а Джорджия повернулась к Дрессеру:

– Мы с вами не можем идти вниз вместе.

– Согласен. Дождитесь меня на террасе.

– Но мне не следует…

– Вы должны быть у всех на виду. Танцевать нам больше нельзя, однако обсудить дальнейшие действия мы непременно должны. К тому же я не могу оставить вас на растерзание крысам.

Джорджия поневоле поежилась:

– Ладно. Тогда до скорой встречи на террасе.

Теперь, когда она знала, в чем дело, Джорджия ожидала, что ее и впрямь растерзают, но такое было не в обычае бомонда. Она прошла по всему дому и вышла на террасу – никто не попытался остановить ее, заговорить с ней, ее как бы вовсе не существовало. Сейчас даже косые и гневные взгляды принесли бы облегчение. Джорджии вдруг захотелось поплотнее закутаться в теплую шерстяную шаль – и плевать, что это испортило бы весь вид платья.

Подойдя к уже ожидавшему ее Дрессеру, она пожаловалась:

– Я будто стала невидимкой.

– Однако я вижу вас, и друзья ваши – тоже.

– Но этот круг чересчур узок.

– Чума на голову того, кто за всем этим стоит!

– Элоиза?

– Нет, это не она. Я говорю о том, кто прислал ей сюда это письмо, заранее зная, что она не сдержится и начнет мести языком направо и налево.

– О, а об этом я не подумала! – Джорджия взглянула на красивый, сияющий огнями дом. – Тут есть еще кто-то, и он всем сердцем ненавидит меня. Но за что? – Она повернулась к Дрессеру: – В чем я повинна? Клянусь, я никогда никого не обидела… намеренно. Впрочем, насколько знаю, и не намеренно тоже!

– Я верю вам. У вас доброе сердце. Могу ли я сражаться за вас?

– На дуэли? Никогда!

– Нет-нет, я неловко выразился. Сражаться за ваше доброе имя. Мы непременно должны разыскать отправителя и того, кто смастерил гнусную подделку. – А помимо этого, нам непременно нужно найти самого Чарнли Ванса. И я вытрясу из него правду!

Джорджия улыбнулась, но улыбка вышла печальной.

– Дорогой Дрессер, многие пытались его отыскать, однако он всегда ускользал. Может быть, он и в самом деле застрелился тогда, в Колони…

– Но должно было остаться мертвое тело, а известие о его смерти – достичь Англии! Скажите лучше, кому знаком почерк Ванса?

– Думаете, с помощью такого человека удастся доказать, что письмо поддельное? – В душе Джорджии затеплился робкий лучик надежды.

– Но ведь оно поддельное – так что это вполне возможно.

– Но оно же прислано из Колони.

– Адрес тоже поддельный.

– Есть у меня одна мысль, – сказала Джорджия. – Впрочем, я слишком хочу, чтобы нам все удалось…

– Говорите.

– Почерк корявый, однако стиль письма отличается известным изяществом. Я плохо знаю Ванса, но, как мне кажется, подобная стилистика не в его духе.

– Ах вот вы о чем… Это вполне логичное предположение. Тогда нам следует найти этого майора Джеллико и выяснить, писал ли ему Ванс. Вы знакомы?

– Нет. Он был тогда секундантом Ванса, но его полк месяц назад отбыл в Индию.

– В июле… – Дрессер достал из кармана письмо и поднес его к свету. – Так я и думал. Письмо датировано девятнадцатым декабря.

– Ванс покинул Англию сразу же после гибели моего мужа, так что никак не мог знать, что Джеллико в Лондоне больше нет.

– И это обстоятельство чрезвычайно на руку махинатору. А кому еще может быть знаком почерк Ванса?

Этот спокойный деловой разговор успокаивал Джорджию, и она напрягла память.

– Сэр Гарри Шелдон был близок к компании, к которой принадлежали мой муж и Ванс.

– Тогда я найду этого Шелдона, а если и он не поможет, то душу вытряхну из всей компании!

– Дрессер, у вас неотложные дела в поместье, и я полагаю, они куда важнее этой охоты за призраком. Ну почему вы уверены, что я этого заслуживаю?

– Потому что я был знаком с множеством развратниц и блудниц, а вы совсем из другого теста.

– А вдруг я искусная притворщица?

– Моя дорогая Джорджия, вы вся словно открытая книга.

– Вы говорите искренне?

– Даже ваш папенька утверждает, что вы честны.

– Мой отец? Когда он такое говорил?

Дрессер слегка смутился:

– Ну… однажды мы беседовали с ним о ваших неисчислимых достоинствах.

– Странно. Мне казалось, он полагает, что их у меня вовсе нет. Впрочем, довольно, – прервала Джорджия сама себя. – Мне пора возвращаться к гостям, но там холодно, словно в ледяной пустыне. Давайте еще немного побудем на террасе. Огни на воде из окна моей комнаты смотрелись восхитительно.

– Мне предстоит также разузнать все детали, касающиеся дуэли, – сказал Дрессер, шагая рядом с ней.

Джорджия коснулась траурного браслета – никогда прежде ей так не хотелось, чтобы Дикон воскрес из мертвых! Какая глупость, ведь если бы он был сейчас с ней, всего этого кошмара просто не могло произойти! Но о дуэли она не могла сейчас говорить – впрочем, не уверена была, что когда-нибудь сможет.

Подойдя к балюстраде, откуда открывался вид на пруд, Джорджия замерла:

– Отсюда огни смотрятся совсем не так эффектно.

– Но они все равно прекрасны.

Дрессер стоял позади нее, высокий, сильный. Он словно преграждал путь злу, сочащемуся изо всех щелей дома. Давящее напряжение постепенно покидало Джорджию, но она все еще ощущала опустошенность. Они должны доказать, что письмо – фальшивка. Что она невиновна. Она просто не перенесет, если лишится всего, что так любит.

– На воде плавают свечи, – сказал Дрессер. – Интересно, к чему они прикреплены? Мы могли бы спуститься в парк и выяснить это.

Как? Уйти с освещенной террасы в темноту парка?

– Но днем прошел дождик, и трава еще мокрая.

– К тому времени, как вы проснетесь завтра, слуги уже успеют все убрать. Неужели вымокший подол пугает вас больше, нежели неутоленное любопытство?

Это был прямой вызов. Раньше она ни секунды не колебалась бы. Значит, и сейчас не станет! Тем более что до пруда всего каких-нибудь дюжина футов.

– Хотя вряд ли я еще когда-нибудь надену это платье, – беспечно сказала она, направляясь к лестнице, ведущей в парк. – Надень я его в третий раз, это было бы чересчур!

– Печальное расточительство.

– Нынче вечером оно не принесло мне счастья… К тому же оно слишком приметное.

– Оно потрясающе красивое, а шлейф искусно отделан. Такие вещи следует ценить по достоинству.

Да он, похоже, порицает ее за излишнюю экстравагантность! Что ж, очередное доказательство того, что они не подходят друг другу.

– Вы могли бы повесить его на стену, словно картину, – невозмутимо продолжал Дрессер.

– Вот странное было бы зрелище.

– Но вешают же на стены гобелены.

– Уговорили: именно так я с платьем и поступлю. – Джорджия подобрала юбки и стала спускаться по ступенькам. – Как только у меня появится дом, который нужно будет украшать. А трава и вправду мокрая – туфли промокнут насквозь и потеряют вид.

– Стало быть, вы надеваете туфельки не по одному разу?

– Что-то вы нынче в странном настроении, Дрессер. Туфли из темно-серого шелка подходят к разным нарядам. Стоит сменить пряжки – и вид уже другой.

– А какие пряжки на них сегодня?

Джорджия приподняла подол и вытянула ножку, чтобы туфелька попала в свет фонаря.

– Сапфировые? – спросил Дрессер.

– Ну… камушки совсем мелкие…

– И оправлены в золото?

– Нет, оно фальшивое! – огрызнулась Джорджия, едва сдерживая слезы и быстро шагая по направлению к пруду. Она нуждалась в нем как в надежном друге – а он смеет издеваться над ее платьем и пряжками на туфлях! И она сосредоточилась на рассматривании плавающих огней.

– Как хитро придумано – маленькие деревянные лодочки. Как полагаете, свечечки приклеены к дереву?

– Ну, их можно насадить на шипы или привязать.

– Наверное, я когда-нибудь разыграю целое морское сражение! – «Когда у меня будет прелестный собственный дом, где я смогу устраивать балы!»

– Возможно, у вас получится все, что вы задумали.

Джорджия повернулась к нему:

– Как считаете, что мне для этого надобно делать?

– Просто будьте собой. Прекрасной Еленой.

– Вы, наверное, имеете в виду Елену Троянскую? Но мне вовсе не нравится такое сравнение. По ее вине полегли тысячи ни в чем не повинных людей. Меня же пока обвиняют в одной-единственной смерти.

– Джорджия… – Дрессер взял ее за руку, но она рывком ее высвободила – и тотчас пожалела об этом.

– Простите, я не в настроении. – Она нервно сглотнула комок в горле. – Это была утомительная ночь. Давайте-ка лучше поговорим о морской битве.

В какой-то момент ей почудилось, что Дрессер вновь сделал попытку завладеть ее рукой, однако он взглянул на пруд:

– Пожалуй, не выйдет. Кораблям нужна возможность для маневра, а эти деревянные лодочки стоят на месте. Похоже, привязаны к якорям.

– Но их можно не привязывать.

– Тогда они будут беспорядочно плавать по воде, сталкиваться и тонуть. Вряд ли это похоже на битву.

Джорджия наморщила лоб:

– Тогда потребуются слуги с длинными черными шестами. По одному на кораблик. Понадобится всего около двадцати слуг. Все они должны быть одеты с ног до головы в черное, чтобы оставаться почти невидимыми.

– Двадцать слуг, – задумчиво произнес Дрессер. – Но тогда шесты неминуемо будут пересекаться.

– Чума их возьми! А если… подталкивать лодочку шестом и тотчас его убирать?

– Да вы выдумщица!

– Мне нравится придумывать подобные штуки. Лодочки будут в форме настоящих кораблей, с оснасткой, с парусами! А еще нам понадобятся пушки… Вот! Придумала! Устроим фейерверк!

Дрессер схватил Джорджию за руку и повел прочь от пруда.

– А кончится все тем, что вы спалите и дом, и все соседские усадьбы, безумная миледи!

– Это могло бы быть потрясающе… Вы готовы стать моим военно-морским советником? – Джорджия осеклась, но было уже поздно. – Нам пора возвращаться, – быстро переменила она тему. – Наверняка гости уже вовсю судачат о том, что я исчезла, и строят самые нелестные для меня предположения. Я буквально притягиваю сплетни. Это достойно сострадания, не находите?

– А вам кто-нибудь когда-нибудь сострадал?

– Нет.

Подобрав промокшие юбки, Джорджия направилась в сторону террасы, но вдруг замешкалась.

Прямо перед ней во всей красе сиял огнями Треттфорд-Хаус, из окон зазывно звучала музыка. Кто-то еще, наверное, танцует, а кто-то беседует. Сплетничает. О ней…

– А вот и табак… – прозвучал за ее спиной мужской глубокий голос.

Обернувшись, Джорджия увидела Дрессера, неотступно следовавшего за ней, так, словно он ее оберегал. Свет фонаря освещал сейчас левую сторону его лица, не изуродованную шрамом.

Джорджия кончиками пальцев легонько коснулась щеки Дрессера:

– Это так трагично…

Он накрыл ладонью нежные пальцы:

– Могло быть куда хуже. – И тут он увидел выражение ее глаз: – Что с вами, Джорджия?

– Наверное, теряю рассудок от аромата табака. Поцелуйте меня!

– Но почему?

– Да вы, как я погляжу, заглядываете в зубы дареному коню! – Увидев, что Дрессер мешкает, она шепнула: – Потому что я так хочу!

– И это достаточно веский довод?

– Да.

– А со сколькими мужчинами вы целовались?

Джорджия задумалась:

– Ну… может, с десятью…

– А сколько из этого десятка поцелуев доставили вам удовольствие?

– К чему эти вопросы? Ну, если вы не хотите, то я…

Дрессер обвил рукой ее талию и притянул ближе – так, что она ощутила сквозь одежду все его сильное горячее тело. Не отрывая взгляда от ее глаз, он провел рукой по нежной шее, пальцы его запутались в ее кудрях, и приблизил губы к ее губам.

Возможно, именно касание его пальцев испугало Джорджию, и она попыталась отпрянуть, но он уже целовал ее, и сопротивление как-то само собой угасло. Чувствуя его всем телом, ощущая его жаркие требовательные губы, она могла только сдаться. И раствориться в поцелуе.

Никто никогда прежде не целовал ее так, вкладывая в поцелуй всего себя целиком… Никто никогда не делал этого столь искусно…

И, сдавшись, она начала вдруг отвечать – губами, и языком, и ладонями, которые неведомо как оказались под его сюртуком, они скользили по шелку его жилета, наслаждаясь прикосновениями к могучему трепещущему телу. И собственное ее тело охватил трепет, но она дрожала уже вовсе не от страха, а от наслаждения.

Она могла целоваться так вечно, и даже еще более пылко, более страстно, не отрываясь от его губ.

Однако Дрессер прервал поцелуй, но не выпустил ее из объятий. Он глубоко дышал, прильнув щекой к ее волосам. Джорджия отстранилась, но лишь затем, чтобы взглянуть на него.

– Ни с кем.

– О чем вы?

– Я ни с кем не целовалась… до этих пор.

– А ваш муж?..

– Нет, это было совсем по-иному.

Дрессер нежно погладил кончиками пальцев ее щеку:

– Бедная Цирцея… и бедный ее супруг.

– Так вы думаете… Нет!

– Что – нет?

Джорджия высвободилась из объятий Дрессера, хотя тотчас ощутила себя беззащитной и поежилась.

– Меня посетила странная мысль, – сказала она, торопливо оправляя измятое платье и избегая встретиться с ним взглядом. – Я подумала, что такие вот поцелуи… что, возможно, они надобны для зачатия…

– Для зачатия вообще-то мало что нужно. На такое способно любое животное. – Он взял Джорджию за подбородок, принудив взглянуть ему в глаза. – Я никогда не упрекнул бы вас в бесплодии.

– Дрессер, не нужно! Мы с вами никогда…

– Я с этим не смирюсь.

Вырвавшись из кольца его рук, Джорджия торопливо стала подниматься по ступеням, отчаянно упрекая себя за то, что нарушила данное себе обещание не ранить сердце этого человека.

Поднявшись на террасу, она отважилась взглянуть Дрессеру в лицо:

– Это был дивный, волшебный поцелуй, и я благодарю вас… потому что теперь знаю, чего мне непременно нужно ожидать от будущего супруга. Но… вы никогда не сможете стать им.

– Отчего же? – Теперь свет фонаря не скрывал шрама на его щеке.

– У нас нет решительно ничего общего.

– У нас слишком много общего – такие вот поцелуи это неопровержимо доказывают, можете мне верить.

– Однако для вас такие поцелуи наверняка не великая редкость! – запротестовала она. – И я могу найти кого-то другого, кто сможет… – Она сконфузилась и умолкла.

– Так, стало быть, нет? Подумайте хорошенько, попытайтесь понять, что вы отвергаете, Джорджия.

В этот полуреальный, волшебный момент она честно подумала – и вдруг увидела еще одно препятствие.

– Это означало бы для меня признание моей вины.

– Ерунда!

– Ах, ерунда? А по какой иной причине леди Мей может выйти за обедневшего барона?

Это было жестоко с ее стороны, и Джорджия увидела, что слова ее глубоко ранили Дрессера.

– Ну что же, вот вам еще одна веская причина восстановить ваше доброе имя, – после недолгой заминки ответил он.

Джорджия показала головой, понимая, что сейчас либо расхохочется в голос, либо разрыдается.

– О, Дрессер, скажите же наконец, как вас нарекли при крещении?

Поглядев на нее, Дрессер с улыбкой ответил:

– Хамфри.

Джорджия была в замешательстве. Наконец она сказала:

– Не самое благозвучное имя… Я понимаю вас.

– Когда я был зеленым юнгой, меня величали Фри, но потом вырос и настоял, чтобы меня называли исключительно Дрессер.

Тут смех победил, хотя в нем звенели слезы, и Джорджия приникла к его груди, сотрясаясь от хохота и стараясь подавить плач…

Глава 17

Дрессер продолжал придерживать Джорджию за талию – он понимал, что ее смех слишком близок к горьким слезам, и от всего сердца желал одним мощным усилием освободить ее от всех бед и горестей.

Но жизнь чересчур часто бывает жестока, и приходится долго нести бремя горестей. Впрочем, не столь несправедливое бремя. И ему неминуемо надлежит вернуть этой леди доброе имя – пусть даже после этого она по праву сделается герцогиней.

Тем временем Джорджия опамятовалась и утерла выступившие слезинки.

– То, что вы избрали меня жилеткой для смеха пополам со слезами, считаю великой честью, – улыбнулся он.

– О, не надо! Иначе со мной вновь сделается истерика. Послушайте, нам пора возвратиться к гостям, но я не могу предстать перед ними заплаканной. Как я выгляжу?

Она подставила лицо свету, и Дрессер внимательно его изучил.

– С вашим лицом все в полнейшем порядке. Но уже занимается заря, и кто-то из гостей наверняка выйдет, чтобы ею полюбоваться. Мы можем остаться здесь, с ними, чтобы вам не пришлось заходить в дом.

Джорджия окинула взглядом террасу:

– Что ж, прекрасно. Ой, кажется, я вижу Херрингов!

Парочка и впрямь обнаружилась в уголке террасы, скрытая за объемистой урной с пышными цветами. Подойдя поближе, Джорджия и ее спутник заметили, что чета пылко целуется.

– Они без ума друг от друга, – вздохнула Джорджия.

– Это благословение Божье.

– Полно, так ли это? Если они вовсе не хотят разлучаться?

– В браке такое – величайшее счастье, – сказал Дрессер. – Если привязанность не превращается в одержимость.

Наконец Херринги отстранились друг от друга, лица их сияли – они вовсе не были обескуражены тем, что их застали «на месте преступления».

– Что может быть лучше, чтобы встретить новый день? – улыбнулась Бэбз, однако тотчас спросила серьезно: – Как ты, дорогая моя?

– Готова встретить новый день, – сказала Джорджия. – Даже с тем условием, что не возлагаю на него радужных надежд.

Бэбз сердечно обняла подругу.

– Все обойдется! Но что именно ты намерена предпринять? Мисс Кардус останется здесь, как полагаешь?

– О господи! От души надеюсь, что нет. Я просто не смогу оставаться с ней под одной крышей!

– Так приезжай в Лондон, – сказала Бэбз. – Ты сможешь пожить у нас.

Дрессер наблюдал внутреннюю борьбу Джорджии, зная, что никак не может сейчас предложить ей убежище у себя в Девоне. Неужели она предпочтет угодить в львиный капкан? Нет, в крысоловку, тотчас поправился он. Ну разумеется, предпочтет.

– Замечательно, – сказала она. – Ведь я уже пообещала Порции Маллори приглядывать за «Приютом Данаи». Но мне лучше остаться в доме отца.

– Наверное, это и к лучшему, – поддержала это решение Бэбз. – Но мы часто будем видеться. В Лондоне на лето остаются Олбрайты, так что друзей у тебя будет не так уж мало. – Бэбз прикусила пухлую губу, осознав, сколь двусмысленны ее слова, но все же предпочла избежать извинений, дабы не ухудшить положение. – Торримонды уже отбыли. Лиззи перед отъездом искала тебя.

– А мы любовались плавучими огнями в пруду, – сказала Джорджия. – Прекрасно придумано.

– Да что ты? Пойдем скорее, дорогой, мы должны это увидеть!

И Бэбз, схватив мужа за руку, потащила его в парк, а Джорджия жалобно улыбнулась Дрессеру. Не в силах противиться, он взял ее за руку, пальцы их переплелись – и оба они повернулись туда, где робкий жемчужный рассвет уже кое-где расцвечивался розовыми и оранжевыми сполохами.

Джорджия понимала, что должна высвободить руку, но ей недоставало мужества сделать это именно сейчас. Она благодарила рассвет за то, что ей есть на чем сосредоточиться, иначе соприкосновение их рук сделалось бы угрожающим.

Да, мужчины не раз держали ее за руку в танце, или просто так, или даже брали ее руку для поцелуя, однако никогда пальцы так не переплетались, никогда еще от мужского прикосновения она не ощущала прилива сил…

Вспомнив, что вскоре он уедет, Джорджия почувствовала, что готова зарыдать от одиночества и страха. Ей вдруг так захотелось спрятаться где-нибудь – возможно, даже укрыться в Эрне, – но она понимала: ничто так не изобличит ее вину, как бегство. И ей оставалось только быть сильной и сражаться, и, видит Бог, она сумеет это сделать!

– Ну вот ночь и закончилась, – произнес Дрессер.

– И это всегда радостно…

– Однако ночь может быть исполнена наслаждений, вы же знаете.

Джорджия искоса взглянула на Дрессера:

– О нет, этой ночью более не будет никаких… сомнительных выходок, милорд.

– Уверяю, я могу и при свете дня совершить нечто не менее… сомнительное.

Джорджия осуждающе покачала головой.

– Разве не сказано в Библии, что дьявол бесчинствует в полдень? – спросил Дрессер.

– Нет, там сказано, что дьявол никогда не дремлет.

– Как и светлые ангелы…

Джорджия закусила губу, пытаясь сдержать смех.

– Что тут смешного? – изумился Дрессер.

– Просто я вспомнила дурацкую шутку про архангела Гавриила и Благовещение. О-о-о, – воскликнула она, указывая на занимающуюся зарю, – поглядите! На восходе ангелы исполняют дивный танец!

– Возможно, – согласился Дрессер, и Джорджия ощутила нежный поцелуй – мужские губы коснулись ее волос легко, словно крыло ангела.

Когда солнце наконец встало, они вошли в дом и застали последних отъезжающих – чего, собственно, и хотелось Джорджии. Самого худшего ей удалось избежать. К крыльцу дома один за другим подъезжали экипажи, а гости, позевывая, садились в них. Кое-кто шел к пристани в надежде успеть на последний паром до города.

– А как вы поедете? – спросила Джорджия у Дрессера.

– Сюда я прибыл на лодке, однако обратный путь мне предложили проделать в одном из экипажей. И сейчас мне надлежит отыскать моего благодетеля.

Джорджия уже готовилась сдержанно проститься с Дрессером, однако непрерывно думала о том, когда сможет вновь увидеть его. Он обещал во что бы то ни стало вызнать все, что касается злосчастной дуэли, но ведь у него есть и важные обязанности в поместье… И, по-видимому, дело, касающееся Фэнси Фри, уже улажено.

– Ах вот ты где! – Ее мать графиня Эрнескрофт подошла к ним. – Можно тебя на два слова? Приватно.

Джорджия бросила на Дрессера извиняющийся взгляд, однако мать несказанно изумила ее:

– И вас также, Дрессер.

Озадаченная Джорджия последовала за графиней в дом.

– Как это ты ухитрилась при всем том, что уже болтают, возбудить новые слухи, я понятия не имею, – желчно произнесла мать. – У тебя к этому бесспорный талант. Вдобавок к идиотским разговорам о письме тебя видели в парке. Ты целовалась!

Джорджия вспыхнула от стыда, словно шестнадцатилетняя девочка, но тотчас пошла в наступление:

– И кто же, интересно знать, меня видел?

– Элоиза Кардус. Которая не упустит случая посплетничать.

– О-о-о… Опять она! – Джорджии чудом удалось не выбраниться вслух – она понимала, что уж теперь-то Элоиза не упустит случая отомстить.

– Леди Эрнескрофт, – начал было Дрессер, однако графиня жестом оборвала его.

– И даже не пытайтесь взять всю вину на себя, Дрессер! Я неплохо знаю свою дочь. Выход у нас единственный: обставить случившееся как негласную помолвку.

– Что-о? – изумленно воскликнула Джорджия, оборотившись к Дрессеру. Неужели он намеренно скомпрометировал ее? Неужели он такой же, как и Селлерби?

Однако Дрессер, похоже, был ошеломлен не меньше, чем она сама.

– Леди Эрнескрофт… – начал он вновь.

– Разумеется, вам нет надобности тотчас бежать под венец, но мы объявим во всеуслышание, что возможность такого союза рассматривается.

– Тогда вскоре меня ославят как обманщицу! – запротестовала Джорджия.

– Не беспокойся. Если не было твердой договоренности о вашей женитьбе, тебе нечего опасаться. Надеюсь, вы согласны сыграть свою роль, Дрессер?

– Я готов служить леди Мей и выполнить любую ее просьбу, мадам. – Дрессер склонил голову.

Слова его успокоили Джорджию. Теперь совершенно ясно, что ничего подобного он не замышлял. Ведь это она просила его о поцелуе… и никого другого просто нельзя винить!

– Будь по-твоему, мама. Хотя, думаю, мало кто в это поверит.

– Вовсе наоборот, – мрачно сказала леди Эрнескрофт.

Разумеется, мать подразумевает именно то, чего боялась сама Джорджия: что она, уличенная в злодействе и опозоренная, примет первое подвернувшееся предложение. Ей захотелось схватить стоявшую поблизости вазу и изо всех сил запустить ею в зеркало. Дрессер крепко взял ее за руку, словно пытался от чего-то предостеречь, но тотчас поднес к губам ее дрожащие пальцы.

– Это отменный отвлекающий маневр, леди Мейберри.

– И на вас лежит большая ответственность за этот спектакль, милорд.

Дрессер улыбнулся:

– Но вы же знаете, что это не так.

– А должно быть именно так!

– Джорджия! – одернула ее мать.

Джорджия развела руками:

– Похоже, мне не оставили выбора. И нам надлежит немедленно подлить маслица в огонь, милорд. Позвольте мне проводить вас до экипажа. – Как только леди Эрнескрофт удалилась, Джорджия заломила руки: – О, это невыносимо!

– И все же нам следовало ожидать ответного удара со стороны мисс Кардус.

– Увы, да. Но я терпеть не могу оставаться в дурах. Однако не вздумайте ради этой ерунды задерживаться в городе. А уж я талантливо разыграю тоску по «возлюбленному».

– Помните: вы совсем не умеете лгать. Я вполне могу слегка задержаться: мне не терпится разобраться с письмом, а еще любопытнее истинная причина пресловутой дуэли. Я полагаю, именно в дуэли корень зла.

– Ну разумеется, – нетерпеливо промолвила Джорджия, – однако вряд ли удастся разузнать нечто новое.

– Вот и посмотрим. Надеюсь, вы расскажете мне обо всем, что узнаете.

Джорджия ненавидела разговоры о дуэли, потому что она выставляла Дикона в дурном свете – ведь тогда он явно был нетрезв и плохо соображал.

– Мой брат Перри знает все, что только возможно, – он тщательно расследовал все обстоятельства происшедшего. Уверяю вас, не может быть ничего такого, чего бы он не обнаружил.

– И все же свежий глаз порой замечает не замеченное прежде, и сторонний наблюдатель может увидеть то, что упустили остальные.

– Тогда от всего сердца желаю вам удачи. Ибо искренне хочу, чтобы меня объявили невиновной.

Она поняла вдруг, что вертит на запястье траурный браслет, и отдернула руку.

– Если есть любая, хоть самая призрачная возможность, я докажу, что письмо – фальшивка, а вы – самая добродетельная жена. И всегда буду на вашей стороне, – пообещал Дрессер.

– Но вы не обязаны…

Тут лакей объявил, что экипаж для мистера Дрессера подан.

Дрессер вновь поцеловал ей руку:

– До новой встречи, леди Мей!

Джорджия посмотрела ему вслед. Ее прелестное прозвище нравилось ей все меньше и меньше.

Дрессер вернулся в таверну «Корона и кошка», где они делили комнату с Томом Ноттоном, и тотчас лег в постель. Когда он проснулся, уже отзвонили к обедне, и Том вернулся, закончив свои дела в городе. Увидев Дрессера, поглощавшего свой завтрак в эдакое время, Ноттон покачал головой:

– Ты погубишь себя.

– Я крайне редко позволяю себе подобные вольности, уверяю тебя, Том. А ты уладил все свои дела?

– Все просто замечательно, – ответил Ноттон.

Однако Дрессер полагал, что главной целью путешествия Ноттона был неусыпный надзор за ним – ведь юристы, ведущие дела Тома, все как один квартировали в Эксетере.

– Как прошел бал? – спросил Том, усаживаясь поудобнее.

– Да, собственно, бал как бал, – солгал Дрессер, надеясь втайне, что Том еще не успел пронюхать про новый скандал, связанный с графиней Мейберри. Было бы совсем хорошо, если бы Том возвратился в Девон, не узнав об их ложном обручении с Джорджией. – Элегантный уютный домик, иллюминация в парке, вполне сносное угощение.

– А что леди Мейберри?

– Она была великолепна в «павлиньем наряде». Впрочем, всю ночь только и говорили, что о политике.

У Тома были типично провинциальные политические воззрения – его волновала лишь неразбериха, царящая в Вестминстере, и разговор сам собой перешел на вполне безопасную для Дрессера почву. Покончив с завтраком, Дрессер в компании Тома отправился прогуляться в Сент-Джеймс – посмотреть дворец, площадь и парк. А пообедать друзья решили в недорогой, но симпатичной закусочной за общим столом.

Дрессеру не терпелось тотчас же начать расследование, призванное доказать невиновность Джорджии, и все же он наслаждался простыми радостями и обществом надежного и степенного Тома Ноттона. И в какой-то момент настолько позабыл о своей миссии, что вздрогнул, заслышав имя Мейберри.

Дрессер взглянул на краснолицего человека в потрепанной одежде. Тот вещал:

– Она вновь взялась за свое. Или, если угодно, ее прошлые прегрешения неотступно следуют за ней.

«Твое-то какое дело, паршивец?»

– Она изумительная красотка, я слыхал, – робко сказал какой-то юноша.

– Далила тоже была ничего себе.

И они затеяли спор о женской красоте и добродетели.

Дрессер опомнился лишь тогда, когда увидел, что Том вопросительно на него смотрит.

– Позже я все тебе расскажу, – пообещал Дрессер и тотчас заговорил о новых лодках, ходящих по Темзе.

Когда они уже направлялись в гостиницу, Дрессер хмуро сказал:

– Просто кто-то раздувает уже остывшие угли, не более того.

Том хмуро смолчал.

– Послушай, это все неправда! Я точно знаю. Ты можешь мне верить.

– А мой брат едва не женился на цыганке, совершенно уверенный, что из нее выйдет добродетельная жена.

– Вполне возможно, так бы оно и вышло.

– Если бы она не стащила столовое серебро перед самым венчанием!

– Я понял твой намек. Однако до той самой злополучной дуэли леди Мейберри была всеми почитаема. Да, возможно, слегка легкомысленна и склонна к разного рода розыгрышам, но никто и никогда не обвинял ее в измене. Всему положила начало та самая дуэль. Если бы граф Мейберри просто расшибся на тех проклятых скачках, она тоже потеряла бы все, но сохранила бы доброе имя. Была бы страдалицей, а вовсе не Скандальной графиней!

– Но Бог судил иначе, – вздохнул Том. – И пал он от руки человека, которого многие считают любовником его жены.

– С какой стати верить в эту дикость? Вот если бы… – Он чуть было не ляпнул «Энни», но тогда ход его мыслей был бы слишком понятен, и он выбрал иное имя – леди Суонсон, добродетельной девонской жены. – …если бы сэр Джеймс Суонсон был убит на дуэли – понимаю, такое трудно даже вообразить, – поверил бы хоть кто-нибудь, что поединок разгорелся из-за леди Суонсон? А поверили бы, что она блудила с победителем?

– Но леди Суонсон не выступала на театральных подмостках в мужском платье!

– Так леди Мейберри… Впрочем, не важно. Это совершенно различные материи.

– Возможно, ты и прав. А как насчет того, что она продавала свои поцелуи по гинее за штуку? А вдруг те, кто верит слухам, знают ее лучше, чем ты?

Дрессер был в бешенстве и сдерживался с превеликим трудом. В мужском костюме – на сцене! Поцелуи – по гинее штука! Да, ее стоит взять в ежовые рукавицы. Но он вовсе не желал становиться ее тюремщиком. Он хотел сделаться ее любовником, возлюбленным.

Следуя по Крок-лейн, он вспомнил вдруг собственные слова: «…свежий глаз порой замечает не замеченное прежде».

– Послушай, Том, та самая дуэль – дело в высшей степени странное. Ведь покойный Дикон Мейберри по характеру точь-в-точь наш сэр Джеймс. Говорили, что причиной ссоры послужили насмешки над неуклюжим управлением коляской, однако вскоре после происшедшего все стали шушукаться, что виной всему леди Мейберри. И мне предстоит выяснить почему.

Том удрученно покачал головой:

– Она тебя приворожила, обольстила, очаровала! Давай поскорее вернемся в Девон. Возможно, на свежем воздухе ты опомнишься.

– Нет, я вовсе не очарован ею, – солгал Дрессер. – У меня на самом деле есть дела в городе, но я скоро вернусь – максимум недели через две.

– Я взял бы с тебя честное слово, если бы видел в этом прок.

Еще две недели… а ведь уже столько прошло! Он никогда так надолго не оставлял поместье. Он не имел права столь беззастенчиво пренебрегать своими обязанностями!

– Я даю тебе обещание. Торжественно клянусь возвратиться в Дрессер по истечении двух недель.

– Хороший ты парень.

Дрессер расхохотался:

– Ты говоришь со мной так, словно берешь зарок не брать в рот ни капли джина! Поверь, я вполне контролирую и свой разум, и свои аппетиты. – И тут у него возник новый вопрос. Люди горячатся обычно, будучи в подпитии, но отчего пресловутая дуэль состоялась, когда все уже успели протрезветь? Не желая расстраивать добряка Тома, Дрессер сказал: – Не стыдно ли тебе сидеть у камелька в свою последнюю ночь в Лондоне? В таверне «Митра» нынче дают представление акробаты, и вдобавок там отменный эль!

Завтра в Лондон приедет Джорджия, и Дрессер от души радовался, что Том уезжает.

Глава 18

Джорджия ступила на борт суденышка, идущего в Лондон, думая о том, как была от этого счастлива еще несколько дней назад. Теперь же настало время испытания ее мужества.

Мать ее уехала в город накануне, чтобы заблаговременно начать борьбу с новым скандалом, поэтому Джорджию сопровождали лишь Джейн да один из лакеев сестры. Дрессер должен был встретить их у пристани Йорк-Гейт, так что она вполне могла чувствовать себя в безопасности. Нападения толпы можно было не бояться. Впрочем, бомонд был в ее положении ничем не лучше взволнованной черни.

У нее нет выбора, в который раз говорила она себе. Оставаться в доме Уинни она не могла, даже если бы захотела, – ведь там гостила Элоиза Кардус и Джорджия рисковала дать волю своему гневу.

Впрочем, некоторым образом она уже ей отомстила.

Элоиза попыталась увязаться за ними в Лондон, однако на этот счет Джорджия с матерью были совершенно единодушны. Ехать Элоизе, разумеется, никто бы не запретил, однако о том, чтобы дать ей приют в фамильной резиденции Эрнескрофтов на Пиккадилли, и речи быть не могло. И теперь Элоиза, разумеется, начнет слать жалобные письма Меллисент в Эрне, а та в ответ станет осыпать проклятиями злобных Эрнескрофтов. Но ведь на это вполне можно не обращать внимания.

А вот известное письмо из Колони, увы, нельзя было так легко сбрасывать со счетов. Кто, в который раз спрашивала себя Джорджия, может так ее ненавидеть, чтобы оклеветать? И чего от этого человека еще можно ждать?

Однако, невзирая на нависшую над ней скрытую угрозу, Джорджии непременно надо было оказаться в Лондоне – в противном случае ей следовало признать свое поражение и скрываться до конца своих дней. Ни за что! Справедливость должна восторжествовать, но река нынче текла лениво, словно не торопясь. Неужели и Темза ополчилась против нее?

Какая чепуха! Она знала, что все дело в отливе. Река порой почти пересыхала, превращаясь в грязный поток, так что нечего винить ее в человеческих слабостях! Рано или поздно Джорджия причалит к Йорк-Гейт, откуда тотчас направится в отцовский дом. А оттуда – в город, где станет весело проводить время в компании друзей, которые у нее еще остались. А потом, Бог даст, все уладится…

В конце концов, проклятое письмо в руках Дрессера. И никто его не опубликует, не выставит в витрине типографии. Плану Элоизы не суждено осуществиться, скандал угаснет сам собой. Злодейка явно не посмеет упорствовать – ведь она единственный человек, который знает о существовании грязного послания.

И все же Джорджия отчаянно нервничала – ровно до тех самых пор, пока не увидела Дрессера на причале. Ее надежный якорь в штормовом море. Опираясь на его руку, она сошла на берег:

– Благодарю вас.

Дрессер поцеловал ей руку:

– Ваш верный рыцарь. Пойдемте, портшез ждет.

Он заботливо усадил Джорджию в кресло – все так походило на их прошлую встречу в Лондоне и все же было совсем иначе. На улицах скверно пахло, тем более что нынешнее лето выдалось на редкость жарким. По мере того как они удалялись от реки, запах речной гнили слабел, но возникали иные миазмы, не менее отвратительные. Повсюду стоял запах канализации, конского навоза, возможно, даже дохлых кошек и крыс. Наверняка дело в том, что она слишком много времени провела в деревне, на свежем воздухе, и обоняние у нее обострилось.

Но вот слуги остановились, и Джорджия, опираясь на руку Дрессера, вышла из портшеза. В доме было даже прохладно, но лишь по контрасту с уличной жарой, а герб Эрнескрофтов вселял в нее силы и уверенность. Она была из рода Перриманов, ей всегда об этом напоминали, и потому не имела права на постыдные слабости.

Джорджия повернулась к Дрессеру:

– Благодарю, что встретили меня. Вы вернетесь к ужину?

– Мне вовсе незачем уезжать. Леди Эрнескрофт любезно пригласила меня тут пожить.

– Пожить? Здесь? – удивленно воскликнула Джорджия.

– Полагаю, свободных комнат тут более чем достаточно.

Джорджия тотчас устыдилась своей реакции на это известие – ведь это видела прислуга.

– Ну да, разумеется… и я искренне счастлива, милорд. А вот и домоправительница, она проводит меня в мою спальню. Тогда увидимся за ужином, Дрессер!

И Джорджия с улыбкой удалилась, однако в ее душе восторг боролся с волнением. А волнение происходило от восторга. Ей слишком нравился этот человек, и ей предстояло видеть его утром, днем и вечером, что никоим образом не будет способствовать ее спокойствию.

– Видит Бог, – сказала она горничной, как только они вошли в опочивальню, – я знаю много женщин, поспешивших с замужеством и потом отчаянно сожалевших об этом.

– О чем это вы, миледи? – изумилась Джейн.

Джорджия не ответила, озирая комнату.

– Как же тут мрачно. Нет, в моем доме такого никогда не будет. У меня стены непременно будут обиты шелками, все будет в светлых тонах и с позолотой. – Она провела ладонью по коричневому бархату. – И портьеры только в цветочек!

Джейн ничего не сказала, но Джорджия знала, что горничную не проведешь: волнение госпожи от нее не укрылось. И тому были веские причины: Джорджия снова в Лондоне. Первый шаг сделан.

Джорджия подняла оконную раму и выглянула на улицу. Не видно зелени – лишь маленький садик, огороженный каменными стенами, а еще различимы крыши домов, церковные шпили и люди, множество людей, снующих по улице, съехавшихся сюда, казалось, со всех уголков земли. О да, это целый мир, завораживающий и прекрасный, и он принадлежит ей!

Джорджия присела, чтобы написать Бэбз о своем прибытии. И уже через полчаса Бэбз сердечно обнимала ее – слава Создателю, подруга вела себя так, словно ровным счетом ничего не случилось.

– Как же это замечательно, милая! Херринг, похоже, обо мне совсем позабыл – шляется по клубам, кофейням, занимается всласть своей любимой политикой. А внизу я встретила Дрессера. Так вы будете жить под одной крышей? Это великолепно! В вашу помолвку тотчас все поверят.

– Это всего лишь уловка, – напомнила подруге Джорджия. – Джейн, подай нам чаю.

– Тогда прошу, позволь помочь тебе развлечь «жениха». Он такой приятный!

– Он всего лишь морской офицер в отставке, притом со шрамом, куда более привычный к войне, нежели к досугу в гостиной.

– Возможно, это и объясняет его неповторимое очарование. У меня от него мурашки бегут по спине. И… по некоторым иным местам.

– Бэбз! – воскликнула Джорджия, залившись румянцем. – А Херрингу об этом известно?

Бэбз улыбнулась, и на щеках ее тотчас образовались дивные ямочки:

– Херринг прекрасно знает меня. Если рядом со мной появляется обворожительный кавалер, мужа это тотчас тонизирует, что весьма благотворно сказывается на климате в нашей спальне.

– Бэбз!

– Дорогая Джорджия, ты на самом деле удивительно наивна. Словом, если понадобится мудрый совет в амурных делах – милости прошу ко мне.

– Я видела у тебя как-то омерзительную книжку.

– О-о-о, в высшей степени омерзительную, – захохотала Бэбз. – Мы с Херрингом с ее помощью осваивали неизведанные возможности.

Помня картинки, в подробностях живописующие совокупляющиеся пары, Джорджия покраснела до ушей.

– Ах, прости, дорогая, – опомнилась Бэбз. – Я не подумала, насколько больно может быть молодой вдове обсуждать подобные вещи. Давай-ка лучше поговорим о новом светском скандале. Ты уже слышала, что госпожа Бенем сбежала с лакеем? О господи… видимо, и о скандалах с тобой не стоило бы говорить.

– Ну, это не самая любимая моя тема, но если упомянутая леди на самом деле сбежала с любовником, то это совсем иной случай, нежели мой.

– Еще как сбежала! Бенем, конечно, бесчувственная скотина, но богат. Как теперь бедняжке удастся выжить? Возможно, с милым рай и в шалаше, однако…

– Сомневаюсь, чтобы в шалаше мог воцариться рай, – отрезала Джорджия. – В нищете любовь зачахнет.

Воротилась Джейн и поставила на столик поднос с чаем. Спешно поблагодарив горничную, Джорджия услала ее прочь – прежде чем Бэбз успела сболтнуть еще что-нибудь ужасное. Однако Бэбз откусила кусочек кекса и невозмутимо спросила:

– А что стряслось с Элоизой Кардус?

Джорджия рассказала все, что знала.

– Ее следует заставить публично сознаться в обмане.

– Но в чем тут обман? Она ведь сможет рассказать о том, что вызвало ее негодование, и лишь возбудит болезненный интерес к проклятому письму.

– Увы, это правда. И все-таки, кто сфабриковал письмо? Это все равно что вложить в руки Элоизы заряженный пистолет, совершенно не заботясь о том, в кого попадет пуля.

– Не соглашусь. Очевидно, что пуля предназначалась именно мне.

– Поражаюсь твоему спокойствию, дорогая.

– У меня нет выбора, Бэбз. Мне остается лишь вести себя так, словно ровным счетом ничего не произошло, и уповать, что со временем в свете в это поверят.

Бэбз призадумалась. И тотчас просияла:

– А ты уже слышала про маскарад?

– Маскарад? – Джорджия втайне обрадовалась, что можно сменить тему. – В Воксхолле или в Рейнлеге?

– В Карлайл-Хаусе. Виги уполномочили мадам Корнильюс организовать грандиозный маскарад на тему мира, процветания и патриотизма.

– Ничего не слышала об этом.

– Это будет почти экспромт.

– И когда же он состоится?

– Всего через три дня.

– Так скоро! – Джорджия тотчас впала в панику: ведь времени подготовиться почти не было, – но тотчас вспомнила еще об одной проблеме. – А стоит ли мне быть на маскараде?

– Ну разумеется! Зачем вообще ты приехала в город? Чтобы киснуть здесь?

– Леди Мей никогда не киснет. Джейн! Ой, я ведь отпустила ее. Мы с тобой сейчас же должны начать придумывать мне костюм. Боже, всего три дня! Мы не успеем.

– Мы все успеем, дорогуша! И помни: костюмы леди Мей всегда затмевали прочие!

Раздираемая противоречивыми чувствами, Джорджия отхлебнула чаю. Может, на этот раз ей надеть что-нибудь уж вовсе спокойное?

– А кем ты будешь, Бэбз?

– Снова буду Нелл Гвин[6]. Люблю эту роль!

– Какое отношение имеет она к миру, процветанию и патриотизму?

Бэбз заморгала:

– Ну, она была жизнерадостна, щедра, преданно служила королю.

Джоржия расхохоталась:

– Хороша же была у нее служба!

– А кем собираешься быть ты?

– Наверное, богиней мира.

– Ой, не надо больше костюмов богини! – всерьез забеспокоилась Бэбз.

– Ничего подобного не будет. Думаешь, я сошла с ума? Я думала про обычное, классическое платье, спокойное и скрывающее все, что только можно. Кстати, как звали богиню мира?

– Ох, не уверена, что такая вообще была.

– Что, возможно, и объясняет все скорби мира.

– Может, не надо богини, а? – жалобно спросила Бэбз. – Может, Британия тебя устроит?

– Кажется, моделью для этой статуи послужила еще одна любовница короля Карла… Нет, это чересчур рискованно.

– Тогда можешь одеться какой-нибудь святой.

– И меня тотчас назовут паписткой!

– Тогда доброй королевой Бесс?

– Королевой-девственницей? Ну, это уже сущая наглость, к тому же этих девственных королев на маскараде будет не менее десятка. Насколько же проще будет мужчинам. Наверняка напялят тоги, сохранившиеся со времен Пира олимпийцев!

Бэбз усмехнулась:

– Неужели Эйтон вновь предстанет в образе скромного пастушка? Впрочем, у него прелестные ноги. А ты могла бы накинуть овечью шкуру и стать одной из его питомиц. Тоже, в общем, символ мира.

– О, Бэбз, ты искушаешь меня!

– Однако помни: теперь он женат!

– Да помню я. Ах!

– Что, у тебя появилась идея? Говори скорее!

– Нет, это секрет. – Джорджия покачала головой. – Тысяча извинений, милая, но нам придется расстаться. Сейчас кликну Джейн, и мы с ней отправимся к моей модистке. Нельзя терять ни минуты драгоценного времени!

– Почему ты не можешь взять меня с собой? – жалобно спросила Бэбз.

– Потому что я хочу сохранить эту тайну вплоть до самого маскарада. – Джорджия сердечно обняла подругу: – Что ж, маскарад у Корнильюсов на тему мира… Надеюсь, это станет добрым предзнаменованием!

В отведенной комнате Дрессер тотчас принялся просматривать деловые бумаги. Сейди не только жил не по средствам, но и совершенно забросил управление поместьем. Всем сердцем любя городское житье, он перевел дела в одну из лондонских фирм, и теперь Дрессер намеревался перевести их назад, в Девон. Ему предстояло подготовить множество вопросов для адвокатов Лакома, Брея и Пью, поскольку вполне передоверить им дело он опасался.

Он ожидал, что Джорджия уведомит его касательно их планов на сегодняшний день, однако прошел уже целый час. Тогда он сам спустился и спросил лакея:

– Леди Мейберри уехала?

– Да, ваша светлость. Миледи очень спешила. – Дрессер взволновался было, однако лакей тотчас внес ясность: – Она просила передать, что ей срочно нужно к модистке и что она непременно вернется к обеду.

К модистке. Собственно, чему он так удивляется? Леди Мей вернулась в Лондон, и первая ее мысль, естественно, о новых нарядах. Ему следовало бы свято помнить, кто она такая, вместо того чтобы фантазировать, как уютно ей будет в его захудалом поместье.

Он поблагодарил лакея, борясь с искушением задержаться в надежде, что Джорджия вскоре вернется. Однако он понимал, что ему следовало, не теряя времени, сделать все от него зависящее, чтобы восстановить реноме графини. Чтобы она смогла спокойно обвенчаться с каким-нибудь герцогом.

Дрессер зашел к себе в комнату, взял перчатки и шляпу, обдумывая свои планы на день. Он уже успел написать сэру Гарри Шелдону и получил ответ, что его нет в городе. Следовало как можно скорее найти еще того, кто знал почерк Ванса, но без посторонней помощи это было весьма затруднительно. Надлежало отыскать умельца, который сфабриковал подделку, но в делах такого рода он мало смыслил, так что поиск преступника затруднялся. Он начинал уже думать, что опрометчиво пообещал помощь леди Мей.

Самое разумное, что мог он сделать, – это собрать улики. То, что он услышал в таверне, навело его на мысль, что сбор информации – важный метод. Излюбленные джентльменами места сборищ – кофейни. Причем в каждой – своя привычная клиентура, ведь именно в кофейнях зачастую назначаются сугубо деловые встречи. На прошлой неделе из чистого любопытства он посетил кофейню Джонатана в Ковент-Гардене, где состоялся аукцион товаров из Индии.

Кофейни, где собираются торговцы или студенты, его мало интересовали. Ему нужны места, где праздные джентльмены пьют кофе и делятся светскими сплетнями. Он знал несколько таких мест.

Спустившись вниз, он увидел, что лакей услужливо распахивает двери перед элегантным джентльменом в оливково-зеленом сюртуке, полосатом жилете, белоснежных чулках и туфлях на довольно высоких каблуках.

Лорд Селлерби во всей красе.

– Лорд Селлерби с визитом к леди Мейберри, – произнес сей джентльмен, переступая порог.

Лакей впустил гостя, однако заступил ему дорогу наверх:

– Ее светлости нет дома, милорд.

Селлерби недоверчиво сощурился, словно подвергая сомнению слова лакея, но тут увидел Дрессера.

– Милорд! – Он отвесил церемонный поклон, но если бы взгляды могли ранить, Дрессер уже был бы в крови. Наверняка Селлерби прослышал про обручение.

– Милорд, – эхом откликнулся Дрессер, пересекая холл и силясь скрыть непозволительное ликование. – Искренне рад вновь видеть вас.

– Так вы уходите? Могу ли я немного проводить вас?

Дрессер предпочел бы тотчас направиться по делу, однако не видел возможности вежливо отказать, да и, похоже, Селлерби необходимо было излить желчь. И пусть лучше мишенью послужит он, нежели Джорджия. Шагая по улице, Дрессер силился приноровиться к нервной походке Селлерби.

– По нраву ли вам городские развлечения, сэр? – спросил Селлерби.

– Весьма, однако времени на развлечения досадно мало. Мое поместье настоятельно требует заботы.

– А вскоре, видимо, потребует и вашего возвращения в Девон. Полагаю, вы находите здешнее общество чересчур легкомысленным, особенно после службы на флоте.

– Отчасти, – ответил Дрессер, недоумевая, куда клонит собеседник. – Опасностей и здесь достаточно: народные волнения, увы, продолжаются, на улицах порой, мягко говоря, неспокойно.

– Увы, сэр. В прошлом году я лишился своего камердинера. Послал беднягу с поручением, всего за несколько кварталов – а потом его нашли бездыханным, с разбитым черепом…

– Прискорбно. Примите искренние соболезнования.

– И правда, камердинер был великолепный!

Дрессер в очередной раз убедился, что для Селлерби важны единственно его личные интересы. С этим можно было смириться, если бы не одно «но»: он желал заполучить Джорджию.

– Вчера вечером прошел забавный слушок, – сказал Селлерби с ухмылкой.

– Касательно чего именно? – спросил Дрессер, тщетно пытаясь придумать, как избавиться от докучливого спутника.

– Я слышал, будто… О, вас это должно позабавить, милорд! Так вот, я слышал, будто вы помышляете о помолвке с Джорджией Мейберри. Я, разумеется, этот слух тотчас опроверг.

– Как необычайно мило с вашей стороны, сэр. Впрочем, в этом не было надобности.

– Пожалуй, вы правы. Всерьез этого не воспринял никто, уверяю вас.

– Вам не приходило на ум, что, возможно, слух правдив? В конце концов, я гощу в резиденции Эрнескрофтов.

Селлерби остановился, будто споткнувшись, и искоса взглянул на Дрессера:

– Так вы остановились у… у них?

– В данных обстоятельствах это представляется вполне разумным.

– Мой дорогой Дрессер! – Селлерби, оправившись от первого потрясения, продолжил путь. – Вы новичок в городе, а учитывая ваши обстоятельства, большую часть жизни провели в море. И вас никоим образом нельзя винить в неведении касательно обычаев высшего света.

– Вы сама любезность, сэр.

– В частности, вы наверняка не представляете себе особенностей поведения леди, подобных Джорджии Мейберри, – ведь на флоте служат одни лишь мужчины!

– Вообразите, я не раз бывал на берегу, – сухо заметил Дрессер.

– Однако вряд ли вы вращались в высшем свете.

Дрессер предпочел не спорить.

– И вы, возможно, не понимаете, – продолжал Селерби, – некоторых… шуток, привычных для великосветских леди.

– Вы имеете в виду сейчас конкретно леди Мейберри?

– Она из всех дам ее круга самая… игривая, сэр. И если она соблаговолила обратить на вас внимание и даже пофлиртовала с вами слегка, то…

– И даже если поцеловала меня в парке Треттфорд-Хауса?

