Где светло

Ася Михеева

© Ася Михеева, 2015

© Ольга Васильевна Казанская, фотографии, 2015

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero.ru

Поэт и Хромой Лосось

Охане сидел на носу легкой яхточки и с удовольствием смотрел, как Наташа управляется с парусом. В ее движениях чувствовалась какая-то незаученная, природная свобода.

– Среди ваших предков, мне кажется, были моряки, – сказал Охане и напрягся, ожидая Наташиной реакции.

– Что-то? – переспросила она, переждав порыв ветра.

Охане повторил погромче.

– Да, конечно. Я по бабушке поморка, – улыбнулась Наташа.

Охане кивнул головой. Северная Европа, этноландшафт приморских европеоидов, отлично прижившихся на побережьях Канады и Восточной Сибири. Должно быть, На Юкатане-3 ей вольготно. Что и спрашивать; человека, довольного своей жизнью и работой, видно.

Наташа сузила прозрачно-серые глаза, вглядываясь в горизонт.

– Думаю, они где-то здесь. Пройдем еще с час на зюйд-ост, а там начнем дрейфовать, хахаффы нас сами найдут.

Охане посмотрел на сверкающую равнину моря.

– Я чувствую себя очень неуверенно.

– Хахаффы похожи на дельфинов, – дружелюбно ответила девушка, – уверяю вас, они очень славные. А неуверенность проходит с опытом.

– Я читал, что хахаффы ближе к земным лососям. Это… трудно представить: разумные лососи.

Наташа неуловимо шевельнула рулем, вернув в парус изменившийся ветерок.

– Трудно за глаза. Я думаю, вам проще будет понять их, изучив всю экосистему. Сейчас мы просто познакомимся, а завтра поедем на катере по Сейре, посмотрим нерестилища.

– Сколько осталось времени до следующего нереста?

Наташа нахмурилась.

– Два месяца. Обычно в это время они уже вовсю празднуют, чествуют уходящих. Ничего. Третий год – совсем ничего.

– Экосистему рек вы поддерживаете искусственно, вносите искусственный белок, и сколько-то выпускаете размороженной молоди, – уточнил Охане, – а хахаффы как к этому относятся?

– Благожелательно, – поморщилась Наташа, – то есть так, как будто это лично их не касается.

Охане замолчал. Информация от специалиста-практика очень важна, особенно в сопоставлении с докладом планетарной заявки-вызова; но он чувствовал, что должен подготовиться к встрече. Практический ксенопсихоанализ – абсолютно тёмная вода. В нее следует входить… соответствуя.

Прохладный ветерок дышал вокруг, обгоняя яхту, а ослепительно-белый диск дельты Скорпиона рассыпал по поверхности океана золотистые искры. Охане неподвижно смотрел на воду и не шевельнулся даже тогда, когда первая спина, покрытая радужными чешуйками, разрезала волну.

Стая хахаффов окружила яхту. Опущенный в воду транслятор запищал, защелкал. Наташа склонилась к микрофону и пискнула в ответ. Охане поморщился, чувствуя, как беззвучной вспышкой в мозгу начался инсайт языка хахаффов, выученного в гипноиндукторе за время полета. Одно слово… другое, задним числом понята предыдущая фраза, дополнительный смысл высказывания с прижатыми жабрами (сквозь зубы? Нет, скорее нарочито гнусаво), фразеологизм, намекающий на высоту поэтического стиля. Хахаффы поинтересовались, войдет ли к ним новый человек. Наташа посмотрела на Охане, повторяя вопрос одними глазами.

– Конечно, войду. Много ли даст знакомство сквозь Великое зеркало? – проскрежетал Охане. Хахаффы разразились приветственными речами. Тем временем Наташа помогла Охане натянуть океанский экзоскелет, тихонько инструктируя:

– Старайтесь работать бедрами. Спиной удобнее, но позвоночник с непривычки будет болеть. Руки держите у тела, разве только для поворотов, хахаффы используют боковые плавники для ударов, активные руки ими воспринимаются как агрессия.

Охане закрыл костюм налобной кнопкой, опустил осмотическую маску, улыбнулся встревоженной девушке и упал спиной вперед в воду.

Острое чувство полета – над дымчатым изменчивым миром, под зыбью Великого зеркала – охватило его, как и в первый раз. Охане нырнул поглубже, встраиваясь в выделенное ему хахаффами место, четкую точку в согласованном переплетении плывущей стаи. Хахаффы немедленно отметили учтивую воспитанность незнакомца, перестроившись так, чтобы Охане занял место в переднем ряду. Он осторожно продемонстрировал боязливость и неготовность к ответственности. Инсайт инсайтом, но без опыта работы с дельфинами и морскими котиками – где бы в таких тонкостях разобраться. Охане удовлетворенно вздохнул, увидев, как к нему в положение парной беседы подстраивается крупный самец. Цепочки бугорков вдоль спины указывают на успешный брак, темные чешуйки вокруг плоских рыбьих глаз – на солидный, хотя и не преклонный возраст.

– Мои друзья называют меня Хиасс, – приветливо сказал гигантский лосось.

– Как почетно с первого же входа встретиться со стаей великого поэта, – ответил Охане, восторженно выгибая спину, – ваше имя знакомо мне, как и многим с той стороны зеркала.

– В прошлом я бы застеснялся, – в ответ хахаффа вкралась грусть, – но теперь я волен признать – я действительно Был великим поэтом. Прошлое не отменить, тем оно и прекрасно. А как ваше имя, учтивый гость?

– Приятно сказать, что мое имя отчасти связано с вашим народом. На языке моих предков меня зовут Дикий-родич-хахаффа-повредивший-плавник. Звучит это Охане.

– Большинство имен наших друзей не связано с пространством под зеркалом, – отметил Хиасс.

– Это связано с тем, где жили наши предки. Большинство людей живут далеко от моря, лишь некоторые близки к подзеркалью.

– Я отмечаю, что нити вашего лобного украшения также выглядят иначе, чем у моих знакомых, – осторожно добавил Хиасс.

Охане попытался вспомнить, встречал ли он на Юкатане черноволосых.

– Мы не обращаем особого внимания на цвет волос, – ответил он наконец, – поскольку различные роды перемешались много поколений назад. Теперь в одной семье могут быть люди с разным цветом волос. Но, в сочетании с цветом кожи, цвет волос указывает на район происхождения предков.

– Я вижу, что ваша кожа действительно темнее, чем я привык видеть.

– Бывают и более темные люди. Со временем вы можете встретить и их. Я не думаю, что они будут вести себя как-то иначе, нежели люди со светлой кожей и волосами.

Стая Хиасса тихонько переговаривалась, обсуждая вид и слова нового человека. Крайние особи – крупные молодые самцы – неуловимо отплывали от стаи, чтобы отослать в пространство краткий импульс дальней связи – невидимым в подводной дали стаям. Охане знал, что через пару часов его узнает в лицо любой хахафф океана Хейердала.

Законное место каждой стаи в пространстве подзеркалья; право и очередность приближения к гигантским стаям мелкой пищи; брачные, сугубо экзогамные отношения; сложная иерархия в большой, до полусотни особей, стае – все эти условия создали из крупной хищной рыбы существо, обладающее изощренной речью; существо разумное. Как всякое разумное существо, не всеведущее. Хахаффы понятия не имели, почему им расхотелось размножаться.

– То, что никто больше не хочет подниматься к истокам, вполне понятно, – говорил Хиасс, когда Охане наконец перешел от этикетных тем к причине своего приезда, – лично меня больше беспокоит, что молодежь стала равнодушна к вступлению в брак. Нет, они продолжают играть, обмениваться песнями… Но избегают оплодотворения икры. Самки носят компактную неоплодотворенную икру, не затрудняющую движений, самцы так и вовсе щеголяют гладкой подростковой кожей, – хахафф неодобрительно встопорщил плавник в сторону членов своей стаи.

– Значит, репродуктивное поведение страдает не только в своей окончательной фазе? – спросил Охане.

– Конечно. Хотя я почти уверен, что только страх перед истоком меняет их поведение. Я сам слышал, как молодые хахаффы говорили – того, кто не покрыт икрой, незачем и отправлять в последний путь; будем же жить без икры.

– В свое время меня восхитил обычай хахаффов делить икру пополам между супругами.

– Об этом существуют несколько прекрасных древних стихотворений, – охотно ответил Хиасс, – мне кажется, на заре нашей цивилизации были хахаффы, которые вели себя иначе. Память народа поминает их с осуждением.

– Видимо, сам механизм имплантации оплодотворенной икры в тела родителей сформировался довольно поздно, – задумчиво сказал Охане, – одновременно с формированием разума. И тогда же было отложено созревание икры.

– В морской воде икра может спать десятилетиями, – подтвердил Хиасс.

Охане прислушался к стае старого поэта и решил сменить тему. В движениях молодых хахаффов начинала пробиваться тревожность.

Хорошо еще, что хахаффы не считают столь деликатную тему неприличной, особенно в обсуждении с инопланетянином. Иначе Охане пришлось бы исплавать с хахаффами и океан Хейердала, и океан Амундсена, чтобы через пять-шесть лет в ночной беседе со старым другом таки добраться до нужного вопроса.

Он мягко перевел русло разговора в область светской беседы. Обсудив структуру стаи Хиасса, Охане выслушал и рассказал несколько стихотворений (Хиасс высоко ценил технику танка и был восхищен идеей венка сонетов), и на закате дал сигнал Наташе.

Девушка умудрилась отстать от стаи всего лишь на каких-нибудь пятнадцать минут. Под серебристым светом Хаски, первого спутника планеты, Охане перевалился через борт яхты и застыл, задрав ноги.

Наташа протянула ему термос с бульоном.

– Пейте, переодевайтесь и ложитесь спать. Утром мы будем в устье Сейры, я сдам вас речникам и сама отправлюсь отдохну. Не думала, что вас в первый же день на столько хватит.

– Мне приходилось болтаться в море неделями, – ответил Охане, выпутываясь из костюма. Угревшееся тело на ветру немедленно прохватил озноб. Охане торопливо оделся в сухое и глотнул бульону, – я же работал с зоопсихоанализом морских млекопитающих, особенно котиков. А они такие недоверчивые ребята…

– А я-то считала вас кабинетным ученым, – весело покаялась Наташа.

– Ну, это зря, – кратко ответил Охане, заворачиваясь в одеяло. Через несколько секунд он уже спал.

В конференц-зале экологического центра Охане чувствовал себя, как фокусник, которого ошибочно приняли за мессию. Почетно, но несколько тревожно. Выступающий юкатанец смотрел на профессора с Земли почти умоляюще.

– На сегодняшний день мы гораздо лучше понимаем механизм, приведший к нарушениям репродуктивного поведения хахаффов. Однако, это ничуть не приблизило нас к решению проблемы…

Охане внимательно слушал выступление и размышлял. Итак, корни проблемы все-таки не связаны с деятельностью человека. Медленное изменение розы ветров у горного хребта Ломоносова – результат циклических климатических изменений. Реки, текущие от хребта Ломоносова на запад, обмелели. Объем ила, выносимого их водами в океан, уменьшился. Прибрежного планктона стало меньше, стаи рыбы отошли в глубину океана. Ход хахаффов также отодвинулся от берега. Пресная вода и минеральные вещества, вызывающие у хахаффов подсознательную решимость на нерест, перестали попадать в организмы разумных рыб. А без подсознательной решимости какое разумное существо пойдет на верную гибель?

– Все это логично, – сказал вдруг Охане, – а как вы объясняете аналогичные проблемы у хахаффов океана Амундсена? У них-то с пресной водой все в порядке?

– В порядке, – мрачно ответил кто-то из зала, – только они от нее бегают как от чумы. Сидят в середине океана и честно отвечают, что не желают терять голову, а вовсе намерены еще пожить в свое удовольствие. Было не меньше десяти случаев, когда престарелый хахафф и хотел уже выбраться на нерест, но не справлялся с течением реки.

Охане сощурился, став совершенно похожим на хакасскую каменную бабу.

– А… по времени в двух океанах… это произошло одновременно?

– Нет, – ответили несколько голосов сразу, – в океане Хейердала началось раньше. На несколько лет, если быть точными.

– Последний вопрос, – подумав, сказал Охане, – как соотносятся поэтические школы двух океанов?

– Хиасс – последний живой поэт, – сказала женщина из переднего ряда, – теоретически у хахаффов бывают два-три всенародных поэта в поколении. Они передают мастерство ученикам, когда находят способных. Хиасс, насколько нам известно, сам давно готов к нересту. Он ждет талантливую молодежь.

– А молодежи никакой не видать, – прорезюмировал Охане, – благодарю вас. Я должен обдумать все услышанное.

* * *

Только через пару недель он счел возможным вернуться к тому, что считал узловой проблемой хахаффов.

– Хиасс, – спросил Охане, уважительно проскальзывая под брюхом старого поэта, – я многое обдумал и полагаю, что должен задать вам ряд невеселых вопросов. Быть может, нам стоит сделать нашу беседу не столь громкой для ваших товарищей?

– Это нетрудно сделать, – ответил хахафф и вильнул хвостом, притормаживая. Стая проследовала вперед, оставляя за собой в воде эхо болтовни и обсуждений, зачем человек секретничает со стариной Хиассом – видать, не так уж тот и обезголосел, что надзеркальники возятся с ним.

– Хиасс, друг мой, – мягко сказал Охане и продемонстрировал высшую степень участия, готовность нести хахаффа на себе, – Хиасс, о чем было ваше последнее стихотворение?

– Я поклялся не повторять его, – печально ответил хахафф.

– Быть может, я угадаю? Вам останется лишь сказать – «да» или «нет».

Хиасс не выразил ни согласия, ни отказа. Его плавники на миг ощетинились, но покорно прижались к телу.

– Вам трудно говорить об этом, я знаю, – мягко сказал Охане, – но поверьте мне, друг мой, человеку тоже знакомо горе.

– Какому возрасту хахаффа соответствует ваш возраст? – тихо спросил Хиасс.

– Мне сорок два года. Брачный возраст у людей наступает в половине этого срока, смерть приходит, обычно, через такой же срок, – ответил Охане.

– Насколько мне известно, нерест у человека не связан со смертью, – уточнил хахафф.

– Не прямо, но связан, – задумчиво ответил Охане, – организм человеческой самки необратимо изменяется после созревания нескольких икринок; теряет силы и привлекательность. Самец человека после созревания икры навсегда меняет образ жизни. Большинство людей вынуждены оставлять стаю на большую часть времени, поскольку каждая созревшая икринка требует кормления и заботы … до становления взрослой особи. Родительство – это шаг и к смерти, и к бессмертию одновременно.

– Бессмертию? – переспросил Хиасс.

– Биологическое бессмертие – это продолжение себя в детях. Социальное бессмертие – продолжение своего дела, например, в учениках. Личность, к сожалению, на бессмертие не способна.

– Пфиа ушла к истоку, не дождавшись моей готовности, – горько сказал Хиасс, – я оплакивал ее… Я не знал, что поэма получит такой резонанс… Я не предполагал.

– Но разве после нее вы не пели ничего? «Прощание с любимой» только в мире людей переведено на восемнадцать языков, и, насколько мне известно, на три языка других рас. Позднейших ваших стихотворений люди не слышали. Но я рискну предположить, что последней вы спели хулу смерти.

Хиасс растопырил плавники, широко открыл рот и раздул жабры. Охане немного отстал, устало думая о том, что трансфер, видимо, оказался слаб и ему сейчас достанется на орехи.

– Да, – наконец сказал Хиасс.

Они долго молчали, плавно двигаясь между тугих струй холодного арктического течения.

– Почему личность должна быть принесена в жертву всеобщему? Почему каждый должен умереть, чтобы жили все? – горько спросил гигантский лосось, – неужели и вы, зазеркальщики, не нашли ответа?

– Когда я был мальком, – медленно сказал Охане, – дед брал меня с собой на лов лосося… Мои предки, как и большинство хищников, питались рыбой. И до сих пор во время нереста и человек, и медведь, и волк выходят на берег и ждут. Лососи идут вверх по течению, перепрыгивая пороги. Их столько, что вода кипит их телами. Они торопятся, выталкивая слабых и уставших на берег. Кажется, что море пытается втиснуться обратно в реку. Каждый из них погибнет, но каждый торопится подняться выше, чтобы отметать икру в лучших заводях… Мой дед говорил, чтобы я учился их отваге. Великолепному презрению к смерти. Идти смерти навстречу ради чего-то большего… непросто. Особенно с поврежденным плавником. Я тогда не вполне понял, о чем он говорил. Только много лет спустя, когда дед уже давно умер, я осознал – стремление сохранить жизнь любой ценой разрушает личность, а готовность пожертвовать ею – сохраняет. Это удивительно, но работает.

– Говорить с отцом своего отца? Хотел бы я с ним поговорить. Мы ведь даже не знаем, на теле отца или матери взрастает грибок, который кормит нас первое время жизни. К моменту, когда хахафф начинает что-то запоминать, от тела родителя остаются только кости. А родитель родителя… – хахафф присвистнул.

– Древнейшим поэмам хахаффов несколько тысяч лет, как я понимаю? – спросил Охане.

– Пожалуй, вы правы, – ответил Хиасс после долгого раздумья, – но как я отвечу?

– Мой дед говорил, что некоторые вещи нельзя вернуть, их можно только передать дальше.

Старый хахафф решительно ударил хвостом.

– Мне надо попасть к истоку… Но мне надо и сказать слово, которое останется внукам. Ни один из молодых не пойдет со мной к реке, а вернуться я уже не смогу. Что делать, надзеркальщик?

Охане перевернулся в воде и посмотрел в сторону темного пятнышка на глади Великого зеркала – киль Наташиной яхты.

– Я думаю, люди смогут это устроить.

Охане оставался на Юкатане-3, хотя даже с дальних побережий океана Амундсена уже пришли сообщения о начавшемся нересте. Многих состарившихся хахаффов пришлось везти к верховьям рек на водных санках. Наташа принесла Охане запись того, как на грузовом судне к оговоренному месту привезли и выпустили за борт семь тысяч тонн речной воды; как одинокий хахафф учтиво поблагодарил людей и исчез в глубине. Охане ждал.

Наконец хахаффы позволили людям записать песнь Возвращения.

– Вы будете ждать литературного перевода? – спросил Охане незнакомый человек, принесший запись.

– Зачем? – спросил Охане.

– Ну… Впрочем, мы все равно вышлем его вам, – в благодарность за спасение целого народа.

Охане сдержался и не поморщился.

– Извините, – вдруг сказал незнакомец, – я не биолог… и не психолог. Я специализируюсь по поэзии хахаффов. Я не понимаю, как вы добились, – он помялся, – такого решительного перелома. Хиасс был гений, но гениальность ведь непредсказуема.

– Я же психоаналитик. Поэзия так же коренится в доразумных глубинах подсознания, как и инстинкты, – спокойно ответил Охане, – только инстинкты подчинены разуму, а поэзия руководит им. Если это настоящая поэзия, конечно.

Где светло

Здравствуй, Серега.

Больше всего я жалею, что ты мое письмо никогда не получишь. Не знаю, почему, но я его все время сочиняю, заучиваю наизусть. Некоторые слова меняю. А многие от частого повторения становятся какими-то толстыми, как будто я все-таки пишу тебе письмо на бумаге и эти фразы обвожу снова и снова. И знаешь, что самое постоянное? Даже не «здравствуй». Самое-самое, что остается постоянным всегда – это «Так жаль, Серега, что я не могу показать тебе Антарктику».

Так жаль.

