Весеннее равноденствие

ВЕСЕННЕЕ РАВНОДЕНСТВИЕ

Глава 1. Возвращение

Усталый от долгого полета воздушный лайнер наконец приземлился. По летному полю потянулась вереница пассажиров. Трое из них, получив багаж, быстро прошли к стоянке такси и уселились в свободную машину с зеленым огоньком, чтобы скорее обрадовать ближних досрочным возвращением из командировки.

Такси, будто понимая их нетерпение, столь стремительно покатило по шоссе, что счетчик принялся выбивать трудовые гривенники со скоростью современной автоматической системы. За стеклами мелькали придорожные березы в необношенной еще июньской листве, строгие знаки ГАИ и одинокие, как галки на проводах, пешеходы, добирающиеся к редким остановкам загородного общественного транспорта.

На переднем сиденье расположился начальник ОКБ — отдельного конструкторского бюро по автоматическим станочным линиям — Андрей Алексеевич Готовцев, а позади, как полагалось по неписаному служебному этикету, разместились подчиненные.

Руководитель группы смазки и гидравлики — Нателла Константиновна Липченко, посасывая леденцы, с дремлющей улыбкой на губах смотрела на пролетающий за окном автомобиля пейзаж. В задумчивости взгляда темных, орехового отлива, глаз под тугими линиями бровей, в ленивой позе ощущалась отрешенность от житейской сутолоки.

Специалист по смазке и гидравлике была красива зрелой женской красотой. Серое дорожное платье из мягкой ткани, перехваченное широким ремнем с цветной, из тисненой кожи пряжкой, выгодно оттеняло гибкость талии и высокую, четко обозначенную тканью грудь. В просторном вороте платья просматривалась округлость загорелой шеи. Продолговатое лицо чуть портил тяжеловатый подбородок, но это скрадывал медальонно очерченный нос с горбинкой и манящий изгиб женственного рта.

Руководитель бюро перспективного проектирования Василий Анатольевич Шевлягин, сидевший рядом с Липченко, был худ, угловат и сосредоточенно серьезен, словно он присутствовал на одном из заседаний «перспективщиков», у которых идеи в головах рождались столь же стремительно, как и рассыпались, подобно карточным домикам. В глубоко посаженных глазах двадцативосьмилетнего Шевлягина таилось такое непоколебимое упрямство, словно Василий Анатольевич и родился вместе с ним. По общему признанию, упрямство руководителя бюро перспективного проектирования было качеством ценным, поскольку держало взбалмошных и скандалезных «перспективщиков» в тех рамках, когда даже вечные споры приносят пользу.

— Через полчаса будем в родных пенатах, — удовлетворенно сказал Андрей Алексеевич молчавшим попутчикам.

— Да, через полчаса будем, — солидно согласился Шевлягин и огладил ладонью усы, подбритые дужкой вниз.

И тут в назидание, что человеку не дано знать собственное будущее, за поворотом шоссе с красно-белыми бетонными столбиками по обочине им преградила дорогу жердь, положенная на деревянные козлы. На жерди красовалась фанерка с корявой надписью «Объезд» и стрелой, намалеванной суриком. Стрела и надпись обманывали. Объезда не было. За пологими откосами кювета стоял желтый приземистый экскаватор и зубастым ковшом со скрежетом выгрызал асфальт, не обращая внимания на просительные сигналы автомашин, выстраивавшихся в два хвоста с той и другой стороны шоссе.

— Придется ждать, — сказал водитель, привыкший к дорожным неожиданностям.

— Ждать так ждать, — философски согласился начальник ОКБ. — Пройдемся, разомнемся малость, други.

— Нет, — отрицательно покачала головой Нателла Липченко. — Я здесь подожду.

— А я, пожалуй, прогуляюсь, Андрей Алексеевич, — сказал Шевлягин и вылез из машины.

Начальник ОКБ Готовцев, торопясь домой, явно забыл житейскую истину, утверждающую, что появляться раньше еще более неразумно, чем опаздывать. Досрочное возвращение из командировки в данном случае было некстати еще и потому, что вовлекало его в ремонтный хаос. Время напомнило о своем разрушительном течении и дружной семье Готовцевых, проживающей в трехэтажном доме, находящемся в одном из тихих и уютных переулков Замоскворечья, которых еще не коснулось индустриальное строительство, где сохранились еще мощенные седым булыжником дворы, где под кленами стоят простенькие, чуть покосившиеся скамейки, а жильцы знают друг друга по имени-отчеству.

Надо было понять состояние хозяйки дома, Екатерины Ивановны Готовцевой, затеявшей ремонт квартиры, и преклониться перед мужеством женщины, возложившей на собственные плечи то, что в строительстве называется функциями генерального заказчика. Особенно если учесть, что кроме нее в квартире проживали глава семейства, уважаемый супруг и мастер станкостроительного завода Алексей Кузьмич Готовцев, и двое сыновей, пребывавшие в полном здравии и сверх того в полном расцвете сил.

Екатерина Ивановна находилась в очередном смятении. Долговязый ремонтный главарь Сергеич недвусмысленно намекнул ей, что по случаю субботнего дня «генеральному заказчику» не грех раскошелиться на «банку» для поднятия духа измотавшихся за неделю трудовых людей.

— Бордюр мы тебе какой, хозяйка, в столовой навели! Как зелени прибавили, так сразу все заиграло…

О том, что добавили зелени после тягостных споров и бесконечных напоминаний, он, естественно, умолчал.

— Суббота же… Святой день…

— У вас этих суббот семь раз в неделю, — слабо сопротивлялась Екатерина Ивановна. — Ко вторнику хоть кончите? Сын должен вернуться из командировки, а дома мамаево побоище.

— Все путем будет, хозяйка. Сказано во вторник, и железно. У нас так: если к нам уважение, то и мы всей душой. И разве мы своего дела не чувствуем? У нас, Екатерина Ивановна, своя гордость есть. Мы и на свои кровные можем купить сколько хошь… Твоя «банка» нам для уважения требуется. Чего мужик-то твой ремонтом не командует?

— Когда же ему командовать, если он с утра до вечера пропадает на заводе.

Екатерина Ивановна, надо признать, несколько уклонилась от истины, отвечая на простой и сочувственный вопрос.

Хозяин дома и заботливый супруг не подходил для руководства сложными ремонтными работами по другой причине. За тридцать лет работы на заводе старший мастер Алексей Кузьмич Готовцев глубоко воспринял принцип превалирования общественных интересов над личными. В собственном цехе он мог извести пэтэушника за потерянный штангенциркуль, мог до хрипоты ругаться с начальством о дрянных резцах, бесконечно заседать в цехкомах и обивать пороги больших и малых кабинетов, чтобы раздобыть комнату молоденькой разметчице, выскочившей замуж. Дома же он наверняка бы согласился с малярами, что оконные переплеты, выкрашенные в грязно-серый цвет сверкают белизной, что перекос обоев является просто-напросто зрительным эффектом, объясняемым тем, что окна в комнатах пробиты не на тех местах, что проступившие сквозь побелку пятна на потолке через неделю-другую сами собой исчезнут и беспокоиться по этому поводу нет никакой надобности.

— Так и вы, Екатерина Ивановна, тоже на производстве трудитесь, — настойчиво продолжал маляр, убежденный, что возглавлять ремонт в доме должен мужчина и не согласный ходить под женским командованием. — Сыновей бы приспособили. Не малые они у вас ребята.

Сыновей Екатерина Ивановна тоже приспособить не могла.

Старший сын, Андрей, не мог заниматься таким прозаическим делом, как ремонт квартиры, по той причине, что у него на это просто не было времени. Два года назад, после защиты диссертации, выполненной без отрыва от производства, тридцатилетний ведущий инженер-конструктор Андрей Алексеевич Готовцев был возведен в ранг начальника отдельного конструкторского бюро, избран депутатом и включен в состав доброго десятка ученых, экспертно-технических и прочих советов. Вдобавок к тому субботние, воскресные и прочие свободные дни Андрей норовил провести возле кульмана, водруженного в собственной комнате, колдуя над листами ватмана.

Андрей был гордостью и надеждой семейства, и кто из матерей ради такого сына не выложит без остатка собственное время, энергию и силы, чтобы ему просторнее шагалось по избранной дороге. Да и как иначе, если у сына не хватало времени даже для устройства собственных личных дел. Пребывал Андрей, к огорчению матери, в холостяцком положении, хотя изредка и позванивал сослуживице по имени Нателла.

Младший, Николай, был полной противоположностью брату. Образованием он не блистал, трудился на том же заводе, где и отец, расточником пятого разряда, а личными делами занимался с такой активностью, что у него тоже не было времени для руководства ремонтом. Оно без остатка поглощалось таинственными, часто меняющимися особами, которым требовались посещения кино и стадионов, прогулки на лыжах и летние байдарочно-палаточные вояжи. Кроме того, Николай был глубоко убежден, что с ремонтом мать явно поторопилась, что его запросто можно было отложить на год-другой, а вот пропуск очередного свидания или культурного мероприятия в самом деле может иметь для Николая Готовцева катастрофические последствия по той причине, что именно в этот момент упорхнет от него та самая «синяя птица», за которой он старательно охотился, перебирая сих пернатых в надежде отыскать единственный нужный экземпляр.

Была еще на свете Ольга Готовцева, но на нее бремя ремонтных работ возложить тоже было нельзя. Дочь проживала отдельно от родителей в кооперативной квартире, находящейся в полутора часах езды от центра, и разрывалась между работой врача в родильном доме, трехлетней дочкой, находящейся на воспитании у бабушки в Коломне, и мужем-геологом, правда недавно укатившем на Ямал, но отчаянно тосковавшем по любимой жене и требовавшем ежедневных и подробных писем. Кроме того, Ольга находилась в том лучезарном возрасте, когда женщину единодушно признают не только слабым, но и прекрасным полом и оберегают от ненужных треволнений. Особенно их матери.

Было совершенно очевидно, что тяжесть ремонта могла принять на собственные плечи только Екатерина Ивановна, хотя ей и перевалило уже за пятьдесят и имелся выработанный пенсионный стаж. Но об этом хозяйка никогда разговоры не заводила, полагая, что для работы у нее достаточно сил. И времени у нее тоже хватало. После смены на заводе электровакуумных приборов, где Екатерина Ивановна бригадирила вот уже полтора десятка лет, после ежедневного похода по магазинам, кухонных дел и мелких постирушек, пришивания пуговиц на мужские сорочки, заседаний в завкоме и проведения утешительных бесед с членами собственной бригады, состоящей в большинстве из тех «синих птиц», которые иной раз попадались в руки таких ловцов, что впору было им кидаться головой в омут, у Екатерины Ивановны оставалось еще время провернуть в доме очередной ремонт. Осилить очередную каторгу, когда побелка потолка растягивается на неделю, когда с великими трудами добытые обои становятся после оклейки пятнистыми, словно шкура леопарда, когда у маляров случаются именины двоюродной тетушки и ремонтные работы, как автомобиль на раскисшей лесной дороге, начинают буксовать, а напоследок обнаруживается острейший дефицит белил и за очередную их порцию приходится платить втридорога.

Никому не признаваясь в том, Шевлягин подражал начальнику ОКБ. Подражал не из лести, не из угодничества, а из внутреннего признания широты конструкторского мышления Андрея Алексеевича, остроты его инженерного ума и других качеств, которые Шевлягин, несмотря на все старания, пока еще не мог обрести. Василий Шевлягин старался ходить такой же, как у начальника ОКБ, размеренной походкой, твердым, большим шагом; быть сдержанным в словах и жестах. И все-таки до шефа Шевлягину было пока далеко, как до синего неба.

— Зачем понадобилось хорошую дорогу портить? — спросил Готовцев чернявого человека, громогласно распоряжавшегося возле экскаватора.

— Это мы портим? — обидчиво откликнулся чернявый и сбил на затылок оранжевую пластиковую каску. — Мы, дорогой товарищ, дома строим. Мы дело делаем. Не надо задавать глупых вопросов, если в строительстве не понимаешь!

— Может, и не понимаю, зато вижу.

— Зачем такие слова говоришь? Гляди, какие дома мы строим. Дворцы, понимаешь, небоскребы…

Чернявый энергично показал рукой на белоснежные корпуса строящегося возле шоссе жилого микрорайона.

— Посмотри, какие красавцы… Настоящие джигиты, а не дома. На двадцать четыре этажа. Половину Москвы с верхнего этажа видно…

— А шоссе здесь причем?

— Эх, дорогой, совсем ты строительства не знаешь, — сокрушенно вздохнул чернявый и натянул на лоб каску. — Посели тебя в такой дом на двадцатый этаж, ты собственными руками асфальт на шоссе разворотишь. Экскаватора не будешь дожидаться, киркой разворотишь, лопатой. А как иначе, если воды нет выше десятого этажа. Канализация не работает, краны в ванне совсем сухие… А ну, ходи веселей, Потапов, — обратился он вдруг к другому рабочему. — Людей задерживаем. У них тоже дело стоит. Давай, навались как следует!

Экскаваторщик примерился губастым ковшом, резко двинул рычаги и выворотил добрый кусок асфальтового покрытия.

— Вот это по-нашему! — похвалил чернявый и повернулся к Готовцеву. — Не волнуйся, дорогой товарищ, через десять минут поедешь.

— Почему же воды нет выше десятого этажа?

— Все правильно. Не может быть там воды. Понимаешь, по первоначальному плану какие здесь должны были строить дома? Пятиэтажки должны были строить. Пятиэтажка какой небоскреб? Так, игрушка для детей… Какие для них трубы положили? Вот такие трубы положили.

Строитель наглядно изобразил двумя пальцами диаметр запроектированных в инженерных коммуникациях водопроводных труб.

— Правильно положили, — сказал он, и глаза его стали невеселыми. — По техническим нормам положили, а у нас на десятом этаже пустыня Сахара получается.

— Кто же такую глупость сморозил?

— Никто… Зачем так смотришь? Я тебе верно говорю. Если у меня на участке стекло разобьют, я виновного найду. Если у меня дом рассыплется, никто виноват не будет.

— Но в данном случае проектировщики виноваты.

— Совсем не виноваты. Им сказали, что здесь будут пятиэтажки. Они правильно трубы предусмотрели. Такие трубы для пятиэтажек полагаются. Техусловия есть…

Прораб, поглядывая на работающий экскаватор, темпераментно излагал случайному собеседнику тонкости технических условий при сооружении инженерных коммуникаций. Шевлягин слушал разговор, и глаза его выдавали живейший интерес.

— Но пересмотрели же план строительства?!

— Правильно пересмотрели… Разве можно на таком месте пятиэтажки строить? Гляди, какой вид, какая перспектива… Это же картина, архитектурный шедевр.

— Значит, надо было и пересмотреть проект инженерных сооружений.

— Нельзя такой проект пересматривать. Такой проект уже в земле лежал. Поверх такого проекта уже шоссе проложили… Совсем в строительстве не понимаешь. Инженерную подготовку территории делают заранее. Так у нас в строительстве полагается…

Экскаватор выворотил еще несколько глыб асфальта и с лязганьем попятился назад, освобождая колею через кювет. Автомашины пыхнули синеватыми выхлопами включенных моторов и заторопились по освободившемуся объезду.

— Интересный разговор с товарищем строителем, — сказал Шевлягин. — Типичный пример для сбоя синхронности систем.

Андрей Алексеевич улыбнулся. Шевлягин умилял категоричностью суждений, опирающихся не на зыбкие и туманные человеческие эмоции, а на постулаты несокрушимых формул математики, на каноны физики, химии и прочих точных наук. Поскольку материя состоит из элементарных частиц, то и быстротекущая жизнь, по убеждению Шевлягина, состояла из набора сигм, интегралов, Т-первых и Т-вторых, неизменной скорости света, энергии, соотнесенной с массой, и прочих величин и зависимостей, на которые, при известном напряжении ума, можно разложить любое явление, в том числе и человеческие эмоции, и установить его первооснову.

Страсть к расчленению сложного на элементарные составляющие обнаружилась у Шевлягина еще в школьные годы, за что он получил от сверстников кличку Головастик.

— Здесь сбой ликвидируют, а что Габриелян будет делать? Крепкое перышко вы ему вставили, Андрей Алексеевич. И правильно сделали.

— Куда уж правильнее, — очнулась вдруг от дремы и таинственной отрешенности Нателла Константиновна. — Прикатили — и бац! Особое мнение. Такие мы передовые и сознательные. Прометеи текущего момента. Теперь Габриелян нам тоже подложит свинью в рабочем порядке и будет абсолютно прав.

— Ты рассуждаешь как женщина, Нателла.

— А я и есть женщина, Васенька. И многие мужчины это, кстати, замечают. Кроме тебя, конечно. Ты у нас живешь будущим и потому довольствуешься малым в настоящем. В принципе это драгоценное качество. Жаль, что отсталые современные женщины не понимают благородства душ перспективщиков, а жены часто бросают их на произвол судьбы.

— Моя не бросит.

— Славу богу. Хоть один воспитал. Приохотил к чтению научной фантастики и отучил от таких семейных тривиальностей, как приготовление обедов и стирка мужских рубашек.

Нателла, зная силу своей женской привлекательности, говорила с Шевлягиным бархатистым, без ноток сомнения голосом, каким говорят красивые женщины со всеми мужчинами на свете.

— Выпускаешь коготки, — усмехнулся Шевлягин. — А тебе не кажется, Нателлочка, что столь глубокое знание частностей семейной жизни может дорого обернуться? Учти, мужчины не любят многоопытных женщин, да еще с развитым критическим мышлением.

— А я наивного в мужья не возьму. Подожду многоопытного и критически мыслящего… Не надо нам было писать особое мнение.

— Да как же мы могли молчать, если Габриелян разворотил на Заборском заводе яму еще почище той, что экскаватор на шоссе. Как мы могли молчать!

— А так, — с непонятной женской логикой отпарировала Липченко. — Ты в облаках не витай. Как нам приходится проекты делать? Получаем заказ и начинаем перетряхивать архивы, искать унифицированные узлы…

— Найдем и лепим старье друг к другу.

— Лепим. А что делать, если сроки поджимают, если изготовитель начинает из чертежей выкидывать микронные точности, потому что у него с этими точностями оборудование не справится. Затем поставщики комплектующего оборудования начинают поджимать. Таких моторов нет, таких датчиков промышленность вообще не освоила, таких подшипников никто и в глаза не видывал. Твои полеты перспективной конструкторской мысли выгод ОКБ пока не приносят.

— Но мы же конструкторы…

— Чертежники мы, а не конструкторы. Кто с нами считается? Мы можем предусмотреть в проекте регулировку по реле максимального тока, а у заказчика с такой регулировкой наладчики не управляются.

Андрей Алексеевич не вмешивался в спор, разгоревшийся между подчиненными. Это было бесполезно. Шевлягина и Липченко разделяла психологическая несовместимость, неконгруэнтность, как сейчас модно говорить, характеров.

Готовцев слушал перепалку и думал, что женщины всегда находят иные ценности, чем мужчины. Даже в производственной деятельности. На земле наверняка случился величайшее несчастье, если мужчины вдруг начнут понимать женщин. Стремление понять женщину всегда являлось для мужчины не только своего рода допингом, но порой и смыслом всей жизни. Непостижимость женского характера, как добрая закваска, передается от одного мужского поколения к другому, бродит в их разгоряченных и самолюбивых душах, подстегивая как кнутиком энергию и инициативу и побуждая порой на такие действия и смелые поступки, на какие они не отважились бы в сугубо мужском обществе. Правы умудренные завидным знанием женской психологии французы, утвердившие мудрость «ищите женщину».

В том, что говорил Шевлягин, защищая начальника ОКБ, подписавшего приемный акт с «особым мнением», была доля правды, но не меньшая доля ее была и в земных, практических и трезвых рассуждениях Липченко. Как бы высоки и чисты ни были устремления человека, живет он не в вакууме, и технический прогресс тоже не лошадка, которую можно подстегнуть кнутиком. Габриелян «особого мнения» не простит. А аукнется это, в первую очередь, Нателле Липченко, для которой волжане делают по кооперации чертежи смазки и гидравлики.