Селлерби вновь словно споткнулся, и ладонь его сжала золотой набалдашник щегольской трости. Дрессер внутренне изготовился к удару и даже прикинул, что внутри трости мог скрываться потайной клинок, однако Селлерби тотчас овладел собой и улыбнулся:

– Всего лишь игра, кокетство – как я и сказал. Видите, я вовсе не зря вас предупредил.

– А мне подобная игривость представляется обворожительной.

– Тут я с вами согласен, однако было бы ошибкой воспринимать такие игры всерьез.

Ну все, довольно! Надобно осадить негодяя, покуда он не начал всерьез досаждать Джорджии!

– Стало быть, граф Эрнескрофт тоже мило шутил, всерьез обсуждая со мной возможность нашего союза? А его супруга решила мило поразвлечься, пригласив меня пожить в Эрнескрофт-Хаусе?

Дрессер видел, что Селлерби вот-вот бросит ему в лицо обвинение во лжи. Но, разумеется, не сделал этого: такая выходка вполне могла оказаться поводом для дуэли, а при малейшей угрозе насилия человек его сорта в ужасе забирается под стол.

– Мой дорогой Дрессер, боюсь, что вся семейка играет с вами, словно кошка с мышкой. Хотя, убей меня Бог, не понимаю, зачем им это понадобилось. Вы их чем-то обидели? Ах да! Те самые скачки! – Селлерби злорадно хихикнул. – Эрнескрофт раздосадован проигрышем. Ну сами подумайте, дорогой Дрессер, что общего между вами и леди Мейберри? Ведь вы и встречались всего дважды. Тогда как я числюсь в ее ближайших друзьях уже не один год. У нас общие интересы, одинаковые вкусы…

– Вам такое кажется величайшей несправедливостью, правда?

– Скажем по-иному: это невероятно. Поправьте меня, если я ошибаюсь: вы унаследовали полуразрушенную усадьбу, состояние вашей семьи пущено по ветру, а иных средств к существованию вы не имеете.

– Тут спорить не стану.

– А представляете ли вы, сколько тратит Джорджия Мейберри на одно-единственное платье?

– Ну, поскольку в ее гардеробе их более чем достаточно, это не имеет значения.

– Не имеет значения? Клянусь всеми богами Олимпа, она никогда не надевает одно бальное платье дважды.

– Насколько мне известно, тот наряд, в котором она блистала на балу у сестры, был не нов.

– Но она только что сняла траурные одежды, у нее просто недостало времени, чтобы выдумать и заказать новые платья.

– Так она сама их придумывает? Что ж, это тем более достойно восхищения.

Селлерби пренебрежительно отмахнулся:

– Ну, по большей части это идеи горничной Джейн и ее сестрицы, мисс Гиффорд – модистки. Впрочем, у леди Мейберри превосходный вкус.

– Тут я с вами совершенно согласен.

– Она не выйдет за вас, – со всей прямотой заявил Селлерби. – Я всего лишь хочу уберечь вас от жестокого разочарования.

– Весьма мило с вашей стороны, сэр. Могу ли я отплатить вам той же монетой? Как только будут опровергнуты гнусные слухи, пятнающие ее имя, Джорджия, полагаю, выйдет за де Бофора.

Он объяснял очевидное в пику Селлерби, однако тот лишь криво усмехнулся:

– Полно, удастся ли ей когда-нибудь смыть с себя позорное клеймо? Если бы мог, я уже сделал бы это, Дрессер, однако опасаюсь, грязь въелась чересчур глубоко. Разумеется, она сохранит истинных друзей, но не думаю, что де Бофор окажется среди них.

– Что ж, пусть. Но у нее появится новая плеяда поклонников.

– Желающих на все закрыть глаза? Нет-нет, рано или поздно она выйдет за меня.

Какая восхитительная самоуверенность! Однако Дрессер тотчас усмотрел в словах Селлерби кое-что иное. Насмешку? Нет, скорее плохо скрытое удовлетворение.

А вдруг Селлерби намеренно запятнал репутацию Джорджии, чтобы устранить возможных соперников? А инструментом послужило письмо, всплывшее на балу у Треттфордов? Какая дикая мысль… Особенно учитывая, сколько сил приложил в свое время Селлерби, пытаясь примирить Джорджию со свекровью.

– Вы предоставили мне пищу для размышления, Селлерби. Поверьте, я искренне вам благодарен, однако сейчас мне пора.

– Что ж, тогда антракт, Дрессер? – Селлерби поклонился.

– Тем более что кое-что неумолимо проясняется. – Дрессер ответил на поклон и быстро пошел прочь, обдумывая услышанное.

Да, Селлерби принял сторону Джорджии, улаживая ее распри со свекровью, однако тогда же ему в голову могла прийти идея письма, пятнающего ее честь. Если такое письмо и впрямь существовало, в чем Дрессер сильно сомневался, Селлерби мог даже его украсть. Вернее всего, делая это, он желал защитить Джорджию, однако, увидев, что скандал постепенно затихает и вокруг нее начинают увиваться люди, подобные де Бофору, мог вспомнить об оружии, оказавшемся в его руках.

В такое непросто было поверить. Да, Селлерби – пустоголовый фат, однако он страстно желает взять Джорджию в жены. Вряд ли бы он решился ославить так будущую супругу.

И все же, все же… Он поразительно уверен в успехе своих намерений, невзирая на то что Джорджия откровенно его отвергает.

Дрессер и еще кое-что понял. Если его умозаключения верны, то Селлерби прихватил с собой на бал письмо на всякий случай – вдруг пригодится? Стало быть, он хладнокровно все обдумал. В таком случае он повторит попытку и будет упорствовать до тех самых пор, пока все не отвернутся от Скандальной графини, и тогда он беспрепятственно женится на ней. Да, этот замысел совершенно безумен, но Дрессеру приходилось видеть мужчин, одержимых страстью к женщинам и совершающих безумные поступки.

Но если это хоть в какой-то мере правда – значит, Селлерби не любит Джорджию. Он одержим желанием овладеть ею, но не более того. И, что еще хуже, он совсем ее не знает. Она скорее будет нищенствовать на улице, прося на кусок хлеба, чем выйдет замуж от отчаяния! Да, возможно, Дрессер не так уж много времени провел в ее обществе, но это знает наверняка!

Тут он обнаружил, что, задумавшись, вновь вышел к особняку Эрнескрофтов. Возможно, он сможет предупредить Джорджию. Скорее всего она еще не вернулась, что ему на руку: не придется огорошивать ее столь скоропалительными выводами. У него есть время все обдумать, и это не так уж плохо. Даже если Селлерби на самом деле такой подлец, он не нанесет очередного удара в самое ближайшее время.

Самое драгоценное, что он может сделать для нее, – это вернуть доброе имя. И Дрессер изменил свои планы. Уже не было нужды подслушивать сплетни в кофейнях. Сейчас следовало отыскать тех, кто был знаком с Чарнли Вансом, кто может знать, какого сорта этот человек. Теперь следовало начинать охоту на любителей азартных игр, и Дрессер решительно направился к таверне «Беломордая Кляча».

Глава 19

Он уже не раз заглядывал сюда – в заведении частенько собирались любители скачек и был шанс встретить знакомых. Войдя в таверну, он тотчас приметил лорда Йеттли, весельчака, на вид около тридцати, державшего нескольких чистокровных лошадок для развлечения. Здесь же обнаружился и сэр Джордж Манн – смуглый житель Уэльса, человек того же сорта. Сидящий тут же сэр Брок Биллертон, обросший изрядным животом, интересовался исключительно ставками. Он радостно приветствовал Дрессера: поскольку Биллертон был одним из немногих поставивших в свое время на Картахену, то сорвал изрядный куш и теперь считал Дрессера добрым приятелем.

Дрессер приказал подать эля и присел за общий стол. Его тотчас представили еще двум джентльменам, один из которых тут же без обиняков спросил, где Дрессер заполучил свой ужасный шрам. Приведя дежурные объяснения и получив в ответ порцию восхищения своей доблестью, Дрессер предпочел молча слушать разговоры – его интересовало, в частности, просочились ли уже сюда слухи о новом скандале вокруг имени графини Мейберри.

Нет, ее имя тут не упоминали, не сплетничали и об их помолвке. Неудивительно: это был совершенно иной круг, а Лондон – город немаленький, и подобных «клубов по интересам» в нем не меньше, чем звезд и планет на небе. Все разговоры вертелись вокруг лошадей и скачек, но тут в таверну вошел новый посетитель и…

– Леди Мей вернулась! – объявил новоприбывший, Джимми Криклайд. – Видел, как час назад она выходила из портшеза.

– Таллихо-о-о! – издал охотничий клич Манн, и кулаки Дрессера помимо его воли сжались.

– У тебя с ней никаких шансов, – оскалился Биллертон. – Она любит придворных красавчиков вроде этого Селлерби…

– Вот интересно, удастся ли ей вновь обзавестись свитой поклонников? – вклинился в разговор какой-то юнец с горящими глазами.

Сосед тотчас одернул его:

– Что, хотелось бы, чтобы леди допустила тебя в свой будуар? И прислушивалась к твоим советам, какую брошь ей прицепить на платье?

Ясно как день: юнец был бы совершенно счастлив, получи он такую возможность, но мальчишка благоразумно смолчал.

А за столом уже вовсю судачили о свите леди Мейберри, и Дрессер рискнул упомянуть имя Чарнли Ванса.

– А Ванс тоже состоял в ее свите?

Все дружно расхохотались.

– Нет, он не из тех, кто ошивался в дамских будуарах, – заявил Йеттли. – Светские прелестницы всегда сами навещали Чарнли в его логове.

– Светские прелестницы? – удивленно спросил Дрессер. Он ничтожно мало знал о Вансе, но такое в общую картину не вписывалось.

– Ага! Притом их было немало, – сказал Биллертон. – При всей своей утонченности многие графини, а то и герцогини обожают грязные адюльтеры. А уж Ванс, как я слышал, еще тот субъект.

– Уж будьте покойны, – громко смеясь, сказал Манн. – Видел, как однажды он достал из-за пазухи змею и принялся размахивать ею в воздухе. А некоторым дамочкам чудовища как раз по вкусу.

Он осклабился, и слушатели презрительно зафыркали – впрочем, Дрессер понимал, что выходки Ванса этих людей совершенно не заботили, поскольку не имели ничего общего с их интересами.

Грубый, наглый мужлан – и женщины вьются вокруг него именно поэтому. Даже великосветские прелестницы.

Джорджии такой тип мужчин неприятен – теперь он знал это совершенно точно, – но понял, почему нелепому слуху тотчас поверили. Если Ванс известен своими интрижками с дамами высшего света, отчего бы среди них не быть взбалмошной леди Мейберри? Это сильно усложняло его задачу.

– Припоминаю еще одного подобного субъекта, – сказал Йеттли.

– Да ну? – изумился Биллертон.

– Такая же скотина. Кстати, приятель Ванса. Зовут его Кэри.

– Тоже носит змею за пазухой? – Криклайд расхохотался над собственной неуклюжей шуткой. Остальные лишь криво улыбнулись. – Ах, Кэри! Припоминаю такого. Маркиз Родгард прикончил его на дуэли.

Тотчас заговорили про дуэль – Дрессер понял, что это было событие явно из ряда вон выходящее. Еще бы: столь значительная персона – и вдруг дуэль, да еще и со смертельным исходом.

– Я слышал разговор, – многозначительно начал Манн и тотчас умолк, дождавшись, пока все за столом не стихнет, – что этот Кэри был подкуплен.

– Но зачем?

– Его подкупил кто-то, чтобы уничтожить Темного Маркиза. У Родгарда полным-полно врагов.

– Тогда они промахнулись с выбором, – сказал Йеттли. – Родгард со шпагой – сам дьявол во плоти. А этот жалкий Кэри – полный кретин, раз осмелился с ним сразиться.

– Все дело в денежках, – сказал Манн. – В них, проклятых!

Тут Дрессер решил, что услышал достаточно о возвышенных нравах бомонда, и поспешил откланяться. Увы, ничего достойного внимания он так и не узнал.

До обеда оставалось еще порядочно времени, и Дрессер решил вновь поизучать проклятое письмо. Он достал его из кармана и в который уже раз внимательно прочел адрес. Майор Джеллико, кофейня Фелкотта. Для джентльменов использовать подобные места для получения корреспонденции было совершенно обычным делом. А ведь эта кофейня как раз недалеко.

Направляясь туда, Дрессер понимал, что письмо может оказаться настоящим. Впрочем, он совершенно искренне сказал Джорджии, что лучше знать правду, какой бы она ни была.

В кофейне Фелкотта он настоял на разговоре с самим хозяином, но ни тот, ни слуги не помнили такого письма – ведь прошло уже полгода. Да и ни о каких письмах из-за границы никто тут не слышал.

– Ваша правда, майор Джеллико регулярно получал у нас свою корреспонденцию, милорд, – сказал Фелкотт, радуясь, что хоть чем-то может помочь.

– А этого майора вы припоминаете? – спросил Дрессер.

– Конечно, сэр. Очень крепкий, мускулистый джентльмен, и голос у него такой звучный. Весьма доброжелательный человек, но с такими лучше попусту не шутить, если вы понимаете, о чем я.

– Слышал я, он не так давно участвовал в дуэли со смертельным исходом.

– Точно так, сэр, но он был всего-навсего секундантом. Все закончилось хуже некуда: молодой граф умер, а его соперник удрал за границу, чтобы избежать петли. Да и сам Джеллико оказался в незавидном положении, однако суд решил, что дуэль проводилась по всем правилам.

– И тем не менее дрянное вышло дело, – рассеянно промолвил Дрессер. Его как громом поразило: ведь состоялся суд, было расследование. Стало быть, сохранились документы.

Теперь он, похоже, напал хоть на какой-то след. Дрессер понятия не имел, где хранятся протоколы судебных заседаний, поэтому спокойно вернулся в резиденцию Эрнескрофтов, намереваясь выяснить это у секретаря графа.

Когда лакей в холле подал ему письмо, сердце Дрессера забилось сильнее: вдруг ему пишет Джорджия? Нет, письмо было не от нее. Леди Эрнескрофт писала, что все семейство отправляется на музыкальный вечер к леди Дженнет, и Дрессера приглашали присоединиться. Наверняка на вечере будет и Джорджия, так что Дрессер был рад, что ему удастся провести время в ее обществе.

Он незамедлительно попросил лакея проводить его к секретарю графа, человеку по имени Линли, и тотчас спросил его насчет судебных протоколов.

– Вас интересует конкретный протокол, милорд? – уточнил Линли.

Дрессер вынужден был сознаться, хотя изо всех сил изображал праздное любопытство:

– Касательно смерти графа Мейберри.

– У нас сохранилась копия, милорд. Я прикажу прислать бумагу в ваши комнаты.

И вскоре в распоряжении Дрессера оказался краткий, написанный от руки протокол расследования гибели Ричарда, графа Мейберри.

Начинался документ с описания самой дуэли, с подробными показаниями всех ее участников. Секундантом Мейберри был лорд Кейли, а его противник выбрал майора Джеллико. Там же присутствовал сэр Гарри Шелдон, но было не вполне понятно, был ли он на стороне кого-то из противников или же просто наблюдал за происходящим.

Показания всех троих совпадали. Пистолеты были отвергнуты, в качестве оружия избраны были шпаги. До начала поединка договорились, что секунданты между собой драться не будут.

В первые пять минут не было пролито ни единой капли крови: лорд Кейли писал, что от души надеялся, что схватка закончится без жертв. Однако Ванс все же нанес фатальный удар.

Дрессер в который раз перечитывал слова Кейли: «Ванс ударил противника шпагой точно в сердце и сделал шаг назад».

«Сделал шаг назад…» Да, в поединках на шпагах случается всякое, и люди порой гибнут, но обычно виновник смертоносного удара бросается к противнику, терзаясь угрызениями совести и стремясь помочь.

Дрессер прочитал показания остальных участников, однако этой детали нигде более не упоминалось. Коронер, черт бы его побрал, не слишком-то вдавался в детали поведения убийцы.

Далее следовали показания хирурга, который и объявил Мейберри мертвым от удара шпаги, пронзившей сердце. Коронер указывал в протоколе, что к этому времени сэра Чарнли Ванса поблизости уже не было – более того, было уже известно, что он бежал за пределы страны. Если бы он вернулся, то неминуемо вынужден был бы дать показания в суде.

Лишь в самом конце заседания коронер опросил свидетелей на предмет слов и действий Ванса. Все трое единодушно утверждали, что тот был во время поединка совершенно спокоен и, убив Мейберри, замешкался лишь на краткое мгновение, а затем вскочил в седло и ускакал.

На бумаге все это выглядело сухо и сдержанно, но Дрессер знал, что люди в состоянии потрясения ведут себя по-разному. Он помнил, как у одного моряка убили ближайшего друга на его глазах. В течение нескольких часов он вел себя совершенно обыкновенно и лишь потом впал в неописуемое отчаяние.

Возможно, Ванс побледнел, но никто из свидетелей этого просто не заметил. Возможно, он отпрянул от убитого в ужасе при виде дела рук своих. Возможно, он ускакал, потрясенный, и лишь потом, скрывшись от посторонних глаз, впал в отчаяние?

Дрессер вновь и вновь перечитывал копию документа, но ничего нового так и не выяснил.

Суд констатировал и без того очевидное: граф Мейберри погиб от удара шпагой в сердце, полученного в результате поединка с сэром Чарнли Вансом, который тотчас спешно покинул Англию. Коронер выражал надежду, что по возвращении тот даст показания, – и все.

Близилось время обеда, поэтому Дрессер вернул секретарю документ и спешно привел себя в порядок.

– А кто-нибудь пытался вынести Вансу обвинение? – спросил он у секретаря.

– Нет, милорд. Вся процедура дуэли была должным образом соблюдена, а поскольку Ванс покинул страну, в обвинении и вовсе не было смысла. Если он когда-нибудь вернется в Англию, меры, возможно, будут приняты. Но только не членами семьи.

Значит, семья Перриман не станет преследовать убийцу, потому что не желает никоим образом подчеркивать, что между Вансом и Джорджией возможна некая связь.

– Полагаю, были предприняты немалые усилия, чтобы обнаружить местонахождение Ванса.

– Да, милорд. Особенно усердствовал достопочтенный Перегрин Перриман.

Дрессеру немалых трудов стоило вообразить, как Перегрин, типичный городской щеголь, живущий в праздности, «усердствовал» в поисках преступника.

Поблагодарив Линли, Дрессер спустился в гостиную, где в преддверии обеда собирались члены семьи и гости дома. Джорджия вот-вот должна была появиться, и Дрессер вновь мучительно раздумывал: стоит ли поделиться с ней подозрениями относительно Селлерби? Ведь она куда лучше, чем он, знает графа и могла бы предположить, способен ли он на такое. И тем не менее не в характере Дрессера было обвинять кого-либо, не имея достаточно веских доказательств.

Джорджия была уже в гостиной – и сердце Дрессера дрогнуло и забилось быстрее.

Она беседовала с каким-то пожилым джентльменом, а ее родители разговаривали с лордом Беттхерстом и Джорджем Гранвиллом. На обед явно собрались политические единомышленники, однако, возможно, преследовалась и еще одна цель – представить Джорджию некоторым гостям.

Дрессер внимательно наблюдал за Джорджией, но на ее лице не было и тени беспокойства.

Заметив Дрессера, она улыбнулась. Он подошел к ней и был представлен сэру Джорджу Форстер-Хоуву, соседу из Вустершира и члену палаты общин.

– Моряк? – спросил сэр Джордж. – Бравый вояка. Досадная рана.

– Я дешево отделался тогда, – сказал Дрессер, и сэр Джордж тотчас закивал:

– Воистину, воистину!

– Как прошел ваш день? – спросил Дрессер у Джорджии.

– Все просто замечательно, однако прошу простить меня за то, что вас покинула. – Она улыбнулась сэру Джорджу: – Я пообещала показать лорду Дрессеру город, но… виной всему, разумеется, маскарад у Корнильюсов. Совсем нет времени, чтобы придумать костюм.

– А кем вы будете на маскараде, леди Мейберри?

– Ну-ну, сэр Джордж! В лучших традициях маскарадов это останется тайной. А вы будете там?

– О нет, моя дорогая! Людям в моем возрасте не пристало шляться по маскарадам.

– Сэр Джордж, вы совсем еще не старый. У вас такие молодые глаза…

– Все мы молоды сердцем, леди Мейберри, – улыбнулся сэр Джордж. – Вот если бы суставы брали с него пример.

Дрессер силился понять, чего в ее повадке больше: великосветской галантности или же сердечной доброты? Но как бы то ни было, она вела себя достойно, и ей явно по плечу вновь отвоевать свои позиции в высшем свете.

А Джорджия тем временем переключилась на него:

– А какой маскарадный костюм выбрали вы, Дрессер?

Еще пять минут назад Дрессер и слыхом не слыхивал ни про какой маскарад – да, честно признаться, и не любил подобных увеселений, – однако лукаво улыбнулся:

– В лучших традициях маскарадов – это секрет, леди Мейберри.

Расхохотавшись, Джорджия шутливо шлепнула его веером по руке.

Гостей пригласили в столовую, и Джорджия вошла, сопровождаемая сэром Джорджем и Дрессером, и за столом заняла место между ними. Это был неофициальный обед, однако все разговоры вертелись вокруг политики. Вскоре выяснилось, что сэра Джорджа всячески поощряли (возможно, не без помощи чар Джорджии) поддержать некие законы касательно цен. Дрессер понимал, что ему стоило бы прислушаться, однако его вниманием безраздельно владела сидящая подле него женщина.

Джорджия говорила мало, но внимательно следила за ходом беседы, и Дрессер подозревал, что она вполне могла бы в любой момент поддержать разговор, не рискуя попасть впросак. Леди Эрнескрофт же полноправно участвовала в беседе, хотя предпочитала все же не высказывать открыто свои соображения, делая вид, что во всем солидарна с супругом.

Обе эти леди – великие умницы.

Вопрос лорда Беттхерста застал Дрессера врасплох – тот поинтересовался его мнением по поводу сокращений на флоте. Впрочем, ответить не составило особого труда.

– Я всем сердцем рад поддержать идею мира, милорд, но слишком привык доверять фактам. Франция неминуемо вновь нанесет удар, да и в американских колониях весьма неспокойно. Как Британии защитить себя самое и свои интересы, не имея мощного флота и хорошо обученных морских офицеров? Нам следовало бы расширять флот, а не сокращать. Ну и сажать дубы для строительства будущих кораблей.

За столом заспорили, затем разговор плавно перетек на положение в колониях – тут Дрессер предпочел смолчать.

– А вы у себя в Дрессере сажаете дубы? – спросила Джорджия.

– Да, и намерен делать это впредь, несмотря на то что любоваться ими предстоит моим потомкам.

Возраст сэра Джорджа никак не сказался на его слухе.

– Всецело одобряю, – сказал пожилой джентльмен. – Уйма земли занята какими-то невразумительными, причудливыми деревцами – это, видите ли, модно! Вообразите: тюльпановое дерево! А еще изможденные плакучие ивы, похожие на чахоточных барышень, которые вот-вот загнутся.

Дрессер рад был поговорить про деревья и иные сельскохозяйственные материи, предоставив политику Джорджии. Да, это разные миры, и все же они взаимосвязаны – как дубы и флот.

Трапеза закончилась, и леди удалились, но политические дебаты за столом не иссякали. Дрессер, извинившись, покинул столовую – Джорджия наверняка намерена тотчас вновь заняться приготовлениями к маскараду, а ему хотелось прежде успеть с ней переговорить. И он едва успел – Джорджия уже спускалась по лестнице.

– Леди Мейберри, вы позволите на минуту вас отвлечь?

– Хоть на час, милорд, но только после того, как закончится маскарад. Прошу простить, Дрессер, но мною движет суровая необходимость, уверяю вас.

Как мог он настаивать? Его поведение тотчас возбудило бы нежелательное любопытство, а там и до нового скандала недалеко. У модистки Джорджия будет в полной безопасности, а изложить свои соображения по поводу Селлерби он успеет и вечером.

– Склоняюсь перед неизбежным, мадам, и с нетерпением жду вечера.

– И я тоже, милорд. – Она улыбнулась и заспешила прочь.

Вовсе незачем ему переживать по поводу их разлуки. На самом деле ему тоже необходимо поторопиться, занявшись тем же делом, что и Джорджия. Если она намерена блистать на модном маскараде, ему следует быть подле нее, чтобы в случае чего защитить, а для этого надобно срочно выдумать подобающий костюм.

Разыскав леди Эрнескрофт, он расспросил ее о грядущем событии.

– Ну разумеется, вы должны быть там, Дрессер, чтобы наша… история выглядела правдоподобно.

– Но какой наряд мне выбрать?

– Уверена, большинство джентльменов предпочтут вариации на тему греческих костюмов – советую вам последовать их примеру. Полагаю, у нас что-нибудь найдется.

– Благодарю, мадам, но, думаю, я сам подыщу себе что-нибудь сносное.

Ему дурно делалось при одной мысли о попытке соответствовать блистательной леди Мей, известной своей оригинальностью, – чего стоит хотя бы пресловутый костюм богини! Флотский приятель Дрессера когда-то познакомил его со своим братом, актером королевского театра, – похоже, настал момент прибегнуть к его помощи.

Эдвард Наджент встретил его радушно и предоставил такое невероятное количество костюмов, что бедный Дрессер взмолился о пощаде.

– Тебе близка тема флота, – сказал Наджент, роясь в сундуке. – Вот, держи! И вот это тоже. Маска? Я уже все придумал. Вот тебе клей, им ты закрепишь на лице все, что нужно, только сначала его разогрей. Не волнуйся: отдирать вместе с кожей не придется, – но держится крепко.

Наджент упаковал все, что они подобрали, и настоял, чтобы они с Дрессером зашли в таверну и пропустили там по кружечке эля. Дрессер и сам не заметил, как засиделся, и ему пришлось чуть ли не бежать в Эрнескрофт-Хаус, чтобы успеть привести себя в порядок перед музыкальным вечером.

Он присоединился к отъезжающим с небольшим опозданием, за что тотчас извинился.

– Осваиваете городские развлечения, Дрессер? – лукаво спросила Джорджия.

– Увы, да. Впрочем, в хорошей компании они вполне приятны.

Сейчас Джорджия выглядела совсем иначе, и Дрессер пытался понять, в чем состоит перемена. Желтое шелковое платье подчеркивало теплый оттенок ее кожи и восхитительный цвет волос. Платье было расшито очаровательными белыми цветочками, а кое-где мерцала тонкая серебряная нить. Возможно, дело было именно в эффекте простоты, хотя платье явно стоило больше, чем доход некоторых за год.

Волосы ее были убраны в прическу волшебной красоты и украшены мелкими шелковыми цветами. В ушах мерцали жемчужинки, шею украшала нитка жемчуга, а запястье – жемчужный браслет. Неужели и пряжки на туфлях жемчужные? Но из-под платья сейчас виден был лишь носок белой атласной туфельки.

И тут он заметил, как судорожно стискивают ее руки белый шелковый веер.

– Вам непременно нужно быть на вечере? – спросил ее Дрессер.

– Я не могу постоянно сидеть дома. Вечер обещает быть приятным – леди Дженнет моя кузина, и гостей я знаю почти всех.

Следовало бы ему догадаться, что Перриманы тщательно спланируют первый выход Джорджии в лондонский свет.

– А лорд Селлерби тоже там будет?

– Не думаю. А почему вы спрашиваете?

– Мне нужно переговорить с вами о нем.

– Неужели он продолжает распространять дикий слух о нашей с ним помолвке? Вот уж не думала, что он может быть настолько настойчив! Но это всецело моя ноша, Дрессер. Прошу вас, выбросьте Селлерби из головы!

Подали карету, и Дрессеру пришлось умолкнуть.

Когда он понял, что дом леди Дженнет находится на соседней улице, то едва не засмеялся, но вовремя осознал ошибку: не могли же леди в шелках и драгоценностях идти пешком, рискуя быть ограбленными в темных закоулках. Что там говорил Селлерби? Его камердинера убили на улице, когда тот шел по пустячному поручению в дом через два квартала…

Они вошли в элегантный особняк, где уже звучала музыка, и поднялись наверх, в гостиную. Гостей было совсем немного – человек тридцать спокойно могли усесться тут на стульях, расставленных аккуратными рядами.

Его и Перриманов тепло приветствовала хозяйка, леди Дженнет, а потом и остальные. Если кто-то из гостей и считал Джорджию распутницей, то ничем этого не показывал. Когда все расселись, Дрессер понял, что сейчас не время и не место для разговоров, а тем более нежностей, – вновь могли пойти разговоры.

А музыка на самом деле была восхитительной. Выступало трио музыкантов – стройный юноша-флейтист, баритон с огромной, словно бочка, грудной клеткой и пузатенький арфист. Когда арфист закончил свое выступление, гости, поаплодировав, направились вниз, в столовую, где уже были накрыты столы для ужина, а трио продолжало музицировать.

Разговоры за столом здесь велись преимущественно о музыке и прочих видах искусства, в которых Дрессер мало смыслил, но рад был узнать побольше. Он почти перестал тревожиться за Джорджию – похоже, здесь никто не желал ей зла, – но все равно продолжал украдкой посматривать на нее. Их полумифическое обручение давало ему на это некоторые права. Он видел, как она применяла свое очарование с искусностью заправского стратега, как виртуозно приправляла все это малой толикой показной наивности.

Платье! Теперь то, что изначально Дрессер смутно ощутил, получило объяснение. Корсаж сверху был искусно отделан пышным тончайшим кружевом, так что грудь оказалась целомудренно прикрыта. Наверняка они с модисткой как раз сегодня воплотили этот хитрый замысел, добиваясь эффекта скромности.

Да, в этом виде искусства Джорджия Мейберри несомненно была магистром!

У нее обнаружился даже музыкальный талант.

После ужина все гости переместились в гостиную и начали развлекаться. Джорджия выступала третьей. Она, безусловно, не была профессиональной музыкантшей, однако прекрасно играла на клавесине и даже спела песенку про девушку, искавшую потерянную коноплянку и попутно флиртовавшую с юношей, помогавшим ей в поиске. Эта незатейливая мелодия прекрасно подходила к нежному голосу исполнительницы, попутно усилив флер юной наивности, ее окутывавшей.

Ей всего двадцать лет, напомнил себе Дрессер, – впрочем, и она сама с успехом всем об этом напомнила.

И перед его глазами возникло вдруг видение: Джорджия в Дрессер, она играет и поет для него одного. Или для нескольких ближайших соседей. Или… для их будущих детей.

Нет, это невозможно, но оставить надежду для него было столь же немыслимо.

Его подозрения в адрес Селлерби казались все более дикими, но по пути домой он все же решил поделиться ими с Джорджией – ведь ее непременно следовало предупредить. Однако она лишь пожелала ему с улыбкой спокойной ночи и поднялась наверх, придерживая мать под руку.

И тотчас хозяин дома пригласил его на рюмку бренди. Дрессер втайне опасался, что разговор пойдет о помолвке, однако лорд Эрнескрофт лишь хмыкнул: «Сдается, вы с невестой поладили!» – и тотчас заговорил о лошадях. Дрессер ускользнул, как только представился удобный случай, и поднялся наверх. День прошел не самым лучшим образом. Он замешкался перед дверью в одну из комнат. Это была дверь опочивальни Джорджии, и на какой-то миг воображение нарисовало ему сладкое видение.

Может быть, она еще не легла, а сидит за туалетным столиком и горничная расчесывает ее роскошные кудри?

Или она уже в постели и, завернувшись в одеяло, безмятежно спит? Похоже, она и его впечатлила своей сегодняшней игрой в невинность, но против нежности и невинности он ничего не имел.

В доме было тихо. В коридоре ни души.

Он свободно может войти к ней, и у него есть даже своего рода уважительная причина.

Интересно, она закричит?

Нет, она слишком хорошо представляет последствия подобных воплей. Она будет в гневе, и с полным на то правом, и все равно Дрессеру потребовалось немалое мужество, чтобы удержаться.

Войдя к себе, Дрессер на мгновение лишился дара речи.

Джорджия Мейберри сидела в его опочивальне в кресле, лицом к двери, и явно поджидала его.

Глава 20

Тело ее было еще более тщательно прикрыто, чем на приеме у леди Дженнет, и все же ночная сорочка с высоким воротом, а поверх нее бледно-зеленый халат создавали волнующее впечатление.

Дрессер закрыл за собой дверь.

– Джорджия?

– Выкиньте из головы глупости, Дрессер. Вы говорили, что хотели что-то мне сказать.

– И вы полагаете, это подходящий момент?

– Да вы гневаетесь? Что ж, тогда я уйду. – Нахмурившись, она поднялась. – Поверьте, я не имела в виду ничего… такого. Прошу удержаться от ошибочных умозаключений.

– Это я вам обещаю.

Дрессер мучительно пытался подобрать нужные слова, что было весьма затруднительно – легчайший аромат ее духов не давал собраться с мыслями. И хотя присутствие ее было пыткой, он решительно не желал, чтобы она уходила.

– Прошу вас, сядьте! Мне на самом деле нужно сообщить вам нечто важное.

Джорджия послушно села, но выглядела настороженно. И очень, очень невинно.

И все же, думал Дрессер, сейчас так легко позабыть, что леди Мей совсем молода и что единственный ее жизненный опыт – это краткий брак… Она соблазнительна настолько, что он теряет разум!

– Про Селлерби? – уточнила она.

– Да. Он приходил к вам нынче утром.

– Меня об этом уведомили.

– Я уже собирался уходить, и Селлерби вызвался меня проводить. Он не принял близко к сердцу ваши слова и продолжает надеяться. И находит нашу предполагаемую помолвку полной дикостью.

– Имеет на то веские причины, – согласилась Джорджия с невинным видом.

– Он утверждает, что ваш отказ ему – часть игры, той самой игры, в которую вы вот уже много лет с ним играете.

– О черт… Он невыносим!

– С этим соглашусь, но разве вы не поощряли его?

– Только не в этом! Прежде, когда Дикон был еще жив, Селлерби твердо знал, что любой флирт между нами – всего-навсего игра. Он мог как угодно пылко выражать свои чувства, а я его за это бранила. Он мог дарить мне дорогие подарки, а я отказывалась от них. Тогда он дарил мне какую-нибудь безделицу, и я ее принимала. Да, это была игра, но при чем здесь женитьба? Я была предана мужу, и Селлерби прекрасно об этом знал. Я пыталась найти ему невесту множество раз, но он не почтил вниманием ни одну из них.

– Потому что был влюблен в вас.

– Но я была несвободна.

– Любовь и здравый смысл вещи несовместимые.

Джорджия пожала плечами, и Дрессер невольно подумал: да любила ли она когда-нибудь? Да, она была предана своему супругу, но вот любила ли его?..

– А после гибели вашего мужа игра продолжилась?

– Разумеется, нет. Как вы могли вообразить подобное?!

– Прошу меня простить. Просто я не до конца понимаю. Отчего он появился в Эрне, пылая чувствами, после целого года разлуки?

– Смею вас уверить: это и вправду был целый год разлуки, – сказала Джорджия. – Но в последние месяцы мы состояли в переписке. Он пытался писать мне с самого начала, но я решительно отказала. Я не принимала писем ни от кого из джентльменов. Тем не менее в декабре произошла та самая история с моей свекровью, и мне стало известно, что Селлерби отчаянно пытался заставить ее опомниться. Я написала ему благодарственное письмо, и постепенно мы начали переписываться. Признаюсь, мне радостно было узнавать городские новости. Однако, уверяю, в моих письмах не было ровным счетом ничего, что могло бы внушить ему ложные надежды.

– Видимо, он иного мнения.

Джорджия всплеснула руками:

– Сделаю все, что в моих силах, чтобы всячески избегать его общества, а если мы встретимся, постараюсь прояснить ситуацию раз и навсегда. Благодарю, что предупредили. – И она вновь встала.

Дрессер спросил:

– А почему вы не думаете о том, чтобы выйти за него? Ведь Селлерби богат, носит графский титул, разделяет ваши интересы.

Джорджия сурово сдвинула брови:

– Не знаю. Он мне приятен, или же я просто к нему привыкла, но я ровным счетом никаких чувств к нему не питаю! Я отношусь к нему так же, как к своим братьям.

– Однако и обо мне вы говорили то же самое, – напомнил Дрессер.

Джорджия вспыхнула:

– Вы и должны быть для меня как брат.

И она направилась к дверям, но Дрессер первым открыл их и выглянул в коридор.

– Никого.

Джорджия, стоя у него за спиной, замешкалась. Дрессеру с трудом удалось скрыть улыбку.

Она может сколько угодно рассуждать о братских чувствах, однако леди Мей хотела поцелуя. Она не признается в этом, возможно, даже самой себе, но главным образом именно это желание и привело Джорджию к нему в комнату.

– Доброй ночи, – поклонился Дрессер.

Она недовольно нахмурилась, однако, опомнившись, поспешила к себе в комнату.

И только тут Дрессер осознал: ее внезапное явление настолько одурманило его, что он так и не поведал ей о своих подозрениях.

Войдя к себе в спальню, Джорджия в изнеможении прислонилась к стене – сердце бешено стучало, ноги подкашивались. Почему, ну почему он ее не поцеловал? До сего момента она даже не представляла, насколько ей хотелось вновь изведать сладость его поцелуя.

Впрочем, он повел себя вполне достойно – особенно учитывая то, насколько ясно она дала понять, что им никогда не быть вместе.

Подумать только – он ей как брат! Никогда она не чувствовала такой близости, такого родства даже с самым своим любимым братом! Однако это ничего не меняло: ей не стоило так вот вламываться в его комнату.

Джорджия сбросила халат и забралась под одеяло, но, задув свечу, вновь мыслями вернулась к тому самому неслучившемуся поцелую и с трудом сдержала рыдание. Кажется, весь мир сговорился сделать ее несчастной!

Она дурно спала ночь и проснулась с тяжелой головой.

– Лучше вам остаться нынче дома, миледи, – сказала Джейн. – И вовсе не нужно все время надзирать за работой Мэри.

– Но в костюм надо постоянно вносить изменения!

– Тогда поезжайте к Мэри попозже, а с утра отдохните.

Джорджия лениво позавтракала, но понимала, что усидеть дома ей будет нелегко. И тут она поняла, чего хочет.

Она быстро нацарапала записку.

– Джейн, отнеси-ка это лорду Дрессеру. Ведь я обещала показать ему город.

Однако Джейн возвратилась с известием, что лорд Дрессер отбыл.

– Его вызвали в адмиралтейство, миледи, на его имя пришло некое очень важное письмо.

– Господи, уж не намерен ли он вернуться на флот?

– Не знаю, миледи, но это сомнительно. Насколько мне известно, сейчас Англия не ведет военных действий.

– Ты права.

Джорджию смутила паника, овладевшая ею при этой мысли. Впрочем, где бы ни был этот человек – в Девоне или в море, – вскоре пути их разойдутся. Тем досаднее было, что ей так и не удалось погулять с ним по Лондону.

– Тогда я напишу несколько писем, а потом мы с тобой пройдемся по магазинам. А после обеда навестим Мэри – мне непременно нужно убедиться, что с костюмом все в порядке.

Она написала Лиззи, Клэр Оллуорт в Уилтшир и Анне Лонг в Ирландию. Писать об одних и тех же новостях было утомительно, хотя от Анны и Клэр она благоразумно многое утаила. Поход по магазинам разочаровал Джорджию – к тому же она с горечью осознала, что многие леди старательно ее избегают, и сочла за благо поскорее уйти.

Как она ненавидела тех, кто все это затеял! А ведь ее положение было весьма незавидным даже без этого проклятого письма! Итак, Элоиза Кардус и… кто же еще? Кто настолько ее ненавидит? А когда Дрессер не явился к обеду, Джорджия уже с трудом сдерживала слезы.

– Думаю, он остался отобедать в адмиралтействе, – с показным равнодушием сказала она. – Не пойму, зачем Дрессер им понадобился.

– Рассуди здраво, дитя мое, – сказала мать, – Дрессер теперь лорд. Да, он всего лишь барон, но даже этот титул дает ему право заседать в палате. И ему во что бы то ни стало надлежит отдать свой голос за процветание флота – в адмиралтействе за этим должны проследить.

Джорджия и сама полагала, что так дело и обстоит, однако понимала, что Дрессер проголосует так, как велит ему совесть, а вовсе не адмиралтейство.

За обеденным столом нынче было всего восемь человек, включая жен ее двух братьев. Они были столь изысканно-вежливы с Джорджией, что ей захотелось тотчас удалиться. Она силилась оставаться спокойной и делать вид, что ничего не происходит, но возблагодарила Бога, когда гости наконец распрощались.

Она уже собиралась покинуть гостиную, когда мать сказала:

– Мы приглашены нынче вечером на выставку в посольство Дании. Хочешь пойти с нами?

Джорджия понимала, что должна пойти – что должна вновь изображать чистоту и невинность, изо всех сил очаровывать людей, пытаясь вернуть их благорасположение, но… у нее просто не было сил.

– Мне весь день сегодня нездоровилось, мама. Лучше я лягу пораньше.

Вернувшись от Мэри Гиффорд, Джорджия немного поиграла в карты с Джейн, а затем и в самом деле приготовилась лечь спать. Отпустив Джейн, она все никак не могла успокоиться. Она пыталась читать, однако то и дело подбегала к окошку посмотреть, не едет ли карета, не возвращается ли Дрессер.

Это было одновременно и глупо, и очень дурно – ведь нынче ночью совершенно отсутствовал повод посетить его комнату, но искушение было очень велико. И повод следовало тотчас выдумать!

Где, черт его возьми, он шляется? Уже пробило восемь – никакие дела в адмиралтействе настолько не затягиваются. Для человека, недавно попавшего в Лондон, Дрессер слишком уж рьяно предается светским развлечениям.

Джорджия взяла новую книгу стихов, строго-настрого запретив себе подходить к окну. Стихи оказались прелестными, и когда она заслышала с улицы какой-то шум, было уже десять.

Она поспешила к окну, но успела увидеть лишь трех джентльменов, удаляющихся от крыльца. Возможно, они просто проходили мимо, но Джорджии показалось, что она услышала стук в дверь.

Набросив на плечи шаль, она на цыпочках выскользнула в коридор и прислушалась.

Голоса в коридоре.

Подойдя к лестнице, ведущей вниз, Джорджия расслышала голоса Дрессера и лакея.

– На меня напали на улице, – сказал Дрессер. – Наверное, воры. Сможешь раздобыть бинты?

Джорджия стремглав бросилась вниз.

– Бинты? Что стряслось?

Дрессер уставился на нее во все глаза, и тут Джорджия вспомнила, во что она одета, но какое это имело значение сейчас, когда жилет Дрессера из буйволовой кожи был весь в пятнах крови! Она подбежала к нему:

– Что с вами случилось?

– Напоролся по дороге на разбойников. Ничего, со мной все в порядке.

– Наверное, не вполне, раз вам понадобились бинты… Да вы весь в крови!

– Ну, не весь. – Голос Дрессера звучал странно, да и слова он выговаривал не вполне внятно.

– Дрессер, вы пьяны?

– Виноват, мадам.

Джорджия широко раскрыла глаза. Впрочем, некоторый опыт у нее имелся: она не раз видела Дикона в похожем состоянии.

– Пойдемте. Я провожу вас в вашу комнату. Подай чистой воды, – приказала она лакею, – и принеси чистую ткань для бинтов! Пойдемте, Дрессер.

– Да, и принеси еще бренди, – прибавил Дрессер.

– Вам не следует больше пить.

Джорджия попыталась обнять Дрессера за талию, однако он воспротивился:

– Вы же не хотите перепачкать кровью платье… или что там на вас надето? Я твердо стою на ногах.

– Более или менее, – заключила Джорджия, глядя, как осторожно он идет по ступенькам. Похоже, он ранен несерьезно. Сердце ее понемногу успокаивалось.

На самом верху лестницы Дрессер остановился, ухватившись за перила:

– А где ваши родители?

– Матушка поехала в посольство Дании, а отец встретит ее там. Я же предпочла провести вечер дома.

– Испугались, что ли?

– Вовсе нет.

– Вы совсем не умеете лгать, Джорджия.

– А вы, когда выпьете, совсем худо соображаете. Пойдемте-ка.

И вновь он отверг ее помощь и, пошатываясь, направился к себе в комнату. Когда Джорджия попыталась последовать за ним, Дрессер сказал:

– Не стоит.

– Что именно не стоит?

– Входить ко мне. Потому что я могу вас… изнасиловать.

Сердце Джорджии бешено забилось.

– Но вы же ранены!

– Одно другому совершенно не мешает. Хотя с эдакой рукой это будет слегка затруднительно… – Дрессер присел на кровать, баюкая руку. – Так что если я наброшусь на вас, моя милая Цирцея, лучше бейте меня по левой руке.

Джорджия понимала: он говорит совершенно серьезно. Опьянение ослабило его самоконтроль, и было ясно: он на самом деле хочет овладеть ею. Джорджия была одновременно и возбуждена, и до смерти перепугана.

– Что у вас с рукой? – спросила она, прячась за дверью.

– Удар дубиной.

– Рука сломана?

– Нет.

– Вы в этом уверены?

Вместо ответа Дрессер согнул и разогнул руку, хотя и поморщился от боли.

– А что с вашим боком?

– Пырнули ножом.

– Да вас же убить могли! – Джорджия рванулась было в комнату, но тут появился лакей с кувшином горячей воды, а за ним следовала Джейн с бинтами. Увидев госпожу, горничная свирепо зыркнула на нее.

– Но ему нужна помощь, – стала оправдываться Джорджия.

– Сейчас есть кому помочь милорду Дрессеру. Дозвольте, миледи, Джем им займется.

– Но Дрессер пьян!

– Тем более. Пусть Джем за ним приглядит.

– Отличная мысль. – Дрессер махнул правой рукой. – Леди покидают корабль! Тем более зрелище предстоит малоприятное.

Джорджия хихикнула.

– Хорошо, милорд. Однако я еще вернусь, чтобы убедиться, что вы доживете до утра.

Как только дверь за ними захлопнулась, Джейн коршуном налетела на госпожу:

– Вы ведете себя глупо, миледи!

– Но это мой долг!

– Тогда пойдите и оденьтесь как подобает.

– Не мели ерунды, Джейн! Я одета с головы до ног, а напяливать сейчас кринолин и нижние юбки было бы смешно. К тому же он довольно серьезно ранен и просто не сможет приставать ко мне.

Джейн забормотала что-то себе под нос, но Джорджия тотчас отправила горничную спать. Сама же она не могла дождаться удобного момента, чтобы пойти и убедиться, что жизни Дрессера ничего не угрожает.

Подумать только, он пьян! Джорджия снова хихикнула в ладошку. Он всегда так великолепно владел собой, что ей даже приятно было видеть его в некоторой расслабленности от алкоголя.

Но ведь на него и в самом деле напали!

Джорджия пересекла коридор и слегка приоткрыла дверь в его комнату:

– Дрессер, не позвать ли врача?

– Нет, благодарю вас. Уходите, леди Мейберри!

Джорджия закрыла дверь и возвратилась в свою комнату. Разумен ли его отказ? Мужчины ведь частенько переоценивают свои силы. Услышав шаги в коридоре, она выглянула и увидела, что домоправительница, госпожа Кромби, направляется в комнату раненого.

– Я принесла вам мазь собственного изготовления, милорд, – лучшее средство от синяков и ушибов, – раздался голос домоправительницы.

– Благодарю, мадам, – послышался голос Дрессера. – А нельзя ли попросить чашечку кофе?

– Конечно, милорд. Не соблаговолите ли выслушать совет? Не стоит разгуливать по улицам Лондона ночью, да еще и в одиночестве.

– Полагаю, лучше бы мне быть одному, чем с этим мальчишкой-факельщиком, – сказал Дрессер. – Правду ли говорят, что они порой заодно с грабителями, мадам?

– Полагаю, такое возможно, милорд. Однако большинство джентльменов все же хорошо знают, куда идут.

– Меткое наблюдение, мадам.

Госпожа Кромби, хмыкнув, вышла из его комнаты.

Джорджия в волнении мерила шагами комнату. Мальчишка-факельщик? Заодно с грабителями? Да ведь Дрессера могли убить! Ничего, когда раненому принесут кофе, она все же навестит его и услышит, что же на самом деле произошло.

Раздался скрип открываемой двери, послышался голос Дрессера:

– Налей мне чашечку, Джем, и можешь быть свободен.

Вскоре оба лакея вышли в коридор и двинулись прочь, сокрушаясь по поводу прискорбного положения на городских улицах.

Джорджия собралась с духом и проскользнула в комнату Дрессера.

– Ну как вы? – начала было она, но тотчас умолкла. Ей и в голову не пришло, что он тоже может переодеться ко сну. Дрессер сидел в постели, с чашкой кофе в руке, в одной лишь ночной сорочке. На нем не было даже халата. Из-под одеяла виднелись довольно волосатые ноги, но ступни, к великому удовольствию Джорджии, отличались благородством формы. Сам же Дрессер смотрел на Джорджию со странным выражением на лице.

Не пристало ей вести себя по-девичьи! И она поспешила к постели:

– Вы в порядке?

Дрессер отсалютовал ей кофейной чашечкой:

– Совершенно околдован вами, моя Цирцея!

– Как я погляжу, вы еще не протрезвели. Где вас угораздило так напиться?

– В городе это сделать необычайно легко.

– Увы, спорить бессмысленно. А как ваши раны?

– Ерундовые.

– Что с боком?

– Царапина.

– А рука?

– Болит.

Джорджия присела на краешек постели:

– Вы все еще уверены, что вам не нужен доктор?

– Уверен. Будьте так любезны, поставьте чашку на стол, пожалуйста.

Выполнив просьбу Дрессера, Джорджия вернулась к нему. Он казался ей таким по-мальчишески очаровательным в состоянии легкого опьянения.

– Боюсь, теперь вы утвердитесь в нелюбви к Лондону.

– Ну, инцидент, разумеется, не вызвал у меня восторга, однако…

– Однако – что?

– А на кой черт я потащился тупо вслед за факельщиком? Отчего не соображал своей-то головой? Я сам во всем виноват.

– А сколько человек напали на вас?

– Трое.

– Трое против одного! Как вам удалось спастись?

– Спасибо моей верной шпаге. Но я, разумеется, позвал на помощь, и ко мне тотчас бросились какие-то джентльмены. Но если бы удар дубиной был поточнее…

– Дубина?! О боже, Дрессер!

– Удар пришелся вскользь, так что все обошлось.

Джорджия протянула руку, чтобы пощупать его голову, однако Дрессер перехватил ее ладонь.

– Джорджия, ведите себя пристойно. И вообще вам тут не место.

– Возможно, вы и правы, – с достоинством ответила она, – но я все-таки вдова, а вовсе не какая-нибудь невинная овечка, а вы гость в нашем доме, к тому же ранены.

Слова ее прозвучали вполне логично, однако Дрессер смотрел на нее все так же скептически.

– К тому же мне крайне любопытно, как все произошло. Прошу, расскажите все без утайки.

Дрессер осуждающе покачал головой, но, не выдержав, улыбнулся:

– Что ж, отвечать, в случае чего, будете вы. Если нас тут застанут вдвоем…

– В самом худшем случае это будут мои родители – конечно, нас поругают, но сохранят дело в тайне. Так что произошло? Начните с самого начала. Я слышала, вас вызвали в адмиралтейство.

– Точно так. Там я повстречал старинных друзей, которые пригласили меня пообедать с ними. А после обеда все мы направились в таверну, чтобы вспомнить былые подвиги, ну а потом плавно переместились еще в одно… заведение.

– Что за заведение? – нетерпеливо спросила Джорджия.

– Вряд ли оно вам знакомо.

– И все же, в какое именно?

– Вы неисправимы, – вздохнул Дрессер. – Ну… к Мирабел.

– Мой супруг говорил, что это восхитительное место.

– Но это же бордель! – Дрессер уставился на нее во все глаза.

– В том числе – да, разумеется. Мейберри любил поиграть там в карты и полюбоваться на «живые статуи».

– Да известно ли вам, что все они почти голые?

Гнев Дрессера заставил Джорджию безудержно расхохотаться. Какое, однако, странное у него представление о ней!

– Порой на них одна лишь вуаль, но… очень красивая!

– Так вы бывали у Мирабел?!

– Разумеется, никогда! Но мы порой развлекались подобным образом в «Сан-Суси»… И «живые статуи» представляли не только женщины, но и мужчины.

– Но это вовсе не подобающее развлечение!

Джорджия вновь засмеялась:

– Мужчины всегда надевали… скажем, фиговый листочек. Но если вполне приличным считается устанавливать в парке статуи нагих богов и героев, отчего же менее прилично любоваться на живые людские тела, притом прикрытые вуалью?

– Это совсем иное, и вам это известно.

– Не стройте из себя замшелого провинциала.

– Вы чересчур молоды для таких забав.

Растроганная, Джорджия улыбнулась и склонилась, чтобы поцеловать его в щеку:

– О дорогой, милый Дрессер!