Сейчас конец февраля, и лето на исходе. По ночам ненадолго становится темно, и, значит, мне пора на Север. В семь утра, когда я иду проверять датчики и менять кассеты, небо исчерчено цепочками облаков, как будто «Буран» проехал по гладкому снегу. Солнце высовывается из-за надувов, щиплет глаза – тут без темных очков не ходи – сожжешь и не заметишь! А снег чистый-чистый, синий в длинных утренних тенях, розовый, золотой, медовый в освещенных полосах. Все до горизонта полосатое.

Ну, это в хорошую погоду. Чаще натаскиваются от океана тучи, облепляют все кругом и сидишь как в вате – я ведь в первый год заблудился прямо у домика. Метель была, не видно ни зги. Леера я тогда еще не натягивал – и поперся на обход дуриком. Когда понял, что плохо дело, зарылся и включил сигналку. Дежневцы, когда я в двенадцать не вышел на связь, сразу прислали людей, выдернули как миленького, изругали и водкой напоили. Я водку, кстати, теперь пью совершенно спокойно. И не пью совершенно спокойно. Доктора дивятся.

А как офигительно красиво, Серега, когда туча только-только поднимается с горизонта, видная во всей красе: клубится, наворачивается на себя сама, сияет. День ясный, небо светлое, а у тучи светится не только верх, но и низ, как будто вечером. Это потому, что снег, который еще под солнцем, освещает ее снизу отраженным светом. В глубине-то туча синяя и черная, но тоже чистая, прозрачная. Вот когда облепит со всех сторон, заволочет ватой – тогда сереет.

Я не всегда тут один живу. Обычно где-то на половину лета приезжают ребята – метеорологи, в основном. За Откосом, где дежневцы живут, уже климат другой, хотя казалось бы, сто пятьдесят километров. Откос воздушные потоки сильно меняет. Я тут вообще много чего нахватался. Думаю начать всерьез учиться.

Вот иду сейчас вдоль цепочки датчиков, проверяю схемы. Хоть и по лету мороз не сильный, но бывает, сбоит. К тому же в теплое время года влажность гораздо выше – зимой-то, народ говорит, тут воду из воздуха вымораживает в ноль процентов. Жуть, конечно. А сейчас хорошо – под ногами немного поскрипывает. Нанесло последним ветерком. А то бывает, как по бетону идешь. Твердо да еще отполировано – хоть на коньках катайся. Но не скользит. А может, на городской обуви бы и скользило – да кому она тут сдалась, городская-то? Толку как со сланцев.

Вот который год я тут – а все смотрю и слушаю, и дивлюсь. Как мало людей все это видели… Да оно какое-то, конечно, и не очень для людей – что равнина эта, по которой полосы поземки текут реками; что небо это хрустальное, сияющее. В самый яркий день, бывает, начинают прямо из воздуха сыпаться снежинки. Ну, к холоду, понятно, мало радости; но стоишь и дуреешь – огромные, медленные, прозрачные, а сквозь них солнце. Народ рассказывает, какие тут полярные сияния – читать можно, и равнина до горизонта отражает цветные полосы. Что же, я не видел, ну и ладно. Я зато двойную радугу вокруг солнца раз пять видел, про обычное-то морозное гало что и говорить, тут это дело обычное.

Вот пройдет еще месяц, потом второй пойдет, и за мной приедет смена, зимники – они тут не меньше чем по трое живут – зима не шутит, это летом я тут могу один справляться. Они меня дачником дразнят. Но не сильно, они, в общем, с пониманием ребята.

И поеду я, Серега, на снегоходе до побережья, а оттуда побегу на кораблике до Африки, а оттуда уже самолетом в Москву. Самое это мерзкое дело, ты-то понимаешь. Но я уже приладился, в каюту ставлю четыре лампы дневного света, а иллюминатор задраиваю наглухо. А в самолете меня садят в середину салона, да я еще подгадываю, чтобы вылетать утренним. Пока до Европы доберусь – уже совсем очумевший, в Гамбурге обычно вырубаюсь и в Шереметьеве мне все по барабану, хватает обычного мазепама, чтобы не дергаться. И такой, на полуавтомате, еду я во Внуково, и в маленьком Архангельском аэропорту выхожу уже опять утром, светло и жить можно.

И иду я, Сережка, всегда пешком, хотя ни один нормальный человек после такого перелета пешком не попрется, а я не могу лезть в автобус, потому что в пять утра в апреле у вас там небо как пенка молочная, розовое и теплое. И деревья настоящие, уже задумавшиеся, а не к весне ли дело, и на снеге солнечные ожоги. Хорошо, что сейчас нормально стало с рейсами, а то один раз я в Москве застрял, пришлось в гостинице ночевать – а там известно какое освещение. Ну, вызвали мне коридорные бригаду под утро, еле не увезли в дурдом. Я же так и ору, ну ты помнишь. Каждому свое, да.

И, если что, ты знай – я на тебя никакого зла не держу. Не может быть никакого зла. Да я, думаешь, помню? Я бы и не знал, если бы Игореха не рассказал, что это ты меня душил тогда, ночью в госпитале. Мое дело же простое – в угол забился и выть, хе, и не помнить ничего. А Игореха, земля ему пухом, вообще соображухи не терял. Ни в больнице, ни там. Все в памяти держал, потому и сломался, наверное. Гамзат-то тот просто сердцем не выдержал, нянечки говорили, а Игореха, насколько я знаю, сам. Я бы тоже не вынес. Наверное, просто повезло нам с тобой, что тронулись быстро. Я ведь ничего не помню, с того момента как Вяха орать перестал, и начал булькать, – вы с Гамзатом еще пытаетесь докричаться, – что с тобой да что с тобой, а тут Азиз у меня над ухом спокойно так говорит «Я знаю, что это. Это муравьи» и через пару минут тоже начинает визжать. А дальше только и помню, как нас из ямы в светлое вытаскивают, и твоя рама уже вся переломана, и ты на запястьях висишь и рычишь, и рядом со мной тянут раму с тем, что от Азиза осталось, и тут я уже и до больницы ничего не помню. Мне уж ребята кое-что рассказывали, что в группе захвата были.

Я с одним из них до сих пор переписываюсь. Он и сказал, что они даже не знали, что живые пленные есть – брали штаб. Меня случайно услышали. И что иначе просто бы не нашли нас. И как они понять не могли, зачем возле ямы закрытой канистра меда валяется… А потом увидели муравейник.

Неизвестность и беспомощность, вот что самое страшное в жизни, мне так кажется. И эти сволочи, похоже, тоже так думали. Чтобы мы до последнего не знали, что нас убивает, и не могли ничего сделать. Но мы – я так думаю – каждый по-своему – все равно пытались. Понимаешь, Серега, мы же не сдались, мы пытались что-то сделать до самого конца. И теперь всегда, всегда так и делаем – потому что она же тогда кончилась, эта темнота. Значит, и в другой раз кончится. Каждому свое – ты драться, я выть, Гамзат в клубок зажимался. Игорехе хуже всех было – он запоминал, и когда отчитался – вроде как уже и больше ничего не мог сделать. Потому и сдался… И плевать мне что за него вроде как молиться нельзя – если не за него, то за кого же еще, Серега, молиться?…

И вот об этом я буду думать – я всегда об этом думаю, когда пароходик идет по медленной воде, и вокруг еще шуга, бывает, ходит – а бывает, чисто. А на берегу еще лежит снег, наш, северный, мягкий, слабый снег. Меня селят всегда в одну и ту же комнатку, окнами на север. Комнатка совершенно обычная, гостевая. Смешная такая, с веселенькими обоями, с узорчатым покрывалом на кровати. Потом я схожу, запишусь на какую-нибудь работу, что-нибудь всегда находится. Картошку ли чистить, простыни ли гладить, все не бездарем сидеть. Я ведь почти полгода буду у вас жить, только в конце августа уеду в госпиталь на месяц – ну, как всегда. А в этот, первый день я буду просто бродить и привыкать.

А вечером все пойдут в церковь, и я пойду тоже.

И я приду к дверям, и постучусь, и спрошу отца Симеона, и мне ответят, что схимников видеть не разрешается. А я спрошу, можно ли просто тебе передать, что я здесь. Не чтобы ты вышел, просто чтобы ты знал, что я рядом. Они скажут, что и это нельзя, и тогда я, как каждый год, повернусь и пойду сидеть на берег.

Нет, я знаю, что тебе там, где ты сейчас – тебе светло. Просто так жаль, что я не смогу рассказать тебе про Антарктику.

Остров Женщин

Уходя, Анна поцеловала Сабину в теплый лобик. Та пробормотала «пока, бабушка» и почмокала губами, проваливаясь обратно в сон. От детской подушки пахло деревенским молоком.

Анна тихонько заперла дверь. Сабине спать еще и спать, одна радость в этой второй смене. Что-то забыла. Что забыла? А, пакет с мусором. Анна поколебалась – не вернуться ли – но решила, что внучка вынесет. Девочка чистюля, даже напоминать не надо, заметит сама. Коврик у соседкиной двери сбился, Анна поправила его носком сапога и ступила на лестницу.

На полдороге вниз ее мысли уже ускакали вперед, на работу. Как там Леночка Фетискина? Что-то сегодня УЗИ покажет. Может, сходить к Валентине Палне вместе с Леночкой? А то разбирать потом, угадывать. Еще надо закрыть отчеты по последним неделям, а то что ж, лежат истории неподписанные, стыд какой… И еще надо бы договориться с эндокринологами, пусть кто-нибудь придет посмотрит Звереву, что-то она совсем уж располнела за два месяца.

…И все эти мысли и планы оказались зря, потому что у Марины Канунниковой сынишка лежал с тридцатью девятью, весь обсыпанный мелкими розовыми пузырьками, и Марина уже звонила на работу – сообщить, что плотно села на больничный, да пожалуй, еще и с карантином.

Завотделением поймала Анну в ординаторской, пока та еще не ускользнула по своим палатам.

– Ань, ну больше некому. Ольга Ивановна на операции. У Олега руки-крюки, он вечно расцарапает. Неля верующая.

– Раз верующая, пусть в нянечки идет, – огрызнулась Анна, – много стали себе понимать!

– Анют, ну пожалуйста… А я Нелю тогда посажу твои истории разгрести, она писучая, за день управится. Это же только на одно дежурство. Завтра Вадим Петрович выйдет, нельзя же его было с ночи оставлять.

Завотделением знала, чем подкупить. Все истории за одно поганое дежурство – это было искушение. И, что характерно, Анна понимала – завотделением могла просто поставить ее перед фактом. Во сколько УЗИ у Фетискиной? В полпервого, кажется. А может, и успеется.

Анна переоделась и отправилась посмотреть на сегодняшних. В холле первого этажа колыхалась унылая толпа женщин в домашних халатах, похожая на стайку заблудившихся куриц. Четырнадцать. Ну, до полпервого вполне можно успеть.

– Кто с анализами, ко мне, – кисло сказала Анна.

Ох уж эти абортницы. Сами понимают кто они. Что там про грех толковать, просто неудачницы. Жалкие, пристыженные, храбрящиеся. Ну, вот с этой все понятно, лет под пятьдесят (по карточке – сорок три…), от токсикоза вся зеленая, у рта платок. Судя по запаху, по дороге уже вырвало, и не раз. Дома, поди, уже двое есть. Да, двое родов… Не убереглась.

– Проходите на кресло.

Вот эта – помоложе, крепенькая, бокастая. Что такой не рожать?… Место работы – ЧП Бозоев, продавщица. Не замужем. Детей нет. Четвертый аборт. А предложить хозяину презервативами пользоваться? Эх…

Пошли безанализные, прижимающие свободной рукой локоть с торчащей ваткой. Толку-то что от того, что у них сейчас что-то найдем?… Анна кивнула головой, отпуская тринадцатую, предпоследнюю.

Ну вот, разумеется, без малолетки не обошлось. Драть бы тебя… Впрочем, шестнадцать исполнилось, не подкопаешься. Четыре месяца половой жизни, контрацепция… Контрацепция отсутствовала. Так и запишем.

По процедурной валандался анестезиолог Петенька, успевший уже договориться с большей частью абортниц за платный наркоз. Когда уже повсеместно введут приличное средство, а не этот калипсол, от которого в Марии Дэви Христосы загреметь ничего не стоит?…Анна вздохнула и попросила подкрутить повыше сиденье у операционного кресла – она была ниже ростом Марины Канунниковой. Ну, все? Раньше сядем – раньше выйдем.

– А вообще обещали сначала, что Брюса Уиллиса снимут. Да-с, – разглагольствовал Петенька сквозь маску, и вытягивал шею, внимательно наблюдая невидимое Анне женское лицо, – но нет, обойдемся, стало быть, Стивеном Сигалом – хотя совершенно, ну совершенно другой тип!

За что Анна любила Петеньку, так это за его способность отвлечь от самых тягостных мыслей. Хороший он, Петенька. Женить бы его на девушке стоящей, вон, сестренок сколько незамужних. Нарушая размеренность операционных звуков, хлопнула дверь, процокали каблуки (кто-то из сестер. Женя? Зачем? Что случилось?).

– Анна Петровна, как закончите, поскорее в отделение. У Фетискиной обильное кровотечение.

Ну нет, против этого и Петеньке не сдюжить… Анна подавила желание опустить руки и замереть. Четыре месяца на растяжке, все псу под хвост.

Сколько там осталось? Немного, пятеро.

Она была уверена, что рука не дрогнула. Но, право, что там цеплять-то делать, матка еще детская…

– Ох ты, – за спиной сказала Марковна и поспешила за дополнительным лотком.

Кровь уняли довольно быстро. Петеньке, правда, пришлось добавлять наркоз. Анна отметила про себя, что малолетке шел калипсол – интересно, не захотела платить или деньги кончились? Мало дают на мороженое?…

– Эту в общую палату. Сегодня не выпускаем, полежит пару деньков, там посмотрим.

Остальные операции прошли быстро, как по часам. Все тетки рожавшие, широкие, привычные. Что же там Леночка?…

Вечером Анна сидела в ординаторской, не в силах подняться. У Фетискиной отслоилась плацента больше чем наполовину, сохранять уже было нечего. Леночка храбрилась и обещала через год прийти на эту же кровать, Анна уверяла ее, что мало ли что бывает, в следующий раз все получится, но обе больше хорохорились друг перед другом. У Князевой упал гемоглобин. Тоже не здорово, но пока назначили железо, а завтра посмотрим…

Затрезвонил телефон.

– Здравствуйте, – вежливо сказала Сабина и шмыгнула носом, – не можете ли вы позвать Анну Петровну?

– Что случилось, солнышко? – спросила Анна. От одного внучкиного голоса – теплого и домашнего – ей стало легче.

– Ты скоро придешь, бабулечка? – тихо спросила Сабина, – мне сегодня двойку поставили… Мне очень грустно. И я лапшу сварила, вот жду когда ты придешь, будем с соевым соусом есть.

Сабина была не только самостоятельная, но и очень заботливая девочка. Таня, ее мать, четвертый год крутилась офис-менеджером в Москве, все надеялась выйти замуж. С замужем получалось не очень, присылала она на содержание Сабины долларов полтораста, редко двести, но Анна была не против такого положения. Жили они с внучкой не роскошно, но и не бедствовали, а за ее воспитание под рукой у Тани Анна была бы не спокойна.

Но двойка – это было ЧП, бесспорно. За четыре класса какая? Не то третья, не то четвертая. Анна прикинула, будет ли открыт еще ближний магазин, пока она доедет до дому. Сабину надо было утешить чем-нибудь вкусным. В то, что внучка заработала пару по собственной вине, Анна не верила нисколечки.

Наутро, еще до обходов, Анну вызвали в приемный покой.

– Поговори ты с этой мегерой, – устало сказала дежурная, пожилая Ольга Ивановна, – никаких моих сил нет. Понимаю, почему вчера дочь ее едва в халате не убежала, лишь бы эта ничего не знала.

Мамаша вчерашней малолетки требовала врача, который работал с ее дочерью.

– Девочка пришла к нам с кровотечением, – врала Анна, глядя в налившееся дурной кровью (а давление у ней, похоже, кошмарное) лицо посетительницы.

– Вы должны говорить со мной абсолютно откровенно, – напирала та, – я мать, вы понимаете, что это такое – МАТЬ!!! Я обязана знать, что происходит с моей дочерью. Признайтесь, она делала аборт?

– Аборты были вчера текущие по заблаговременной записи, а в приемном покое работают ежедневно с приходящими, и с теми, кого привозят на Скорой, – плавно продолжала Анна, – Аникушина лежит в палате отделения общей гинекологии, а абортных мы вообще в тот же день всех выписываем, это вам любая нянечка скажет. У вашей девочки произошло серьезное нарушение цикла, она совершенно правильно сделала, что обратилась в больницу…

– Почему вы дурите меня? Кто вам дал право? Вы обязаны, я подчеркиваю – вы просто о-бя-за-ны пропустить меня к моей дочери, я этого просто так не оставлю, я дойду до главного врача!

Анна закатила глаза (и за что мне это горе?) и вздохнула.

– Если бы девочка делала аборт, вы бы этого даже не узнали, честное слово! Она бы ушла домой еще в пятнадцать часов, вместе со всеми, мы палаты абортные в шестнадцать уже моем и кварцуем, там нет никого, вы понимаете? Она бы сейчас сидела дома и вы думали бы, что у нее месячные. Все. Класть ради этого в больницу нет никакой, я подчеркиваю, никакой необходимости. А к вашей девочке я бы рада была вас пропустить, но сейчас ходит ветрянка, а в отделении несколько палат беременных на сохранении, так что уж простите, это карантин, с этим строго. Дня два она пробудет на постельном режиме, если кровотечение не повторится – послезавтра придете и заберете ее домой. Никто не собирается мариновать тут ее без причины, вы уж поверьте.

Доводы Анны на даму подействовали, она слегка успокоилась и удалилась, бурча, что она, тем не менее, проверит все, что можно.

Анна поспешила на почти пропущенную пятиминутку. Бедная Аникушина. Надо ей будет выписку сфабриковать поподробнее, и заставить завотделением тоже подмахнуть. Такие мадамы очень уважают, когда много подписей и синяя печать. Хотя казалось бы, чего ради стараться? Ради залетной малолетки? Анна усмехнулась про себя, поняв, что своим выступлением Аникушина-старшая заставила ее переживать гораздо больше сочувствия к непутевой девице. Врать в таких случаях на белом глазу приходилось порой всякому врачу из отделения. Право совершеннолетних девиц на распоряжение собственным телом – вещь, которую слишком муторно растолковывать таким вот мамашам. Что делать, сказал А, говори Б – а иначе зачем вообще принимать без родителей?…

К шести часам в школу, напомнила себе Анна.

Новая учительница изрисовала красной ручкой пол-разворота в сабинином дневнике, как будто та как минимум сорвала пару уроков. Нет же – «возражала на классном часе, подрывала авторитет учителя». Что за авторитет такой, что от возражений подрывается? Анна вздохнула, подумав о том, что Юлечка Владимировна уже, наверное, отправилась готовиться в третий роддом, под крылышко к Анниной подруге и однокурснице Маше Багрицкой. До того Анна молоденькую учительницу приглядывала сама. Та вся извелась, что бросает деток в середине четвертого класса – но про аборт, слава Богу, даже не заикалась. Не все ж коту масленица – пара месяцев не прошло, как Юлечка Владимировна в декрете, а уже и двойка, и в школу вызывают. Ну ничего, Маша присмотрит не хуже, чем сама Анна. Тридцать лет бок о бок, а если бы пятый роддом не закрыли на капитальный ремонт, так и еще бы вместе поработали… Увидеться бы надо. Подгадать чтобы обе не дежурные.

Последние дети, пыхтя, переобувались на первом этаже. Учительница еще не спускалась. Дверь класса была заперта, но в полутемный коридор из щелки пробивался свет. Анна постучала.