— Не идеи, Васенька, теперь все умные, а вот с их реализацией дело обстоит хуже… Какой же ты дурачок, ей-богу.

— Какой уж есть. С таким характером родился, — обиженно буркнул Шевлягин.

— И тут ты тоже ошибаешься. У человека, к твоему сведению, три характера. Один он сам знает, другой тот, каким его люди представляют, а третий истинный. И только все вместе дают законченную картину… А свои идеи ты лучше в печку кинь!

Это уже было прямое оскорбление. Лицо Шевлягина начало бледнеть, и Готовцев, исподтишка наблюдавший в зеркало за спорщиками, понял, что пора прийти на помощь руководителю бюро перспективного проектирования.

— Это уже перебор, Нателла Константиновна. Это только в книгах консерваторы жгут прогрессивные проекты. В жизни за такое дело выдают строгачи. Иногда и с освобождением от занимаемой должности… Нам второй переулок налево. Да, возле того светофора. И с реальностью надо считаться, и на поводу мы не имеем права ходить. Такое вот у нас, други, замысловатое положение. Называется оно трудностями роста… Заборск для нас пройденный этап. Наша задача — автоматические станочные линии, а не какие-то там древние полуавтоматы.

Нателлу высадили первой на проспекте. Прощаясь с попутчиками, она вдруг чмокнула в щеку начальника ОКБ. Шевлягин подивился вольности обращения подчиненной с руководителем, но сделал вид, что ничего не заметил. От взбалмошной Липченко можно было ожидать всего.

Затем такси остановилось в тихом замоскворецком дворике. Тонконогая девочка, игравшая в «классы», подбежала к машине и обрадованно поздоровалась с Андреем Алексеевичем.

На массивной, со старинными накладками, двери парадного было вырезано ножом «Андрей + Надя = Любовь». Буквы многократно закрашивались краской, но надпись проступала с упрямой отчетливостью.

— Случайно не про вас, Андрей Алексеевич?

— Случайно про меня, — улыбнулся Готовцев. — Школьное увлечение, увековеченное младшим братом, за что он получил хорошую взбучку… Где теперь эта Надя, понятия не имею, а монументальная надпись сохраняется. Что написано пером, того не вырубишь топором. Так гласит народная мудрость…

Шевлягин согласно кивнул и догадался, что Готовцев имел в виду не вырезанную на дверях парадного надпись, а «особое мнение» в акте приемки.

Глава 2. Дом

Неслышно открыв дверь, Андрей увидел мать. Она мыла тарелки возле кухонного стола. Ловкие движения оголенных по локоть рук, описывающие плавные полукружья, были такими знакомыми, что Андрею неодолимо захотелось, как прежде мальчишкой, подкрасться на цыпочках к матери, подставить голову под ее теплую, влажную руку и, повернув вверх лицо, встретиться с родными, все понимающими материнскими глазами.

Но теперь он был взрослым, потяжелевшим и под первым же его шагом предательски скрипнул паркет.

— Андрюша!.. А мы тебя ко вторнику, дожидаемся.

— Удалось освободиться пораньше. Да и по дому соскучился… Привез тебе роскошный подарок. Потрясающее сочетание сибирской экзотики с высшим достижением швейного искусства.

Пыжиковые домашние туфли были легки до невесомости и пушисты, как маленький котенок. Белые ромбики меха, положенные на коричневый фон и прошитые цветной тесьмой, расписывали пыжик затейливым орнаментом.

— Ой, какие теплые! И мягкие… Как раз по моим ногам. Спасибо, Андрюша.

— Отцу в подарок копченые сиги.

Андрей вытащил из чемодана увесистый сверток и выразительно покачал его на руке.

— Спрячь в холодильник. Невероятная вкуснотища на фоне хека и спинок минтая. Широко там живут люди, мама. Простор, красота такая, что голова кружится… Что у нас за разгром?

— Ремонтируемся, Андрюшенька, — со вздохом ответила мать и вытерла руки полотенцем. — Окаянное дело. Все вверх ногами, и голова кругом идет. Хотела до вторника в твоей комнате управиться, а ты вот прикатил. Придется потерпеть день-другой, притулиться к брату.

— Кульман мой не трогали?

— Цел твой кульман. Как съездилось, Андрюша?

— Неоднозначно, мама…

Увидев встревоженность на материнском лице, поспешно добавил, что в целом командировка была нормальная, что пришлось малость возразить своим коллегам, но рассказывать об этом долго, да и не стоит обременять семейство разговорами на служебные темы.

Кульман был на месте. Андрей подошел к нему и с хрустом поднял бумажный лист, заляпанный каплями побелки.

Маляры, недавно философски рассуждавшие о содержании чертежа на кульмане, держались молчаливо и деловито. Ловко орудуя кистями и развешивая по стенам полотна свежих обоев, они выразительно давали понять хозяину комнаты, что тоже не лыком шиты, что в своем деле тоже умельцы не хуже других и надо еще разобраться, где выше требуется от человека квалификация — писать формулы или обновить по высшему классу старую квартиру.

— Идет капитальный ремонт?

— На капитальный заказы не берем, — откликнулся долговязый Сергеич, усмехнувшись в душе над невежеством ученого сына хозяйки, не понимающего разницы между видами ремонтов. — Наше дело колер навести… Как говорится — чистим-бли́стим.

— Чистим-бли́стим, — повторил Андрей, внимательно рассматривая собственный чертеж. — Хорошо сказано! Колер тоже полезно наводить. Заплатки класть, трещинки замазывать, а поверху пройтись красочкой, и можно за новое выдавать…

Андрей говорил, а глаза зорко отмечали на ватмане замысловатую паутину линий, окружностей, дуг и сегментов, начерченный его собственными руками эскиз узла глубокой сверловки автоматической линии по обработке блоков дизельных цилиндров. Проект линии разрабатывался ОКБ, и по здравому смыслу его начальнику не было нужды тащить домой ватманы и ломать в свободное время голову над тем, что делалось в плановом порядке несколькими сотнями людей.

На работе о домашнем кульмане никто не знал. Скромные и старательные подчиненные, на которых руководитель ОКБ чуть не каждый день наваливался всей массой начальнического авторитета, требуя ускорения работ, не могли представить себе, что строгий шеф сам себя терзает в десять раз больше: лишаясь отдыха и нормальных для современного человека культурных развлечений, он часами простаивает дома за кульманом, пытаясь изобразить на ватмане что-то такое, чего еще не видывали проектировщики станочных линий.

Но было именно так. Рассудительного и трезво мыслящего Готовцева что-то непонятное подталкивало в сторону таких неисправимых «перспективщиков», каким был Шевлягин. Андрею нравилось вынашивать в голове самые невероятные идеи, с наслаждением смаковать их, как писатель смакует еще не написанную книгу, добавляя и добавляя в нее невероятные подробности, развивая и сюжет, и внутреннюю динамику, и характеры героев. А потом садится, бедняга, за письменный стол, и все расползается у него пролитым киселем.

В отличие от мечтателя и фантазера Шевлягина, Андрей старался не отрываться от реальной действительности. Найти же золотую середину было не просто, и домашняя работа Готовцева смахивала на явное самоедство. Одну неделю он чертил, как одержимый, чуть не приплясывая от восторга перед собственными гениальными мыслями, выливавшимися на ватман словно из легендарного рога изобилия, другую неделю пребывал в мрачном раздумье. Часами расхаживал по комнате, огрызался на домашних, безжалостно чиркал по эскизу остро отточенными кохиноровскими карандашами и даже отказывался от еды.

Перед командировкой в Заборск казалось, что удалось-таки одолеть неподатливую конструкцию узла. Теперь же, рассматривая сделанное, он был совершенно не убежден в правильности такой оценки.

— Чистим-бли́стим, — снова повторил он полюбившееся сочетание, глядя на старательных и работящих мастеров, занимающихся своим делом без внутренних сомнений и тягостной душевной раздвоенности. — Вот и я, уважаемые товарищи, тоже этим иной раз занимаюсь. А мыслить и делать полагается капитально.

— Капитальная работа, хозяин, совсем другой коленкор, — откликнулся на реплику долговязый Сергеич. — При капитальном деле с основы начинают. Краску, к примеру, паяльной лампой выжигают, штукатурку, что растрескалась, сбивают до обрешетки…

— Вот именно, до обрешетки, — согласился Андрей и вдруг с теплотой подумал о невыносимо упрямом характере Шевлягина, всегда отстаивавшего свои убеждения с такой горячностью, словно речь шла о его собственной жизни.

И еще Андрей Готовцев подумал, что сам он бездарь и неумеха, вообразивший себя конструктором. Нарисовал пустяковый эскизик и решил, что создал совершенство.

Резкий взмах черного фломастера перечеркнул ватман жирным крестом.

— С обрешетки надо начинать, — сказал Андрей, наткнувшись на недоуменный взгляд высокого ремонтника. — Это вы правильно сказали.

— Круто, хозяин, черточки подводишь. Небось не одну неделю над этой штуковиной голову ломал, а тут раз! — и похерил… Что хоть нарисовано было?

— Узел глубокой сверловки… А точнее — новый велосипед.

— Велосипеды уж придуманы…

— К сожалению, такие здравые мысли иной раз поздно приходят в голову. Представьте себе, я чистосердечно считал, что если к моему велосипеду приспособить крылья розового цвета, поставить педали из нержавейки, а на руле пристроить компас, то он будет кататься много лучше.

— Это каким же манером?

— Вот и я сейчас думаю, каким же манером. К сожалению, эта земная проза посетила меня с некоторым запозданием.

Андрею не было жаль ни труда, затраченного на эскиз, ни потерянного времени. Ум его бился в поисках того оптимума, при котором идея может наиболее активно сочетаться с реальностью. Принцип вертолета был найден Леонардо да Винчи, но уровень тогдашнего развития техники похоронил на века это великое открытие, опередившее время. Конструкция узла, над которым работал Андрей, должна быть одновременно и прогрессивна, и жизненна, чтоб ее не убили разболтанные, утратившие микронную точность станки завода-изготовителя, не загробили комплектовщики заказного оборудования и не зарезала жадность требовательного заказчика. В его замысле должны соединиться две неконгруэнтности: шевлягинские мечтания и липченковский женский практицизм. Должно соединиться несоединимое — так, как в вакууме научились соединять алюминий с медью. Готовцев должен найти свой «вакуум» для узла, должен сделать шаг вперед, чтобы поднять тяжеленную и неподатливую реальность на очередную ступеньку технического совершенства.

— Андрюша, иди обедать! Конечно, ты уже застрял у своего ненаглядного кульмана. Так можно и с голоду умереть.

— Я в самом деле не хочу есть… Я позавтракал в самолете. Может, товарищи, хотят выпить кофе?

— Спасибочко… С утра, как говорится, хорошо почаевничали, — откликнулся Сергеич.

— Кофе много не выпьешь, — поддержал его напарник. — Под огурчик разве, под солененький…

— Ишь, как вас тянет на соленые огурчики… Перебьетесь. К вечеру надо в этой комнате кончить работу.

— Договаривались, хозяйка, ко вторнику.

— Теперь переговоримся. Комната Андрею нужна. Он по вечерам здесь работает над важным проектом.

— А нет у него проекта, Екатерина Ивановна, — сказал Сергеич, поднимая у кульмана бумагу, заляпанную побелкой. — Сей минут на наших глазах он свой проект кончил. Гляди, какой крест намалевал.

— Опять, Андрюша? — расстроенно спросила Екатерина Ивановна, немало уже видевшая таких размашистых крестов на ватманах сына.

— Опять, мама, — ответил Андрей и торопливо стал перекладывать бумаги из чемодана в портфель. — Извини, мне нужно ехать в ОКБ.

Екатерина Ивановна решительно отобрала у сына портфель.

— В ванную тебе нужно с дороги, переодеться тебе нужно, отдохнуть. Помешался на своем ОКБ. Десять дней был в командировке, и никакого землетрясения здесь не случилось и еще день тоже ничего не случится. И дорогие твои подчиненные тоже не умрут от тоски по собственному начальнику. Приведи сначала себя в порядок… Что у тебя за манера ходить с расстегнутым воротом? Кандидат наук, депутат, начальник, а вид словно у болельщика с Лужников. Прими ванну и надень голубую рубашку.

— Хорошо, мама, — улыбнулся Андрей, зная по опыту, что напрасно противоречить, когда мать говорит таким решительным тоном. — Я надену голубую рубашку и повяжу галстук. И туфли новые тоже обую. Они еще скрипят. А ты знаешь, мать, что современный руководитель непременно должен носить туфли со скрипом.

— Это верно, — откликнулся маляр. — Чтобы подчиненные заранее разбегались. Вы бы, хозяева, шли на кухню. Мы тут попросторнее развернемся, раз скорее надо дело кончить.

— Да, и туфли со скрипом, — настойчиво повторила Екатерина Ивановна, выходя из комнаты. — Представь, я не вижу в твоей иронии ничего смешного. Я, например, перед своими девушками из бригады никогда не появлялась растрепой. Внешний вид всегда дисциплинирует. И тебя, и твоих подчиненных.

— Какая ты у нас правильная и высокоорганизованная, мамуля…

— Когда обитаешь дома с тремя мужиками, а работаешь с двумя десятками женщин, иного выхода не остается, как быть правильной и высокоорганизованной… Ну что, тебя в ванную полотенцем гнать?

— Сейчас… Только, пожалуйста, не забывай, что скрипучая обувь всегда жмет ноги.

— Ничего, начальству положено терпеть. Зарплата у него хорошая, всем остальным он тоже лучше других обеспечивается. Не грех и потерпеть… Оставь, пожалуйста, в покое свой портфель. Из дома я тебя не выпущу, пока не приведешь себя в порядок и нормально не пообедаешь.

— Сдаюсь… Как поживает мой любимый младший брат?

— Как всегда. Домой заглядывает поесть и отоспаться. Говорит, что увлекся академической греблей.

— Если гребля, мама, то наверняка, ростом на метр семьдесят, с развитым торсом и выгоревшими волосами. Одевается в гэдээровский батник, носит кеды и джинсы на «молниях». На размер меньше, чем полагается по ее натуральному объему.

— Похоже обрисовал, — улыбнулась Екатерина Ивановна и потрепала, как бывало в детстве, сына по волосам. — Умненький ты у меня, Андрюша, а несуразный. У одного сына невест хоть отбавляй, а другой надумал остаться старой девой… Когда я твоих ребятишек буду нянчить, Андрюша? Доживу ли до того времени?

— Мама, но тебе же не подойдет роль бабушки. Внучата будут мешать твоей общественной деятельности.

— Ничего, совмещу. Ради такого можно и на пенсию податься. Как теперь говорят мужчины-философы: если водка мешает работе, брось работать. Когда будем твою свадьбу праздновать?

— Тут, мама, график не установишь. И большинством голосов, как на твоем завкоме, тоже не решишь. Женитьба — это акт сугубо индивидуальный и к тому же требующий согласованных действий двух сторон… Если тебе непременно хочется отпраздновать свадьбу, начни с Кольки.

— Когда много невест, Андрюша, это еще хуже, чем ни одной… Ладно, иди в ванную.

Андрей отшучивался от матери насчет собственной свадьбы, а сам подумывал о ней. Пора было жениться. Все шло к тому, что полагалось начальнику ОКБ вступить в законный брак, как бы ни шутил он сам в мужской компании, что хорошую вещь браком не назовут. Несолидно было ходить холостым в такой должности, свободным мужчиной при таком общественном положении. Помнит Андрей, как недоуменно вскидывали на него глаза кадровые начальники, прочитав в анкете, что кандидат на должность начальника ОКБ пребывает в холостом положении.

Положение обязывало жениться. И мужская порядочность тоже. Ждет Нателла Липченко приглашения к бракосочетанию.

Нателла… Не нравилась Андрею вычурность имени. Звал он ее наедине просто Ната. Заботливая, добрая, веселая и внимательная Ната. С ласковым, гибким и сильным телом. Со всех точек зрения подходящая в пару Андрею.

Внучат бабушке Натка быстро нарожает. За этим у нее дело не задержится.

И чего он тянет резину? Сам не может разобраться…

Работа, работа… Долг, план, мучения у кульмана и неумолимые графики выдачи чертежей. Разве только этим должен жить человек? Он имеет право на счастье. На личное счастье.

Философия тоже бывает утешительной. К черту философию! Надо не мудрствовать, а предложить Нателле Липченко руку и сердце. Именно так… Но разумом можно предложить лишь руку… Наверное, это и останавливало его.

Струи били, как удары хлыста. Тепло, холодно, тепло и снова обжигающий холодом удар, от которого инстинктивно прогибалась спина и тело пружинисто напрягало мускулы.

Пальцы привычно переключали ручки кранов ванной. Еще раз холодно, еще раз, еще. И вот желанное облегчающее тепло. Жесткое полотенце окончательно прогнало остатки самолетной усталости. И досада от неудачного эскиза тоже прошла. Андрей теперь был доволен, что перекрестил фломастером ватман.

В нескончаемых спорах больше прав Шевлягин, чем рационально мыслящая Нателла. Крохотные шажки, заплаты на старом, замазывание трещин — все это уступки. В новом проекте нужно крупно шагнуть вперед. Одолеть высоту и сказать другим: залезайте сюда. И ты, изготовитель, и ты, заказчик, и вы, многоуважаемые комплектовщики. Конечно, лезть на гору всегда трудно. Но непременно надо взбираться, одолевать вершину за вершиной. Такое теперь время. Оно как сноровистая лошадка: если не поспеешь, можешь и под кованые копыта попасть. Тогда не жалуйся на синяки… Но от копыт стремительного времени можно уберечься не только на высокой горке. От них ведь можно и увернуться.

Вспомнился вдруг Заборск и вальяжный представитель волжан Золотухин с окладистой бородкой, подстриженной на манер садовой лопаты, расхаживающий вместе с директором завода Кичигиным по новому станочному участку.

— Ковыряются твои орлы, товарищ Кичигин. Послезавтра акт приемки надо подписывать.

— Все будет готово, Вениамин Сергеевич, не шуми. На вашей же продукции хребты ломаем. Сам знаешь, что не мед это — доводка на месте. А тут что ни станок, то доводка, да наладка, да регулировка… Вы должны были нам все в целлофанчике преподнести…

— Чертежи мы тебе могли дать в целлофане с розовой ленточкой, а за станки ты спрашивай с изготовителя.

За день до приемки Золотухин пришел в номер к начальнику ОКБ Готовцеву, представлявшему в комиссии по приемке незаинтересованную и объективную сторону.

— Взгляни, Андрей Алексеевич, проект приемо-сдаточного акта. Мы с Кичигиным набросали… Поддержать надо. По одному ведомству идут наши конструкторские бюро.

— Бумагой загородимся?

— Документом, Андрей Алексеевич. Составленным сторонами в трезвом уме и здравой, как говорится, памяти… В наш век сплошной грамотности даже самая симпатичная личность не имеет без документа юридической силы.

Андрей Алексеевич пролистал страницы проекта и увидел в них то, что встревожило его в первый же день пребывания на заборском заводе и что хотел спрятать Золотухин за увертливыми формулировками акта.

— У нас тут кругом неопределенное наклонение, Вениамин Сергеевич.

— А зачем красным быков дразнить. Мне от такого наклонения ни холодно ни жарко, а Кичигину вроде как облегчение.

— Я сегодня снова чертежи смотрел. Прямо скажем, не компот ваши конструктивные решения.

— А мы виноваты? Знаете, что получается, когда размеры даешь в микронах, а чистоту обработки по высшему классу? Изготовители же на дыбы встают. Не берет у них такие размеры оборудование. Микрон тут, сотка там, а потом при монтаже и не лезут болты.

— Не только изготовители виноваты. Ваши конструктивные решения тоже на микроны и высший класс обработки не тянут.

— Ничего, Андрей Алексеевич. Попыхтят заборчане и проглотят. Я не первый участок сдаю. Всегда поначалу ершатся, а потом акт подписывают.

— Могут и не подписать.

— Куда они денутся? Видел, какие шараги у них стоят в цехе? А мы им полуавтоматы спроектировали. Они же нас на руках должны носить за такое дело.