И тут он, запустив пальцы ей в волосы, прижался губами к ее губам. Джорджия отпрянула было, но ей слишком хотелось поцелуя – такого, как тогда, в Треттфорд-Хаусе.

Но этот поцелуй был иным. Сейчас он целовал ее властно – так, словно она принадлежала ему по праву. Это явно был запретный поцелуй, однако Джорджия обхватила руками его голову и страстно ответила. Тело ее само собой приняло более удобное положение, тихо зашуршал шелк сорочки. Внутренний голос сказал ей: «Помни про его больную руку. Но прижмись еще теснее… ближе… о, как это великолепно, как прекрасно…»

Вкус его губ был таким знакомым, словно они целовались до того уже тысячу раз, словно знали друг друга тысячу, миллион лет. И запах тела, и волосы, в которых запутались ее пальцы, и он весь, казалось, были знакомы ей до мельчайших подробностей.

Дрессер вдруг замер и мягко отстранил ее:

– Ну, довольно. А теперь вам пора идти, Джорджия.

Он был прав, но она не спешила.

– Поцелуй был великолепен.

И ей хотелось еще!

– Я этого не отрицаю. – Дрессер ладонью стиснул ее бедро.

И тут Джорджия осознала, что сидит на нем верхом! И что меж ее ног располагается нечто весьма твердое. И оно шевелилось, отчего и дыхание перехватывало, и в потаенных глубинах ее тела все сладко замирало.

Так просто. Так просто. Просто чуть сдвинуть одежды и податься немного вперед…

Они смотрели друг на друга – и в глазах Дрессера она прочла тот же голод, который терзал ее сейчас.

Она хотела его. Хотела слиться с ним прямо здесь, сейчас – никогда прежде она так не жаждала соития. Если бы она испытывала нечто подобное с Диконом – о, как это было бы прекрасно!

Подумав об этом, Джорджия соскользнула с постели, поспешно оправив одежду, и отпрянула – то, что произошло сейчас, вдруг показалось ей изменой.

– Мудрая соблазнительница. – Дрессер улыбнулся своей кривоватой улыбкой.

– Ах если бы это было так! – невольно сорвалось с ее уст.

Дрессер рассмеялся, прикрыв глаза:

– Убийственная правдивость! Тяжело, наверное, быть вдовой, успев изведать радости плотской любви.

Ей следовало смолчать, но что-то вынудило ответить откровенно:

– Я… не успела.

Дрессер открыл глаза:

– Уж не девственны ли вы, часом?

– Нет! Нет, но я не изведала… этой самой радости. О, мне не следовало говорить вам этого. – Джорджия мучительно покраснела.

– Дело совсем не в этом, но я искренне сожалею, что вы лишены были этой радости в супружестве. И искренне желаю вам обрести ее в следующем браке.

– Как я могу сделать это, не рискуя быть опозоренной?

– Вы же здесь… и не опозорены.

– Но я не могу позволить себе спать с каждым подходящим женихом.

– Неподходящий жених нижайше просит у вас прощения…

Джорджия прижала ладони к пылающим щекам:

– О-о-о, простите! Я не это хотела сказать. Но вы же прекрасно знаете, мы не можем… у нас не получится…

– Я знаю единственный способ в этом убедиться окончательно.

И она тоже знала этот способ и всем своим существом желала увериться в правдивости своих предчувствий.

– Но ведь вы не какой-то единственный и неповторимый, – сказала она.

– Все мы неповторимы. Однако вы правы. Многие мужчины способны доставить вам наслаждение, в то время как многие на это неспособны, а кое-кто просто никогда этого не сделает.

– Я знаю. Но…

– Надеюсь, вы не помышляете об этом?

– О чем именно?

– Попробовать это с разными мужчинами?

– Разумеется, нет!

– Милая, вы вовсе не умеете лгать. Вы не должны делать этого, Джорджия.

– Не смейте указывать, что я должна… или не должна! – Джорджия отпрянула от постели. – Никому этого не понять.

– Никому? Так вы обсуждали это со всем городом?

– Нет, конечно. Только с Лизи – с леди Торримонд. И вы все неправильно понимаете. Речь совсем о другом. – Она всплеснула руками. – Я никого не желаю разочаровывать…

– Разочаровывать? Уверяю вас, Джорджия, это невозможно.

– Откуда вам-то знать? И никто не может знать этого до тех пор, пока… пока не будет поздно. О-о-о! – Джорджия подбежала к окну: – Родители вернулись! Я встречу их и расскажу о том, что с вами стряслось.

И она выбежала вон из комнаты, обуреваемая весьма противоречивыми чувствами: она была напугана и в то же время в красках представляла себе все, что едва не произошло между ними. Все время, пока они беседовали, ее неудержимо тянуло к нему, тянуло так сильно, словно на аркане…

И если бы не возвращение родителей, она бы уступила искушению и испробовала мужчину, что было бы совершенно непозволительно.

Дрессер откинулся на подушки, пытаясь унять жар, охвативший тело. Он не понимал, что потрясло его сильнее: явление прекрасного видения в льняной сорочке и зеленом шелковом халате, их откровенный разговор или ее неожиданный и неумелый поцелуй.

Какая потрясающая несправедливость! Такая женщина – и вдруг оказалась женой болвана, понятия не имевшего, как следует обходиться с прекрасной женщиной! Впрочем, и сам Дикон Мейберри заслуживал жалости. Рано женившись, он, воспитанный властной матерью, явно не сумел получить образования в определенной сфере. А вот ему, Дрессеру, в его странствиях такая возможность была предоставлена…

Заслышав шаги в коридоре, Дрессер спешно накинул на себя одеяло.

Вошла леди Эрнескрофт, тоже одетая в зеленое – поверх платья из золотой парчи был накинут темно-зеленый плащ, – на груди мерцали роскошные изумруды. Контраст между ее изысканным одеянием и неглиже дочери позабавил Дрессера.

– Я глубоко шокирована, Дрессер! Надеюсь, вам оказали необходимую помощь?

– Да, благодарю вас, мадам.

– Это вам урок: не стоит гулять в одиночку по ночным улицам.

Дрессеру уже порядком надоело выслушивать одно и то же, однако спорить смысла он не видел.

– Я велю лакею дежурить всю ночь напролет возле вашей двери, – сказала графиня. – И если вам что-нибудь понадобится, стоит лишь его кликнуть.

– Но в этом нет никакой надобности.

– Вы мой гость, Дрессер!

И графиня вышла, однако тотчас зашел ее супруг.

– Какой, однако, скандал, – сказал Эрнескрофт, слегка нетвердо стоя на ногах. – Есть ли шанс изловить негодяев?

– Ни малейшего, полагаю. Это были простые воры.

Эрнескрофт сочувственно закивал:

– Вот изловить бы их всех да утопить разом в море! Моя жена права: не стоит шататься по ночным улицам в одиночку.

Наконец Дрессера оставили в покое, и он с величайшим облегчением закрыл глаза. Он уже засыпал, когда вдруг кое о чем вспомнил.

Он выбрался из постели, все еще оберегая ушибленную руку, проверил бинты на боку – следов крови на них не было. Затем открыл дверь и увидел молодого лакея, которому хозяева милостиво позволили сидеть на стуле подле покоев гостя. Лакей тотчас вскочил на ноги:

– Вам что-то нужно, ваша светлость?

– Да. Войди-ка.

Лакей робко переступил порог.

– А теперь погляди, есть ли под моей кроватью другая, выдвижная?

Лакей наклонился:

– Ага, есть.

– Тогда выдвинь ее и ложись.

– То есть как, сэр?

Мальчишке на вид было не больше семнадцати, и он очень боялся совершить промашку.

– Тебе ведь велено дежурить при мне и выполнять все мои прихоти?

– Да, ваша светлость.

– Так вот, я предпочитаю, чтобы ты был поближе. Мне может стать вдруг так худо, что я не смогу даже позвать на помощь. Так что закрывай дверь, выдвигай кушетку и ложись – будешь дежурить лежа. Я нисколько не обижусь, если вдруг ты уснешь: ведь если мне сделается плохо и я начну задыхаться или вдруг в припадке безумия голышом выбегу в коридор, ты тотчас проснешься.

Паренек уже робко улыбался, понимая, что господин шутит, однако не позволил себе лишнего:

– Как пожелает ваша светлость.

Кивнув, Дрессер загасил свечу и устроился поудобнее в постели.

«Не стоит гулять в одиночку по улицам ночного Лондона…» Разумеется, он не позабудет этого мудрого совета, но искренне предпочел бы вовсе уехать из города. Его держала здесь только Джорджия и проблемы, связанные с ней.

Но сможет ли он уехать, если она останется здесь?..

Глава 21

Джорджию пробудила от глубокого сна Джейн, которая принесла чашку шоколада и письмо.

– Сказали, это срочно.

Джорджия схватила листок. Неужели это Дрессер пишет, что решил отрясти прах Лондона с ног своих после вчерашнего нападения? Она сломала печать.

Однако письмо оказалось от Порции Маллори. Джорджия уже успела позабыть, под каким предлогом приехала в город. Она быстро пробежала взглядом письмецо.

– О боже! В «Приюте Данаи» возникла проблема с водоснабжением, а Порция вот-вот уедет из Лондона! Мне нужно ехать. Подай самое простое платье, Джейн! Нехватка воды – это более чем серьезно… И дело довольно-таки грязное…

– Будто бы от вас одной зависит, чтоб вода вдруг появилась! И потом, вам предстоит последняя примерка костюма перед маскарадом, а ведь он состоится нынче вечером.

– Придется все успеть. Быстренько, Джейн, принеси мне одно из траурных платьев. Мы ведь привезли парочку, правда?

– Эту скукотищу?

Поколебавшись, Джорджия кивнула:

– Да. Принеси именно эту скукотищу.

Наскоро черкнув ответ Порции и отослав его с лакеем, Джорджия принялась затягивать шнуровку на груди.

– Это платье я вполне могу надеть самостоятельно, – сказала она Джейн. – А ты сходи и узнай, как чувствует себя лорд Дрессер. Спроси, не нужен ли доктор, и непременно узнай, нет ли у него жара. Да, и прикажи подать для меня портшез.

Джорджии, разумеется, хотелось осведомиться о здоровье лорда Дрессера лично. И в то же время она не представляла, как сможет взглянуть ему в глаза. От воспоминаний о вчерашнем поцелуе ее бросало в жар. Да, поцелуй был великолепен, но у Джорджии было более чем достаточно причин его не допустить. Ей вовсе не следовало вчера входить к Дрессеру – или, на худой конец, прежде надо было надеть вот это самое пуританское платье.

Она присела за туалетный столик, чтобы причесаться, но тут как раз возвратилась Джейн.

– Сделай простой узел на затылке, – сказала Джорджия. – Как поживает лорд Дрессер?

– Хорошо, миледи. Лишь слегка побаливает рука – по крайней мере, так утверждает лакей.

Повода для визита к нему нет.

И говорить им не о чем. Вчера, при тусклом свете свечей, в интимной обстановке, беседовать им было легко, но такие разговоры слишком опасны. Она уже убедилась, как он плохо понимает ее и привычный ей мир, и опасалась, что чем лучше он будет ее узнавать, тем меньше она будет ему нравиться. Вовсе не следовало сознаваться, что ей знакомо заведение Мирабел, что она нанимала актеров, представлявших «живые статуи» на их увеселениях, но без откровенности их разговор потерял бы всякий смысл.

Джорджия натянула легкие перчатки и взглянула в зеркало, намереваясь выйти, но тут раздался стук в дверь. Неужели Дрессер?

Нет, он не посмел бы явиться к ней.

Джейн приоткрыла дверь, и лакей объявил:

– Лорд Селлерби с визитом к ее светлости!

Джорджия показала язык своему отражению. Можно было обмануть Селлерби, сказав, что ее нет дома, а после дождаться, пока он уйдет, но не прятаться же от него вечно! Да, он ведет себя по-дурацки, и было бы разумно с ее стороны твердо отказать ему.

– Спустись со мной, Джейн. Потом побежишь помогать Мэри – и передай ей, что я непременно заеду для последней примерки.

– И вы поедете одна? Только с носильщиками портшеза?

– А что бы ты сделала, если бы они вдруг вздумали напасть на меня? Успокойся, все они слуги отца и вполне благонадежны. Пойдем.

Джорджия рада была, что успела надеть шляпку и плащ и что портшез уже ее дожидался.

– Приветствую, Селлерби, – вяло улыбнулась она. – Очень мило с вашей стороны, что навестили меня, однако нынче вечером маскарад и я очень, очень занята!

Селлерби поцеловал ей руку – хвала Небесам, он выглядел вполне вменяемым.

– Прекрасно вас понимаю и не задержу надолго, дорогая. Не могли бы вы хоть прозрачно намекнуть, каков будет ваш костюм?

– Вы уже знаете ответ, Селлерби.

– Увы, да. Однако стоило хотя бы попытаться. А лорд Дрессер тоже будет на маскараде?

– Полагаю, да. Но, боюсь, его костюм неизбежно проиграет нашим.

Эти ее слова необычайно порадовали Селлерби, и Джорджия с опозданием вспомнила, что ей не следовало его радовать. Как же, оказывается, это трудно – холодно и сухо общаться с давним другом!

– Ходят странные слухи, дорогая Джорджия.

Она похолодела. Что вновь приключилось?

– Ведь не рассматриваете же вы всерьез этого Дрессера в качестве кандидата в мужья?

Ах вот в чем дело!

– А разве есть веские причины не делать этого?

– Ах, дорогая моя Джорджия! Разве есть веские причины делать это?

– Он герой войны и получил ранение, защищая всех нас.

– Таких вот героев пруд пруди, и многие ранены куда более серьезно. Женитьба вовсе не награда за доблестную службу. У вас с этим человеком нет решительно ничего общего, а использовать его как пешку в своей игре не очень достойно с вашей стороны, милая.

– Я его вовсе не использую, – запротестовала Джорджия. – Как вы могли так подумать обо мне?

– Так вы вправду подумываете о том, чтобы выйти за него? – Глаза Селлерби широко распахнулись.

Джорджия терпеть не могла лгать.

– Мой отец его отличает, так что ведутся переговоры.

– Их роднит интерес к скачкам, но ведь вас нельзя продать, словно кобылу. Он недостоин вас. Его состояние, внешность…

– Считаю, что насмехаться над его шрамом недостойно вас, Селлерби!

– Что? Нет, я вовсе не это имел в виду… Но вы взгляните только, как он одевается!

– Он вполне может одеться достойно, когда это требуется. Послушайте, мне этот разговор начинает надоедать. Я восхищаюсь лордом Дрессером, наслаждаюсь его обществом – и это не пустые слова. О нашей с ним помолвке ничего пока не решено. Вы правы в том, что есть масса доводов против нашего союза. Так что можете быть спокойны: я еще ничего не решила. А теперь извините, но мне пора.

И она направилась к портшезу.

Помогая Джорджии забраться в портшез, Селлерби задержал ее руку в своей:

– Подумайте обо мне, Джорджия! Вы знаете, что мы прекрасно подходим друг другу.

– Я намерена рассмотреть все кандидатуры, Селлерби, но только после маскарада.

Не увяжется ли он за ней? И что ей делать, если это произойдет? Однако Селлерби вежливо откланялся.

– Прошу, подождем немного, – сказала она носильщикам, опасаясь, что Селлерби отирается возле дверей особняка. Да, это было бы глупо, но он ведет себя как дурак, а она и вовсе не знает, как себя вести. Почему бы просто не сказать ему решительное «нет»? Ах как тяжело быть жестокой!

– Вы куда-то собрались, Джорджия?

Она высунула голову в окно:

– Дрессер! Ну зачем же вы встали с постели?

Он приблизился с улыбкой:

– Уверяю, я весьма крепкий орешек. К тому же рассчитывал на обещанную прогулку по городу.

Он и вправду выглядел вполне здоровым и полным сил.

– Я могу, конечно, показать вам город – если вы достаточно окрепли, – вот только это будет не совсем обычная прогулка.

– Вы меня интригуете. Куда это вы направляетесь?

– Пойдемте со мной, и сами все увидите.

– Что ж, согласен.

Дрессер послал лакея за шляпой, перчатками и шпагой.

– Вот видишь, Джейн, я под надежной защитой, – сказала Джорджия. – Так что беги скорее к Мэри, но если там что-то пойдет не так, тотчас пришли мне записку.

Как только Дрессер возвратился, Джорджия дала знак лакеям. Она с трудом сдерживалась, чтобы не улыбаться во весь рот: то, что сначала казалось тяжкой повинностью, теперь обещало море удовольствия.

Лакеи дружно взялись за шесты и вынесли портшез на улицу. Джорджия опустила окошко, чтобы легче дышалось и можно было беседовать с Дрессером.

– И вы ни единым словом не намекнете, куда мы направляемся? – спросил он.

– Ни единым!

Джорджия вдруг осознала, что события прошлой ночи вовсе не разрушили их отношений. День воистину складывался потрясающе.

– Кажется, мы двигаемся к Блумсбери-сквер, – заметил Дрессер.

– Похоже, вы знаете местную географию.

– Чертежи и карты – хлеб и масло моряка.

– И вы на самом деле не тоскуете по морю?

– Полагаю, все мы в какой-то мере тоскуем по прошлому, но упиваться тоской было бы неразумно.

Лакеи несли портшез по тихой, засаженной деревьями улочке неподалеку от Блумсбери-сквер и вскоре остановились перед входом в «Приют Данаи». Джорджия выбралась из портшеза, гадая, справится ли с поручением. Да, она патронесса приюта и, возможно, единственная, кто сейчас в городе, но она же ничего не смыслит в водоснабжении!

– «Приют Данаи», – прочитал Дрессер надпись над входом. – А кто это – Даная?

– Ну, была такая… мать Персея. Предсказатель предупредил ее отца, что сын Данаи лишит его жизни, вот отец и заточил ее в высокую башню. Однако Зевс в образе золотого дождя проник туда и…

Дверь приоткрылась, из-за нее выглянула круглолицая девушка – под простым платьем был отчетливо заметен округлившийся животик.

– Да, мадам? Сэр?

Разумеется, девица ее не узнала. Правила приюта были таковы, что редкая девушка оставалась тут дольше года.

– Я леди Мейберри, одна из патронесс, а это лорд Дрессер.

Девушка распахнула дверь и присела в реверансе:

– Прощения просим, ваша светлость.

У девушки выговор не лондонский. Интересно, какова ее история?..

Седовласая госпожа Астингтон, управляющая приютом, уже спешила им навстречу:

– О, леди Мейберри! Как мило с вашей стороны… Но я надеялась, что…

Разумеется, она рассчитывала, что приедет сама Диана Родгард или, на худой конец, одна из старших патронесс, а не она – молоденькая, легкомысленная, да еще и с сомнительной репутацией.

– Прекратилась подача воды, – поспешно объяснила управляющая. – Я сообщила властям, миледи, однако никто и не подумал что-то предпринимать…

– Давно это случилось? – спросила Джорджия, изо всех сил стараясь казаться опытной и знающей.

– Два дня назад, миледи! Ну, по крайней мере именно тогда я поняла, что резервуар пуст. Обычно он наполняется до краев трижды в неделю, и, возможно, мы слегка просрочили уплату по счетам.

– А у ваших соседей та же история? – спросил Дрессер.

– Да вроде бы никто не жаловался, милорд.

– Вы позволите мне осмотреть резервуар?

Дрессер явно перехватил у нее инициативу, но если он разбирается в проблемах такого рода, то это просто отлично.

– Позвольте представить вам лорда Дрессера, миссис Астингтон, – торопливо сказала Джорджия. – Он мой… добрый советчик.

Пожилая женщина присела в реверансе:

– Как это любезно, милорд! Пойдемте со мной.

Джорджия последовала за ними, с интересом осматривая внутреннее устройство приюта. Прежде она никогда не заходила далее гостиной и столовой.

Тут было чисто и опрятно – ничуть не хуже, чем в большинстве недурных гостиниц, что было добрым знаком. Почти все двери были затворены, но в одной из комнат она заметила четырех девушек, обучающихся грамоте, а на кухне три поварихи и две воспитанницы готовили обед. Все они низко приседали в реверансе, приветствуя пришедших, и казались вполне жизнерадостными, невзирая на то что были отвергнуты обществом. Насколько Джорджия могла заключить из того, что ей рассказывали, откровенных бесстыдниц тут было ничтожно мало.

Дрессер ожидал ее у подножия небольшой лестницы, ведущей куда-то вниз.

– Вы прежде бывали во внутренних покоях?

– Нет, не было необходимости, – стараясь сохранять достоинство, ответила Джорджия. – А что там, внизу?

– Резервуар для воды.

Джорджия, спустившись, сморщила нос, – тут было сыро и попахивало гнилью. Она втайне радовалась, что надела простенькое платье, которое не жаль будет запачкать. Она увидела объемистый свинцовый резервуар и трубу, которая вела в его нутро. Джорджия догадалась, что именно через эту трубу внутрь поступала вода. В ее доме на Биллинг-роуд она никогда не интересовалась, как работает система водоснабжения: просто платила пять гиней в год, и вода всегда была в ее распоряжении.

– Стало быть, резервуар наполняется трижды в неделю? – уточнила она.

– Да, леди Мейберри, – подтвердила миссис Астингтон.

– А куда ведет вот эта труба?

– К кухонному насосу, мадам.

– Ах вот как.

На Биллинг-роуд у них не было насоса – слуги просто бегали к резервуару с ведрами. Джорджия пожалела, что не знала раньше о том, что такое возможно… Ничего, в ее собственном доме насос непременно будет!

Дрессер поднялся по деревянным ступеням и заглянул внутрь резервуара.

– Да, там почти пусто. К тому же резервуар отчаянно нуждается в очистке.

– Позвольте, я взгляну, – сказала Джорджия.

Дрессер помог ей подняться. Дно резервуара было покрыто толстым слоем слизи.

– Неудивительно, что никто не пьет отсюда воду. А питьевая вода у вас есть?

– Нет, мадам, – ответила миссис Астингтон. – Все мы пьем слабое пиво.

У себя дома Джорджия раскошеливалась как на некрепкое пиво для питья, так и на питьевую воду, которую доставляли из старых меловых шахт. Она готова была уже предложить оплату доставки питьевой воды в «Приют Данаи», как вдруг вспомнила, что денег теперь у нее в обрез.

А Дрессер уже со знанием дела простукивал трубу:

– Возможно, нерадивый рабочий просто вовремя не повернул стопорный кран, однако я предполагаю, что в трубу что-то попало и застряло в ней, госпожа Астингтон. Речные рыбы и даже угри порой попадают в трубы, я про такое слышал.

– Господи, спаси! – воскликнула миссис Астингтон, перепуганная этим куда сильнее, чем толстым слоем грязи на дне резервуара.

Тут Джорджия вспомнила, что разрешить проблему поручено ей, и спустилась по ступенькам.

– Я распоряжусь, чтобы трубу тщательнейшим образом проверили, миссис Астингтон. А как вы пока обходитесь?

– Девушки ходят с ведрами к насосу в Блэк-Булл-лейн, мадам.

– Я также распоряжусь, чтобы в ближайшее время вам доставляли воду в бочонках. И ассигную на это нужную сумму.

Наверх она поднималась с чувством исполненного долга и с величайшим желанием вдохнуть наконец свежего воздуха. Когда Джорджия проходила мимо кухни, то помешкала. Подойдя к девице на вид лет семнадцати, которая нарезала айву для просушки, она сказала:

– Ломтики должны быть тоньше, иначе загниют. Вот смотри! – И, взяв нож, она отрезала тончайший ломтик.

Уходя из кухни, Джорджия ни секунды не сомневалась, что, как только она уйдет, девчонка примется за старое. Приходилось признать, что некоторые не желают быть прилежными и усердными, даже если к ним хорошо относятся. Она знала, что одна девушка сбежала из «Приюта Данаи», прихватив с собой внушительную стопку сорочек из прачечной. Тогда Диана Родгард отказалась разыскивать преступницу, однако после инцидента в двери всех чуланов врезали прочные замки.

Джорджия пообещала себе отправить подробный отчет леди Родгард, а также обеспечить доставку воды в бочках, и с чувством выполненного долга покинула приют вместе с Дрессером.

– Рыба в трубах? Такое бывает? – спросила она.

– Я про такое слышал.

– Откуда, можно узнать?

– Мне стало интересно, как работают различные коммуникации столь большого города. Под лондонскими мостовыми таится сложнейшее хитросплетение труб, каналов, стоков…

Джорджия опасливо взглянула себе под ноги:

– Мне вдруг показалось, что под этой вот мостовой на самом деле пугающая пустота.

– А под каменной кладкой текут грязные сточные воды.

– А за городом – чистота и благолепие, ведь так? – язвительным тоном сказала Джорджия. – И воздух куда здоровее, даже когда по полям разбрасывают навоз для удобрения? Здесь по крайней мере масса развлечений и множество замечательных людей, общество которых, по вашему собственному утверждению, вам приятно.

– Признаюсь, это так. А теперь расскажите, что это за «Приют Данаи».

– Это благотворительный приют для служанок, которые… забеременели. В большинстве случаев бедняжек соблазнили или даже изнасиловали хозяева. А этот гадкий резервуар нужно регулярно очищать – думаю, я смогу этого добиться.

– Как вы, однако, расторопны… и в домоводстве знаете толк.

Джорджия уже устроилась в портшезе и расправляла юбки.

– Леди надлежит хорошо знать все, чем занимаются ее слуги, – так же как капитану судна необходимо знать обязанности всех на борту вплоть до последнего матроса. Сами понимаете, это не значит, что капитан станет с охотой драить палубу.

Дрессер улыбнулся:

– И вы не будете сушить айву на зиму?

– От души надеюсь, что мне не придется этого делать!

– А я от души благодарю вас за экскурсию в одно из сокровенных мест Лондона. Могу ли я ответить любезностью на любезность и пригласить вас туда, где вы никогда не бывали прежде?

Джорджия изумленно воззрилась на него:

– Не думаю, что здесь есть места, где я не бывала… разве что неподобающие для истинной леди.

– Мои флотские друзья показали мне чудесный кабачок, где мы можем вкусно пообедать отменным пирогом с добрым элем.

– Пирогом? С элем?

– О, моя бедная леди Мей, вы еще даже не начинали жить! – И Дрессер указал направление лакеям.

Спустя три часа Джорджия покинула трактир «У Долли» рука об руку с Дрессером, пребывая в прекрасном настроении, чему немало способствовал отменный портер, которому оба воздали должное. Впрочем, сейчас ей было не так уж и важно, от чего именно голова у нее шла кругом. Джорджия далеко не всегда ограничивалась в своих развлечениях строгими рамками аристократического общества, однако никогда прежде не ела на обед пирог с говядиной и не запивала его элем, сидя за длинным столом в компании дюжины морских офицеров.

Офицеров, надо сказать, ее появление сразило наповал – дамы крайне редко захаживали к Долли Потт. А уж когда Дрессер представил ее друзьям, те окончательно лишились дара речи. Отчасти их изумление объяснялось ее высоким титулом, однако она поняла, что некоторые знали, кто такая леди Мей, и, возможно, отчасти были осведомлены о ее неоднозначной репутации.

Впрочем, все были с ней безукоризненно почтительны, здесь не было и тени холодности, что объяснялось как хорошим воспитанием, так и – уважением к Дрессеру. Она тотчас поняла, что здесь его любят и почитают.

Джорджия была в восторге, словно могла поставить это себе в заслугу, что было совершенно не так. Ей радостно было видеть Дрессера в привычной для него среде, как бы далека эта среда ни была от ее привычной.

Очень скоро Джорджия освоилась в таверне, и не в последнюю очередь в этом повинен был эль. Темный и крепкий, он сначала показался ей странным на вкус, однако она вскоре привыкла. Джентльмены слегка заигрывали с ней, однако никто не преступил правил приличия. Она понимала, что они вели бы себя так же с любой молодой леди, потому что ни одной женщине не понравится мужское пренебрежение, но в целом с ней обходились точь-в-точь, как если бы она была мужчиной, другом, которого привел Дрессер. С ней вели себя как с чужаком, но все же вполне дружелюбно.

Ее заворожили истории о флотской жизни и дальних странах, хотя она понимала, что моряки выбирают те случаи, что поприличнее. Пирог оказался божественным, и эль был ему под стать.

Джорджия отослала портшез в родительскую резиденцию, и вот теперь они не спеша шли по Пэлл-Мэлл в сторону дома.

– Не припомню, когда я в последний раз так наслаждалась… и было ли такое вообще, – честно призналась Джорджия.

– Может быть, в благодарность вы хотя бы намекнете на то, каким будет ваш костюм на маскараде?

– Вот еще!

– Но ведь мы поедем туда вместе, так что сохранить тайну вам все равно не удастся.

– Именно чтобы сохранить тайну, я намерена ехать туда одна!

– Хитро. Однако готов поставить тысячу фунтов, что тотчас вас узнаю!

– Да полно, есть ли у вас свободная тысяча? – с вызовом спросила Джорджия.

– Вы правы, такие деньги на ветер я бросать не стану. Тогда на что мы с вами можем поспорить?

– Поспорить?

– Спорю, что узнаю вас задолго до того, как гости снимут маски.

– Ну, тогда условия спора нужно слегка подправить: выиграет тот, кто первым узнает другого!

– Справедливо. Но подходящий приз для победителя нелегко выбрать.

– Мы с вами такие разные, – согласилась Джорджия. – Вы мужчина. А я женщина. Вы бедны, а я состоятельна…

– Каждый из нас может выиграть время.

– Время?

Джорджия понимала, что беседа их перетекает в опасное русло, однако была все еще слегка одурманена элем.

– Победитель получает право в течение четверти часа обходиться с побежденным по своему усмотрению.

Она мигом протрезвела.

– Но это немыслимо!

Однако вместо того чтобы спорить или уговаривать, Дрессер сказал:

– Вы мудры, леди. Надобно оговорить еще одно условие нашего пари. Проигравший не должен быть разочарован.

– Тогда к чему этот спор?

– Так вы жаждете разочарования?

– Ну… я рассчитываю на сильные ощущения.

– Именно ради этого и затевается любое пари, – улыбнулся Дрессер. – Впрочем, даже если вы выиграете, я обещаю вам сильные ощущения. А что вы потребуете от меня в эти четверть часа?

Это был прямой вызов, даже наглость, поэтому Джорджия высказала самое ужасное, что пришло ей на ум:

– Вы догола разденетесь передо мной!

– Готов проделать это прямо здесь и сейчас, если вы того хотите.

Она оглядела улицу, заполненную людьми.

– Вы не посмеете!

– Пардон, вы хотели сказать, что это вы не посмеете.

– Конечно! Иначе моя репутация будет погублена навеки.

– Тогда и я не стану. Думаю, вам не стоит видеть подобное – вы наверняка завизжите во всю мочь!

– Ах, как беззастенчиво вы блефуете, сэр!

– Нет, это вовсе не блеф. Мужчины частенько видят друг друга нагими – например, мы раздеваемся после боя, чтобы смыть с себя кровь, или когда плаваем в море, или в публичном доме… О, пардон, мадам! Я хотел сказать, что обнажиться для меня не проблема.

Джорджия понимала, что самое время возмутиться и прервать крайне неприличный разговор, однако устоять было выше ее сил… как и устоять перед рискованным пари! В конце концов, всего каких-то четверть часа, и ей обещано, что она не будет разочарована.

Здравый смысл в ней боролся с одурманенным элем сознанием – и позорно проиграл.

– Давайте уточним условия нашего пари. Если я узнаю вас раньше, чем вы меня, в моем распоряжении окажутся пятнадцать минут, в течение которых вы будете всецело мне подчиняться.

– Ровно до тех пор, пока происходящее будет мне приятно, – напомнил ей Дрессер, однако глаза его озорно сверкнули.

«Но если он разденется перед мной, то явно не разочаруется». От этой мысли Джорджию бросило в жар. Ведь она никогда прежде не видела обнаженного мужчину. Никогда…

– Ну а если выигрываю я, – сказал он, – я потребую того же от вас.

Раздеться? О нет, не может быть… И потом, это сильно бы ее расстроило. И все же…

Когда-то она держала в руках пойманную птичку и помнила, как у той колотилось сердечко.

О, этот страх перед неизведанным! Страх перед новым всесокрушающим скандалом! Но более всего страшилась она сейчас нарастающего в ней возбуждения.

И здравый смысл победил.

– Я не могу допустить нового скандала вокруг моего имени.

– Мы с вами живем под одной крышей. Ваши родители спят неподалеку. Но никто ни о чем не узнает. Никогда. Даже если я выиграю пари, то не разочарую вас. Я никогда не огорчу вас, Джорджия.

Взглянув ему в глаза, она поняла, что Дрессер говорит правду. Впрочем, она всегда знала, что он не лжец. Ему можно было доверять во всем, и это… это делало приключение вполне вероятным.

– Ну хорошо, – решилась она. – В конце концов, я совершенно уверена в своей победе. Вы очень приметны на вид, а я запрещу матери заговаривать со мной на маскараде, чтобы не обнаружить себя.

– Вы хоть понимаете, насколько сузили сейчас круг моих поисков?

– Проклятие! Но я все равно уверена, что выиграю. Ну а когда выиграю, то вправе буду настоять, чтобы мы с вами в течение четверти часа читали вслух молитвы.

– Да, и будете иметь на это полнейшее право, – согласился Дрессер. – Но вы этого не сделаете.

Джорджия вскинула голову. Впрочем, этот наглец прав, как всегда! И ужасающее пари обещало сделать ночь незабываемой…

И тут Джорджия опомнилась. Маскарад! Ее костюм!

– Боже мой, который час?

Дрессер вынул часы:

– Половина пятого.

– О боже праведный! До отъезда на маскарад остается всего четыре часа! – И она ускорила шаг. – Я еще должна зайти к модистке для последней примерки. А вы меня проводите и оставите у дверей, Дрессер, – сурово приказала она. – Не желаю, чтобы вы даже краешек моего платья увидели.

Спеша в новом направлении, Дрессер поинтересовался:

– А какой самый интересный карнавальный костюм вам приходилось видеть?

– Помимо моего собственного? – усмехнулась Джорджия. – Пожалуй, костюм русалки, причем создавалось полное впечатление, что она сидит на скале.

– Впечатляет, однако создает ряд проблем. К примеру, в Неаполе я как-то видел одного гостя в костюме галеры…

– Интересно, как он умудрялся танцевать?

– А никак. Собственно, как и те двое несчастных, которые изображали двугорбого верблюда.

– Увы, не продумано до конца.

– А ваш костюм позволит вам танцевать?

Джорджия сурово взглянула на Дрессера:

– Даже не пытайтесь меня подловить, сэр!

Дрессер рассмеялся:

– Как бы то ни было, я все равно узнаю вас, даже если вы наденете рыцарские доспехи!

– В духе Жанны д'Арк? О нет, этот образ идет совершенно вразрез с темой маскарада. Однако мы прибыли на место, и вы можете быть совершенно свободны.

На крыльце дома модистки Дрессер поцеловал ей руку:

– Благодарю за прекрасный день.

– А вам спасибо за новые впечатления и прекрасный обед! Увидимся на маскараде. Где я, – прибавила она с улыбкой, – первая узнаю вас!

Дрессер с улыбкой следил, как Джорджия входит в дом, а затем направился прочь, куда глаза глядят.

И все же этот день подарил ему надежду. Однажды она сказала, что каждый человек сложен, обладает множеством граней, а сама она была бриллиантом. Леди Мей-«павлин» сегодня предстала перед ним патронессой благотворительного приюта, которая от души желала разрешить проблему водоснабжения. Она прекрасно обучена домоводству, пусть даже утверждает, что терпеть этого не может, – стоило видеть, как она наставляла юную девочку на кухне!..

Он вспомнил, как она поначалу смутилась, войдя в таверну с низким потолком и полом, посыпанным соломой, где стояли длинные столы, за которыми сидели представители самых различных сословий. Ее явно не напугала компания его друзей, и она в мгновение ока всех очаровала – впрочем, возможно, и сама была слегка очарована. Она с интересом слушала их рассказы и совершенно впопад задавала вопросы, рада была узнать новое – про обычаи дальних стран, к примеру. Возможно, ее могло бы заинтересовать скромное загородное поместье и общество ближайших его соседей?

Однако Дрессер не дал воли своему оптимизму. Загородное поместье вовсе не борт корабля или экзотический остров. До своих шестнадцати лет она прожила в деревне, и если даже ее обучили всему, что касается домоводства, сыроварения, пивоварения, прачечных, газонов и садов, она, не исключено, терпеть не может всем этим заниматься.

Поместье Дрессер куда скромнее, нежели Эрне. Он употребил бы слово «уютнее», если бы был настроен оптимистично. Однако ему нужна жена, которая не только умеет резать айву, избавляться от моли и жучков и штопать занавески, но и искренне желает всему этому посвятить жизнь.

Дрессер никогда не был пустым мечтателем – и все же его в конце концов заворожили сладкие голоса сирен. Однако это не мешало ему предвкушать маскарад и результат их безумного пари. И не важно, кто победит!

Глава 22

Около девяти вечера Джорджия в последний раз оглядела себя в зеркало, прикидывая, все ли сделала, чтобы остаться неузнанной. Нет, Дрессеру явно не под силу будет ее узнать, ведь каждый дюйм ее тела тщательнейшим образом прикрыт.

Смастерить костюм голубя мира было делом крайне непростым – ведь одеяние должно было быть удобным, красивым, и сшить его надо было очень быстро. И все же она сумела это сделать, притом не слишком потратившись. Самым сложным элементом костюма была, разумеется, маска голубя, которая удивительно походила на настоящую голубиную головку: клюв располагался сразу под шапочкой из белых перьев, а нижняя часть лица оставалась открытой. Белые перья закрывали затылок и спускались на плечи, смешиваясь с распущенными и густо напудренными волосами.

Это была находка Джейн – впрочем, она вовремя поняла, что настоящие голубиные перья слишком мелкие, к тому же их потребовалось бы чересчур много, – поэтому сообща решили использовать белые гусиные перья – они прикрывали всю спину и спускались вниз до пят, формируя роскошный голубиный хвост.

В качестве основы для костюма Джорджия хотела надеть греческое платье, но Джейн отговорила ее. В итоге они остановили свой выбор на весьма скромном по крою платье из белоснежного шелка с высоким воротом, под который Джорджия надела корсет. Кринолин она отвергла, надев лишь небольшой валик на бедра, чтобы ткань юбки красиво ниспадала. Поверх юбки был предусмотрен чехол из тончайшего газа, вырезанный в форме птичьих перьев.

Желая окончательно запутать Дрессера, Джорджия накрасила губы ярко-алой помадой и надушилась неизвестными ему духами, купленными специально для этого случая. Аромат был легким – она терпеть не могла тяжелые запахи, – но в нем явственно угадывалась нотка розы.

С улыбкой она взглянула на книгу, которую ей принесли час назад. Это был подарок от Дрессера. Джейн утверждала, что это был трактат о языке цветов, однако книга была еще и надушена, поэтому Джорджия так и не рискнула к ней прикоснуться. Она попеняет ему потом за то, что он пытался поймать ее в ловушку, использовав сильный пряный аромат. Она даже Джейн попросила тщательно вымыть руки, прежде чем прикасаться к ее костюму.

Теперь Джорджия еще сильнее желала выиграть пари, поэтому принялась тренироваться говорить непривычным для нее высоким, мурлыкающим голосом. Да, это должно сработать. Нынче ночью ее ждет захватывающее дух открытие, и если у нее достанет этого самого духу потребовать своего приза, он разденется перед ней донага!

Однако прежде ей предстоит предстать перед высшим светом во всем своем блеске.

Леди Мей никогда ничего не страшилась, однако теперь ощущала где-то внутри предательский трепет и втайне радовалась, что по крайней мере первый час празднества она будет в маске.

Она кивнула своему отражению в зеркале:

– К бою готова!

– Это вовсе не бой, миледи.

– Это будет именно бой, да еще какой!

Стратегия ее была проста. Она выбрала образ, представляющий собой квинтэссенцию чистоты, и вести себя станет соответственно. Когда же она снимет маску в виде голубиной головы, голубиная чистота останется при ней. Разумеется, никакому трюку не под силу будет уничтожить всю грязь, связанную с ее именем, тут нужно время, но пытаться изменить ситуацию необходимо.

Скандал вокруг письма утих сам собой просто потому, что письмо так и не было обнародовано. А тогда, на балу, это было обещано – и теперь, если верить Бэбз и другим, большинство посчитало слух клеветническим. Многие даже устыдились, что так безоглядно поверили в эту чепуху, и чувствуют себя виноватыми, а потому будут к ней благосклонны. Стало быть, Элоиза, сама того не желая, оказала ей добрую услугу – она лопнула бы от злости, узнав об этом! Дрессер же оказал помощь куда более неоценимую, спрятав письмо. Сама бы она никогда и не подумала об этом.

Джорджия надела поверх костюма непроницаемо-черный плащ с капюшоном, скрывший все, кроме лица. Если Дрессер и впрямь вздумает шпионить за ней, то мало что разглядит. Джейн несла голубиную голову в ярко-алом мешке для одежды. Этот цвет выбран был специально, чтобы сбить с толку. Родители согласились поехать на маскарад отдельно от дочери. Они уже уехали и теперь прислали за ней карету, которая ожидала у крыльца.

И вот Джорджия ехала на маскарад, сопровождаемая одной лишь Джейн, если не считать кучера и двух вооруженных лакеев. Вскоре они примкнули к веренице карет, направляющихся в Карлайл-Хаус. Она взглянула на сверкающий огнями дом.

– Потрясающая красота!

– Да уж, миледи, – кивнула Джейн. – И в каждом окошке – картины мира и процветания, и как ярко они освещены!

– И гирлянды из фонариков в форме корон. Мадам Корнильюс превзошла самое себя! Что ж, и мы в грязь лицом не ударим. Давай-ка голубиную голову, Джейн!

– Лучше вам подождать, миледи, покуда мы не доедем. Там наверняка будет помещение для переодевания.

– Ну нет, я намерена явиться на маскарад в полном костюме.

– Уж не знаю, отчего вы так озабочены тем, чтобы вас нипочем не узнали, миледи! Через какой-нибудь час все снимут самые громоздкие детали костюмов и пустятся в пляс.

– До того самого времени мне важно оставаться неузнанной. У меня пари… с другом. Поторопимся.

Джорджия сбросила плащ. Джейн достала маску в форме голубиной головы и аккуратно надела ее поверх распущенных и напудренных волос госпожи, тщательно расправив белые перышки.

– Ну что, хорошо смотрится? – спросила Джорджия. – Ах вот бы зеркало…

– В гостиной будет уйма зеркал, – сказала Джейн.

– Ну прошу, снизойди к моей слабости – ведь ты всегда добра!

– Даже тогда, когда вы заходите порой чересчур далеко, миледи.

– На этом маскараде я намерена вести себя более чем бе-зупречно. Я тебе это клятвенно обещаю!

И это она сказала совершенно искренне. Выпрямившись на сиденье, чтобы ненароком не помять костюм, Джорджия уверяла себя, что Дрессер никак не сможет ее узнать.

– Вот полумаска – наденете ее после. – Джейн сунула в кармашек платья Джорджии шелковую маску в форме кошачьих глазок. – А вот и ваш веер. Кажется, мы приехали. Надеюсь, все будет прекрасно.

– Конечно, Джейн. А ты от души развлекись в комнате для прислуги.

Джорджия степенно вышла из кареты, сбросив плащ на руки Джейн. Реакция гостей ее весьма обнадежила. Частенько, приезжая на великосветские маскарады в костюмах, сверкающих драгоценными камнями, она слышала восторженные аплодисменты и крики: «Ура, леди Мей!»

– Голубь мира… – прошептал кто-то, и толпа зааплодировала.

Джорджия улыбнулась и смешалась с толпой великосветских щеголей.

Да, леди Мей вернулась, пусть и неузнанная, и нынче ночью все будет прекрасно!

Интерьер усадьбы мадам Корнильюс частенько оформляли в венецианском стиле – хозяйка была родом из Венеции, и знаменитые тамошние маскарады стали ее страстью. Но нынче это был просто изысканный английский дом, и единственным украшением служили гобелены, свешивающиеся с потолка.

Умно, оценила Джорджия. Они похожи на военные знамена, однако сегодня это знамена мира и процветания. Она увидела изображенные на гобеленах рукопожатия, деревенский праздник урожая, льва с ягненком и купеческий корабль.

– О-о, голубь мира! – воскликнул джентльмен в тоге. – Как это умно…

Джорджия почтительно поклонилась лорду Сандвичу, не сбавляя шага. У нее не было охоты болтать с министрами, поэтому она лишь молча поклонилась им. Один из джентльменов хмыкнул:

– А я думал, голуби умеют лишь ворковать.

Джорджия, храня молчание, стала подниматься по лестнице – она была счастлива, что Уэйвени не узнал ее. Никто не узнавал ее, а это означало, что сейчас она совершенно свободна.

Свободна от прошлого. Свободна от ожиданий. Свободна от скандалов и подозрений.

– О, счастливый голубь! – Крестоносец поцеловал ей руку.

Деликатно высвободив пальцы, Джорджия произнесла высоким воркующим голоском:

– Вы одеты неподобающе, сэр. Какое отношение рыцарь имеет к миру?

– Я Ричард Львиное Сердце, прелестная голубка, великий английский воин. И стою на страже мира.

– Но совершаете при этом кровопролитие…

Тут она заприметила еще одного вооруженного воина и принялась поддразнивать его.

– А я святой Георгий, – объявил он, потрясая копьем, – убийца французского дракона. А сопровождает меня, разумеется, прекрасная Британия!

Это лорд Тремеллин, поняла Джорджия, а роскошная пышнотелая Британия – его супруга, лицо которой почти не скрывала узенькая полумаска. На голове у нее был шлем, а в руках щит и меч, как и изображалась Британия на монетах. Доспех был чересчур тяжел для великосветской дамы, однако Нерисса Тремеллин не могла позволить себе ударить в грязь лицом и не поскупилась на костюм…

– Сколько кругом оружия, – вздохнула Джорджия. – Бедный голубь мира едва не плачет.

– Оружие призвано защитить мир, глупая голубка! – воскликнула леди Тремеллин. – Лети-ка отсюда!

И чета Тремеллинов поспешила прочь, избавив Джорджию от необходимости отвечать.

Они с Нериссой Тремеллин некогда были соперницами в красоте, но сейчас дело было в ином. Леди Тремеллин была общепризнанным эталоном достоинства и добродетели – в этом леди Мей и не пыталась ей соответствовать. Однако Нериссе явно недоставало одной из благородных добродетелей, а именно доброты. Когда разгорелся скандал вокруг имени леди Мейберри, Нерисса с радостью подлила масла в огонь. Если бы она была тогда на балу у Уинни, Джорджия именно ее заподозрила бы в манипуляциях с письмом.

Тут она вспомнила некстати, что злодей, состряпавший гнусную фальшивку, все еще не найден и вполне может быть здесь. Скорее всего он здесь! Джорджия усилием воли поборола страх, чтобы никто ничего не заподозрил, и принялась высматривать среди гостей Дрессера. У него тоже было мало времени, чтобы придумать костюм, и опытом Джорджии он отнюдь не обладал, поэтому наверняка одет сейчас довольно просто. Невинно поглядывая на мужчин, она отметала их одного за другим – всем недоставало роста и мужественности сложения. Полно, не прибег ли он к какой-нибудь хитрости?

Она придирчиво рассматривала высокого араба в тюрбане с огромным животом, когда кто-то окликнул ее:

– Милая голубка, вы принесли оливковую ветвь?

Она обернулась к мужчине, облаченному в тогу. Прежде чем ответить на его вопрос, Джорджия развернула веер, расписанный зелеными оливковыми веточками:

– А вы, сэр, видимо, голосуете за мир в сенате.

– Только если его условия покажутся мне разумными, – улыбнулся он.

Джорджия слегка шлепнула его веером по руке:

– В таком случае голубке не о чем беседовать с вами, сэр.

И она покинула лорда Холленда, подумав, что ему лучше было бы нарядиться денежным мешком: говорили, что он нажил полмиллиона фунтов за время военной кампании в прошлом году.

Но человек в тюрбане за это время успел куда-то исчезнуть – впрочем, это был скорее всего вовсе не Дрессер. Она понимала, что узнает его, во что бы он ни нарядился.

Дрессер искал глазами Джорджию.

Среди гостей было не менее дюжины рыжеволосых королев Елизавет, платья которых в стиле Тюдоров скрывали многое, но не все. По крайней мере ни у одной из них не было в движениях пленительной грации, свойственной леди Мей.

Еще больше было тут Британий, одетых с разной степенью откровенности, однако Джорджия явно не рискнула бы столь дерзко обнажиться. Слишком щекотливо было ее нынешнее положение. Это позволило исключить еще массу леди, одетых в греческие туники и изображавших тех или иных богинь. Многие щеголяли, украшенные цветочными гирляндами или греческими тиарами, а другие держали в руках рог изобилия или снопы пшеницы. Он внимательно пригляделся к одной леди, прическа которой была искусно декорирована фруктами и цветами. Отважилась бы Джорджия надеть столь нескладный костюм? Даже чтобы выиграть пари, изображать аллегорию плодородного поля не стала бы подобно вон той леди, из костюма которой во все стороны разлетались зерна пшеницы.

Так где же она? И узнает ли его?

Ему безразлично было, выиграет он или проиграет, однако вызов бросил именно он и сожалел теперь, что выбрал костюм Нептуна, бога морей: намек был слишком очевиден. Оставалось уповать на просторную мантию, в которой он выглядел толстым, а также на парик и бороду, почти целиком скрывавшие его лицо.

Он рад был лишь тому, что проклятого шрама не было видно вовсе.

Мастерица-швея, работающая при театре, вырезала из зеленой ткани некое подобие водорослей, из которых смастерила длинные волосы и бороду Нептуна. Она же выдумала маску зеленого цвета, почти прикрывшую щеки. При помощи театрального клея он закрепил на лице бороду и усы, и кожу теперь пощипывало. В довершение всего ему отчаянно мешал тяжелый трезубец, но от него можно будет избавиться, как только начнутся танцы.

– Я бросаю вам вызов, сэр, – прозвучал вдруг незнакомый хрипловатый женский голос. – Вы явились на маскарад во славу мира с оружием в руке!

Он оглядел женщину в маске, одетую в великолепное зеленое шелковое платье.

– Но вы, мадам, похоже, вовсе пренебрегли маскарадным костюмом.

Накрашенные губы растянулись в улыбке.

– Зеленый – цвет надежды, сэр, и цвет плодородия. К тому же как хозяйка дома я имею ряд неоспоримых прав. Поэтому отдайте ваше оружие, будьте так любезны.

Дрессер почтительно поклонился:

– Мадам Корнильюс, ваше имя знаменито не менее, чем ваши таланты. И это вполне заслуженно.

– Изысканная лесть не спасет вас, лорд Нептун, тема маскарада вынуждает меня конфисковать любое оружие.

Она властно протянула руку, и Дрессер протянул ей тяжелый трезубец.

– Счастлив подчиниться вам, мадам. К тому же он ужасно мне мешает. Жаль, что самого смертоносного оружия вы не можете конфисковать – я имею в виду женскую красоту.

Хозяйка передала деревянный трезубец лакею, уже сгибавшемуся под тяжестью разнообразного вооружения.

– Увы, джентльменам придется выживать кто как умеет.

Мадам Корнильюс направилась дальше, а Дрессер понял, сколь хитро все задумано. Даже затейливее, чем на балу у Хаммерсмитов. На этом маскараде неминуемо встретились представители противоборствующих политических фракций, но лишь для беседы, а не с целью противостояния, поэтому безжалостно отбиралось все хоть отдаленно напоминающее оружие.

«Куртуазные войска на паркетном поле битвы». Казалось, он сказал эти слова Джорджии целую вечность назад, когда она приехала в Лондон, чтобы помочь ему экипироваться перед балом. Тогда она предупредила его, что оружие настоящее, – и не ошиблась. Настоящее и часто тщательнейшим образом скрытое.

Но где же она? Ему непременно нужно быть подле нее, чтобы в случае чего защитить.

Неподалеку какая-то леди хмыкнула:

– Шелдон! В девственно-белых одеждах! Как это забавно.

Дрессер обернулся и увидел мужчину в костюме Елизаветинской эпохи, который, как справедливо заметила одна из рыжеволосых Елизавет, поражал белизной. Костюм открывал великолепные ноги Шелдона, которые женщины откровенно пожирали глазами.

Однако Дрессер искал здесь и вполне определенного человека – одного из тех, кто присутствовал при фатальной дуэли и, возможно, был другом Ванса. Тем временем Шелдон отчего-то не вдохновился ухаживанием Елизаветы, и та несолоно хлебавши поспешила прочь. Тут Дрессер заговорил с ним, не дожидаясь, пока еще какая-нибудь дамочка попытает счастья.

– Сэр Гарри Шелдон, если я не ошибаюсь?

– И совсем не в настроении для маскарада, Посейдон.

– Нептун… Впрочем, это одно и то же. Могу ли я пренебречь протоколом и переговорить с вами?

На лице Шелдона была лишь узкая маска, не скрывавшая противоречивых чувств: раздражение отчаянно боролось в нем с любопытством.