Негромкое бурчание изнутри прервалось, послышались шаги, из открывшейся двери на Анну брызнул яркий свет. Она поморщилась, пытаясь разобрать что-нибудь, кроме силуэта. Невысокая, кудрявая. По фигуре судя – лет сорок; широкоплечая, кряжистая тетка.

Учительница громко сглотнула. «Где же я ее видела?» подумала Анна.

– Что с Ксюшей? – спросила учительница, и вдруг Анна сообразила. Это же Аникушина-старшая.

– Я по поводу Сабины, – успокоительно ответила Анна, – у Ксюши ничего нового не случилось.

– Ах, вот оно что… – протянула Аникушина, оглядела Анну заново, с ног до головы, и потянула дверь на себя, – тогда подождите в коридоре.

Анна осталась стоять перед дверью. Ну ничего себе! В голову не шла ни одна дельная мысль. Наконец Анна поняла, что ее беспокоит даже больше, чем желание немедленно перевести внучку в другую школу. Силуэт Аникушиной напомнил ей… кого-то. Не Аникушину. И хоть силуэт был тот же, видела она его… иначе.

Снизу.

Дарья Мокиевна стояла босиком в горячей деревенской пыли, а Матрена перед ней – в блестящих нагуталиненных сапогах. На Дарье Мокиевне был белый досиня платок, аккуратно подвязанный так, чтобы ни одной волосинки не выбилось, а Матрена закрутила букли, куда там Любови Орловой.

Аня держалась за спиной у Дарьи Мокиевны, крепко держа чистую полотняную сумку с повитушьим обиходом. За Матрениной спиной стоял городской партиец, Котя Завозин, и улыбался.

– Поворачивай-ка отсюда, – ласково сказала Матрена, – Нам доктора пришлют. Уже едет, настоящий, городской доктор. Через два часа тут будет. Иди домой, Дарья.

– Что ли я против доктора? – холодно отвечала Дарья Мокиевна, – а и два часа поблюсти надо.

– Иди домой уже, я тебе русским языком говорю! Нечего весь Тогучин перед людями позорить, доктор приедет, а тут знахарка со своим тряпьем да сеном поганым. Иди, иди, шептунья, прошло твое время. Наше время будет!

Матрена, начав говорить спокойно, к концу речи распалилась настолько, что стала брызгать слюной.

Дарья Аникиевна вытащила из кармана фартука платочек, утерла щеку.

– Ох, Мотя, нельзя с тобой говорить. Как бабка твоя, прости Господи, кликушей была, так и ты кликуша, только покойница все у икон билась, а ты по партейной линии…

Матрена набрала в грудь воздуху и начала багроветь.

Городской перестал ухмыляться и равнодушно сообщил в воздух:

– Я бы на вашем месте таких сравнений не проводил. Матрена Ивановна вам не фанатичка какая-нибудь, а секретарь сельской партячейки.

– Ты мне еще будешь бабку вспоминать!!! – взорвалась Матрена, – бабка еще до войны перекинулась, а только у вас, сплетниц старых, память резиновая! Да мозги такие же! В Чулыме уже больницу построили, а мы все как чушки отсталые, по знахаркам бегаем. И все из-за таких, глаза твои бесстыжие, в гроб пора давно, а нет же, еще свою антинаучную линию гнешь, девчонку вон приучаешь. От заберем ее в интернат, неповадно будет! От таких как ты детей вообще охранять надо, ведьма!!

Дарья Мокиевна посмотрела на Котю так, что тот поежился.

– Ну, с Матрены-то что взять, с припадочной. Но ты-то городской, понимать должен. Что я испорчу, если за роженицей пригляжу до доктора? Вон, погляди… – она расстегнула ворот платья и вытянула бисерное ожерелье в несколько густо унизанных нитей, – видишь? Белая бусина – девочка, синяя – мальчик, а коли беда так черная бусина. Много ли черных видишь?

Городской присмотрелся внимательно.

– Так вы хотите сказать, что на вашей совести не меньше.. эээ… не меньше семи… восьми мертворожденных?

– А как ты хотел? По всякому выходит. А сколько живеньких, ты не считаешь?

– Знаете, Матрена Ивановна, – важно сказал Котя, – вы совершенно правы, что ограждаете роженицу от такой сомнительной помощи.

Из дома высунулся хозяин, Колька Романовский.

– Матрен, ну скоро уже приедут-то?

– Два часа сказали, – ответила та раздраженно, – ждите.

– Коль, – окликнула его Дарья Мокиевна, – меня к Насте не пускают.

Коля потупился.

– Дарья Мокиевна, да правда уж, пускай доктор примет. Что уж по старинке-то…

– Да ты вроде в партию собирался, да? – Дарья Мокиевна покачала головой, – партийным оно понятно лучше… А Матрена поди, грозит не принять, коли меня позовешь?

Коля совсем скуксился.

– Так уходить мне или зайти?

– Уходите, Дарья Мокиевна, – продребезжал Колька. В доме тихо застонала Настя, и он исчез.

– Отцово слово недешево, – спокойно сказала Дарья Мокиевна пустой двери и помолчала. Слегка сузила глаза, словно всматриваясь в темноту, и вдруг холодно, страшно улыбнулась, – пойдем, Анюта, домой.

Анна прислонилась к холодному подоконнику и потерла лоб. Да, точно… Приехавшая молоденькая врачиха немного помяла Настину девочку щипцами – не то, чтобы всерьез, но глазик набок повело. Колька напился и с друзьями искал бить Матрену, та пряталась в сене, а после со злости засадила Кольку в тюрьму за хулиганство. Точно-точно, через пару лет она уже в город перебралась, потому что народ сельский злопамятный и ходу дальше Матрене не стало.

Дверь в класс растворилась, выпустив полную даму с двумя большими пакетами чего-то мягкого.

– В следующий раз размерчик сразу поглядывайте, – проводила ее Аникушина и мотнула головой Анне, – а вы заходите, поговорим.

– Извините, пожалуйста, – сказала Анна, шагнув в класс, – может, я ошибаюсь, у вас родственников в Тогучине не было?

– Мать вроде там родилась, – удивленно и слегка испуганно ответила та, – но не жила никогда, в интернате выросла.

Да, похоже, Матренина внучка. Вот же ж корень злой, как ни кинь, а всегда кем-то командуют. Как бес им шепчет, в какую струю прыгать. Анна припомнила, что слышала еще в детстве про старую кликушу. Тоже была стервь та еще; бабки вспоминали, вместо попа у баб исповеди тщилась принимать. Не одну семью покалечила.

И вот снова встретились.

– Так. Это неважно. Так, – сказала Аникушина, – судя по всему, идеи, которые высказывает Мошкина – это последствия вашего воспитания?

– Давайте по порядку, – ответила Анна и села за парту напротив учительского стола, хотя Аникушина сесть не предлагала, – объясните мне, какие именно идеи вызвали в вас такое беспокойство?

Аникушина было прилаживалась сесть, но вскочила.

– Она мне в лицо, при всем классе заявила, что уважение к старшим – это вредная и глупая привычка! Что старших уважать не за что! И еще пыталась что-то втирать, соплячка, позволяла себе меня поправлять, не соглашалась с двойкой, видите ли, это «личное мнение а его нельзя оценивать»! Вы о чем вообще думаете, так балуя ребенка?

Анна покачала головой.

– Может быть, она пыталась высказать мысль, что уважения достоин не возраст сам по себе, а опыт, знания, добрые дела старших? Тогда я еще могу поверить…

– Да, что-то в этом духе, – отмахнулась учительница, – и еще что старшим следует доказывать свой авторитет. Мне – доказывать!!!

– А почему бы и нет? – Анна понимала, что идет на открытый конфликт, но решила про себя, что лучше так, чем оставить это нерешенным на сабинины плечи, – учитель должен показать детям, что имеет их чему научить. Это разумно.

– Кто бы говорил! – рассвирепела Аникушина, – сами-то кто? Абортмахерша!

Анна подумала было, не сказать ли, сколько детей ее руками было принято, но вспомнила Котю Завозина и улыбнулась про себя. Тяжелые бисерные бусы (с новой ниточкой в пятнадцать черных бусин) остались нетронутыми под водолазкой.

– Кто бы я ни была, меня-то ребенок уважает.

– Так, – сказала Аникушина и откашлялась, – а что у Мошкиной с родителями? Почему вообще ребенок живет не с ними?

– Мама в Москве, – ответила Анна, – зарабатывает, карьеру делает. Двенадцать часов рабочий день, не до уроков и воротничков.

– Воротнички эти, бабуля, кроме Мошкиной, ни один ребенок уже не носит.

– Так гигиеничнее, – возразила Анна, решив на первый раз не замечать панибратского обращения.

– О, боже. А папы у нас, я так полагаю, нет? В личном деле прочерк стоит.

– Папа есть, – ровно ответила Анна, – Мой сын, Мошкин Алексей Павлович. Майор пограничных войск. Убит в тысяча девятьсот девяносто четвертом году на таджикско-афганской границе.

– А что там было в девяносто четвертом? – удивилась Аникушина.

– Противонаркотическая операция, – сказала Анна.

Аникушина на секунду задумалась, потом улыбнулась краешком рта.

– Так значит-таки, папы нет? – победительно установила она.

Анна несколько секунд смотрела на довольное лицо Аникушиной, потом вздохнула и негромко ответила:

– Ах да, все же насчет Ксюши. Совсем забыла, собиралась вам завтра в больнице сказать, не рассчитывала встретиться, вы же понимаете…

Аникушина насторожилась.

– Вы знаете, сегодня вечером пришли ее анализы. Я просто поражаюсь, как она давно у нас не оказалась. Это просто возмутительно. У ребенка ее возраста в наличии вся, я повторяю – абсолютно вся патогенная флора, которую можно получить бытовым путем. Ах, нет, не вся. Сифилиса нет. Вы ее, что – подмываться не учили? Что у вас вообще с гигиеной дома творится?

Аникушина набрала воздуха, но Анна не дала ей вставить слова.

– Вам придется немедленно сдать мазок и посев, можно по месту жительства, и принести результаты к нам в больницу, в историю Ксюши. Девочку после выписки будут курировать в консультации. Это же невозможно, у шестнадцатилетней девочки эндометрит, причем я подозреваю, что хронический! Если инфицирование повторится, мы должны будем связаться с СЭС и РОНО. Да! Я пока – пока не буду оглашать это на родительском собрании. Но только при условии, что по приходе на работу вы всегда – всегда! – будете мыть руки с мылом. До свидания.

Анна встала, поправила завернувшуюся полу пальто и вышла из класса.

Учительница неподвижно стояла у стола.

Поздним вечером Анна сидела на кухне и смотрела, как Сабина заваривает чай. Внучка положила в разогретый в духовке заварник сухие смородиновые листья, немного чисток от дикой клубники. Встав на табуретку, отломила от висящего под потолком букета лабазника веточку. Потом достала из шкафа упаковку лекарственной ромашки и аккуратно отмерила четверть чайной ложки. На самый верх Сабина насыпала три чайных ложки заварки, залила кипятком и прикрыла сверху толстым чехлом. Сложив ладони у груди, девочка сосредоточенно посмотрела на заварник и нараспев сказала:

– Богородице Дево, смилосердствуйся, свидетельствуй по чести пред Сыном – в меру разумения творю добро с охотой и усердием, зло по необходимости. На море на Белом остров Женщин стоит, на острове том Алатырь-камень лежит, травы добрые по правую руку собраны, от простуды, лихорадки, зимней усталости оборонят, укроют, заповедают; камень бел, ветер вел, а слово мое крепко.

Аминь.

Народ боддхи

Ящик, приколоченный сзади к телеге, не самое лучшее место для путешествия. Два человека, запертые в нем, утешались тем, что разговаривали. Разговаривали на языке, который ни для одного из них не был родным.

– Нет, не выговорить мне твоего имени, – сказал, наконец, тот, что постарше, и сухо закашлял, – буду звать тебя Шу. А ты меня – Тхика. Так проще.

Поскольку, как объяснил Тхика невольному спутнику, Великая Империя была государством строгим, но стремящимся к справедливости, казнь соглядатаев и бездельных бродяг не совершалась в месте поимки.

– В ближайшем городе нас выставят на денек на общее обозрение. Если кто-то признает родственником – выпустят.

– Мне, значит, надеяться не на что, – опечалился Шу.

– Да уж видно, что ты издалека. Похоже, что так.

В первый день пути казалось, что пара охапок ячменной соломы брошена в ящик с добрыми побуждениями. Наутро стало понятно, что сухие ости злака, не пившего за всю жизнь вдоволь – небольшая пыточная разминка перед показательной казнью.

– Искал мудрости? И как, нашел?…

– Больше, чем могу поднять, – тихо засмеялся Шу – только учителя так и не встретил.

– Боюсь, что придется мне быть твоим учителем, – хитро сказал Тхика. – мало того, что другого ты уже вряд ли отыщешь, так и надо ж чем-то время занять. А что тебя в санньяси не взяли?

– Молод, говорят…

– И то дело. Тебе ж лет двадцать семь?

– Тридцать.

– Жить в этом возрасте надо, а не от добра добра искать… Ну, в нашем положении не выбирать.

Бык, тянувший телегу, тяжело переступал по каменистой горной дороге. Верховые солдаты лениво переговаривались, греясь на полуденном солнце.

Тхика медленно гладил ладонью шершавую крышку ящика.

– Смерти боишься?

– Очень. Ничего не сделал… Никому не помог. Глупо.

– Хотел все за раз успеть?…

– Здесь все считают, что жизнь не раз дается. Ответственности меньше так, да. На этот раз не вышло – потом догоню. Как-то нечестно это.

– То есть ты так понял, что каждый живет много раз?

– Мне так объяснили.

– Немножко не так. ТЫ живешь много раз. Или Я живу много раз – никакой разницы. Просто забудь о времени. Следующий раз может быть сто лет назад. Или твоей женой. Или мной. Или через мгновение – потом. Душа одна. Она просто учится… чему-то.

– Учится? А когда применять? – невесело усмехнулся Шу.

– Все же поступки тут остаются. Один ты толкнул – другой ты упал… Дорога все длиннее. А научился – прошел прямее, меньше поворотов. Меньше толкотни.

Младший собеседник задумался.

– Так, получается, каждый поступок изменяет не только настоящее, но и прошлое?

– Да, – отрубил Тхика и заворочался, оберегая исцарапанную соломенными остями спину

– То есть, доводя до крайности, возможен поступок, который все окончательно испортит или все окончательно поправит?

– Какой ты… деятельный. Да. Хотя скорее всего, каждый поступок таков.

Шу надолго замолчал.

Утром бык отказался вставать.

– Вопрос, чем они его вчера накормили? – откомментировал Тхика ругань солдат.

– Нас теперь вытащат и пешком поведут? – с надеждой спросил Шу.

Тхика прислушался.

– Боюсь, что нет. Что толку полгруза забирать с собой, если за остальным все равно возвращаться?

– Какое там полгруза, – задумчиво отозвался Шу, – если без ящика, то не больше девятой части.

– Даже десятой, – согласился Тхика.

Солдаты, безуспешно побив быка, уехали. Бык к вечеру неуверенно встал, отошел к куртинкам травы у обочины и улегся снова.

Ночью Шу разбудил товарища.

– Ты стонешь.

– Извини. Просто очень пить хочется. Ты буди меня, если буду шуметь.

Проснувшись, оба почувствовали, что желания беседовать не осталось ни капли. О каплях, струйках и потоках хотелось думать, и грезить, говорить же – о чем бы то ни было – стало трудно. Язык царапал небо.

На следующий день Тхика начал бредить. Шу молча лежал рядом, пытаясь рассудить, насколько быстро могут обернуться солдаты. В самый жаркий час бык обошел телегу, сильно толкнув ее, и убрел в направлении дальней рощицы. Тхика стонал и бормотал себе под нос. Глаза его закатились – в щелки меж ресницами виднелись только белки. Шу долго смотрел товарищу в лицо, потом сморщился и начал ощупывать доски клетушки.

Достаточно острый сучок он отыскал совсем в ногах – пришлось скорчиться, придавливая ноги обеспамятевшего товарища. Тхика забормотал громче.

Первые капли с запястья Шу облизал сам – до Тхики еще распрямляться, а просто капать жаль. Он аккуратно держал разорванную руку над пересохшим ртом товарища и поддавливал, едва кровь останавливалась. Тхика глотал, не открывая глаз.

Когда начало темнеть, он пришел в себя и некоторое время молчал, недоуменно причмокивая.

– Ты как? – спросил его Шу.

– Да не могу понять, губу прокусил, что ли… Во рту привкус, а нигде не больно.

Шу подумал, что объясняться было бы слишком утомительно. У него кружилась голова.

Когда стемнело, вернулись охранники с парой низеньких упряжных лошадей. По тому, как солдаты ругались, отойдя в сторону рощицы, узники поняли, что бык все-таки издох.

Утром один из солдат наклонился над ящиком и протянул бурдюк.

Тхика жадно глотал – два, три… пять глотков, потом осторожно протянул бурдюк Шу.

– Что у тебя с рукой?

Шу не отвечал, пока не напился. В бурдюке оставалось немного воды, он вернул его Тхике.

– О сучок оцарапался.

– А если бы охрана не нашла бы тягла так быстро? – спросил старший узник, бережно допив последние капли.

Шу поморщился.

– Я не столько о тебе думал, – сказал он поразмыслив, – сколько о себе. Если бы ты умер, то довольно скоро начал бы дурно пахнуть. А я очень не люблю вони.

После какого-то поворота Тхика вдруг грустно засмеялся.

– Что случилось? – спросил Шу.

– Ты действительно спас мне жизнь. В городе, который за левым поворотом, меня никто не знает. А здесь живет моя мать.

– Ну.. – Шу помялся, – значит, я все-таки не зря прожил – хоть в конце пригодился.

Тхика внимательно посмотрел на товарища.

– Иногда мне кажется, что не тебе у меня надо учиться, наоборот. Я-то боддхи… А ты словно пробуешь каждый раз – так ли, и решаешь сам. Вовсе не по привычке, как любой из нас.

– А боддхи – что такое?

– Это народ. Был народ, точнее. Сейчас несколько семей осталось, – Тхика помялся и добавил, – наверное, осталось. Считались мудрецами. На самом деле просто очень старый народ – хочешь не хочешь, а ум накопился.

В городке их вытряхнули из ящика и небрежно привязали к столбу посреди площади.

Шу жадно разглядывал рынок, раскинувшийся вокруг них – женщин с корзинами на изящных коромыслах, важных мужей со стайками слуг, пестрые халаты, накидки с кистями, шлепающие по пыли ноги, белых долгорунных коз, смуглых запыленных ребятишек и громкоголосых нищих. Над деревьями, опоясывавшими рынок, вились бабочки. Тхика сидел, опустив голову.

– За тобой ведь придут? – тихо спросил Шу.

– Да, я видел пару знакомых лиц. Думаю, матери уже сообщили.

Она пришла наутро, еще до восхода солнца. Небо начало светлеть, и отливало той легкой предрассветной зеленью, которая без перехода затем сменяется розовым. Шу жалко было спать – всю ночь он слушал шепот парочек под прилавками и голоса птиц, наблюдал охоту кошки за длинноногой крысой. Старуху, медленно бредущую по крутому подъему к площади, в предутренних сумерках он разглядел издалека. Старая женщина спокойно подошла к столбу и, не мигая, смотрела на Шу.

– Тхика, проснись, – он дернул рукой, обмотанной общей веревкой.

– Ммм?

– Кажется, за тобой пришли.

Тхика поднял усталое лицо – казалось, он постарел за ночь на добрый десяток лет – и посмотрел на мать.

– Ана, – нежно сказал он.

Шу смотрел, как ночевавшие на стволах деревьев бабочки отогреваются и вспархивают одна за другой, пронизывая кроны навстречу полосам солнечного света.

Тхика говорил с матерью мягко, однако она возражала что-то, потом внимательно посмотрела на Шу и покачала головой.