Ничего определенного не сказал тогда Готовцев в ответ на настойчивые вопросы Золотухина, и тот ушел из номера, рассерженный и встревоженный поведением коллеги.

Оставшись один, Андрей, помнится, расхаживал по номеру и думал, что суют волжане Кичигину обглоданные кости и хотят выдать это за великое добро.

Свежая, умело подкрахмаленная рубашка приятно холодила тело. Застегивая пуговицы, Андрей подумал, что Нателла Липченко всегда будет заботиться, чтобы у мужа были свежие, накрахмаленные рубашки. Эта мысль вдруг позабавила его, хотя в ней не было ничего особенного и она не могла бросить и малую тень на женщину.

«Зануда ты и придира», — мысленно обругал себя Андрей и подумал, что сегодняшнее злопыхательство и подковырки объясняются не усталостью с дальней дороги, и не «особым мнением», которое он вкатал-таки в акт приемки, и не разговорами матери о женитьбе, и даже не перечеркнутым эскизом.

Просто встретился Готовцев с неопределенностью — самым тревожным и самым мучительным состоянием человеческой натуры. Накатывающиеся в командировке и после возвращения из Заборска мысли, казалось, свели Андрея с незримым, увертливым и умным противником. Но облик этого противника оставался для него расплывчатым и неясным, не имел ни очертаний, ни конкретного места и времени. И лишь сейчас, под освежающими струями воды к нему, как к пятикласснику, мучающемуся над задачей, в которой «не сходится ответ», пришло озарение: невидимый и увертливый противник сидит в нем самом. И имя у этого противника есть: сомнение. И облик у него тоже обозначится весьма конкретный, если Андрей Готовцев взглянет на себя в зеркало. А все вместе означало, что просто наступил момент, когда Андрей Готовцев должен принять то главное решение, с которым, он внутренне надеялся, не столкнет его жизнь. Но жизнь грубее и проще. И настает время, когда она безжалостно загоняет в угол. Тем и отличаются настоящие мужчины от неоперившихся еще юнцов, что они решают, а не плывут по течению в надежде прибиться к какому-нибудь берегу.

Да, он должен решать. Увертливость и оттяжка только усугубят трудности. Кошмарной будет та минута, когда привычный ход жизни, принципы, убеждения и порядочность придется разрывать на куски собственными руками, причиняя боль не только себе, но и людям, попадающим в орбиту твоего решения, а то и хуже — наживая среди них врагов и завистников.

Когда после защиты диссертации начальник главка Балихин предложил свежеиспеченному кандидату наук должность руководителя ОКБ, Андрей Алексеевич подумал прежде всего не о почете, не о служебной карьере, кабинете и солидной зарплате. Прежде всего ему пришло на ум, что новая должность даст право на свободу творчества, расширит возможности. Вот что было главное, другие должностные прелести его не волновали — не интересно.

По поводу «особого мнения» главный инженер ОКБ завтра наверняка изречет поучительную сентенцию. Вспомнит своего любимого барона Мюнхгаузена. Посоветует Андрею вгрызаться в проблему, но не так, как вгрызался голодный волк в лошадь, запряженную в карету знаменитого барона. Тот неразумный волк сделал это без всякой осмотрительности и в конце концов оказался в лошадиной упряжи и был принужден везти до места назначения сани с седоком.

…Хорошо, если сегодня кончат ремонт в комнате. Завтра можно будет наколоть на кульман новый ватман и по-иному начать кумекать над неподатливым узлом автоматической станочной линии.

Мамуля — героическая женщина. Про таких верно говорят, что они сто сот стоят. Провернуть такой ремонт! Колька, прохиндей, не удосужился даже помочь матери. Шлендрает, паразит, задрав хвост, и больше никаких забот. Мало, выходит, вставлял он в детстве ума младшему брату…

В ванную глухо донесся входной звонок. С привычным любопытством прикидывая, Кто заявился в дом, Андрей быстро натянул легкие домашние брюки и причесался перед запотевшим зеркалом.

Неожиданных визитеров оказалось двое. Явилась старая подружка матери, бывшая сборщица ламп, а ныне пенсионерка тетя Маша Труфанова, а с ней незнакомая длинноногая девица с челкой на крутом лбу и яркими, неумело подкрашенными губами. Глаза девицы скрывали такие длинные и густые ресницы, что Андрей невольно подумал о подделке, которые теперь мастерили так искусно, что мужчинам не просто было установить подлинность. Удивила Андрея и вольная поза незнакомой девицы. Усевшись на стул, она свободно откинулась на спинку и выставила словно напоказ красивые ноги с тонкими лодыжками и крепкими, как у балерины, икрами.

Коротко поздоровавшись, Андрей прошел на кухню, где матерью был приготовлен кофе. Налил в чашку ароматный напиток и с удовольствием сделал аппетитный глоток.

В полуоткрытую дверь доносился протяжный, окающий говорок тети Маши, излагавшей свои очередные горести, и виднелись красивые ноги ее спутницы.

— Не дают мне путевки, Катерина Ивановна. Говорят, что раз ты на пенсии, то с нашего учета снятая. Через собес, мол, хлопочи. И заявления в завкоме не приняли… Кто же мне в собесе путевку даст?

— С Кондратьевой разговаривала?

— С ней самой и толковала… Как работала, так нужна была, а теперь, выходит, от ворот поворот. Обидно ведь, что меня вроде как на помойку за ненадобностью выкинули… Сидит на нашу беду в завкоме эта змея корыстливая.

— Ладно, здесь-то чего руками размахалась? С Кондратьевой и говорить надо было по-кондратьевски. А ты небось так губами шлепала, что тебя и не разберешь… Ох, Машка, пропадешь ты в жизни со своим характером. Грохнула бы кулаком по столу…

— Не могу я так, Катерина… Знаешь, ведь, что не могу.

— Знаю. Потому и заявление твое буду пробивать, что знаю… И все же не уразумею твой характер. На войне ведь была санитаркой, заработала орден Красной Звезды, на заводе отбарабанила почти тридцать лет, а с Кондратьевой не можешь управиться.

— Так за себя ведь просить… А за себя мне вроде неловко.

— За других, значит, ловко… Понятно. Этой красавице тоже путевка требуется?

— Не, какая ей путевка. В ее-то годы… Тамара это. У меня живет, угол снимает. На парикмахера задумала учиться. Походила три месяца и разонравилось. К тебе вот привела. Взяла бы ты ее, Катерина, в свою бригаду.

— Да что у меня — биржа труда? И расценки у нас в бригаде сдельные.

— Я знаю, Екатерина Ивановна, — спокойно ответила неожиданная гостья. — Я буду работать… Если работа понравится.

«Резонное соображение», — подумал Андрей, услышав ответ незнакомой девицы.

— Конечно, работа — удовольствие, когда нравится. Но ты в институт небось по конкурсу не прошла?

— Я в институт и не поступала. Разве самое главное — поступить в институт?

Андрей удивился ответу девицы и подумал, что для него после окончания десятилетки самым главным было поступить в институт.

— Я хотела стать дамским парикмахером. А сейчас поняла, что у меня не хватает способностей.

— Какие же там способности требуются? Стриги да завивай — и все дела.

— Очень большие нужны способности, Екатерина Ивановна. Надо иметь художественное чутье. И вкус, конечно. Стричь и завивать каждый может научиться, но так же скучно работать. Без души… Я другое хочу…

«Чего же ты хочешь, пигалица?» — с внутренней усмешкой мысленно спросил Андрей, неожиданно заинтересовавшись разговором. Он даже передвинулся со стулом, чтобы в полуоткрытую дверь лучше была видна молодая гостья. Отхлебывая кофе, он рассматривал ее и не находил ничего особенного. Ладная фигурка, стройные ноги, чуть полуоткрытые пухлые губы, короткий нос. Такие по улицам разгуливают табунами. Ни одухотворенности, ни таинственного ореола, ни прочих признаков, выделяющих человеческую личность, у гостьи не примечалось.

И все-таки обыденность девичьего облика возбудила его любопытство. Может, это шло от ее голоса — напевного и мягкого.

— Ладно. Способности, конечно, нужны в каждой работе. А еще главней — старание… А что будешь делать, если тебе у нас не понравится?

— Я тогда уйду.

«Откровенный ответ, — подумал Андрей, — и правильный». Еще он подумал, что от такого ответа мать взъерепенится и выставит гостью за дверь.

— Да что ты говоришь, Тамара! — всполошилась тетя Маша. — Ишь как завернула! Да разве со старшими так разговаривают? Катерина Ивановна тебя в бригаду берет, а ты ей такое городишь.

— Я же правду говорю, тетя Маша. Я всегда правду говорю.

— Потому тебя с курсов и вытурили… За язык. Возьми ты ее, Катерина, пусть она под твоей рукой походит.

— Возьму, — неожиданно согласилась хозяйка дома. — Нам, кроме работы, на заводе приходится тоже парикмахерскими делами заниматься. И стричь, и причесывать. Только, голубица, уж не обижайся, если я твои вихры буду приводить в порядок.

Глава 3. Любимая работа

Главный инженер ОКБ Павел Станиславович Веретенников одним из проявлений человеческой гениальности считал создание бессмертного творения о бароне Мюнхгаузене. Те, кто относил похождения знаменитого и неумирающего в человеческой памяти барона, к разряду забавного чтения для детей младшего возраста, по мнению Павла Станиславовича, заблуждались глубоко и безнадежно.

Книги надо уметь читать не только по строчкам, но и между строк. Детективные произведения сильны и жизненны реальностью, материальной основой ожесточенных схваток с употреблением приемов самбо и каратэ, автомобильных погонь и актами осмотра расчлененных трупов. Классика привлекает тонким психологизмом, богатством эмоций и силой душевных движений страдающих героев.

Такие же произведения, как приключения Мюнхгаузена, требуют от читателя проникновения в их философский смысл, неторопливого обдумывания богатейшего подтекста. Их сюжет отнюдь нельзя воспринимать в прямолинейном смысле, поскольку любой здравый рассудок безусловно критически отнесется к половине живой лошади, удовлетворяющей жажду у фонтана, и не поверит, что с луны можно спуститься на землю по веревке, отрезая ее верхний конец и привязывая его к нижнему.

Но разве вокруг мы никогда не замечали, что люди, не имеющие представления о находчивости барона, именно таким способом порой пытаются выходить из усложнившихся жизненных ситуаций? Разве при дележе совместно нажитого в браке имущества тяжущим сторонам не достается по половине автомашины или по четверти антикварной хрустальной люстры?

Читая современную фантастику, мы не смеемся над людьми-растениями, допускаем теоретически существование человекомедуз, отдельно существующего мозга и гор из алмазов. Почему же мы насмешливо воспринимаем утверждение барона о существовании сырного острова или его рассказ, что лунные люди, отправляясь в дальнюю дорогу, оставляют дома голову, чтобы она не потерялась в пути?

Боже мой, да оглянитесь внимательнее вокруг и вы увидите, что люди, отправляясь не то что в дальнее путешествие, а на обычную работу, спокойно оставляют голову возле телевизора или недочитанного детективного романа. А сколько голов теряют наши юные сыновья и дорогие дочери? А где бывают головы у четверти студентов, появляющихся перед экзаменатором?

Надо же смотреть в суть вещей.

Именно такой глубинный смысл видел главный инженер ОКБ во всех историях барона. Когда начальство, заказчики и прочие уважаемые контрагенты ОКБ наседали со всех сторон, одолевая просьбами о дополнительной выдаче чертежей и проектных разработок, и славный коллектив конструкторов, поднатужившись, выдавал их, а они потом валялись никому не нужные, потому что оказывалась вдруг нехватка важного комплектующего пустячка, Павел Станиславович утешал себя, вспоминая, как знаменитый барон поил половину лошади и очень удивлялся, что она не может напиться.

В тех случаях, когда по непонятным причинам сроки выдачи проектной документации вдруг передвигались на предыдущий квартал, а из ОКБ в то же время полсотни человек отправляли на овощную базу, а еще полсотни отправлялось сдавать очередную сессию в заочных институтах или отгуливать законные декретные отпуска, главный инженер вспоминал, как барон Мюнхгаузен вытаскивал себя вместе с лошадью за волосы из болота, и ему было легче преодолевать очередную производственную трудность, выполняя дополнительные задания начальства, облеченные в таких случаях не в грозный приказ, а в вежливую телефонную просьбу: «Прошу, дорогой, Павел Станиславович… Не приказываю, а лично прошу».

Личные же просьбы начальства, как известно, строже любых приказов. За невыполнение приказов получают обычно выговоры, строгие и простые, с последним предупреждением или без него.

Неисполнение личных просьб не влечет никаких административных взысканий. Просто через какое-то время нарушивший святую заповедь взаимоотношений между верхом и низом обнаруживает, что вакантное место, на которое он втайне рассчитывал, замещается более подходящим кандидатом, квартира, о которой он вожделел вместе с семейством, заселяется более остро нуждающимся в улучшении жилищных условий, а очередь на покупку «жигуленка» отодвигается в столь туманные дали, в которых теряется не только сам автомобиль, но и мечта о его приобретении.

Спасти в этих случаях может лишь философское осмысление невероятных происшествий, из которых неистребимый барон всегда выходил живым и здоровым, не теряя достоинства и не поступаясь честью.

Павел Станиславович был одним из старейших работников ОКБ, прошедшего за сорок лет существования трудную и сложную жизнь. Оно сливалось и разливалось, усложняло структуру и упрощало ее, передавалось из станкостроительного ведомства в металлургическое, а оттуда переходило в транспортное, чтобы потом возвратиться снова в станкостроительное, меняло профили, присоединялось к институтам и отпочковывалось от них, сокращалось до минимума и увеличивалось до несуразного максимума.

На таком «крестном пути» могли удержаться лишь самые стойкие и приспособленные натуры. Павел Станиславович начал в ОКБ путь рядовым чертежником и, несмотря на все кадровые землетрясения и реорганизационные тайфуны, неуклонно поднимался по служебным лестницам. Честно и достойно. Ему были чужды служебные интриги, делячество, изворотливость и прочие отрицательные качества, помогающие кой-кому делать карьеру.

Должностную лестницу Веретенников одолевал природной смекалкой, весьма не лишней и для конструкторской профессии, трудолюбием, неуклонным соблюдением дисциплины и активным участием в общественной жизни бюро. Еще в годы своей рабочей юности Павел Станиславович усвоил два основополагающих принципа — что всякое плановое задание должно быть выполнено в срок и всякая просьба вышестоящего руководителя представляет интерес общественный и поэтому стоит выше твоих личных интересов.

Исполнительность и добросовестное отношение к служебным обязанностям главного инженера бюро имели ту же степень надежности, какую имеет печь с дровяным отоплением, а это в наше время встречается не так уж часто и оценивается по достоинству.

Павел Станиславович к тому же отлично ориентировался в веяниях быстротекущего времени. В нужный срок «вытянул» заочный институт и достойно занял освободившуюся к моменту получения диплома должность главного инженера. Без внутренних обид и тем более тайного противодействия Веретенников принял молодого начальника ОКБ. По его разумению, кандидат наук был выше его, простого инженера, шишки на начальника валятся в пять раз больше, чем на зама, и нервные расстройства и неприятности, которые доводится испытывать первому лицу, никогда не возместишь тремя, а то и двумя десятками рублей разницы в должностном окладе.

Барон Мюнхгаузен учил, что если с одной стороны на тебя кидается лев, а с другой разевает зубастую пасть крокодил, то самое благоразумное — припасть к земле. Тогда лев окажется в пасти крокодила, а ты спокойно встанешь, отряхнешь со штанов налипшие травинки и потопаешь дальше собственной дорогой.

Сейчас Павел Станиславович сидел в уютном поролоновом гнездышке модернового кресла и слушал рассказ начальника о командировке в Заборск.

— В общем, написал я в акте особое мнение… Нельзя было иначе. Не имеем мы права вводить в эксплуатацию такие тарантасы.

— Габриеляну это особое мнение как кость в горле — ни проглотить и ни выплюнуть, — обеспокоенно перебил Павел Станиславович и вскинул на Готовцева округлые, без ресниц, птичьи глаза.

Взгляд Веретенникова был тревожным. Тревога лежала и на его худощавом, резко очерченном лице с тонкогубым ртом и жесткими морщинами возле него.

— Ну и бог с ним, с Габриеляном, — беспечно откликнулся Готовцев.

— Бог будет с нами, Андрей Алексеевич, когда останемся без документации по смазке и гидравлике. На бога нам тогда придется только и уповать.

— Габриелян тоже не высшие достижения выдает.

— Но выдает.

— Лучше бы не выдавал. Поглядел я в Заборске на их смазочно-моечные творения. Конструкция узлов нуждается в коренной переделке.

— А мойка, Андрей Алексеевич? — подал голос начальник бюро перспективного проектирования Шевлягин, приглашенный на разговор двух руководителей. — Курам на смех… Самим надо заниматься проектированием узлов смазки и гидравлики.

Веретенников неодобрительно покосился на перспективщика. По мнению главного инженера, Шевлягину ни к чему было участвовать в разговоре руководителей ОКБ. Василий Анатольевич не пользовался любовью главного инженера, поскольку до оскомины надоедал Веретенникову настырными и фантастическими просьбами перспективщиков, тогда как главной заботой Павла Станиславовича были не туманные перспективные иллюзии, а строгое соблюдение графика выдачи рабочих чертежей и других проектных материалов.

По врожденной деликатности и дисциплинированности Веретенников не возразил против присутствия в кабинете Шевлягина, решив, что призван перспективщик Готовцевым сюда в роли свидетеля и для подтверждения рассказа.

О случившемся конфликте Веретенников уже знал со вчерашнего дня из рассерженного звонка Габриеляна. Волжский коллега возмущенно заявил, что «особое мнение» — это подлый удар кинжалом в спину родному брату. Но удар этот не смертельный, Габриеляна он не убил, и у него хватит сил, чтобы отплатить за такое неслыханное коварство, что волжане еще заставят москвичей поплясать босиком на снегу, что они еще на коленях приползут к Габриеляну, что потомкам до седьмого колена отзовется такое вероломство.

Разумеется, Шевлягин был приглашен не в подтверждение рассказа о командировке. Просто Готовцев считал, что в ответственном разговоре с главным инженером полезно, как и в любом другом деле, присутствие скептика. Люди же, занятые в основном перспективой, всегда обладают отточенным чувством скептической оценки настоящего. Кроме того, тайный замысел Готовцева, решение, которое он принял для себя, но широкое обнародование которого считал преждевременным, относился именно к перспективе. Развалившийся довольно нахально на диване Шевлягин пока не подозревал, какой значительной фигурой может он стать в самом недалеком будущем, если… «Если» было много, и продраться через их колючие репейники будет нелегко.

— Да, моечку волжане подсуропили в Заборске такую, что от нее не скоро отмоешься, — поддержал Шевлягин замысловатым каламбуром реплику начальника ОКБ.

В непотускневших еще командировочных воспоминаниях Андрея Алексеевича выплыл пролет заборского завода со свежевыкрашенными, незамутненными копотью и едучей металлической пылью стенами и нарисованным в торце огромным панно с пейзажем яркого березового ситчика перелеском и ромашками в зеленой траве, который, по задумке работников научной организации труда, должен обеспечить работающим на пролете невиданную производительность труда, снимать у них моральную усталость и воодушевлять на выполнение суточных заданий.

Готовцев и неизменно вальяжный Золотухин спокойно шли по пролету, еще не зная некоторых эксплуатационных особенностей только что смонтированного оборудования. Это незнание наверняка причинило бы ждущим ущерб материального порядка, если бы не нашлась добрая душа. Выскочив из узкого прохода между ставками, она раскинула руки и загородила, гостям дорогу с такой категоричностью, с какой загораживает путь такси человек, опаздывающий к вылету самолета курсом на Магадан.

— Что такое? — встревожился Золотухин.

— Вообще-то ничего, — ответила добрая душа. — Мойку включили для опробования… Вы бы, товарищи, зашли вон туда, за стеллажи.