– Пару минут, не больше, – произнес он наконец. – Видимо, нам следует уединиться.

Они удалились от толпы гостей в более тихую часть особняка, предназначенную для парочек, которые позднее станут уединяться тут для тайных свиданий. Пока она пустовала – гости слишком были заняты, пытаясь узнать друг друга.

– Простите, что досаждаю вам, Шелдон. Я лорд Дрессер. Если вы намереваетесь завтра быть в городе, мы могли бы назначить встречу.

– Дрессер? Так это ваша кобылка победила Фэнси Фри?

– Точно так, сэр.

– Увы, завтра я отбываю в Лейборн, как только проснусь… Или даже не ложась в постель, если ночка будет веселая. Так чем же могу быть вам полезен?

Выбора не было, и Дрессер решил сыграть ва-банк.

– Я намерен помочь леди Мейберри выяснить все, что возможно, по поводу злополучной дуэли.

– Так и вы угодили в ее тенета! Ну, если вы доискиваетесь истинной причины дуэли, то прошу учесть: мне не верится, что между Джорджией Мейберри и Вансом была любовная связь. Но вам теперь не удастся это доказать.

– Вы были на дуэли в качестве секунданта? – спросил Дрессер.

– Нет. – Помолчав, Шелдон прибавил: – Однако я волновался, поэтому прибыл к месту поединка, чтобы убедиться, что все будет по правилам. Накануне ночью мы все порядочно перепились, но я довольно быстро протрезвел. Я пытался даже отговорить обоих драться, однако Ванс уперся: дескать, ему брошен вызов, ну а Мейберри это подтверждал. Ну, вы же знаете, как порой слабые люди рвутся в бой, когда обстоятельства их к этому вынуждают?

– Увы, да.

– Впрочем, Ванс довольно легко отнесся к происходящему. Он утверждал – не помню дословно, – что поединок будет чистейшей формальностью. От Кейли, секунданта Мейберри, проку было мало – он был совершенно зеленый с похмелья и весь трясся от ужаса. Вот я и решил присутствовать при поединке, дабы убедиться, что все правила соблюдены. И смею вас уверить: никто их не нарушил. Это был честный бой.

– Можно ли назвать честным боем, если опытный боец сражается с малоопытным?

Шелдон пожал плечами.

– Впрочем, дуэльный кодекс об этом умалчивает, – продолжал Дрессер. – Я читал судебный протокол. Ваши показания ничего не проясняют, однако из слов Кейли легко заключить, что Ванс нанес противнику смертельный удар намеренно. Полагаете, это произошло сгоряча?

Дрессер не рассчитывал, что Шелдон ответит, однако тот, подумав, сказал:

– Нет. Думаю, Кейли совершенно прав. Бедняга до сих пор казнит себя.

– Так почему Ванс умертвил Мейберри?

– Черт меня побери, если я знаю! Ему даже пришлось бежать за границу.

– А вы совершенно уверены, что он покинул Англию? – спросил Дрессер.

Шелдон нахмурился:

– Полагаете, он может скрываться где-то здесь? Однако с тех самых пор ни одна душа его не видела – он просто не смог бы столь долго воздерживаться от привычных ему забав. К тому же он ведь прислал письмо из Колони, разве не так? Ну, то самое, которое всплыло на балу у леди Треттфорд.

– На самом деле никакого письма не было. Все это лишь слухи. А вам знаком почерк Ванса?

Шелдон фыркнул:

– Что? Вы полагаете, мы состояли с ним в переписке? Ничуть не бывало. Я получал от него лишь наспех нацарапанные долговые расписки. Если я ответил на все ваши вопросы, позвольте мне откланяться.

– Так вы не хотите помочь леди Мейберри восстановить репутацию, пострадавшую в результате наветов?

– Я не имею привычки сражаться с ветряными мельницами, Дрессер. Да и вам от души советую бежать подальше, покуда она окончательно не заморочила вам голову. Прощайте!

Дрессер не узнал ровным счетом ничего нового, однако одна деталь получила подтверждение: Чарнли Ванс намеренно умертвил лорда Мейберри.

– Так вы нынче в образе голубки, Джорджия?

Джорджия повернулась к широкоплечему мужчине, облаченному в белоснежное одеяние эпохи Тюдоров.

– Как вы узнали меня, Шелдон?

– Я узнал ваши руки.

Джорджия нахмурилась. Да, она сняла обручальное колечко, однако не подумала, что ее руки вполне узнаваемы.

– Мне следовало надеть перчатки. А какое отношение ваш костюм имеет к идее мира?

– Он бел, словно флаг перемирия, к тому же позволяет продемонстрировать ноги.

– Думаете, королева Бесс ввела в моду короткие штаны ради собственного увеселения?

Шелдон хихикнул:

– Будь я монархом, декретом ввел бы коротенькие платьица для леди. Однако вы одеты в высшей степени целомудренно. Помню тот ваш костюм богини…

Джорджия шлепнула его веером:

– Не смейте так шутить! Однако мне нужно вас кое о чем спросить. Получали ли вы когда-либо письма от Чарнли Ванса?

– Что-о-о?

– Может быть, вы знаете, есть ли у него семья? Ну, кто-нибудь, кому бы он мог писать?

– Черт побери, Джорджия, ведь между вами с Вансом ничего не было?

– Никогда! – Джорджия едва не выкрикнула это в полный голос. – Нет, Шелдон, нет, – сказала она уже куда тише, – просто мне нужно отыскать его, заставить сказать обо мне правду!

– Как и вон тому Нептуну. Оставьте все как есть: чем меньше ворошить прошлое, тем скорее слухи утихнут.

– Вон тот Нептун, говорите вы? – Джорджия улыбнулась морскому богу с кудрями из водорослей, облаченному в просторную мантию. А недурной костюм получился. – Благодарю вас, Шелдон!

– Может, поблагодарите меня поцелуем?

– Могу вас только клюнуть, – сказала Джорджия и ткнула голубиным клювом щеку Шелдона.

Направляясь в сторону Дрессера, она ликовала. Пятнадцать минут безраздельного владычества!

– Голубка, символ чистоты. Прекрасный выбор, – раздался вдруг знакомый голос.

Селлерби.

Она вознамерилась было проигнорировать его, однако Селлерби последнее время был на удивление на себя непохож, и непонятно было, чего от него ждать. Джорджия решила на всякий случай быть вежливой. Но боже праведный, он был в костюме ангела! Белоснежный балахон, нимб и уморительные крылья! Вспомнив про Благовещение, она с трудом подавила смешок. Впрочем, видимо, не вполне в этом преуспела.

– Насмехаетесь надо мной? – холодно спросил Селлерби.

– Прошу, простите! Просто некстати вспомнила одну шутку. – Джорджия огляделась. Дрессер исчез.

– И все же вы надо мной смеетесь!

Лощеный и воспитанный Селлерби сегодня был поразительно невежлив.

– Разумеется, нет, – мягко сказала Джорджия. Теперь, когда узнала Дрессера, спешить было некуда – она найдет его тотчас же, как избавится от Селлерби. – Не могу объяснить вам всего. Есть шутки, которые не стоит повторять. Ваш костюм великолепен, поздравляю вас!

Селлерби поклонился:

– Ваш также изумителен, однако ваши прекрасные губы вовсе не нуждаются в помаде.

– Это всего-навсего часть игры, чтобы было труднее узнать меня. А теперь мне пора.

– И все же я вас узнал.

– И как вам это удалось?

– Ну… у меня свои методы.

Селлерби ухмыльнулся, и в душу Джорджии закралось подозрение.

– Вы подкупили слуг? Селлерби, как вы могли? Это же запрещенный прием.

– В любви, как и на войне, можно позволить себе пренебречь правилами игры.

– Ну, поскольку мы с вами не воюем и не любим друг друга, то прощайте, мой ангел!

Селлерби схватил ее за руку:

– Вы упустили в костюме одну деталь: ваша голубка бескрыла! Полагаю, вам непросто будет улететь от меня.

– Птицы недурно умеют ходить. – Джорджия безуспешно пыталась высвободить руку. – Прекратите, Селлерби, на нас смотрят!

– Ну и что? Милые бранятся, только тешатся.

– Я никогда не бывала серьезнее, милорд. Отпустите меня!

Селлерби ослабил хватку, и Джорджия направилась было прочь, однако успела сделать лишь один шаг и вынуждена была остановиться: Селлерби наступил на шлейф ее белоснежного платья.

Не оборачиваясь, она сказала:

– Отпустите меня, сэр, или я буду кричать.

Ей пришлось почти выкрикнуть эти слова, что тотчас сделало их с Селлерби центром внимания. Джорджия едва не плакала от злости. Наконец он подчинился.

Обернувшись, Джорджия вознамерилась отчитать его по всем правилам, однако увидела, что бедный ангел едва не задыхается, лицо его покраснело, а Нептун железной рукой тянет его прочь за крылья, закрепленные на шее.

Дрессер! Но вид у него такой, будто он собирается убить Селлерби на месте!

– Отпустите его! – закричала Джорджия.

Дрессер подчинился, но отвесил Селлерби увесистый пинок:

– Лети прочь, ангелок, или очутишься в компании своего приятеля Люцифера!

Селлерби подступил к Дрессеру, судорожно сжав кулаки, однако к ним уже спешила мадам Корнильюс:

– Джентльмены, джентльмены! У нас праздник гармонии! Не станете же вы драться из-за голубки?

Кто-то едва ли не силой увел Селлерби. С Дрессером попытались было проделать то же самое, но Джорджия жестом остановила доброхота.

– Благодарю вас, милорд Нептун.

– Я не мог видеть, как оскорбляют голубя мира, особенно на таком празднестве, – произнес Дрессер так, чтобы все это услышали.

– И я вознагражу вас, подарив первый танец. – Джорджия протянула ему руку.

Дрессер почтительно поцеловал ее пальцы и повел прочь от толпы перешептывающихся разряженных гостей.

– Убила бы этого Селлерби! – прошипела Джорджия.

– И имели бы на то самые веские основания.

Но Джорджия помнила лишь о пари. Остановившись, она взглянула на Дрессера:

– Маска, я узнала вас!

– Я тоже вас узнал.

– Вы не можете этого доказать.

– Разве стал бы я спасать незнакомого голубя? Вас подвела любовь к птичкам, моя милая.

– Черт побери! – вырвалось у Джорджии. – Никогда в жизни больше не оденусь в птичий костюм! Ну а вас, мой любезный, я узнала тотчас, как только увидела. Подумаешь, загадка! Разумеется, Нептун, хотя отсутствие трезубца несколько озадачивает.

– Трезубец у меня был, однако мадам Корнильюс отобрала оружие у всех гостей. И, как оказалось, поступила мудро.

– Вряд ли Селлерби явился на маскарад при оружии – ведь он же ангел.

– Разве вы не слышали об огненном карающем мече? Чего он от вас хотел?

– Не знаю. Мы беседовали о костюмах. Я некстати рассмеялась, но вовсе не по поводу его одежд. Мы с Лиззи шутили как-то про ангелов. Он же принял это на свой счет. Потом мы разговорились, и я поняла, что он подкупил кого-то из моих слуг и заранее разузнал, в каком костюме я буду. Ведь это низость! Ну а когда я вознамерилась его покинуть, он…

– Я разберусь с ним.

– Прошу: никакого насилия! – Джорджия схватила Дрессера за руку. – Не желаю, чтобы из-за меня еще кто-нибудь… пострадал.

Дрессер накрыл ее руку своей:

– Обещаю: никакого насилия.

Джорджия впервые за весь вечер взглянула ему прямо в глаза и улыбнулась:

– А знаете, эти отвратительные зеленые усы и борода совершенно не идут вам.

– К тому же кожу щиплет от клея. – Он потянул за бороду, которая тотчас отклеилась. – Вот. Так куда лучше. Все это я проделал единственно ради того, чтобы выиграть пари.

– Но кто из нас победил? – с вызовом спросила Джорджия.

– Возможно, мы оба. И каждому причитается по четверть часа.

Джорджию бросило одновременно в жар и в холод. Сейчас она скажет «нет», она непременно скажет «нет».

– Прекрасно, – произнесла она. – Когда же?

– Тотчас по окончании торжества.

Она ждала этого, желала этого, но сейчас вдруг ударилась в панику и лишилась дара речи.

– Промедление ничего не изменит, – сказал Дрессер.

– Но все может измениться в единый миг… Мы оба это знаем.

– Именно поэтому. Так что carpe diem[7], Джорджия. Нынче же ночью рассчитаемся по нашим долгам.

– Тогда уж «лови ночь». Что ж, хорошо. Как только все лягут спать, я… приду к вам.

Глава 23

Тут грянула музыка, знаменуя начало танцев, и гости принялись скидывать на руки подоспевших слуг детали своих костюмов, мешающие танцевать. Тут и там раздавался смех, а порой и аплодисменты – гости узнавали друг друга.

Джорджия позволила Дрессеру помочь ей снять голубиную маску, а взамен надела изящную кружевную полумаску. Дрессер передал голубиную голову Джейн, которая явно забавлялась, глядя на происходящее вокруг. Сам же Дрессер с облегчением стащил с головы зеленый парик и водрузил сверху на птичью голову.

Его зеленая маска прикрывала шрам почти полностью – видна была только малая часть, у самого краешка губ. Джорджия видела лишь совершенство черт, обрамленное густейшими кудрявыми волосами, рассыпавшимися по плечам, – и сердечко ее быстро заколотилось.

– Если бы вы жили в далеком прошлом, у вас вовсе не было бы надобности носить парик – вы отрастили бы волосы подлиннее и…

– Даже в страшном сне не представляю, что бы я делал с такой шевелюрой. Порой мне даже хотелось обриться наголо и надевать парик, когда требуется.

– Не надо! – вырвалось у Джорджии помимо воли.

Дрессер улыбнулся:

– Так вам нравятся мои волосы?

Она не стала отрицать очевидное.

– Ваши волосы тоже прекрасны, дорогая, – поклонился Дрессер, – однако какая досада, что вы их напудрили.

– Это чтоб труднее было меня узнать. И потом, голубю приличествует белизна.

– Да и ваши чересчур алые губы мне не вполне по вкусу.

Джорджия шлепнула его по руке веером:

– Вы говорите точь-в-точь как Селлерби!

– Да полно, неужто? Тогда можете высечь меня своими прекрасными ресницами.

– И вы вновь повторяете ерунду за Селлерби!

– Остается пойти и перерезать себе горло. Давайте лучше танцевать!

И рука об руку они вошли в бальный зал, сопровождаемые пристальными взглядами гостей. То, с кем леди танцует первый танец, очень много значило, и Джорджия счастлива была, что сейчас с ней рядом Дрессер. В конце концов, это вполне соответствовало слухам об их якобы помолвке. А если все думают, будто леди Мей намерена стать супругой человека более низкого сословия, то пусть думают. Со временем они узнают правду.

Однако почему-то сословные предрассудки сейчас казались ей малозначительными.

– Не смейте позволять какому-то пустоголовому ангелу подрезать ваши крылышки, – тихо шепнул ей Дрессер.

Джорджия улыбнулась ему, своему спасителю, своему надежному якорю, – и тревога оставила ее. Она рада была бы протанцевать с Дрессером всю ночь, однако приличия требовали сменить партнера на следующий танец.

За эту честь сражались между собой Уэйвени, Портерхаус и Шелдон, что заставило ее воспрянуть духом. Она избрала Шелдона. Выбери она Уэйвени, это разозлило бы его супругу, а Портерхаус, в своей незамысловатой римской тоге, казался чересчур скучным. Шелдон был куда бойчее, но она по крайней мере знала, чего от него ждать.

Дрессера увлекла в вихрь танцующих какая-то королева Бесс, чьи соски были вызывающе различимы сквозь тончайшие шелка. Она была уверена: Дрессера это развлечет.

– Из-за вас вновь разыгрываются сражения, Джорджи? – спросил Шелдон.

– Все уже об этом сплетничают?

– Увы, это так…

– Будь проклят Селлерби! – пробормотала она. – Ну зачем он вел себя так вызывающе?

Когда они вновь встретились в танце, Шелдон шепнул:

– Селлерби в отчаянии. Я-то никогда не питал радужных надежд – в отличие от него.

– Я никогда не давала ему повода! – запротестовала Джорджия, силой заставляя себя улыбаться.

– Вы сами достаточно веский повод, если у мужчины недостает силы воли.

Следующий танец она танцевала с Херрингом – еще одним безопасным партнером. Однако понимала, что сможет вздохнуть с облегчением лишь в том случае, если ее станут приглашать на танец люди не только из числа ближайших друзей.

Она видела де Бофора в неприметной тоге и Бриджуотера, на поясе у которого были закреплены различные инженерные приспособления – видимо, он изображал Великого Инженера. Но никто из них и не думал к ней приблизиться.

Наконец к ней подошел юный Ричмонд. На нем была роскошная шелковая тога, а в волосах венок – вполне возможно, из чистого золота. Они немного поговорили о костюмах гостей, и вдруг послышался знакомый голос:

– Простое белое платье с вырезной накидкой… Кого ты изображаешь?

Джорджия обернулась, как ужаленная:

– Перри! – Она с трудом удержалась, чтобы не броситься при всех брату на грудь, но почувствовала невыразимое облегчение. – Как ты посмел так долго не являться?

– Меня не было всего три недели, – напомнил он. – А путешествие туда и обратно заняло целую неделю.

Он душевно приветствовал Ричмонда, который был не менее рад видеть Перри, знатока стиля и арбитра хорошего вкуса.

– Вот почему многие стараются не ездить слишком далеко, – сказала Джорджия. – А дороги в ужасном состоянии, особенно на севере.

– Они ужасны везде, моя милая. – Перри все еще изумленно осматривал ее наряд. – Все еще не понимаю, почему ты так оделась.

– Вкупе с маской все это представляло собой великолепный наряд голубя мира. Правда ведь, Ричмонд?

– О да! – воскликнул тот. – Как всегда, блестящая идея и отменное воплощение!

– Что же до тебя, – Джорджия повернулась к брату, – то твой костюм Диониса я уже видела на Пиру олимпийцев. Ожидала от тебя больше фантазии.

– Имей снисхождение, дорогая: я вернулся в город лишь нынче вечером.

– И все равно это не вполне тебя извиняет.

– Но звучит достаточно разумно, не находишь?

Тут некая леди с пышными формами и в почти прозрачных одеждах «случайно» налетела на Ричмонда и в мгновение ока увлекла его в круг танцующих.

– Этой следовало бы одеться лисицей, – хмыкнула Джорджия.

– А ему – цыпленком? Не бойся: свита вполне способна защитить его от подобных хищников. Я полагал, что ты с ним любезничаешь. В тебе проснулось пристрастие к зеленым юнцам?

Джорджия огляделась, чтобы убедиться, что их никто не подслушивает:

– У меня на редкость мало поклонников.

– Возможно, это тебе лишь кажется?

– Нет. Всему виной тот самый скандал. Но теперь, когда ты вернулся, уверена, мы сможем что-то сделать. Ты намерен остаться в городе?

– Разумеется.

– Ты уже слышал о Селлерби?

– Нет.

– Он… Тут в двух словах не скажешь, все непросто. Он усиленно распространял слух о нашей с ним помолвке, потом вел себя, словно лунатик.

– Тебе не следовало…

– Поощрять его? Это ты хотел сказать? Знаю-знаю! А потом произошла гадкая история с письмом на балу у Уинни.

– Моя сестренка снова угодила в передрягу? Постой, что тут смешного? – изумился Перри, увидев, что Джорджия еле сдерживает хохот.

– «Передряга»! – еле выдавила она. – Так назывался последний корабль Дрессера. Ты только представь!

– Сейди Дрейсон? Но это…

– Я про нового лорда Дрессера. Неужели ты настолько отстал от жизни? Это тот, чья лошадь победила Фэнси Фри.

– А-а-а, припоминаю. Но я правда был очень занят, моя дорогая сестра. Теперь я вспомнил. Морской офицер. Он был капитаном «Передряги»?

– Нет, всего лишь лейтенантом. Да, и вот что еще: мы с Дрессером делаем вид, что он главный претендент на мою руку. И не смей так на меня смотреть! Это все мама затеяла.

– Сдается, мир сошел с ума. Впрочем, утро вечера мудренее. Так чего ты хочешь от меня в связи с этим Дрессером?

– Ничего. Проблема вовсе не в нем. На самом деле мне он нравится… Я опасаюсь лишь, что эта затея разобьет ему сердце.

– Этого не случится, если у парня есть хоть толика здравого смысла.

– Но он… очень чувствительный. И к тому же терпеть не может Лондон.

– Иными словами, совершенный безумец, – сказал Перри с улыбкой.

– И не скрывает этого, представляешь? Спит и видит, как бы поскорее вернуться в свое захолустье.

– Вероятно, там ему самое место. Погоди-ка, что это?

По залу важно шествовала вереница лакеев с колокольчиками. Торжественно было объявлено, что в центральном зале особняка сейчас будет продемонстрирован голубь мира.

– Как? Это про меня? – Джорджия ударилась в панику.

– Всего лишь механическая игрушка, – утешил сестру Перри. – Король прислал сюда подарок, который в свое время сделал ему шевалье Д’Эон. Игрушка символизирует мир и гармонию. Ты, кажется, была на том балу.

– Увы, нет. Тогда у меня не на шутку разболелось горло. Но я слышала об этой диковинке. Она сделана из серебра, перламутра, золота и бриллиантов.

– И у тебя, как у любой женщины, тотчас глазки загорелись!

– Ты тоже не слишком равнодушен к драгоценностям, братец. Пойдем скорее, займем места получше!

Зал был уже переполнен, гости толпились на лестнице и галереях. Все лучшие места были заняты. На цоколе в самой середине зала красовался огромный серебряный голубь. Джорджия, не выпуская руки брата, принялась пробираться сквозь толпу, от души радуясь, что не надела кринолина.

– Как он сверкает! – воскликнула она, когда они подошли ближе. – Перышки сделаны из перламутра и серебра… А глазки? Бриллиантовые?

– Возможно. Ага, церемонией распоряжается Родгард. Слышал, он в своих личных мастерских усовершенствовал конструкцию игрушки. А прежде голубь был довольно скучный и простенький.

– Сейчас он прекрасен! Я была как-то на лекции, на которой маркиз демонстрировал подобные игрушки и даже устроил маленький аукцион в поддержку госпиталя для больных оспой. Дикон тогда купил мне одну… – Глаза ее затуманились. – Прелестную танцовщицу. Я не видела ее с тех самых пор, как… Наверное, она осталась в нашем доме.

– Ну, можно ее и отсудить.

Это была соблазнительная мысль: ведь прелестная игрушка была памятью о прежних, счастливых временах, однако Джорджия отрицательно покачала головой:

– Ш-ш-ш, тише!

Маркиз произнес краткую речь, озвучил послание короля, поблагодарил всех присутствующих за поддержку идей мира, процветания и патриотизма. И вдруг сказал:

– Поскольку среди нас сегодня есть обворожительная белая голубка, полагаю, именно она должна включить механизм.

Глаза маркиза смотрели прямо на Джорджию.

Она вдруг прижала руку к бешено забившемуся сердцу. Неужели леди Мей боится оказаться в центре внимания?

Перри взял сестру за руку и повел в центр зала, и Джорджия стала вдруг прежней леди Мей, с присущей ей грацией и ослепительной улыбкой. Перри помог ей поднятья по ступенькам, а маркиз Родгард указал на маленький рычажок.

– Просто нажмите, леди Мейберри.

Рычажок легко подался, внутри игрушки зажужжал какой-то механизм, и голубь завертел головой из стороны в сторону.

– Ах как жаль, что перышки ненастоящие! – вырвалось у Джорджии, но она тотчас умолкла, чтобы не выпалить еще какую-нибудь глупость.

А птица вдруг опустила голову, схватила в клюв оливковую ветвь, лежащую на постаменте, и, выпрямившись, распростерла крылья – на золоченых боках обнаружились надписи: «Мир».

Гости бешено зааплодировали, поскольку зрелище было поистине прелестное. Тут мадам Корнильюс объявила, что сейчас синьора Терлетти споет новую песню во славу мира, сочиненную мистером Клемсоном. Когда певица выступила вперед, Джорджия с облегчением смешалась с толпой. Маркиз Родгард стоял с ней рядом. Все выслушали песню, по счастью, короткую, поаплодировали. Гости постепенно расходились – кто перекусить, кто поиграть в карты, но многие просто сидели в многочисленных гостиных и вели разговоры о политике.

Лорд Родгард улыбнулся Джорджии:

– А насчет перьев вы правы лишь отчасти, леди Мейберри: живые перышки выглядят красиво, но со временем все же выпадают, тогда как перья из серебра и перламутра живут дольше любого мира.

– Интересная дилемма, милорд. Сиюминутное совершенство – или некий компромисс в пользу долговечности.

– Этому закону подчинена вся наша жизнь. Рад приветствовать вас в Лондоне, Перриман! Сердечно благодарю за помощь, оказанную моей жене.

Джорджия переводила взгляд с маркиза на брата. Перри? Диана Родгард?

– Я извлек из этого и выгоду для себя, навестив моего друга Меллсарджа, который от всего этого также выиграл.

– Как это прекрасно, когда из одного поступка можно извлечь массу выгод! Думаю, подробнее мы поговорим об этом завтра, если вы соблаговолите посетить меня.

– Ваш покорный слуга, сэр, – поклонился Перри.

Родгард поклонился в ответ и удалился.

– Что все это значит? – спросила Джорджия.

– Диана Родгард поехала осмотреть свои северные поместья, взяв с собой младенца. По дороге у малыша начал резаться зуб. Я вызволил ее из гостиницы в Йорке и перевез вместе с прислугой и орущим чадом в Каннингс, резиденцию графа Меллсарджа. Моя дорогая сестренка, это было незабываемое путешествие и благородная жертва с моей стороны!

– И какую же выгоду извлек из этого Меллсардж?

– Его супруге необычайно важно было принять у себя столь сиятельную особу – это тотчас прибавило ей веса в свете. Впрочем, я потом расскажу тебе всю эту историю.

– Я могу расспросить и Диану Родгард лично, ведь мы с ней знакомы.

– Ах да… «Приют Данаи». Тогда расспроси ее о церемонии в Дарлингтоне.

– Что еще за церемонии в Дарлингтоне? И где это вообще находится?

– Невежество вовсе не повод для гордости, сестренка.

– Ты, стало быть, стал поклонником северных чудес?

– Ради разнообразия это было даже приятно.

– Но теперь ты вновь здесь, ты снова дома. Зачем тебя вызвали в резиденцию Маллори?

– Видимо, за мои грехи. После моей утомительной северной эпопеи мне казалось, я заслужил некоторое время восхитительной праздности, но, кажется, Родгард желает нанять меня к себе на службу. И я уверен, отец настоятельно потребует моего согласия. А тут ты, моя милая, и ты вовсе не так счастлива, как того заслуживаешь.

– А я считала, что ты живешь в неге и покое.

– Моя синекура не требует неусыпной заботы и тяжкого труда, поэтому я направляю энергию в иные русла. И я всегда к твоим услугам, разумеется.

Джорджия взяла брата за руку:

– Я знаю, мой дорогой. Как же хорошо, что ты наконец вернулся. Мне нужно поговорить с тобой, Перри. Наедине. Мне так много нужно тебе сказать.

– Конечно, милая. Мы сможем поговорить завтра же.

Но это будет уже после сегодняшней ночи…

– Что-то не так? – встревожился Перри, и Джорджии пришлось улыбнуться.

– Да ничего, за исключением того самого скандала.

– Так пойди потанцуй вволю и выбрось из головы все печали.

Когда они шли в бальный зал, Джорджия сказала брату:

– Ах как бы я хотела потанцевать с тобой. Впрочем, лорд Дрессер почти такой же прекрасный танцор, как ты.

– Да ну? – искренне изумился Перри.

– Я тоже была удивлена, но, видишь ли, служба на флоте зачастую вынуждает моряков сходить на берег, где они порой вращаются во вполне приличном обществе. В обществе прекрасных дам в том числе. – Она решительно не желала думать о его «прекрасных дамах»!

– Стало быть, он рассказывал тебе о своих приключениях?

– Мы с ним беседовали о многом, – уклончиво ответила Джорджия. – А вот и он, в своем безобразном плаще. В образе Нептуна он смотрелся куда лучше, но сейчас от костюма почти ничего не осталось.

– Я слышал, его лицо обезображено.

– Маска скрывает шрам. Который вовсе не столь ужасен, особенно если привыкнуть.

– Да что ты говоришь? – Перри во все глаза смотрел на сестру. – Тогда я его уже обожаю.

Но тут начался танец, и Джорджия ощутила во всем теле позабытую легкость. Перри вернулся! Перри, мастер придворных интриг, ее лучший советчик и друг! И он все уладит.

Как хорошо, что он ничего не знает о пари и тайном свидании, иначе уладил бы и эту проблему. А вот этого ей вовсе не хотелось!

Дрессер наблюдал за Джорджией, всячески стараясь не обидеть этим свою партнершу. Когда Джорджия оказалась в центре внимания во время демонстрации механического голубя, он не на шутку встревожился, но вовремя вспомнил, что в лучах всеобщего внимания леди Мей была словно рыба в воде.

И он отчаянно завидовал Дионису, которого она столь радостно приветствовала. Впрочем, он тотчас выяснил, что это ее брат, великолепный Перегрин Перриман, в образе бога винопития и веселья, но он сейчас может сделать ее счастливой, черт бы его побрал…

Он тотчас заметил сходство между братом и сестрой, хотя у Перримана волосы были каштановые. Но глаза у них были похожи – как и жесты, и манера двигаться.

Дрессер заставил себя отвернуться и расслабиться. Джорджия рядом с братом в полной безопасности – возможно, даже более, чем под его защитой. Перриман наверняка куда лучше его знает все опасности, которые могут подстерегать Джорджию в высшем обществе. Дрессер подумал вдруг, не помешает ли внезапное появление брата их ночному свиданию?

А вот этого никак нельзя было допустить.

Глава 24

Когда Джорджия, сопровождаемая Дрессером, Перри и Джейн, покидала Карлайл-Хаус, часы пробили два раза. Родители уехали раньше и, вероятно, уже легли почивать.

И это было к лучшему – хорошо бы, чтобы Перри не вознамерился проводить ее до самого дома, чтобы там обсудить ее проблемы. Если такое вдруг случится, думала Джорджия, придется сказать ему, что она ужасно устала. На самом же деле внутри ее словно взведена была потайная пружина, как в том самом механическом голубе, и достаточно было лишь легкого прикосновения, чтобы она начала раскручиваться. Это одновременно было и забавно, и опасно, а она так старалась быть хорошей и рассудительной.

Она вполне могла бы заявить, что поскольку оба они выиграли, то никто никому ничего не должен. И цеплялась за эту бесполезную идею из последних сил.

Карета остановилась возле дома, в котором квартировал Перри, и он пожелал всем спокойной ночи. Одной проблемой стало меньше, но они вскоре будут дома… Ей предстоит на что-то решиться. Джорджия не сомневалась, что Дрессер не сводил с нее взгляда, но сама смотрела в темноту за окнами кареты.

Но вот экипаж остановился. Дрессер выбрался первым, затем помог выйти Джорджии.

Лакей постучал в двери, которые тотчас открылись и впустили прибывших. Они дома. Со стен холла сурово взирали с портретов ее благородные предки, в свете свечей они выглядели суровыми, словно безмолвно осуждали ее.

– Спокойной ночи, Дрессер, – сказала Джорджия.

Она отказывается от пари?

– Спокойной ночи, леди Мейберри, – отозвался Дрессер, принимая ее молчаливое решение.

Ну вот, так будет лучше для всех, твердила себе Джорджия, поднимаясь в свою комнату. Там Джейн помогла ей распустить шнуровку и снять наряд.

– Что мне делать с этим платьем, миледи? Без голубиной головы оно выглядит очень уж простенько.

– Убери его куда-нибудь. Возможно, оно пригодится для какого-то иного случая. Но, умоляю, напомни, чтобы я никогда больше не одевалась птицей.

– Хорошо, миледи. Но почему?

– Не желаю быть предсказуемой. Прикажи лакею принести воды для умывания, а сама ложись-ка спать – уверена, ты устала не меньше моего.

– Но у вас пудра в волосах, миледи!

– Пусть там и остается до утра. Утром мне нужно будет принять ванну.

– Как прикажете, миледи. – Джейн присела в реверансе и ушла, а Джорджия повернулась к зеркалу.

Она выглядела на удивление бледной, в одной шелковой сорочке, с распущенными и спутанными напудренными волосами. Алые губы на бледном лице смотрелись странно. Джорджия попыталась стереть помаду, но лишь размазала ее.

Грязный голубь. Порочная женщина.

Интересно, где сейчас Дрессер?..

Вернулась Джейн с кувшином горячей воды и налила ее в тазик.

– Вы уверены, что более ни в чем не нуждаетесь, миледи?

– Уверена. Спокойной ночи, Джейн.

Джейн присела в реверансе и ушла. Джорджия поняла, что препятствий больше нет, если она сама их не выдумает.

На постели лежала льняная ночная сорочка, а рядом – зеленый шелковый халат.

Набросив сорочку на ширму, отгораживающую умывальник, Джорджия зашла за нее, сняла шелковую сорочку и принялась умываться. Даже когда она была совершенно одна, она всегда умывалась за ширмой – так повелось с самого детства. Она даже ванну принимала в сорочке, несмотря на то что ванна находилась за плотно задернутыми занавесками.

Как она посмела подумать о том, чтобы предстать обнаженной перед Дрессером?

Но она уже представляла себе, как это будет, представляла, как он раздевается…

Она умылась в полном смятении. Да, она могла остаться у себя в комнате до утра, однако вскоре Дрессер уедет в свой Девон, и у нее вряд ли будет возможность…

Джорджия наскоро вытерлась полотенцем и надела ночную сорочку, но в постель ложиться не спешила. Она принялась ходить по комнате. Отчего так трудно быть благоразумной и добродетельной? А ведь всего-то и нужно – лечь в постель и уснуть! Она знала: Дрессер не сделает попытки к ней войти.

Джорджия взяла с постели халат и положила на спинку стула. Но зачем? Ведь она уже знает, что намерена сделать…

Сорочка… сшита была еще до гибели Дикона. Надевала ли она ее при нем?

Нет, это была совершенно новая сорочка, причем совсем простая – всегда, когда Джорджия знала, что Дикон намеревается навестить ее в спальне, она надевала другие, куда более изящные и тонкие. Как в ту, последнюю их ночь…

Но она запретила себе об этом вспоминать.

Да, то, что она намеревается нынче сделать, – грешно. Но это не измена. Ни ей, ни Дрессеру некому изменять. И все равно Джорджия жалела, что не купила новых сорочек. И пусть ее простенькая сорочка в прекрасном состоянии, лучше все же было бы надеть что-то более экстравагантное. Странно, отчего прежде она об этом не подумала?

Неужели Дрессер и вправду потребует, чтобы она обнажилась перед ним? И хватит ли у нее силы сделать это?

Как странно: в свое время она веселилась напропалую в толпе народа, надев костюм, создающий иллюзию обнаженной груди, а теперь боится показать свою грудь наедине одному-единственному мужчине…

Лакей принес Дрессеру кувшин с горячей водой и хотел было помочь, однако Дрессер услал его прочь, попросив напоследок принести портвейна. Сбросив одежду, он принялся развязывать тесемки маски и вдруг замер, глядя в зеркало и оценивая свою внешность.

Когда-то он был красивым мальчиком, потом юношей, потом стал красавцем мужчиной и не придавал внешности ровным счетом никакого значения – зная лишь, что она помогает привлекать любовниц. Получив увечье, он недолго предавался грусти, к тому же очень быстро уяснил, что шрам нисколько не сужает круг его возможностей. Однако теперь, когда маска скрывала увечье, он вспомнил вдруг, каким был прежде…

И теперь шрам тяготил его. Из-за Джорджии Мейберри.

Он снял наконец маску, отвернулся от зеркала, умылся, тщательно отскребая с лица остатки клея. Между ним и Джорджией столько непреодолимых препятствий, чтобы думать еще и о шраме, и все-таки Дрессер отчаянно желал сейчас, чтобы шрам исчез.

Он был все еще обнажен, когда пришел слуга с портвейном. Но это был уже хорошо знакомый ему Джем, который и глазом не моргнул.

– Хорошо ли заживают ваши раны, милорд?

– Да, благодарю. На мне все заживает удивительно быстро.

Джем ушел, а Дрессер плеснул себе портвейна.

Красавица и чудовище… Если даже ему удастся завоевать ее, о них будут думать именно так.

Часы неумолимо тикали, отсчитывая минуты. Казалось, ход времени замедлился, почти остановился. Придет ли она?

Не следовало ему дожидаться ее нагим. Он потянулся к халату, но вдруг передумал и достал из гардероба другой. Это был подарок жены одного богатого купца из Батавии – халат, привезенный из Китая, из красного шелка, на котором вышит был черный дракон, – словом, вещь столь же непрактичная, как и тончайшая сорочка Джорджии.

Дрессер надел халат и застегнул длинный ряд обтянутых шелком пуговок. Если она придет, если попросит его раздеться, эти пуговки помогут сделать процесс более захватывающим. Мысленно смеясь над собой, он сел в кресло, повернулся лицом к двери – так несколько дней назад сидела она, в ночной сорочке и бледно-зеленом халате.

Красавица и чудовище…

Если ему суждено ее завоевать, бомонд будет долго доискиваться причин такого мезальянса. Будут говорить, что леди Мей сделала это, чтобы спастись от стыда, заживо похоронив себя в деревне. Что от леди Мей отвернулись все великолепные поклонники и ей поневоле пришлось довольствоваться последним и единственным, согласившимся взять ее в жены. Что леди Мей всегда по вкусу были чудовища. Такие, как Чарнли Ванс…

Джорджии все не было, и Дрессеру следовало бы от души этому порадоваться.

Однако он вовсе не радовался, эгоистичный негодяй!

В ее «доспехах» обнаружилась брешь. Даже две. Она не успела изведать радостей на супружеском ложе, а еще была совершенно по-детски любопытна. Первый же поцелуй обнаружил дремавшую в ней страсть. И в его силах выпустить эту страсть на волю. Дрессер сделал добрый глоток портвейна за здоровье женщин, некогда находивших удовольствие в том, чтобы обучать ангелоликого юнца науке страсти. Они учили его, как доставить им наслаждение. Кто-то любил нежность, кто-то предпочитал бесстыдство, а некоторых надо было по-настоящему испугать, чтобы они достигли блаженства. Именно такие особенно любили его после того, как он получил увечье.

Он выяснит, что именно предпочитает Джорджия, и сумеет подарить ей такое наслаждение, которое навсегда свяжет их воедино.

Дрессер встал и потушил все свечи, кроме одной-единственной, которую поставил подальше от постели. Возможно, Джорджия никогда не видела обнаженного мужчины и никогда не обнажалась перед мужчиной сама. Он желал доставить ей удовольствие, а вовсе не напугать до полусмерти.

Если она придет…

Он дотронулся до графина с портвейном. Напиток был отменный: крепкий, довольно сладкий, с богатым букетом. Он не понимал, отчего леди редко пьют портвейн, – ведь, когда они его пробуют, напиток им нравится. В комнате был лишь один бокал, но это и к лучшему – питье из одного бокала сблизит их.

Если она придет…

Он достал пузырек с ароматным маслом, купленным в восточном магазинчике вдали от фешенебельных районов столицы. Склянка из красно-оранжевого стекла, расписанная золотом. Когда Дрессер поднес ее к пламени свечи, она словно загорелась изнутри. Именно такой огонь он и зажжет в ее чреслах.

Если она придет…

В восточной лавке он попросил смешать ароматы по своему вкусу – получилась восхитительная пряно-мускусная смесь. Запах совершенно не походил на духи Джорджии, нежные, цветочные. Дрессер уже проверил его на себе. И прислал Джорджии книгу, надушенную этим ароматом, чтобы было чем объяснить наличие этого запаха в ее комнате… потом…

Если она придет…

Он поставил флакон на столик у постели и слегка отогнул край одеяла, затем вновь опустился в кресло, прихлебывая портвейн и наслаждаясь холодным ветерком, проникающим в открытое окно. А часы все отсчитывали минуты, и вдруг он услышал еще какой-то звук. Дверная ручка повернулась…

Она пришла. Сердце Дрессера бешено заколотилось.

Джорджия скользнула в комнату – робея, с широко распахнутыми глазами, горящими щеками, прелестная в своей пенной сорочке и халатике. Быстро и бесшумно она затворила за собой дверь, прислонилась к ней спиной и молча устремила на него взгляд.

Она была одета, как и тогда, когда впервые явилась в его спальню, – на ней был халат поверх белой сорочки с оборками у запястий и ворота. Но на сей раз распущенные волосы были густо напудрены. Дрессер сначала пожалел об этом, однако эта белизна делала Джорджию похожей на сказочную фею, безумно притягательную, волшебную.

Даже тщательно приготовившись к этому моменту, он оказался не готов к эротической мощи Джорджии Мейберри, сказочной принцессы.

Глава 25

– Дрессер? – прошептала она.

Он поднялся и подошел к ней.

– Ты словно существо из сказки…

– А ты… дракон?

– Не бойся. Они едят только девственниц.

Брови Джорджии поползли вверх.

– И скольких девственниц он уже сожрал?

Дрессер лишь рассмеялся в ответ – он обожал ее манеру шутить в самых, казалось бы, неподходящих обстоятельствах. Ее родители спали в комнате неподалеку, и вести себя приходилось тихо.

– Ни единой. Однако повидал множество опытных женщин.

Он намеренно сказал об этом, чтобы она вспомнила его слова и поверила в них. Поднес к губам ее руку, но вместо того чтобы поцеловать, слегка укусил ее палец.

– Я должна быть глубоко потрясена, – дрожащим голосом произнесла она. – Ты опытный искуситель…

– И буду за это гореть в аду? Нет, чтобы заслужить это, надобно быть жестоким. Уверяю тебя, я никогда не был жесток с леди, особенно ночью.

Опустив ее палец в бокал с вином, он медленно поднес его ко рту и слизнул ароматную влагу. Груди Джорджии тотчас отяжелели и напряглись. А Дрессер, окунув свой палец в вино, поднес к ее губам. Секунду поколебавшись, она слизнула вино. Сердце Дрессера глухо стукнуло, но он невозмутимо спросил:

– Тебе понравилось?

– Похоже, портвейн отменный…

И вновь он рассмеялся. С чего это он вдруг решил, что она не знает вкуса портвейна? Женщина, которая курила из чистого любопытства, которая во время увеселений любовалась «живыми статуями» мужчин и женщин? Правда, мужчины были лишены главных признаков пола…

Дрессер протянул ей бокал:

– Хочешь еще?

Она взяла бокал и сделала глоток.

– Кто начинает? – спросил он.

– Ты о чем?

– О нашем пари. О наших четверти часа безраздельной власти.

Пальцы Джорджии стиснули бокал.

– Я не уверена, что нам вообще стоит… Это было бы безнравственно, порочно.

– Это и есть порочно. Итак, кто первый будет приказывать?

Она облизнула губы, отчего Дрессер едва не лишился рассудка, потом сказала:

– Ты.

– Почему?

Она не ответила.

– Нет, первой будешь ты, – сказал Дрессер.

– Но почему я?

– Потому что ты толком не знаешь, чего от меня потребовать, и надеешься научиться у меня. Но если ты будешь приказывать первой, то станешь следовать своим инстинктам и тайным желаниям. – Он приблизился к Джорджии и накрыл ладонью ее руку, держащую бокал. – Итак, чего ты на самом деле хочешь, моя волшебница Цирцея? Что ты хочешь увидеть, сделать… Что хочешь, чтобы я сделал с тобой?

Джорджия отступила на шаг и уперлась спиной в столбик кровати. Портвейн едва не выплеснулся из бокала. Тогда она сделала порядочный глоток:

– Я хочу… того, о чем мы с тобой говорили. Увидеть тебя обнаженным.

– Чересчур просто, – сказал Дрессер и тоже слегка отступил, чтобы Джорджии было лучше видно.

Медленно, одну за другой, он расстегнул пуговки, и халат с тихим шелковым шелестом соскользнул на пол. Джорджия смотрела на него не отрываясь, широко раскрыв глаза и затаив дыхание, потом у нее даже рот приоткрылся. Пытаясь овладеть собой, она отвела взгляд и пригубила портвейн. Затем вновь стала изучать его тело, сверху донизу, бесстрашно приняв вызов, вид у нее был такой сосредоточенный, словно она готовилась к некоему экзамену. Особое внимание она уделила члену, который вел себя вполне предсказуемо.

– Повернись, пожалуйста.

Дрожащий голосок Джорджии позабавил Дрессера, однако он послушно повернулся вокруг своей оси и вновь встал лицом к ней. Это явно было не то, о чем она просила, и он об этом знал.

Она удивила его, устремив задумчивый взгляд прямо ему в глаза:

– На твоем теле так много шрамов…

– Я ни разу не был серьезно ранен.

– Я почти позабыла о твоем военном прошлом. Ты кажешься… Наверное, слово «благородный» не вполне годится.

– Надеюсь, что я джентльмен и не имею природного влечения к насилию.

– Но ты выполнял свой долг и всегда к этому готов, не так ли? Ну, как тогда, когда на тебя напали на улице… Я вижу свежую рану.

– Со старыми привычками нелегко расставаться. Со временем я надеюсь превратиться в заурядного деревенского обывателя.

Джорджия улыбнулась:

– Для этого тебе необходимо изрядно заплыть жирком и двигаться эдак… лениво.

– Лениво?

– Сейчас ты двигаешься как воин, готовый отдать приказ.

– Я был всего лишь лейтенантом и чаще подчинялся приказам, чем сам их отдавал.

– Если бы ты не оставил флот, со временем непременно сделался бы адмиралом. Я в этом уверена. Ты не жалеешь, что вышел в отставку?

– Джорджия, мы можем обсудить мою военную карьеру в любое удобное время. Зачем столь бездарно тратить драгоценные минуты? Я весь в твоем распоряжении.

Джорджия взглянула на каминные часы, и у нее перехватило дыхание.

– А можешь подойти ближе, чтобы я тебя коснулась?

– Я подчинюсь любому твоему приказу.

Джорджия отставила в сторону бокал:

– Тогда подойди.

Он подчинился. Член его уже был в полнейшей боевой готовности, как ни старался Дрессер усилием воли усмирить жар желания. Он подходил все ближе и уже почти коснулся ее, но Джорджия положила ладонь ему на грудь. Дрессер тотчас накрыл ее руку своей, хотя никто не просил его об этом, – просто эта рука сейчас была там, где ей следовало находиться всегда, у его сердца. Все внутри его кричало: «Моя!»

Джорджия взглянула на их руки:

– Как полагаешь, семейные пары делают… такое?

– Стыд им и позор, если они такого не делают!

– Вот мы не делали… Дикон и я. Он просто приходил ко мне, когда я уже лежала в постели.

Дрессер нежно поцеловал ее руку, безотрывно глядя в ее огромные прекрасные растерянные глаза:

– Мне искренне жаль его. Боюсь, он и не подозревал о том, что такое возможно. Если бы ты была моей женой, я видел бы тебя нагой каждую ночь.

– Каждую ночь? Так ты хочешь, чтобы я…

– Сейчас твоя очередь командовать, – напомнил ей Дрессер, взял ее ладонь и вновь приложил к своему телу, на сей раз ниже, к животу, как раз над самым членом: – Если ты не делала такого ни разу, то, когда придет моя очередь распоряжаться, я непременно этого потребую.

– Потребуешь, чтобы я… до тебя дотронулась? – Ее пальцы слегка пошевелились, словно желая исследовать его тело.

– Сейчас приказываешь ты, Джорджия. Чего ты сейчас хочешь?

Он ожидал, что ее рука скользнет ниже, но Джорджия удивила его:

– Повернись… повернись ко мне спиной.

С улыбкой Дрессер подчинился. Вот уж поистине с Джорджией Мейберри не соскучишься. С Джорджией Дрессер – а она непременно ею станет, если есть хоть малейшая возможность. Рука ее коснулась его затылка, затем ноготок скользнул вдоль позвоночника, и Дрессер вздрогнул всем телом.

Рука замерла.

– Я сделала тебе больно? – спросила Джорджия.

– Нет.

– Тогда отчего ты дрожишь?

– Оттого, что это волшебно и… порочно.

– Так это порочно? – спросила она, продолжая нежно касаться его спины. – Но мне так почему-то не кажется.

– Лгунья. Это чистой воды наслаждение, и это не может быть дурно.

– Сомневаюсь, что весь мир радостно в этом согласился бы с тобой.

Дрессер повернулся лицом к ней:

– Но разве нас может волновать мнение простых смертных?

Джорджия взглянула на него широко распахнутыми глазами:

– Нет.

– Что ж, ты увидела обнаженного мужчину. И что ты по этому поводу думаешь?

– Что ты, возможно, лучший из образчиков.

– Беззастенчивая лесть. И мне это по вкусу.

– Нет, это правда. Я видела статуи, живые и мраморные, и картинки… Никто не может с тобой сравниться.

– Картинки, говоришь?

– Ну да, в книжках. Ты шокирован?

– Нет. Дотронься до меня снова.

– Но ведь сейчас командую я? – шаловливо напомнила ему Джорджия. – А вот я была шокирована. И все пыталась понять, что мы делали не так…

– И почему ты не могла зачать?

Она кивнула и отвернулась. Храбрая Джорджия Мейберри всеми силами пыталась скрыть свою тайную боль, свой стыд. Дрессер взял ее за подбородок и заставил взглянуть ему в глаза:

– Я никогда не упрекну тебя, если ты не сможешь зачать, помни об этом. Впрочем, и об этом мы вполне сможем поговорить, когда будем с ног до головы одеты и при свете дня. Чего ты хочешь?

Она вдруг тихо засмеялась – нет, совершенно по-девчоночьи захихикала. И Дрессер вспомнил вдруг, что хоть она и была в браке не один год и вела хозяйство, но все же оставалась почти девочкой и нуждалась в заботе…

– Командуй! – сказал он.

– Тогда… ложись на постель. Я хочу исследовать тебя… под другим углом.

Однако… юная и такая смелая!

– Я повинуюсь, – сказал он, передавая ей флакон с ароматным маслом. – Если хочешь, можешь воспользоваться вот этим.

Джорджия вынула пробку и понюхала:

– Это тот самый аромат, которым ты надушил книгу, пытаясь меня подловить.

– Подловить?

– Ты ведь сделал это, чтобы узнать меня на маскараде по запаху.

Дрессер от души рассмеялся:

– Ну нет, до такого я не додумался. Я прислал тебе надушенную книгу для того, чтобы даже легкий аромат на твоей одежде можно было бы легко потом объяснить… без ущерба для твоей репутации.

– Я почувствовала этот запах сразу, как только вошла. Он необычен, но, кажется, он мне нравится.

– Он для порочных ночей, а не для элегантных дней.

Джорджия вновь поднесла к лицу флакон и глубоко вдохнула аромат, улыбаясь подобно древней богине.

«Господи, спаси меня», – безмолвно взмолился Дрессер. Он прилег на кровать, спиной вверх, хотя это потребовало определенных ухищрений.

Послышался смешок, но затем умащенные маслом пальцы скользнули по его спине. Дрессер охнул, уткнувшись лицом в подушку, моля Небеса ниспослать ему сил.

Как это было похоже на Джорджию Мейберри: будучи малообразованной в сфере чувственности, она все же предпочла далеко не самый стандартный ход. Да, Дрессера не раз массировали профессионалы, и некоторые из массажисток были также любовницами, но никогда прежде никто не дотрагивался до него так нежно, робко, неуверенно… и при этом потрясающе чувственно.

Обе умащенные маслом ладони вначале коснулись плеч, затем, сомкнувшись, провели по спине, потом разошлись, и тут капелька масла упала ему на поясницу, ладони растерли ее и принялись двигаться вверх и вниз… Вниз, вниз… и вот маленькие ладони угнездились на его ягодицах.

Дрессер судорожно вдохнул, и Джорджия спросила:

– Мне остановиться?

– Нет. Но как бы я хотел, чтобы в спальне было зеркало и я мог видеть тебя, всю в белом и светло-зеленом… И как ты гладишь мое тело, и как на меня смотришь… Смею надеяться, не без удовольствия.

– Зеркало? В спальне? Вы ужасный человек, лорд Дрессер!

– Можешь отшлепать меня за это.

Джорджия, хихикнув, шлепнула его.

– Вижу, что следовало снабдить тебя хлыстом!

– Не говори глупостей! – воскликнула Джорджия, нежно поглаживая то место, по которому только что шлепнула.

Дрессер блаженно улыбался, но тотчас постарался изгнать из головы эротические образы. Сейчас важен был жесточайший самоконтроль.

Джорджия сомкнула ладони на его ягодицах, провела вниз, по бедрам, нежно сжимая и поглаживая. Затем касания ее сделались вдруг легкими – ладони едва дотрагивались до волос на теле.

– Ведьма!

Ответом ему был серебристый смех: она постепенно осознавала свою власть над ним.

– Какие сильные мышцы… – Руки ее скользнули вниз, к его щиколоткам.