Тхика настаивал.

Она наклонила голову, соглашаясь, и повернулась, чтобы уйти. На сморщенных щеках блеснули мокрые полоски.

– Почему она уходит? – испуганно спросил Шу.

– Она вернется к полудню, когда будут выкликать родичей.

– Какие странные законы, – подумал Шу вслух, – а если настоящие шпионы или разбойники придут, чтобы забрать своего человека, им отдадут? Или если кто-то просто пожалеет?

– Закон не может быть странным. Просто надо всегда задаваться вопросом, для чего он. Человек в империи должен быть чьим-то. Хотя бы нравиться кому-то. Ничьи государству не нужны – ими нельзя управлять. А уж разбойник ты, добрый ли гражданин – на человека, который чей-то, управа найдется.

Странный тон для человека, который готовится уйти – и оставить другого у этого столба – отметил про себя Шу. Хотя… взялся учить и учит.

– А почему нельзя забрать двоих?

– Одному отдают одного… А кроме меня, у матери никого нет.

Они, не сговариваясь, сменили тему. До полудня они успели обсудить схожесть и различия Империй, в которых выросли, и положение завоеванного народа, в котором каждый родился; идею единственной жизни и Бога-личности, вопрос существования посмертия и возможность реинкарнации в нечеловеческом теле.

В тот момент, когда к столбу подошел чиновник и принялся выкликать желающих признать родичами арестованных бродяг, Шу увидел в рыночной толпе фигуру матери Тхики.

Он улыбнулся товарищу и сказал:

– А жаль, что мы не успели поговорить про боддхи. Судя по тебе, вы замечательный народ.

Тхика опустил голову.

Его мать вышла и низко поклонилась чиновнику.

– Я хотела бы забрать своего сына, досточтимый.

Чиновник записал ее имя в книгу и махнул рукой солдатам. Мать Тхики подошла к Шу и похлопала его рукой по спине.

– Что? – в ужасе спросил Шу, – нет, вы ошиблись!

– Иди уже, – досадливо ответил Тхика. – хватило мне ее уговаривать.

Солдаты оторвали Шу от столба и выпихнули наружу. Зеваки смеялись, глядя на ошалевшего от везенья дурачка, который рвался к столбу из рук матери. Чиновник зачитал приговор, и Тхику начали привязывать к столбу стоя.

– Давай-ка встанем в другое место, – властно сказала старуха, – отсюда ему нас не видно. А ему будет легче, если он сможет видеть.

Шу, как ягненок, поплелся вслед, ведомый крепкой рукой, опутанной сетью жилок.

Тхика посмотрел на них и улыбнулся.

Казнь бродяг в великой империи носила не столько устрашительный, сколько упорядочивающий характер, поэтому смерть Тхики была быстрой.

По распоряжению чиновника лекарь убедился в том, что мучения казнимого окончены, солдаты взвалили тело на тележку и увезли. Мать Тхики молча кивнула и повернулась к Шу.

– Сейчас я куплю тебе грамоту паломника и положенные вещи. После этого тебя пропустят, когда ты будешь идти к границе. Ведь ты уже собирался домой?

– Да, – ответил Шу. – но как я теперь вас оставлю – одну?

– А ты думаешь, мне будет приятно на тебя смотреть? Нет. Стоило ли менять его жизнь на твою, чтобы из твоей жизни сделать его? Тоже нет. Сын мой почему-то решил, что тебе обязательно нужно пожить еще. Он у меня не глуп, стало быть, делай, что раньше собирался.

Старуха говорила негромко, но четко, ведя Шу все дальше от площади по горбатым переулкам чужого города.

– Но как вы согласились? – голос Шу сорвался.

– Неужели тело сына для меня дороже его просьбы? – отозвалась старуха, не поворачиваясь к плачущему спутнику, – то, что он мне сын – временно; то, что он сделал свой выбор – истинно. Народ наш закончился на нем, – быть может, и пора ему закончиться. Может быть, все тысячи лет нашей памяти – все ради этого поступка. Неужели я увижу в сыне только свое телесное продолжение и сберегу тело в упрек выбору?… Нет.

– Он был… последний? – Шу остановился и потянул старуху за руку.

– Да. Народ боддхи умер. Все народы умирают. Этот способ не хуже иного другого. Да и пора уже, пожалуй – ровесников боддхи остались лишь дравиды на юге да мин на востоке, – она наконец посмотрела на потрясенного Шу.

– Да, мальчик, ты выменян за недешевую цену. Придется тебе в этой жизни потрудиться.

– Но целый народ… целый мир…

– Дитя, есть только люди. А если у народа и есть душа, то, скорее всего, она тоже человеческая. Каждому настает его время – неужели ты пожелаешь своему народу пережить ровесников и жить среди новых единств смешным, старым обломком, цепляющимся за ветхие мослы? Человеку ведь не пожелал бы.

– Если жизнь продолжается, – сказал Шу, – тогда…

– Ты – это Я, говорили наши мудрецы. Стало быть, и Боддхи – это ты. В следующий твой раз… Или предыдущий.

– Я видел, чтобы один человек мог поступать так, – поколебавшись, спросил Шу, – но неужели боддхи все такие, как вы… и Тхика?

– Наверное, когда-то это было воспитанием, – ответила она, – но потом вошло в кровь. Может быть, потому нас и не осталось.

Весь дальнейший путь до храма, выписывавшего подорожные паломников и продававшего особые одежды, они молчали. Старуха ловко одела Шу в длинное покрывало, повесила свиток на цепочке ему на шею.

– Вроде все, – сказала она, – теперь смотри, вон дорога из города. Провожать тебя, прости, я не пойду.

***

Шаг за шагом, день за днем, громада Крыши Мира отодвинулась на юго-восток и скрылась за облаками. Через два лета дороги вокруг стала все чаще звучать родная речь. Свиток, столько раз выручавший его в чужой империи, стал пустой бумажкой, и был выброшен. Он снова увидел дворцы и моря, так поразившие его по дороге из дому – и миновал их. По надежным дорогам, выстроенным завоевателями, он пришел к дому.

Седая женщина, стиравшая белье в окружении стайки ребятишек, утерла локтем лоб и всмотрелась в лицо путника у калитки.

Он только успел отворить дверцу, как мать уже подбежала и прижалась к его груди.

– Вернулся… Три года, три года…

Она всхлипнула и подняла сияющие глаза на сына.

– Ты действительно вернулся, Иешуа.

Бурса

Когда еще только проходишь конкурсный отбор в институт практической ксеноантропологии, в просторечии Хантингтоновку, момент начала ординатуры маячит где-то вдалеке и особенно не страшит. Да и, в общем, прелести нашей ординатуры с наскоку не оценить. Но вот подходит срок первой серьезной практики, и хангтингтоновцы становятся кто тих, кто преувеличенно общителен, кто просто и недвусмысленно нервничает. Ординаторы отлично знают, что матрицу забросочного аттитюда выбирать не им.

И тут уж что попадется… Точнее, что решат психологи. Ну, понятно, матрицу «Яшмаа» – «поиск и отбор контактантов открытого типа» – никто ординатору не доверит. Но и остальное впечатляет не меньше. Лично я тихо надеялся на получение матрицы «Сикорски», той самой, которой пугают второкурсниц. Ну да, «гармонизирующее воздействие на социетальном уровне посредством управленческих решений». Это только в книжках сплошная стрельба по заговорщикам и сажание бунтовщиков на кол. На деле – тихая кабинетная деятельность в качестве какого-нибудь ростовщика или разводящего. Все лучше, чем «Каммерер» – вот уж где мало не покажется, «свободная активность на платформе личностных диспозиций». Но, разумеется, мне повезло и того почище…

Наша группа работала по цивилизации второй год. Обрабатывали спутниковые и снитчевые записи, шатались по селениям в матрице «Абалкин»: «незаметность, при допустимых контактах подчеркнутая неинформированность». По всему получалось, что цивилизация, по крайней мере в двух мегаэтнических группах, землесовместимая. То есть, говоря обыденным языком, контакт с Землей не обязательно ее угробит, а при аккуратной и вящей подготовке длиной в пару поколений может и вовсе пойти на пользу.

Я и был в заброске, шлялся разиней-крестьянином по большому городу, ломал шапку перед каждым прохожим и на все незнакомое выдавал «Люди добрыя, а штой-та такоя?» в подчеркнуто диалектном произношении. И тут приходит срочный вызов на базу.

На самом деле моя судьба была решена уже в тот момент, когда Та Хуай Тян углядел, как лавина накрывает горную тропу на одном из перевалов хребта Аанман, и как несколько черных точек на белизне перевала безнадежно ускоряют движение, надеясь выйти из-под обвала.

Одно из тел, которые ребята выудили из снега, принадлежало молодому парню, широколобому, кряжистому блондину. За пазухой парня, в глубоком нагрудном кармане тулупа, кроме нетяжелого кошеля, было обнаружено письмо.

«…Ойван и Урчим всегда были против моего второго брака, и я не жду от них добра к младшему брату. Боюсь, что твое покровительство – последняя его надежда. Я надеюсь, что тебя не затруднит принять его в училище, которым ты заведуешь. Это будет самым лучшим и для малыша, чтобы он не питал несбыточных надежд на наследство, и для всех нас, поскольку мальчик неглуп, обучен счету и грамоте, смел. Капеллан из него должен получиться такой, что и мне, и тебе будет чем гордиться.

С тем посылаю тебе саблю, подаренную побратимом моим, а твоим отцом…»

Сабля наличествовала.

Шеф смотрел, как я дочитываю досье, и барабанил пальцами по столу.

– Ты понимаешь, какая это находка?

Я кивнул, заново проглядывая текст письма.

– А это что за вставка, в начале?

– Не дешифруется. Судя по всему, другой алфавит и другой язык. Вот тебе это и выяснять.

Я молча посмотрел на шефа. Мне? Ординатору-первогодку?

– Ты на его физиономию посмотри. Нет, нет, не на опись по телу, там от лица не осталось ничего путного. Там, дальше, реконструкт по ДНК лежит.

…Нет, он не был моей копией. Скорее, брат. Двоюродный. Но дрожь, которая меня пробрала, была самой настоящей.

– Даже пластика лица не понадобится, – спокойно сказал шеф, – а самое главное, через три года у нас будет не только пласт учебной информации. У нас будет легенда, подтвержденная реальными документами и десятками свидетелей-однокашников. Легенда для работы по всему мегаэтносу, капелланы очень мобильная публика…. Честно говоря, я за такую возможность палец бы себе откусил.

Я смотрел в лицо так рано умершего парня, которым мне предстояло стать в ближайшие дни. Язык знаю, счету-письму обучен… Что-то протупить могу аж по двум причинам – вырос в глуши, крутил хвосты горным козлам… а потом еще из-под лавины выкарабкался чудом, память и поотшибло малость… Возраст почти соответствует. И, что характерно, из четверых других ординаторов – Ленька выше любого аборигена на три головы, Та неисправимо монголоиден, а Василинка и Долорес не рассматриваются по понятной причине. Все сходится, идти мне.

– Матрицу уже подобрали, – добавил шеф, – иди-ка, кодируйся. Потом отоспишься, внешность подгоним – и спускайся.

Наш психолог стоял у окна и разминал пальцы.

– Трусишь? – издевательски спросил он, не оборачиваясь.

– Трушу, – признался я.

– Не трусь, хуже уже не будет, – бодро сообщил психолог и повернулся ко мне.

Джок Саскачева хороший психолог. Он носит прическу воина (узел на макушке с ритуальными перьями и клочьями меха), белый хлопчатобумажный халат и мокасины. Его мы боимся сильнее, чем любых своих переживаний. Переживания от одного его присутствия бледнеют и кажутся сущей ерундой.

– Читай… не тяни кота за хвост, – холодно поторопил меня психолог.

Я взял со стола лист распечатки и понял, что Саскачева прав. Хуже не будет.

Коллегиальным большинством шеф, куратор, врач базы и Саскачева выбрали для меня матрицу «позитивная инкультурация на платформе личностных диспозиций». Куратор предлагал «Сикорски» – на миг я ощутил чувство острой благодарности к нему.

Что такое позитивная инкультурация? Ничего сложного, ребята. Позитивная инкультурация – это задача освоить чужую жизнь, найти в ней честь, достоинство и красоту и полюбить ее. Найти грязь, спесь и глупость – и возненавидеть их. И суметь рассказать об этом. Только вот Самюэль Хантингтон – да, аж в двадцатом веке – сказал, что освоить чужую культуру – значит необратимо покинуть свою. От меня требовалось не меньше, чем оставить там, внизу, свою душу. Недаром земная фамилия человека, по которому названа эта матрица, утеряна.

Джок, чье плоское лицо, как обычно, ничего не выражало, несколько раз с силой распрямил пальцы.

– Ложись, парень, – на удивление тепло сказал он, – шок я тебе уберу массажом, а там уже займемся делом.

***

– Значит, младшенький Йаги Топтуна, – толстяк маршал выглядел одновременно обрадованным и расстроенным, – сталбыть, отпрыгался старик… Отгулялся… Мой-то уж пятнадцать лет как у Любимы под подолом… Эх, эх, ну, конечно, я тебя не брошу… Отец пишет, он мне с тобой саблю и деньжат шлет, не потерял?

Про деньжата в письме не было ни слова, но я безропотно достал из-за пазухи кошель. Тот, что поменьше, с нефритовыми пластинками. Бронзу я светить не собирался. Саблю я бережно разворачивал из охапки тряпья, осторожно поглядывая на то, как маршал считает деньги. Тот нахмурился – на лице так и читалось желание спросить «а где остальные?» – но, подумав, маршал решил не связываться.

– Ступай вниз, найди там Амми, сторожа, пусть отведет тебя в класс недорослей. И, – маршал помедлил, но вдруг решился, – будут тебя у двери на нары укладывать – не ложись. Другого повали, отбейся, да хоть на пол упади. Возле двери не ложись. И гляди, чтоб сонного не перетащили.

Амми вздыхал и гремел связкой ключей.

– Ишь, к недорослям… Ты что ж, большестрожцов, коли к недорослям?

– Батюшка четыре тысячи сабель важивал, – сдержанно ответил я, – на вратах домашних девять голов прибито…

– Девять набегов отбил, большой человек твой батюшка, – снова вздыхал Амми, – а ты у него, поди, младший?

– Двое старших, дяденька, – скорбно отвечал я.

– Ясно, ясно… будут коли тебе денег присылать, ты мне сунь, я из города скусненького принесу…

Я тихонько поводил плечами под кафтаном. Тулуп Амми забрал в хранилище, велев расписаться за него в засаленной книге. Я оценил, сколько моли вылетело из двери хранилища, когда Амми забросил туда тулуп – и мысленно с ним попрощался. Кафтан – это и хуже и лучше. Под ним незаметно в стойку не встанешь… С другой стороны, двигаться легче. Судя по тому, что я знал об истории закрытых моногендерных учреждений, первые несколько суток изъясняться предстоит на языке кулака.

– Ой, поглядите-ка, нооовенький, – сладко сказал некрупный парнишка, сидевший – ноги каралькой – под самым окном. И на кого он сейчас посмотрит? Нет, смотрит только на меня, не отрываясь. Вот, значит, местный папенька. Интересно.

Под ноги мне что-то упало, прилетев сбоку. Чистая, расшитая рубашка. Ну, нет, парни, я вам не пальцем деланный, тюремные субкультуры еще на втором курсе сдал. Я низко поклонился, прижав руки к груди, и аккуратно вытер ноги о рубашку.

– Привет этому крову, – сказал я как можно более чинно, перешагнул извоженную одежду и прошагал в ближний к окну угол, к кучке плотно сидящих здоровяков.

– Подвинься, братец, я сяду, – дружелюбно сказал я самому крупному.

– Подвинься, Куча, – подал голос парнишка из-под окна. Я внимательно смотрел на здоровяка. Подокошечник обратился к нему, как к вещи – без положенного при именовании вдоха на первом слоге. Здоровяк поморщился, но подвинулся.

– Спасибо, К-у-ча, – прозвище именовалось с трудом.

– Я Ойпёр, – мрачно поправил меня здоровяк.

– А я – Аньма.

Вот, собственно, первый предел пройден. Но сколько их еще впереди? Недоросли тщательно смотрели мимо меня.

Мы просидели молча с полчаса, потом за дверью загрохотал ключами Амми. Все, начиная от дверей, зашевелились, встали на ноги и побрели наружу.

– Куда ведут? – тихо спросил я Ойпёра.

– Куда-куда, – угрюмо ответил тот, – учить. Катехизис сегодня до повечерия.

Я был единственным, кто слушал лекцию с вниманием. Хотя, скорее всего, наши на орбите тоже сбежались к мониторам, как только я запустил чип прямой передачи. Недоросли же кто резался в кулачки, кто спал прямо на партах.

Богослов, в общем, и не старался быть особо увлекательным. Бубнил себе под нос по катехизису. Когда я, не расслышав целого предложения, попросил повторить погромче, он удивился не меньше недорослей.

Как же я злился, слушая эту лекцию – ни в сказке сказать, ни пером описать. Нет, чтобы эту религию исследовали года на три раньше, когда я писал курсовик по земледельческим культам! Но поздно. А религия была в своем роде прелестная.

…Жил да был некий горный великан. Персонификация того самого горного хребта, который маячил за окном, километрах в полутораста. И была у великана непослушная дочь. Девушка, скажем так, вольного поведения – шлялась с дружками по лесам и степям, домой возвращалась только на сносях, но и внуками отца не радовала – зашвыривала новорожденного в речку и, отлежавшись, удирала опять. Имя девицы, если переводить, сохраняя архаичный колорит, звучало примерно как Негода или Негожа. Задним числом я думаю, что великан сам виноват, раз не нашел лучшего имени единственной доченьке, но это заметка в сторону. Жизнь великану представлялась все в более и более печальных тонах, когда в его владениях появились двое путешественников. Младший был подростком лет семнадцати, и звали его Строжец; старший был мужчина в расцвете лет, кудрявый, усатый и плечистый, и его имя проще всего перевести как Красав.

Великан предложил дочь и полцарства, братья согласились. Строжец ходил дозором вокруг покоев новобрачных и прикончил за ночь нескольких негожиных дружков, Красав же трудился иным манером. Так продолжалось долго ли коротко ли, но к моменту, когда дочь великана родила Красаву ребенка, и характер и имя ее изменились. С того времени ее звали Любима. Дружки, которые остались живы, удалились с позором, великан отдал братьям обещанные земли. То есть дочь. Любимой зовется любая обработанная земля, лежащая между хребтами Аанман и Вайнман – своими отцом и матерью. Негода – земля дикая или заброшенная. Красавичи – народы, живущие между хребтами и упорно делающие из Негожи Любиму. Ну, а строжичи – холостяки, защищающие землю от негожиных дружков – хищников или кочевников.

Я только головой крутил про себя. Какая предусмотрительная религия! Даже неагрессивные инородцы в ней расписаны. Богослов как раз пояснял, каково следует капеллану вести себя и окормляемый им отряд по отношению к мирным племенам, населяющим леса на севере и горные районы, то бишь к осиротелым негожиным детям, брошенным в реку. Посильное привлечение в семью красавичей на правах пасынков, отеческое вразумление и заступа, и т. д.

На данной теме богослов постепенно закруглился. Недоросли, загремев столами, дружно встали и затянули молебен в честь «Отца и Дяди». Лектор испытывал явное облегчение, а недоросли так и вовсе воодушевились, заблестели глазами, исподтишка толкались и выводили положенные рулады со всей возможной громкостью.

Из класса мы выломились, как на пожар. Сторож на сей раз не вел толпу недорослей за собой, а трусил сзади. Недоросли, пихаясь, проскочили в широкий двор и слаженно выстроились по росту вдоль стены.