Совет оказался не лишним. Золотухин невольно подобрал полы новенького финского плаща, когда заработала мойка, а Готовцев опасливо поглядел на блестящий хром нарядной куртки, за которую он ухнул во время заграничного симпозиума всю валютную наличность.

Сначала в работающей мойке возник натужный вой, потом вдруг вскинулся такой фонтан маслянистых брызг, что Андрей Алексеевич невольно подумал, не содрали ли конструкторы мойки что-нибудь из области достижений по современным дождевальным установкам.

Золотухин, как и подобало представителю авторитетной проектной организации, хладнокровно одолел минутное замешательство и, убедившись в надежности укрытия, расправил полы плаща.

— Прекрасная интенсивность работы, — сказал он. — Технологический процесс сокращен на восемь и три десятых процента сравнительно с работающими конструкциями.

— А брызги?

— Но это же мелочь, Андрей Алексеевич. Важнее ведь производственный эффект. Ну, побрызгивает немного. Не во фраках же будут возле мойки работать. Брезентовые робы у них на складе есть. Оденут мойщика в робу, договорятся с завкомом, чтобы молоко ему выписывали, и все дела. Зато увеличение производительности… Восемь и три десятых процента тоже ведь не с неба свалились. Надо же масштабно все оценивать… Такие машинки заборчане получили! Не жизнь у них теперь будет, а день сплошной получки.

— Магазины для инструментов барахлят. Зачем вам понадобилось их к полуавтоматам пристраивать?

— Хотели усовершенствовать… Тут ты прав, хотя это тоже не существенный момент. Инструментом они только на пусковой период обеспечены. Больше такого инструмента заборчане все равно не найдут, не освоен он еще в серийном производстве. Отработают инструменты, и делу конец. Потихоньку чикнут магазины автогеном, и будет полный порядок… Уж мы-то с вами, Андрей Алексеевич, знаем, что человеческие руки надежнее любой автоматики.

— Значит, вручную инструмент менять?

— Ага, — охотно подтвердил Золотухин. — Зато абсолютная надежность… Ты, Андрей Алексеевич, привыкай к мелочам. Если в нашем деле из-за каждого пустяка расстраиваться, заработаешь себе язву желудка либо гипертоническую болезнь. Я только тем и спасаюсь, что приучил себя мыслить масштабно. Ну, отметят в акте приемки недоделки насчет мойки или магазинов. Ерунда. Какой приемный акт в наше время подписывается без недоделок? Я лично такого случая не припоминаю. Главное в акте — подписи, а недоделки, как говорят умные люди, гарнир для вегетарианцев. По подписям рапортуют о вводе в действие. А кто такой рапорт решится из-за недоделок похерить? Я такого умника не видывал.

— Ты думаешь, Павел Станиславович, что Габриелян учинит нам страшную месть?

— Не думаю, а знаю. Он мне уже вчера звонил. Кавказский характер у товарища. За добро добром платит, а обид не забывает.

— Правду же я в акте написал.

— Правдой, Андрей Алексеевич, всегда сильнее всего человека и обижают. Была бы нелепица, Габриелян не тряхнулся. То и худо, что правду ты в особом мнении записал.

Снова вспомнился Заборск, авторитетная приемная комиссия, собравшаяся в кабинете Кичигина, чтобы подписать акт приемки в эксплуатацию участка полуавтоматов.

Первыми поставили подписи Золотухин, как представитель проектирующей организации, и главный инженер завода-изготовителя, лысоватый, с веселыми глазами толстячок. Подписали с солидной неспешностью, чтобы, боже упаси, не мелькнуло у собравшихся мысли, что торопятся они сбыть поскорее с рук собственное детище.

Главный механик заборского завода попытался напоследок воспротивиться приемному «бульдозеру», который могуче подкатывался к нему с каждой новой подписью.

— Мойка же брызжет!.. На внутренней расточке регулировка барахлит. Вот у меня все записано…

Механик полез было в карман, но приемный «бульдозер» припер его к стене.

— Подписывай. Не задерживать же из-за пустяков ввод в эксплуатацию. Нам, Полозов, на полуавтоматы уже план спустили, а ты лезешь со всякой мелочевкой.

— Вот так всегда. Подпишешь, а потом себе самому свою доброту и расхлебывать, — вздохнул главный механик и подписал акт.

Подошла очередь Готовцева поставить подпись.

— Прошу, коллега, — сказал Золотухин, подвинув к Андрею Алексеевичу нарядные папки с переплетенными экземплярами акта. — Удостоверьте. Столице, так сказать, почет и уважение.

Готовцев уставился на ухоженную бородку Золотухина и неожиданно подумал, что он, наверное, тратит кучу времени, чтобы из рудиментарного волосяного покрова устроить такое парикмахерское великолепие.

— Слушай, Вениамин Сергеевич, а как ты сам оцениваешь полуавтоматы?

Золотухин растерялся. Чтобы скрыть замешательство, он принялся вместо ответа оглаживать ухоженную бороду. Андрей Алексеевич сообразил, что лопатка волос, кроме эстетического, имеет и сугубо практическое значение. Безбородый человек может в минуту растерянности лишь стиснуть кулаком нижнюю челюсть, голую как детское колено, а владелец бороды начнет неторопливо оглаживать волосяное украшение, пока не одолеет замешательство и не придумает нужного ответа.

— Четыре года назад проектировали. Конечно, сейчас кое-что можно дать в лучшем варианте.

— Меня интересует оценка технического уровня в целом.

— В целом она, товарищ Готовцев, точно соответствует техническим условиям договора и заданной проектной мощности. На сей предмет имеются согласованные и подписанные сторонами документы.

— А если без документа оценить?.. Молчите? Я скажу. Состарились ваши станочки. Прошедший день они представляют, а не светлое будущее.

— Все выполнено в точном согласовании с проектом.

— Значит, проект был ни к черту. Потому я такую ахинею не буду подписывать. Совесть не позволяет мне вводить ее в эксплуатацию. Элементарная человеческая и инженерная совесть.

Подписать акт приемки все-таки пришлось. От бюрократического «бульдозера» и строптивому Готовцеву нельзя было ухорониться. Но к подписи он присоединил такое «особое мнение», что, прочитав его, Золотухин позеленел от злости и выразил такой энергичный протест, что его ухоженная борода превратилась в растрепанную мочалку.

— Шиш мы теперь получим от Габриеляна, — сказал Павел Станиславович и аккуратно поправил уголок цветастого шелкового платка, выглядывающего из нагрудного кармана. — Шиш с маслом, а не проектную документацию по смазке и гидравлике. Теперь он начнет волокитить, начнет запрашивать дополнительные технические характеристики, потребует и пятое, и десятое, вроде исчерпывающего перечня взаимозаменяемости смазочных масел, как отечественного, так и зарубежного производства. Где мы такой исчерпывающий перечень возьмем?.. Сейчас грамотные пошли, резину при надобности умеют тянуть. Прямо никто не откажет, а незаметно накинет на тебя хитрую удавку, и сам ты будешь на ней петлю затягивать.

— Ух, как страшно!.. Страшнее кошки зверя нет, — не очень вежливо перебил главного инженера Шевлягин. — Свет, что ли, у нас клином сошелся на Габриеляне? Самим надо и смазку, и гидравлику проектировать. Что у нас, головы дурее? Хотите знать…

— Хочу знать, — скрипуче и раздраженно откликнулся Веретенников. — Хочу знать, кто у нас за смазку и гидравлику может взяться?

Вопрос не удивил, хотя в структуре ОКБ была организационно обособленная производственная ячейка, возглавляемая энергичным и знающим инженером Липченко, ведению которой подлежала проектная документация по смазке и гидравлике.

Но еще лучше собравшиеся в кабинете знали, что в служебные обязанности группы входит лишь приемка и проверка документации на смазку и гидравлику, поступающей по кооперации, что за пять лет работы ни деловая Нателла Константиновна, ни ее активные подчиненные не выдали и простенького эскиза по этим проектным узлам. Руководитель группы чем-то походила на театрального критика, который не сыграл ни одной роли и не поставил ни одного спектакля, зато отлично умеет примечать все ошибки в игре артистов и режиссуре постановок и дает категорические советы по их исправлению. Советы эти порой бывают и толковые, слушают их со вниманием, однако никому не приходит в голову предложить критику самому сыграть Отелло или Настасью Филипповну, а тем более поставить балет «Спартак».

Благородный Шевлягин тоже не решился на утонченную месть упрямой оппонентке во всегдашних спорах и не назвал фамилию Липченко.

Удар он принял на себя.

— Наше бюро может, Павел Станиславович.

— Может, — с явным сарказмом повторяя Веретенников. — Может такое наконструировать же смазке и гидравлике, что потом ни одного изготовителя не уговоришь, любой заказчик удерет… Вы же чертежики выдадите на уровне технических достижений двадцать первого века.

— Но мы должны ориентироваться на передовое, а не плестись в хвосте. Это же, извините, консерватизм… Это же…

— Не заводись, Шевлягин… Твои призывы мы знаем лучше первомайских лозунгов, — укротил Готовцев назревающую гневную вспышку обиженного перспективщика.

Истинно говорят, что человеческая душа — сплошные потемки. Наверняка Андрей Готовцев не принял бы упрека в том, что он черствый человек, однако некоторые факты его поведения свидетельствовали и о бесчувственности его души, и о холодном равнодушии сердца. Подписав акт с «особым мнением», кинув, так сказать, ежа за воротник волжским коллегам, он не стая переживать и мучаться угрызениями совести. В тот же вечер он спокойно отправился в ресторан в обществе симпатичной подчиненной. Заборский ресторан был прибежищем весьма уютным и ошарашивая командировочных столь изысканным выбором рыбных блюд деликатесных наименований, что уже при чтении меню начинали ощущаться спазматические позывы желудка.

Изящно разделывая сига под белым соусом, Нателла Константиновна пожалела конструкторов с берегов Волги.

— Премия у них теперь полетела… Угробил ты людям премию, Андрей, и спокойно ублажаешь свое чрево. Они как солнышка ждут Золотухина с актом приемки, а он привезет «особое мнение»… Расстроятся, бедняги. Наверняка уже премиальные распланировали.

— Кто же их раньше времени планирует?

— Члены коллектива. Они, Андрей, милые, простодушные и симпатичные люди с непрерывно растущими потребностями, всегда опережающими возможности… Начальству, между прочим, никогда не надо забывать, что коллектив не только производственная ячейка, но и человеческая общность, составленная из индивидуумов. Вот те самые индивидуумы старались, надеялись и ждали, а ты…

— Добрая у тебя душа…

— Нет, Андрей, душа тут ни при чем. У меня просто развит инстинкт самосохранения. Я ведь тоже рядовой представитель тех самых индивидуумов. Меня тоже могут вот так, наотмашь и под корень. Потому и приходится начальство воспитывать… Ты в самом деле считаешь конструкцию станков устаревшей?

— Да.

— У них и детства не было, а их сразу в старость.

— Люди тоже иной раз рождаются стариками.

— Или им помогают быстрее состариться. Лишают, например, одним росчерком пера махровых кофточек и новых костюмов. Ты не задумывался, Андрей, сколько лишних морщинок положит твое решение на женские лица волжского коллектива?

Скосив ореховые, тугого блеска глаза, Нателла приметила, что в углу из-за столика поднялся грузный мужчина и усмехнулась:

— Сейчас товарищ Золотухин тебе ответит.

Коллега был явно навеселе. Состояние его бородки свидетельствовало, что воля и мысли его сконцентрированы в некоем фокусе и находится он в боеспособной форме.

— Боржомчик пьем. Андрей Алексеевич? Пакость ближним учинили, а теперь минералкой услаждаемся?

— Ты пьян, Вениамин Сергеевич. Иди лучше в номер.

— Ты меня в постельку не укладывай. В самый раз нам поговорить. Когда еще встретимся в такой обстановке, чтобы без протокола и без регламентов… Девушка, коньячку сюда! Бутылочку, милая, и соответствующее к ней приложение. И скоренько, потому как будет у нас душевный разговор… Зачем тебе, Готовцев, вздумалось «особое мнение» писать?.. «Низкий уровень конструкторских и технологических разработок…» Ишь, как завернул в акте.

— Но ведь это на самом деле так!

— Вы, красавица, в наш разговор не влезайте… Я этими руками двадцать пять лет станки конструирую. Самолично тонны ватмана исчертил, а вы без году неделя обретаетесь в станкостроении и уже норовите лезть в безусловные авторитеты… Приношу извинения за тривиальность, но худо, когда яйца курам начинают лекции читать.

Нателла вспыхнула и обиженно поджала красивые губы.

— Я не буду с тобой сейчас разговаривать, Вениамин Сергеевич, — резковато и отчужденно сказал Готовцев.

— Тогда слушай… Ты завтра умахнешь самолетом в Москву и будь здоров. А я как к своим поеду? Они же меня спросят. Скажут, как ты, Золотухин, пес шелудивый, допустил такую запись в акте?

— Но вы же лично в том не виноваты.

— Виноват. Люди на меня надеялись, верили, когда в Заборск посылали. Они ведь тоже виноватыми себя считать не могут. Старались вовсю, жали на полную катушку… Комсомольцы «молнии» писали, клеймили позором отстающих. Профком на доске Почета вывешивал передовиков выполнения заказа. А теперь ни передовиков, ни отстающих. Всех товарищ Готовцев в одну лужу посадил… Спасибо, девушка… И рюмки подойдут.

Золотухин разлил коньяк.

— Примите угощение. Хоть и полетела наша премия за новую технику, а повод все равно есть. Ввели ведь станочный участок. Как бы мы друг с другом ни собачились, а наши часики-то теперь в Заборске тикают…

— Мы не будем угощаться, Вениамин Сергеевич.

— Гордые, значит. В столице живете, олицетворяете, так сказать…

Золотухин махом опрокинул рюмку и пососал дольку лимона.

— Считаете, что мы, периферийщики, лаптем щи хлебаем, мешком солнышко ловим… Поглядим, какой вы проект выдадите. Тогда мы незаинтересованной стороной будем участвовать в приемочной комиссии… Видал я ваше творение у алтайских моторщиков. Откровенно сказать, не шибко оно убежало вперед от наших полуавтоматов.

— Не шибко, — согласился Готовцев и попросил у официантки счет. — И вы будете правы, если запишите в акте объективное особое мнение.

— Призываешь друг друга за глотки хватать? Да нас и так со всех сторон за это самое место хватают, чтобы нам еще друг с дружкой грызться. Об этом ты подумай, Готовцев… И как у тебя только рука поднялась?

— Кто-то всегда должен начать.

— Ты отдаешь себе отчет, что ты хочешь начать? У нас ведь, как в той песне, тоже стоит бронепоезд на запасном пути. Тебе, Готовцев, больше всех надо? Мало, что в начальниках ходишь? Что у тебя исправно зарплата каплет?

— Дело мне надо.

— А мне оно не надо? Я всю жизнь только делом и занимаюсь. Не лодырь и не тунеядец. Ты меня в эту компанию не записывай.

— Не вытянет группа Липченко самостоятельно работы по смазочным узлам и гидравлике, — настойчиво повторил Павел Станиславович и снял с лацкана пиджака невидимую пылинку. — Поймите меня правильно, Андрей Алексеевич… Нателла Константиновна способный и деловой работник, милая и энергичная женщина. Но освоить в столь краткие сроки специфику проектирования — это просто невозможно.

В памяти Веретенникова выплыло великое литературное творение. Эпизод, когда находчивый барон пересаживался с летящего ядра на другое летящее ядро. Тут, видимо, уважаемый барон все-таки допустил некоторое преувеличение. Инженерная логика не могла считать такой эпизод убедительным. Здесь автор отступил от истины и уронил кляксу на великолепное литературное полотно.

— Этих энтузиастов тоже нельзя к гидравлике и смазке подпускать, — продолжал Павел Станиславович, снисходительно кивнув в сторону Шевлягина. — У них тоже ни опыта, ни знаний… Одна фантазия и смелость.

— Я прошу, Павел Станиславович…

— Не проси, товарищ Шевлягин. Смелости у вас через край — вот и весь ваш багаж. Вы и оперу «Кармен» возьметесь за две недели сочинить. Тоже понятно. Чего вам, перспективщикам, бояться? Чертите себе да складываете в архив на полки. На корм мышам…

Шевлягин опустил голову. В словах была горькая и укоризненная правда. Продукция бюро перспективного проектирования, выкованные в ожесточенных схватках лучезарные проектные идеи с самого основания бюро почти целиком ложились на архивные полки, лишь редкими крохами воплощаясь в работающий металл.

Но виноват в том Шевлягин не был, и слова главного инженера явились ударом ниже пояса.

Перспективщик вскочил с дивана, раскрыл рот, чтобы громогласно выразить возмущение, но почему-то раздумал, горестно махнул рукой и без разрешения направился к двери.

Готовцев проводил Шевлягина сочувствующим взглядом. Павел Станиславович с явным облегчением поглядел на костлявую спину с выпирающими даже под плотным кожимитом лопатками.

— Как же мы будем поступать в данной ситуации, Павел Станиславович? Давайте исходить из наихудшего: Габриелян не дает нам к установленному сроку чертежи. Через два месяца у нас начинается выдача проектных материалов но новому проекту автоматической линии. Срок нам никто не отодвинет, пусть хоть десять Габриелянов будут виноваты… Может, я в самом деле зря в драку полез?

— А ты мог иначе?

— Пожалуй, нет.

— Вот именно, — с явным сожалением в голосе откликнулся Веретенников и побарабанил по крышке стола длинными пальцами с ревматическими припухлостями на суставах. — Загнал ты меня тоже под стол особым мнением. Ума не приложу, как выйдем из положения, как уложимся в плановые сроки…

— Надо уложиться, Павел Станиславович. Я еще не знаю такого случая, чтобы ты сорвал установленные плановые срока.

— Да, такого случая в моей работе еще не бывало.

В словах главного инженера послышались внутренняя гордость и сдержанное достоинство человека, знающего себе цену.

Глава 4. Личные отношения

— Цвета терракот? Но это же прелесть, Надюша… Тем лучше, что московское… Ты прессу читай. Прессу, говорю… Она пишет, что московское — значит отличное… Ладно, не вводи в искушение. Все та же вульгарная причина. Временные финансовые затруднения… Что-что? Ну, знаешь… Строители говорят, что нет ничего долговременнее временных сооружений. Эта истина больше всего и подходит к обычному состоянию моих финансов… Отлично съездилось… Понимаю, о чем ты любопытствуешь. Помнишь, у Заболоцкого? «Закон имея естества, она желала сватовства…» Куда уж правильнее.

Телефонный разговор происходил в однокомнатной кооперативной квартире, находящейся на восемнадцатом этаже современного жилищного инкубатора, возведенного индустриальными методами на бывшей городской окраине. Женское гнездышко было ухоженным по всем требованиям современного интерьера. Почти четверть полезной площади занимала в нем низкая тахта, покрытая мохнатой, в леопардовых разводах, импортной синтетикой. Грела синтетика мало, но зазывно манила кинуть житейские вульгарные заботы, с облегчением освободиться от остроносой обуви, немилосердно сжимающей в угоду моде нежные женские пальчики, ослабить потайные крючки, формирующие элегантность женских фигур и завалиться на просторной леопардовой «понарошечной» спине. Рядом с тахтой отливал тусклой полировкой низкий журнальный столик и кожаными копешками высились два зеленовато-белых пуфа, приобретенных еще во время расцвета дружественных связей с неким государством.

Еще в квартире был аквариум, где за зеленоватыми стеклами плавали красивые и ненужные рыбы с большими грустными глазами.

Для такого продуманного и изящно выдержанного интерьера вместо аквариума больше подошел бы тонконогий шпиц или стриженный под игрушечного льва пудель. Но хозяйка квартиры руководствовалась мудрым принципом, что держать в наши дни собаку — ненужная роскошь, если отлаиваться человеку всегда приходится самому. Рыбки же были молчаливы, не портили мебель, не оставляли шерсть на леопардовой синтетике и не требовали вечерне-утренних выгулок.