– И в других местах дело обстоит ничуть не хуже… Я переворачиваюсь!

Когда он проделал это, Джорджия отпрянула:

– Нет! Я не намерена… даже когда будет твоя очередь приказывать! Я не могу…

Дрессер сел на постели и взял ее руки в свои:

– Знаю. И это нормально. Хотя мне придется с этим что-то делать.

– Что-то делать?

Он взглянул на часы на каминной полке:

– Твоя четверть часа миновала. Итак, мой первый приказ: жди меня здесь!

Джорджия нахмурилась:

– Приходится подчиняться… – И вдруг подмигнула ему: – Я вся в ожидании ваших приказов, мой господин!

Дрессер поднялся с постели, накинул халат и вышел вон из комнаты. О, эта женщина обучалась быстро, чересчур быстро, и с каждой минутой он обожал ее все сильнее. Он едва успел выйти в коридор, и тут воспоминания о ее прикосновениях и изумительной красоте взяли верх над силой воли… и Дрессер изверг семя в полу своего халата, в алый шелк с драконами, без всякой жалости к красивому наряду.

Этот халат был частью его прошлого, которым он более не дорожил, и теперь, возможно, ему удастся выдержать четверть часа противоборства с Джорджией Мейберри. И он вернулся в комнату.

Она сидела на самом краешке постели, сложив руки на коленях, скрестив ноги. Зеленый шелк ее халата выглядел потрясающе невинно, а из-под подола целомудренной льняной сорочки виднелись лишь самые носочки ее ночных туфель.

– Ты намеренно строишь из себя школьницу?

– Разве? Ой, прости…

– Как плохо ты знаешь мужчин. Нет, это я прошу прощения. Я вовсе не хотел тебя задеть. Просто поддразнивал.

– Но я не понимаю… И в то же время думаю, что тут какая-то ловушка. Именно в моем непонимании. Я чувствую теперь, что выбирать мужа – это все равно что ставить на скачках на незнакомую тебе лошадь.

Дрессер прислонился спиной к двери, силясь сдержать рвущийся наружу хохот:

– Ты поистине восхитительна, Джорджия Мейберри!

– Тебя восхищает, насколько я невежественная клуша?

– Отнюдь. Лишь то, что ты честна и готова учиться.

– Только у тебя, – вырвалось у Джорджии, и она тотчас же попыталась исправиться: – По воле случая я в вашей власти, милорд.

Дрессер подошел к Джорджии, сомкнул руки вокруг ее талии и сдернул ее с кровати, легко, словно пушинку. Небольшое облачко пудры взметнулось с ее волос, и оба они рассмеялись.

Дрессер устроился поудобнее на постели и приказал:

– Разденься!

Джорджия уже готова была к подобному приказу и лишь слегка помешкала, прежде чем расстегнуть халат и сбросить его на пол.

– Не торопись, – мягко сказал Дрессер. – Я хочу насладиться всем по порядку.

Джорджия стыдливо произнесла:

– Но на мне совсем простая сорочка…

– Она прекрасна.

И он не лгал: льняная сорочка, скрывавшая тело Джорджии подобно монашеской сутане, была для него прекраснее, чем невесомые вуали на «живых статуях» в саду мадам Мирабел.

– Продолжай.

Джорджия, опустив глаза, расстегнула первую из шести пуговок на халате, но, расстегнув вторую, взглянула на Дрессера, словно искала поддержки. Взгляд ее привлекли часы на каминной полке за его спиной. Любой мужчина на его месте понял бы, что ей надобна передышка. И Дрессер был уже готов предоставить таковую, но вдруг Джорджия взглянула ему прямо в глаза и принялась расстегивать пуговки одну за другой… последняя располагалась как раз между ее высокими упругими грудями. Расстегнув самую последнюю, Джорджия улыбнулась, наслаждаясь произведенным эффектом.

А затем, с достоинством истинной богини, она принялась неторопливо развязывать шнурки, стягивавшие рукава сорочки у запястий… И вдруг, вместо того чтобы стянуть сорочку через голову, она скинула свои хорошенькие ночные туфли и аккуратно поставила их у постели.

Лишь затем она грациозно приподняла подол льняной сорочки и стала стягивать ее – медленно, очень медленно, открывая одну за другой свои тайны.

Дрессер утратил дар речи и едва дышал. Но тут Джорджия кашлянула, и от ее волос взвилось очередное облачко пудры. Уже смеясь, она помотала головой, окончательно стянула сорочку – новое облачко пудры взметнулось в воздух, – и Дрессер захохотал в ответ.

Она стояла перед ним совершенно нагая и смело смотрела прямо ему в глаза.

– Что теперь пожелаете, мой господин?

«Господи, спаси меня!» – в очередной раз взмолился Дрессер. Единственное, чего он сейчас хотел, – это пасть на колени и расцеловать милые маленькие пальцы ее ног.

– Покажись-ка мне со всех сторон, – собрав остатки самообладания, сказал он. Когда Джорджия повернулась вокруг, он одобрительно сказал: – Ты прекрасно сложена. Знаешь об этом?

Джорджия искоса взглянула на него:

– Ну, кажется, все именно так, как назначено природой.

– Да, все именно так, как и должно быть. Таких прелестных ягодиц я еще не видел.

Джорджия вспыхнула, однако продолжала поворачиваться, деловито заметив:

– Ну, это обычно не имеет большого значения: ведь сверху надет кринолин и множество юбок.

– А это смотря где ты находишься, дорогая, – хмыкнул Дрессер. – А теперь подойди-ка ко мне.

Джорджия не тронулась с места.

– Я ведь уже сказала, что не хочу нечаянно забеременеть.

Дрессер был в полном восторге от того, что здравый смысл не покинул Джорджию. Это означало, что он может применить более сильнодействующие средства.

– Я не допущу ничего дурного. Доверься мне.

Какое-то мгновение Дрессер думал, что Джорджия отступит, но нет: она продолжала двигаться столь же изящно, как если бы была в туфельках на каблуках, бедра ее покачивались, а высокая грудь слегка колыхалась…

Дрессер положил ладони на ее талию и ощутил, что она вся трепещет:

– Твой муж такого никогда не делал?

Она не ответила, лишь потупилась – все и без того было ясно.

Дрессер приказал себе держаться. Он вылил каплю масла на ладонь, растер ее, затем провел руками по ее бедрам, примечая, как у нее тотчас сбилось дыхание.

Ладони его сжали ее ягодицы.

– Ты кругла там, где это положено женщине. – Руки его замерли на ее тонкой талии. – И тонка там, где положено женщине. – Тут он накрыл ладонями ее груди. – И пышна там, где это положено природой. И царственна, как это положено женщине Богом. – И Дрессер нежно сомкнул губы вокруг напряженного розового соска.

Джорджия вздрогнула, однако Дрессера это не остановило: крепко держа ее за талию, он насладился одной ее грудью и перешел ко второй. Ногти Джорджии впились в его плечи, она бурно дышала. Дрессеру вдруг мучительно захотелось выпороть ее мужа! Впрочем, бедняга наверняка был так же невежествен в вопросах любви, как и она, и чистосердечно полагал, что его судорожные телодвижения в темной спальне – это апофеоз любви!

А Джорджия уже дрожала всем телом, и Дрессер улыбнулся, глядя в ее широко распахнутые глаза:

– Итак, я буду приказывать, но ты можешь в любой момент отказаться мне повиноваться. Помнишь об этом?

Она кивнула и прошептала:

– Но это… нормально?

– На данный момент это непростой вопрос, милая моя Цирцея.

Он нежно поцеловал ее, вложив в поцелуй всю любовь, которая владела сейчас его сердцем. Он упивался вкусом ее нежных губ, прижимая к себе нежное шелковистое тело. Он мог часами наслаждаться этими поцелуями и объятиями, но в его распоряжении оставались считаные минуты. И он шепнул прямо в ее розовое ушко:

– Это нормально. Мы сможем делать это в нашей гостиной, или в саду, или под цветущей яблоней в нашем саду…

Он пытался нарисовать ей картину будущего. Но слышит ли она его?

Она отстранилась, чтобы взглянуть ему в глаза:

– Надеюсь, мы будем тогда одеты? А теперь, прошу, поговорим о том, чего мы не сможем делать, будучи одетыми, в саду, и так далее!

Дрессер поцеловал ее со всей страстью, упиваясь тем, как она прильнула к нему. Он физически ощущал желание, исходящее от нее, и сам отчаянно желал эту женщину. Он мог бы целовать ее долгие часы напролет, если бы у него было время. Однако драгоценные минуты неумолимо утекали.

Он понимал: она хочет большего. Она хочет того, что до сих пор не могла себе даже вообразить.

И в его силах дать ей это.

Глава 26

Дрессер прервал поцелуй.

– Залезай на кровать.

– На кровать? – спросила ошеломленная Джорджия.

Он помог ей преодолеть три ступеньки, любуясь ее стройными ногами, крошечными ступнями, тонкими щиколотками. Ноги леди представляли собой обычно величайшую загадку, а порой и величайшее разочарование, но в Джорджии не было абсолютно ничего, что могло бы разочаровать. Это было попросту немыслимо. Даже если бы обнаружилось, что она узкобедрая, вислогрудая, а ноги ее худы и лишены округлости, сейчас ему было бы все равно. Но то, что он увидел, одурманило Дрессера.

Джорджия стояла на постели, почти касаясь головой балдахина.

– Это возбуждает вас, милорд?

Дрессер улыбнулся, глядя на нее снизу вверх:

– Все еще впереди. Прошу, возьмись за карниз, да покрепче.

Джорджия повиновалась, пробормотав:

– Как это странно…

– Тебе необходимо за что-нибудь держаться. Надеюсь, карниз и столбы выдержат. А теперь раздвинь ноги.

– Что-о?

Дрессер уловил ее нерешительность и уже предвидел бунт, однако она слегка раздвинула ноги, стоя на матрасе.

– Сильнее!

Джорджия повиновалась, но нахмурилась:

– Что вы намерены делать?

– Не нужно спешить. Тайна – часть наслаждения. Тебе неудобно?

– Не уверена… что мне это нравится. Прошу, скажите, что вы намерены делать? Вы ведь сказали, что я могу воспротивиться…

Палец Дрессера, смоченный в ароматном масле, скользнул по внутренней поверхности ее правого бедра.

– Единственное, чего я от всего сердца желаю, – это подарить вам наслаждение. Но вы всегда можете воспротивиться. Вы сейчас стоите так, что вам очень удобно в случае чего заехать мне от души коленом в нос.

– Да, странное у меня положение. А почему вы все это делаете?

Обе руки Дрессера, умащенные маслом, легли на ее бедра.

– Разве вам это не по нраву?

Она слегка изогнулась.

– Какая разница? Сейчас приказываете вы, а не я.

– Я лишь хочу подарить вам наслаждение. Позвольте это мне, однако помните: вы можете остановить меня одним-единственным словом.

– Каким же?

– «Остановись!» – И Дрессер нежно коснулся рукой темно-розовых потаенных складочек.

Джорджия покрепче ухватилась за карниз – она уверена была, что должна сопротивляться, просто чтобы соблюсти приличия. Она согласилась на это пари, заранее зная, что расплата будет порочной. Но, как оказалось, и понятия не имела, что такое настоящий грех.

Бог мой… он касался ее там! Вот он, воплощенный грех. А грех, как известно, бывает необычайно сладостен.

Джорджия ахнула, и ноги ее задрожали. Дрессер прошептал что-то, но слов она не разобрала – поняла лишь, что он подбадривал ее. Чего он добивается?

Теперь в потаенных ее глубинах все сладко ныло – внизу живота, между ног. Такое случалось и прежде, и бывало это неожиданно: она вдруг ощущала голод, неутоленное желание, – но никогда не связывала этого ощущения с сумбурными телодвижениями Дикона, а вот теперь поняла связь.

Теперь она хотела, жаждала, чтобы мужчина проник в нее. Хотела ощутить мощные движения внутри себя. Сейчас!

– Пожалуйста, – выдохнула она. – То есть нет… Мы не можем…

– Ш-ш-ш! Держись покрепче и веди себя потише.

– Потише?

Джорджия опустила взгляд – голова Дрессера была как раз у нее между ног.

– Ты же не хочешь, чтобы твои родители нас услышали.

– Господи, нет! О-о-о…

Джорджия изо всех сил уцепилась за карниз – казалось, тело ее трепещет и плавится, превращаясь в желе.

Его язык… Наверное, это его язык. Твердый и мощный, он проникает в ее святая святых!

Это непохоже на то, что делал Дикон. Совсем непохоже.

– О небо… О-о-о! – Джорджии с величайшим трудом удалось подавить крик. Она шаталась, словно во время шторма, трепеща в крепких руках, сжимавших ее бедра, а Дрессер не прерывал своего безумного занятия.

Джорджия всеми силами сдерживала рвущиеся наружу крики наслаждения, но неизведанное ощущение потрясло ее, все тело ее вдруг напряглось, и это повторялось снова и снова, лишая сил и воли.

Джорджия неминуемо упала бы, если бы Дрессер не подхватил ее и не уложил на постель. И тотчас накрыл ее нагое тело своим и принялся жарко целовать. Он целовал ее так, как никто и никогда не целовал, и эти поцелуи пахли колдовскими духами и немножко ею самой, а сердце ее все еще бешено колотилось, а его руки ласкали ее тело, даря все новые и новые наслаждения.

И вот его губы вновь приникли к ее груди. К ее жаждущей, ноющей груди. И жажда вдруг удесятерилась. Рука его проникла меж ее бедер, в самые потаенные глубины.

– Нет… о нет!

Дрессер остановился:

– Нет?

Тело ее сопротивлялось из последних сил.

– Я сейчас умру…

Дрессер тихо рассмеялся и поцеловал ее, теперь поцелуй был бесконечно нежным – он словно пил по капле божественный нектар, и касания его были нежны… Палец скользил во влажных недрах, и Джорджия словно покачивалась на лодке, плывущей по реке наслаждения. Губы его коснулись мочки ее уха, они ласкали шею, плечо, грудь. Эти волшебные губы лишь слегка тронули сосок и стали спускаться ниже, туда, где бушевало пламя, от которого бедра ее помимо воли приподнимались, зовя и требуя…

Рука Дрессера двигалась все быстрее, губы его безумствовали, и волны наслаждения одна за другой пробегали по всему ее телу, снова и снова, она то напрягалась, то расслаблялась, и вдруг все вокруг потемнело.

– Я потеряла сознание? – едва ворочая языкам, спросила она, ощущая его горячее тело рядом.

Нежно, уже без тени сладострастия, лаская ее тело, Дрессер рассмеялся:

– Возможно, это был легкий обморок. Это куда характернее для женщин, чем для мужчин: женщинам дана возможность много раз испытывать наслаждение, тогда как мужчина способен на это лишь единожды.

– Я…

– Не пытайся ничего объяснять, дорогая.

И Джорджия умолкла, пораженная до глубины души совершенно новыми ощущениями. Ей казалось, будто она заново родилась. Она никогда прежде не чувствовала столь восхитительного покоя и никогда не наслаждалась, ощущая рядом могучее и горячее мужское тело.

Но она мало-помалу приходила в себя, и ее начинали одолевать тягостные раздумья.

Она пошевелилась и приподнялась на локте, глядя на Дрессера сверху вниз. Он лежал на боку, положив голову на руку, и улыбка его была волшебной.

О господи, а ведь она поклялась, что не разобьет ему сердце!..

– Ну вот, теперь я совсем запуталась. – Джорджия пыталась говорить беспечно, но это было нелегко, особенно когда Дрессер положил руку на ее грудь. – Я понимаю теперь, отчего Бэбз в восторге от своего брака, отчего так тоскует, когда Херринг уезжает надолго. Однако Лиззи, кажется, куда спокойнее относится к… брачным удовольствиям, она просто довольна.

Склонившись, Дрессер поцеловал розовый сосок.

– Возможно, и так. Но, может быть, она считает это дело глубоко личным и воздерживается от обсуждения. Брачные утехи удивительно разнообразны, и в нашей власти испытать их все по очереди.

Джорджия коснулась ладонью его лица. Щеки, обезображенной шрамом, который ее больше не пугал. Напротив, она хотела прикоснуться к нему, словно ее касание могло исцелить рану.

– Но повторить сегодняшнее было бы опасно.

– Я сдержал обещание. Ты ничем не рисковала, не могла зачать.

– Дело не в этом.

– Тогда в чем же?

– Нас могли застигнуть.

– Ты лукавишь: тебя заботит нечто иное.

– Хорошо. Я подаю тебе ложные надежды.

– Если я готов к горькому разочарованию, это не должно тебя волновать.

– А еще я боюсь, что все это придется мне… слишком по вкусу.

– Какая же в этом опасность?

– Ты ведь понимаешь: я не могу за тебя выйти.

– Незамысловатая церковная церемония – и дело улажено, – сказал Дрессер и, прежде чем Джорджия успела возразить, продолжил: – Я не скрыл от тебя, что у меня было множество женщин, но скажу тебе откровенно: никогда я не получал такого наслаждения, ублажая даму, как нынче.

– Приличная женщина не должна наслаждаться таким вот образом!

– Однако ты вполне удовлетворена. – Дрессер нежно погладил ее щеку и взглянул ей в глаза: – Ты создана для этого, Джорджия, и даже для большего. И ты всегда знала это. Знала, что твой брак был неполноценным, хотя и не могла внятно объяснить, чего именно ему недостает. Подумай об этом. Помни нынешнюю ночь. Что титулы и состояния перед тем блаженством, которое может быть нашим до конца дней?

Это было поистине сатанинское искушение, и Джорджия оттолкнула его руку:

– Я приказываю тебе не говорить столь ужасных вещей!

– Но твои четверть часа истекли.

Страх боролся в душе Джорджии со жгучим желанием. И все же она спрыгнула с постели и схватила свою смятую одежду.

– Ты не единственный на свете! – бросила она Дрессеру.

– Разумеется, нет. Ты единственная. Какая другая женщина могла сейчас быть здесь, на твоем месте? Ну а на случай, если ты решишь довольствоваться меньшим, моя милая Джорджия, знай: есть способы утолить свое желание самостоятельно, и я могу преподать тебе урок.

Но Джорджия уже бежала к дверям.

– Ночные туфли, – сказал Дрессер.

Зашипев от досады, она подхватила их и нагишом выбежала из комнаты. Ворвавшись к себе в спальню, в изнеможении прислонилась к двери. Сердце ее бешено колотилось, словно она страшилась погони.

Но Дрессер не стал преследовать ее, и в каком-то смысле это невероятно печалило Джорджию.

Глава 27

На следующее утро Джейн разбудила госпожу и подала в постель чашку шоколада, как обычно.

– Уже за полдень, миледи. Лорд Дрессер желал видеть вас.

Джорджия почувствовала, что щеки ее запылали.

– Придется ему подождать. Мне нужно искупаться и вымыть волосы – они все в этой дурацкой пудре.

Джейн потянула носом и скривилась:

– Эта книжка ужасно воня… чересчур сильно пахнет, миледи. Лучше бы вам от нее избавиться.

Щеки Джорджии сделались вовсе пунцовыми.

– Нет, пока рано. Прикажи приготовить для меня ванну.

Джейн ушла, а Джорджия попыталась прийти в себя, однако казалось, что ее разъяли на части, которые затем сложили немного по-иному. Она подняла глаза на карниз, с которого свешивался прикроватный полог, и предалась сладким воспоминаниям… Теперь она по крайней мере понимала, отчего некоторые женщины, презрев честь, репутацию и даже состояние, навлекая на свои головы проклятие семьи, все приносят в жертву страсти к мужчине.

Но она не намерена им уподобляться!

Да, Дрессер приоткрыл перед ней дверь в неведомый доселе мир, однако… Однако она никак не могла представить себе, что входит в этот волшебный мир с кем-нибудь, кроме него.

– Ну, это пока, – произнесла она вслух.

Ей просто нужно время, чтобы осмыслить происшедшее и кое-что другое тоже. Перри наконец возвратился. Он поможет уладить все проблемы, и скандал вокруг ее имени станет лишь воспоминанием… К тому времени Дрессер уже вернется к себе в Девон, а она оставит в прошлом это безумие и вновь обретет вполне здравомыслящих поклонников.

Тут возвратилась Джейн и задернула полог, поскольку в комнату слуги внесли ванну и кувшины с водой для купания.

В своем мягком полутемном гнездышке Джорджия прихлебывала шоколад, позволяя мыслям блуждать там, где им угодно. Она испытала неизведанные ощущения, вошла в новый мир, а теперь должна все это осмыслить.

Не потому ли шоколад сегодня вкуснее, а подушка – мягче? И все тело ее будто стало иным, а в голове роились бесчисленные вопросы. И определенно не из разряда тех, которые можно было бы задать Джейн.

Да и Бэбз спрашивать про это нельзя, хотя подруга, вне всякого сомнения, смогла бы дать ответы. Бэбз явно питала к супругу плотскую страсть, как и он к ней. Впрочем, оба они нежно любили друг друга.

Ах как Джорджия хотела, чтобы в новом ее браке все было именно так!

Она вспомнила вдруг свою сумасшедшую мысль о том, чтобы испытывать в постели мужчин до тех пор, пока не понесет. Всемилостивый боже! Как невыносимо трудно вообразить себя лежащей в постели под потенциальным супругом, проделывающим необходимые манипуляции. Неужели она смогла бы делать с ними то, что проделывала прошлой ночью?..

С де Бофором? Или с Бриджуотером?

Она попыталась подавить смешок, сделав вид, что закашлялась. Джейн просунула голову сквозь полузадернутый полог:

– С вами все в порядке, миледи?

– Да-да! – всхлипнула Джорджия, силясь сладить с собой.

– Ваша ванна готова, миледи. И еще для вас есть письма.

Джорджия слышала, как тяжелая ванна со стуком опустилась на пол, слышала журчание воды и шаги уходивших слуг, но… была словно в ином мире.

– Погоди минутку, Джейн.

Она все еще находилась в том мире, где искусные руки и губы Дрессера творили волшебство, где рядом с ней было его мощное тело воина… Джорджия ни разу не видела тела Дикона, однако у него никогда не было надобности сражаться за свою жизнь, ну разве что перед самой кончиной…

Джорджия обхватила руками остывающую чашку. Как недостойно сейчас так думать о Диконе. Мускулистых молодчиков вроде Шелдона, Кратфорда и Ванса кругом пруд пруди, а вот добрые и сердечные на вес золота…

Дрессер сердечен и добр, и друзья от всего сердца любили его. К тому же он искусный любовник…

Но это дурно – сравнивать искусство Дрессера в любви с отсутствием такового у Дикона! И все же Джорджия прекрасно отдавала себе отчет в том, что она бы предпочла. И прекрасно понимала, чего именно хочет! Она хотела узнать, чему еще ее может научить Дрессер.

– Миледи, вода остывает.

Джорджия, совершив над собой несвойственное ей усилие, выбралась из постели, скользнула за ширму и сменила ночную сорочку на особую рубашку для купания. После того что случилось ночью, скромность представлялась излишней, однако в одночасье изжить многолетние привычки было бы равносильно признанию своего падения. Падения? И все же Джорджия не могла показаться нагой даже перед своей горничной.

Она влезла в ванну и принялась ожесточенно тереть тело намыленной тканью. Почему-то ощущение вдруг показалось ей странным, даже неприятным… Ничего, со временем она изменит привычки, и будь проклята стыдливость!

– Откиньте-ка голову назад, миледи.

Джорджия повиновалась, и Джейн принялась мыть ее роскошные волосы в тазу.

– Возможно, я навсегда откажусь от пудры, – пробормотала Джорджия.

– Ну, до тех пор, покуда пудра в моде, нипочем не откажетесь. К слову, напудренные волосы прелестно смотрелись с костюмом голубя.

– Ну разумеется. Кстати, на маскараде я видела множество занятных костюмов. Вот, к примеру, лорд Дрессер был необычайно хорош… Для неискушенных глаз, разумеется.

– Он недурно справился, миледи.

Джорджия уже не смогла удержаться от разговора о нем:

– К тому же он избавил меня от лорда Селлерби.

– Да. Слышала я, что-то эдакое случилось на балу… А что сделал лорд Селлерби?

– Он повел себя вопиюще невежливо, а когда я попыталась уйти, наступил мне на шлейф…

– Какое чудовище!

– Да полно, это был ангел во плоти… и выглядел совершенно по-ангельски, покуда лорд Дрессер не оттащил его от меня, схватив за крылья.

– Боже праведный, миледи! Ну и сцена была!

– Да. И некоторые обвинят в происшедшем именно меня. Как же это несправедливо. Итак, отныне для лорда Селлерби меня никогда нет дома, Джейн! Никогда и навсегда!

– Как прикажете, миледи. И все равно, какой стыд! А ведь он казался таким обворожительным кавалером, да и вам его общество было приятно.

– Видимо, он чересчур на это полагался. Но теперь вернулся Перри, и я знаю, что мое доброе имя будет восстановлено. К тому же костюм голубя мира в этом, полагаю, весьма мне помог.

– Именно ваш костюм, миледи?

– Ну, не совсем… Возможно, ты еще не слышала: король прислал механическую игрушку – ту самую, которую чудаковатый шевалье Д’Эон подарил ему в бытность свою послом Франции, – серебряного голубя мира. Тогда я не была на балу, потому что захворала, но все потом только и говорили, что об этой диковинке. Ты уже закончила?

– Осталось только сполоснуть, миледи.

– Так вот. Король прислал этого голубя на маскарад, препоручив игрушку заботам маркиза Родгарда, а он избрал именно меня, чтобы привести игрушку в действие. Я была несколько обескуражена выходкой Селлерби, однако, полагаю, задумка лорда Родгарда вполне удалась. Все гости увидели меня в костюме, олицетворяющем идею мира и чистоты, и, поскольку выбор Родгарда пал именно на меня, я надеюсь, это к лучшему.

– Маркиз, вне сомнения, знает, в каких отношениях состоите вы с его супругой.

– Наверняка. И всегда был милостив ко мне. Но все же я его побаиваюсь.

– Уже и то хорошо, что хотя бы что-то внушает вам благоговение, миледи. Ну вот, все готово. – Джейн обернула голову госпожи мягким полотенцем. – Хорошо, что мы не переусердствовали с маслом, иначе пудру было бы куда сложнее удалить.

– Впрочем, из-за недостатка масла пудра на волосах лежала не слишком хорошо: мои партнеры по танцу были все белые от пудры, да и все вокруг.

И комната Дрессера!

А ведь на нем во время бала пудры не было вовсе…

И Джорджии почудилось, что теплая вода в ванне в единый миг стала ледяной. Она пулей выскочила из ванны, завернувшись в полотенце, протянутое услужливой Джейн. Как она этого не предусмотрела? Ведь слуги могли заподозрить неладное и, осмотрев комнату Дрессера, сделать закономерные выводы!

Джорджия присела за конторку.

– Миледи, вам надобно переодеться в сухое.

– Я вспомнила вдруг, что мне срочно нужно кое-что написать.

– Это наверняка может подождать две минуты.

– Нет! – Джорджия обмакнула перо в чернильницу и принялась писать, тщательно подыскивая не вызывающие подозрений слова:

«Мой дорогой лорд Дрессер!

Мы условились нынче встретиться с Вами, дабы обсудить ковры, которые разумно было бы приобрести для Вашего поместья в Девоне. Мы с Вами говорили также о том, как их чистить и как проще всего собирать с них сор. Весьма скоро я буду в Вашем распоряжении, сэр».

Джорджия тотчас пожалела о последней фразе, но дорога была каждая минута. Она торопливо поставила подпись и сложила листок. Рядом не было свечи, чтобы растопить сургуч для печати, и Джорджия вручила послание Джейн, которой вполне доверяла.

– Прошу, отдай это прямо в руки лорду Дрессеру. И не мешкай!

Как только горничная удалилась, Джорджия зашла за ширму и стащила через голову мокрую рубашку, борясь с отчаянным желанием бежать стремглав в комнату Дрессера. Но Джейн тотчас возвратилась:

– Лорд Дрессер уже уехал, миледи, но я оставила письмо для него у лакея.

Хвала господу, она тщательно подбирала слова! Впрочем, Джорджия понимала: все напрасно! Был уже полдень, и служанка наверняка прибралась в комнате Дрессера сразу же, как только он ушел. Джорджия обхватила себя руками за плечи: она понимала, что на сей раз виновата, на сей раз она и впрямь согрешила. Впрочем, ей делалось легче от осознания, что в гибели Дикона не было и тени ее вины. Если бы не эта уверенность, она, наверное, давно сошла бы с ума.

Она надела сухую сорочку. Делая это, она представляла, словно надевает доспехи для битвы за свою жизнь. Трудно было выдумать иной способ спасти свое имя, кроме как бегство за границу… И даже там для гарантии следовало бы забиться в неведомую глушь. О нет, это ей никак не подходило!

Джейн помогла госпоже завернуться в сухие полотенца.

– Присядьте-ка, миледи, я расчешу вам волосы, а это будет нелегко, ведь вы вчера легли спать, не заплетя косы.

Джорджия подчинилась, но все же жаждала услышать хотя бы какие-то отголоски скандала.

– А не было каких-либо разговоров промеж слугами нынче утром, Джейн?

Джейн невозмутимо продолжала причесывать госпожу.

– Разговоров, миледи? О чем же, позвольте спросить?

Джорджия решилась задать совершенно безумный вопрос:

– О поведении лорда Селлерби прошлой ночью.

– Никто не сказал ничего, чего бы я не слышала от вас, миледи. И вся история на маскараде нисколько не бесчестит вашего имени.

– Уверена, найдутся люди, которые вывернут все наизнанку.

Джейн явно не расположена была болтать. Впрочем, стало совершенно ясно: если бы слуги нынче с утра перешептывались о том, что пудра с волос леди Мейберри каким-то образом обнаружилась на коврах в комнате лорда Дрессера, Джейн уже знала бы об этом.

Возможно, она напрасно так боится, напрасно отовсюду ждет подвоха.

– Нынче я хотела бы провести день спокойно, Джейн.

– И это весьма разумно, миледи. Вы выглядите немного утомленной.

Джорджия не в силах более была выносить разговоров о себе, даже с любимой горничной.

– Я отпускаю тебя, Джейн. Ты вправе распорядиться собой и своим временем как заблагорассудится, однако умоляю, не угоди ненароком в какую-нибудь мерзкую переделку.

– Благодарю, миледи. Я с радостью навестила бы мою подругу, Марту Хопгуд. Она была простой служанкой, когда я…

Тут Джорджия с изумлением выслушала историю о прошлом Джейн – ее горничная крайне редко откровенничала с госпожой. Оказалось, что давняя ее подружка Марта вышла замуж за хозяина таверны «Три кружки» в Кларкуэлле…

– Но ведь это весьма серьезная перемена статуса. Она же была служанкой в богатом доме, и тут… вдруг…

– Уверяю, для нее это были перемены к лучшему – она сделалась хозяйкой собственного дома, а со временем и матерью пятерых малюток.

– Ну да, разумеется, – вздохнула Джорджия и вдруг спросила: – А ты не жалеешь, что не замужем, Джейн?

– Мне ни разу не сделали предложения, от которого я не в силах была бы отказаться, миледи. Отсутствие супруга куда лучше, нежели не пойми какой муж, моя госпожа.

– Возможно, поэтому Господь и выдумал любовь. Чтобы побороть наше здравомыслие. Неужели ты никогда не была влюблена?

– Да вроде не было ничего такого, что стоило бы разговора. Вот побожиться могу: если бы я не на шутку влюбилась, то уж точно бы это заметила. Зачастую влюбленные годятся лишь на то, чтобы запереть их в Бедлам. Помню одну служаночку: она как влюбилась, так и ходить-то не могла ровненько, потому как ее все время покачивало. Приходилось мне видеть и женщин, и даже мужчин, которых эта самая любовь до добра не довела.

Джорджия продолжала улыбаться так, словно ее совесть была чиста, как у монашки.

– Но неужели невозможен – как бы это сказать – счастливый мезальянс? Например, когда благородная леди убегает с лакеем? Или когда джентльмен женится на молочнице?

– Сильно сомневаюсь, миледи. Как-то юная высокорожденная леди насмерть влюбилась и сбежала с каретником – нет, вы представьте только! Молодец был на редкость хорош собой, да и работа в руках у него горела. Однако вскоре юная супруга воротилась в отчий дом с младенцем на руках и слезными жалобами на свою тяжелую жизнь: ей недоставало красивых нарядов, празднеств, слуг.

– И что же было дальше?

– Дальше? Ее супруг пришел и потребовал вернуть ему законную супругу и дитя, потому что был вправе того потребовать. А отец леди без единого слова выполнил требования своего зятя, потому как они были вполне законны. Она выбрала свою долю, ибо супруга обязана жить жизнью мужа, и, честно говоря, сомневаюсь, что многие дамы согласились бы выйти замуж за мужчину низшего сословия, как бы ни вожделели они возлюбленного. Да и для мужчины эдакий мезальянс не многим лучше. Вообразите, каково это: угодить в объятия прекрасной девы, а в итоге получить жену, не умеющую толком вести дом да к тому же сделавшую его посмешищем в глазах друзей.

Неужели Джейн настолько хитра, что намеренно пытается ее предупредить? Безусловно, и ей Дрессер вначале пришелся по нраву, однако, похоже, она опомнилась куда раньше своей госпожи.

Выйти за Дрессера… Эта мысль предательски преследовала ее уже не первый день. Ее падение в глазах общества будет не таким уж катастрофическим, однако сможет ли она стоически вынести отсутствие великолепных нарядов и вышколенной прислуги?

Да и Дрессеру придется несладко: да, она умеет создавать уют в доме, но лишь располагая деньгами. Его друзья вряд ли будут насмехаться, однако будет ли им комфортно в ее обществе?

В компании морских офицеров она чувствовала себя легко и непринужденно, но девонские друзья Дрессера наверняка из числа мелкопоместных дворян без громких титулов, а это значит, что для их жен одно-два новых платья в год – это великое счастье и повод для гордости, а сфера их интересов ограничивается детишками и составлением домашних снадобий против всяких малоприятных хвороб вроде кровавого поноса.

– Ну вот, миледи, насилу расчесала ваши волосы, но высохнут они еще не скоро – еще бы, при такой-то густоте!

Джорджия встала и притронулась к влажным волосам, вспоминая, как совсем недавно ее пальцы запутывались в густой шевелюре Дрессера.

– Так принести вам письма, миледи?

– Письма?

– Я докладывала вам еще до того, как вы стали купаться, миледи, вы просто не придали значения.

Все еще обуреваемая своими глупыми мыслями, Джорджия бегло просмотрела письма. Их было три: от Алфеи Мейнард, от Лиззи и еще одно, подписанное «H. Трю». Знакомых с таким именем у нее не было.

Джорджия уже приготовилась сломать печать, но тут Джейн спросила:

– Какое платье вам подать, миледи?

Она пообещала Джейн выходной, а чтобы провести день, не выходя из дома, ничего особенно было не нужно. Но ведь она будет говорить с Дрессером и хотела бы выглядеть достойно.

Однако хватит безумств!

– Вчерашнее, Джейн.

– А если кто-нибудь придет с визитом? Я, как смогла, стряхнула пыль, однако на подоле следы остались.

– Я не приму никого, за исключением Перри. Или… лорда Дрессера, разумеется. – Джорджия поколебалась: ведь ей на самом деле хотелось предстать перед ним в лучшем виде… Нет, довольно безумств! – Принеси мне вчерашнее платье, Джейн, и можешь быть свободна.

Горничная мигом принесла бледно-голубое простенькое платьице, и Джорджия едва ли не вытолкала ее вон, а потом оделась без посторонней помощи.

Одиночество доставляло ей своеобразное удовольствие – это случалось так редко, в основном лишь по ночам.

Что за странное нынче у нее настроение?

Оделась она на удивление быстро и, поглядев на себя в зеркало, подумала, что сейчас немного походит на деревенскую жительницу, с той лишь разницей, что добродетельные селянки не разгуливают по дому с распущенными по плечам волосами.

Добродетельная селянка?..

Она опять вспомнила про пудру для волос. Подошла к двери и, чуть приоткрыв, выглянула в коридор. В доме было тихо. Она легко могла бы проскользнуть в комнату Дрессера, чтобы посмотреть, нет ли там следов пудры. Если она их обнаружит… попробует от них избавиться. Но в ее распоряжении лишь щетка для волос…

Джорджия ушла к себе в комнату и прикрыла за собой дверь. В доме царил идеальный порядок, и слуги наверняка уже прибрались в спальне Дрессера. Другая причина отказа от плана войти в его спальню была несколько иная: это казалось ей глубоко порочным. Еще вчера она без колебаний вошла в комнату Дрессера, уверенная в собственной непорочности. Сегодня же, сделав это, она ощутила бы себя шлюхой.

Ровно такой, какой ее считает молва.

Никогда больше не позволит себе вольностей, подобных вчерашним, и чем скорее объявит об этом Дрессеру, тем лучше.

Когда он возвратится, им нужно будет встретиться на нейтральной территории, где не может произойти ничего… эдакого. Джорджия взяла письма и направилась в маленькую гостиную. Ярко светило солнце, поэтому она распахнула окно и села подле него так, чтобы просушить волосы, не отрываясь от чтения.

Спине стало тепло и приятно. Джорджия перебирала пряди и невольно предалась чувственным воспоминаниям. О том, как пальцы Дрессера запутывались в ее волосах – она запустила пальцы в волосы, касаясь кожи, и это было почти так же восхитительно, но лишь почти.

Она вспоминала вчерашние головокружительные ощущения и то, что испытала в самом конце, то, чему не знала названия и чему не могла противиться. Ей хотелось улыбаться, смеяться, ей было тепло, так тепло – и телу, и душе…

С таким человеком ей больше никогда не будет холодно, или одиноко, или страшно…

И зная, что совершает ошибку, Джорджия предалась сладким воспоминаниям об испытанном наслаждении.

Дрессер проспал до десяти утра, но, пробудившись, стремительно оделся и покинул резиденцию Эрнескрофтов. Его столь неумолимо влекло к Джорджии, что он не рискнул положиться на свою силу воли. Возможно, зелень городских парков хоть отчасти остудит этот жар, поможет сладить с желанием овладеть ею. И если нужно будет, то овладеть насильно…

Что будет, если она заупрямится и изберет другого?

Тогда он с ума сойдет от одной мысли, что она может быть с этим другим несчастна!

Многие мужчины эгоистичны. Они не видят наслаждения в том, чтобы доставить наслаждение женщине. А шлюхи, с которыми они спят, разыгрывают страсть, как бы грубы и бесчувственны ни были эти самцы, – и ровным счетом ничего с них на ложе страсти не требуют. Ему приходилось слышать даже, как один кавалер утверждал, будто порядочной женщине наслаждение не надобно, – он объявил во всеуслышание, что выпорол свою жену, дерзнувшую пожаловаться на его невнимание к ней в постели. Он божился, что никогда более не сможет ей доверять.

Что, если Джорджия выйдет за мужчину такого сорта? Если бы не тайна, завесу которой приподнял он сегодня ночью перед ней, она могла бы и далее оставаться вполне довольной.

Однако теперь она не удовольствуется ничтожным: в один прекрасный день ее страстная натура взбунтуется, и тогда случится катастрофа. Она рискует в один прекрасный день стать поистине Скандальной графиней, вроде тех великосветских леди, которые прыгают в постель к похотливым самцам единственно ради утоления терзающего их голода. Подобно тем изысканным леди, которые навещали Ванса в его логове.

Муки совести боролись в нем с плотским желанием, а холодная логика насмехалась над тем и другим.

Когда утром он заметил на коврах следы пудры, у него возникло искушение оставить все как есть: он знал, что скандал, который неминуемо разразится, вынудил бы Джорджию с ним обвенчаться.

Дрессер тщательно уничтожил остатки пудры и внимательно осмотрел комнату в поисках малейших следов их «преступления». Он не хотел, чтобы она стала его супругой против своей воли, к тому же прекрасно понимал, что привычный ему мирок никоим образом не устроит Джорджию Мейберри. И все равно он желал ее, и это желание сводило его с ума.

Одно препятствие, разделявшее их, в его силах было устранить: он мог покинуть поместье и переселиться в Лондон, где она смогла бы жить привычной ей светской жизнью, которую обожала. А он мог бы заняться всерьез политикой и сделать что-нибудь доброе для флота, что отчасти успокоило бы его совесть. Впрочем, на политике он не сумел бы сколотить состояние, да и взяток нипочем не стал бы брать. Так что им пришлось бы жить на деньги Джорджии.

Однако возможно ли это?

Каков будет процентный доход с двенадцати тысяч? Не более тысячи, и это если не рисковать по-глупому. А вернее всего – не более шестисот фунтов. И как минимум треть им придется потратить на аренду достойного жилища.

Безумие. А ведь понадобятся и слуги, и карета для выездов… К тому же она обожает изысканные наряды. Дрессер прочитал где-то, что наряд одной светской леди, сшитый к празднованию дня рождения королевы, обошелся в три тысячи фунтов. Закончится это тем, что они промотают основной капитал, а это прямая дорожка к разорению.

В любом случае он не желал круглый год жить в Лондоне. Парки, пусть и ухоженные, ни в какое сравнение не шли с деревенскими просторами, и никакие занятия в городе не могли сравниться по значимости с восстановлением фамильного поместья. Со временем доходы от поместья, разумеется, сравняются по сумме с вложениями и даже превысят их, но и большая часть ее приданого будет потрачена.

Увы, Джорджия Мейберри не для него, и если бы не две кобылы, Фэнси Фри и Картахена, он не вздумал бы о ней и мечтать!

Однако возмечтал. И даже прикоснулся к ней. Но все же она осталась для него недосягаема, словно луна в небе.

Дрессер направился к ближайшей кофейне, но на полпути повернул назад и, словно сомнамбула, побрел к резиденции Эрнескрофтов. Как он мог позволить похотливым мыслям одолеть его, болван эдакий? Как он мог забыть о важном? Ведь он все еще не поделился с Джорджией своими соображениями насчет Селлерби. Да, на первый взгляд догадки его ужасны, однако после того, как омерзительно повел себя Селлерби на маскараде, можно было ожидать чего угодно. Джорджия публично отвергла его, а Дрессер довершил унижение, и это видел весь бомонд! Селлерби после инцидента незамедлительно уехал, но сегодня полгорода за завтраком наверняка насмехается над ним. И поделом ему, особенно если за поддельным письмом стоит именно он, но, похоже, он из тех хорьков, которые отвечают укусом на укус.

Войдя в дом, Дрессер тотчас спросил, где леди Мейберри, и получил ответ, что госпожа в гостиной. И мир тотчас обрел яркие краски. Войдя в гостиную, Дрессер помимо воли улыбнулся, любуясь представшим перед ним зрелищем.

Она сидела у открытого окна во вчерашнем простеньком платьице, распущенные волосы на солнце переливались бронзой и медью, образуя как бы светящийся нимб вокруг прелестного лица.

И только тут он заметил ее взгляд – пустой и мертвый, устремленный в пустоту.

Глава 28

– Джорджия!

Она моргнула и устремила на него затравленный взор, пытаясь прикрыть руками какой-то листок, лежащий на коленях.

Что это? Какое-то доказательство ее вины?

Дрессер бросился к ней:

– Что это такое?

– Ничего!

Она попыталась скомкать листок, но Дрессер успел его схватить.

– Не смей! – выкрикнула она, но тотчас закрыла лицо руками.

Дрессер разгладил листок. Нет, это было не очередное подметное письмо. Просто карикатура, каких много ходит по городу. Но эта…

Сунув листок в карман, Дрессер заключил Джорджию в объятия:

– Забудь об этом.

– Но как? – простонала она и неудержимо разрыдалась.

Дрессер подхватил ее на руки и отнес на диван, усадил себе на колени и принялся баюкать, словно ребенка, но Джорджия не переставала горько плакать.

Картинка была мастерски нарисована: кобыла с непристойно поднятым хвостом, на боку у которой красовалась надпись «леди М…б…и», а рядом – Мейберри и Ванс, со скрещенными шпагами, обсуждающие ее достоинства: красоту ног, грудей и зада. Возле рта кобылицы красовались слова: «Прекратите ссориться, джентльмены. Пусть один из вас взгромоздится на меня – и устроим славную скачку!» А в другом углу листка был нарисован труп со шпагой в груди, а рядом – обнимающаяся парочка.

Бумага выглядела потрепанной – вероятно, карикатуру отпечатали тотчас после дуэли. И не одну, а десятки. А может, и сотни – и Джорджия это наверняка понимала.

Семье, видимо, удалось скрыть от нее существование карикатуры. Видимо, из самых добрых побуждений. Но они не учли, что неведение делает жертву уязвимой, а в данном случае заставило Джорджию недооценить масштабы скандала. Да и Дрессер понятия не имел, насколько далеко все зашло. Удивительно, как ее вообще приняли в свете после такого. Видимо, причиной тому – влиятельное семейство, а отчасти ее собственная бесхитростная натура. Но возможно, это объясняет странное на первый взгляд стремление ее родителей выдать Джорджию за него.

Они явно не верили, что можно восстановить доброе имя дочери, вот и подыскали ей супруга, который увез бы бедняжку прочь из Лондона, подальше от жестоких светских сплетников. Не исключено, что они заранее навели справки о нем и нашли вполне подходящим кандидатом – им вовсе не надобен был новый скандал, пятнающий честь семьи.

Поначалу Эрнескрофты намеревались заточить дочь в Треттфорд-Хаусе и тихо обстряпать там это дельце, но Джорджии удалось отыскать веский предлог для переезда в столицу. Теперь ему стало ясно, что их вымышленная помолвка была первым шагом на пути к помолвке настоящей. Неужели то, что их спальни в Эрнескрофт-Хаусе располагались столь близко, – тоже часть их хитроумного плана?..

Дрессер мысленно проклинал Эрнескрофтов – даже невзирая на то что их хитрость могла в итоге привести к исполнению его самого горячего желания.

Нет, все должно было быть не так! Совсем не так! И Джорджия не должна сейчас рыдать в его объятиях!

Кто мог прислать ей эту мерзость? Кто бы это ни был, его цель вовсе не очередной скандал. Он попросту желал причинить ей боль.

Селлерби, дабы отомстить за давешнее унижение на маскараде? Или мисс Кардус, пышущая злобой? Или какой-нибудь иной негодяй, возмущенный появлением в свете скандальной леди Мей, которую вдобавок избрали публично продемонстрировать этого чертова механического голубя?..

Когда же это закончится?!

Рыдания Джорджии мало-помалу стихали, она достала из кармана платок и вытерла покрасневшие глаза.

– Прости, это так глупо.

– Ничуть не глупо. Наверняка омерзительная картинка шокировала тебя. – Он бережно убрал рыжую прядь, упавшую ей на глаза. – Сожалею, что тебе пришлось увидеть это, но всегда лучше знать, что у тебя есть враги.

– Но я вовсе не желаю иметь врагов!

Дрессер взял в ладони ее лицо и нежно поцеловал дрожащие губы:

– Будь храброй, Джорджия.

Позади них раздалось деликатное покашливание.

Джорджия стремительно спрыгнула с колен Дрессера. А он сам изготовился встретить опасность лицом к лицу, однако увидел лишь стройного джентльмена в простом, но элегантном синем сюртуке. Дионис!

– Перри! – вскричала Джорджия, подбегая к брату. – Закрой-ка дверь поскорее! Это не то, о чем ты подумал… Впрочем, ладно, именно то. Но я потрясена до глубины души!

– Чем же именно? – спросил достопочтенный Перегрин Перриман, и его холодноватая манера возмутила Дрессера. Неужели перед ним новый враг? Который может лишить его всего, что так для него дорого?

– О, я не желаю даже говорить об этом! – быстро сказала Джорджия. – Присядь-ка. Ты знаком с лордом Дрессером?

Перриман отвесил изящный поклон, изобличавший в нем прекрасного танцора, и Дрессер вынужден был ответить тем же. Достав их кармана листок, он передал его Перриману.

Джорджия отвернулась и отошла к окну.

– Наверняка ваш брат это уже видел, – сказал Дрессер.

Перриман убрал листок в карман:

– Увы, это так. Сожалею, Джорджи. Как это попало к тебе?

Джорджия повернулась к брату – казалось, она вполне овладела собой.

– Это прислали мне по почте. Вместо письма. Запечатанное сургучом.

Перриман поднял с пола листок, в котором прежде была заключена карикатура.

– Естественно, сургуч без печати. Подписано «Н. Трю». Имя наверняка вымышленное.

Дрессер всем сердцем желал вновь обнять Джорджию. Стоя у окна, она выглядела такой беззащитной, к тому же Перриман уже видел, как они обнимались. Однако он сдержался – незачем было подливать масла в огонь, и без того ярко пылающий.

– Элоиза Кардус? – спросил Перри. – Или еще какая-нибудь кумушка, позавидовавшая твоему успеху на маскараде?

– Кажется, Нерисса Тремеллин не на шутку на меня разозлилась.

– И не без повода.

– Но это мог быть кто угодно! – воскликнула Джорджия. – В этом-то и проблема. Похоже, меня со всех сторон окружают враги, и я понятия не имею, кто именно и что именно предпримет в следующий раз. Я и не подозревала, насколько серьезно мое положение. Ну почему, почему никто меня не предупредил?

Дрессер обнял Джорджию, не стесняясь Перри:

– Тебя защищали всеми возможными способами – и, вероятно, не напрасно. Если бы ты знала всю правду, разве смогла бы вернуться в свет с гордо поднятой головой?

Джорджия взглянула на брата. На ресницах ее все еще блестели слезинки.

– Наверное, нет, однако теперь я все знаю. – Она уткнулась лбом в грудь Дрессера. – И понятия не имею, как мне жить дальше.

– Будь мужественной, Джорджи. В тебе течет кровь Перриманов.

Дрессеру захотелось тут же придушить Перри – однако, похоже, его слова помогли Джорджии собраться с духом.

– Для тебя это новость, – продолжал Перри, – но в городе такие картинки гуляют по рукам уже давно. И то, что эта гадость попала к тебе в руки, ничего не меняет – если, разумеется, ты сама не позволишь.

Перри не возражал против их объятий, однако Дрессер почти физически ощущал некий холодок. Достопочтенный Перегрин Перриман был любимым братом Джорджии, и она весьма дорожила его мнением.

– А теперь, коль скоро все так повернулось, – сказал Перри, – прикажи-ка подать чаю, сестренка, и мы спокойно обсудим детали.

Джорджия отстранилась от Дрессера и позвонила в колокольчик. Как бы то ни было, она ощутимо успокоилась, так что, возможно, Перри знал, что делал.

– Ты предлагаешь обсудить детали? – спросила Джорджия.

– Именно так, – ответил Перриман. – Похоже, в мое отсутствие произошло немало всего…

– Я не просила тебя уезжать на север так надолго!

– Ты не просила. Это была просьба моего друга, по отношению к которому мой долг перевесил долг перед сестрой. По крайней мере на тот момент.

Явился лакей и тотчас отправился за чаем.

– Признаю, я не ожидал, что в мое отсутствие возникнут существенные проблемы, – сказал Перриман. – Сожалею, что ошибся.

– Собственно, и я не ожидала. – Джорджия устало откинулась на спинку дивана. – По крайней мере такой поворот событий для меня полная неожиданность.

Дрессер собирался было присесть с ней рядом, но все же сел на стул.

Ему казалось несправедливым, что не он, а Перриман сидит подле нее и даже держит за руку.

– Ну, рассказывай, что тут приключилось.

– Отец не позволил мне ехать в Лондон, и я отправилась навестить Уинни в Хаммерсмит. Она устроила бал в мою честь, хотя все разговаривали там исключительно о политике. Сначала я намеревалась одеться скромно, дабы предотвратить лишние разговоры, но… не удержалась. Просто это была бы не я… Ты ведь меня понимаешь?

Перри улыбнулся:

– Отлично понимаю. И что ты надела?

– «Павлинье платье», помнишь?

– Еще бы! Молодчина!

– Ты правда так считаешь? Я сейчас думаю, что если бы тогда…

– Нет. Когда дикие звери берут тебя в кольцо, нельзя показывать страх.

Дрессер согласился, однако прибавил:

– И это весьма нелегко, Перриман.

Перри взглянул на него, но не успел ничего сказать: явился слуга с чайным подносом. Джорджия тотчас захлопотала у столика – возможно, это сейчас приносило ей облегчение.

– Вы были на балу в честь моей сестры, Дрессер? – спросил Перриман.

– Да, был.

– Каково ваше мнение?

– Гости обнаруживали нескрываемое любопытство. Кто-то охотно поверил в скандал, кто-то – нет. Были и такие, кто в открытую ждал дополнительного развлечения.

– Что весьма характерно как для деревни, так и для столицы. – Перриман вздохнул. – Бьюсь об заклад, точно так же обстоит дело на флоте и в кофейнях.

Дрессер неохотно согласился:

– Спорить с этим бессмысленно.

На первый взгляд Перегрин Перриман казался обычным городским щеголем, однако в нем вполне могли обнаружиться и весьма незаурядные качества, подобные тем, которые он открыл в его сестре.

Он принял чашку из рук Джорджии, а Перриман взял чашку самостоятельно и принялся придирчиво выбирать кусочек бисквита.