По центру двора прохаживался худенький строжец с воинственно заостренными седыми усами.

– Бездельники! Тесто перекисшее! Насидели персиков на катехизисе!!! Сиськососы брюхатые!

Недоросли с видимым удовольствием внимали поношениям, толкаясь и перешептываясь при каждом особо развесистом обороте. Строжец умолк, степенно откашлялся и внимательно обозрел строй.

– Куча! Подтяни живот!

Ойпёр где-то на правом фланге шумно выдохнул.

– Лямка! Выровняй плечи! Сопля, держать строй!… Новенький – ко мне.

Пока я приседал и отжимался, строжец разделил недорослей на несколько групп, отдал каждой распоряжения и вернулся ко мне. Я, в общем, совершенно не собирался разыгрывать из себя Алису Селезневу на уроке физкультуры, поэтому на пятнадцатом жиме шумно запыхтел, а на тридцатом отпустил руки и резко плюхнулся оземь, да так и остался лежать, прислушиваясь. И не зря – строжец подошел молча и пнул в ребра. Не успел бы я подобраться – вскочил бы как ошпаренный, а так только томно застонал.

– Хм, а показалось, что притворяешься… – пробормотал строжец, – а может, таки и притворяешься…

– Я, славный дядюшка, недавно под снежную засыпь попал, – заныл я, придыхая на каждом слове, – зашибло меня, здоровьишком не отошел еще…

– Зашибок, – удовлетворился строжец и велел мне идти в группу, молотившую мешки с войлоком изогнутыми палками.

Надо сказать, боевая подготовка капелланов была серьезной даже по моим меркам. Конечно, строжцов гоняли и того хлеще, Та наснимал часов триста снитчевых записей на домашних замковых площадках и сам был устрашен результатами. Мы хотя бы спали по семь часов в сутки и сидели в помещении на лекциях часов по шесть в день. Некоторые дополняли там недоспатое. Лекторы делали вид, что не замечают.

Я первое время докидывался синергином, тем более, что спать приходилось вполглаза. Тащить меня к дверям приходили дважды, один раз – на третью ночь, и еще раз на пятую. Первый раз я просто набил несколько неприятных синяков тащильщикам; второй раз уложил одного к дверям и прижал другим, а сам сел сверху. Верхний орал и вырывался. Нижний притих. Утром все увлеченно выясняли, кто же таки был внизу, на поганом месте, никто не сознавался, от меня за недосугом отстали. Как раз к этому времени я адаптировался и начал высыпаться.

Когда наступило лето, нас выгнали на полевые занятия. Кроме недорослей, в круглые шатры-куреня переехали с три сотни ребятишек лет двенадцати-пятнадцати. Я сыграл в «Абалкина» и узнал, что малышню набирают где попадется – лишь бы грамотных да сообразительных, и учат на казенный кошт. Большинство из них отрабатывает долг казне деревенскими отпевалами; кто-то пристраивается в городе; кто-то вместе с недорослями поступает в войско, но таких мало. По сравнению с наследственными строжцами рядовым красавичам в войске трудно выстоять. Закалка не та. Войсковые капелланы – это в основном третьи и четвертые сыновья зажиточных строжцов. Как я, например.

Малышей выгнали, как скотину, на поле перед нами, поделили на кучки и выдали по кучке каждому недорослю. После чего маршал самолично объявил задачу. Парни заохали, а я тихо восхитился.

Требовалось заставить малышню пройти на скорость непростой маршрут, а в конце его – отыскать приз. Руководитель кучки, первой выполнившей все условия, получал пять нефритовых пластинок и отпуск в город; тот, чья кучка приходила последней – пять палок. Сами ребятишки не получали ничего. В обоих вариантах.

Кучка Урмака, пахана из-под окошка, вскоре уже трусила по нужной дорожке, Урмак небрежно следовал сзади. Ребятишки оглядывались и вжимали головы в плечи.

Остальные недоросли возвышались каждый посреди своей кучки и что-то втирали ребятне. Исключением был только Лямка, который уже треснул кого-то из малышей по уху и теперь гонялся за ним по площадке.

Моя группа смотрела на меня выжидательно.

– А… что мы будем делать, когда все окончим? – спросил я.

– Отдыхать, Зашибочек, – ехидно сообщил самый крупный парнишка.

– Просто ниче не делать, что ли?

– Ну да.

– Пока все не придут?

– Ну, ясно. Тогда жрать поведут.

Я ухмыльнулся.

– Спорю, в нагонялу никто из вас играть не умеет?

…Мы пропустили тряпичный мячик, тут же скрученный из всяких обрывков, пару кругов. Маршал и Йармин, усатый строжец, уже смотрели в мою сторону с недоумением. На площадке оставались только мы и лямкина команда, с которой Лямка все не мог сладить. Я показал еще пару фишек, поймал мячик и засунул в карман.

– Так говорите, когда придем, будет свободное время?…

Мальчишки пыхтели на крутом подъеме, переговаривались между собой и хихикали.

– Зашибок, а ты еще фокусов много знаешь? – спросил самый маленький.

– Зашибок никаких не знает. Аньму спроси, он – может быть.

– Ну Ань-мааа! – ответил мальчишка и сам засмеялся.

В общем, нормальные дети. Хотя, конечно, педагогическая практика для меня была неожиданностью. Я шел и размышлял, могут ли нагоняла, малый ирландский отбой и тяпки-ляпки считаться культурной инвазией. Это ж дело такое – запустишь, потом не вычистить.

Мы благополучно перешли по веревкам довольно глубокий овраг, одолели длинную долинку с противным петляющим ручьем, продрались сквозь колючие кусты и столкнулись с довольно неприятной проблемой. Положенный путь вел сквозь узкую, на манер трубы, пещерку. Разведчик доложил, что длины той трубы саженей двенадцать, но в середине лужа.

– Я-то пролезу?

– Тебе зачем? – удивился разведчик, – ты-то вон, поверху можешь. Это нас там считать будут, на выходе. Только нас там не досчитаются.

Я только брови поднял.

– Вона, Усьпя темноты боится. Он в трубу не пойдет.

Усьпя был бледен и ненавязчиво отодвигался к кустам. У меня создалось такое ощущение, что его уже пихали в эту трубу, и не раз.

– А со мной пойдешь?

Усьпя молча помотал головой.

Мальчишки загалдели.

– Он в темноте шевелиться не может вовсе! Хватается за что ближе, и замирает. Не пойдет он в трубу.

Я подумал и заглянул в трубу снова.

– Так, все ж-таки – я пройду там, нет?

– Пройдешь, – сказал разведчик, – там и Куча проходит. Только надо Усьпю. Тебя все едино за него не засчитают.

– А это мы сейчас устроим, – сказал я и начал расстегивать кафтан.

Для надежности я вдел ноги в рукава, а сверху еще и обулся. Но Усьпя что делал хорошо – так это держался. Даже если бы кафтан остался на щебне трубы, (чего я порой боялся) Усьпя бы выехал на брюхе – так крепко он вцепился в мои щиколотки. Ругаться сквозь зубы я начал, еще проползая холодную, как зараза, лужу. Мелкий щебень у выхода добавил удовольствия голым локтям и животу. Я выполз из дырки прямо под ноги усатому Йармину, выругался напоследок от души и вытащил на кафтане зажмурившегося Усьпю.

– Вставай, приморозок, – сказал я, – кататься окончено.

Йармин хмыкнул, громко произнес что-то по-амгенски и тут же ушел проверять другую группу.

Через полчаса моя группа рассыпалась по оврагу, где был запрятан приз и бодро зааукала из-за каждого валуна. Ящик на запоре они нашли махом.

– Куда теперь?

– Обратно, на поляну.

Мы вернулись на место сбора вполне приличной обходной тропинкой. С пригорка было хорошо видно, что на поляне пусто. Я притормозил и задумался.

– Братцы, а вам не все равно, где поиграть?

– Да все равно, конечно, – ответили мальчишки вразнобой и удивленно переглянулись.

– Не настолько мне в город охота, чтобы с Урмаком связываться, – пояснил я.

– Хе, – понимающе ответили мальчишки и встали кружком, ожидая, когда я вытащу из кармана задубевшего кафтана мячик.

Мы прервались через пару кругов, и благоразумно явились пятыми, после чего еще два часа с удовольствием валяли дурака, пока, наконец, не пришла последняя группа. На мое удивление, не лямкина.

Что мне в капелланской учебе давалось мне с трудом – так это риторика. Нет, само по себе произнесение речей не такая сложная штука. Однако, речи полагалось уснащать цитатами, пословицами и поговорками на амгенском, языке давным-давно мертвом. По моим ощущениям, амгенский язык был принесен в мегаэтнос красавичей с запада, где теперь между хребтом Вайнман и океаном лежали начисто истощенные, неплодородные земли. Мой шеф по сей день другого мнения. Прямой связи амгенского и письменности тоже не прослеживалось – алфавиты хотя в чем-то и были похожи, но не настолько, чтобы считать амгенский алфавит прямой предтечей красавичского.

В общем, мне приходилось туго. Другие недоросли, да и ученики дьячковского отделения слушали капелланские проповеди всю жизнь еженедельно; для них амгенские вставки были естественной частью образованной речи. Алфавит давался еще в детстве, вместе с красавичским.

Понятно, будь я наверху, можно было бы засунуть пяток книг на амгенском в анализатор, потом отлежать ночь в индукторе – и знать амгенский не хуже красавичкого. Ну, разве что кроме произношения. Но я был внизу, а отпусков в училище – кроме выдающихся случаев – не полагалось.

Ритор щемил меня за дурное знание амгенского, я ссылался на отшибленную лавиной память, прозвище «Зашибок» приобрело новую окраску, ребята ржали. Приходилось зубрить по ночам; а самое поганое было то, что многие крылатые выражения было в книжках и не сыскать; их просто полагалось знать.

– Так-так, – сказал ритор и грузно повернулся на стуле, – так-так. Повтори-ка мне этот период с соответствующими украшениями. Это не речь кухарки, это речь капеллана! Вот, например, после слов «доблесть воина познается в служении, но не в бряцании оружием среди слабых» – просится высказывание Ала Армана о тщеславии. Построй высказывание как следует.

Кто его знает, этого доисторического высказывателя, что он там сказал о тщеславии? Я и по красавичски-то не знаю.

Сосед по лавке, веснушчатый Йамба, быстро накорябал что-то на обороте своей бумаги и повернул в мою сторону. Я прищурился. Надпись гласила:

καθηγητές να είναι ομοφυλόφιλοι

– Каа..– с сомнением начал я, и тут ритор с неожиданным проворством соскочил со стула и выдернул у Йамбы из пальцев лист. Йамба побелел и открыл рот, ритор скомкал бумагу, не читая, и швырнул на стол.

– Значит, мы такие умные, что можем уже и подсказывать? Дурить мне голову? Когда я захочу тебя спросить, негодник, тогда и будешь умничать!.. Он козолуп запечный, а тебе и в радость!

Ритор и вообще был мужчина нервный, но тут разошелся совсем не на шутку. Он тряс йамбиным листком у того перед носом, и Йамба вдруг выкинул что-то совсем уж несуразное. Он выдернул бумагу из руки ритора, снова сжулькал ее в тугой комок и зашвырнул на жаровню.

Ритора аж затрясло. Он поглядел на жарко вспыхнувшую бумажку, швырнул стул об пол и вышел из класса, хлопнув дверью.

Класс притих. Урмак покачал головой и вдруг показал Йамбе рогульку из пальцев – пожелание удачи.

Ритор вернулся с самим маршалом и двумя охранниками, крепкими неулыбчивыми дядьками лет сорока.

Нас выгнали во двор и маршал мрачно объявил, что сегодняшнее происшествие, по его мнению, стоит всей сотни палок, но по доброте и личной просьбе ритора он ограничится пятьюдесятью. Ритор сопел так, что было ясно – просьба была как раз о сотне.

Охранники выволокли Йамбу из строя и содрали кафтан. Дверь сарая хлопнула, и показался Амми со связкой подготовленных палок.

Честно говоря, с моей стороны все дальнейшее было чистым наитием. За секунду до того я был в полном оцепенении. И тут решение упало на меня, как кирпич с крыши.

– Дядюшка маршал, дядюшка учитель, – я шагнул из строя, надув губы и набычившись, – прошу принять во внимание, что сегодня перед поутреницей наказуемый Йамба проиграл мне в кулачки половину первого же своего прибытка. Так что по справедливости двадцать пять палок – мои!

Маршал вытаращил глаза, ритор поджал губы и что-то зашептал маршалу на ухо.

– Ну что же, и хорошо! – ответил ему маршал, – добро, коли так. Не вижу ни бесчестья, ни поношения. Обоим – двадцать пять!

Три дня мы с Йамбой валялись животами кверху в спальне. Я слопал таблетку иммунита; как не случилось воспаления у него – ума не приложу; вся спина была в лохмотьях. На свою я заглядывать боялся. Наверх я послал подряд четыре сообщения о том, что ситуация под контролем, и все равно только Саскачева, как потом оказалось, убедил шефа отказаться от немедленной эвакуации меня на базу – уж очень лихими были мои показатели биометрии.

На второй день Йамба вышел из беспамятства и улыбнулся мне.

– Ты прости меня, Зашибок.

– Ничего, Лягуха, – в тон ему ответил я.

– Да нет. Я дурак, правда. Хотел над тобой пошутить… Я ж там написал «учителями становятся мужеложцы», ты если б сказал…

Я не мог с собой ничего поделать и заржал. Смеяться было офигительно больно.

– Так вот ты зачем ее сжег?

– Ну конечно!

– Скотина безрогая!

Конечно, после этого мы подружились! Со временем к нам подтянулся третьим Ойпёр и заметно раздавшийся в плечах Ганьтя-Сопля. Потом у Ганьти возникли проблемы с Урмаком и мы вчетвером их худо-бедно решили, потом утонул в реке малыш Усьпя, и в училище приезжала вопить, как положено, его матушка – чистенькая, кругленькая старушка; потом от грудной болезни пошел к Любиме под подол наш маршал, потом за нами приехали по зимним дорогам войсковые посыльные – согласовать заранее, кто из новых капелланов поедет в какой гарнизон.

Была весна, и мы сидели на пригорке, с которого спускалась, проходя мимо училища, дорога к городу – где прямо, а где петляя меж вспаханных полей. Над долиной тянулся вечерний туман, на дальней стороне легонько светились огоньки деревенских окон. Йамба жевал придурь, я грыз какую-то невинную травинку.

Он внезапно выплюнул зеленую массу и утер рот рукавом.

– Ах, хороша Любима, – сказал он печально.

Я молчал.

– Вот чего бы от жизни надо – взять девку добрую, как родит – изукрасить ее, как картинку, красными да зелеными лентами, чтобы всяк видел, как она матушке нашей служит… Ходить бы за садом, да деток пестовать… Хороша Любима, да другому отдана. Хоть не чужая, да и не своя. Сноха, короче…

Я посмотрел на Йамбу. Он покачивался взад-вперед и пристально глядел, как туман все гуще застилает долину.

После зачисления в строжцы Йамба прослужил всего полгода. Их отряд был частично рассеян, частично взят в плен большой группой кочевников, поднимавшихся по реке в охоте за рабами. Беглецы из йамбина отряда подняли две крепости и налетчиков сильно потрепали, но Йамба погиб.

Если я вам расскажу, как кочевники убивают капелланов… Для вас все равно это останется в лучшем случае жестокой историей. В худшем – чем-то таким, чем не следует грузить не просивших о том людей. А я о сих пор вижу во сне конопатое лицо Йамбы, говорю с ним. И только на грани яви и сна вспоминаю, как именно он умер. И то, что он мог спастись, просто произнеся формулу отречения… И я знаю точно, почему Йамба промолчал.

Нет хуже матрицы, чем «Румата».

Станцуй

– Доброй ночи, – учтиво сказал всадник, остановившись совсем рядом.

– Доброй ночи, Санта Муэрта, – ответил Габи.

Всадник помолчал. Его силуэт казался бархатно-черным на фоне апельсинового неба.

– Я бы спросил разрешения присесть у твоего костра, но твой костер не горит, – наконец сказал он.

– Я просто хотел досмотреть закат, – ответил Габи, – дрова собраны, разжечь не трудно. Присаживайся.

Всадник спешился и почти исчез во тьме, затопившей землю. Только холка лошади да широкая шляпа виднелись рядом с черными ветвями, сквозь которые светилось догорающее небо.

Пока Санта Муэрта привязывал лошадь, тучи на западе побурели и выцвели, а в зените проклюнулись холодные звездочки. Габи разжег огонь, тот по-детски запрыгал на дне великоватого еще для него дровяного колодца.

Санта Муэрта бросил наземь попону и сел, устало вздохнув.

Габи молча протянул ему баклажку.

– А как ты узнал меня? – спросил Санта Муэрта, напившись.

– Ты ехал рысью, – просто ответил Габи, – в темноте. А я, например, по этим кустарникам и днем-то стараюсь шагом. Не дорога, чай.

Санта Муэрта задумчиво кивнул головой. Лицо его в свете костра оказалось совершенно обычным – немолодой, но крепкий и жилистый мужчина. Густые брови, тонкие щегольские усики.

– Наверное, ты прав. Как ни старайся, все равно забываешь, как правильно быть человеком.

Он угостил Габи маленькой сигаретой. Потом принял самокрутку из домашнего табака. Потом они поели, выпили чаю, и, уже почти на рассвете Санта Муэрта сказал сонным голосом, приподняв шляпу с лица:

– Да, Габи, ты не будешь против, если я некоторое время буду следовать за тобой?

Габи прижал руку к неистово забившемуся сердцу.

– Что ты, друг мой. Конечно, я не против!..

Утром Габи собирался медленно. Санта Муэрта то ли еще спал, то ли ожидал, что решит новый попутчик. Гнедой чувствовал тревогу хозяина и нервно похрапывал. Наконец Габи решил – пока никуда не сворачивать. как ехал на восток, так и ехать дальше. Там видно будет. И едва он решился, Санта Муэрта оказался на ногах.

– Тут в дне пути городок есть, можно заночевать, – деловито сказал он, седлая вороную лошадь.

– Если по пути, что ж не заночевать, – степенно ответил Габи.

Санта Муэрта оказался приятным спутником. Он знал сотни смешных историй, перетекавших одна в другую, как ручейки. Он терпеливо ждал, когда Габи отыщет сбитую Гнедком подкову. Когда Габи нашел родник, Санта Муэрта – как и сам Габи – сначала напоил вороную, а уж потом напился сам. Его некрупное, тощеватое тело легко и привычно сидело в седле. Короче, Санта Муэрта нравился Габи. При других обстоятельствах это могла быть превосходная прогулка.

Поздним вечером они привязали лошадей у общинного дома маленькой деревушки, гордо именовавшей себя городом. Габи покурил, ожидая спутника, но тот возился с упряжью и махнул рукой – иди, дескать, не жди. Габи вошел в дом.

На потемневшем столе перед маленьким барельефом Гуаделупе толпились зажженные свечи. Один жестяной поднос был занят полностью, на втором еще оставалось свободное место. Габи вытащил свечку, запалил ее от другой, поставил на поднос. «Вот душа моя, среди людей, пред твоим взором, под твоим приглядом» – пробормотал он привычно. Ласковая улыбка на черном лике Гуаделупе искажалась под трепещущим светом, превращаясь то в гримасу скорби, то в горькую насмешку. Габи поклонился и вошел в зал.

– Погляди-ка, – шепнул из-за плеча голос Санта Муэрты, – правда, хороша?

По залу разносили вино и закуски несколько девушек, и довольно симпатичная женщина возилась за стойкой. Но все взгляды – долгие мужские, острые женские – как лучи к солнцу, стягивались к ней одной.