С высоты восемнадцатого этажа жизнь видится такой, какой хочется ее представлять человеку. Все прочие люди кажутся по сравнению с тобой маленькими и невзрачными. Кроны деревьев, кусты и трава на скверах и газонах с такой высоты смотрятся нарядными, мягко мохнатенькими и аккуратными, как передничек первоклассницы, шествующей на первый в жизни урок. Даже машины разных моделей и цветов, приткнувшиеся к мостовым, выглядят с высоты не нахальными, стреляющими удушливыми выхлопами колесницами, норовящими сбить тебя с ног у каждого светофора, а безобидными игрушечными автомобильчиками.

В окно был виден и кусок втиснутой в гранит городской реки. И на реку с восемнадцати этажей высоты тоже было хорошо глядеть и думать, что вода, загнанная в тесное ложе из камня, все равно несет к тебе издалека первозданную силу и чистоту родивших ее лесов, полей, родников и мшистых ложбинок, несет дуновение живей природы, угнетенной в городе асфальтом, камнем, кирпичом и бетоном.

Вечерело. За окном неспешно вызревали сумерки и тихо, по-кошачьи, подступала медленная летняя ночь. Густела в подворотнях и под горбатыми мостами, наливала сутемью узкие проулки, скверы и парки. Пепельно-серебристый свет летнего вечера ложился тихо и мягко, а высокие плоские облака, розовеющие в закатных лучах, казались роскошными перьями, потерянными сказочными птицами.

— Да нет, ничего я, Надюша, не темню. Просто есть не телефонные вопросы, — ответила Нателла не в меру любопытствующей подруге.

Разговор уже длился добрый час, и конца ему пока не виделось. Телефон хозяйка квартиры всегда использовала на полную мощность. По складу характера ей требовался максимум человеческого общения. Одиночество она переносило плохо, сразу же начинала ощущать собственную неуверенность и какую-то непонятную беспомощность в самых простых и элементарных действиях.

Уже многое было сказано, но еще больше осталось за пределами дружественного телефонного общения. И не потому, что Нателла боялась доверить собственные тайны телефонным проводам. За свое существование терпеливые провода наслушались столько женских тайн, что будь они чувствующими, принимай эти тайны близко к своей электрической душе, у них то и дело вдрызг разлетались бы самые надежные предохранители и с надрывными стонами лопались бы прочнейшие стальные жилы кабелей. На этом фоне разговор Нателлы Липченко с близкой подружкой был просто лепетом пятиклассника, признающегося в уничтожении на страницах дневника двойки по русскому языку или арифметике.

Липченко была уверена в скромности автоматической телефонной связи. Если телефонная автоматика и услышит ненароком что-нибудь лишнее, то, славу богу, не растрезвонит сотне людей. А близкие подруги, случается, поступают наоборот: услышат мало, а наговорят столько, что диву даешься. Особенно если их доверительно предупредить, что говорится, мол, все это по строгому секрету.

Нет, красивым женщинам и близким подругам секреты доверять категорически нельзя. Если уж тебя секрет распирает и требует немедленного выхода, много проще и безопаснее открыть его попутчику в трамвае или соседу по очереди в молочном отделе гастронома.

— Уж не получила ли ты, Нателлочка, в Заборске предложение руки и сердца? — настойчиво пробивался в трубке голосок подруги, учуявшей, что рассказывается явно не все.

Нателла снова уклонилась от ответа и переменила тему задушевного телефонного общения.

— Я же туда в командировку ездила, Надюша… В служебную командировку. Ездила под надзором собственного шефа и в компании с таким типчиком, как Шевлягин, который умеет говорить женщинам только одни неприятные слова…

Заборская командировка, в отличие от других тусклых служебных вояжей, была нашпигована на сей раз новостями, как деликатесная колбаса натуральным мясом. Однако новости различались между собой по содержанию, значению и важности. То, что относилось к производственной деятельности славного ОКБ, к спорам с Шевлягиным и прочим повседневным аспектам человеческого общения, Нателла готова была выкладывать подруге хоть до утренней зари.

Но было в заборской командировке и такое, о чем Липченко умолчала бы и положив на плаху свою белокурую голову.

— Чем я вечерами занималась?.. И делом, и в ресторане ужинала. Да, в компании. А потом? Представь себе, что потом я поехала на завод. Честное пионерское, Надюшка… Ну почему обязательно дуреха? Может быть, как раз и наоборот.

Отделавшись в тот вечер от оскорбленного в лучших чувствах Золотухина, Нателла и Андрей Алексеевич вышли из ресторана и на первом же повороте уткнулись в щит с выцветшей надписью, крупными буквами возвещавшей, что по вечерам в местном парке проводятся танцы под инструментальный оркестр.

А почему бы, собственно говоря, окончив служебные дела, не махнуть на вечерние танцы тридцатидвухлетнему холостому начальнику ОКБ и привлекательной, полной молодых сил и задора незамужней руководительнице группы смазки и гидравлики.

Мысль была так неожиданна и подкатила так синхронно, что начальник и подчиненная остановились, словно наткнувшись на невидимый шлагбаум, и уставились друг на друга.

Но судьба не дозволила им свершить столь легкомысленный поступок и уронить непродуманными действиями высокий столичный авторитет. А такое могло случиться потому, что гости не были знакомы с тонкостями заборского этикета. Не знали, что по неписаным, но строгим правилам на деревянный, истоптанный юными ногами круг посреди городского парка вечерами могли появляться лишь лица обоего пола в возрасте от шестнадцати до двадцати двух лет с незаконченным средним или таким же высшим образованием.

Перст судьбы, сохранивший авторитет, явился со скрипом тормозов в виде директора завода Кичигина, предложившего подвезти до гостиницы.

— А мы на танцы хотим идти! — весело отказала Нателла Липченко.

Кичигин ужаснулся непростительной затее гостей в представил, какие завтра пойдут веселые разговоры по всему Заборску и как в омуте этих разговоров навсегда канет на дно фамилия начальника ОКБ Готовцева. Это могло случиться. Оглядев попутчицу Андрея, Кичигин подумал, что такие вот, стройные и белокурые, с пушистыми соболиными бровями, угробили многие мужские авторитеты, но сейчас он этого не позволит. По доброте души и по служебной надобности Кичигин не допустит такую дискриминацию представителей уважаемого столичного бюро.

— А мне так нужно с вами посоветоваться, Андрей Алексеевич, — сказал директор заборского завода, приглашающе распахивая дверцы машины. — Может, уделите часок. Я как раз на завод еду. Потолковали бы там на месте. Товарища Липченко по пути в гостиницу завезем… На танцы вы и в Москве можете прогуляться.

— В Москве нам, товарищ Кичигин, не то что на танцы, в Большой театр сходить труднее, чем добраться к Северному полюсу, — с неудовольствием возразила Нателла, не желавшая, чтобы посторонние влезали к ним в компанию. — Лучше уж в Заборске потвистуем… Как, Андрей Алексеевич?

— Хозяева просят… И так мы им пилюлю подкатили…

— Ладно. На завод так на завод. Только я тоже с вами поеду, — решительно заявила Нателла.

Кичигин неодобрительно зыркнул на Липченко, которой тащиться на завод не было никакой надобности, и толку в мужском разговоре от нее тоже ожидать не приходилось. Но выхода не было, и Кичигин довольно складно выразил удовлетворение, что такая интересная женщина согласилась составить им компанию.

В любезность директора Нателла не поверила ни на грош, и ехать на завод ей тоже не хотелось, но женское самолюбие не могло допустить, чтобы сначала Золотухин, а потом Кичигин лишили ее общества шефа в вечернее внеслужебное время. Глупо было упускать не столь уж частую возможность личного контакта с молодым начальником, который был симпатичен Нателле с первого же дня появления в ОКБ. Не только одной ей. Это уточнение Нателла тоже никогда не забывала. К намеченной цели она умела идти, и чем больше на пути вставляли палки в колеса, тем больше ей хотелось достигнуть желаемого.

Расклешив модную польскую юбку, Нателла столь грациозно впорхнула в директорскую «Волгу», что Кичигин с невольной грустью подумал о быстротекущем времени, которое с крокодильской жадностью поглощали заводские заботы, не оставляя и единого часа на то, что в обыденности зовется туманно и просто — личной жизнью.

Ночной завод удивил малолюдностью и размеренной машинной жизнью. В зеленовато-холодном свете ламп станки казались незнакомыми существами, монотонно выполняющими назначенную им работу. Едва различимые в тусклом свете решетчатые переплеты крыши, казалось, сливались с облачным, без единой звездочки небом, и цех представлялся странным механическим табором, расположившимся посреди земного пространства.

Кичигин задержал гостей на старом пролете, где стояли видавшие виды агрегатные станки.

Готовцев обошел ближний станок и прочитал металлическую товарную марку.

— На четвертый десяток прялочка потянула. Как говорят, в обед сто лет.

— Потому и наваливаемся на обновление оборудования… Крепко ты с «особым мнением» размахнулся, Андрей Алексеевич. Как же нам выбираться из тесного уголка на новом участке, раз мы акт подписали и повесили на свой баланс такой камешек?

— Попытайтесь модернизировать, оснастить автоматическим управлением. Теперь станкам нужны добрые электронные мозги. То, что всучили вам волжане, — это, извини, сейчас каменный век. Станки теряют почти половину мощности.

— Можем и над электронными мозгами подумать, — сказал Кичигин.

— А вы представляете, Виктор Валентинович, что такое электронные мозги?

— В общем и целом.

— Общего и целого тут будет мало, — откликнулась Нателла, не очень понимавшая, для какой надобности Кичигину потребовалось тащить их чуть не в полночь на завод и ради чего они бродят сейчас между станками, здороваются с незнакомыми людьми и ненужными разговорами отвлекают их от работы.

— Да, тут требуется большая конкретность, — поддержал реплику Готовцев и с откровенным намеком посмотрел на часы.

Кичигин то ли не заметил взгляда начальника ОКБ, то ли сознательно игнорировал намек, продолжая вести гостей по узким, между станками, проходам. Самое главное он сказал, когда добрались до расточного участка.

— Возьмитесь, Андрей Алексеевич, приспособить к ним электронные мозги. По гроб буду обязан. Самое узкое место этот участок… Деньги у нас есть, все остальное я из-под земли добуду. По-человечески прошу — помогите…

Готовцев удивился искренности и горячности просьбы и решительно отказал.

— Рад, но не имею никакой возможности. Наши, конструкторские мощности расписаны на пять лет вперед.

— А если за счет мобилизации внутренних резервов… Не обидели бы мы ваших товарищей. И условия бы создали, и насчет остального подумали.

— Не могу, Виктор Валентинович, не могу.

Андрей Алексеевич говорил правду: конструкторские мощности действительно были расписаны вперед, если не на пять лет, то на три года наверняка. Внутренние ресурсы у начальника ОКБ, как и у всякого предусмотрительного руководителя, естественно, имелись, но расходовать их на помощь заборчанам тоже было нельзя. Ресурсы Готовцев бережливо собирал для своего главного дела, которое он вынашивал с того самого дня, как расписался в приказе о назначении на должность начальника ОКБ и подумал, что новое положение обеспечит ему творческий простор. Два года он исподволь готовил свой главный шаг, дотошно анализировал пути подхода к решению, скрупулезно разрабатывал свою стратегию, тая ее от окружающих с той расчетливой хитростью, с какой птица оберегает сеголеток, пока они не «встанут на крыло». Андрея Алексеевича, наверное, можно было упрекнуть в излишней скрытности и таинственности, но, если разобраться, следовало признать, что поступал он в данном случае осмотрительно, с той житейской мудростью, которая всегда помогает добиться результатов.

Необдуманная поспешность вредна. Неписаная человеческая история знает факт, когда довелось пострадать простодушному и скромному человеку, возмечтавшему вырастить в городской квартире с совмещенным санузлом, редкий кактус цефалоцереус. Скромный и застенчивый вдовец, рядовой счетный работник снабженческой конторы, решил выпестовать экзотическое растение дальних стран, чтобы однажды полюбоваться дивным и скоротечным цветком, который, как некое солнце, осветит его жизнь и сделает ее красивее. Скромная затея обернулась для мечтателя многими неприятностями лишь потому, что он доверчиво и преждевременно рассказал о ней окружающим. Это посеяло зависть в души тех, кто не догадался выносить мечту о цветке кактуса цефалоцереуса. Они стали посматривать на скромного счетного работника, как на выскочку. Человек рассказал о своей мечте начальникам снабженческой конторы, и те начали сомневаться, может ли он, как требуют задачи текущего момента, отдавать все силы выполнению ответственной счетной работы? Вдруг этот кактус так ему заморочит голову, что в месячной отчетности о движении фондов обнаружатся ошибки или, хуже того, она будет представляться с опозданиями. Человек рассказал о своей мечте соседям, те кинулись к энциклопедии и там прочитали, что кактусы могут достигать громадных размеров и некоторые из них опыляются летучими мышами. А вдруг этот цефалоцереус относится именно к таким видам, что может проткнуть потолок верхнего соседа или для его опыления придется развести в общественном подъезде колонию летучих мышей.

Скромный мечтатель еще не раздобыл черенка, чтобы посадить кактус, а местком уже отказал ему в выдаче соцстраховской путевки. Кто же, в самом деле, будет давать путевку со скидкой человеку, который так обеспечен, что ему не хватает лишь какого-то кактуса? Уж лучше дать скидку делопроизводителю Телятниковой, финансы которой подорвала покупка новой шубы. Начальство лишило мечтателя квартальной премии, поскольку он явно отвлекался от прямых служебных обязанностей, а соседи по подъезду обратились к общественности с заявлением о невозможности проживания рядом с человеком, намеревающимся развести в подъезде колонию антисанитарных грызунов.

Остался неизвестным конец этой житейской истории, но, заключая, можно с большой достоверностью предположить, что в квартире мечтателя так и не расцвел дивный цветок цефалоцереуса.

Всему должно быть свое время, и глубоко мудра пословица, что поспешишь — людей насмешишь.

Поглядев на часы, Нателла Константиновна невежливо прервала разговор с любопытной и словоохотливой приятельницей и томно потянулась на леопардовой синтетике, пристроив телефонный аппарат возле крутого, полного бедра.

Минут через пять телефон зазвонил, и это был тот самый звонок, ради которого Нателла пасла переговорный аппарат рядом с собой, ради которого она сегодня, возвратившись с работы, переоделась не в обычный домашний халат, а добыла из стенного шкафа нарядное платье и полчаса колдовала перед зеркалом, умело совершенствуя собственный фасад. Ради этого звонка она категорически отказала в личном свидании приятельнице, которой хотелось выложить свои «нетелефонные» новости, а еще больше разузнать чужие.

— Да… Слушаю, — напевно откликнулась в трубку Нателла. — Ну конечно, жду… Через полчаса? Хорошо, Андрюша.

Давно известно, что о некоторых вещах матери узнают последними. Трудно представить, как выдержала бы Екатерина Ивановна вдобавок к работе, домашним хлопотам и общественной деятельности все подробности попыток поймать младшим сыном «синюю птицу». Сколько бы пришлось волноваться, сколько бы пришлось по-пустому растратить нервных клеток, если бы ей были известны все увлечения Николая и все разочарования в них, потому что при более подробном знакомстве они не выдерживали его требований по внешним данным, умственным способностям, характеру и прочему. Как дорого бы стоили Екатерине Ивановне общения с отвергнутыми «синими птицами», которые категорически не хотели улетать от охотника, и ему приходилось выдерживать настоящие психологические сражения, посильные лишь нерасшатанным нервам двадцатитрехлетнего мужчины, закалившего к тому же здоровье футболом, легкой атлетикой и бегом на дальние дистанции.

В полном неведении находилась мать и в отношении матримониальных настроений старшего сына, считала его чуть ли не женоненавистником и глубоко расстраивалась по поводу его мужской неустроенности.

Никто порой так глубоко не заблуждается, как матери. Андрей не был женоненавистником, и ему были присущи все естественные мужские устремления. Более того, последнее время он даже понимал, что ему нужно жениться, хотя и никак не мог объяснить себе, почему непременно ему это следует сделать.

Затянувшаяся отсрочка здесь объяснялась прозаически: у Андрея Готовцева просто никогда не хватало времени на устройство личных дел. Еще в старших классах он увлекся занятиями машиностроительного кружка в районном Доме пионеров и решил непременно поступать в станкостроительный институт. Но случилось так, что на конкурсных экзаменах он не добрал половину балла, и вместо института отец отвел его на станкозавод, где работал старшим мастером, и в институте Андрею пришлось заниматься по вечерам. Затем он увлекся идеей автоматических станочных линий, стал работать в научно-исследовательском институте и заочно «вытягивать» кандидатскую диссертацию по этим линиям. Так он пропускал одну за другой цветущие молодые весны, пропускал возможность найти свою «синюю птицу» и свить уютное семейное гнездышко. После защиты диссертации подкатило руководство ОКБ, депутатство, заседания в бесчисленных комиссиях, всепожирающая текучка, командировки. Все это оплело такой паутиной, в которой Андрей Готовцев едва барахтался, отодвинув на задворки все прочие вопросы.

Теперь же ему предоставилась полная возможность устроить личные дела без особых хлопот и ненужных трат времени. Влюбляться по уши, бегать с цветами на свидания и совершать прочие нелепые действия Андрей Готовцев не собирался. В век электронных машин, космических скоростей и могучего шествия научно-технической революции ему казалась ненужной, старомодной, а главное — нерациональной бытовавшая форма проявления чувств и слишком затяжной процесс подбора спутницы жизни. Андрей читал в книгах и не раз был очевидцем, что самый тщательный выбор и самое длительное знакомство тоже не гарантируют положительный результат и порой приводят к жесточайшим ошибкам.

По убеждениям Андрея, в тонких душевных делах властвовала лишь случайность, совершенно независимая от метода и длительности времени, затраченного на индивидуальный подбор. Раз так, то и не следовало попусту транжирить время и расходовать собственную энергию. Рационально мыслящие люди начинают уже передавать решение подобных вопросов электронным автоматам, бесстрастно анализирующим разносторонние вводные и на уровне высших достижений кибернетической науки, дополненной углубленной психологической и социальной информацией, выдающим неопровержимые данные, что к твоему росту в сто восемьдесят пять сантиметров, служебному положению, получаемой зарплате, квартирным условиям, интеллектуальному уровню, увлеченности видами искусства лучше всего подходит женщина ростом сто шестьдесят восемь сантиметров, с глазами орехового цвета, таким-то объемом талии, уровнем образования, такими-то интересами в области изобразительного искусства и монументальной скульптуры, такой-то склонностью к общественной жизни и опытом ведения домашнего хозяйства.

Безусловно, автоматика тоже может ошибаться. Но вероятность ошибок здесь ничуть не меньше, чем при индивидуальном отборе. Так что конечные результаты в целом уравниваются, а выигрыш во времени получается значительный. Остается только пожалеть, что электронный метод решения проблем личной жизни так и не может выйти из стадии теоретических разработок и полемических статей в популярных изданиях. Критикуя традиционные и устаревшие способы, оставляющие, как свидетельствуют статистические выкладки, в одиночестве очень много прекрасных женщин и почти такое же количество столь же прекрасных тоскующих о спутнице жизни мужчин, которым лень оторваться от телевизионного хоккея или футбола для устройства личных дел, мы так и не можем поставить на оживленных перекрестках электронных машинных свах. Не можем установить так нужных автоматов, которые при наборе соответствующего номера выдавали бы решения по личным проблемам без лишних хлопот, беготни, волнений и пустых трат быстро текущего времени.

Когда традиции отходят, а новое запаздывает, вакуум всегда начинает заполняться самодеятельностью и партизанщиной.

Так случилось и у Андрея Готовцева. Сам того не предполагая, он предрешил личные проблемы в те ночные часы, когда директор Кичигин, убедившись в бесполезности попыток уговорить москвичей, отвез их к гостинице, деревянной, с резными наличниками на окнах, уютно поскрипывающими половицами, потрясающей чистотой в местах общественного пользования, толстыми и добродушными дежурными, охотно рассказывающими заборские новости, с индивидуально испеченными пирожками с капустной начинкой в крохотном буфете.