– Ну так что же насчет бала, Дрессер?

– Ах да. Все пошло наперекосяк. Гости шушукались о письме, но я толком не понимал, что к чему. Возможно, лучше об этом расскажет сама Джорджия.

Она отхлебнула чаю.

– Речь о письме, прежде упомянутом моей свекровью. Она уверяла, что письмо у нее, однако никому и никогда его не показывала. Оно не всплыло даже после ее смерти. Тогда мы решили, что она его выдумала просто из ненависти ко мне. На балу у Уинни прошел слух, что у кого-то есть это самое письмо и что этот человек готов его продемонстрировать, прежде чем опубликовать.

– Кто же это был?

– Мы приперли к стенке Элоизу Кардус, и она во всем созналась.

– Элоиза Кардус? К чему ей вся эта история?

– Она дурочка, и этим все сказано, – ответила Джорджия. – Отчасти причиной была зависть. Ты же знаешь, они с Меллисент почитались первыми красотками в Глостершире. Когда ее семья настояла, чтобы она переехала в Эрне на время беременности Меллисент, мы столкнулись с ней лицом к лицу. Все это были мелочи – до того самого обеда, который состоялся после скачек. На обеде присутствовали де Бофор и Ричмонд. Они, как и Селлерби, и прочие джентльмены, увы, слишком уж открыто увивались вокруг меня. Это случилось потому, что тогда был мой первый выход в свет после траура, но Элоиза почувствовала себя уязвленной.

– Но как это письмо попало к ней в руки? Я поклясться мог, что его не существует! Твоя свекровь приколола бы его к церковным воротам, если бы оно у нее было!

Дрессер вынул злополучное письмо и передал Перриману:

– Полагаю, это подделка.

Перриман внимательно прочитал и рассмотрел письмо.

– Почти наверняка. Сомневаюсь, что Ванс умел изъясняться столь правильным языком. К тому же у него не было ровным счетом никаких оснований так нагло лгать. – Он еще раз внимательно рассмотрел адрес. – Адресовано майору Джеллико, его секунданту. Весьма подходящий адресат. – Перриман извлек из кармана маленькую лупу и внимательно оглядел строчки. – Да, полагаю, вы совершенно правы, Дрессер, хотя предпочел бы все же заручиться мнением эксперта. Готов прозакладывать пятьдесят фунтов: штемпель Колони нарисован от руки.

Ах какой интересный джентльмен этот достопочтенный Перегрин Перриман! Далеко не такой пустой и поверхностный, как это кажется на первый взгляд. Глядя на него, Дрессер понимал: такого врага он бы себе не пожелал…

– Но кто мог смастерить эту фальшивку? – спросила Джорджия. – Кто так ненавидит меня?

Дрессер решился:

– Селлерби.

– Селлерби? – Перриман вздернул бровь. – Но он вовсе не ненавидит мою сестру. Он с ума сходит от любви к ней и был самым яростным ее защитником, когда ее свекровь впервые упомянула о проклятом письме.

– Вначале мне тоже трудно было в это поверить, – сказал Дрессер, – в силу тех же самых причин. Однако он отыскал меня сразу же после того, как прошел слух о нашем предполагаемом обручении с Джорджией. Он яростно уверял меня в абсурдности подобного союза, намекнув даже, что, возможно, это изощренная месть семьи Перриман за победу моей лошади на скачках.

Брат и сестра Перриман уставились на него, словно он в одночасье спятил.

– Когда разговор зашел о выборе Джорджией супруга, он заявил, что теперь, когда скандал вспыхнул с новой силой, выбор у нее будет невелик. Было в его манере плохо скрываемое самодовольство и непоколебимая уверенность в победе. Он намекал, что знает некую тайну…

– Вы, вернее всего, ошибаетесь, – сказала Джорджия.

А Перри прибавил:

– Он мечтает жениться на Джорджии. Какой ему смысл покрывать ее имя позором?

– Знаю, все знаю, однако попытайтесь взглянуть на это с иной стороны. Ведь Селлерби считался вашим дежурным обожателем, Джорджия, когда вы еще были замужем. Возможно, вы даже считали его другом.

– Да, мне было приятно его общество, и он частенько сопровождал меня на увеселения разного рода.

– Для вас он был всего-навсего другом, но он полюбил вас. Это не имело особого значения, покуда вы не овдовели. Тогда у него появилась надежда. И он терпеливо ждал целый год.

– Ну, не так чтобы очень уж терпеливо, – возразила Джорджия. – Он прислал мне вежливое письмо, в котором выражал соболезнования, а через несколько недель еще одно – якобы с целью подбодрить меня. Как это в духе городских джентльменов! Когда он написал мне вновь, я отослала письмо обратно, присовокупив короткую записку, в которой уведомила его, что не переписываюсь с мужчинами.

– Весьма корректно, однако для него это был удар. Впрочем, он решил выждать. А потом… все изменилось.

– Нет! Не желаю больше ничего об этом слышать! Да, он в последнее время стал странным, но то, на что вы усиленно намекаете, – это же настоящее злодейство!

Перриман взял сестру за руку.

– Позволь мне дослушать. – Лицо его было непроницаемо.

– Вспомним обед после скачек в Эрне. Селлерби там присутствовал, но, если я не ошибаюсь, он вовсе не любитель скачек? Как, впрочем, и верховой езды.

– Да, это так, – согласилась Джорджия. – Он не слишком жалует скачки, как, впрочем, и я.

– Как, собственно, и я, – сказал Дрессер. – Сами понимаете, на флоте не лучшие условия для того, чтобы практиковаться в верховой езде. Тогда его деревенский наряд показался мне новеньким, буквально с иголочки. Он явно явился, чтобы поухаживать за вами, а возможно, и посвататься.

– Причем тогда твой траур еще не закончился, – подхватил Перри.

– Я… не уверена. Я никогда не думала о нем как о женихе.

Дрессер ощутил укол жалости.

– Ваша сестра не уделила ему внимания, на которое он рассчитывал. Да, она встретила его приветливо и дружелюбно, но не более того. В то же самое время несколько герцогов наперебой добивались ее внимания, к тому же бедняжке пришлось покорно обхаживать вашего покорного слугу.

Перриман изумленно вздернул бровь.

– Все дело тут в Фэнси Фри, – объяснила Джорджия. – Возможно, сейчас не вполне уместно говорить об этом, однако Дрессер прав. Наверняка Селлерби ожидал от меня большего.

– Он писал тебе после этого? – спросил Перриман.

– Да, дважды, притом всякие глупости.

– Итак, он с нетерпением ждет окончания твоего траура, твоего возвращения в свет. Ты остаешься в деревне, что для него досадно. Но планируется бал, и он возлагает на него большие надежды.

– А ведь он приехал в Треттфорд специально, чтобы поинтересоваться, отправлено ли ему приглашение, – воскликнула Джорджия, – которое я собственноручно выбросила. – Она состроила гримаску. – Наверное, не следовало быть столь бессердечной, но я понимала, что он станет мне досаждать.

– Не думаю, что Селлерби заподозрил неладное, – возразил Дрессер. – По крайней мере сомневаюсь в этом. Люди такого сорта в упор не видят очевидного, если это идет вразрез с их желаниями. Он приезжает в Треттфорд, намеренный всерьез начать ухаживать за леди Мейберри, но там вновь встречает герцога де Бофора, который путает все его планы. Там также множество не менее блестящих джентльменов. И тогда настало время скандалу вспыхнуть с новой силой.

– По-моему, это лишено всякого смысла, – возразил Перриман. – Чтобы письмо гарантированно попало в руки Элоизе, он должен был привезти его с собой. То есть заготовить его заранее. А сработана фальшивка весьма профессионально.

– Тут я всецело доверяю вам, сэр, – кивнул Дрессер.

– Ну вот! – воскликнула Джорджия. – Это полная ерунда!

– Необязательно. Я много думал об этом. В Эрне он почуял опасность: вокруг вас по-прежнему увивались титулованные поклонники – и запасся письмом заранее, на всякий случай. В любое время в его власти было вновь раздуть пожар и отпугнуть от вас обожателей, и тогда он остался бы единственным…

– Однако на тот момент уже были вы… – продолжила Джорджия.

– Да, я тогда уже был подле вас, – согласился Дрессер, – в качестве будущего супруга. И Селлерби, несомненно, прознал об этом. Я стал самым страшным его кошмаром. Он многое сказал мне при встрече, однако не знал о том, что произошло ранее на балу.

– Но как во всю эту мерзость угодила Элоиза? – задал Перриман очередной вопрос.

– Кажется, на обеде в Эрне они сидели рядом.

Джорджия застонала:

– А ведь я пыталась их сблизить, желая добра обоим. Кажется, в письме к нему я хорошо отзывалась о ней.

– И сама того не зная, посыпала солью его раны, – подхватил брат. – Удивляюсь еще, как он не возненавидел тебя с той же страстью, с которой любил! Он мгновенно раскусил Элоизу: ведь она проста как сама простота! Вообрази: она даже передо мной не стеснялась обнаруживать свою зависть и нелюбовь к тебе. Известно ли тебе, что ты красишь волосы и капаешь в глаза экстракт белладонны? – Он повернулся к Дрессеру: – Вы нарисовали правдоподобную картину, однако у вас нет доказательств.

– Я это знаю. Но кто-то все же смастерил поддельное письмо, явился с ним на бал, а там использовал его, чтобы отпугнуть от вашей сестры поклонников и опозорить в глазах гостей. Кто еще это мог быть?

– Все было на самом деле так плохо? – спросил Перри у Джорджии.

– Ужасно! Если бы там не было Дрессера… – Она взглянула на него так, что сердце Дрессера сильнее заколотилось, но тотчас же скромно потупилась. – Хвала господу, Дрессер отнял письмо у Элоизы. Когда родители отказались пригласить ее к себе в лондонский дом, она была так оскорблена и раздосадована, что вполне могла отослать его кому-нибудь для публикации.

– Стало быть, карикатуру тебе могла прислать именно она, – резонно заметил Перриман.

– О нет! – Джорджия вновь едва не плакала. – Она далеко не во всем виновата, Перри. Ведь ее тоже заточили в Эрне, и если мне посчастливилось избежать общества Меллисент, то ей повезло куда меньше. А Меллисент пребывает в святой уверенности, что я навлекла позор на весь свой род и должна быть сурово наказана за это.

– А как тебе такая версия: Меллисент присылает карикатуру сестре с припиской: «Используй по своему разумению»? Вполне в духе моей дражайшей золовки – хранить эту пакость в течение года в надежде использовать при удобном случае! – сказал Перриман.

– О господи! Элоиза строчит слезные жалобы Меллисент, замалчивая собственную злобу, но живописуя мое бесстыдство и жестокость. А Меллисент присылает ей оружие. Но вовсе не затем, чтобы вновь раздуть скандал, о нет, ведь она от чистого сердца полагает, что он позорит семью. Нет, просто для того, чтобы меня ранить!

– Прелестная семейка эти Перриманы, – подмигнул Перри, искоса взглянув на Дрессера. – Все еще хотите с нами породниться?

– Да, – ответил Дрессер, ни мгновения не раздумывая, и взглянул на Джорджию: – Обещаю не быть похожим на Селлерби. Кстати, о нем: нанеся один удар, он может повторить попытку. Как мы можем остановить его?

– Погодите, – прервала его Джорджия. – А не могла ли Меллисент прислать Элоизе то самое письмо?

Дрессер призадумался, однако Перриман покачал головой:

– Не сходится. Она не смогла бы найти того, кто состряпал бы качественную подделку – особенно не выезжая из Эрне. И потом, если бы она вознамерилась послать письмо Элоизе, то вынуждена была бы прибегнуть к услугам почты, а Элоиза утверждает, что письмо попало к ней в руки на балу. Тебе, моя дорогая сестренка, хочется, чтобы злодейкой оказалась она, а вовсе не Селлерби.

– Да, – грустно кивнула Джорджия. – Я уже привыкла к тому, что Меллисент терпеть меня не может, но вот Селлерби… Я искренне полагала, что мы с ним друзья – по крайней мере были ими…

Перриман потрепал ее по руке и поднялся:

– Итак, я отправляюсь на поиски фальсификатора. Мы не намерены никого призывать к ответу, поэтому мне скорее всего удастся поговорить с нужным человеком. А на очной ставке со свидетелем Селлерби придется признать свою вину, и он сделает все, лишь бы не угодить в эпицентр скандала. – Он чмокнул сестру в щеку: – Наберись терпения, дорогая!

Глава 29

Джорджия сквозь слезы улыбнулась вслед брату. Как же хорошо, что Перри вернулся, – он поможет. И все же то, что она только что услышала, глубоко ее потрясло. А слова брата звучали в ушах: «Прелестная семейка эти Перриманы. Все еще хотите с нами породниться?» И в ответ – непоколебимое «да» Дрессера.

Она знала: Дрессер никогда не стал бы докучать ей подобно Селлерби, но мысль о его разбитом сердце была для нее невыносима. Ах, зачем она позволила случиться тому, что произошло ночью!..

– Еще чаю? – спросила она.

– Нет, спасибо. Мы могли бы прогуляться по городу, если у вас нет неотложных дел.

Джорджия взглянула на Дрессера. В душе ее странным образом смешались раздражение и нежность. Разумеется, он не Селлерби.

– Я совершенно свободна. За исключением груза вины. Я виновна в том, что Селлерби потерял рассудок.

– Полная чушь. Отчего-то все прочее мужское население Англии ухитрилось не сойти с ума от ваших прелестей.

– Включая вас? – помимо воли улыбнулась Джорджия.

– Ну, о присутствующих мы не станем говорить, – улыбнулся в ответ Дрессер, но так беспечно и искренне, что Джорджия тотчас успокоилась. – Так куда направимся? Может, посетим зверинец при Тауэре?

За его беспечным тоном ощущалась такая железная сила, что Джорджии вновь захотелось ему довериться. Однако даже Дрессер не сможет защитить от всего, что ей угрожает, – и ради собственного благополучия даже пытаться не должен. Увидев отвратительную карикатуру, она испытала единственное желание – спрятаться от всех. Но Перри прав: это была новость лишь для нее. И сегодня люди на улицах будут ничуть не враждебнее к ней, чем вчера, а ведь ей предстоит ходить по лондонским улицам до конца своих дней.

– Отлично, – сказала она, – но мне надобно переодеться.

– На вас платье, в котором вы были вчера, и оно вполне…

– Это просто ветошь, – сказала Джорджия и прибавила, вздохнув: – А леди Мей обязана ослеплять своими нарядами. – Она вдруг схватилась за голову: – О-о-о, ведь я нынче отпустила Джейн!

– Уверен, в доме довольно и других горничных, – резонно заметил Дрессер. – Или, если вам угодно, я вполне способен затянуть шнуровку дамского корсета.

Джорджия уставилась на Дрессера. Она вдруг подумала, что если бы они сейчас оказались в ее спальне, то предались бы вчерашним безумствам, ко взаимному удовлетворению, при свете дня.

– Пожалуй, пойду как есть, возьму только шляпку и перчатки, – торопливо сказала она. – Не думаю, что мы встретим по пути знакомых.

Они на самом деле никого из знакомых не повстречали, зато всласть налюбовались древней крепостью и с детским любопытством развлеклись в зверинце, где были собраны экзотические животные, в разное время подаренные английским королям.

– Жаль только, что они тут словно в тюрьме, – сказала Джорджия, когда они, покинув зверинец, шли по лужайке.

– Поверьте, многие из них родились уже в неволе и, возможно, не желали бы никаких перемен. Вы же сами утверждаете, что Фэнси Фри не по нраву пришелся бы переезд в Дрессер.

– Но в Дрессере условия куда хуже, нежели в Эрне, – парировала Джорджия. – Сейчас мне кажется, что те скачки были так давно. Кстати, как идут переговоры с моим отцом о замене вашего выигрыша? По-моему, вы это уже не обсуждаете.

– Мы с ним ждем естественного развития событий, – ответил Дрессер, и Джорджия почувствовала, что он чего-то недоговаривает.

– Он ведет нечестную игру? Я могу поговорить с ним.

– О нет! То, что он предложил мне взамен, более чем драгоценно.

– Так почему бы вам это не принять?

Губы Дрессера скривились:

– Возможно, потому, что это положило бы конец вашему участию в этой сделке.

– Что? – рассмеялась Джорджия. – Да я уже целую вечность об этом не думала.

– Вот и хорошо. – Дрессер посмотрел на огромную деревянную колоду, середина которой была изрядно потемневшей. – Вот она, плаха, на которой было отрублено множество голов.

– Недавно я как раз думала об участи Анны Болейн…

– Почему?

– Она была осуждена несправедливо – возможно, отчасти потому, что завораживала и пугала мужчин и огорчала женщин. Сын ее родился мертвым. Я знаю, что причуды судьбы могут повлечь за собой ужасные последствия, но по крайней мере из-за собственных неприятностей не теряю голову.

– Но можете проститься с жизнью.

Джорджия поняла, на что он намекает. Он говорит о привычной ей жизни в высшем свете. Ведь если Перри все же не удастся отстоять ее честь, а злопыхатели раздуют новый скандал, она неминуемо проиграет, и тогда…

Она передернула плечами:

– У людей, как и у кошек, не одна жизнь. Ваша круто менялась дважды. Первый раз – когда вы пошли служить на флот, а второй – когда оставили службу.

– Был и третий – когда погибли мои родители. Впрочем, это было не так трагично для меня, как может показаться: они частенько бывали в отлучке, и Дрессер-Мэнор стал моим вторым домом.

– Расскажите о вашем детстве, – попросила Джорджия.

И всю дорогу до дома, в карете, любезно предоставленной Перри, она внимательно слушала его рассказ.

Они вернулись домой как раз к обеду и обнаружили, что Перри их опередил.

– Ты выходила в этом платье, сестренка? – Брат широко раскрыл глаза.

– Почему бы и нет?

Джорджию даже позабавило его изумление, которое усугубилось, когда она призналась, где именно они с Дрессером были. Еще бы, такое плебейское увеселение! Но отчего-то ей было все равно.

Родители сегодня обедали не дома, и они втроем уселись на краю длинного стола.

– Что насчет письма? – спросила Джорджия, когда подали суп.

Хитроумный Перри знал, как обсуждать щекотливые вопросы в присутствии слуг.

– Как мы и предполагали. Однако источник пока неизвестен. Я занимаюсь этим вопросом. Наш друг как-то написал, а скорее, накорябал несколько строк, заказывая пару новых пистолетов.

Понятно. Почерк не принадлежит Вансу.

Джорджия улыбнулась:

– Я счастлива это слышать.

– Вам неплохо знаком здешний фарватер, – произнес Дрессер, довольно холодно взглянув на Перри.

Не хватало еще и этим двоим поссориться из-за нее!

– Плаваю по этим водам всю жизнь, – ответил Перри. – И обнаружил сей талант с младых ногтей. На флоте мог бы достичь многого.

– Не уверена. Вот Артуру это отчего-то не удается… – Джорджия намекнула на флотскую карьеру младшего брата, которая явно не задалась.

– Возможно, ему пора сменить род занятий.

Они некоторое время спокойно наслаждались отменным кушаньем, лениво беседуя о жаре, накрывшей город, о том, что развлечений в связи с этим резко поубавилось, о капризах последней моды. Дрессер ощущал себя немного не в своей тарелке, поскольку в этих вопросах он мало смыслил, да и не особо ими интересовался, и Джорджия перевела разговор на проблему с водоснабжением «Приюта Данаи».

– Говоришь, в трубу могла попасть рыба? – Перри изобразил притворный ужас.

Но естественное любопытство перевесило, и они втроем заговорили о причудах водоснабжения Лондона.

После того как слуги убрали посуду и принесли вторую перемену блюд, Джорджия жестом их отпустила. Когда за последним лакеем закрылись двери, она положила себе на тарелку ароматный ломтик зобной железы теленка и немного жареных артишоков.

– Теперь мы можем поговорить.

– Собственно, я уже все сказал. – Перри со знанием дела выбирал лакомый кусок. – Мы мило поболтали. Но если тебе угодно услышать все буквально, то письмо на самом деле подделка, почерк не принадлежит Вансу. Полагаю, Селлерби, если это и впрямь его рук дело, не располагал образцом его почерка и посчитал, что это не возымеет значения, ведь Ванс очень, очень далеко.

– А не знаете ли, где именно может сейчас находиться Ванс? – спросил Дрессер. – Лучшего свидетеля нам не сыскать.

– Представления не имею, – пожал плечами Перри.

Джорджия видела, что показное легкомыслие Перри бесит Дрессера.

– А что вы сделали для того, чтобы установить, где он сейчас?

– Все возможное, – отрезал Перри. – Сейчас сотрудники всех городских консульств и посольств располагают детальным описанием его внешности. Я даже объявил о приличном вознаграждении.

Дрессер все еще выглядел раздраженным, однако потупился:

– Прошу меня извинить, Перриман. Разумеется, вы и вся ваша семья предприняли все необходимое… – Он взглянул на Джорджию: – Если мы поговорим о дуэли, это сильно вас опечалит?

Джорджии и впрямь не хотелось ворошить горестную историю, но если это поможет разрешить задачу…

– Я вполне смогу это вынести, но, как мне кажется, тут все предельно ясно. Загадок не осталось.

– Я не был бы в этом так уверен.

– Почему же? – живо спросил Перриман.

– Обстоятельства поединка кажутся мне весьма причудливыми. Возможно, отчасти оттого, что я новичок в вашем мире. Но все в один голос твердят, что Мейберри был предельно миролюбив.

– Любого человека можно вынудить принять вызов, – заметил Перри. – Возможно, Мейберри был в подпитии, да еще и в присутствии друзей, перед которыми нельзя было ударить лицом в грязь.

– Но зачем понадобилось Вансу вынуждать графа драться? – спросил Дрессер.

– Допустим, безумец полагал, что если он устранит Мейберри, то сможет попытать счастья с Джорджией…

– Однако он даже и не пытался, правда? – Дрессер взглянул на Джорджию. – Скорее в устранении препятствия заинтересован был Селлерби, но уж никак не Ванс.

– Вот именно, – кивнула Джорджия, – и именно это я все время и пытаюсь доказать. Мы с Вансом не сказали друг другу и пары слов. Дрессер кивнул, но вдруг замер, невидящими глазами уставившись в никуда.

– Дрессер! Что стряслось?

– О боже мой… – пробормотал он.

– С вами сделался апоплексический удар? – скептически спросил Перри. – Или вы сейчас ошеломите нас неожиданной развязкой всей этой пакостной истории?

Дрессер взглянул на Перри как-то странно:

– Либо я и вправду сошел с ума, либо вот-вот сойду! Нет, здесь говорить нельзя, слуги могут подслушать.

Сердце Джорджии заколотилось. Неужели есть надежда на то, что она вновь обретет честное имя? Она поднялась из-за стола.

– Мы можем перейти в малую гостиную. Приказать подать чаю или кофе?

Дрессер рассеянно сказал:

– Думаю, кофе сойдет. И не забудьте про бренди.

– О господи, – вздохнул Перри, – видимо, вы всерьез намерены перепугать нас до полусмерти.

Дрессер, словно во сне, направился в прелестную гостиную с сочно-зелеными обоями и золоченой лепниной на потолке. Вскоре им подали кофе и бренди, и Перриман плотно затворил двери.

– Итак, – в нетерпении сказала Джорджия, – извольте объясниться.

В голове у Дрессера головоломка вдруг сложилась сама собой, однако неужели его догадка верна? Неужели брат с сестрой в это поверят?..

– Вы помните, я уже говорил, что у Ванса не было никакого резона полагать, что если вы овдовеете, то выйдете за него. А вот у Селлерби такой резон был. Что, если он именно так и полагал?

Джорджия нахмурилась:

– Вы имеете в виду, что если я останусь вдовой, то впоследствии стану его женой? Полагаю, такое вполне возможно.

Теперь Перриман был ошеломлен:

– Ради господа бога…

– Что? Да объясните же мне наконец, что происходит? – потребовала Джорджия.

Слишком поздно Дрессер встревожился, верно ли Джорджия истолкует его догадку, однако пути назад уже не было.

– Моя безумная догадка состоит в том, что Селлерби мог намеренно сделать вас вдовой, наняв Ванса, чтобы тот умертвил вашего мужа на дуэли.

Джорджия смертельно побледнела. И Дрессеру ничего не оставалось делать, как продолжать:

– Зачем еще было Вансу убивать противника? Ведь, сделав это, он обрек себя на изгнание. А на вас он ровным счетом никаких видов не имел, это мы уже поняли. Несколько дней назад мне рассказали про одного человека по имени Кэри, которому заплатили за то, чтобы заколол на дуэли маркиза Родгарда.

– Нет, – выдохнула Джорджия. – Нет!

– Разумеется, нет. – Перриман заключил сестру в объятия. – Я готов согласиться, что Селлерби мог подделать письмо с целью отвадить от сестры поклонников, но убийство? Он вовсе не кровожаден. Более того, при виде крови он бледнеет, а однажды даже потерял сознание – я видел это своими глазами.

– А ему и не пришлось бы видеть кровь, – упорствовал Дрессер. – Джорджия, что с вами?

Она, казалось, перенеслась в прошлое и вновь переживала смерть мужа. Дрессер почувствовал себя идиотом. Как можно было говорить об этом в ее присутствии!

Он подошел к ней, нежно обнял:

– О простите, простите… Не думайте об этом!

Но Джорджия разрыдалась так, что, казалось, сердце ее вот-вот разорвется.

Дрессер нежно держал ее за руку, беспомощно глядя на Перри, тоже потрясенного до глубины души.

– Полно, Джорджия. Да, ваш муж умер от удара шпаги, и этого не изменить, но вы уже пережили это, вы скорбели по нему и скорбите по сей день.

Застонав, Джорджия зарыдала еще пуще.

Господи, что ему делать?

– Он умер мгновенно. Он даже не успел понять, что произошло, он не страдал.

Джорджия подняла на него безумные глаза, по лицу ее градом катились слезы.

– Вы не понимаете. Ведь если вы правы, то все остальное тоже правда. И во всем виновата я.

Она отшатнулась от него, словно от прокаженного. Когда Дрессер сделал шаг к ней, она предостерегающе подняла руку:

– Разве вы сами не видите? Разве вы оба не видите? Все это время я утешалась лишь тем, что ни в чем не повинна. Я верила: что бы ни вынудило Дикона вызвать Ванса на поединок, это никакого отношения не имеет ко мне. И что бы ни заставило Ванса убить мужа, это меня не касается. Но, оказывается, дело именно во мне. Это я виновна во всем. Дикон убит из-за меня!

– Нет… – Дрессер бросился к ней, но Джорджия замолотила кулаками по его груди: – Не смей, не смей даже приближаться ко мне! Ты не зря назвал меня как-то Еленой Троянской! Из-за меня погибают люди… Я не стану… я не могу!

Джорджия замерла, затравленно глядя то на Дрессера, то на брата, и вдруг стремглав выбежала из комнаты.

Дрессер собирался было броситься вслед за ней, но Перриман удержал его:

– Лучше мне пойти за нею. Я попрошу слуг о ней позаботиться. А вы ждите меня здесь, если хотите. Нам еще есть что обсудить.

И Дрессер остался один, проклиная себя за безрассудство и болтливость.

Джорджия устремилась было к себе в опочивальню, но поняла, что там ее тотчас обнаружат. И она бросилась прямиком в старую классную комнату, полную позабытых игрушек и сто раз перечитанных книжек. На старой парте стоял порядком выцветший глобус, валялись какие-то альбомы. Затравленно озираясь, уже не в силах плакать, она ощущала, что угодила в западню.

В комнате послышались шаги, она вздрогнула и обернулась. Это был Перри.

– Не спорь со мной, – шепнула она. – Все это правда…

– Пусть так. Но ты ни в чем не виновата.

– Да неужели? Ведь дело не только в моей наружности. Ты ведь знаешь, как я люблю флиртовать, кокетничать, очаровывать. Ведь ты сам не раз предупреждал меня, что это опасно – иметь столько поклонников. Я повинна в этом грехе, пусть по недомыслию, пусть не умышленно… Но это я убила Дикона!

– Какая дикая мысль! Притом совершенно необоснованная.

– А вдруг ты ошибаешься, Перри, и основания есть? Я ясно вижу их теперь. Выходки Селлерби мало-помалу делались все более дикими. Он потерял рассудок, и все из-за меня!

– Джорджия, но ты-то в своем уме? Что ты несешь?

– У меня нет иных объяснений.

– А объяснение мы вскоре отыщем, дорогая. Кстати, что происходит между тобой и Дрессером?

Джорджия закрыла лицо руками и затрясла головой, не в силах подобрать слова.

– Он любит тебя.

– К несчастью для него!

– Он производит впечатление человека здравого, способного о себе позаботиться. И о тебе тоже.

Джорджия горько расхохоталась:

– А вдруг кто-нибудь еще, возжелав меня, замыслит смертоубийство?

– Безумцев не так уж много.

– Ты упустил из виду сущую безделицу – это я заставляю людей терять рассудок! Подобно той самой Цирцее, которая превращала мужчин в свиней.

– Да, греки горазды были придумывать страшные сказки. Однако спустись с небес на землю, родная. Если догадки Дрессера верны, Селлерби заплатит за свое злодеяние так или иначе, но это всецело его грех, а вовсе не твой. У тебя впереди вся жизнь, и ты не заслуживаешь того, чтобы провести ее в монастыре.

– А чего я тогда заслуживаю?

– Возможно, брака с Дрессером.

Джорджия отказывалась верить собственным ушам. Ведь он знает ее привычки и повадки лучше, чем остальные.

– Ведь со мной он в течение года по миру пойдет! Я его разорю…

– Ты же у меня умница и, если захочешь, сможешь быть экономной.

– Но я не желаю даже пытаться! А если я стану ради него считать гроши, он тотчас это поймет и будет страдать. Нет, я не хочу его больше видеть. Пусть он поскорее уедет. О-о-о, Перри, я не знаю, что мне делать!

– Тебе надлежит самой уехать отсюда как можно скорее, – спокойно сказал Перриман, – потому что превыше всего сейчас твоя безопасность. Если Селлерби на самом деле умалишенный душегуб, он может причинить тебе зло. Куда бы ты хотела поехать? Может, навестишь Уинни?

– Чтобы повстречаться там с душечкой Элоизой Кардус?

– Не годится, – улыбнулся Перри. – Тогда что ты предлагаешь?

Выход был один-единственный.

– Поеду в Брукхейвен. К Лиззи Торримонд. Прямо сейчас. Перри, я должна ехать сегодня же!

Так ей удастся избежать встречи с Дрессером, и решимость ее не будет поколеблена. Она просто не в силах провести с ним под одной крышей еще одну ночь.

– Я прикажу все подготовить, – спокойно сказал Перри.

Его невозмутимость передалась Джорджии, однако это было сродни спокойствию приговоренного к смертной казни. Она не могла представить свое будущее. Да, сейчас она всей душой стремилась к Лиззи, но что потом? Там ей будет покойно, там разумная, уравновешенная подруга и ее дружелюбный супруг, там их детишки. Там она обретет вновь душевное равновесие и, возможно, поймет, что ей делать дальше.

– Пойди и прикажи Джейн собрать вещи, – сказал Перри. – Тебе не понадобится чересчур много.

Джорджия нервно рассмеялась, едва не ударившись в слезы вновь:

– Я ведь дала Джейн выходной.

– Уверен, ты сама способна собрать все необходимое, если постараешься.

– Ты умеешь отрезвлять, братец. Я знаю, где сейчас Джейн, и могу послать за ней. Благодарю, Перри.

– Да, я почти подвел тебя, однако теперь выясню все до мельчайших подробностей.

– Вряд ли тебе это удастся, – устало вздохнула Джорджия. – Если Селлерби и впрямь нанял Ванса, это невозможно доказать, а сам Селлерби никогда ни в чем не сознается. Ванс слишком далеко. А если случится чудо, и ты отыщешь его, и он подтвердит наши догадки, это не слишком улучшит мое положение. Весь мир узнает, что дуэль состоялась из-за меня. Из-за глупых, легкомысленных выходок леди Мей… И многие с радостью сочтут меня любовницей Селлерби.

– Порой мне кажется, всем было бы легче, если бы ты и впрямь ушла в монастырь. Смирись: воспоминания об этой истории никогда не изгладятся до конца. Но ты вполне сможешь с этим жить, если просто будешь собой, особенно если никто не станет подливать масла в огонь и бередить старые раны. Мы с легкостью заставим Меллисент и Элоизу умолкнуть – даже если вдруг Пранс решит встать на сторону жены. И очень скоро Селлерби прекратит досаждать тебе.

Джорджия схватила брата за руку:

– Только не дуэль! Умоляю! Пообещай мне, Перри, что не вызовешь его.

– Это было бы самым простым решением, хотя я сомневаюсь, что Селлерби принял бы вызов. Хорошо, я тебе обещаю.

– И обещай, что не позволишь Дрессеру сделать этого!

– Ладно, ладно… А разве ты не собираешься поговорить с ним, прежде чем уедешь?

– Нет. Так будет лучше для всех. Я… не знаю, люблю ли его, Перри, но если мы расстанемся, мне станет немного легче. Я должна, должна так поступить! – Джорджия печально покрутила глобус, думая о дальних странах, где побывал Дрессер, обо всех женщинах, которых он ублажал, и о тех, кому еще доставит наслаждение. – Мы с ним существа из разных миров, мы слишком непохожи.

– Может статься, что и так, – кивнул Перри. – Но самое время тебе одуматься и понять, что, если вы станете жить в одном мире, всем будет только лучше. Он хороший человек.

– Именно поэтому я должна освободить его от себя. Скажи, что я благодарна ему за все, что было, а заодно и за все усилия, которые он предпримет ради меня, скажи, что я не могу больше его видеть.

– Ты уверена?

Джорджия кивнула и направилась к себе. Там она написала записку и послала ее Джейн в таверну «Три кубка» в Кларкуэлл, потом приказала принести сундучок и принялась собираться в дорогу.

Глава 30

Дрессер расхаживал взад и вперед по гостиной, дожидаясь Перри. Время тянулось томительно медленно.

– Она не хочет вас видеть, – объявил Перри, входя.

– Увы, такова участь гонца, принесшего дурную весть.

– Возможно. Она желает, чтобы вы избежали ее тлетворного влияния, – и говорит это искренне.

– Но это чушь.

Дрессер намеревался выйти из комнаты, но Перриман жестом остановил его:

– И все же лучше сделать так, как она хочет.

Дрессер в ярости сжал кулаки, понимая, что легко может отшвырнуть Перримана прочь со своего пути – тот явно был слабее. Однако Перри словно прочитал его мысли:

– Да, забавная вышла бы драка, но не хотелось бы испачкать кровью изысканные ковры.

– К дьяволу ковры! Дело в ином: если я переломаю вам кости, то нашим отношениям с Джорджией конец. Но поймите: я обязан охранять ее от любой опасности!

– Против ее воли? Она хочет как можно скорее уехать из Лондона в Брукхейвен, к Торримондам. Леди Торримонд – ее ближайшая подруга, а на лорда Торримонда вполне можно положиться.

Дрессер отчаянно желал единственного: быть рядом с Джорджией на случай непредвиденной опасности, пусть даже она решила спастись бегством от света и от Селлерби.

– Надеюсь, она поедет под надежной охраной, – глухо уронил он. – Если мы не ошиблись, Селлерби и вправду лишился из-за нее разума.

– Охрана у нее отменная, но в наших силах обезоружить Селлерби, дав ему понять, что мы подозреваем его в афере с поддельным письмом. Полагаю, у него хватит рассудка, чтобы удержаться от опасных безумств.

Дрессер вновь стал расхаживать по комнате.

– Как я хотел бы увидеть его на виселице!

– Это и мое горячее желание. Дикон Мейберри был славным парнем. Но чтобы обвинить человека столь высокого звания, нам надлежит представить суду весьма веские доказательства его вины, а пока все, чем мы располагаем, – это лишь предположения. И я не представляю, где добыть улики, если мы не отыщем Ванса и не вынудим его признаться.

Дрессер поморщился:

– Так Селлерби может выйти сухим из воды? Забудем сейчас про справедливость – будет ли Джорджия в безопасности?

– Селлерби не выйдет сухим из воды, – сказал Перриман таким тоном, что Дрессер невольно поежился. – И Джорджия будет в полной безопасности.

– Вы намекаете на дуэль? – Дрессер придирчиво изучал Перримана. – Но она…

– Она строго-настрого запретила мне вызывать Селлерби. Впрочем, если это будет необходимо, я хладнокровно убью его, но лишь убедившись полностью в том, что Селлерби на самом деле такое чудовище, как мы предполагаем.

Дрессер был потрясен. Он не считал больше Перри пустоголовым светским щеголем – ему редко доводилось встречать людей, словам которых он безоглядно верил. И сейчас он понимал: Перри сделает то, о чем говорит.

Перриман ухмыльнулся: похоже, он прочитал мысли Дрессера.

– Хотите остаться в Лондоне и помочь добиться правды?

– Разумеется, – ответил Дрессер, хотя более всего на свете желал быть сейчас подле Джорджии.

– Тогда вам лучше переехать ко мне. А уж я сумею объяснить отъезд сестры и ваш моим родителям.

– Вы намерены обо всем им поведать?

Перриман покачал головой:

– Ни в коем случае! Крутой нрав моего отца почти вошел в пословицу, а матушка способна в одночасье превратиться в горгону, если что-то станет угрожать ее семье. Я скажу просто, что Джорджии захотелось подышать здоровым деревенским воздухом, а вы решили не злоупотреблять их гостеприимством. Нам надо поторапливаться. Я прикажу слугам упаковать ваш багаж и…

– Нет, тысяча чертей! – взорвался Дрессер. – Это безумие! Она не может ехать вот так – хотя бы один из нас должен ее сопровождать. Потому что только мы двое знаем, где таится истинная угроза.

– Но мы можем предупредить эскорт.

– Эскорт всего-навсего прислуга, хоть и с оружием. А если вдруг граф Селлерби остановит карету и сплетет какую-нибудь хитрую басню, смогут ли они противостоять ему?

Перриман вынужден был признать правоту Дрессера.

– Ладно, к черту все! Я поеду с ней, – сдался он.

– Есть ли в этом смысл? Вы прекрасно ориентируетесь в городе, знаете нравы бомонда и сумеете докопаться до истины куда быстрее, чем я. Да, мы должны уважать желания Джорджии, но оставаясь при этом в рамках здравого смысла. Скажите сестре, что я буду ее сопровождать. Я не побеспокою ее – даже не заговорю с ней против ее воли. Я обязан ее защитить. Я настаиваю на этом! И если Селлерби предоставит мне шанс с ним разделаться, я этот шанс не упущу. Клянусь честью!

С минуту подумав, Перриман кивнул и вышел из гостиной.

– Нет, Перри, нет!

Джорджия отвернулась и зажала руками уши. Нет, она не может более подвергать опасности ни жизнь Дрессера, ни его сердце!

– Мне вас оставить, миледи?

Услышав голос Джейн, Джорджия обернулась и увидела горничную, которая стояла в дверях, еще не сняв плаща и шляпки.

– Нет, Джейн. Прости, что пришлось испортить тебе выходной, но мне срочно нужно ехать в Брукхейвен. Я уже начала собираться. – И она жестом указала на раскрытый сундук, где в беспорядке громоздились платья и прочие дамские вещи.

Джейн открыла было рот, но тотчас закрыла его снова. Ничего удивительного. Паковать вещи далеко не так просто, как это представляется на первый взгляд.

– Как прикажете, миледи. Предоставьте это мне. А сколько мы там пробудем?

– Пока не знаю, но мне нужно уехать как можно скорее, так что возьми лишь самое необходимое. За остальным багажом потом можно будет послать нарочного. – Джорджия взглянула на брата: – Прощай, Перри…

Перриман не сдвинулся с места.

– Тебя непременно должен сопровождать тот, кто знает всю подноготную, но у меня масса дел в Лондоне. Увы, ты не вправе противиться, Джорджия. Дрессер ничем не побеспокоит тебя.

Услышав это, Джорджия прижала ладонь ко рту и отвернулась, давясь слезами.

– Миледи? – забеспокоилась Джейн и вскочила с пола, где сидела над сундуком.

– Тебя это вовсе не касается! – прикрикнул на горничную Перри, никогда прежде не говоривший с прислугой в подобном тоне. – Джорджия, ты сделаешь так, как я велю.

Никогда прежде не смел Перри ей приказывать.

– Черт бы тебя побрал, Перри! – взорвалась Джорджия. – Ты не ведаешь, о чем просишь.

– Я забочусь о твоей безопасности. Дрессер едет с тобой.

– Что ж, тогда пусть едет верхом за каретой.

– Он не слишком опытный наездник, а карета поедет с немалой скоростью.

– Тогда пусть сидит на козлах!

– Боишься оставаться с ним наедине? – напрямик спросил Перри, и Джорджия поняла, что недалеко до новой беды.

– Нет, – быстро ответила она. – Я вовсе его не боюсь. – «Если я чего-то и опасаюсь, то лишь саму себя…» – Что ж, хорошо, пусть едет. Пусть едет со мной в карете. Пусть все будет так, как ты скажешь. Уверена, ты знаешь, что делаешь.

Перри собрался было утешить сестру, погладить по голове, как в детстве, но вдруг остановился. И весьма вовремя. А не то она расцарапала бы ему лицо или сделала что-нибудь похуже.

Тогда он повернулся и вышел, ни слова не проронив.

– Что происходит, миледи? – спросила недоумевающая Джейн.

– Ничего. Просто я еду в Брукхейвен, а лорд Дрессер сопровождает меня. Заканчивай сборы – карету могут подать в любую минуту.

И оказалась права: всего каких-нибудь десять минут спустя явился лакей и объявил, что карета лорда Эрнескрофта подана. Он же помог стащить вниз сундук с поклажей. Лишь в последний момент Джорджия поняла, что на ней все то же унылое бледно-голубое платье, но переодеваться уже не было времени.

Дрессер ожидал ее в холле и выглядел крайне озабоченным. Джорджии захотелось вдруг упасть в его объятия, но она прошла мимо, не проронив ни звука. Нет, она не заслуживает его, но хочет защитить. А еще отчаянно зла на то, что брат вынудил ее ехать вместе с Дрессером. Ее била нервная дрожь, мысли путались…

Увидев карету, она поневоле рассмеялась. В нее запряжены были шесть лошадей, а по бокам сидели в седлах четверо вооруженных всадников. Ей-богу, люди подумают, что кто-то из королевской семьи предпринял тайную поездку.

Джорджия уселась на причудливое сиденье, Джейн села напротив. Глаза горничной были широко раскрыты и лучились неутоленным любопытством. Дрессер сел рядом с Джейн, и карета покатила по Пиккадилли, к выезду из города.

Они ехали, храня молчание. Джорджия все время смотрела в окошко кареты, избегая встречи взглядом с Дрессером. Когда же она ненароком бросала взор на него, Дрессер тотчас опускал глаза. Джейн делала вид, что дремлет. Джорджия знала, что горничная притворяется: когда она на самом деле спала, рот у нее всегда бывал приоткрыт.

По пути они ни разу не остановились, чтобы сменить лошадей: в этом не было необходимости, поскольку шестерка с легкостью могла преодолеть тридцать миль, если не загонять коней. К тому же отъезд состоялся настолько внезапно, что просто не было времени выслать вперед перемену лошадей, как это обыкновенно делалось в путешествии.

Джорджия предавалась тягостным раздумьям. Да, ей выпало жить в роскоши, к ее услугам всегда было все, что лишь можно пожелать для комфорта и удовольствия, – и вот к чему это привело! Один мужчина погиб из-за нее, другой сошел с ума, третий же всем сердцем предан ей, что не принесет ему добра.

На развилке дороги она заметила указательный столб – отсюда начиналась прямая дорога до Хаммерсмита. Может, лучше было бы ей отправиться в Треттфорд, повиниться в своих грехах перед Уинни и Элоизой и кротко стерпеть в наказание их высокомерное презрение?

О нет, для этого ей недоставало кротости голубки. Ей нужны были не исповедь и покаяние, а надежное убежище и верная любящая Лиззи. Она послала весточку в Брукхейвен сразу же, как только приняла это решение, так что Торримонды предупреждены. Джорджия не сообщала деталей, однако тон письма ясно обнаруживал терзающее ее волнение.

Первые лучи заката позолотили стены дома, увитые плющом, и Джорджия увидела Лиззи и ее супруга, вышедших приветствовать путешественников. Она выбралась из кареты и упала в объятия подруги.

– Джорджия, ты знаешь, мы всегда тебе рады. Но ты что-то утаила от нас!

– Да. Но здесь я не могу говорить.

– Пойдем в дом, дорогая. И уверяю: что бы ни случилось, все не так плохо, как тебе кажется.

Глава 31

Дрессер провожал взглядом женщин, думая о том, как объяснить ситуацию лорду Торримонду, стоявшему на крыльце с непроницаемым выражением. При первом, поверхностном знакомстве виконт показался ему дружелюбным и беззаботным, однако сейчас Торримонд явно прикидывал, насколько серьезна опасность, угрожающая его дому и семье, и готов был собственноручно выпустить кишки любому обидчику.

– Как вы, верно, уже догадались, – начал Дрессер, – леди Мейберри сейчас в… затруднительном положении, а возможно, и в опасности. Может быть, мне стоит оставить здесь людей из личной охраны Перримана?

– Она в опасности, вы полагаете? И насколько серьезна угроза?

– Весьма. Подозреваю, затевается похищение.

– Тогда охрану лучше оставить. В поместье у нас лишь обычный штат прислуги.

По выражению лица Торримонда ясно читалось, что он предпочел бы сохранить атмосферу спокойствия в доме и не ввязываться в рискованное дело.

Дрессер поговорил с вооруженными охранниками, выбрал двоих, затем велел расседлать их лошадей и отвести на конюшню.

Когда Дрессер вернулся к Торримонду, тот спросил:

– А вы тоже остаетесь? Разумеется, мы всегда рады гостям, – прибавил он.

Слова его звучали не слишком-то убедительно.

– Не знаю, – честно ответил Дрессер. – Лучше будет, если я расскажу, что происходит, а потом мы вместе решим, как поступить.

На лице Торримонда появилось унылое выражение, но он пригласил Дрессера в небольшую уютную библиотеку, где предложил вина, чаю, кофе – словом, чего душа пожелает.

– Кофе сейчас уместнее всего, – сказал Дрессер, садясь. – Крепкий и без молока.

Даже в этот напряженный момент Дрессер залюбовался стройными рядами стеллажей с книгами, глядя на которые ясно было, что их часто и с любовью перечитывают. Поскольку покойного Сейди не интересовало ничего, кроме городских развлечений, он вывез из поместья то, что можно было продать, оставив интерьеры нетронутыми. Сейчас Дрессер находил несомненное сходство между поместьями – Торримондов и своим. Возможно, удастся восстановить уют в доме и без особых затрат?.. Но мысли такого рода были опасны, ибо влекли за собой иные, сейчас для него запретные.

Когда слуга, получив приказание от хозяина, удалился, Дрессер сказал:

– Буду с вами совершенно откровенен. У нас с Перриманом есть веские основания полагать, что лорд Селлерби – отъявленный злодей и пойдет на все, чтобы заполучить леди Мейберри.

– Селлерби? – округлил глаза Торримонд. – Ну, он и вправду испытывает к ней весьма сильное чувство, впадает в крайности, но ведь не он один. И дело здесь вовсе не в Джорджии – не спорю, ее осаждают толпы поклонников, – а, видите ли, проблема в моде на проявление чувств. Ну, всякие там цветистые признания, угрозы покончить с собой, если возлюбленная выкажет пренебрежение, прочие экстравагантности – все это напоминает дешевый театрик.

Пренебрежительный тон Торримонда позабавил Дрессера, который не сомневался, что флегматичный на вид виконт страстно обожает собственную жену.

– Вот и леди Мейберри принимала преданность Селлерби скорее как дань моде, нежели как искреннее чувство, – согласился он. – К тому же она была счастлива замужем. Однако Селлерби, увы, на самом деле вожделел предмет своей страсти, но не видел возможности утолить ее.

– Разумеется, не видел! – горячо прервал его Торримонд. – Джорджия ни за что на свете…

– Разумеется, нет, – кивнул Дрессер, досадуя на свое неумение внятно излагать столь деликатные обстоятельства. – Вам нет нужды убеждать меня в добродетели Джорджии. Под страстью я в данном случае подразумевал стремление жениться на ней, что на тот момент не представлялось возможным.

Вошел лакей с подносом, и Дрессер вынужден был умолкнуть. Пока слуга разливал кофе, Дрессер придумал иной способ перейти непосредственно к делу.

– Помните ли вы дуэль со смертельным исходом, в которой участвовал маркиз Родгард?

Торримонд отхлебнул кофе.

– Разумеется. Тогда это наделало много шума. Кажется, это было года два назад, и маркизу удалось избежать судебных преследований.

– Слышал я, будто бы его противнику, Кэри, заплатили политические противники маркиза за то, чтобы он с ним разделался.

– Это лишь досужие сплетни, – отмахнулся Торримонд, но тотчас нахмурился. – Хотя, возможно, так и было. У Родгарда множество врагов как в Англии, так и во Франции.

– Но именно та самая дуэль могла навести Селлерби на преступную мысль. Да, ему потребовалось время, чтобы отыскать подходящего человека и сделать ему это предложение, но, насколько я понимаю, Селлерби очень терпелив, невзирая на явные признаки безумия, а Мейберри, неопытного дуэлянта, заколоть было легче легкого.

Вначале Торримонд слушал его невозмутимо, но, услышав последние слова, со стуком поставил чашку на стол.

– Так вы полагаете, будто граф Селлерби нанял сэра Чарнли Ванса, чтобы тот убил лорда Мейберри, с тем чтобы супруга его стала вдовой? И все это для того, чтобы впоследствии с ней обвенчаться?

Дрессер лишь развел руками – столь точный анализ ситуации его покорил.

– Весьма лаконично и предельно точно. Да.

– Вы располагаете доказательствами?

– Нет. Но, – Дрессер поднял руку, призывая Торримонда выслушать его, – нам вот-вот удастся неопровержимо доказать, что именно Селлерби написал то самое поддельное письмо, которое стало причиной скандала на балу у Треттфордов, и позаботился, чтобы оно попало к человеку, который с радостью его обнародовал.

– Однако обвинение в убийстве – это совсем другое дело, сэр.

– Знаю. Но подумайте сами: у Ванса не было ровным счетом никаких причин убивать графа. Все сплетни о связи Ванса и Джорджии бездоказательны, а мысль о том, что блистательная леди Мей готова была бежать с таким человеком, просто смешна.

– Воистину так.

– Тогда зачем ему убивать Мейберри, если не ради денег? Я читал судебные протоколы; из них явствует, что Ванс намеренно заколол противника. Это была вовсе не случайность.

Губы Торримонда сжались в ниточку, однако спорить он не стал.

– А если ему заплатили, – продолжал Дрессер, – то кто мог это сделать? Наследник молодого графа Мейберри вне подозрений, у самого графа врагов не было – ни личных, ни политических. Сами скажите, кто выигрывал от его гибели?

Торримонду явно не понравилось услышанное, и он нехотя произнес:

– Ну… возможно, здравый смысл в ваших словах есть, но отсутствуют доказательства. Их нет.

– Это мне известно, но мы ищем доказательства. Возможно, Ванс откровенничал с кем-то… Хотя самый подходящий для этого человек – его секундант, но он военный и сейчас находится в Индии. Мы уже написали ему, но ответ может прийти и через полгода. Возможно, нам удастся найти самого Ванса.

– Год спустя? Насколько мне известно, родственники Джорджии предприняли для этого все усилия.

– Да. Похоже, ему каким-то образом удалось бесследно исчезнуть… – Дрессер встал из-за стола, отставив чашку в сторону. – Окажите любезность, Торримонд, велите подать бумагу, перо и чернильницу. Мне нужно отослать с кучером записку.

Брови виконта удивленно поползли вверх, но он исполнил просьбу гостя.

– Не соблаговолите ли поделиться со мной своим внезапным озарением? – сухо спросил он.

Дрессер улыбнулся:

– Понимаю, как я злоупотребляю вашим терпением. Примите искренние извинения. Мне нужно уведомить Перримана о том, что опасность куда серьезнее, чем мы с ним предполагали. Ведь Ванса так и не нашли, несмотря на то что семейство Перриман разослало во все консульства и посольства подробные описания его внешности и даже портреты. Что, если Ванс мертв?

– Такое вполне возможно, если он подался куда-то далеко, в неведомые страны.

– Но что, если он никогда не покидал пределов Англии? Что, если Селлерби устранил того единственного человека, который мог его уличить? Одним выстрелом он убивал двух зайцев: устранял свидетеля и избавлялся от надобности платить крупную сумму, обещанную Вансу за убийство.

– Черт возьми, голубчик, вы намекаете на хладнокровно обдуманное злодейство! И без единого доказательства!

– Если удастся установить, что Ванс мертв, как вам такое доказательство? А если мы с Перриманом узнаем в придачу, что умер он через несколько дней или даже часов после дуэли?