Черный локон на нежно-румяной щеке, шумная юбка, розоватая тень в ложбинке выреза, маленькое ухо…

– Хороша, – с удовольствием сказал Габи и полюбовался еще.

Вот – подумал он – если в это платье одеть Рамону, получится… Ерунда получится. Будет, как собака на заборе. А вот кружевной воротничок такой Рамона бы одела. Да, к ее нежной шейке бы в самый раз. Габи вообразил себе Рамону, примеряющую кружево перед маленьким старинным зеркальцем, и невольно расплылся в блаженной улыбке.

– Вон, смотри, два места, – подтолкнул Габи Санта Муэрта. Габи очнулся. Красавица смотрела на них насмешливым, довольным взглядом – как кошка из-под стрехи на хозяйку, забывшую прикрыть сливки.

Санта Муэрта заказал столько, что девушке пришлось бегать несколько раз. В зал входили все новые люди, те, кому не находилось сидячего места, вставали вдоль стен. Свет керосиновых ламп выхватывал из теней то одно лицо, то другое. Только когда стол был уставлен почти до краев, Габи, наконец, решился и дернул разносчицу за краешек фартука.

– А мне… – начал он, но Санта Муэрта толкнул Габи ногой.

– Ты чего? Думаешь, это всё мне одному? Ты за кого меня держишь, парень? Доставай ложку, еда-то стынет…

Габи внимательно посмотрел на Санта Муэрту. И то, в общем, сказать – ему ли по людским меркам деньги считать? Угощает – спасибо. Габи кивнул и пододвинул к себе тарелку с тамалес.

Вино им принесла сама красавица.

– Привет, Санта Муэрта, – промурлыкала она, наливая в три кружки, – ты познакомишь меня со своим спутником?

– По правде говоря, несравненная, – сказал Санта Муэрта и подкрутил ус, – не он мой спутник, а я – его.

Он с удовольствием выдержал паузу и величаво отвернулся от красотки:

– Габриель, познакомься с Пепой.

Пепа пригубила вина, взмахнула ресницами в сторону Габи.

– Так Санта Муэрта всего лишь твой сопровождающий, Габриель? Нет… Не буду тебя ни о чем расспрашивать! Мне кажется, это такая история, которой надо созреть, прежде чем упасть с ветки. Но когда созреет, удели мне кусочек, договорились?

– Ты чудо, – искренне ответил Габи, – что ж парни ушами хлопают?

– Ах, что у нас за парни, – сморщила она носик, – о чем ты говоришь! Кое-кто, конечно, иногда захаживает (лукавый взгляд в сторону Санта Муэрты)…

– Ну, Пепа, – голос Санта Муэрты внезапно стал тягучим и вкрадчивым, – пчелка моя, ты же знаешь, Кто мне не велел даже и смотреть в твою сторону…

Пепа невольно отшатнулась, но холодок страха быстро исчез с ее лица.

– Помню, помню. И не только тебе (и снова взгляд украдкой, но куда-то к черному ходу), нет, не только…

– Я вижу, сегодня танцы, милая, – перевел разговор Санта Муэрта, – ты спляшешь?

Пепа кокетливо улыбнулась.

– Я надеялась, что ты когда-нибудь об этом попросишь… Но меня зовут!

– Как тебе? – поинтересовался Санта Муэрта, глядя Пепе вслед.

– А что, не только мила, но и умненькая, похоже, – ответил Габи и задумчиво откусил от тартильи.

– Пепа-то? Тупа, как пробка, – живо отозвался Санта Муэрта, – за столько лет, сколько она живет, можно было и свинью выучить учтивости.

– Много? – усомнился Габи.

– Вон, за стойкой… видишь? Пепина внучка. И не старшая, – лениво указал Санта Муэрта.

Габи почесал затылок.

– А ведь я что-то слышал… Это ее Гуаделупе благословила, так ведь?

– Насчет «благословила» не знаю, – хмыкнул Санта Муэрта, – а приказала Она, чтобы ни я, ни Донья Сенилидад не касались людей, не узнавших любви.

– А как же… внучка?

– Так то любви, друг мой, – мягко сказал Санта Муэрта, – а не ложа…

Они не торопясь доели ужин. Габи порадовался, что их стол у стены – те, что были в центре, уже убирали молодые дюжие ребята, беззлобно, но увесисто поторапливая засидевшихся. Готовились танцы.

– Останься, – вдруг сказал Санта Муэрта.

– Что?

– Ты хотел сказать, что пойдешь спать. А я прошу тебя остаться.

– Так танцы же. Что мне делать на танцах?

– Спляшешь с Пепой.

Габи засмеялся.

– Хорош я буду!

– Ничего, – мягко улыбнулся Санта Муэрта, – сегодня я тебя прошу… а завтра ты меня о чем-нибудь попросишь, так ведь?

– Так, – сглотнул Габи.

Они молча пили вино, глядя на музыкантов, рассаживающихся и настраивающих инструменты. Девушки столпились вдоль одной стены, парни – вдоль другой, и только Пепа лениво расхаживала по всему залу, одного задирая, другую подбадривая, с третьими выпивая стаканчик. Зрители – народ постарше – отодвинулись почти к самому черному ходу, где на низкой скамеечке рядком сидели совсем уж древние старухи.

– Габриель, ты ведь наверняка не танцуешь? – раздался переливчатый пепин голос прямо у Габи над ухом. Он едва не подскочил.

– Танцует, милая, сегодня танцует. Не обещаю, что умело, но он будет стараться, – промурлыкал Санта Муэрта. Габи ссутулился.

– Какое удовольствие танцевать с тем, кто танцует по принуждению? – поморщилась Пепа.

– Никакого принуждения, – фыркнул Санта Муэрта, – он добровольно спляшет, я добровольно заеду к нему в гости…

Габи поднял голову.

– Видишь ли, несравненная, – продолжил Санта Муэрта, – наш приятель полгода назад убил своего единственного брата… в своем собственном доме. А так получилось, что за эти полгода мне все-что-то было недосуг заглянуть в их деревню.

Пепа охнула, прижав ко рту ладошку, и в ужасе поглядела на Габи.

– Полгода! Неудивительно, что ты отправился бродить.

– Да нет, – со вздохом сказал Габи, – мне с Хуаном не тяжело. Ну да, конечно, он сердится. Но в его положении кто бы не сердился? А вот Рамоне через месяц рожать. Ей трудно. Они и раньше-то не ладили, а теперь… Ну, я и отвёз ее пока к сестре. А сам поехал искать… Вот его.

Пепа вопросительно посмотрела на Санта Муэрту.

– Ничего не поняла. Кто такая Рамона?

– Это моя жена, – со вздохом сказал Габи, – а Хуан мой брат. Он ее изнасиловал. Я шел домой. Слышу она кричит. Я забежал в дом. Вижу… Вот. Я достал нож и перерезал ему глотку.

– Откуда ты знаешь, что это было изнасилование? – насмешливо спросила Пепа.

Санта Муэрта оперся на локоть и согласно кивнул, приготовившись слушать.

Габи закряхтел.

– А какая разница? Ух. Пепа, если у тебя вовсю горит овин, и искры летят на коровник, что ты будешь заливать?

– Коровник, конечно, – живо ответила Пепа, – его-то можно спасти.

– Ну и вот. Что бы там ни было, Хуан-то меня точно обидел… Все, что у меня было, было его. Только одним, вот, я не хотел бы делиться, ну вот, это он у меня и украл. А уж по согласию, как он говорит, или без – какая разница? А вот для Рамоны разница есть. Так что если ей верить, тем спасаешь ее, а если верить Хуану, то его не спасаешь… Вот.

Пепа высоко подняла брови.

– Интересно ты рассуждаешь, Габриель. Ну-ну. только вот я живу долгонько уже. Тебе наверняка нашептали. И я-то точно тебе скажу – пока сучка не захочет, кобель не вскочит.

Габи снял кулаки со стола и выпрямился. Пепа немного отступила.

– Санта Муэрта, – медленно сказал Габи, – мне сейчас почудилась совершенно невозможная вещь. Что красавица Пепа только что назвала моих любимых людей собаками. Скажи мне, что я выпил много вина и мне просто почудилось.

– Извини, Габриель, – быстро ответила Пепа, – конечно, этого не было. Я тоже много пила, язык обогнал ум.

Она грациозно прошлась туда-сюда вдоль столика, оказавшись почти за спиной Санта Муэрты.

Габи покачал головой.

– Друг, я обещал тебе танцевать… А обязательно именно с… этой?

– Да я сама с тобой не пойду, – разозлилась Пепа, – вон, иди, с Доньей Сенилидад спляши, в самый раз по тебе танцорка.

– Годится, – спокойно сказал Санта Муэрта и показал глазами на скамейку у черного хода.

Габи встал, залпом допил стакан вина и пошел сквозь кольцо танцующих пар, напрямую к скамейке.

– Интересно, – сказал Санта Муэрта Пепе, – что наш простодушный друг хорошо видит разницу между человеком и животным, которая для тебя по сей день неясна.

– Душа? – иронически спросила Пепа.

– Сложно назвать одним словом, дорогая, – лениво отозвался Санта Муэрта, – не уходи, давай посмотрим.

Пепа усмехнулась, присела на опустевший стул и плеснула в опустевший стакан.

Габи низко поклонился и протянул руку единственной из старух, прятавшей лицо. Ее голова медленно, по-черепашьи, высвободилась из многослойного кокона ветхих платков. Слезящиеся глаза с трудом нащупали Габи в мельтешении зала.

– Станцуйте со мной, донья Бехес, – мягко сказал Габи, – сейчас началась медленная музыка, вам не будет трудно.

Она пожевала беззубым ртом, уронив струйку слюны, и кивнула.

Габи подождал, пока старуха скинет платки и вытертую меховую безрукавку, и осторожно потянул за обе руки. Лицо ее попало в пятно света.

Габи со свистом вдохнул.

– О, донья Бехес!

Она мелко захихикала.

– Я угадал? Она будет выглядеть именно так?

Донья Бехес Сенилидад кивнула.

– Вот эту морщинку я уже видел, – тихонько сказал Габи, осторожно ведя партнершу по залу. – когда она плачет. Эта морщинка тоньше других, так что я могу надеяться..

– На что? – чуть-чуть более ясным голосом спросила донья Сенилидад.

– На то, что ей не придется много плакать.

– Помедленнее, – поморщилась донья Сенилидад.

– Ноги? – спросил Габи.

– Да. Особенно после пятых родов…

Габи просиял.

– Спасибо, донья Бехес!

– За что? – сверкнула она проясневшими глазами.

– За то, что Рамона не умрет родами. А ноги, что ноги?.. Побережем.

Пепа недоуменно смотрела, как расступается молодежь перед странной парой – удивительно изящно двигающимся мужчиной, несущим партнершу так, что ноги ее не касались пола.

– Она словно молодеет.

– Нет, просто ее иго легче для любимых, – отозвался Санта Муэрта. Пепа с трудом отвернулась, дрожащей рукой налила вина, выпила залпом.

Ее взгляд столкнулся со взглядом Санта Муэрты. Пепа в ужасе смотрела в его глаза – на свое отражение. На лилейной щечке, возле уголка рта, легла едва заметная – о нет, еще не морщинка – желтоватая тень.

– Никто не обещал тебе, – задумчиво сказал Санта Муэрта, – что любовь будет твоей. Или к тебе. Последних было достаточно; ты их не узнавала. Приговор Гуаделупе тобой исполнен, девочка.

– Ты заберешь меня? – тоненько спросила Пепа и отшатнулась.

– Не-еет, – протянул Санта Муэрта, – нет-нет, несравненная. Сейчас наш простодушный друг окончит танец, усадит партнершу на место… выйдет на улицу, и немедленно отправится домой. Я последую за ним и не вернусь сюда долго.

Он холодно, страшно улыбнулся.

– Очень. Очень долго

Малый бизнес Салли Мэшем

Марк подъехал к грузовому причалу заранее. Шутка ли, такие арендаторы не каждый год добавляются. Он бросил велосипед прямо у стойки «Вейрсбанка» – под камерой никто не тронет – и пошел к кессонам.

Из грузовой трубы выдвинулась перегруженная телега и за ней два парня привычно неухоженного вида. Отогнав телегу в угол, парни посторонились, давая проход следующей, и нырнули назад в трубу. Единственный толкач второй телеги поставил ее рядом с первой, уперся ладонями в колени и шумно задышал.

– Компания «Джентл граув»? – спросил Марк, подождав, пока тот выпрямится.

– Не, – просипел парень, – мы подрядились ей до места довезти, сами-то на шахты. Я Шомкис.

Марк прокрутил в планшетке лист прибытия почти до конца. Шомкис в группе вольнонаемных значился.

– Ей? – уточнил Марк, возвращаясь к заголовку через три экрана пунктов снаряжения юридического лица.

– Миз Мэшем, – охотно уточнил Шомкис, – она биостенд сама вытаскивает, погодите малость.

Тем временем двое вольнонаемных выкатили еще одну телегу, и отдышавшийся Шомкис нырнул в трубу вслед за ними.

Главный инженер Даймонд-Пойнта Марк Тушински убедился, что его никто не видит, помотал головой и ослабил галстук. Так он и знал, что с этим «Джентл Гроувом» будут проблемы.

Через пятнадцать минут он наконец смог побеседовать с миз Мэшем. Вольнонаемные укатили паровозик из шести телег вслед за парнишкой-администратором шлюза. Единственный представитель компании терпеливо ждала главного инженера возле последней телеги, заваленной запаянными паллетами.

– Добрый день, мэм, – сухо сказал Марк, – я не предполагал, что вы заявитесь одна. Когда прибудут остальные сотрудники?

– Нет никаких остальных сотрудников, – спокойно ответила миз Мэшем, – вы, я полагаю, мистер тушински?

– Но… – Марк торопливо вывел на экран документацию по «Джентл Гроув», – коммунальные расходы вычислялись из расчета на пятерых, тут ваша подпись стоит!

– Да, – спокойно кивнула женщина, – ну, мне было проще оплатить первый год именно так. Тем более, у меня растения, им изначально кислорода надо больше, чем они смогут фотосинтезировать.

– Хм, растения, – вспомнил Марк, – тут вот что. Воздух в вашем помещении уже приведен к химнормативам, но вот нагреть этот ангар, сами понимаете… Мы вам поставили две тепловые пушки, и в принципе там уже можно находиться без скафандра, но минут пять, если не хотите обморозить легкие.

– А в подсобках? – поинтересовалась миз Мэшем.

– Подсобки мы просто подсоединили к общему воздуховоду. Ну, и вода, биоотходы, все такое, само собой. За пятерых я с вас, конечно, драть не буду, но первый год уже оплачен; потом пересчитаем.

– Когда нагреется так, чтобы работать можно было?

– Думаю, через месяц, если не тонкая работа. Там кабели протягивать, стенки штробить – что все равно в спецодежде.

Марк сделал паузу, в надежде, что арендаторша раскроет какие-нибудь планы – чем, черт возьми, она там собирается в одиночку заниматься? – но та не поддалась.

– А что я буду делать месяц с камнедробилкой? Любоваться на нее за свои деньги?

– А вам никто и не предлагает камнедробилку с сегодняшнего дня. Прогреется ваш ангар, вы мне кликнете – я вам пришлю ее. Еще не хватало, чтобы у меня дробилка месяц без дела стояла.

– А вам какая разница, оплачено же, – слабо улыбнулась Мэшем.

– У них гарантия не бесконечная. А ресурс стоя не тратится. Если мы ее уделаем за два с половиной года, нам пришлют новую. А если за три года и месяц – то новую придется покупать.

– Логично, – кивнула она и взялась за телегу.

– Извините, миз Мэшем, – сварливо сказал Марк, – а вы, вообще, в курсе, каково у нас тут гендерное соотношение?

– Да, конечно, – мрачно ответила она, – но, мне кажется, это пренебрежимая проблема. С вашей службой пищедоставки я договорилась, высовываться из тупика мне незачем – а поддатым бездельникам наверняка лень будет топать шесть километров от прогулочного терминала, только чтобы поцеловать запертую дверь. Хотя бы там за дверью была порнозвезда. Да и профессионалки у вас, я посмотрела, не так чтоб дорогие на фоне средних заработков.

Марк кивнул.

– Если вы засядете там безвылазно, то конечно. Но как соберетесь в сити, свяжитесь сначала со мной или шерифом, хорошо?

– Конечно, – вежливо ответила она.

– И последнее. Поскольку именно мне придется решать вопросы с предоставлением техники в аренду, мне нужно знать, как глубока ваша задолженность. Вы помните, если люфт останется меньше пятнадцати процентов глубины кредита…

– У меня нет задолженности. На счету «Джентл Гроув» пока даже кое-какой плюс; небольшой, правда, – сказала она и нахмурила белесые бровки.

Марк поднял брови и посмотрел на телегу.

– Вот это – всё…

– К сожалению, это – всё. Желательно было гораздо больше, но. Видите ли, у меня предприятие, требующее достаточно долговременного развертывания, а кредитование у вас тут короткое.

Марк с надеждой помолчал, но Мэшем молчала тоже. Нестарая еще тетка, – подумал он, – лет сорок максимум. Просто серая какая-то, как промокашка. Что ж она все-таки собирается делать в заброшенном штреке?

Он поднял руку приглашающим жестом, женщина взялась за ручки телеги.

– Ведите пока прямо, – я возьму велосипед и провожу вас, – сказал Марк.

Через три недели Мэшем позвонила Марку и осторожно сказала, что градусник в ангаре показывает минус тринадцать по фаренгейту, и на ее взгляд, можно уже и подгонять камнедробилку Марк поежился, потом пожал плечами. Как раз одну из дробилок должны были вернуть еще на прошлой неделе, самое время позвонить и напомнить размеры пени за внеочередное пользование.

Ну, ее и вернули тут же, не прошло и двух часов. Народ такой – не пнешь, не полетят. Марк перезвонил в депо еще через час, дробилку признали здоровой (в кои-то веки) и подогнали к юго-западной развилке, в двух этажах от его офиса. Там Марк отпустил Тиш, толстую ремонтницу, и сел за руль сам.

Миз Мэшем ждала Марка у широко распахнутой тяжелой двери. Он только головой покачал и аккуратно вогнал неповоротливую дробилку в проем. Еще не хватало повредить герметичность. Коридор к ангару вел широкий, по обе стороны легкие двери подсобок стояли распахнутые, в паре комнат горел яркий свет. Мэшем с натугой затянула вход, и потрусила к воротам. Пощелкала выключателями, запустила откатное устройство. Большие ворота отъехали в сторону, Марк сморщился – даже во внутреннем кессоне было холодновато – видно, Мэшем в ангар похаживала. Он завел дробилку в кессон, Мэшем зашла следом и собралась было подойти к основной двери, но Марк резко окликнул ее.

– Мэм, вы можете рисковать сами, что пульт заест и вы застрянете там, в холодильнике, без связи. Ноя, извините, отвечаю за столько всего, что мне никак нельзя влипать в приключения. Подождите снаружи, пока я загоню машину и выйду.

Мэшем послушно кивнула и отступила за откатную дверь. Марк нажал кнопку, и дверь с тихим шелестом вернулась на место. Он нажал вторую, и сморщился под порывом ледяного воздуха. Ну, хоть кислорода в нем было достаточно, и то.

Не теряя ни секунды, Марк вывел дробилку в ангар. Мэшем тут, похоже, действительно поработала – вместо двух прожекторов на трехметровых штангах, которые Марк оставлял тут вместе с тепловыми пушками, на стене высоко у него над головой горели пять мощных софитов. Яркие лучи разгоняли мрак метров на двести вперед. Однако и потолок, и больше половины длины помещения оставались невидимы. Пятьдесят метров вверх, восемьдесят в ширину и полкилометра в длину Вдоль центральной оси ангара тянулись два ряда неуклюжих каменных колонн. Конкуренты Вейрса планировали тут какой-то цех… Впрочем, уже неважно. Главное, что Марку наконец-то повезло сыскать на эту дуру арендатора.