Северная ночь была тревожна и прозрачна. По вечерам небо протяжно горело закатным светом, в котором сочнее видятся краски, отчетливее контуры и рельефнее предметы. Леса на спинах дальних горбатых сопок медленно и неохотно погружались в подступающую ночь. Лишь к полуночи, словно устав, съеживалась на небе брусничная полоса невидимого уже солнца и неприметно гасла, родив зыбкий, дымчатый свет. Тогда трудно было понять — то ли это ночь, смешавшаяся с отошедшим днем, то ли новый, нарождающийся день, еще затуманенный ночью. Светлая, не набирающая силы, она непривычно будоражила, мешала спать, навевала непонятные желания и томила странными предчувствиями.

Хуже того — толкала людей на необдуманные поступки.

Миновав полутемный холл, где на диване безмятежным сном спала очередная тугощекая дежурная, Андрей и Нателла поднялись по лестничке на второй этаж. Здесь были прямоугольники гостиничных дверей, за которыми отдыхали утомившиеся в дневных делах временные постояльцы. Скрип половиц в пустынном коридоре был так отчетлив, что Андрей и Нателла, не сговариваясь, замедлили шаги и пошли мягкой, словно крадущейся походкой. Когда Андрей хотел что-то сказать, Нателла предостерегающе приложила палец к полуоткрытому рту.

Так они добрались до комнаты со счастливым номером «двенадцать», в которой проживал начальник ОКБ. Расшатанный дверной замок был с причудами, и Андрею иной раз приходилось по нескольку минут возиться, чтобы истертый ключ нашел в металлическом нутре единственное место и отвел язык защелки.

На сей раз дверь открылась с полуоборота. Нателла хотела попрощаться, но Андрей приглашающе отступил на полшага. Нателла ощутила внезапный озноб, словно по коридору вдруг потянуло сквознячком, почувствовала, что сердце ее замерло, а потом забилось где-то под самым горлом и невидимо в полутьме запламенели уши. Вздохнув глубоко, как купальщик, ныряющий в глубину незнакомого омута, она шагнула в номер.

— Огорошил ты Кичигина отказом, — скрывая растерянность и нахлынувшее волнение, сказала она за дверью. — Он ведь надеялся нас уговорить… Таких, как Кичигин, надо остерегаться. Они сразу могут сделать тебя мучеником идеи.

— А ты не хочешь за идеи мучиться?

— Я хочу просто нормально жить.

Это были последние слова, сказанные на тему, относящуюся к производственной деятельности. Готовцев зло дернул вдруг заклинившийся в замке ключ, подошел к Нателле и положил на ее плечи сильные руки с тонкими запястьями.

Возвратившись в Москву, она три немыслимо долгих вечера неотлучно держала рядом с собой телефонный аппарат, дожидаясь звонка. Расстраивалась и злилась, что Готовцев опять с головой ушел в рабочие дела. Готова была плакать от сознания, что он, наверное, так и не найдет для нее нужных слов, не сообразит сказать, как она ему дорога, что от такого сухаря она никогда не услышит пустячных, но нужных и дорогих слов, какие обычно говорят женщинам. Иной раз искренне, иной раз, находясь под мимолетно нахлынувшими чувствами, иногда расчетливо и лживо. Но их слушают, им верят.

Нателла расстраивалась, огорчалась, но не казнила себя укорами за стремительность случившегося в заборской гостинице. Втайне ведь она хотела, чтобы такое произошло. Была убеждена, что ему требуется именно такая вот женщина, умеющая не задавать лишних вопросов, не копаться в душе, ни в своей собственной, ни тем более мужской. Знала, наверное, что если и не дорога Андрею, то нужна ему. И Андрей был ей нужен. Это был ее долгожданный шанс, и упустить его было непростительной глупостью.

— Мне хочется иной раз быть на месте твоего кульмана.

— Чудачка…

— Нет, Андрюша, я самая обыкновенная женщина. И замуж мне, дурехе, надо было выйти в двадцать лет… С возрастом такое делать труднее.

— Почему?

— Повышаются запросы.

— Какие же?

— Хочется, чтобы тебя хоть немножечко, хоть самую капельку любили, — тихим голосом призналась Нателла и подумала, почему-то наваливается вдруг на нее щемящая сентиментальность, наваливаются те благоглупости, без которых, она считала, может обойтись, а они полезли наружу, и не было сил их остановить.

— Спасибо, дорогой мой, за предложение руки и сердца… Ты порядочный мужик, Андрюша. Но мне надо подумать.

«Боже мой, что я несу?» — ужаснулась Нателла собственным словам.

— Над чем же теперь думать?

— Хотя бы над тем, не превратилась ли я из женщины просто в руководителя конструкторской группы. Последние пять лет я только и делаю, что сочиняю протоколы согласования и пишу акты проверки… Да и с тобой мы чаще разговариваем так, словно уточняем чертежи… А мне так хочется родить сына, Андрюша… Розового и слюнявого мальчишку.

Андрей обнял Нателлу и поцеловал ее в припухлые сочные губы, погладил обнаженное плечо.

— У нас будет не один сын, Ната… И рассуждений я твоих не понимаю. Ты ведь мне жена.

— Любовница, Андрюша… Любовница, и это много лучше. И точнее. А жена тебе — твоя работа. Вот кто моя самая главная соперница… Планы, сроки, графики, выдачи… Неужели никто не может сообразить, что из-за всего этого бабы у нас теперь меньше рожают детей. Это же страшнее, чем бомбы и рак… В детстве я видела много красивых снов, а в жизни почему-то ни один из них не сбывается… Поцелуй меня еще раз, дорогой… А все-таки вы, мужики, большие недоумки.

— Интересный вывод.

— Ничего в нем нет интересного. Просто нам иной раз хочется чертовинки… Чтобы костюм в ломбард заложили и притащили к Новому году букет роз. Чтобы на одну ночь прилетели из Якутска… А недоумки потому, что не можете сообразить, как вам заплатили бы за эти розы и за такую ночь… Извини, я хочу быть благоразумной и рациональной, но у меня почему-то сейчас никак это не получается.

Глава 5. Союз коня и всадника

Не просто было найти четкую формулу, определяющую отношения партнеров по сотрудничеству в сложной конструкторской работе ОКБ и станкостроительного завода, на котором конструкторские идеи должны обретать осязаемое выражение в виде опытных и экспериментальных узлов будущей станочной линии, проходить проверку в эксплуатации и доводку для окончательного совершенствования конструкции перед выдачей рабочих чертежей.

Чаще других в таких случаях вспоминают изречение насчет союза коня и всадника. Но при подробном рассмотрении оно требует внесения существенных корректив. Союз, конечно, имеется бесспорный: общее дело, общие цели, нерасторжимые связи, определенные обычно приказом министерства, устанавливающим для сторон узы столь же прочные, как брак по католическому обряду. ОКБ сочинял за кульманами разные технические новинки, а станкозавод должен воплощать эти новинки в металл. При первом взгляде в таком союзе всадником вроде бы выступало ОКБ, усевшееся на спину завода и управляющее в такой паре внедрением в практику станкостроения технических новшеств и понукавшего производственников к скорейшему усвоению передовых идей.

Однако конь в данном союзе был обычно настроен критически. По его твердому убеждению, понукания конструкторов были ненужными и бестолковыми, занимали пустяковыми делами дефицитные производственные мощности, вынуждали расходовать ценные материалы ради придумок, которые, случалось, оказывались элементарным пшиком. То, что конструкторам складно рисовалось на ватманах, воплотившись в металл, вдруг начинало скрежетать, завывать, крошить зубья шестерен, свертывать валы по причине ошибочно рассчитанных динамических нагрузок и неудачных сочленений.

Директор станкозавода Максим Максимович Агапов считал, что экспериментальный участок, который его обязали организовать по приказу вышестоящих инстанций в механическом цехе, нужен был славному коллективу станкостроителей так, как раку гоночный велосипед. Что приказ в данном случае пришил к добротному и ладно скроенному станкостроительному пиджаку третий рукав, хозяину не нужный, мешающий при каждом движении и портивший гармонию. Агапов горел тайным желанием отмахнуть к чертям собачьим этот рукав, мешавший главному делу. Завод добрых четыре десятка лет выпускал токарные станки. Начинал с простеньких отечественных дипов, гордое название которых «Догнать и перегнать» теперь уже никто и не расшифровывает, а сейчас выпускал их современные модификации и в том видел свое основное назначение. Выпуском станков завод отчитывался о выполнении и перевыполнении плана, получал премии, возможность образовывать заводские фонды, строить и совершенствовать заводскую базу отдыха и выдавать передовикам производства и другим заслуженным членам коллектива путевки со скидкой и единовременную помощь.

От экспериментальных и опытных работ станкостроители получали пользы столько же, сколько шерсти от крокодила. Более того, из-за склочной натуры ОКБ и их систематических кляуз на технических и производственных совещаниях в адрес Агапова то и дело записывались в протоколы оскорбительные формулировки вроде: «…отметить отставание», «…обратить внимание на задержку», «…предупредить о необходимости скорейшего завершения…».

Максим Максимович обижался на такие записи, искренне расстраивался по поводу нескончаемых конструкторских жалоб, но считал, что до инфаркта или гипертонической болезни эти подковырки не доведут. Указующим протокольным бумагам он тоже не придавал особого значения, понимая, что спрос с него будет за станки, а не за экспериментальные работы. Если он на космическом уровне выполнит все капризы конструкторов, воплотит в металл не только их настоящие идеи, но и будущие, а производственную программу завалит, никто не оценит благородного устремления активно помочь внедрению новейших достижений в области автоматизированных станочных линий. Будет здесь уже не протокольная запись, а приказ с самым натуральным выговором за срыв плана, а любимый коллектив станкостроителей оставят без премии и отчислений в заводские фонды. Это, в свою очередь, вызовет здоровую критику снизу, от которой Агапову тоже придется не сладко.

Если же он выполнит план по станкам и сорвет задание по экспериментальным и опытным работам, прибавится всего лишь бумага с записью о необходимости обратить внимание директора завода на отставание работ и так далее. Бумаг таких у него накопилось столько, что, случись дефицит в обойной промышленности, ими запросто можно оклеить кабинет.

Всякий раз, оказываясь в механическом цехе, Максим Максимович с душевной болью глядел на участок экспериментальных и опытных работ, отхвативший от здорового производственного каравая увесистую горбушку. Механический задыхался от немыслимой тесноты, а тут гуляло под несто́ящим делом несколько сотен квадратных метров.

Как и многим заводам, имеющим солидный возрастной стаж, станкостроительному была мала одежка, скроенная в давние годы. Заводские ноги теперь вылезали из спроектированных в тридцатые годы штанов, узкоплечий производственный пиджак жал и трещал по всем швам. Последнее время Агапов бился смертным боем, чтобы увеличить производственные мощности, построить два, а еще бы лучше пять новых цеховых корпусов, оборудовать их на самом современном уровне, перейти на выпуск станков новейшей конструкции и еще выше поднять славу станкостроителей и собственный авторитет. Перестать ходить в министерских «середнячках», а перейти в руководители такого ранга, которые со спокойной душой обходят главковскую и прочую мелюзгу и решают вопросы при личных встречах с заместителем министра, а то и напрямую с министром.

Настойчивость и энергия Агапова наконец-то сдвинули с места тяжеленный камень строительства. В самой ближней перспективе станкостроители должны получить соответствующие ассигнования, лимиты по труду, материальные ресурсы и все остальное, что нужно для капитальных вложений.

Но прежде всего требовалось решить вопрос об отводе необходимого земельного участка. Дело это было непростое. Во-первых, потому, что строительство промышленных объектов в городской черте запрещалось, во-вторых, потому, что развивающееся жилищное строительство окружило бывший когда-то на окраине станкостроительный завод многоэтажными громадинами, помогающими решать проблему обеспечения каждой семьи отдельной благоустроенной квартирой.

Однако Агапов верил в успех задуманного. Участок был нужен не для нового строительства, а для расширения существующих производственных мощностей, что далеко неоднозначно и, строго говоря, не подпадало под существующий запрет нового строительства. И земельный участок он просит отвести не для собственной дачи или индивидуального гаража, а для увеличения выпуска станков, в которых нуждается народное хозяйство и которые год назад на специализированной выставке получили диплом второй степени.

Несмотря на критическое отношение к поползновениям неуемных конструкторских деятелей, Максима Максимовича нельзя было упрекнуть в пренебрежительном отношении к современным достижениям науки и техники. На станкозаводе внедрялись и механизация трудоемких работ, и резцы с твердосплавами, и шлифовка с повышенными точностями. Техническая библиотека насчитывала почти десять тысяч названий, функционировало научно-техническое общество, и сам Агапов, несмотря на то, что ему уже перевалило за шестьдесят, регулярно просматривал журналы по станкостроению.

Вместе с тем директор завода был убежденным сторонником рационального разделения общественного труда. Дело завода было производить станки, а задача ОКБ — конструировать станочные линии, выдавать рабочие чертежи без ляпов и огрехов, преподносить собственные идеи в таком виде, чтобы можно было работать с листа, с ватмана или кальки, а не сочинять подозрительные творения и не тащить их для проверки в экспериментальном и опытном порядке. Надо же беречь человеческий труд. Если делать так, как хотят конструкторы, то портной до пошивки настоящего костюма должен сначала сварганить тебе опытный, и ты ему за тот костюм должен отсчитать денежки из своего кармана, а потом еще за окончательный вариант выложить.

Агапов полагал, что каждый на своем месте так должен выполнять свою работу, чтобы она получалась с первого раза. Если ты так работать не способен, то уступи, как вежливо говорится, место другому. Потому придумки конструкторов насчет изготовления экспериментальных и опытных образцов он считал ненужными и поощрять такие прихоти не собирался.

Максим Максимович совершал ежедневный утренний обход производства. Обход этот был традиционным. Хоть и мечтал Агапов вывести завод в число станкостроительных гигантов, пока его легко можно было окинуть директорским глазом — полдесятка цехов да столько же подсобных подразделений.

Но сложностей и неувязок здесь тоже хватало. Сегодня в механическом при обработке станины вдруг вылезла внутренняя литейная раковина. Когда директор добрался до цеха, там уже табунилась возле фрезерного станка встревоженная группа людей, в которой издали выделялся долговязой и нескладной фигурой старший мастер Готовцев.

— Что у вас туг? В брак запахали?

— Литейная раковина, Максим Максимович, — сердито ответил Готовцев, ткнув пальцем в округлую чугунную оспину, глубоко уходящую в металл. — Не заваришь ведь такую бандуру… Собственную литейку надо заводить, а мы кота в мешке всякий раз покупаем, а потом вот маемся с такими подарочками… Сколько было говорено о литье… На языке уже мозоль набилась.

Готовцев говорил сердито и не в лад словам размахивал длинными руками с крупными мослатыми ладонями.

— Заготовка же для двести восемнадцатого заказа, Максим Максимович. Полетел теперь заказик, и план по цеху тоже полетел из-за распроклятой раковины. Последняя неделя идет, а тут выскочил прыщ на заднем месте.

— Поставьте другую заготовку.

— Нет другой, Максим Максимович. Все, что были, уже давно пошли в работу, а новую партию отгрузят литейщики только в следующем месяце. Вы же знаете, что этих деятелей не прошибешь. У них, видите ли, строгая ритмичность производства, и они ее никак не могут нарушать. Мы разве не желаем работать ритмично? Рады бы, да вон у нас какие ухабины выскакивают на дороге. Не по нашей же вине… Не дадут новую заготовку.

— Не дадут, — согласился Агапов.

Природа не наградила Максима Максимовича высоким ростом, но справедливо отмерила ему объем, полагающийся нормальному человеку. Недостаток роста у директора компенсировался за счет толщины. Внешне Максим Максимович чем-то смахивал на банковский сейф, к которому прилепили округлую, выбритую до синевы лысину головы, поставили на короткие подпорки, а дверцу сделали такой выпуклой, что каждый, обозревая Максима Максимовича, невольно опасался за целостность пуговиц на своем пиджаке.

— Ничего ведь теперь не поправишь… Полетит план по цеху.

В словах старшего мастера сквозили огорчение, просьба о помощи и бесхитростная вера в могущество руководителя, который на две, а может, и на три головы выше рядового старшего мастера, у которого есть власть, опыт решения и не таких вопросов, как литейная раковина, выскочившая на заготовке.

Агапов оправдал надежды подчиненного. Зоркие, все примечающие директорские глаза скользнули окрест и увидели выход. Рядом, на экспериментальном участке, в штабеле заготовок, с завидным терпением ожидающих очереди на механическую обработку, они высмотрели точь-в-точь такую же по конфигурации заготовку, на какой вскрылась злополучная раковина.

Заложив руки за спину и энергично наклонив голову, что сразу Агапова сделало похожим на бодливого быка, директор прошел на экспериментальный участок, спросил мастера.

— Эту хреновину ты для чего бережешь, Васильев?

— Опытный узел по горизонтальной сверловке… Восьмой месяц дожидается, Максим Максимович… Дайте команду механическому. Срамота ведь…

— Дам команду, Васильев. Немедленно дам… Цех надо выручить, коллектив. Литейный брак выскочил в механическом, и все у них полетело. Знаешь, какое сегодня число?.. Возьмут они у тебя эту заготовку. Ну, скажем, временно возьмут. Вроде как взаймы. А через пару недель обратно ее в твой штабелек положат и никаких делов.

— Права не имеем, Максим Максимович. Заготовки ведь не наши. ОКБ за них деньги платило, и у нас они на ответственном хранении… Я за них расписывался. А вдруг придут из ОКБ и углядят, что не хватает? Вы же мне сами тогда опять выговор вкатаете.

— Вкатаю, Васильев, — печально согласился Агапов. — Если из ОКБ увидят, нельзя мне будет тебя без выговора оставлять. Придется тебе влепить за халатное отношение к обязанностям.

— Вот работка досталась… Не хуже иных вкалываешь а что получается? Других за всякое геройство на доску Почета, а Васильеву — выговор.

— Разве в твоем выговоре дело? Сорвем план по механическому, сколько людей без премии оставим? Ты об этом подумай… Сам ведь ты тоже премию потеряешь. Вот и прикинь, что тебе больше подходит: выговор или премия за месяц?

Мастер Васильев поскреб щеку согнутым пальцем, произвел счет в уме, скоренько вычислил нужный результат и махнул рукой:

— Забирайте… Только выговор, Максим Максимович, дайте простой, в случае чего. Последний раз закатили строгача и знаете, как было неловко перед народом. И в курилке поддразнивали, и на собраниях вспоминали… Разве я виноват, что мне такая работа досталась? Сколько прошусь, чтобы перевели…

Директору Агапову не впервой было выслушивать жалостливые сетования мастера Васильева. Он заверил, что на сей раз выговор будет простой, и в возмещение морального ущерба безвинно страдающий мастер экспериментального участка Васильев может написать заявление о выдаче единовременной помощи.

Мастер повеселел и махнул крановщице:

— Двигай сюда, Борискина!

Едва Агапов возвратился после утреннего обхода в кабинет, как раздался телефонный звонок Веретенникова, старого и доброго друга. Вместе пришли они по комсомольской путевке семнадцатилетними пареньками на станкостроительный завод. Вместе начали приобщаться к станкам, к токарному мастерству, к заводской жизни. В горький военный год вместе отправились по повестке военкомата на скороспелые военные курсы, получили по сиротской звездочке младших лейтенантов и пошли воевать в один саперный батальон. Посчастливилось им уцелеть и возвратиться на родной завод. С той поры станки стали главным делом в жизни друзей, хотя и пути их несколько разошлись. Веретенников оказался чертежником во вновь образованном конструкторском бюро станкостроения, а Агапов стал мастером в механическом цехе. Затем оба они «вытянули» вечерний станкостроительный институт и по мудрому правилу, что старый друг лучше новых двух, бережно сохраняли дружбу, хотя их производственные интересы последние годы становились все более различными. Агапов тянул заводскую лямку, жесткую и неудобную, как сухая сыромять, которая чуть не до крови растирает кожу, а Веретенников занимался трудом интеллигентным, работой, которую, по мнению Максима Максимовича, можно было делать в белых перчатках и семь потов над ней не проливать.