Торримонд разгневался не на шутку:

– Как вы намереваетесь это выяснять, черт вас побери обоих? Если он был убит, то осталось тело. А если осталось тело, оно должно было быть опознано! Где труп Ванса? Я вас спрашиваю, Дрессер, где его труп?

– В общей могиле для бедных и нищих. – Дрессер обмакнул перо в чернильницу. – Простите великодушно, Торримонд. Через пару минут я объясню вам свою мысль.

И он стал писать, тщательно подбирая слова, так чтобы смысл остался скрыт для непосвященного, но был понятен Перриману.

«Друг мой!

Мы благополучно добрались, путешествие было легким и приятным, так что все в порядке. Лорд Торримонд любезно оказал мне гостеприимство, и я на некоторое время задержусь у него. Однако хочу попросить Вас кое о чем. Я много думал о нашем с Вами знакомце, сэре Ч.В., и предположил, что с ним могло случиться несчастье. Разумеется, миновало много времени, однако я прослышал о том, что упомянутый наш знакомец обладал одной особенностью, которую непременно запомнили бы те, кто видел его тело, даже если останки уже нельзя было опознать. Речь идет о щедром даре природы. Возможно, Вы сможете навести справки и сообщить мне о результатах.

Надеюсь, Вы в достаточной мере заботитесь о своем здоровье, особенно в это непростое время года, и придирчиво относитесь к выбору кушаний. Мы говорили с Вами также и об опасностях, которые таит в себе лондонская вода.

С признательностью,

Дрессер»

Он сложил и запечатал послание, надеясь, что в последней части письма достаточно ясно намекнул на возможность отравления.

– Будьте так любезны, прикажите незамедлительно разбудить кучера, чтобы он доставил письмо адресату. А теперь я проверю на вас кое-какие свои подозрения.

Торримонд выполнил просьбу Дрессера, но вид у него был недовольный и настороженный.

– Ах если бы вы знали, Дрессер, как все это мне не нравится!

– Уверяю вас, ничуть не более, чем мне. Я предпочитаю безмятежное, спокойное житье.

– А вот о брате Джорджии я бы такого не сказал. Я с легкостью посчитал бы его обычным светским бездельником, если бы не знал наверняка, что некоторые его поступки более чем серьезны.

Это лишь утвердило Дрессера в его впечатлениях касательно Перри. Да, этот Торримонд – человек весьма проницательный.

– Итак, вы спрашивали, куда делось тело Ванса и почему не было опознано тотчас после его смерти. Но если тело было обнаружено лишь спустя много дней, а то и недель, то опознание представляется затруднительным, не правда ли? Особенно если оно в течение всего этого времени пребывало в воде.

Торримонд поморщился:

– Что ж, правдоподобно. А учитывая слух о бегстве Ванса, никто не стал бы беспокоиться о его пропаже. Но прошел уже целый год, и труп за это время превратился в скелет. Вам ничего не удастся доказать.

– Меня вовсе не интересует скелет Ванса. Мы говорим о трупе, который неминуемо должен был рано или поздно попасть в руки стражей порядка. Что происходит далее? Тело осматривают, выясняют, не произошло ли убийства, а затем хоронят как неопознанное в общей могиле. Полагаю, всякий, кто видел тело Ванса, хорошо запомнил его. Он был – прошу меня извинить – обладателем редкостных мужских статей, достойных иного племенного жеребца. И если рыбы не отъели его достоинство, такое богатство невозможно было не заметить. Неминуемо пошли бы разговоры, и, полагаю, тело втайне показывали многим как диковинку. И где-то в протоколах это обстоятельство должно быть упомянуто.

– Знаете, Дрессер, дело кажется мне все более отвратительным. Попрошу вас не упоминать об этом в присутствии моей супруги.

– Ни в коем случае! – пообещал Дрессер, подумав о том, что Джорджии ему придется обо всем рассказать. Она имеет право знать и, возможно, даже пошепчется об этом с подругой. – Эта идея посетила меня совсем недавно, но представляется плодотворной. И теперь еще кое-что. Если Ванс до сих пор жив, отчего он не вернулся в Англию? Да, у судей тотчас после дуэли возникли вопросы, но в итоге все согласились, что об обвинении в намеренном убийстве речь не идет.

– Но как мог Селлерби убить Ванса? Хилый, изнеженный Селлерби? Да этот Ванс рядом с ним просто грубое животное! Любитель помахать как кулаками, так и шпагой!

Но на это у Дрессера был готов ответ:

– Отравление. Перриман сказал, что Селлерби не выносит даже вида крови и может, завидев ее, свалиться без чувств, так что в качестве орудия убийства клинок или пуля отпадают. Селлерби – классический тип отравителя, он хладнокровен и хитер. Но как бы то ни было, лучше нам всем сейчас относиться с предельным вниманием к провизии, привозимой в Брукхейвен.

– Боже правый, сэр! Полагаете, моя семья в опасности?

– Не думаю, что дело приняло настолько скверный оборот, – заверил его Дрессер. – Сам Селлерби сейчас в Лондоне и явно не пожелает прибегать к чьим-то услугам – зачем ему лишний свидетель? – однако если вдруг пришлют еду или питье в виде подарка, советую быть крайне осторожными.

Торримонд в волнении мерил шагами комнату, заложив руки за спину.

– Омерзительное дело! И все же я сомневаюсь в вашей правоте, Дрессер. Допустим, Селлерби отравил Ванса. Но как тогда он умудрился дотащить столь внушительное тело до реки и при этом остаться незамеченным?

– Мне нравится ваш скептицизм, к тому же он необычайно полезен. Благодарю от души! Но давайте представим, что он назначает Вансу встречу, намереваясь якобы с ним расплатиться, где-нибудь в гостинице или таверне, в комнате, окна которой выходят на реку. Таких в Лондоне великое множество. Ванс приезжает туда, Селлерби наливает ему бокал отравленного вина, произносит тост, но лишь делает вид, что пьет, а затем невозмутимо наблюдает, как умирает Ванс. Потом он освобождает тело от всего, что может помочь его опознать: снимает обувь, на которой может быть клеймо башмачника, сюртук, который изобличает в Вансе джентльмена. Затем наполняет его карманы свинцом или камнями, втаскивает тело на подоконник и просто сбрасывает вниз, в воду. Скорее всего дождавшись наступления темноты.

– И он ждет темноты в комнате один на один с мертвым телом?

– Не спорю, Селлерби – утонченный кавалер, но характер имеет железный. Вся его трепетность лишь показная. Итак, он дожидается прилива, и… Простите, я должен сделать приписку в письме к Перриману.

Он сломал печать и принялся что-то писать.

– Да, впечатляющий рассказ, – задумчиво произнес Торримонд, – но я продолжаю настаивать: у вас нет ровным счетом никаких веских доказательств!

– Однако есть шанс их отыскать. Прежде всего нам предстоит доказать, что Ванса нет в живых, и обнаружить место его гибели, а также найти людей, которые помнят Селлерби и Ванса и видели их вдвоем.

– И даже если все это вам удастся, этого явно недостаточно, чтобы обвинить столь высокородного джентльмена.

– Всему свое время. Сейчас же нам надлежит помнить, что Селлерби очень опасен. Ведь если я прав, то он собственноручно совершил убийство, невзирая на боязнь крови. Я могу даже предположить, что он причастен к гибели собственного камердинера. Допускаю даже, что граф при определенных обстоятельствах способен раскроить человеку череп. – Дрессер вновь запечатал послание, чтобы затем передать слуге. – Ни под каким предлогом нельзя допускать, чтобы он приближался к Джорджии, боюсь, что чувства его к ней сейчас более всего напоминают смесь обожания и жгучей ненависти.

– Черт подери, как театрально! И все это под крышей моего дома! Я ни в чем не обвиняю вас, Дрессер, но это мне отчаянно не нравится.

– Как, собственно, и мне самому, – развел руками Дрессер. – Я сделаю все от меня зависящее, чтобы защитить как вашу семью, так и Джорджию Мейберри. Большее не в моей власти.

– Что между вами происходит? – напрямик спросил Торримонд.

– Я сам бы хотел это знать. Да, мы успели сблизиться с ней, но мезальянс чересчур очевиден. А теперь еще и вся эта история. Я не успел рассказать вам, как тяжело она переживает. Она считает себя виновницей всего происшедшего, и тут я возлагаю большие надежды на вашу жену – возможно, она сумеет ее успокоить и заставит образумиться. Джорджия не хотела, чтобы я ехал с ней, – отчасти оттого, что полагает, будто подвергает опасности любящих ее мужчин.

– А вы ее любите? – спросил Торримонд.

Он никогда не задал бы столь откровенного вопроса без необходимости, и Дрессер это понимал.

– Да, однако в делах любви я вовсе не похож на Селлерби.

Торримонд понимающе кивнул:

– Еще тогда, в Треттфорде, мне почудилось, что между вами что-то есть, и жена согласилась со мной. Искренне желаю вам удачи.

– Благодарю, – поклонился донельзя изумленный Дрессер. – Однако я приверженец спокойной сельской жизни.

– Как, впрочем, и я. Но в Лондоне мне, так или иначе, частенько приходится бывать – ведь у меня, как и у вас, есть обязанности в парламенте.

– Жизнь в столице – удовольствие недешевое, особенно если со мной будет Джорджия. Будь я один, я смог бы довольствоваться непритязательными апартаментами, но она неминуемо захотела бы большего.

– Вы можете останавливаться в Эрнескрофт-Хаусе. Резиденция родителей Джорджии достаточно велика, так что затрат на городское жилье вы сможете избежать.

Дрессер не мог предположить, как Джорджия отреагировала бы на подобную перспективу, однако это была недурная идея. Поистине недурная!

– А как быть с ее страстью к изысканным и дорогим нарядам?

Торримонд скорчил унылую мину:

– А вот это уже проблема посерьезнее. Однако, насколько мне известно, она предпочитает сама придумывать наряды. Возможно, ей придется по вкусу идея создавать шедевры портновского искусства за вполне умеренные деньги. Это ведь тоже своего рода вызов общественному вкусу.

– Наверное, такое возможно. – В голосе Дрессера звучало сомнение.

– Она еще очень молода, Дрессер, и вполне может измениться. Быть может, пережив все эти потрясения, она утратит вкус к прежней экстравагантности.

– Некоторым это не удается даже в старости, – сказал Дрессер. – Впрочем, вы подарили мне надежду. Но главное сейчас – обеспечить безопасность Джорджии.

Рыдающая Джорджия сидела на диванчике в будуаре Лиззи, а подруга нежно обнимала ее. Она уже изнемогла от слез и, хотя чувствовала себя немного лучше, все еще терзалась чувством вины.

– Ты не должна винить себя, дорогая, – говорила Лиззи. – Это все равно что обвинять небо в том, что оно порождает молнии. Если Селлерби на самом деле придумал столь хитрый план, то он настоящий злодей и всегда был таковым. И вовсе не ты сделала его злодеем.

Слова подруги звучали успокаивающе, однако Джорджия не могла в них поверить.

– Если бы не я, Селлерби никогда не пошел бы на злодейство.

– Тебе надо как следует отдохнуть, милая, прийти в себя. Я рекомендую здоровый деревенский воздух, долгие прогулки и забавы с моими детишками.

– Остается надеяться, что это поможет. Но ведь со мной приехал Дрессер, и, боюсь, он захочет здесь задержаться.

– Так пусть остается.

– Но ведь я всеми силами отталкиваю его. Я боюсь теперь подпускать мужчин близко. Особенно тех, кто мне… небезразличен.

Лиззи пытливо взглянула подруге в глаза:

– Оставь эти драмы – ты ведь знаешь, что Торримонд их терпеть не может. Я не зря говорила про молнию. Разве ты откажешься пройти по полю лишь потому, что кого-то когда-то там убило молнией?

– Нет, но я откажусь гулять по полю в разгар грозы.

Лиззи хихикнула:

– Ты безнадежно практична. Но гроза не может длиться вечно. Ну рассуди же ты здраво: разве еще кто-нибудь из твоих обожателей утратил рассудок? Шелдон? Здоров и разумен. Бофор? Его рассудок при нем. Да и Портерхаус уравновешен, как и прежде. Понимаю, пока ты мне не веришь, но увидишь: пройдет немного времени, и ты поймешь, что неповинна в злодействах Селлерби. А теперь давай-ка я провожу тебя в твою спальню. Мы с тобой мирно поужинаем, и ты ляжешь спать пораньше. Ты выглядишь совсем измученной…

Джорджия вдруг вспомнила события памятной ночи – кажется, как давно это было! – и ничуть не удивилась тому, что выглядит утомленной.

И вновь они с Дрессером оказались под одной крышей, но сейчас ей ничуть не хотелось вновь предаваться сладостным утехам. Сейчас ее скорее привлекали его сила и нежность.

– Да ты уже засыпаешь на ходу, – улыбнулась Лиззи. – Грезишь с открытыми глазами. Пойдем-ка, Джейн позаботится о тебе, а утром, вот увидишь, все покажется тебе не таким уж безрадостным.

Глава 32

Однако Лиззи ошибалась. Джорджию всю ночь напролет терзали кошмары, и она почти не сомкнула глаз. Когда настало утро, она по-прежнему чувствовала себя несчастной и не видела выхода. И пусть все наперебой уверяли ее, что она неповинна в смерти Дикона, но она-то знала правду. Если бы в свое время она была истинно добродетельной супругой, муж ее по сей день был бы жив! Джорджия рассеянно умылась и оделась в то, что было под рукой, а от завтрака и вовсе отказалась.

Вместе с завтраком Джейн принесла госпоже письмо от матери – та была глубоко возмущена сложившимся положением и строго-настрого наказывала Джорджии вести себя достойно и избегать малейшего риска.

– Конечно, мамочка, – пробормотала Джорджия, складывая письмо и раздумывая, есть ли хоть сколько-нибудь искренней материнской заботы в последних строчках. Боже, до чего же она дошла, если жаждет утешений от матери?..

Прибыло письмо и от Перри, но оно мало что проясняло.

«Дорогая моя сестрица!

Мне уже сообщено, что вы доехали благополучно. От души советую тебе, дорогая, наслаждаться отдыхом и ни о чем дурном не думать. Что же до меня, то я занят по всем фронтам и число дел моих день ото дня растет. Об одном из них ты можешь расспросить Дрессера, а также о том, кто именно написал фальшивое письмо, – я ему об этом подробно сообщил.

Будь доброй с Дрессером, сестренка. Ни он не причинит тебе никакого вреда, ни ты ему. Верь в это.

Твой измученный, но любящий

брат Перри»

Неужели он разыскал того, кто смастерил подделку? Наверное, это была все же добрая весть, но также и первый шаг по опасной дороге. Да, она всем сердцем желала, чтобы убийца Дикона был повешен за свое преступление, но это неминуемо покроет новым позором ее и без того небезупречное имя. И страдания ее удесятерятся. Пять лет назад граф Феррерз был осужден и повешен за убийство своего дворецкого. Человек, носивший титул пэра, был публично казнен. И об этом никогда никто не забудет, как не забудут и казнь графа Селлерби за убийство графа Мейберри, совершенное из-за страсти к его супруге.

И люди вновь заговорят о том, что эта супруга была порочна. А многие уверуют даже в то, что они с Селлерби были любовниками.

В окошко светило яркое солнце, была благодатная середина лета, но сможет ли она когда-нибудь стать столь же беззаботной, как прежде?..

Вошла Джейн и, увидев поднос с почти не тронутым завтраком, нахмурилась:

– Вам непременно надо поесть, миледи. Если вы уморите себя голодом, добра из этого не выйдет.

– Я вовсе не морю себя голодом, – запротестовала Джорджия, однако поняла, что едва откусила хлеба и сделала единственный глоток горячего шоколада.

Она допила шоколад и налила себе еще, затем откусила еще хлеба. Да, если она хлопнется в голодный обморок, это будет чересчур театрально, а душечка Торримонд терпеть не может театральных эффектов.

– Вот еще письмо, миледи. – Джейн протянула ей листок. – Это от лорда Дрессера.

По лицу Джейн видно было, что она опасается, как бы госпожа не отказалась его читать. Но Джорджии не хотелось впадать в крайности. Она внимательно рассматривала печать, которую прежде ни разу не видела, ведь Дрессер еще никогда не писал ей. Фамильный герб: щит, который поддерживают два каких-то зверя, а сверху изображен воинский шлем. Ничем не примечательный герб, подобных ему великое множество.

И все же она сломала печать осторожно лишь потому, что герб принадлежал Дрессеру.

Она развернула листок.

«Моя дорогая леди Мейберри…»

Как официально, подумать только!

«Хозяева любезно пригласили меня пожить немного в Брукхейвене, и я рад возможности отдохнуть от городской суеты хотя бы в течение нескольких дней. Но я частенько буду отлучаться из дома, поскольку лорд Торримонд предложил составить ему компанию в поездках по угодьям, чтобы я извлек из этого пользу для себя».

За этими простыми словами стояло обещание не беспокоить ее своим присутствием. Дрессер держал слово.

«Все же я прошу позволения переговорить с Вами о нашем недавнем деле, как только это будет Вам удобно. Разумеется, при нашей беседе может присутствовать Ваша горничная, если Вы вполне доверяете ей в деликатных делах.

Ваш покорный и смиренный слуга

Дрессер»

Покорный – возможно. Смиренный? Никогда!

Ему есть что ей рассказать – и она поняла вдруг, что ей сейчас нужнее всего. Ей надобно, чтобы он сказал нечто куда более важное.

– Мне нужно одеться. Джейн, какие платья мы привезли?

– Не было времени уложить много нарядов, миледи. Есть синее люстриновое, есть желтое с вышитым узором в виде веточек, есть камчатное в цветочек… Ну и то самое, простенькое, в котором вы были вчера и позавчера.

Джорджия хотела было выбрать «то самое, простенькое» – в наказание себе самой, – однако передумала:

– Желтое, Джейн. И отпори, пожалуйста, эти дурацкие кружева с корсажа. Мне незачем больше изображать шестнадцатилетнюю дурочку.

Вскоре Джорджия уже осматривала в зеркале желтое платье – то самое, в котором она была на музыкальном вечере в салоне у леди Дженнет. Теперь оно прекрасно подчеркивало пышную грудь, но на шею она решила повязать льняную косынку, чтобы уместнее выглядеть днем. Волосы, причесанные очень просто, она убрала под маленькую простенькую шапочку.

Джорджия хотела было надеть траурный браслет, но передумала, решив, что это будет чересчур театральный жест, и положила его подле миниатюрного портрета Дикона. Ах, лучше бы ему было жениться на другой! Но изменить ничего уже нельзя, в ее власти было только сделать все, чтобы покарать его убийцу, чего бы это ей ни стоило. Она всем сердцем желала, чтобы графа Селлерби прилюдно пытали перед палатой лордов, а затем повесили на виду у толпы, – и она сделает все, чтобы этого добиться!

Джорджия встретилась с Дрессером в небольшом кабинете, но ей показалось, что там ужасно душно, она даже начала задыхаться.

– Давайте поговорим на свежем воздухе, – сказала она. – Можем прогуляться в парке.

– Как пожелаете, мадам, – поклонился Дрессер.

На свежем воздухе Джорджии тотчас стало легче, но от малейшего ветерка она зябко ежилась, хотя было очень тепло.

– Расскажите мне все, что узнали про дуэль, – попросила она. – Без утайки.

– Но зачем вам это?

Они шли по дорожке, по обе стороны которой красовались прелестные клумбы. Цветы были яркие, праздничные, но ей было сейчас все равно, так что они вполне могли быть грязно-серыми.

– Мне необходимо понять, что произошло. Нужно уложить все это в голове.

– Куда лучше было бы, если бы вы вовсе выкинули эти мысли.

Джорджия подняла глаза на Дрессера.

– Как это возможно? Расскажите мне все, Дрессер.

– Меня там не было.

– Но вы же понимаете, как все было! Вы много думали над этим и все поняли.

Дрессер тяжело вздохнул:

– Возможно. Вы уверены, что хотите это знать?

– Да, – твердо ответила Джорджия. – Начнем с момента ссоры.

– Но помните: все это мои домыслы, не более. Компания провела день, гоняя на фаэтонах и периодически прикладываясь к горячительному. А вечером они ужинали и снова много пили. Ванс съязвил на тему неловкости Мейберри в управлении фаэтоном. Вышла небольшая ссора, однако она усугубилась – возможно, потому, что Ванс в разговоре оскорбил вас. Это мог быть дурацкий каламбур про кобылу и умение с ней обращаться…

– Нечто подобное той самой карикатуре?

– Да, нечто в этом роде. Думаю, все свидетели были слишком пьяны, чтобы запомнить подробности, но, полагаю, Ванс планомерно добивался от Мейберри вызова. Некто по имени Кавенхем смутно припоминает, будто бы Ванс намекнул, что спит с вами. Возможно, он говорил такое и прежде, в иных местах, а до вашего супруга доходили слухи…

– Он никогда бы в такое не поверил!

– Нет, разумеется. И все же это терзало его, а ведь он знал, что многие вызывают на поединок и за меньшее. Думаю, что в нем вскипела кровь и он выплеснул вино из бокала прямо в лицо обидчику. У Ванса не было и не могло быть повода вызвать на дуэль Мейберри, поэтому он спровоцировал вашего мужа, и этот маневр ему удался.

– Дикон появился тогда на балу у леди Уолгрейв, – вспомнила Джорджия. – Он все еще был слегка нетрезв и настоял, чтобы мы вернулись домой. – Она не могла поведать о том, что последовало дальше, но ей необходимо было дослушать историю до конца. – Итак, расскажите о самой дуэли.

– Я беседовал на маскараде с Шелдоном – он говорил, что надеялся тогда, что ссора сама по себе утихнет к утру. Но, разумеется, Вансу это было вовсе ни к чему. Он настоял на том, что дуэль непременно должна состояться, хотя и уверял всех, что она будет чисто формальной: несколько легких взмахов шпаг, пара царапин, а после, утром, – дружеский завтрак. – Дрессер остановил Джорджию и, взяв за плечи, повернул к себе лицом: – Это означает, что ваш муж не боялся. Показания свидетелей сходятся: все так именно и шло вплоть до того самого фатального удара. Если вас это хоть немного утешит, Ванс желал причинить противнику как можно меньше боли.

– Может быть, мне еще и поблагодарить его?

– Возможно. Все могло быть куда более жестоко.

– Этого вообще не должно было быть. Надеюсь, что Чарнли Ванс, где бы он ни был сейчас, испытывает муки ада!

– Очень похоже, так оно и есть.

– Что вы имеете в виду? – Джорджия в изумлении уставилась на него.

– Сегодня мне пришла в голову одна мысль. Я тотчас написал об этом вашему брату, однако ответа пока не получил. Я полагаю, что Селлерби убил Ванса.

– Что? Нет-нет, ведь Ванс куда сильнее Селлерби и фехтует лучше. Это невозможно.

– А шпага тут вовсе ни при чем. Селлерби его отравил.

И Джорджия выслушала причудливую историю, совершенно в духе мистического романа «Замок Отранто» мистера Уолпола. Она прижала ладонь ко лбу.

– Это какой-то горячечный бред.

– Просто вы угодили в паутину зла, – спокойно произнес Дрессер. – Но мы не дадим случиться самому худшему. Я буду рядом. А вам надлежит быть весьма осторожной: не есть и не пить ничего подозрительного.

– Подозрительного? Думаете, Селлерби попытается меня отравить? Но он же мечтает на мне жениться…

– Похоже, он совершенно обезумел. Разумеется, это вряд ли случится, но лучше вам быть начеку. По крайней мере, если неведомый друг пришлет вам в подарок конфеты или еще какое-нибудь лакомство, не вздумайте его отведать.

– Боже праведный! Я слышала, как отравили целую семью, посыпав тушеное мясо вместо соли крысиным ядом!

– Спокойно, спокойно. Торримонд предупрежден, и что бы из пищи или питья ни прислали сюда, это попадет прежде всего в его или мои руки.

– Но все это… словно какая-то плохая пьеса!

– Увы, зло совершенно реально. Селлерби заплатил за смерть одного человека и отравил другого. Возможно, он сам убил своего камердинера.

– Убил Джессопа?

– Слишком уж логичной представляется его смерть: слуга чересчур много знал.

– Но тогда Селлерби был расстроен, искренне печалился.

– Возможно, потому, что вынужден был замарать руки. Или просто из-за того, что потерял отменного камердинера, – он сам об этом говорил.

Джорджия присела на деревянную скамеечку – у нее вдруг закружилась голова.

– Как же остановить его, пока он не причинил вред кому-нибудь еще? Дрессер! Наша с вами выдуманная помолвка… ведь его следующей жертвой можете стать именно вы!

– Тогда я тем более останусь здесь, под вашей надежной защитой.

Он явно пытался шутить, но Джорджии было не до шуток: она похолодела от ужаса. Вскочив, она схватила его за руку:

– Помните нападение на вас ночью? Ведь это, возможно, тоже дело рук Селлерби?

– О чем вы?

– После вечера у Мирабел! Вы же говорили, что следовали за мальчишкой-факельщиком. Селлерби заплатил злодеям, чтобы они устранили вас.

– Господи… Конечно, он прослышал про наше обручение, а потом я подтвердил эти слухи. Мне самому тогдашнее нападение показалось странным, потому что злодеи тогда пытались именно убить меня, а не ограбить.

Джорджия отпрянула от него.

– Ну вот видите? Той ночью вы могли погибнуть – и все это из-за меня! Держитесь от меня подальше, Дрессер! Возвращайтесь поскорее к себе в Девон, живите спокойно. И забудьте обо мне навсегда.

И она устремилась в сторону дома.

Глава 33

Дрессер глядел ей вслед в полном отчаянии. Если бы он сам дал себе труд подумать о том самом нападении, то нашел бы для нее сейчас хоть какое-нибудь успокаивающее объяснение.

Он последовал за ней к дому, размышляя о том, как преодолеть это новое препятствие. К тому же надо было срочно написать Перриману. Тот, конечно, не попадется в столь примитивную ловушку, но лучше ему быть настороже.

По крайней мере он успел предупредить Джорджию насчет яда. О возможном похищении он не упомянул, но именно таков может быть следующий маневр Селлерби.

Но на полпути он передумал и направился прямо к конюшням, где в небольшом домике разместили слуг Перримана.

– Вы должны по очереди обходить дом вокруг на случай появления любого незнакомца. Днем и ночью.

– Как скажете, сэр, – не выказав и тени изумления, ответил слуга.

Дрессер жалел, что не в его силах было явиться сюда с армией, которая окружила бы дом плотным кольцом… Хотя это было бы, пожалуй, чересчур. Селлерби сейчас в Лондоне и наверняка уже знает, что его подозревают в фальсификации. Но необдуманно действовать он не станет – пусть это безумец, но хитрый и хладнокровный.

Через некоторое время нужно будет снова поговорить с Джорджией – им многое нужно обсудить, к тому же надо во что бы то ни стало заставить ее образумиться.

Он снова написал письмо Перриману и отослал с грумом. Дрессер не в силах был оставаться под одной крышей с Джорджией, зная, как она страдает, и ничего не предпринимая. Видимо, следует принять приглашение Торримонда прогуляться по окрестностям – это будет полезно ему во многих смыслах. Ведь с Джорджией или без нее ему предстоит вернуться в Дрессер-Мэнор, чтобы исполнять свой долг.

Джорджия свернулась калачиком на постели и накрылась покрывалом – ей хотелось остаться в одиночестве, – однако Лиззи отыскала ее и заставила рассказать обо всем.

– Печально, – согласилась подруга, – но это всего лишь очередные доказательства виновности Селлерби. Когда его припрут к стенке, все это понадобится суду.

– Но Дрессер мог умереть!

– Однако он жив и здоров. Наверняка он не раз смотрел в глаза смерти и все же уцелел – так что он просто счастливчик.

– Однако встреча со мной не принесла ему счастья.

Лиззи многозначительно взглянула на подругу. Джорджия горестно вздохнула.

– Хорошо. Я не смогла уберечь его от чувства ко мне, но не могу же я вечно скрываться?

– Пока ты вполне можешь наслаждаться прелестным летним погожим деньком. Пойдем со мной в детскую, а потом поможешь мне с домашними делами. Ничто не успокаивает так, как работа.

Лиззи нельзя было отказать, и к обеду Джорджии пришлось признать, что на душе у нее полегчало.

Она была в Брукхейвене лишь однажды – они с Диконом приезжали погостить на Рождество. Здесь было восхитительно, но тогда дом заполнила родня и друзья, то и дело затевались разнообразные развлечения. Парк и окрестности выглядели тогда грязно-серыми – зима выдалась бесснежная.

На этот раз все оказалось иначе. Вокруг все цвело и благоухало, и в доме царила тишина. Старый крепкий дом и прочная надежная мебель давали ощущение покоя и гармонии, а запах ароматных трав, доносившийся из кухни, успокаивал.

В принадлежавших ей прежде домах Джорджия ценила все новое и элегантное, а интерьеры Эрне были выдержаны в духе итальянской моды тридцатилетней давности. Брукхейвен же просто-напросто был хорошо обжитым домом, о котором заботилось несколько поколений подряд, – здесь все дышало комфортом.

Она вдруг поняла, что вот такой деревенской жизнью, возможно, и она смогла бы жить – и что, вероятно, такая жизнь возможна и в Дрессер-Мэноре. Сможет ли она этой жизнью вполне удовольствоваться? Ведь придется жить так год за годом. Но последние фатальные для нее события в высшем свете оставили крайне неприятные воспоминания. Разумеется, она будет скучать, но, возможно, с радостью заживет подобно Лиззи.

Когда они шли из детской в столовую, Лиззи лукаво спросила:

– Ну как, дорогая, тебе уже лучше?

– Лучше. Но я все равно чувствую себя виноватой. На душе гадко – и не в последнюю очередь потому, что я это заслужила. Не уверена, что имею право на покой.

– А кому станет легче от твоих беспросветных страданий?

– В Библии сказано, что грешникам надлежит расплачиваться за свои прегрешения. Виновные обязаны страдать.

– Но ты ничем не согрешила.

– Я совершенно уверена в обратном. И даже не могу в полной мере расплатиться за свой грех, жалкое я создание!

– Просто ты практична. Да-да, блистательная леди Мей еще и весьма практичная особа. Именно поэтому мы с тобой подруги.

– И я от души благодарю тебя за это. – Джорджия остановилась между лестничными маршами. – Лиззи, мне нужно кое о чем рассказать тебе. Даже если после этого ты станешь меня презирать.

– Полно, ты не можешь совершить ничего отвратительного.

– Не уверена. Я желаю Селлерби смерти. На самом деле! От всего сердца! Нет во мне никакого христианского смирения, и подставлять другую щеку для удара я не намерена. Я хочу пуститься в пляс на его могиле!

Лиззи была изумлена, однако сказала:

– Если бы он подстроил убийство моего Генри, думаю, я чувствовала бы то же самое, что ты сейчас.

Джорджия сердечно обняла подругу:

– Спасибо! Спасибо за то, что поняла меня. Я запретила Перри вызывать злодея на дуэль, но сейчас уже не уверена в своей правоте. Одна надежда, что, будучи приперт к стенке, он покончит с собой, словно ядовитый скорпион!

– И это будет очень мило с его стороны.

– Лиззи, я никак в себя прийти не могу.

– Я и сама потрясена, ведь мне никогда прежде не приходилось сталкиваться с таким злодейством. Его во что бы то ни стало нужно остановить, но почему кто-то для этого непременно должен испачкать руки в его крови? А вот если бы он покончил со своей жалкой жизнью, то был бы погребен на неосвященной земле и вечно горел бы в аду. Так давай за это помолимся!

Джорджия ахнула, но тотчас захихикала:

– Ох, Лиззи, хвала небу, что ты у меня есть!

Мужчины не появились к обеду, поэтому дамам пришлось обедать в будуаре Лиззи.

– Наверняка они решили поесть на ферме – уверяю тебя, они этим наслаждаются. Еще бы, еда на свежем воздухе кажется вдвойне вкуснее!

Джорджия рассказала подруге о том, как они с Дрессером ходили в таверну пить эль, а затем понемногу рассказала о прочих их общих с Дрессером увеселениях. Но не обо всех. О ночных приключениях она умолчала. Кроме, пожалуй, одного.

Она поведала Лиззи о том, как Дрессер явился навеселе и раненый, как легко отнесся к своим ранениям, которые на самом деле оказались пустячными. Джорджия созналась, что ворвалась в его спальню и увидела его в одной ночной сорочке.

– Ах, Джорджи, как это дурно с твоей стороны, – сказала Лиззи, явно потешаясь над подругой. Ей забавно было, сколь неловко пытается скрыть подруга свои чувства к Дрессеру.

– У него очень красивые ноги, – сказала Джорджия и, к собственному изумлению, покраснела до ушей.

– Возможно, тебе следует сочинить о них милое стихотворение, – отозвалась Лиззи с улыбкой.

– Его зовут Хамфри… Только не смей так его называть!

– Уверена, в Средние века это имя считалось весьма благородным.

Джорджия уже готова была поведать Лиззи о своих ночных подвигах на ниве страсти, но, слава богу, явились мужчины, разрумянившиеся от свежего воздуха и простой вкусной еды.

– Я заходил к себе в комнату и нашел там письмо от вашего брата, Джорджия, – сказал Дрессер, убедившись, что двери плотно закрыты. – Ему довольно легко удалось найти людей, которые помнят мертвое тело, скорее всего это был Ванс.

– Дрессер! Я ни слова не говорила об этом Лиззи!

– О, тогда примите мои искренние извинения, миссис Торримонд.

– Нет-нет, – ответила сконфуженная Лиззи. – Так вы утверждаете, что сэр Чарнли Ванс мертв?

– Полагаю, мне следует кое-что тебе объяснить, любовь моя, – сказал Торримонд.

– Совершенно справедливо, – сказал Дрессер и подал Джорджии едва заметный знак, означающий, что сейчас следует оставить супругов наедине.

– Но почему? – шепотом спросила она, когда они вышли в коридор. – Что за тайны?

Дрессер хмыкнул:

– Ну… есть одна деталь. Пойдемте в кабинет.

– Ну что за глупости! Поговорим у меня. – И Джорджия чуть ли не силком потащила Дрессера к себе в комнату, где плотно закрыла двери. – А теперь рассказывайте. И перестаньте хмуриться. Видите, я вам доверяю: уверена, что вы не наброситесь на меня диким зверем.

– На вашем месте я не был бы столь уверен в моей добродетели. – Глаза Дрессера озорно сверкнули. – Впрочем, к делу. Есть одна деликатная примета, при помощи которой Перри удалось разузнать о безымянном покойнике, выловленном из реки год назад. Чарнли Ванс обладал поистине чудовищным по размерам мужским достоинством.

Джорджия нахмурилась:

– Чудовищным достоинством? А-а-а, так вы про его огромный член. Дикон рассказывал об этом, на эту тему даже рисовали карикатуры… На одной из них к члену Ванса прикреплен флаг.

Дрессер осуждающе покачал головой:

– Вы самая информированная из всех невинных барышень.

– Но я вовсе не невинна.

– Ну, теперь вы уже не столь невинны, как были прежде. Но не будем сейчас об этом. Итак, ваш брат пишет, что из реки выловили тело человека, одетого лишь в рубашку и бриджи. К поясу у него был привязан мешок с камнями, но тело все же выбросило на берег во время отлива. Тогда решили, что это самоубийца: люди порой привязывают к телу груз, чтобы быстрее пойти ко дну.

– Как это ужасно! В каком отчаянии надо быть!

– Разумеется, никто тогда и не подумал, что это может быть убийство, а осмотреть тело на предмет следов отравления никто не додумался. И он был погребен как самоубийца в безымянной могиле на неосвященной земле.

– Итак, теперь у нас есть доказательство, – сказала Джорджия. – Но достаточно ли этого, чтобы обвинить Селлерби в убийстве?

– Увы. Любой мало-мальски дельный адвокат заявит, что Ванс так переживал, заколов вашего супруга, что предпочел свести счеты с жизнью. Но тем не менее уверенность в правдивости нашей версии это нам прибавляет.

– И что же происходит сейчас?

– Ввиду отсутствия прямых улик ваш брат задумал некую фальсификацию. Это будет письмо, написанное Вансом и врученное доверенному лицу перед самой дуэлью. В нем говорится, что если с ним что-то случится, то письмо надлежит передать верховному судье. В письме – подробное описание заговора.

Джорджия была потрясена:

– Но это… это же подло! Хотя и прекрасная мысль! Поразить злодея его же оружием! Если пойдет слух, что Ванс мертв… Погодите! Ведь письма не существует…

– Уже существует. Итак, Ванс передает кому-то – назовем его, скажем, Гермес – некое письмо. После дуэли Ванс исчезает, но Гермес уверен, что он бежал за границу. Сегодня же, когда все вокруг шепчутся о том, что Ванс умер, Гермес считает своим долгом дать письму ход. Он – а в данном случае ваш брат – отсылает письмо анонимно в собственные руки лорду Мансфилду, верховному судье.

Джорджия смотрела на Дрессера, затаив дыхание.

– И что же? Что должно произойти?

– Такое обвинение, даже предъявленное графу, весьма серьезно. Вероятнее всего, Мансфилд вызовет Селлерби для объяснений.

– Но Селлерби станет все отрицать, и делу конец! – Но вдруг она ахнула: – А вот если бы кто-нибудь его предупредил, он мог бы, заметавшись, совершить какую-нибудь серьезную оплошность.

– Теперь я вижу: коварство у Перриманов в крови! Да, Селлерби каким-либо способом будет предупрежден, к тому же узнает, что известно, где именно был умерщвлен Ванс. Ваш брат пока не отыскал это место, но непременно его найдет. Селлерби узнает также, что есть свидетель, видевший их там с Вансом накануне убийства, а именно в день дуэли.

– Вот бы поглядеть на выражение его лица!

– И я был бы не против. Но конец истории в любом случае всех нас порадует: злодей либо сбежит из страны, либо покончит со своей жалкой жизнью. Если Селлерби предпочтет уехать за границу, ваш брат, обнаружив место убийства и свидетелей, найдет способ заставить его предстать перед правосудием.

Джорджия присела на диван, силясь унять дрожь.

– Теперь все кажется мне еще более правдивым и ужасным. Да, он спланировал убийство Дикона, а потом и Ванса. Он отравил Ванса, сидел и невозмутимо смотрел, как тот в муках умирает, а затем выбросил тело в реку, словно мешок с тряпьем. А потом долго, очень долго выжидал, когда сможет получить свою награду – меня. Как хладнокровно… В жилах его течет ледяная, ядовитая кровь!

Дрессер подошел и взял ее похолодевшие руки в свои, большие и теплые.

– Да, он поистине омерзителен, а вы такая же его жертва, как и ваш супруг. – Подняв Джорджию с дивана, Дрессер сказал вдруг: – Я нарушаю свое слово! – И крепко обнял ее.

Еще некоторое время она дрожала, но вот тепло его тела согрело ее, и она прильнула к нему всем телом. И тут она решила все.

– Дома, – прошептала она.

Дрессер нежно погладил ее по спине.

– Ты хочешь домой? Куда именно?

Она подняла лицо и взглянула ему в глаза.

– Нет. Ты мой дом.

Дрессер склонился и бесконечно нежно поцеловал ее. И Джорджия ответила на поцелуй, словно черпая в нем силу и вновь становясь собой.

Вдруг она отстранилась от Дрессера.

– Я тоже нарушаю свое слово. Увы, я законченная эгоистка, но хочу, чтобы ты всегда был со мной. Мне нужно, чтобы ты всегда был рядом, чтобы ты был моим мужем и самым драгоценным моим другом. Пожалуйста!

Она увидела в его глазах и радость, и обещание, и блаженство.

– Это я должен умолять тебя. Но мне нужно сначала кое-что тебе рассказать.

– Рассказать? Ты меня пугаешь.

– Мне надо кое в чем тебе сознаться. – Он подвел Джорджию к кушетке, настолько маленькой, что сидеть на ней можно было, лишь тесно обнявшись. – Ты наверняка недоумевала, почему твоя матушка задумала эту фальшивую помолвку.

– Ну… она подыгрывала отцу, желающему во что бы то ни стало сохранить Фэнси Фри.

– Ты права. Правда, игра не совсем такова, как ты подумала. Да, твой отец решил во что бы то ни стало сохранить Фэнси Фри и взамен предложил мне тебя.

– Что? Я не понимаю, о чем ты говоришь.

– Тогда, в Эрне, сразу после скачек, он предложил мне взять тебя в жены, с богатым приданым, – в обмен на Фэнси Фри.

– Нет, не могу в это поверить!

– Разве я стал бы тебе лгать? Тогда он попросил тебя спуститься к обеду лишь затем, чтобы я увидел «товар лицом».

Джорджия в ярости вскочила с кушетки.

– Он не имел никакого права так поступать! Я свободна и имею право выйти замуж за того, кого сама изберу.

– Видимо, твой отец иного мнения.

– Он ошибся! – почти прорычала Джорджия. – О, как он мог?

– Не злись чересчур сильно. Полагаю, он был слишком обеспокоен твоей судьбой. Тогда ты многого не знала и не была в состоянии осознать масштаб скандала вокруг твоего имени, но твои родители прекрасно все понимали. Они боялись, что высший свет будет к тебе чересчур жесток. И возможно, их волновало твое поведение в будущем. Твой отец очень рассчитывал на мою выработанную на службе способность обуздывать непокорных…

– Обуздывать?

– Знаю, знаю. В тот момент я испытал сильнейшее искушение влепить кулак в его толстый нос.

Вообразив эту картину, Джорджия сдавленно хихикнула. Дрессер улыбнулся:

– Его наверняка ввело в заблуждение мое лицо – я кажусь куда более свирепым, чем на самом деле.

Джорджия все еще была отчаянно зла, но уже пыталась шутить:

– Легко могу себе представить эту картину. Папенька полагает, будто он сам Господь Бог – по крайней мере в том, что касается его семьи. И не важно, сколько лет его чадам и какой титул они носят. Стало быть, чтобы спасти от позора, меня надлежало выдать за злобного тирана, который заточил бы меня в девонских пустошах и жестоко наказывал за неповиновение.

– Притом за того, кто ввиду своей бедности прельстится твоими деньгами.

Джорджия прищурилась:

– И ты, разумеется, прельстился? Пустился во все тяжкие, лишь бы заполучить солидный куш?

– Только не выдумывай лишнего! Я прельстился тобой, в этом сознаюсь. Меня потрясла твоя красота и тотчас же сразила твоя доброта. Ведь ты при первой встрече взглянула мне в лицо не дрогнув.

– Обнаружить испуг было бы позором.

– Понимаю. И все же не многие на твоем месте смогли бы так. Я приехал в Эрне, увидел тебя и был покорен, но и мечтать не мог о таком сокровище и никогда не взял бы тебя в жены против воли – даже если бы отец нашел способ тебя принудить. – Он вновь привлек к себе Джорджию. – Но я с радостью женюсь на тебе, любовь моя, сразу же, как только ты увидишь Дрессер-Мэнор.

– Почему?

– Это не Брукхейвен, Джорджия. Это обветшалое поместье, оно в полнейшем запустении. Ты должна понимать, на что идешь, выбирая меня в мужья.

Джорджия была напугана и даже не пыталась этого скрыть, однако сказала:

– Тогда поедем туда, и как можно скорее. И если там предстоит много работы, то мы решим, с чего лучше начать.

Дрессер нежно прижался щекой к ее волосам:

– Надеюсь, ты не переменишь своего мнения, когда увидишь все своими глазами. – Вдруг он отстранился, держа ее за руки, потом и руки отпустил. – Надеюсь, вслед за всем этим безумием настанут безмятежные дни и ты сможешь спокойно принять решение, без страха и тоски.

– Какой ты благородный, – жалобно сказала Джорджия. – Моего решения ничто не переменит. Видишь ли, вся беда в том, что я жить без тебя не могу, ужасный ты человек, и если нам предстоит жить в хлеву – да будет так!

Засмеявшись, Дрессер подхватил Джорджию и закружил в воздухе, но она нечаянно задела носком туфельки вазу, которая, пролетев по воздуху, метко угодила прямо в оконное стекло.

Он бережно опустил Джорджию на пол, и они уставились друг на друга, словно нашкодившие школьники. Заслышав шаги, Дрессер стремительно распахнул двери, и в комнату вбежала служанка, а следом чета Торримонд.

– Примите мои глубочайшие извинения, – сокрушенно произнес Дрессер, взглядом моля Джорджию о помощи.

– Он сильно разозлил меня, – сказала Джорджия. – Вот я и швырнула в него вазу. И промахнулась. Мне так стыдно, Лиззи. Я оплачу тебе ущерб.

– Боже, что за глупости! Однако… – Уголки губ Лиззи медленно поползли вверх, словно она что-то почувствовала, уловив искорки радости, все еще витавшие в воздухе. – Пойдем отсюда, пусть Бетси уберет осколки с пола. Не знаю только, что сегодня удастся сделать с окном.

– Сейчас лето, – засмеялась Джорджия. – Теплый ветерок – это даже приятно.

И в самом деле, теплый ветерок этой ночью был вовсе не лишним. Джорджия присела у окна – чувства переполняли ее, в голове роились мысли, и спать совершенно не хотелось. Она подозревала, что Дрессер тоже не спит, но идти в его комнату она не намеревалась. Сейчас самое время было спокойно все обдумать. Но как ни пыталась она сосредоточиться на перспективах деревенского житья, собственные слова звучали у нее в ушах. «Я жить без тебя не могу…»

Она взяла портрет Дикона и поставила на подоконник. Вначале ее огорчило, что лунный свет съел все краски и Дикон стал похож на призрака, но тут же подумала, что это к лучшему. Его нет больше в мире живых, и остается лишь молиться, чтобы ему было хорошо там, где он сейчас, – на небесах.

Дикон не хотел бы отмщения.

– Но ведь его непременно надо остановить, ты согласен? – спросила у портрета Джорджия. – Боюсь, что Селлерби как дурная собака: научившись кусаться, он будет кусать вновь и вновь, и если не меня, то кого-нибудь другого.

«Если это в твоих силах, – подумала она, обращаясь к Дикону, – то, где бы ты ни был, помоги нам положить этому конец! Я беспокоюсь за Перри, хоть и знаю, что он начеку. Я боялась бы и за Дрессера, если бы он не был здесь, со мной. Пожалуйста, не допусти, чтобы опасности подверглись Лиззи и ее семья!»

В лунном свете что-то блеснуло. На какое-то мгновение ей почудилось, что это знак свыше – весточка от Дикона, – но тут она заметила осколок стекла, застрявший в оконной раме. Кто-то убрал разбитое стекло, но кусочек остался.

Джорджия попыталась его извлечь, но осколок сидел крепко. Попытавшись вновь, она до крови порезала палец.

– Идиотка! – пробормотала она и засунула палец в рот.

Однако это пробудило опасные воспоминания, и она решительно отправилась в постель.

Глава 34

Следующим утром Джорджия проснулась рано, задолго до появления Джейн с утренним шоколадом и водой для умывания. Как же редко приходилось ей прежде видеть едва занимающийся рассвет и как много она потеряла! Она распахнула настежь створки окна и с наслаждением, всей грудью вдохнула восхитительно пьянящий воздух. Она улыбалась, слушая птичье пение, и любовалась капельками росы на паутине – они сверкали, словно алмазы в английской короне.

Зрелище было поистине ослепительное.

И тут она заметила, что какой-то молодой человек в одежде слуги – видимо, садовник – снизу смотрит на нее, ухмыляясь. Перехватив ее взгляд, он почтительно склонился и тотчас куда-то заспешил. Джорджия отпрянула от окна, но поневоле рассмеялась, вспомнив пристальный взгляд садовника.

Она по-прежнему привлекает взоры мужчин!

Джорджия тщетно искала в своей душе ощущение вины и досады, но пока ничего такого не обнаруживала. Отныне ей надлежит быть осмотрительной, и если флиртовать, то лишь невинно и только с пожилыми джентльменами. Ведь она станет женой Дрессера.

Леди Дрессер.

Леди Мей нет больше. Но Джорджия ничуть не сожалела об этом.

Отныне она леди Дрессер, прилежная рукодельница, деревенская жена в простеньких удобных платьицах.

Ну, по крайней мере большую часть времени. Будут, разумеется, и празднества, и балы, возможно даже – маскарады!

Возможно, будут и дети.

Джорджия приложила ладонь к животу, словно пытаясь угадать будущее. Дрессер не станет ее упрекать: в этом она абсолютно ему доверяла, – но сейчас она, как никогда прежде, хотела детей. Вдосталь налюбовавшись на малюток Уинни и Лиззи, она жаждала материнства всем своим существом.

Лиззи говорит, что на все воля Божья. Не может быть, чтобы Господь наказал ее, Джорджию, бесплодием за ее прегрешения!

Она отогнала опасную мысль и теперь просто наслаждалась прелестью раннего утра.

Распахнув створки гардероба, она отыскала самое простенькое платье, ощущая себя вновь юной девочкой, намеревающейся украдкой ускользнуть из дому, быстро оделась и тихонько стала спускаться по лестнице, держа туфли в руках.

Разумеется, слуги уже не спали – завидев ее, горничные приседали в реверансе, – и Джорджия стыдливо обулась, ощущая себя полнейшей дурочкой.

Этот мир был знаком ей с раннего детства, но несколько последних лет она прожила в ином мире, где ложатся спать с рассветом, а просыпаются после полудня, и успела позабыть, по какому распорядку живет прислуга. Она стыдливо припомнила того самого садовника из Треттфорда, который именно по этой причине не ведал, как пахнут ночные цветы.

Нужна золотая середина, благоразумно решила Джорджия.

Она прошла через гостиную и спустилась по ступеням лестницы на дорожку, которая петляла между розовыми кустами. На нежных лепестках сверкали россыпи росинок.

Трава была еще влажная, но Джорджия бестрепетно ступила на нее, вспоминая бал у Уинни, террасу и загубленные бальные туфли. Сейчас на ней были простые и удобные кожаные туфли. И она обошла вокруг всего дома, наслаждаясь восхитительной простотой и свободой в этом новом мире, омытом утренней росой, словно заново рожденном.

С улыбкой она вернулась в дом и вошла к себе в комнату. Как раз вовремя – Джейн уже была готова бить тревогу.

– Миледи, я голову сломала, пытаясь понять, куда вы пропали! Да еще и кровь на подоконнике!

Джорджия взглянула на подоконник, выкрашенный белой краской.

– Тут лишь одна капелька, Джейн. В раме остался осколок, я уколола палец.

– Ох, как же я испугалась! Ну сами знаете, каковы нынче обстоятельства. А вы уже оделись! Я принесла воды.

Джорджия сердечно обняла горничную.

– Дорогая моя Джейн, прости за то, что заставила тебя поволноваться. Сейчас я разденусь и умоюсь, а после ты поможешь мне одеться подобающим образом. Но сначала я все-таки позавтракаю! Кажется, во мне пробуждается деревенский аппетит.

Джейн изумленно воззрилась на госпожу, но тотчас поспешила за завтраком.

Джорджия плотно и с удовольствием позавтракала, но аппетит ее, разыгравшийся не на шутку, имел отношение не только к еде. Она всем своим существом жаждала быть рядом с Дрессером и даже послала Джейн узнать, свободен ли он, но получила отрицательный ответ.

– Ну как он посмел покинуть меня и отправиться с Торримондом осматривать какой-то фруктовый сад?

Джейн лишь вытаращила недоуменные глаза.

– Не было ли с утра писем? – спросила Джорджия. Она дождаться не могла новостей из города.

– Да уж если были бы, я тотчас вам бы их принесла.

И тут до Джорджии дошло: она еще ни разу не писала Дрессеру. И тотчас присела за конторку. «О чем же написать?» – размышляла она, щекоча подбородок кончиком пера.

Сосредоточенно прикусив губу, вывела:

«Мой дорогой Дрессер!

Я настолько опечалена тем, что Вы предпочли компанию яблонь и груш моему обществу, что намерена отныне обращаться к Вам не иначе как «Хамфри». И поделом Вам! Это далеко не самое суровое наказание, которого Вы заслуживаете. От всего сердца надеюсь на более внимательное Ваше отношение в будущем.

А чтобы не терять даром времени, я намерена просить Лиззи преподать мне основы домашней экономии. Полагаю, если это необходимо, то на картофельной похлебке с потрохами можно прожить долго без ущерба для здоровья.

Ваша «соученица» в области хозяйства

Джорджия»

Она сложила листок и, вспомнив правила девичьих игр, нарисовала маленькое сердечко на сгибе, прежде чем капнуть сургучом и запечатать послание. Украдкой взглянув на портрет Дикона, она припомнила, как проделывала такое в пору его ухаживаний, но отчего-то уже не ощутила вины. Дикон и Дрессер были слишком разными, но она предполагала, что, если бы им суждено было повстречаться, эти двое легко сдружились бы. Ведь оба были честны и добросердечны.

Отдав письмо Джейн и наказав отнести его в комнату Дрессера, Джорджия отправилась на поиски Лиззи. Она нашла ее в кладовой – подруга просматривала амбарную книгу.

– Домашняя экономия? – переспросила Лиззи. – Но ведь ты прекрасно владеешь навыками ведения хозяйства. Ты знаешь, как содержать роскошный дом, умеешь делать это, притом экономно.