Марк торопливо припарковал камнедробилку, вытащил блок зажигания и метнулся в кессон, нажал трясущейся рукой кнопку и стал ждать, когда закроется дверь.

– У вас есть чай? – спросил он, едва увидел лицо Мэшем.

– Горячее какао, – ответила она.

В бытовке у нее было чистенько, отметил Марк с удовольствием. Непохоже на истеричку или отягощенную фантазмами. Ну и мало ли почему одна. Он приободрился.

– Вы ведь знаете, – сказал Марк наставительно, – почему я с вами нянчусь?

– Нет, – ответила Мэшем.

– Главный инженер начинает получать процент от арендной платы после того, как контракт продлится год. Через десять лет контракта – пять процентов. Но, сами понимаете, таких пока нет.

– Дальновидно, – признала Мэшем.

– Так что, миз Мэшем, вы уж не обессудьте, но я все-таки должен спросить – у вас что за предприятие-то? Оборудование мне ваше совершенно непонятно.

– Предприятие? – как-то криво улыбнулась Мэшем. – Предприятие мое называется кладбище. А оборудование – кремационный аппарат… И биоцикл переработки газов. А остальное – семена, рассада и почва. И симбионты.

После очень, очень долгой паузы Марк спросил:

– Э… А как вы получили «добро» от Вейрса?

– Да нормально, – пожала она плечами, – он же сам первый заинтересован, чтобы город перерастал шахту, а жители – вахтовиков. У вас тут, по вашим прикидкам, сколько народу не собирается возвращаться?

– Процентов тридцать.

– Ну, вот, две тысячи клиентов. Зачем отправлять тело на Землю, если вся семья тут?

– Кого-то на поверхности хоронят.

– А там посещать тяжко, – и… – она задумалась, – на Земле мы возвращаемся в биосферу, а тут холодильник, и все…

На самом деле есть всего три обязательных пункта. Умерший должен быть доступен для посещений – не лично, а как локация; умерший не должен попадать в отбросы и умерших нельзя есть, по крайней мере три автотроф-гетеротрофных цикла. И четвертый пункт опционален – умерший имеет право приносить пользу.

– В смысле? – вытаращился Марк.

– Чаще всего в виде базы для растений. Плюс моральная поддержка для живых. Вот, м-мм, вы сейчас представьте такого, совсем абстрактного доброго знакомого, не кого-то конкретного, а вообще. Лично уважаемый и толковый человек. У него тут семья, и вот он сидит и завещание пишет, например. Вот как он своим телом распорядится скорее всего?

– На Землю – дорого и незачем, – согласился Марк, – в общую переработку запрещено. Кремировать и развеять в космосе или на поверхность.

– Ни один из этих вариантов не позволяет приносить пользу.

Марк почесал подбородок.

– А покажите-ка ваше оборудование.

Она встала, убрала чашку.

– Пойдемте.

Печь стояла в ближайшей к выходу подсобке, а трубы от нее шли по свежим тоннелям (трактор, а не баба, подумал Марк) в другую. Там высился гигантский агрегат, чем-то похожий на пустой аквариум. Аквариум опутывали пластиковые трубки, выходящие снизу и возвращающиеся в крышке. Внутри аквариума что-то поблескивало. Марк присмотрелся – на всю длину протянулась мощная лампа дневного света.

– Вот, видите, а вы еще спрашивали, зачем мне столько воды, – ткнула пальцем Мэшем, – только сюда нужно четырнадцать тонн, чтобы запустить систему, в ангар-то можно будет постепенно добавлять до баланса, хоть десять лет.

– С ближайшей кометы не обещаю, – уточнил Марк, – а там любой каприз за ваши деньги… А что оно делает?

– Ну, органика же в основном в дым при кремации уходит, – рассеянно сообщила Мэшем, – дым фильтруется сквозь воду… многократно, и тепло, и питание для фитопланктона. То есть, если запускать часто, тепла будет избыток, придется тепло с труб отводить, – она указала на нераспакованные ящики в углу, – в ангар, там в любом случае всегда греть придется… Но, дай бог, ближайшие несколько лет это не будет актуально. Ну, а планктон отжимается и идет во внутренний цикл переработки… и в гумус. А на гумус я высажу парк. Не пищевые растения, а многолетники. Высоты достаточно даже для сосен.

– А вам ресурсов хватит? – осторожно спросил Марк. – У вас лет пятнадцать, если ничего не стрясется, клиентов будет по два в год.

– Не хватит, перееду в Новый Ленинград, – мрачно сказала Мэшем, – они мне предлагали свою Большую Дыру в проект городского значения и должность при ней.

– А что ж вы не поехали? – удивился Марк.

– Да Большая Дыра неудобная, дно и стены ровнять год и потолок слишком высокий. Тут-то я собираюсь старую термоизоляцию повесить со временем, а там? И русского я не знаю.

Марк уехал в большой задумчивости, из которой его вывел звонок Мэшем ровно через час.

– Извините, мистер Тушински, вы можете сейчас говорить? Труба сброса у дробилки коротковата. Ее никак нельзя нарастить?

Марк попросил фермера, протечку которого чинили уже третий день, подождать и вышел в пустой коридор.

– Зачем вам трубу сброса увеличивать?

– Я за первый проход беру только два метра глубины, – пожаловалась Мэшем, – поэтому отбой мне приходится ссыпать вбок. А труба все время соскальзывает. Мне бы еще метров на пять ее удлинить… хотя бы.

Марк в полной мере осознал первую фразу и содрогнулся.

– А вам, э-эээ… какую глубину желательно?

– В идеале пять-шесть метров, – выдала Мэшем, – но придется обойтись четырьмя. В два прохода. Так вот, как бы мне отбой ссыпать в центральную зону, труба-то короткая?

– До вечера это ждет? – сварливо спросил Марк.

– Если до вечера, то ждет, – сообщила Мэшем и повесила трубку.

Нет, камнедробилка с шестиметровым захватом у Марка была. То есть даже две, но одна плотно и обоснованно занималась очередным сельхозштреком – ас ней и единственный вменяемый оператор. Большая дробилка отличалась от обычной примерно как экскаватор от газонокосилки; Марк и сам бы трижды подумал, прежде чем сесть за руль.

Он потолковал с начальником техстанции на предмет надставить трубу, тот только руками замахал. Поток гравия, шутка ли. Родная труба – усиленная, цельная, без швов и заглаженная изнутри, но ее восемь метров и баста, и что – запасную целую переводить? Марк вспомнил, что у простаивающей большой дробилки сброс двадцать пять метров и пятнадцать – добавочная длина; да вот всё это шире вдвое, чем у маленькой, – и сплюнул в сердцах.

Обещание брать только половину аренды за дробилку, пока проблема не решится, Мэшем особо не обрадовало, но она хоть отвязалась.

Тем временем Марк принял грузовик оборудования для шахты, написал квартальный отчет, заставил, наконец, коммунальщиков победить протечку от фермера в строящийся уровень, пересчитал и стройке и фермеру аренду на следующий год и в дым разругался с директором фармацевтической фабрики. Нет, ну простительно, когда вахтовики пихают в биосброс то презервативы, то бутылки – с вахты что за спрос, но у этого идиота же собственные дети тут живут! Ох, не зря эти производства с Земли попёрли.

В общем, про кладбищенку Марк благополучно и плотно забыл примерно на две недели, когда его возле строящегося уровня поймала целая компания рабочих. Непродолжительная, но бурная беседа настолько впечатлила инженера Тушински, что он отменил ближайшую встречу и немедленно отправился к шерифу.

– Навезли же этим кретинам шлюх! – Марк потер лицо и вздохнул. – Нет же, им арендаторшу подавай. И меня в сутенеры.

– Шлюхи тоже не железные, – хмыкнул шериф, – их же всего-то пятнадцать штук. Мадам говорит, девки вкалывают, как сумасшедшие, и все равно запись на неделю вперед. Да потерпеть надо, через три месяца эти бригады сменятся. Я уже в кадровый офис столько ябед накатал, а то набрали, не знаю на какой помойке… Хуже вахта только в пятом году была.

– Если они еще три месяца будут каждый день к ней под дверь таскаться… Так-то дверь крепкая – но ты ж знаешь этих поганцев, они два дня поуговаривают, а потом биосброс ей заблокируют, и что? И мы ж оба поедем спасать.

– Ну кто ей доктор, что она одна приперлась! – рявкнул шериф. – Что ты хочешь, чтобы я к ней охрану приставил? У тебя лишние люди есть?

И тут Марка осенило.

Лоренц Нейман занимался самым разумным для заключенного делом – спал. По той причине, что на шконку он не помещался, спал мистер Нейман на полу.

– Лоренц, эгей, – окликнул его шериф.

– Привет, Ронни, – не открывая глаз, отозвался мистер Нейман, – опять с Ниной разосрался?

Шериф виновато оглянулся на Марка.

– Да нет, дело есть.

– Какое дело? – зевнул Лоренц. – Мне, если кто не забыл, еще девяносто три дня санаторий. Или, – он резко открыл глаза, – реально что-то стряслось? – внимательно посмотрел на Марка и шерифа и зажмурился обратно. – Не, на аварии у вас бы рожи были не такие протокольные.

– Так, небольше́нько, – хладнокровно сообщил шериф, – но всё ж авария. Хотим мы тебя переселить. Есть один арендатор, до которого хлопчики, твои любимцы, без дела докопались. А еще тому арендатору – прямо ни с того ни с сего – сильно нужен оператор большемощника.

– Хлопчики, говорите, докопались? – лениво протянул мистер Нейман. – Так вы арендатора тоже в каталажку закатайте, я подвинусь… Хлопчиков беречь надо…

– Сломает кому позвоночник – закатаем, не сомневайся, – строго сказал шериф.

– Там тетка одинокая, – буркнул Марк, – они ее и в глаза не видели, она им не открывает, конечно. Женихи, мать их… А если там ты будешь работать, мы им официально запретим ваще в тот тоннель соваться. Да и сами не захотят, надо думать.

– Тетка? – обалдело спросил Лоренц.

– Ну да.

– А я вам что, евнух?

– А ты культурно договаривайся, чай, не шимпанзе?

Лоренц сел и почесал в затылке.

– Да не шимпанзе, в общем. Я насчет от хлопчиков сторожить имел в виду. Погоди, ты ведь что-то про работу говорил?

– Побатрачь там у нее, сорок кредитов в день она дает.

– Скоооолько? – глумливо переспросил Лоренц и лег обратно.

– Не считая жилищки, – добавил Марк. – У нее там на бригаду уплачено, а живет одна. Да и тебе какая разница? Сорок по любому в плюс, а не в минус.

– Подышать месяцок бесплатно – это заманчиво, – протянул Лоренц, – ну ладно. А она не старая?

– Старая, – ответил Марк, – старая и унылая.

Лоренц ломался исключительно из вредности. За две недели в кутузке он одурел от безделья настолько, что поработал бы и даром – да не хотелось прогибаться. И вообще, нет такого закона, чтобы не только одному от семерых отмахиваться, но еще и следить, чтобы никто из них не повредил пальчик. Бригада, с которой он сцепился, была не только дружная, но и говнистая, весь поселок от них стонал, а закрыли его. Это как, ваще? Ну, и что, что позвоночник, три ребра, рука и челюсть – надо же смотреть, перед кем пальцы гнуть.

Оно понятно, что на Земле ему бы наверняка присудили лечить хлопчиков из своего кармана. Так затем Лоренц и не на Земле. Но таки ждать, пока они отчалят, лучше, конечно, не в кутузке.

Так что через четыре часа он стоял в ангаре Мэшем спиной к воротам, озирался и насвистывал. Унылая старая тетка умудрилась снять двухметровый слой с левой стороны метров на тридцать в длину и двадцать в ширину, причем перемолоть все снятое в песок. И сложила песок высокой дюной справа от ямы. А в яме еще нарубила крупным гравием угол пять на пять второго слоя. Теперь там, на самом дне, стояла торчком широкая труба, вся снизу в мелкой перфорации, и унылая тетка, пыхтя, наваливала вокруг нее булыжники покрупнее.

– Что там будет, дренаж? – спросил он сверху.

– Ага, – отозвалась тетка, – мистер Тушински говорил, большую дробилку можно будет установить на постепенное уменьшение глубины?

– Легко. Дальний край приподнимем?

– На полметра, я думаю. Если ровно выбирать дно, то хватит.

– Сельхозштреки обычно стометровые, – согласился Лоренц, – там десяти сантиметров хватает.

Тётка вылезла ямы, сняла рукавицу и протянула Лоренцу руку.

– Салли Мэшем.

– Лоренц Нейман. Лучше просто Лоренц, но только не Лоуренс и тем более не Лори.

– Тогда просто Салли, – она запнулась, – да, Салли.

Лоренц быстренько выкопал в два захода такую же яму для правого угла и вернулся пахать уже начатую полосу. За два месяца тут, конечно, не управиться… Тепловые пушки хозяйка отволокла на центр и правую сторону. Ближняя сторона ангара прогрелась уже до градусов пятнадцати [3], не курорт, но работать можно. Выходных не предвидится, вечера свободные – красота!

Лоренц прикинул, за сколько дней – считая еду – он накопит на бутылку согревающего. Самогон доставкой не возят, так что… Шесть дней. Долго, но намного лучше, чем девяносто три. Четыре метра большая дробилка брала гуляючи, да и захватывала широко. Лоренц поправил под шапкой беруши и принялся насвистывать. Была у него такая слабость – управлять большими машинами.

Вечером хозяйка накормила его ужином в честь знакомства, потом спросила, почем доставка, сморщилась и предложила платить тридцать, зато есть с ее запасов вместе. Лоренц прикинул – выгодно, и опять же горячее. Он уточнил, где бросить спальник, решительно отказался от предложений соорудить койку из коробок, вроде той, на которой она ютилась сама, – и с чувством приятно прожитого дня улегся спать. Дробилке надо бы завтра подтянуть справа ленивцы, что-то с ними не то…

Лоренц вообще-то не считал себя засоней, но идя утром умываться, он неизменно видел хозяйку хлопочущей то над горшками с рассадой, то с какой-нибудь проводкой, а свой завтрак – уже запаренным в тарелке с керамической крышкой. Будь еще куда сходить, а так что делать – спать да работать. Кино смотреть? Без пива неинтересно.

Так что он рубил камень три недели подряд, отвлекаясь только на сон и еду, и сильно удивился, когда вдруг прямо перед дробилкой замахал рукой Тушински.

Лоренц заглушил мотор.

– Миз Мэшем тебя хвалит, – сообщил Тушински, торжественно, как рублем подарил, а потом и правда подарил: – я буду докладную по задолжникам писать, тебя передвину в оптимистичный прогноз.

– Ага, – сказал Лоренц.

– Веди дробилку ко входу, я лед привез, надо покрошить.

На покрытой изморозью платформе лежали высокой пирамидой «восьмушки» – кубы льда по пятьдесят сантиметров по ребру. Лоренц подогнал дробилку, поднял жерло, снял зубья, завернул трубу сброса в хозяйкин пластиковый агрегат. Салли суетилась вокруг, тревожилась за оборудование и вообще была какая-то взъерошенная.

– Когда они приедут? – крикнула она инженеру.

– К тебе все равно сначала семья заскочит, все обсудить, они народ обстоятельный. Не волнуйся, хоронить не сегодня. Освобождайте мне платформу, да я поеду.

– Какое сегодня? – рявкнула Салли. – Мне ж надо все это разморозить сначала! Что было ждать-то столько?

– Так если пока кометы нет. А НЗ что бы я тратил, не будь у тебя клиента? Не сегодня, говорю же. Послезавтра, скорее всего. Может, завтра, но к вечеру.

– Кто умер-то? – вдруг дошло до Лоренца.

Амбарцумяны приехали через два часа вшестером – Рафик, Панос, Артур, матушка Шуша, вдова и старший сын – Вашик, что ли; Лоренц в их молодежи путался.

Салли они просто стоптали, она прижалась спиной к стене и неубедительно отбрехивалась.

– Зачем городить кладбище, если все равно кремация? – напирала вдова. Матушка Шуша критически озирала растворенные подсобки. Братья о чем-то совещались.

Лоренц постучал Рафика по плечу, подождал, пока тот обернется, и молча обнял. Артур и Панос кивнули, поздоровались с ним за руку. Салли тем временем начала как-то реагировать, увела женщин разглядывать свой биоаппарат.

– Да как так? – тихо спросил Лоренц.

– Похоже, что все-таки метеорит. Комиссия техническая смотрела, отец там еще с ними сидит, звонил – и так, и сяк смотрели – не мог сам шлем так рвануть.

Лоренц вздохнул.

– Ты хорошо, что тут, – сказал Артур, – присмотри, как да что, а? Она обещала дерево посадить, узнай, может, землицы принести, чтоб росло как следует? Ну и вообще за деревом большой уход нужен, мы поучаствуем.

Салли вернулась вместе с женщинами. Вдова застрекотала что-то, мужчины внимательно слушали.

– В общем, вы решайте, сосна или дуб? – спросила Салли. – Или еще раз весь список посмотрите. Все равно это достаточно медленно, сначала водорослям надо вырасти, потом их бактерией обработать, потом только в грунт закладывать. По технологии – три недели, не меньше, и все равно ангар пока не прогрелся. Так что дерево не убежит, а вот надпись мы хоть завтра можем вырезать. С высотой определяйтесь.

Лоренц поманил Амбарцумянов за собой, все отправились толпой в сторону ангара. Там, поёживаясь, посмотрели на стену, посмотрели на флажок, который Салли воткнула в песок, – и двинулись восвояси.

Хозяйка закрыла за Амбарцумянами дверь, подержалась за голову и вздохнула.

– Да они хорошие, только шумные, – утешил ее Лоренц, – ты вообще поди выпей… чаю, в смысле.

– А, – слабо ответила Салли, – щас пойду. Ты пока кипятильник в большом баке включи, а то не разморозим.

Похороны хозяйка пережила мужественно и уселась на пол с деревянным видом, только выпроводив всю толпу в сорок человек. Аквариум, запущенный на аэроциркуляцию, басовито гудел. Лоренц погладил заметно потеплевший после кремации бок аквариума, подумал про хорошего мужика Ашота и ушел в ангар, где рубил камень до позднего вечера. Когда он пришел в подсобку, гречка уже остыла даже под полотенцем, зато рядом с тарелкой стояли шкалик, пустая кружка и упаковка амбарцумяновских кололаков.

Лоренц как раз докончил всю левую полосу – двадцать метров ширины, полкилометра длины, ай да мистер Нейман! – и перегнал камнедробилку на центральную полосу. Салли отдала одну тепловую пушку, а вторую отволокла в дальнюю часть ангара. Возле входа было уже тепло, градусов пятьдесят, и на высадку деревца пришла смотреть матушка Шуша в сопровождении кого-то из внуков.

Бурый водорослевый компост Салли намешала с песком и мелкой каменной крошкой и выложила им довольно таки глубокую яму. В самой середке она насыпала ведро амбарцумяновского грунта и осторожно, сняв перчатки, высадила вместе с комом земли крошечный прутик, увенчанный четырьмя не по росту большущими дубовыми листьями.

Внук успел приволочь матушке Шуше стул, и она внимательно следила, как Салли хлопочет вокруг саженца – чем-то поливает, подтыкивает землю палочкой. Посреди двадцатиметровой полосы песка темное пятно грунта с маленьким ростком выглядело очень одиноко.

Внук сидел на корточках, матушка Шуша – на стуле. Салли осторожно раздвинула прямо над дубочком треногу с фитолампой, кивнула и убежала. Лоренц постоял и ушел к дробилке.