Последние годы Агапов и Веретенников встречались друг с другом реже. То ли сказывался возраст, делающий людей консервативными и не очень подвижными, то ли была причиной чертоломная занятость Максима Максимовича на работе. Пропадая на заводе с раннего утра и до позднего вечера, Агапов имел столько встреч и разговоров, получал, как модно сейчас говорить, такой поток информации и сам выдавал столь же солидную порцию, что в редкие свободные часы ему и с домашними не хотелось разговаривать.

Внуки у Максима Максимовича уже в школу ходили, а он из-за своей немыслимой работы еще и собственных детей не мог рассмотреть как следует.

Расспрашивая Павла Станиславовича о жизни и обмениваясь с ним мыслями насчет погоды, при изменении которой у старых друзей, случалось, теперь начинали ныть натруженные суставы, Агапов придумывал, как ему выкручиваться, если Веретенников спросит насчет состояния работы по опытному узлу вертикальной сверловки, который станкостроители еще месяц назад должны были изготовить, но выполнить собственное обещание не имели возможности.

— Как наш узелок поживает, Максим? — намеренно равнодушным голосом спросил Веретенников, стараясь изобразить дело так, что спрашивает походя, к случаю, раз уж пришлось разговаривать со старым другом, что главное в их разговоре — это естественное беспокойство о взаимном здоровье и нормальный обмен информацией о событиях текущей жизни.

— Ты чего молчишь, Максимка?.. Алё! Куда ты пропал?

— Здесь я, здесь, — успокоил Агапов друга и сказал, что узелок поживает отлично, что над ним вовсю работают и в самом скором времени конструкторы смогут увидеть его в натуре.

— Ну, спасибо, — с явным удовлетворением в голосе откликнулась телефонная трубка. — Андрей Алексеевич хотел к тебе нагрянуть, а я его отговорил. Сказал, что позвоню по старой дружбе и выясню все как есть. Если, говорю, там затор, мне директор не откажет в помощи. Не хватит, говорю, у него нахальства для такого дела. Значит, в работе наш узелок?

— Я когда-нибудь тебе врал?

Максим Максимович, в самом деле, не терпел вранья и по возможности старался говорить правду. Однако многоликая директорская служба вынуждала порой лукавить и самых убежденных правдолюбов, утешительно убеждая их, что на свете есть и благородная, так сказать, форма лжи — во спасение, гуманный смысл которой определен заботой о ближних, чтобы не случилось с ними от худой новости нервного стресса.

Сейчас Максим Максимович тоже не врал старому другу, хотя час назад по его личному указанию позаимствовали у конструкторов заготовку из тех, которые ОКБ припасло для изготовления именно этого узла. Агапов говорил Павлу Станиславовичу сущую правду, потому что телефонные собеседники не удосужились уточнить, о каком узелке они говорят. Павел Станиславович, воспитанный на благородных принципах бессмертного творения о славном бароне, не догадался конкретизировать свой вопрос, а Максим Максимович, замороченный заводской текучкой, по собственной инициативе тоже не уточнил предмета разговора. Эта крохотная неувязка позволяла Агапову легко и правдиво отвечать на вопросы друга.

— Заскочил бы как-нибудь вечерком, Паша. Посидели бы, поговорили. Чайку бы хлобыстнули… Надя про тебя уже спрашивала. Чего, говорит, Павлуша, у нас не появляется…

— Ты же раньше десяти с завода не возвращаешься, а я теперь в одиннадцать спать заваливаюсь… Укатали сивку крутые горки… Ладно, Максим, зайду. Непременно зайду. Наденьке от меня поклон… А за узелок особое тебе спасибо. Бывай!

Веретенников поторопился прервать разговор. Поговори они еще минут десять, может возникла бы у них ясность, о чем спрашивает один и о чем отвечает ему второй.

Обмануть честнейшего до скрупулезности старого друга было все равно что обмануть малого ребенка, обмануть собственного пятилетнего внука Леньку Агапова, смотревшего на деда такими обожающими глазами, какими первые христиане смотрели на своих наставников, приобщавших к учению о святой троице.

«Особое спасибо»… Как колючка, воткнутая в чувствительное место, и Максим Максимович сокрушенно подумал, что эта колючка теперь будет надоедливо зудеть. Жил бы Максим Максимович в иной социальной формации, он отыскал бы подходящее изображение с нимбом вокруг головы, бухнулся бы веред ним на колени и искренне попросил прощения за лукавство перед другом. Получил бы, как положено, в обмен на истраченную свечку отпущение невольного греха и обрел спокойствие. А теперь — куда пойдешь и кому такое расскажешь? Послушают и тебе же добавят — вместо отпущения грехов. И правильно добавят.

У барона Мюнхгаузена утки вот так проглатывали одна за другой кусок сала на веревочке и все в конце концов на ней и оказались. Может Агапов на склоне лет тоже обратиться к мудрому литературному творению, как это сделал лет двадцать назад его друг Паша Веретенников?

Столикая, как языческий идол, работа приучила Агапова к рационализации руководящего труда. Без этого он уже давно пустил бы пузыри, запутался в текучке и наворотил кучу глупостей в ценных указаниях. У Максима Максимовича была разработана система, основанная на принципах противопожарной охраны. Папки, лежащие на его столе, были сплошь красного колера, но его густота менялась от важности находящихся бумаг. Начиная от багряного, тревожного, до более спокойного, розового. Багряную папку Максим Максимович открывал каждый день, потому что в ней находились горящие дела. Прочие панки он просматривал через день, раз в неделю, а розовую открывал раз в десять дней.

Сейчас руки Агапова потянулись к багряной папке и извлекли оттуда ходатайство об отводе земельного участка для строительства новых производственных корпусов.

Пальцы набрали знакомое сочетание цифр на телефонном диске, и в трубке не спеша откликнулся голос начальника сектора организации, занимавшегося отводом под застройку дефицитных городских земель.

— Да, ходатайство заместителя министра нами получено, Максим Максимович, — сухо и с достоинством ответил начальник сектора Цыплаков, считавший себя, без сомнения, на голову выше рядового директора завода. — Постараемся вынести на следующее заседание… До этого, естественно, вопрос пройдет депутатскую комиссию… Не вижу оснований для беспокойства… Всего доброго.

Агапов облегченно вздохнул. Кажется, хоть здесь все удачно складывается. Ох и отгрохает он теперь производственные корпуса, выдаст по самым последним достижениям отечественного и мирового зодчества! Чистоту наведет, поставит цветы, всех работающих оденет в халаты.

Если бы Агапов о своих мечтаниях рассказал другу, наверняка бы вспомнил Веретенников любимого барона, отыскавшего в неведомом море сырный остров с молочными реками. Семь молочных рек и две с натуральным пивом. Одна с жигулевским, а вторая с бархатным — выбирай по вкусу, пей — не хочу.

Глава 6. Люди бывают разные

Старуха в желтой кофте с рыхлым, творожистым лицом и пронзительными, бутылочного цвета глазками подошла к двери кабинета Готовцева и внимательно прочитала трафаретку, извещающую о служебном положении депутата. Недовольно поджав губы, возвратилась на место и уселась на стул с такой основательностью, с какой усаживаются на вокзале транзитные пассажиры.

— Худой нам попался депутат, — помолчав, сказала она, обращаясь к соседям по очереди.

— Почему худой? — обеспокоенно встрепенулся парень в тесных джинсах. — Мне говорили, что он внимательный.

— Внимательность в карман не положишь… Потому худой, что бумажками занимается, а другим не может распорядиться… Моей сродственнице повезло. У нее в депутатах ходит торговое начальство. Она у него уже ковер выпросила, а теперь своей Зинке хлопочет дубленку.

— Как же так? — заинтересованно спросила худощавая женщина в соломенной шляпе, фасон которой относился к весьма давнему времени. — Причем тут дубленка? Разве депутаты дубленками распоряжаются?

— Я же вам толкую, что у Арсентьевны в депутатах торговый начальник. Вот она и ходит к нему. Не запретишь ведь избирателю ходить к депутату. Здоровье у Арсентьевны хорошее, и время ей тоже позволяет, потому как на пенсии. Делать, говорит, мне нечего. Чем, говорит, во дворе попусту язык трепать, я, говорит, лишний раз посижу в очереди у депутата. Новости послушаю в сама поговорю. За ковром она шесть раз ходила, а за дубленкой, говорит, сколь потребуется, столько и будет ходить. Сперва, конечно, депутат отказывает, но Арсентьевна права свои понимает. Так допечет, что депутат со своей жены дубленку снимет и ей отдаст. А что? Грубить он избирательнице права не имеет, в приеме тоже не может отказать. Разве ему охота, чтобы люди жалобы писали? Куда ему деться?

— Некуда, — веско подтвердил розоволикий ухоженный старик с массивной резной тростью, смахивающей на папуасскую боевую дубинку, и с пухлым истертым портфелем. — Свои права надо знать. Раз ты депутат-слуга народа, так и служи.

— Верные слова, — согласилась старуха в желтой кофте. — Мне, к примеру, полагается за погибшего сына отдельная квартира, а в райсовете уже четвертый раз отказывают.

— Нет, бабуся, такого закона, — вступил в разговор парень в джинсах. — Не за квартиру же ваш сын погиб на фронте… Как же можно на такой памяти спекулировать?

— Ишь, какие ты слова знаешь! Рано ты им выучился. А я говорю, что есть такой закон. Мне сосед сказывал, а он знающий, который год уже возит начальников на черной «Волге». Есть такое постановление, только его не объявляют, потому что отдельных квартир не хватает. Ты, говорит, соседка, на горло наступай, и тогда райсовет никуда не увильнет.

— Но разве можно верить подобным глупостям? — искренне удивилась женщина в соломенной шляпке.

— Сами небось тоже явились квартирку добывать? — ехидно осведомился старик с портфелем.

— Вот и не квартиру. У меня, хотите знать, очень хорошая комната. Восемнадцать метров с балконом. В малонаселенной квартире.

— Чего же тебя на прием принесло?

— У меня доберман-пинчер… Имеет пять медалей, а жэковские работники прогоняют его со двора, не позволяют прогуливать. Грозят, что на меня наложат штраф. Это же невозможно! Живем в свободном государстве, а во дворе, куда ни повернись, только и видишь объявления. Кошкам, видите ли, гулять не возбраняется, голуби могут, извините, гадить на балконы и карнизы, воробьи в конце концов…

— На слонов тоже запрета ЖЭКи не накладывают, — насмешливо откликнулся парень в джинсах.

— А вы не иронизируйте, молодой человек. Хотела бы я посмотреть, как бы вы иронизировали, оставь вас без туалета. Собака — это живое существо, друг человека… Пять медалей…

— Кобелек, извиняюсь, или сучка?

— Сучка, — вместо владелицы добермана-пинчера ответила старуха в желтой кофте. — Навроде хозяйки. Я уже давно приметила, что городские собак себе в полную масть подбирают… Ишь, как расфуфырилась! Пришла для пса туалет просить. У меня сын на войне погибший…

— Позвольте! — пронзительно, до дрожи в голосе возмутилась владелица добермана-пинчера. — Это…

— Не позволю! — сырым басом перебила старуха. — На улице надо собаку держать. На цепи. Чтобы она добро берегла и на чужих лаяла…

Содержательная и многообещающая дискуссия, начавшая разгораться как костер, куда со всех сторон плещут керосинцем, была прервана депутатом Готовцевым, приглашающе раскрывшим дверь кабинета.

Великий поэт сказал, что человек неисчерпаем, как мир. С каждым новым приемом избирателей Андрей Алексеевич убеждался в глубокой истинности этого изречения. На депутатские приемы приходила сама жизнь, многоликая, живая, противоречивая, скромная и требующая, стеснительная и нахальная, бестолково горячащаяся и затаенно, расчетливо ласковая. Валила и напрямую, и с хитрым, умело спрятанным, корыстолюбивым расчетом. Плакалась и стучала по столу кулаками. Хотела получить, но, бывало, и хотела отдать. Как тот старый, в густой седине с неистребимо заветренной кожей пенсионер, бывший штурман дальнего плавания, пожелавший передать Дворцу пионеров коллекцию диковинных раковин, собранных тремя поколениями моряков дальних плаваний. К удивлению Готовцева, отдать оказалось тоже не просто, и ему вместе с моряком пришлось прошибать невежество чинуши, вознамерившегося раздать коллекцию по зоологическим кабинетам городских школ.

Большей частью на депутатских приемах просили. Квартир, мест в детских садах, восстановления мира в семье, соблюдения правил продажи спиртных напитков в близлежащих магазинах, расселения или соединения, садово-огородных участков. Просили правды и защиты, помощи, совета, а иной раз и простого человеческого сочувствия.

Андрей Алексеевич поневоле становился психологом, научился распознавать людей с первого взгляда, с первых слов, с походки, с манеры усаживаться на стул по приглашению депутата и предопределять ход будущего разговора с тем или иным избирателем. Хотя физиогномистика и относится к числу весьма несолидных наук, вроде гадания на картах или составления гороскопов, но и она теперь была в употреблении депутата Готовцева. Оглядев сегодняшнюю очередь ожидавших приема, Андрей Алексеевич решил, что больше всего времени отнимет у него старуха в желтом.

Первым в кабинет прошел паренек в тесных джинсах. Неуверенно уселся на стул и положил перед Андреем Алексеевичем заявление, написанное каллиграфическим четким почерком.

— У меня и выписки есть из Кодекса о семье и браке, — отрепетированно заговорил парень, вытаскивая из кармана записную книжку. — Вот, пожалуйста, мы, как перспективная семья…

— Прибавление, что ли, наметилось?

Парень откликнулся нормальным человеческим голосом:

— Сказала Танечка… У нас вместе с мамой одна комната. Понимаете? Комната просторная, почти двадцать метров, но одна…

— Раз Танечка сказала, нечего вам Кодекс переписывать и по депутатским приемам ходить. Жене надо больше времени уделять… Пусть Танечка идет в консультацию и получит соответствующую справку. Тогда у вас в райсовете дела по-другому пойдут.

На бланке депутат Готовцев набросал несколько строк, и парень обрадованно выскочил из кабинета. Андрей невольно улыбнулся, представив, как стремительно, перемахивая через несколько ступеней, он стриганет с третьего этажа и кинется к ближайшему автомату, чтобы позвонить о новостях своей Танечке.

Владелице добермана-пинчера Готовцев посоветовал не расстраиваться и не пугаться штрафов, а объединиться с такими же, как она, друзьями четвероногих, проживающими по соседству, создать инициативную группу и потребовать в ЖЭКе решения вопроса о выделении соответствующей территории для прогулок животных.

Старуху в желтой кофте Андрей Алексеевич решил укротить короткими деловыми вопросами, чтобы избежать слезливого многословия.

— Что у вас?

— Вот, заявление принесла. Не дают мне отдельной квартиры, товарищ депутат…

— Где сейчас проживаете?

— Комната у меня…

— Сколько метров?

— Пятнадцать… За убитого сына… Похоронную копию я к заявлению приложила. За сына мне по закону квартира полагается.

Готовцев взял копию давнего извещения о смерти.

— Нет такого закона, товарищ Хохрякова… Читайте, за что ваш сын погиб. За честь и независимость социалистической Родины.

— Я, товарищ депутат, в той бумажке каждую буковку наизусть помню, — неожиданно печальным голосом откликнулась просительница. — Один ведь был у меня Геночка. Разве такое забудешь? Был бы жив, я, может, сейчас вместе с ним в трехкомнатной квартире проживала, внучат бы нянчила. Никого ведь боле у меня на свете не осталось… Тридцать лет лифтершей проработала, а теперь и открытки к празднику никто не пришлет, словечка поздравительного не скажет. Тошнехонько так человеку жить…

Готовцев вдруг сообразил, как не нужны его короткие и деловые вопросы. Не подходят они для разговора с матерью, переживающей обыкновенное человеческое горе. Решительно настроенная, она превратилась вдруг в одинокую старую женщину, носившую неизбывную материнскую печаль и не утратившую остроту потери. Может, и квартира ей была не нужна. Может, ей просто требовалось, чтобы лишний человек выслушал незатейливый рассказ о единственном ее сыне, умном и заботливом, окончившем десятилетку на пятерки и четверки, а в сентябре, одиннадцатого числа, павшем в боях под городом Орлом. Никто теперь, кроме матери, и не помнит, что жил на свете Геннадий Хохряков. Умрет она, и канет в неизвестность имя ее единственного сына. А он был, ходил по земле, радовался, строил планы, любил мать, работающую скромной лифтершей. И теперь она утверждала его имя, его память среди оставшихся людей. Утверждала наивно и нелепо, вписывая Геннадия Степановича Хохрякова в заявления, разносимые ею по приемам.

Андрей Алексеевич терпеливо выслушал Анну Семеновну, сказал, что разберется в ее заявлении, свяжется с военкоматом, что могила сына непременно отыщется и об этом ей сообщат письменно.

— Спасибо вам… Поговорила вот и легче стало. Теперь ведь редко так поговоришь. Все куда-то торопятся, вроде как от смерти хотят убежать. Свои дела делают, а про других никакой заботы нет…

Розоволикий ухоженный старик деловито положил на стол заявление, отпечатанное на десяти страницах машинописного текста.

— Прошу вас, как депутата, поддержать. Много наслышан о вашей отзывчивости и внимании к людям. Ваша ответственная должность…

— В чем я вас должен поддержать?

— Ходатайствую о назначении персональной пенсии за активную и многолетнюю общественную деятельность.

Из объемистого портфеля сама собой, как голубь из рукава циркового фокусника, появилась прошнурованная папка, тут же подвинутая к Готовцеву.

Андрей Алексеевич наугад раскрыл объемистый фолиант, на обложке которого было аккуратно указано количество содержащихся в нем документов.

— Не понимаю, простите… А это зачем?

— Справка, товарищ Готовцев. В двадцать втором году я вел на мельнице кружок политграмоты. Активно, так сказать, пропагандировал Советскую власть. Это нельзя сбрасывать со счетов.

— Бережливый вы человек… Ну а направление на протезирование зубов зачем потребовалось прилагать?

— Вы вчитайтесь, товарищ депутат. Вчитайтесь. Кем оно выдано? Облисполкомом! Ходатайствовали за меня как за ценного работника… В тридцать втором году. Как раз меня тогда направляли в совхоз для общего руководства.

— Как так для общего? Ага… вот написано. «Здоровье не позволяет заниматься усидчивым умственным трудом»… Знающий человек вам эту справку написал. А после совхоза вы где работали?

— На руководящих должностях. Театром заведовал, возглавлял водопровод и канализацию в райцентре, старшим инспектором областного общества слепых… Во время войны был мобилизован на трудовой фронт.

— Да, тоже справка имеется…

Почти часовой разговор между ним и депутатом выявил совершенно различные точки зрения собеседников в вопросе о назначении персональных пенсий, хотя бы и местного значения.

— Рановато вы обюрократились, — с угрожающими нотками в голосе заявил ходатай, укладывая в портфель фолиант, документировавший заслуги на ниве служения обществу. — Буду вынужден сообщить о вашей черствости к людям в соответствующие инстанции.

Готовцев тихо вздохнул, понимая, что угроза непременно будет реализована, что этот хапуга настрочит длиннющую жалобу и придется на ту жалобу писать оправдание, доказывать, что черствости не проявлял, что выставил с приема вымогателя, приноровившегося эксплуатировать Советскую власть, поскольку она запретила эксплуатацию людей. Придется тратить время и нервы, доказывать истину, что черное есть черное, а белое есть белое. А что делать? Быть слугой народа — это не значит ходить по ровненькой, аккуратно заасфальтированной дорожке.

Окончив очередной прием избирателей, Андрей Алексеевич вздохнул с явным облегчением.

Удача! В человеческой жизни она редка, как розовая чайка. Она умеет испытывать терпение, умеет поманить и ускользнуть из-под носа неизвестно куда. Надеяться на удачу — это мечтать о сборе урожая там, где ты не посеял. Искать ее — это пытаться наткнуться на огурец среди капустной грядки, полагая, что именно туда могло свалиться ненароком с неба огуречное зернышко.