– Просвети меня относительно экономного ведения хозяйства. Да, в девичестве меня учили этому, но я в жизни не занималась, к примеру, кладовыми. В моих лондонских домах кладовок не было вовсе, а в поместье Мейберри всем заправляла свекровь. Расскажи, что ты сейчас делаешь?

– Ищу в книге рецепт средства против болезненной сонливости.

– Что стряслось? Кого-то опоили сонным зельем?

– Что? – Лиззи округлила глаза. – Нет, конечно. Болезненная сонливость – это недуг, который встречается у свиней. У нас на ферме захворала одна хрюшка. Она все время спит, особенно днем.

– Прямо как мой папенька, когда отдыхает в деревне.

– Джорджи! Не думаю, что твой папенька пренебрегает в это время едой и подвергается риску голодной смерти.

– Бог с тобой, все совсем наоборот! А что это за средство?

– Подожди, у меня где-то это записано… Вот! Нам нужна заячья капуста. Пойдем наберем, я знаю, где она растет.

Выйдя с подругой из дома, Джорджия заметила, что за ними неотступно следует какой-то человек, стараясь не привлекать внимания. Наверняка это кто-то из людей Перримана, которым поручено защитить их на случай нападения Селлерби. В этом новом, омытом росой мире сама мысль о нападении казалась дикой, и все же Джорджия почувствовала себя спокойнее.

Они быстро нашли траву с мелкими желтенькими цветками возле стены, огораживающей сад, и, набрав полное лукошко, направились прямиком на ферму.

– А почему всем этим не занимается жена фермера? – спросила Джорджия. – На ферме Мейберри это входило в ее обязанности, а кладовая замка использовалась лишь для приготовления домашних снадобий.

– Госпожа Пенникуик, увы, инвалид. Однажды она неловко упала и теперь беспомощна и очень печалится по этому поводу. А дочери ее еще малы. Поэтому я взяла эти обязанности на себя.

Фермер Пенникуик, коротконогий и крепкий, казался удрученным свалившимся на семью несчастьем. Он искренне благодарил госпожу за заботу, как и его бедняжка жена, сидевшая у камина в кресле, обложенная подушками. Плед прикрывал ее обездвиженные ноги. Но она с радостью принялась ощипывать листочки и складывать их в котел. Две девочки со всех ног кинулись помогать.

Неподалеку на кухонном столе молоденькая служанка срезала с костей мясо для похлебки.

Вскоре Лиззи вышла в сопровождении фермера – им нужно было принести еще один компонент для снадобья.

Несколько желтых цветочков упали на пол. Джорджия подняла их и кинула в котел.

– Сожалею о вашем недуге, госпожа Пенникуик.

Глаза женщины наполнились слезами:

– Ах, я такая обуза для семьи, миледи! Иногда думаю, лучше бы я умерла…

Джорджия готова была уже кинуться ее утешать, но вдруг подумала кое о чем.

– Возможно, вы приободрились бы, если бы смогли двигаться. Я видела специальные кресла на колесах. Если у вас будет такое, вы вполне сможете передвигаться хотя бы по кухне, а если соорудить низенький столик, то смогли бы и готовить – ну, резать, например, мясо для бульона. О, простите, я вовсе не собиралась вам указывать, что делать, но обещаю помочь.

– О-о-о, миледи, если бы такое было возможно, я возблагодарила бы Небеса!

– Итак, давайте-ка подумаем. Смастерить низкий столик ничего не стоит. Можно взять подходящую доску и укрепить ее на кресле. Это на первое время. А когда я вернусь в Лондон, то разузнаю все про кресла на колесах.

Тут возвратилась Лиззи с миской какой-то травяной кашицы, которую тотчас добавила в варево.

– Теперь пусть немного покипит, и снадобье готово. И с Божьей помощью наша хрюшка поправится.

– Благодарю вас, ваша милость, – сказала миссис Пенникуик, – и вас, миледи! – У бедной женщины в глазах стояли слезы.

Джорджия от души надеялась, что ей удастся выполнить обещанное. На обратном пути она спросила подругу:

– Ты думаешь, снадобье поможет?

– Иногда оно помогает – остается лишь надеяться.

– Ах как жаль, что я не знаю средства против паралича! Порой жизнь так несправедлива.

– Именно поэтому нам надлежит благодарить небо за наши удачи, а не сокрушаться о несчастьях и потерях! – со значением произнесла Лиззи и вдруг спросила: – Ты намереваешься выйти за Дрессера?

Джорджия почувствовала, что краснеет.

– Думаю, да.

Лиззи сердечно обняла ее.

– Как я надеялась на это! Знаешь, Торримонд от него в полном восторге. Да, он многого пока не знает, но прилежно учится.

– Он говорит, что я должна увидеть его поместье, прежде чем принять окончательное решение. Уверяет меня, что его хозяйство в самом что ни на есть прискорбном состоянии. А что, если меня это и вправду испугает? Пойми, мне кажется, я не смогу жить в полной нищете, как бы ни любила человека.

– Поместье Дрессера вовсе не пристанище бедняка, и если умеючи взяться за дело, можно создать там уют. Ты же всегда это любила.

– Но если потолок вдруг свалится мне на голову?

– Ну, до таких крайностей там не дошло, поверь. Возможно, там просто нужно прибраться и хорошенько выкрасить дом, а потом ты со знанием дела начнешь наводить там красоту.

– Почти не имея средств?

– Ты всегда любила непростые задачи, – сказала Лиззи. – Я верю в тебя, милая.

Джорджию эта мысль слегка утешила, и она направилась к себе, чтобы написать несколько писем. Перво-наперво она напишет лорду Родгарду про кресла на колесах – ведь маркиз интересовался не только механическими игрушками, но и всеми новинками техники. И если он сам не в курсе дела, то хотя бы порекомендует, к кому можно обратиться. Тут Джорджия вспомнила, что так и не удосужилась написать Диане Родгард о прискорбной ситуации с водоснабжением «Приюта Данаи».

Она успела дописать письмо маркизе до половины, когда в дверь постучали. Открыв ее, она увидела Дрессера и лучезарно ему улыбнулась. Он ответил ей такой же улыбкой, однако тотчас посерьезнел.

– Письмо от твоего брата. Все идет по плану.

Схватив за рукав, Джорджия втащила Дрессера в комнату.

– Говори скорее: что он пишет?

– Прочти сама.

«Странные события происходили сегодня в клубе джентльменов «Дерево какао», где собралась большая и теплая компания. Были Уэйвени, Брукдейл, Селлерби и многие другие. Они встретились, чтобы обсудить новый слух, будто сэр Чарнли Ванс обнаружен мертвым и похоронен в безымянной могиле. Все только и говорят, что об этой новости».

– Селлерби, – пробормотала Джорджия. – Конечно, он не мог остаться в стороне.

– Особенно если учесть, как эта новость его перепугала. Наш план работает.

«И похоже, слух правдив: могильщик запомнил тело крепко сложенного мужчины с весьма примечательными гениталиями. Упоминается также длинный шрам на левом бедре – многие знают, что Ванс был ранен во время падения с лошади несколько лет назад».

– Это правда – про шрам? – Джорджия подняла взгляд от письма.

– Полагаю, да. Все сошлось лучше некуда.

– Стало быть, это и в самом деле Ванс. Иногда мне кажется, что мы сами все это выдумали.

«Сейчас идут усиленные поиски вышеупомянутых останков, хотя не вполне понятно, как отличить скелет одного человека от другого. В толк не возьму, для чего это понадобилось? Первичный судебный протокол квалифицировал смерть как самоубийство, так к чему тревожить прах?

Однако, как только все усиленно заговорили о странностях этой кончины, Генри Даггерхам объявил вдруг, что утром своими глазами видел в конторе верховного судьи, где он служит, некое письмо…»

– Даггерхам – один из ближайших друзей Перри, – заметила Джорджия.

– Снова редкостное везение!

– Скорее причина выбора нашего оружия.

«…некое письмо, написанное рукой Ванса год назад. Даггерхам не стал вдаваться в детали, ибо не считает себя вправе делать это, однако обмолвился, что письмо ставит под сомнение версию о самоубийстве Ванса. Тот пишет, что опасается мести недоброжелателя – более того, называет вполне конкретное имя. Даггерхам намекнул также, что лорд Мансфилд уже провел расследование касательно действий Ванса непосредственно после известной дуэли и обнаружил место, где, по всей видимости, Ванс и встретил свою смерть».

– И обо всем этом говорили в присутствии Селлерби? О-о-о, хотела бы я видеть его лицо!

– Наверняка он испытал сильнейший приступ дурноты, – сказал Дрессер. – Читай дальше!

«Разговоров было хоть отбавляй, однако к однозначному выводу так и не пришли – ведь Ванса многие недолюбливали, а кое-кто так и вовсе боялся. Разумеется, припомнили и его дуэль с Мейберри, но поскольку вышеупомянутое письмо написано было до поединка, смерть Ванса нельзя объяснить чьей-либо местью за гибель противника. И мне это на руку: ведь меня вполне можно было бы рассматривать в качестве подозреваемого.

Со временем все разъяснится, я совершенно уверен, однако сейчас люди толпами покидают город. Мы, похоже, на пороге эпидемии, а хвороба, как известно, не делает различий между богатыми и бедными. Бедный лорд Селлерби в тот вечер рано покинул клуб и выглядел неважно. От души надеюсь, что он не захворал.

Ваш покорный слуга

Перриман»

Джорджия сложила листок.

– Все, о чем пишет Перри, происходило вчера вечером. Возможно, Селлерби уже успел свести счеты с жизнью. Как я счастлива была бы узнать об этом!

– Как только будут новости, твой брат тотчас нам напишет.

– Но самый проворный курьер потратит на дорогу не менее трех часов. – Джорджия с надеждой взглянула на Дрессера. – Может, нам лучше вернуться в Лондон?

– Нет, Джорджия. Если Селлерби все еще сопротивляется своей участи, он может быть очень опасен.

– Проклятие! Ты прав. Сейчас мы спустимся вниз и славно пообедаем, делая вид, что ровным счетом ничего не произошло.

– Полагаю, будет лучше, если мы не станем оповещать наших друзей о последних новостях с полей сражений. Они бесхитростные, честные люди.

– Стало быть, мы – нет?

– Ты умеешь быть жестокой. Неужели ты и впрямь способна называть меня Хамфри?

– Если меня как следует разозлить.

Дрессер с улыбкой поцеловал возлюбленную.

– Ты потрясающая женщина, Джорджия Мей. Впрочем, уже скоро Джорджия Дрессер!

Она ответила на его поцелуй, а когда они уже шли по коридору, сказала:

– Подумай только, если бы тебя угораздило родиться младшим сыном герцога, тебя именовали бы «лорд Хамфри»! И скрывать твое имя не было бы никакой возможности.

– Но в таком случае тебе пришлось бы зваться «леди Хамфри». Как бы тебе это понравилось?

– Что ж, пришлось бы помочь тебе стяжать герцогский титул, чтобы избавить себя от эдакого прозвища.

После обеда Дрессер вновь уехал по делам с Торримондом, а Лиззи с Джорджией решили не сидеть без дела и занялись просматриванием счетов. В тетради подруги Джорджия тотчас заметила огрехи:

– Колонки должны быть написаны более убористо, а у тебя строчки плавают.

– Как скажете, мадам, – улыбнулась Лиззи.

– Я обожаю цифры, – сказала Джорджия. – Они такие точные, строгие.

– Ну, только не мои! – Лиззи пододвинула к подруге потрепанный гроссбух. – Проверь, а я пока просмотрю описи и реестры.

Джорджия задумчиво подняла взгляд:

– Вот занятно, в каком состоянии счета у Дрессера?

– Полагаю, в полнейшем беспорядке.

Джорджия удовлетворенно улыбнулась. Лиззи широко раскрыла глаза, но тотчас захихикала.

Джорджия с удовольствием навела порядок в гроссбухе подруги, а встретившись с Дрессером вновь, спросила:

– Правда ли, что гроссбухи в Дрессере в весьма плачевном состоянии?

– В течение многих лет ими вообще никто не занимался. Эй, признавайся, отчего это у тебя такой довольный вид?

– Просто я обожаю заниматься цифрами.

– Надеюсь, твоя любовь распространяется и на карточные игры? Предлагаю партию в вист на четверых.

– А ты хорошо играешь?

– Сносно.

– Ну, тогда начнем с самых низких ставок. Было бы невежливо ободрать гостя как липку.

Впрочем, оказалось, Дрессер играет более чем сносно, и они тайно перемигивались, стараясь подыгрывать хозяевам, потому что Лиззи играла из рук вон невнимательно, предпочитая болтать без умолку и забывая смотреть в карты.

Когда пробило десять, слуги сервировали тут же легкий ужин, а после Торримонды отправились на покой. Джорджия и Дрессер остались в гостиной – так им обоим казалось безопаснее… в известном смысле.

– Вот обнаружилось и еще одно занятие, подходящее для нас обоих, – сказал Дрессер.

– Я люблю карты, однако не жалую азартные игры.

– Как и я.

Джорджия задумчиво начала строить карточный домик, но колода была старая и потрепанная, и получалось плохо. Тогда Дрессер помог ей, и вдвоем им удалось выстроить семиэтажный домик. Да, это было глупое времяпрепровождение, но Джорджия понимала: они оба втайне ожидают новостей из города. Когда часы пробили одиннадцать, Джорджия уже откровенно зевала – ведь она нынче утром так рано встала.

Они вместе разрушили свою уродливую постройку и поднялись наверх, держась за руки, – совсем как тогда, на террасе в Треттфорде. Оба испытывали величайшее искушение – ведь их ничто не сдерживало, помимо собственной силы воли.

Они собираются пожениться. И это не будет большим грехом.

Но все же они простились на пороге ее спальни, обменявшись невиннейшим поцелуем, в котором было куда больше нежности, нежели страсти. Сегодня им этого было довольно, а предвкушение счастливого будущего делалось лишь слаще…

Глава 35

Пока Джорджия готовилась ко сну, ей казалось, что она уснет, едва донеся голову до подушки. Однако как только ушла Джейн, сон как рукой сняло. В окно ярко светила полная луна – и в ее свете блеснул тот самый осколок. За день стекло так и не успели поменять.

Но это не имело значения. Ночной ветерок был даже приятен. И Джорджия распахнула настежь оконные створки, вдыхая полной грудью ночную прохладу.

С улыбкой она подумала, что ведет себя сейчас, словно покинутая возлюбленная в театральной постановке. Ей впору было сейчас воскликнуть: «Дрессер, ах, Дрессер! Где ты сейчас, о, Дрессер!» Впрочем, она прекрасно знала, где он сейчас.

Джорджия сделала глубокий вдох, принюхиваясь к ночным ароматам, но ничего особенного не почувствовала: ведь цветы, которые раскрываются ночью, особенно сильно пахнут по вечерам, тотчас после заката, а сейчас почти полночь.

Где-то ухнула сова, потом залаяла лисица.

За спиной у нее послышался скрип открываемой двери.

Она обернулась, удивленная, но исполненная греховной радости: воля Дрессера дала трещину! Но это был всего лишь слуга. Тот самый охранник, которого она видела днем. Но в руке у него был пистолет!

Боже правый, да это Селлерби!

– Ни звука, – произнес он, закрывая за собой дверь, – или я тебя застрелю!

– Но вы же не выносите вида крови!

– К тому времени как покажется кровь, ты будешь уже мертва.

Селлерби вполне здраво рассуждал и с виду был спокоен, но это пугало сильнее, чем оружие в его руке.

Джорджия лихорадочно обдумывала положение. Стоит ей закричать – и Дрессер через мгновение будет здесь, а следом за ним и остальные. Но если Селлерби выстрелит, да еще с такого близкого расстояния, она обречена. А умирать не хотелось.

– Чего вам нужно? – сдавленным голосом спросила она.

– Тебя. Моя восхитительная, моя возлюбленная Джорджия, я всегда желал только тебя!

– Но ведь я была замужем, – прошептала она, зная, что говорит глупости. Сердце ее словно колотилось в горле, думать не было сил. А подумать было необходимо и что-то предпринять.

– Теперь ты вдова. – Он протянул к ней левую, свободную, руку. – Пойдем, любовь моя. Я здесь, чтобы освободить тебя и даровать тебе все, чего только пожелают твои душа и сердце!

Потрясенная Джорджия лишь покачала головой. Вырваться из западни было невозможно. Селлерби загораживал собой дверь, отрезав единственный путь к спасению. Окно было справа от нее, но до земли слишком высоко – вздумай она прыгать, расшиблась бы насмерть.

– Нам не удастся ускользнуть, – выдавила она. Надо подыгрывать ему! Повиноваться правилам этой безумной любовной игры!

– Весь дом спит, охрана тут никудышная. Если кто-то и бодрствует, от них легко будет ускользнуть, а потом разбить стекло во входной двери. Пойдем, оседланная лошадь ждет неподалеку. Мы тотчас поскачем в порт, а там взойдем на борт корабля, который увезет нас в рай.

– Вы хотите навсегда покинуть Англию? – спросила Джорджия, просто чтобы потянуть время. Она взглянула на портрет Дикона, стоявший на столике у постели, и взмолилась о помощи.

Селлерби метнулся к столику и схватил миниатюру.

– Это нам с тобой уже не нужно, ведь правда? – И с улыбкой вышвырнул картину в открытое окно.

Джорджия с трудом подавила крик, ясно осознавая: если бы сейчас у нее в руках был пистолет, она выстрелила бы не задумываясь!

В голове у нее мигом прояснилось. Сам Селлерби, а возможно, и Дикон подсказали ей выход.

Она подбежала к окну и перегнулась через подоконник, глядя вниз:

– Зачем вы это сделали?

– Он не стоил тебя. Где бы ты хотела жить? Франция и Германия не годятся, это чересчур близко, нас там могут разыскать. Может быть, убежим в Россию? Или на Восток? Как тебе нравится Индия?

Джорджия обернулась к нему, прикрыв одну оконную створку – ту, где в раме торчал осколок стекла.

– В Индии слишком жарко, я там могу захворать.

– Ну, тогда в Америку… Северную или Южную.

– Я не хочу покидать Англию, – капризным голосом произнесла она, стоя вполоборота к Селлерби, – все мои друзья здесь! – И с силой прижала ладонь к острому осколку, стараясь не поморщиться и не вздрогнуть от боли.

Но Селлерби все же почуял неладное:

– Что ты делаешь?

Подняв пистолет, он шагнул к ней. Тогда Джорджия ткнула ему прямо в лицо свою кровоточащую руку, и Селлерби отступил на шаг.

– Это кровь, Селлерби! Кровь! – Джорджия прижала руку к груди и размазала кровь по своей белоснежной ночной сорочке. – Вот так выглядел Дикон, когда умирал со шпагой в груди!

Селлерби смотрел на нее широко раскрытыми глазами – видно было, что он испуган, однако сознание не потерял. Он навел на нее пистолет:

– Отойди! Отойди от окна!

Джорджия отпрянула и изо всех сил сжала рану на ладони, пытаясь выжать как можно больше крови, но кровотечение почти остановилось. Ну почему она не догадалась вогнать стекло в ладонь поглубже? И почему кровь не производит ожидаемого эффекта на Селлерби?

Но он все же слегка пошатнулся и оперся на подоконник. Пистолет в его руке дрожал, но по-прежнему был нацелен прямо ей в грудь. Теперь он рассвирепел не на шутку:

– Все они настроили тебя против меня.

И тут она поняла, в чем дело, почему не срабатывает придуманный ею прием – лунный свет съедает цвета, и кровь ее в свете луны кажется серой! Алый цвет сработал бы уже давно.

– Увы, то, чего я хотел, не получается. Есть иной выход, – тяжело дыша, промолвил Селлерби. – Я застрелю тебя и тотчас же приму яд. Он у меня при себе. И ты узнаешь правду в следующей жизни.

Боже, он говорит серьезно! Тогда, может быть, запах? Ведь у крови очень, очень характерный запах!

Когда Селлерби прицелился, Джорджия изо всех сил сжала рану так, что та снова закровоточила, метнулась к Селлерби и ткнула окровавленную руку прямо ему в лицо. Селлерби попытался заслониться оружием, однако Джорджия бесстрашно отвела оружие в сторону и почти коснулась рукой, обагренной кровью, его ноздрей.

– Нет, – захрипел Селлерби. – Нет…

– Да! Дрессер! Кто-нибудь! Ко мне! Здесь Селлерби! – Она прижимала руку к лицу врага все сильнее и сильнее. – Ты убил Дикона! – выкрикнула она. – Ты убил Дикона!

Она уже не могла остановиться и повторяла эти слова снова и снова, прижимая руку в крови к его лицу, хотя Селлерби уже скулил и пытался отпрянуть, но подоконник преграждал ему путь к спасению. И уже теряя сознание, он перевалился через подоконник и рухнул вниз. Джорджия едва не выпала из окна вместе с ним, но в последний миг успела уцепиться за оконную раму. Сухой стук тела, упавшего на землю, показался оглушительным.

Сильные руки обхватили ее и оттащили прочь от раскрытого окна.

– Что происходит? Что ты делаешь? Откуда кровь?

– Селлерби, – с трудом выдохнула она, – я думаю, что убила его.

И все вокруг померкло.

Дрессер подхватил ее на руки в тот самый момент, когда в спальню вбежали перепуганные Торримонды и выпалили одновременно:

– Что стряслось?

– Джорджия!

Дрессер осторожно опустил Джорджию на постель.

– Позаботьтесь о ней. Посмотрите, насколько серьезно она ранена. – Подбежав к окну, он посмотрел вниз. – Боже праведный!

Торримонд тоже выглянул в окно.

– Селлерби? – И бросил через плечо вбежавшему слуге: – Кто-то выпал из окна. Пойди проверь, жив ли он.

Дрессер вернулся к постели.

– Она очень плоха?

– Она вовсе не ранена, – успокоила его леди Торримонд. – У нее порез на руке, и только. Поглядите, она уже приходит в себя. Джорджия, дорогая, все хорошо.

Дрессер присел на постель и обнял возлюбленную.

– Любимая, ты в полной безопасности.

Глаза Джорджии вновь наполнились ужасом.

– Я его убила! Но я вовсе не собиралась его убивать!

– Тихо, тихо…

Дрессер прижал ее к груди, но губы Джорджии прошептали:

– Теперь меня вздернут на виселицу за убийство? Похоже, разразится настоящий скандал, не чета прежним… Графиню повесят за убийство графа…

– Перестань, ничего такого, разумеется, не произойдет. – Дрессер беспомощно взглянул на леди Торримонд, но той ничего не надо было подсказывать.

– Горячего сладкого чая и бренди, – бросила она через плечо служанке, – да побыстрее!

Вернулся слуга и доложил:

– Он мертв, милорд. Но я понятия не имею, кто это такой.

– Я разберусь с этим сам, – сказал Торримонд и вышел.

Джорджия выскользнула из объятий Дрессера.

– Где мой халат?

Он помог ей отыскать его и надеть.

– Он… на самом деле умер? – спросила Джорджия.

– Да.

Дрессер уже готов был успокаивать ее, утешать, однако Джорджия глухо уронила:

– Я очень, очень рада.

– Тебе следовало бы явиться на маскарад в костюме Жанны д‘Арк, – улыбнулся Дрессер.

– Нет. У нее печальная судьба. К слову, о костюмах… Селлерби превзошел самого себя, мастерски нарядившись слугой: на улице я нипочем не узнала бы его. Сейчас, сверху, он выглядит как сломанная кукла.

– Не думай об этом, любимая.

– Он сказал, что, если я позову на помощь, он убьет меня, и так бы и сделал. А кровь его не испугала…

Дрессер вновь прижал ее к груди.

– Ты пыталась напугать его видом собственной крови?

Она кивнула.

– Но ничего не вышло, он не лишился чувств. Тогда я решила, что, может быть, запах…

– Лучше не пытайся сейчас ничего объяснять, дорогая.

– Нет, мне надо именно сейчас объяснить, как случилось, что он упал. Я поняла, что кровь имеет запах, и ткнула окровавленной рукой прямо ему в нос. Ему некуда было деться… он отшатнулся и выпал из окна. Ведь именно так он вышвырнул в окно Ванса, так что поделом ему!

– Ты права, милая.

Но Джорджия вновь вырвалась из его рук и подбежала к окну.

– Пожалуйста, пусть кто-нибудь принесет портрет Дикона! Он должен быть где-то внизу, рядом с…

Дрессер подхватил ее на руки и отнес в свою комнату. Тут как раз подоспела леди Торримонд с чашкой сладкого крепкого чая с изрядной порцией бренди. Дрессер усадил Джорджию к себе на колени и стал бережно поить чаем.

– Моя храбрая малышка… Я думал, что невозможно любить тебя сильнее.

– Ты ведь не осуждаешь меня за то, что я убила эту гадину?

– Я увенчал бы тебя за это золотым лавровым венком. Сожалею лишь об одном: что он перепугал тебя.

– Простите, что я так глупо себя веду, – жалобно сказала Джорджия, обведя взглядом всех в комнате.

– Ты вовсе не глупая, – сказала Лиззи, – ты настоящая героиня. Ума не приложу, что бы я делала, окажись на твоем месте.

– Все-таки он пробрался сюда. – Джорджия села на постели. – Я виновна в том, что в дом проникло зло. Где бы я ни оказалась, со мной всегда приходит беда.

– Был лишь единственный человек, который принес зло в твою жизнь, – спокойно произнес Дрессер, – и ты победила его. И больше он никому не причинит зла. Глотни еще чаю, милая.

Джорджия послушно отхлебнула из чашки, потом вздохнула:

– Теперь неминуемо разразится новый скандал. Ведь он выпал из моего окна!

– В наших силах представить происшедшее в наименее губительном для тебя свете. Сейчас не стоит об этом думать. И еще. Сегодня ты спишь здесь, – прибавил Дрессер, многозначительно взглянув на леди Торримонд. – Со мной.

Джорджия слабо улыбнулась:

– Спасибо. Я не хочу сегодня оставаться одна.

Проснувшись, Джорджия поняла, что в постели она не одна, но как же это было приятно!

Спустя мгновение она открыла глаза и, приподнявшись на локте, посмотрела на лежащего рядом мужчину. Лицо его со шрамом на щеке во сне казалось безмятежно-спокойным. Она узнала его, прежде чем открыла глаза, инстинктивно.

Тут на нее нахлынули ужасные воспоминания прошедшей ночи, но она не дрогнула: ведь он рядом! Ее верный защитник, ее якорь.

Джорджия улыбнулась. Наверное, не стоило улыбаться, думая о смерти, пусть даже о смерти отъявленного злодея, но она не сумела сдержаться. Лорд Селлерби мертв, и теперь ей не нужно бояться, что он причинит зло кому-то, кого она любит.

Она протянула руку, чтобы дотронуться до щеки Дрессера, но рука замерла в каком-нибудь дюйме от его лица. Наверное, это дурно – будить мирно спящего, и все же рука ее легла на его теплое плечо под ночной сорочкой.

Веки его затрепетали, и он пробудился с улыбкой, но тотчас внимательно стал вглядываться в ее лицо.

– Со мной все в порядке, – заверила его Джорджия. – Я ничуть не расстроена.

Улыбка Дрессера стала еще шире, он завладел рукой Джорджии и принялся целовать вначале пальцы, затем продвигаясь все выше, по рукаву сорочки, и наконец она ощутила его губы на обнаженной шее. Она сладко потянулась, охваченная блаженной истомой, а губы Дрессера уже отыскали нежное ушко, от чего по всему телу Джорджии тотчас побежали мурашки.

– Мы не можем позволить себе большего здесь, – шепнул он ей в самое ухо, – моя прекрасная леди.

– Ты уверен?

– Смею надеяться, у нас с тобой впереди тысячи рассветов и не меньше сладостных ночей.

– И ночами мы с тобой будем всласть предаваться наслаждениям.

– Для наслаждений годится любое время дня. Однако сегодняшнее утро не самое лучшее время для того, чтобы впервые познать друг друга. Так пусть оно станет утром нашей новой жизни!

Улыбнувшись, Джорджия поцеловала его. Да, она изнывала от желания, но понимала: он совершенно прав. Время их первой близости должно быть особенным, а сегодняшний день подходит скорее для леденящих душу историй и долгожданных ответов на многие вопросы. К тому же им еще предстоит посетить Дрессер-Мэнор.

– Проводи меня, пожалуйста, в спальню – мне нужно разыскать хоть какую-нибудь одежду.

– Разумеется. И там я продемонстрирую тебе, как искусно умею затягивать корсет!

Джорджия с притворным возмущением шлепнула Дрессера по руке и направилась к выходу. Чуть позже оказалось, что Дрессер умеет шнуровать корсет ничуть не хуже Джейн. Увы, Джейн не могла сделать этот процесс таким захватывающим, как бы ни старалась: Дрессер касался губами кожи любимой то необычайно нежно, то почти хищно, а порой даже слегка прикусывал.

Когда корсет был наконец крепко зашнурован, она ласково оттолкнула Дрессера. Внутри у нее все пылало, кожа горела, а дыхание прерывалось.

– С остальным я справлюсь сама.

– Ты вполне в этом уверена?

– Да, уверена. Но предупреждаю вас сразу, лорд Дрессер: я не расстанусь с моей Джейн, даже когда перееду в ваш свинарник.

Глава 36

Первым делом они возвратились в Лондон, где дали исчерпывающие объяснения родителям Джорджии, которые уже знали правду, а затем пришлось выступать на суде, где о многом удалось умолчать.

Джорджия с отвращением давала показания в суде. Ее угнетало то, что зал был переполнен людьми различных сословий, желающими узнать подробности скандала Мейберри – теперь он именовался в официальных бумагах именно так.

Тем же вечером, запершись у себя в комнате, Джорджия писала подруге:

«Дорогая Лиззи!

Разумеется, это было ужасно! Так много народу, и все, как один, уставились на меня. Прибавь к этому жару и отвратительные запахи. Я думала, что лишусь чувств. Возможно, это произвело бы благоприятное впечатление на суд, но гордость мне этого не позволила. Я прекрасно понимаю, что ты не могла быть в суде – твой муж не пожелал, чтобы эта история как-то коснулась тебя, и в этом я с ним совершенно согласна. Со мной было множество друзей, которые всячески меня поддерживали, включая Диану Родгард и ее супруга, что произвело неизгладимое впечатление на судей.

Положительному решению дела весьма способствовало то, что накануне лорд Мансфилд обнародовал содержание письма Ванса. И теперь весь бомонд только и говорит, что о злодействах Селлерби, а многие уже считают меня невинной жертвой безумца, а вовсе не распутной сластолюбицей. Это так странно, не правда ли? Отчего в свете куда легче поверили в то, что я была любовницей Ванса, а не Селлерби?

И все равно вспоминать события той ночи мне было нелегко. Прав Дрессер, который говорит, что я совсем не умею лгать. Все друзья в один голос уверяли, что лучше будет, если я не стану сознаваться в том, что напала на Селлерби, и я постаралась последовать их совету. Несложно было убедительно рассказать об ужасе, который я пережила перед лицом почти неминуемой смерти, поэтому порез на руке посчитали случайностью. Все знали, как Селлерби боится крови, а поскольку никто даже не подумал о том, что в лунном свете она выглядит не так, как днем, о запахе излишне было упоминать. Следователь сделал вывод, что безумный Селлерби, завидев кровь на моей руке, отпрянул и случайно выпал в окно.

Единогласно решено было, что смерть произошла вследствие несчастного случая и что дело осложнялось невменяемостью жертвы. Как бы то ни было, дело закрыто.

Правда, Дрессер настаивает, чтобы дело о гибели Ванса было пересмотрено, чтобы он был признан не самоубийцей, а жертвой убийства, и можно было достойно перезахоронить его останки. Я по-прежнему не ощущаю к этому человеку никакого сочувствия, однако не спорю.

Перри вне себя от досады: не может простить себе, что Селлерби удалось в Лондоне ускользнуть от него, – божится, что глаз с него не сводил! Даже Перри не смог вообразить, что этот лощеный щеголь облачится в костюм простого слуги. Впрочем, я даже рада, что Перри в кои-то веки проиграл, наш вечно правый и непогрешимый Перегрин Перриман!

Завтра я выполню последнее условие Дрессера и поеду с ним в Дрессер-Мэнор – путешествие займет целых четыре дня. Подумать только, его поместье находится в четырех днях пути от столицы! Когда-то я даже и подумать о таком боялась. И даже сейчас немного побаиваюсь – это же сущее захолустье!

Знаю: в каком бы состоянии ни было поместье, это не переменит моих чувств к Дрессеру. Следующее письмо напишу тебе уже оттуда, и в нем будет полное и подробнейшее описание всех тех ужасов, которые передо мной предстанут, а также нижайшая просьба дать советы по конкретным хозяйственным вопросам.

Твоя полоумная подруга

Джорджия»

Джорджия предпочла бы, чтобы матушка не сопровождала ее в поездке в Девон, однако теперь важно было соблюсти все формальности, вплоть до самых ничтожных.

Присутствие матери означало, что путешествовать они будут в огромном крытом экипаже, за которым последуют две коляски с прислугой и шестеро конных слуг. В таком экипаже предусмотрены даже спальные места. Да, путешествовать в одном экипаже с Дрессером приятно, но они толком не смогут даже поговорить. А после ужина ее будут препровождать в спальню, за загородку, где, кроме нее, будет мать и две служанки.

– Я чувствую себя так, словно меня заточили в монастырь, – пожаловалась она Дрессеру, когда он помогал ей сесть в экипаж.

Дрессер задержал ее руку в своих чуть дольше, чем это предусматривали приличия, и даже украдкой поцеловал:

– Многих мужчин монахини возбуждают.

– А тебя?

– Только если под рясой ты, моя любимая.

Именно такие редкие, но драгоценные проявления любви и страсти помогли ей вынести все тяготы путешествия, и она уже мечтала поскорее доехать до Дрессера, чтобы это испытание наконец закончилось. Однако когда они прибыли, Джорджии пришлось крепко держать себя в руках.

Да, Дрессер сказал правду: это был далеко не Брукхейвен. Ситуацию усугубило то, что последние полдня путешествия лил проливной дождь, а в поместье и в помине не было обычной для подобных усадеб крытой подъездной галереи, и путникам пришлось пробираться к входу в дом по щиколотку в грязи.

Матушка тотчас потребовала комнату, сухое платье и чтобы в камине развели огонь. А Джорджия, оглядевшись вокруг, усомнилась, что все это тут вообще есть. Стены были в пятнах сажи и копоти, некоторые покрывали зеленоватые разводы, подозрительно напоминающие плесень. Она поежилась от холода и сырости и поморщилась от неприятного запаха.

Навстречу им уже спешили двое слуг – перепуганная, совсем юная девочка и пожилой мужчина.

Джорджия повернулась к Дрессеру и, заметив в его взгляде искреннее волнение, улыбнулась. И улыбка была совершенно искренней.

– Я всегда любила восстанавливать дома, а тут такое поле деятельности… У меня уже чешутся руки!

– Искренне горд, что смог порадовать тебя. – Дрессер склонил голову.

– Где моя комната? – ворчливо спросила графиня. – Я бы тотчас перебралась в ближайшую гостиницу, но за последний час пути я не заметила ни одной, даже самой захудалой, а по эдакой погоде куда-то ехать – нет уж, увольте!

– Прошу прощения, миледи, – раздался тоненький голосок девочки-служанки, – в лучших спальнях уже разожгли огонь. Госпожа Ноттон об этом позаботилась.

– Твоя домоправительница? – Джорджия взглянула на Дрессера.

– Супруга моего друга, – ответил он. – Я предварил ее письмом.

Джорджии не слишком это понравилось, но мать уже поднималась по лестнице, и она последовала за ней. Темные пятна красовались на стенах там, где прежде висели картины, а краем глаза она заметила, как за угол шмыгнула толстая мышь.

Придется завести кошку. И даже не одну.

Комната, отведенная леди Эрнескрофт, была вполне приличной – у Джорджии немного отлегло от сердца. Запах плесени тут был слегка приглушен ароматом сухих лепестков, лежащих в вазах, а в камине весело потрескивали поленья. Дымоход не чадил. Да, стены тут тоже были в копоти, однако сырости не ощущалось – возможно, благодаря огню в камине. Разжигать камин среди лета – рассказать кому, не поверят!

Джорджия украдкой пощупала простыни – не влажные ли, но они оказались совершенно сухими.

– Полагаю, вам тут будет удобно, матушка.

Графиня презрительно хмыкнула:

– Что-то я в этом сомневаюсь. Дрессер, вы можете идти. Да распорядитесь, чтобы мне подали горячего пунша, чтобы согрелись мои старые кости. И еще пусть принесут ужин. А ты останься со мной, Джорджия.

Джорджия уже готова была воспротивиться, однако старые уроки не прошли даром. Когда они остались вдвоем, она сказала:

– Помните, ведь это вы сами решили выдать меня за лорда Дрессера.

– Я не вполне представляла себе… мм… масштаб бедствия.

– Я все это переживу. Я люблю его.

– С тобой всегда было трудно, Джорджия. Репутация твоя почти полностью восстановлена. И в таких жертвах, – мать обвела рукой комнату, – вовсе нет надобности.

И все же, наверное, старые уроки на время можно и позабыть.

– Матушка, вы затеяли хитроумный трюк, вы смотрели сквозь пальцы на то, как отец обменивает меня на лошадь. Понимаю: вы полагали, что так будет лучше для меня, но я была просто пешкой в вашей игре. Так вот, я более не ваша пешка. Мои деньги принадлежат мне по праву, я хозяйка собственной судьбы и намерена стать супругой лорда Дрессера и жить с ним здесь, в Дрессер-Мэноре!

Матушка уставилась на дочь во все глаза. Джорджия приготовилась к взрыву праведного гнева, однако как раз вошла Агата, горничная леди Эрнескрофт, и гнев обратился против несчастной:

– Ах, вот и ты наконец! Соблаговолила явиться! Быстро помоги мне снять мокрое платье, пока я не подхватила лихорадку. А ты иди, Джорджия. Ты вечно выводишь меня из себя, вечно!

Выйдя из материнской спальни, она увидела Дрессера, который ждал ее в коридоре. Интересно, что он успел услышать, подумала Джорджия.

Дрессер улыбнулся:

– Позволь мне показать тебе твою комнату. Я мог бы справиться и получше, но времени было маловато.

Он распахнул двери в комнату, где тоже пылал камин, а на столике стояли цветы в простой глиняной вазе. Интересно, это тоже дело рук госпожи Ноттон?

– Переносимо, – сказала она, делая вид, что не замечает пятен плесени на портьерах и обшарпанной штукатурки на потолке. Подойдя к окну, она провела пальцем по подоконнику – он был мокрый.

– Даже тут еще не все успели исправить, – вздохнул Дрессер.

– Крыша не протекает?

– Почти нигде.

– Да, мои двенадцать тысяч приданого очень нам пригодятся… – Ведь это его дом, а теперь и ее тоже. – Ты говорил, что провел тут довольно много времени в детстве. А каким тогда был этот дом?

– Он мне нравился. Не элегантный, но очень уютный.

– Значит, мы снова сделаем его уютным. Я обещаю, – заверила она, увидев сомнение в его взгляде. – Штукатурка почти нигде не осыпалась, в большинстве комнат удастся обойтись только покраской, а если деревянную обшивку коридора отреставрировать, он будет выглядеть прекрасно. А где твоя комната?

– У тебя, как я погляжу, греховные намерения, – со значением произнес Дрессер, и от выражения его глаз все тело ее охватил жар. Она поняла, что успешно прошла последнее испытание, и спросила:

– Что может быть между нами греховного?

– Что ж, я принимаю твой вызов, – улыбнулся он.

Подойдя к комнате в дальнем конце коридора, он распахнул двери:

– Опочивальня барона Дрессера!

Комната была просторна и некогда, пожалуй, даже отличалась известной роскошью – лет эдак сто или двести назад. Стены были обшиты дубовыми панелями, а камин сделан из цельного камня. Резная дубовая кровать была поистине баронской – более шести футов в ширину.

– Такое ложе не ограничивает свободы действий, – сказал Дрессер.

Они взглянули друг на друга, но тут раздался голос леди Эрнескрофт:

– Джорджия! Где ты? Поди-ка сюда!

Джорджия скорчила рожицу, но повиновалась. Дрессер последовал за возлюбленной.

– Сядь, – приказала мать. – Поешь. Дождь кончился, а до вечера еще далеко. Мы можем осмотреть сад. Все-таки в этом поместье есть нечто… многообещающее.

Джорджия взглянула на Дрессера, словно безмолвно просила прощения, и он вышел из комнаты.

Вскоре мать потребовала, чтобы ей принесли деревянные башмаки на толстой подошве, чтобы, гуляя по саду, не испортить туфли и платья. Дрессер вызвался их сопровождать, и Джорджия шепнула ему украдкой:

– Сапоги! Вот что следовало надеть. Если уж я решила отведать деревенского житья, то буду носить сапоги.

– И возможно, станешь законодательницей мод.

– Ну уж нет! Никому не покажусь в таком виде. – Джорджия ласково улыбнулась ему. Она и впрямь воспринимала это как вызов судьбы и была готова его принять.

Издали каменный дом выглядел крепким и даже красивым. Правда, со стен придется убрать старый плющ, особенно там, где он нависает над самыми окнами, а взамен посадить какие-нибудь милые цветочки. Подъездную дорогу непременно надо будет заново посыпать гравием, а еще соорудить навес для карет, – но это все в свое время.

– Посмотри, вон овечка щиплет травку! – Она дернула Дрессера за рукав. – Но почему лишь одна?

– Потому что у меня была масса иных забот.

– Однако разъезжать по скачкам у тебя время было.

– Вот уж о чем нисколько не сожалею! – улыбнулся Дрессер.

Джорджия, не в силах более сдерживаться, нежно поцеловала его.

– Кроме того, – шепнул он ей, – с помощью моей Картахены я все-таки заработал кругленькую сумму, притом наличными.

Леди Эрнескрофт ушла далеко вперед и теперь озиралась по сторонам. Она со знанием дела давала советы по благоустройству поместья, большинство из которых требовало бы бешеных денег. Джорджия не спорила с матерью, но понимала, что есть иные, куда более насущные, надобности.

– Нам надо вырыть пруд.

– Но в один прекрасный момент он может переполниться – места тут болотистые.

– Этого не случится, если вырыть его правильно. Ведь вы обещали мне морской бой, сэр, помните?

– Но у меня нет двадцати слуг.

Джорджия наморщила лоб, раздумывая над новой проблемой:

– Думаешь, нам не удастся воспользоваться услугами двадцати деревенских мальчишек? Полагаю, они будут в восторге. А где тут ближайшая деревня?

– Крукс-Дрессер? Примерно в миле отсюда, вон за той рощицей. Уверен, мы сможем легко найти два десятка ребятишек, когда у нас будет пруд.

«Мы», «у нас» – какие волшебные слова! И словно в подтверждение этих слов, из-за туч вдруг выглянуло солнце.

Они обошли маленький огород, где по шестам карабкались зеленые плети бобов, а среди прочих растений виднелись симпатичные кочаны капусты.

– Этот огород может приносить вдесятеро больше овощей, и больших трат на это не надо, – объявила леди Эрнескрофт, и Джорджия горячо согласилась с матерью. Лишь треть земли была возделана и засажена, зато видна была рука отменного земледельца.

– Несколько слуг моего кузена, оставшихся тут, решили, что нечего земле пропадать, и стали выращивать овощи, – сказал Дрессер. – Весьма вероятно, что излишками они кормили свои семьи, а часть, возможно, даже продавали. Я не стал их расспрашивать.

Леди Эрнескрофт лишь хмыкнула и принялась осматривать невозделанную часть огорода, заросшую сорняками.

– Пойдем. Я покажу тебе конюшню, – шепнул Дрессер Джорджии.

– Но меня куда больше занимает фруктовый сад. Ведь нам нужно будет кормиться по большей части тем, что сумеем вырастить сами. А каково состояние здешней фермы?

– О ферме потом. Пойдем в конюшню.

Она послушно последовала за ним, но уже издалека кое-что заметила:

– Крыша конюшни выглядит великолепно. Постой-ка, она новенькая!

– Конюшня была в худшем состоянии, чем дом. А Карта оказалась столь многообещающей лошадкой, что я…

– Неужели ты с ума сходишь по лошадям, Дрессер? Не думаю, что мы можем позволить себе содержать конюшню. К тому же я не желаю, чтобы мой муж вечно пропадал на скачках.

– Ты уже ставишь мне условия?

Сердце Джорджии на мгновение сжалось – она испугалась, что может в одночасье разрушить все свои робкие мечты. Но она сказала твердо:

– Да. Я готова вложить все, что имею, в Дрессер-Мэнор, но лишь для нас. Здесь все должно быть для нас с тобой.

– И я хочу именно этого. Погляди, вон Карта, гуляет на лугу…

Глядя на вороную кобылу, Джорджия улыбнулась:

– Наш купидон. Без нее мы могли потерять друг друга.

– Может, я и переименую ее или назову Купидоном ее первого жеребенка. Послушай, ты совершенно права по поводу конюшни. Возможно, я занялся ею лишь оттого, что это было мне по силам, а с домом и землями я боялся не справиться. Но теперь, когда рядом ты, мы все сумеем.

Джорджия нежно прильнула к нему:

– Да, задача это нелегкая, но я уже вижу, как все будет: добротный красивый дом в окружении цветущих садов, которые будут щедро плодоносить.

– Ты на самом деле готова жить здесь почти круглый год? – спросил он.

– До тех пор, пока вместе.

– У меня есть одна мысль. Карта чересчур хороша, чтобы держать ее тут без дела. Как думаешь, сколько твой отец за нее заплатит?

– Ну, если с ним умеючи поговорить, то очень немало, – усмехнулась Джорджия.

Они потянулись друг к другу, чтобы поцеловаться, но все же передумали: им не хотелось нежностей в саду, по щиколотку в грязи. И все же Джорджия изнывала от желания быть как можно ближе к нему и втихомолку мечтала о его объятиях.

– У Торримонда появилась интересная мысль, – сказал Дрессер, тронув ее за руку. – Про то, где нам жить в Лондоне.

– Расскажи.

– Мне понадобится каждую зиму бывать в городе – этого требуют дела в парламенте. Как насчет того, чтобы на это время останавливаться в доме твоего отца?

– Что? – отпрянула Джорджия. Нет, эта мысль ей вовсе не нравилась!

– И все же подумай, любовь моя. Почти никаких расходов, и не забудь: мы не сможем позволить себе снимать на зиму приличное жилье в Лондоне. Не захочешь же ты жить в крохотной комнатушке на третьем этаже? А твои родители, возможно, смогут предоставить нам несколько комнат, где мы будем чувствовать себя вполне уединенно.

– Проклятие! Дрессер, ты требуешь от меня слишком многого. – Однако она задумалась. – Я буду немного скучать по прелестному домику в Мейфэре, моему собственному. Но неразумно содержать дом ради того, чтобы проводить в нем всего лишь несколько недель в году. Я буду настаивать на том, чтобы сохранить его, а если не получится, то пусть это станет самой страшной бедой в моей жизни. И слава Создателю – он уже наградил меня, теперь у меня есть ты. – И они все-таки поцеловались.

Ей безумно нравились эти поцелуи украдкой, легкие, словно касание крыла бабочки, и сладкие, словно глотки нектара. Но по-настоящему они отведают нектара немного позже.

Рука об руку они направились к дому.

– Значит, мы будем трудиться тут с весны до осени, а зимой некоторое время проводить в Лондоне и даже появляться в свете? Может быть, даже сможем время от времени ездить в гости? Бат совсем недалеко отсюда.

– Да, Бат совсем недалеко, – согласился Дрессер. – Пойдем, ты кое-чего не заметила в саду.

Взяв Джорджию за руку, он повел и остановился возле неприметной клумбы под самой стеной дома. Часть клумбы была старательно вскопана, и там…

– Никоциана! – воскликнула Джорджия. – Как тебе это удалось?

– После бала в твою честь я попросил леди Треттфорд подарить мне несколько кустиков. Я не знал, перенесут ли они дорогу. Но вот они, живые, и на них даже есть уже несколько бутонов. – Джорджия лучезарно улыбнулась ему, однако, прежде чем она успела раскрыть рот, он прибавил: – Они растут прямо под окнами моей спальни – нашей спальни. И если сегодня ты придешь навестить меня, когда стемнеет, то почувствуешь их аромат…

Тем же вечером она бесшумно прокралась в спальню Дрессера. Он уже ждал ее. На сей раз на нем был простой шерстяной халат, а Джорджия надела новую красивую сорочку и свой любимый зеленый халатик.

– Как долго я ждала, – сказала она.

– Да, целую вечность. – Дрессер заключил ее в объятия и поцеловал. Она могла бы бесконечно наслаждаться его поцелуями, однако на эту ночь у нее были куда более серьезные планы.

Она оттолкнула Дрессера и принялась одну за другой расстегивать пуговки халата.

С улыбкой Дрессер стал проделывать то же самое, не отрывая взгляда от Джорджии. Тихо рассмеявшись, она приподняла подол сорочки, поддразнивая его. Дрессер сбросил с плеч халат и предстал перед ней обнаженный.

– Ты так и намереваешься простоять передо мной до утра? – спросил он. – Нет, я не против, разумеется. Вся ночь в нашем распоряжении. А если нас застигнут на месте преступления, то просто-напросто заставят пожениться.

Со смехом Джорджия стянула через голову сорочку и отбросила ее в сторону.

– Сегодня у меня на волосах нет пудры.

– За что я от души благодарю небо! – Он запустил пальцы ей в волосы, приподнял густые пряди и отпустил. Роскошные рыжие кудри рассыпались по ее нагим плечам. – Как хороши они в свете свечей!

– Тогда я очень волновалась по поводу этой гадкой пудры, – жалобно сказала Джорджия. – Я боялась, что слуги обо всем прознают.

– Я уничтожил все следы, хотя, признаюсь, было искушение оставить все как есть.

– Искушение?

– Разумеется. Я мог скомпрометировать тебя. И принудить к браку.

– Но ты этого не сделал. – Сердце ее таяло от любви. – Ты самый лучший человек на свете. – Приподнявшись на цыпочки, она поцеловала его в щеку, ту самую щеку, обезображенную шрамом. – Я хочу, чтобы ты взял меня к себе в постель. Хочу стать полностью твоей.

Рука, ласкающая ее грудь, замерла.

– Но почему?

– Когда-то я решила, что, прежде чем выйти замуж, непременно лягу в постель с будущим мужем. И если не забеременею, то откажусь от замужества. Я никого больше не желаю разочаровывать.

Дрессер покачал головой:

– Думаю, ты не отважилась бы на такое, любовь моя. И я уже говорил, что, если детей у нас не будет, я никогда на это не пожалуюсь.

Ладонь Джорджии легла на его грудь.

– Тогда какая разница? Вам все равно придется жениться на мне, лорд Дрессер, так возьмите меня сейчас. Я хочу быть полностью вашей.

И Дрессер покорился. Он действовал искусно, однако очень просто, но для Джорджии это было верхом блаженства. Сначала он умело разжег огонь в ее чреслах, предоставив ей исследовать его мощное тело, а затем глубоко вошел в нее и двигался нежно, заставляя все ее тело выгибаться в пароксизмах страсти.

Двигаясь в ней, он не переставал целовать ее, нежно руководя, подчиняя ее тело волшебному ритму, даря блаженство, какого прежде она никогда не знала и даже не могла вообразить. Уткнувшись лицом в его горячее, соленое от пота тело, Джорджия с трудом заглушала крики блаженства, а тело ее вздрагивало в судорогах наслаждения, но вот она рухнула наконец в полнейшем изнеможении на постель, а Дрессер принялся вновь целовать ее.

Но вот дар речи постепенно вернулся к ней. Но что сказать?

– Я люблю тебя, – прошептала Джорджия, касаясь губами его разгоряченного тела. – И мне так сладко лежать здесь с тобой, чувствовать тяжесть твоего тела, которое защитит меня от любой беды. Говорила ли я тебе, что ты – мой якорь?

– Я лучше позволю тебе уплыть, Джорджия, чем буду привязывать. Я тебя обожаю, – сказал он, целуя ее волосы. – И мне так хорошо с тобой в постели, что, боюсь, в один прекрасный день старый дом рассыплется и обломки рухнут на наши грешные головы.

Джорджия хихикнула, уткнувшись носом в его плечо, вдохнула запах, который был для нее слаще аромата всех цветов мира, и прошептала:

– Ну и пусть…

Примечания

1

Морские брызги (фр.).

2

П о р т ш е з – легкое крытое переносное кресло, в котором можно сидеть полулежа.

3

Х о р н п а й п – веселый матросский танец.

4

Прилично, правильно (фр.).

5

Э г р е т – украшение для женского головного убора или прически в виде шпильки с навершием в форме пера, пучка перьев или ветки, усыпанной камнями.

6

Элинор (Нелл) Гвин (2 февраля 1650 – 14 ноября 1687) – английская актриса, более известная как фаворитка короля Англии Карла II (29 мая 1630 – 6 февраля 1685).

7

Лови день (лат.).

Content

Джо Беверли
Скандальная графиня

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Примечания