Когда он почувствовал, что проголодался, и выключил машину, матушка Шуша все еще сидела маленькой фигуркой напротив входа – будто ждала, что дерево при ней вырастет в полный рост. Внук и Салли дружно штробили правую стену на высоте около пяти метров. Лоренц подошел к матушке Шуше, деликатно кхекнул.

Она протянула пальцы и погладила его руку.

– Береги ее, Лорик, – мягко сказала матушка Шуша, – она хорошая женщина, тебе повезло.

Лоренц изо всех сил не обернулся (перфораторы за спиной зудели в унисон) и возразил:

– Она не моя, матушка, вообще, то есть. Да мне тут две недели осталось работать.

– Да и не спеши, не спеши, – согласилась матушка Шуша, – ты подожди, она отгорюет, и будет у вас все хорошо.

Лоренц подержал старушечьи пальцы в ладони, отпустил и пошел есть.

Так-то бабкины речи он сильно обдумывать не стал – и так понятно, им дай волю – всех переженят. Но вот про «отгоревать» Лоренц запомнил. И как-то вечером опробовал метод, которым как-то поделился Рон, шериф. Метод заключался в том, что надо тщательно изучить выражение лица человека, когда он не видит, что на него смотрят; а потом в тихом месте, лучше у зеркала, состроить такое выражение – и послушать, какие мысли придут. Зеркала у Лоренца не было, пришлось обойтись мышечными ощущениями. Он прищурился снизу вверх, тщательно выровнял рот, прикусил изнутри нижнюю губу и постарался свести брови поближе, чтобы легла вертикальная складочка, как у Салли. Посидел, глядя перед собой в стену, взял со стола чашку и опустил руку прямо с чашкой между колен. Посидел еще.

Результат ему очень не понравился.

Между тем Ашотов дубочек выкинул два новых листа, а вокруг него прорезалась мелкая травка. Тушински прислал еще воды, а Дижоны решили перезахоронить брата с поверхности к Салли, потому что у нее был каштан. Матушку Шушу привозили раз в неделю и оставляли на целый день, что по амбарцумяновским меркам означало большое доверие. Лоренц почти докончил центральную полосу, как у него вдруг кончился срок.

С вечера Лоренц с сожалением посмотрел на неоконченную работу и позвонил Рону.

– А всё, – с удовольствием подтвердил тот, – улетают твои охломоны. Прямо сейчас, вроде бы. Заходи завтра, я тебе рабочий чип верну.

Лоренц вышел в ангар еще раз, посмотрел на тоскливо торчащую вдали камнедробилку, вернулся и договорился с Салли, что возьмет на завтра выходной, а потом вернется доработать полосу.

В поселке Лоренцу обрадовались – конечно, четыре месяца без главного клоуна! – да и вахта последняя, похоже, всем успела проесть печенки. Лоренц зашел в банк и с удивлением осознал, что впервые за последние три года его задолженность поднялась выше дна стандартной кредитной глубины. Салли хоть и платила копейки, но он же и не тратил ничего вовсе. Он зашел в гости к паре знакомых, забрал у Рона чип и как-то незаметно оказался в баре.

Проснулся опять в кутузке. Порассматривал знакомый потолок, ощупал лицо, скривился и постучал в стену. На стук появился шериф с двумя кружками кофе.

Лоренц сел на полу и взял одну кружку. Шериф плюхнулся на шконку и прихлебнул из второй.

– С кем на этот раз?

– Да ничо особенного, – зевнул шериф, – с Доннеллом дурака валяли. Его-то бригада домой утащила, а тебя ребята ко мне принесли отоспаться. Бар там отмывают, спать негде.

– Что, вообще никого не помяли? – с надеждой спросил Лоренц.

– Кому-то с третьей вахты зуб выбили, даже не знаю, Доннелл или ты. А, ты ж не знаешь. Закон приняли, участие в драках в баре – на свой счет при любых повреждениях, ну или можно страховку купить, Вейре уже ценник вывесил.

Лоренц ухмыльнулся.

– Вот и давно бы так!

– А все повреждения бара по-прежнему башляет зачинщик, – добавил бессердечный шериф и зевнул, – вчерашнее, значит, вам с Доннеллом пополам.

Лоренц вернулся на кладбище хмурый и сразу сел за руль. Нет, выпить – понятно. Подраться – святое. Но дорого, черт возьми. Месяц работы псу под хвост, и это еще впополам. А тут еще Салли подошла и осторожно спросила, всегда ли ему надо драться, когда выпьет.

– Да нет! Ну, задираюсь, конечно, не без того. Но не зверею, как некоторые.

Тут хозяйка его удивила. Оказалось, что у нее какая-то дата, в одиночку грустно, а как он отнесется – без проблем, нет?

Вона что, сообразил Лоренц, она ж боится, что я тут накуролесю. И поспешил успокоить хозяйку:

– Чтоб я начал дурковать, у тебя столько алкоголю нету. А ноль-семь на двоих мне только зарумяниться.

На том и порешили. Вечером молча выпили за ужином, и Салли начала уже собирать посуду, как Лоренц ляпнул:

– Ты ведь, хозяйка, я смотрю, и сама кого-то похоронила?

Салли скривилась.

– Если бы…

Она унесла посуду, стерла невидимые пылинки со стола, села, снова встала.

– Ты понимаешь, – она снова села, – мне все говорили, что я не могу иметь детей, а потом вроде медицина что-то напридумывала, мне и разрешили попробовать… Ну, я попробовала, у меня и получилось, почти.

Салли резко повернулась к Лоренцу, и он едва не отпрыгнул – на белесом лице черные-черные глаза, зрачки увеличились во всю радужку.

– Она мне на УЗИ ручкой махала, понимаешь? А они потом – плод не отдаем. Не знаю, может, из нее косметику сделали. Или в мусорку спустили.

Она провела пальцами по краю стола, вздохнула.

– Извини, но ты ж сам спросил.

– Да что уж тут, – тихо ответил Лоренц, – понять можно.

Они посидели в тишине еще несколько минут, и вдруг Лоренц ошарашенно глянул на хозяйку.

– А ведь тебя раньше не Салли звали.

– He-а. Не Салли.

– Красивое имя для девочки, – сказал Лоренц.

– Очень, – мечтательно сказала она.

Звонил Тушински, спрашивал, примет ли миз Мэшем практикантов из Нового Ленинграда. Салли решительно согласилась, а Лоренц так же решительно заявил, что никуда не уедет, пока не посмотрит на тех практикантов. Кто их знает, коммунистов.

Коммунисты приехали через неделю. Лоренц пошел их встречать к междугородному шлюзу и не сразу понял, что за карлики торчат в углу, обложившись рюкзаками. Но тут все трое встали с корточек, и оказались никакими не карликами – а нормального размера подростками. Мосластыми, лопоухими, веснушчатыми подростками в одинаковых комбинезонах и с одинаковыми бритыми под ёжик головами.

Тот, который покрупнее, лет четырнадцати на вид, подошел к Лоренцу и спросил басом:

– Мистеррр Нейман?

– Добрый день, – Лоренц протянул руку, и мальчишка уверенным жестом пожал ее.

Его товарищи бойко вделись в рюкзаки, подали в четыре руки здоровенный рюкзак старшему.

– Я Гриха, – сказал старший, потом указал на самого маленького, рыжеватого – вот он – Миха, а он, – на самого веснушчатого, – Леха. Мы с Лехой техники, а Миха почвовед. Заочник, третий курс. Куда идем?

Лоренц не нашелся, что ответить, и указал направление пальцем. Гриха и все остальные учтиво подождали, пока Лоренц двинется первым, и гуськом потянулись вслед.

У Салли при появлении вереницы практикантов стали страшные глаза. Она оттащила Лоренца в ближайшую подсобку и схватила его за ремень.

– Не оставляй меня с ними!

Лоренц положил руку ей на плечо и почувствовал, что хозяйку бьет крупной дрожью.

– Что случилось, – спросил он вполголоса, – я никуда не ухожу, что с ними не так?

– Это же дети! – выдохнула Салли.

– Это дети? – Лоренц оглянулся и засмеялся. – Это не дети, это сволочи. Ну, как я понимаю, вполне самостоятельные ребята. Что с тобой?

Салли с размаху ткнулась головой ему в солнечное сплетение и зарыдала.

– Тише, тише. Никуда не ухожу. Вот до послезавтра совсем никуда, а потом буду днем на новый штрек уходить работать, а ночью возвращаться. Хорошо? Эй?

В подсобку заглянули Леха и Гриха.

– О, извините, – сказалЛеха, – мам, где нам расположиться?

– МЭМ!!! – хором рявкнули Гриха и Лоренц, – мэм, а не мам!

Салли с громким сипением вдохнула и убежала.

Лоренц откашлялся.

– Так, камрадес, – сказал он в наступившей тишине, – меня звать папой можно. Если приспичит. Но миз Мэшем надо называть миз Мэшем или, если она разрешит, миз Салли. Я понятен?

– Да, cap («сэр!» – прошипел Гриха), извините. Я английский по книжке учил, – виновато ответил Леха.

В конце концов все устаканилось. Ленинградцы оказались ребятами квалифицированными, Гриха и Леха принялись приводить в порядок едва начатый системный центр регуляции освещения, а Миха увлеченно толковал с Салли про каких-то жужелиц. Салли грустно говорила, что ей удалось приобрести только тот вид, что помельче и подешевле, Миха обещал поделиться личинками. Лоренц обозрел картину и полез штробить левую стену – делать надо, и, главное, на виду, если Салли вдруг опять запаникует.

На исходе практики Лоренц запалил Гриху за самодеятельностью. Парень стоял у колонны с гравером и аккуратно вырезал по-русски четвертую строчку чего-то. Видимо, стихотворения. Высоко над ним перекликались Салли, Леха и Миха, натягивавшие по потолку зеркало термоизоляции.

Лоренц громко откашлялся.

Гриха обернулся:

– А? Привет, мистер Нейман. Подожди чуть-чуть, я допишу и прочитаю.

Он аккуратно, не хуже, чем по трафарету, вывел последние кириллические буквы, выключил гравер и отошел.

Лоренц поднял брови.

Гриха набрал воздуху, подтянулся и суровым голосом прочитал что-то напевное и раскатистое одновременно.

– А перевести?

Гриха нахмурился и начал переводить:

– Наши умершие… не покинут нас в несчастье… Наши погибшие – защитники. Небо отражается в лесу…

Лоренц повторил последнюю строчку:

– И деревья стоят печальные. Да уж, – он посмотрел в подвижное зеркало потолка.

– Это про Вторую мировую. Песня про летчиков. Вот один прилетел, а друга все нет. И время прошло, кислород уже кончился… ну или не кислород, что там тогда жизнеобеспечением было. И этот понимает, что уже ждать без толку.

– Нормально, – сказал Лоренц, – хорошие стихи.

* * *

На Салли Мэшем уже давно не хоронят. Пойнт-Даймонд построил два новых кладбища. А Мемориал в Новом Ленинграде еще принимает – он все-таки очень большой, еще лет на сорок хватит. На Салли Мэшем люди приходят погулять, подышать зеленью, туда ежедневно приводят на прогулки целый детский сад. И каждый разумный человек даже в средней группе знает, что белки кусаются, если позвать их, но ничем не угостить; что от сырых белых грибов болит живот; и что земляника на холмике возле семидесятого метра поспевает раньше, чем в других местах. На стене против этого холмика, насыпанного, конечно же, из хорошего камня под грунт, – имя Салли. Имя Лоренца Неймана можно найти на сто шестьдесят восьмом метре, а Марка Тушинского – на сто третьем, крупными буквами выше четырех рядов обычных надписей. Наверху, по решению городского совета, гравируют имена особо заслуженных или героически погибших граждан. Но то, как угодил туда хлопотун Тушински, – это отдельная история, и я ее расскажу как-нибудь в другой раз.

Долгая служба

…А шел тогда «Стойкий» от Камчатки мимо Японии, в Батавию, а далее должен был присоединиться к эскадре – так мичман Ляшенко сказывал.

И вроде бы шли сначала хорошо, а потом пришел с зюйд-зюйд-оста такой свежий ветер, что капитан начал опасаться, как бы не выбросило нас на японский берег. И стали мы забирать все больше на ост, в открытый океан, да только вскорости пожалели, что не спрятались в какую-нибудь, хоть и немирную, бухту. Потому как ветерок все крепчал, и тремя днями позже буря наступила вполне настоящая.

И был момент, когда думали – все, конец и нам, и «Стойкому», и батюшка наш, как был в рясе, выскочил наверх и побег к капитану на мостик. Я-то не слышал, а Игнат, рулевой, говорил потом, что батюшка требовал собрать команду отходную петь, чтобы приуготовиться к гибели – да капитан велел ему не позорить флот и отправляться в каюту. Однако же, не дошел – только вроде идет, за леер держится – но прошла волна, захлестнула палубу, и как и не было никого. А куда кидаться – следующая волна уже на перекат идет.

Дальше толком ничего не помню. Помню, что тянул снасть, помню, что привязывал концы отлетевшие – а что, куда – все вылетело. Просыпаюсь, а тихо. «Стойкий» поскрипывает хоть и жалобно, но уже не отчаянно, вахтенный покрикивает голосом обыденным, море ревет, но уж не оглушительно.

Встал я из люльки – а как ложился в нее, не помню – вышел на палубу. Там уже приборку наводят, рею заменяют, оснастку попорченную чинят. Стало быть, миновало.

И вот день идем, второй идем, ветер все тише, только вдруг кричат «Лодка!» Какая может быть лодка в глубоком океане, да после бури? Ан нет, «Человек в лодке!» Ну, что же, помчались мы убирать паруса, лег «Стойкий» на поворот, спустили концы и двоих матросов с кошками. Выхватили из волнения и лодку, и человека, подняли на борт бережно, как мать младенчика.

В лодке – ни весел, ни бутылки с водой, ни ковшика, ни котомочки. Один старый-престарый китаец, усы до пояса. Ай, старик, и как его угораздило? Бегут, несут ему воды питьевой – выпил ходя, кивнул благодарственно – а поглядеть на него так сухой, ни ниточки промокшей, стоит твердо, глядит важно.

И пошел, смотрим, пошел крабом прямо на мостик. Капитан наш, Михаил Александрович, кивнул – значит, допустите, – и вот уже разговаривают. Только глядим – почернел наш капитан лицом, нахмурился, за подбородок держится. Ходя же прямо стоит, рукой в море указывает, другой на палубу тыкает. Покачнулся капитан, взялся рукой за ограждение и на нас смотрит – и вижу я, что плачет Михаил Александрович.

Тут со мной рядом Михеев охнул – видно, тоже разглядел.

– Полное построение! – крикнули нам, – все на палубу!

Выстроилась команда – двоих не хватает – батюшки Пантелеймона и марсового Свитина. Капитан велел флаг приспустить.

– Офицеры и матросы российского флота! – говорит, – всякие тяготы и затруднения переносили мы без жалоб и справлялись. Легла на нас большая беда, однако же и ее одолеть возможно.

На корабле ни звука, только китаец тихонько покашлял.

– Были у меня странные мысли прошлым утром, – продолжает капитан, – и вот уважаемый посланец государя Янвана подтвердил мои подозрения. Крепитесь, товарищи, и знайте – все мы умерли позапрошлой ночью.

В рядах забормотали, зашептались да и притихли. Каждый, видать, вспомнил, как утром соображал, что ж той ночью было – да и не соображалось.

– Поскольку, по моей вине, погибли все мы без последнего причастия, да к тому же, обидел я служителя Церкви – не могут нас забрать ангелы господни. Однако же и чертям нас взять невмочно, поступили мы всем судном в хозяйство китайского государя мертвых Янвана.

С тем прислан нам распорядитель.

Ходя с мостика спустился, идет между рядами, то направо, то налево смотрит. Глаза узкие, усы длинные, халат – вроде серый, старый, а поближе подходит – видно, что чистого шелку и серым по серому расшит дивными узорами.

– Стойкость и милосердие, – говорит он на чистом русском языке, и руку поднимает, а руке той ковшик, из которого его, на борт поднятого, водой поили.

– Стойкость и милосердие, – повторяет, – каково войско, такова и служба. Недомыслие же, самонадеянность и вера слабая зачтутся вам через трижды по пятьдесят пять лет, после чего владыка Янван отпустит ваши души с общим ходатайством о помиловании в небесную канцелярию.

Так и работали мы на владыку китайского, и надо сказать, что уроки нам назначали честные, с уважением. Первым делом, помню, отправил нас управитель в Батавию же, потому что ожидалась там большая гибель, когда вулкан извергся. Стояли мы в подводной глубине с оружием, и огненных чертей обратно в огонь шугали. Странно было поначалу что дышать не нужно обязательно, а дышишь только по привычке да ради удовольствия, но к чему русский человек на службе не притерпится. Потом еще где-то посуху с китайскими чертями дрались – те вроде бунтовали, две деревни мирного люда сожрали, вот нас и прислали разобраться. Михееву тогда полный отпуск вышел – изорвали его черти так, что и управитель наш не сложил, так-то руку-ногу прирастить это он легко – и написал управитель бумагу какую-то, закрепил печатью. Встал Михеев как был целый, отдал честь капитану, сложил бережно бумагу за пазуху и ушел пешком в синее небо. Перекрестились мы все и вздохнули с облегчением.

Бывало и так, что души христианские приходилось из моря выводить, до порога небесного – все больше и больше в китайском море крещеного люду погибало. Англичан из глубин вывели – да я думал, нету их столько во всей Англии. Наших-то одно время было немного, а потом… Под Цусимой мы стояли – плакать бы, да посмотришь вверх – как отражение над нами стоит в ожидании караул архангельский, и Петренко божился, что видел в нем Михеева. Под Сахалином за корабликом раз ика увязался – женщина была на борту, геолог из Москвы. А спруты эти женский запах чуют, недаром в старину, пока святой Брандон всех иков из северной Атлантики не выгнал, там нельзя было и на берегу бабе на борт взойти – не вернуться тому кораблю. Это нам все Фу-И, управитель наш, рассказывал. Ух, намаялись мы этого спрута оттаскивать, большой он, упрямый – медведь водяной, а мы все на нем, как шавки висим…

Скоро уж срок нам настает, и пойдем мы за Михеевым, наверх, по синей дороге. Сколько горя мы видели – живому не вместить, а особенно как легли на дно обок друг друга две подводные лодки, и обе без креста – одна со звездой красной, на другой коло мертвецкое, черное. Вышли моряки оттуда в водяное пространство, увидели друг друга и снова в бой бросились. Так и бились, пока не пришли – за кем черти, за кем ангелы. А из первой лодки – двадцать человек нам на смену остались. Потому что некрещеные. Один Петьки Фомина праправнуком оказался, штурман молодой.

Нам сейчас послабление за выслугой вышло. Иногда отпускают до берега – табаку прикупить настоящего, или даже вина зеленого (правда, нам оно уж не в интерес, да и вкус у него уже не тот вовсе стал). Так, ты говоришь, самосад? Или китайского выросту? Нет, мне китайского не надо, мне бы вот такого… Да, спасибо. Понравится – еще приду, чего-чего, а денег у нас больше, чем нужно. Только еще бы разобраться… давай я тебе покажу, какие у меня есть, ты выбери сама что нонче в ходу. Доллары-то? Ну, на, долларов возьми.

Может, через полгодика еще выберусь. И тебе подобру, внученька.

Что?… Э, какие шутки. Это же ты для живых бабушка. А хочешь что хорошее сделать – поставь свечку, давно за нас никто на берегу не молится. Душно.

Content

Где светло
Ася Михеева

Поэт и Хромой Лосось

Где светло

Остров Женщин

Народ боддхи

Бурса

Станцуй

Малый бизнес Салли Мэшем

Долгая служба