И все-таки удача существует на свете. Вера в нее заставляла людей бродить по бескрайней тайге, перемывая сотни тонн песка в надежде, что на дне лотка останутся золотинки, заставляет покупать билеты денежно-вещевой лотереи в надежде получить за тридцать копеек автомобиль «Жигули» и угадать шесть цифр в Спортлото. Удача помогает людям быть оптимистами и активизирует их жизнеутверждающую энергию.

Удачу приходится терпеливо ждать. Она не выскакивает к тебе из-за угла, как стосковавшаяся в разлуке любимая девушка, и не кидается на шею. Умеет долго испытывать твое терпение. Ты уже теряешь в нее веру, а она, вдоволь покапризничав, скромно выходит навстречу. Иной раз удача бывает большая, оглушающая, переворачивающая жизнь, а много чаще — обыденная.

Сегодня удача пришла к Готовцеву в форме повестки, извещающей депутата о заседании комиссии, на котором предстояло рассмотреть ходатайство станкостроительного завода об отводе земельного участка для реконструкции и расширения производственных площадей. К повестке прилагалась копия ходатайства, подписанного директором завода, и план-схема с испрашиваемым для строительства участком.

Андрей Алексеевич достал из папки план своего избирательного округа и внимательно сравнил его со схемой, приложенной к ходатайству. Среди прямоугольников, обозначающих жилые дома, скверы и объекты культурно-бытового назначения, среди пересекающихся лент улиц и переулков были обозначены и корпуса завода, о расширении которого ходатайствовал директор Агапов. Максим Максимович мыслил здраво. Земельный участок для строительства он просил отвести севернее сборочного цеха, где на плане была обозначена пустующая территория.

Бережно, как крупную денежную купюру, Андрей Алексеевич сложил повестку предстоящего заседания депутатской комиссии и спрятал ее в карман.

Служебный день был закончен.

На улице ликовал светлый вечер. Солнце, смягчившее дневной пыл, дотлевало в небе перезревшим, истратившим внутренние силы оранжевым апельсином. Великолепные облака, отретушированные всеми мыслимыми и немыслимыми розовыми оттенками, без движения стыли в поднебесье. Липы в сквере пахли свежими, промытыми недавним дождем листьями, и газоны с зеленой подстриженной травой упрямо не утрачивали первозданный запах речных, пойменных лугов с раздольем сытых трав.

Все это вдруг навалилось на Андрея Готовцева, заставило его умерить шаги, пойти с той ленивенькой развальцей, с какой ходят отдыхающие после трудового дня люди; незримо подчинило его неспешному ритму вечера, сбило логику размышлений, ради которых и отправился сегодня начальник ОКБ домой пешим образом, чтобы обдумать возникшую ситуацию и внимательно, как шахматист, проанализировать позицию, обдумать ходы и комбинации, в результате которых директор Агапов должен был получить мат.

Рассчитать все было не просто, потому что замысел Андрея Алексеевича, хотя и укрепившийся в заборской командировке, продолжая оставаться несколько расплывчатым, не обрел еще четких практических контуров. Выношен он был пока лишь в основных чертах.

Главным было сейчас перейти от размышлений к действиям. Одолеть внутренние сомнения и сделать первый шаг в неизвестность, которая приведет либо к успеху, либо к выговору с занесением в личное дело. Андрей Алексеевич колебался, раздумывал, но знал, что такой шаг он все равно сделает. Характеру его не подходила житейская мудрость, утверждающая, что если держаться подальше от Фени, то и грехов будет помене. Андрей Готовцев понимал, что во всяком деле есть риск и возможность получить синяки. Как и всякий здравомыслящий человек, от лишних оплеух он старался уберечься и хотел обеспечить успех с максимальной возможностью. Должность начальника ОКБ, давшая ему право на творчество, предоставляла полную возможность активных и самостоятельных действий. Они были и увлекательны и опасны, как хождение по не окрепшему еще льду. Такое смешение ощущений привлекало Готовцева, с одной стороны, подталкивая его поторопиться, не откладывать ничего на будущее, с другой — остерегало и призывало к благоразумию.

Вышагивая по теплым плитам тротуара и рассеянно скользя глазами по прохожим, он пытался подчинить мысли главному и отмахнуть в сторону то, что исподволь отвлекало от нужных размышлений. Он не хотел допустить сбой в мыслях, не имел права откликнуться на смущающие душу запахи летнего вечера, на оптические эффекты стынущих в поднебесье облаков, представляющих не что иное, как скопления взвешенной в воздухе водяной пыли, на стук женских каблуков, на девичьи цветастые одеяния…

Но как утверждают распространенные и выверенные временем слова, «слаб человек, и велики беси».

Отвлечение все-таки состоялось. Наткнулся на него Андрей Алексеевич также неожиданно. Погрузившись сверх меры в размышления, Готовцев потерял на минуту ориентировку в пространстве, допустил нечаянный сбой движений и налетел… на Тамару, несостоявшееся светило парикмахерского искусства, которое мать по доброте характера приняла в собственную бригаду, чтобы переквалифицировать на сборщицу микроламп..

— Здравствуйте, Андрей Алексеевич, — растерянно откликнулась Тамара и смущенно улыбнулась.

— Простите меня, пожалуйста, Тамара, — произнес виновато Андрей Алексеевич и удивился, что помнит имя однажды виденной им девушки.

Чтобы загладить вину, Андрей остановил проезжающее мимо такси и, преодолев сопротивление девушки, взял из ее рук сумку с продуктами.

Устроившись рядом с Тамарой на заднем сиденье, он спросил, куда ехать.

— Сначала на Каширку. Мне обязательно надо туда заехать… А потом уж к себе.

Готовцев удивился, что человек с хозяйственной сумкой, набитой товарами повседневного назначения, едет не домой, а тащится в каширскую тмутаракань.

— На Каширку так на Каширку, — сказал он, удерживаясь от излишних вопросов.

— Мне надо завести продукты Кире Владимировне, — не очень толково объяснила Тамара.

Она сидела, чуть наклонив голову и глядела перед собой, грустно приподняв тонкие, отчетливо выписанные брови. В неподвижности взгляда, в бессилии уроненных на колени девичьих рук ощущалась усталость. На Андрея накатил порыв непонятной жалости к девушке, укоризненное ощущение мужской физической силы, которую он редко догадывался обратить на помощь людям. Он смотрел на чистое, почти еще детское лицо, на переливчатый оттенок темно-русых волос, на губы, тронутые то ли грустной полуулыбкой, то ли прячущейся усмешкой, и неожиданно возникшая жалость становилась острее и непонятнее.

Из осторожных расспросов выяснилось, что Кира Владимировна является инвалидом первой группы и не доводится Тамаре ни родственницей, ни соседкой, ни подругой.

— Ну, просто знакомая… Я езжу к ней два раза в неделю. У нее никого нет, а на улицу она выйти не может. Полиартрит у нее. Она и по комнате передвигается с помощью кресла на колесиках…

Выяснилось, что Тамара познакомилась с ней, когда училась в девятом классе и была активисткой школьного кружка «Юный патриот». У кружковцев завязалась обширная переписка. Так Тамара узнала адрес Киры Владимировны, пришла к ней и поняла, что ее новая знакомая третий день сидит на чае с сухарями, потому что единственная родственница уехала в отпуск.

— А соседи?

— Она, Андрей Алексеевич, живет в старом доме. Оттуда уже почти всех переселили. Остались Кира Владимировна да дедушка Архипов. Он пенсионер. Иногда поможет Кире Владимировне, хлеб купит и еще что. А чаще как уйдет с утра к «стекляшке», так его и не дождешься до самого вечера…

Андрей расспрашивал собеседницу, снисходительно улыбаясь в душе ее наивным, полудетским рассказам, столь мелким и незначащим по сравнению с его заботами. Ощущал, что ее слова падают словно в пустоту и оттого чувствовал себя неуютно и стеснительно рядом с Тамарой, понимая в то же время, что его молчание еще больше увеличит эту неуютность и стеснительность.

— А вы теперь где живете?

— Как где? У тети Маши и живу… Вольная я, как птица. Хочу жить, чтобы никому не быть обязанной. Что вы на меня так смотрите? Уж не хочется ли вам пожалеть бедную и бездомную?

— Не хочется, — откровенно ответил Андрей Алексеевич, удивленный столь резким переходом от наивной, полудетской сентиментальности к вызывающей неприязненности собеседницы.

— Правильно. Всех жалеть, никаких жалинок у человека не хватит… Я уж лучше сама себя пожалею. Заведу себе сберкнижку, накоплю деньжат и отхвачу такой жилкооп, что будет любо-дорого… Чтобы ко мне не совались с жалостью.

Глава 7. Воскресный обед

Не было ничего необычного в том, что, отработав законную неделю на производстве и завершив ремонтные работы, Екатерина Ивановна в воскресенье поутру съездила на рынок и занялась приготовлением обеда. Такой обед был традицией в семье Готовцевых. Для него извлекалась хрусткая, белоснежной чистоты скатерть, выставлялась лучшая посуда и подавались самые изысканные блюда, какие только могли приготовить чудодейственные руки хозяйки дома. Хозяин дома к тому прибавлял лишь графин с плавающими в ядреном настое лимонными корочками. Воскресный обед представлял также что-то вроде сложившегося на демократических началах совета, где обменивались новостями, наводили критику и заслушивали такую же критику, планировали расходы по статьям семейного бюджета, советовались и делились видами на будущее.

Запаздывала Ольга, замужний отпрыск семьи Готовцевых, одиноко проживавший в благоустроенной кооперативной квартире. Одиночество Ольги юридически нельзя было признать, поскольку она находилась в счастливом браке и имела обожаемую дочь. На положении соломенной вдовы Ольгу посадила развивающаяся научно-техническая революция, уславшая мужа, старшего научного сотрудника геологического института, в длительную командировку на Ямал, где он приспосабливал и никак не мог приспособить какой-то хитрый прибор к условиям вечной мерзлоты и низких северных температур.

Прогрессивные рычаги научно-технической революции, нацеленные в первую очередь на развитие производительных сфер хозяйства, задержали также ввод в эксплуатацию детского садика в том районе, где проживала Ольга, и дочурку пришлось отдать на воспитание коломенской бабушке, потому что ближняя, московская, бабушка продолжала руководить передовой бригадой сборщиц и имела на руках трех беспомощных мужчин. Супруг ежедневно писал письма, но личное внимание оказывал кратковременными и редкими визитами, чего, по мнению Ольги, было недостаточно для счастливой семейной жизни, и сложившееся одиночество все больше угнетало ее с каждым прожитым месяцем.

Работала Ольга врачом в родильном доме и потому в семействе Готовцевых понимали, что опоздание ее может иметь весьма уважительные причины.

Коротая время, Андрей пристроился к кульману, на котором был наколот новый лист ватмана.

Николай сидел на краю письменного стола, болтал ногой, потягивал сигарету и пытался сообразить, когда же на ватмане появилось столько новых линий, если его старший брат вернулся из командировки неделю назад и допоздна пропадал на работе. Потом Николая осенила догадка, что по вечерам он сам пропадал из дому еще дольше, и все обрело в голове нужную ясность.

— Все колдуешь, братуха?

— Колдую… Соскучился в командировке, да и некоторые мысли за это время посетили голову.

— Гляди, Андрюшка, свихнутся у тебя шарики. Соскочит в черепке от такой натуги какая-нибудь зацепка, и все перемешается. Что же ты сочиняешь теперь?

— Все то же, Коля. Сверлильно-фрезерный узелок, своего трудного ребеночка.

— Я сказал Олюхе про твоего «ребеночка», она расхохоталась. Говорит, что ребеночка тебе давно пора произвести естественным путем… Чего она не идет? У меня сегодня со временем зарез… И что же твой «ребеночек» будет делать?

— Все будет. И сверлить, и фрезеровать, и растачивать. Понимаешь, Николаха, задумал я в линии вместо трех отдельных узлов сочинить один совмещенный.

— Совмещенными санузлы бывают, но и на них мода отходит…

— Ладно, не ковыряй… Такой узел обеспечит более производительную загрузку и сократит время на перемещение деталей.

— Кто же его будет переводить с одного вида работ на другие?

— Автоматика. Он у меня станет умненьким, сам будет соображать, какой режим взять, каким инструментом работать, когда перейти на новый размер… Кумекаю вот, как совместить фрезерные операции.

— Вечный двигатель ты еще не кумекаешь сочинить? Ну как ты фрезеровку запряжешь в один хомут? Допуски же у тебя будут разные, чистота обработки, металл тоже пойдет с отклонениями по термообработке. Да у простого станка иной раз полчаса затылок скребешь, пока все тонкости сообразишь… Конечно, на автоматической линии у тебя будет один типоразмер. Но и требования по точности обработки тоже будут дай бог. При таких требованиях и сквознячок в цехе приходится иной раз учитывать… Ничего не выйдет из твоей затеи.

— А ты помоги, подключись со своим грандиозным практическим опытом… Соорудим союз науки и труда в свалим соединенными усилиями с дороги такой камешек.

— На общественных началах предлагаешь подключиться?.. Не пойдет.

— Понимаю… По общественной линии ты всегда перегружен. Где сегодня тебя общественность будет ждать? В кино?

— Зачем так мелко, Андрюша. В кино ходит зеленая ремеслуха, а я как-никак гребу по пятому разряду. Запланировано посещение концертного зала. Культурный отдых на высоком уровне. Это ты у кульмана копаешься, как единоличник на собственном огороде, а мы учитываем веяния времени.

— Погоди, приспособлю я своему «ребеночку» электронные мозги, и тогда ты зачешешься, неуязвимый расточник пятого разряда.

— Ладно, поглядим, — увидим… Ты малось угомонись все-таки, братуха. Хоть по воскресеньям отдыхай. Так ведь можно до Белых Столбов доработаться. Конечно, деревья умирают стоя, и звучит это очень возвышенно, но ты все-таки не причиняй неутешного горя младшему брату, который с малых лет любит тебя трепетно и пылко… Мать! Допускай к обеду. Уже сорок пять минут прошло. Из графика же выбиваемся!

Мольба младшего Готовцева была услышана. В прихожей бренькнул звонок, и появилась вечно спешащая и всегда опаздывающая Ольга.

Пирожки с капустой, вынесенные из кухни, родили такой гастрономический аромат, что Николай по неистребимой мальчишечьей привычке шумно потер руки в предвкушении воскресного удовольствия.

— Поработаем, Олюха! — весело подмигнул он сестре, ухватил чуть не пригоршню творений хозяйки дома и положил их на тарелку сестры.

— Поработаем, — откликнулась Оля. — Все равно фигуру не уберечь, да и не для кого.

— Как так не для кого? — строго спросил Готовцев-старший, восседавший во главе стола. — У тебя имеется законный муж… Как это так — не для кого?

В отношении моральных и нравственных правил Готовцев-старший был строг до неукоснительности, не замечая, что это воспринимается повзрослевшими детьми уже с некоторой долей снисходительности.

— Как Вадим поживает? — спросил Андрей.

— Пишет, что нормально… Сколько я его вижу, Андрюша? В отпуске да еще несколько дней, когда прилетает для переоформления командировки. Вчера получила от него посылку.

— Голубого песца?

— Камень, Андрюша… Булыгу из нового шурфа, в котором наконец-то заработал прибор.

— Но это же очень ценная посылка.

— Я тоже так считаю… Приспособила подарок к окну, чтобы при ветре не хлопала створка.

— Мать, твои пирожки, как всегда, потрясающи… На прошлой неделе я был на дне рождения в передовом доме. Там посреди стола поставили фаянсового кота, на хвост ему нанизали бублики и подали сухое вино… Нет, оставайся в отношении пирогов на самых старомодных позициях. После того дня рождения я побежал ужинать в ресторан. На подарок растратился да еще за ужин на две персоны пришлось выложить. Разоришься от такой современности… Ты, Андрюша, между прочим, тоже учитывай, кому и каким боком вылезет твоя рационализация на ватмане. Черкнешь там лишний кружочек, прилепишь лишний управляющий блок, а он шлепнет простого работягу ниже пояса. Ты сначала разберись, нужно ли людям твое программное управление.

— Нужно, Коля! Таким, как ты, станочникам оно нужно в первую очередь.

— Вот интересное кино! Все вокруг знают, что мне нужно, а один я ничего о себе не понимаю, как тупой сибирский валенок. Знаешь, как наши ребята зовут станки с программным управлением? Баянами. Кнопок много, а денег мало.

— Они обеспечивают более высокую точность обработки.

— Я ее и на простом станке обеспечиваю. На любой из наших «прялок» в механическом выдам высший класс обработки, если постараюсь. Только ведь на простом станке я себя человеком чувствую. Не на кнопочку жму, а головой соображаю, как лучше к заготовке подступиться, с какого конца ее ухватить, чтобы лучше управиться. Я каждый день такие задачки решаю, а ты меня хочешь кнопкой заменить. Да с твоей электроникой у человека все потеряется. И квалификация и рабочая гордость.

— Ладно, зря-то не петушись, Николай, — вступил в разговор Готовцев-старший. — Это ты в курилке можешь пудрить мозги такими закидонами, а нас с толку не собьешь. Признайся уж прямо, что не по зубам тебе электроника.

— Да я…

— За юбками надо бегать поменьше. Сколько раз было говорено, чтобы поступал в вечерний техникум.

— Ага, получить диплом и добыть себе теплое место?

— Опять хреновину городишь. Твоим язычиной бы масло пахтать, никакого сепаратора не надо… Теплое место ты как раз себе без диплома добываешь. Чтобы хлопот было поменьше.

— Это как же понимать?

— Так и надо понимать, как я говорю. Вон дружок твой, Иван Савоськин, как приспособился? С любого наряда в свой карман сдерет лишнюю рублевку. И на собраниях садится в первом ряду возле батареи. Тепло, на виду и реплики удобно подавать. Сколько раз тебе о техникуме говорили?

— Да что вы мне все время техникум суете под нос. Я хожу в представителях его величества рабочего класса, а вы норовите меня запихнуть в прослойку.

— Ты звон словами не устраивай. Побольше было бы на свете такой прослойки, как наш Андрюша… Верно я говорю, мать?

Екатерина Ивановна, разливавшая суп, согласно кивнула.

— Теоретически, папа, — не сдался Николай. — Я на расточном станке выгоню в месяц двести пятьдесят, а наш сменный инженер за сто сорок без прогрессивки горбатится. Вот и сравни теперь, если у нас оплата труда происходит по количеству и качеству. Раз государство мне платит больше, выходит для общества моя работа больше значит, как по количеству, так и по качеству…

Младший Готовцев был заядлым спорщиком. Будучи загнанным в угол несокрушимыми аргументами, он не поднимал вверх руки, а старался отыскать новые доводы. Обычно это ему удавалось, потому что в жизни имеет широкое хождение принцип относительности, с помощью которого можно отыскать много подходов к предмету спора. В шутке, утверждающей, что три волоса в тарелке с супом — это много, а три волоса на голове пенсионера — это мало, заключена возможность вести спор о трех волосах до бесконечности, если одна сторона будет исходить из одной позиции, а вторая из другой. Поскольку же на воскресных обедах Готовцевых, в отличие от семинаров, предмет обсуждения заранее не формулировался и столкновения мнений разворачивались стихийно, выявить истину было не просто. Особенно учитывая родовые гены Готовцевых, упрямых и неуступчивых, не признающих компромиссов и уважающих незыблемость основополагающих жизненных принципов.

— Ишь, куда загнул!.. Конечно, извозчиком работать и четыре класса образования хватало с излишком. Только ведь теперь вместо лошадок пришли самосвалы… Ну еще год-другой, ну пять лет пройдет, спишут в шихту твой фрезерный станок, как морально устаревший, и поставят вместо него автоматическую станочную линию, которую Андрюша придумает. Тогда ты какую частушку запоешь?

— Про «последний нынешний денечек» вы от меня не услышите… Умные люди говорят, что кесарю — кесарево, а слесарю — слесарево. На мой век работы хватит. На нашем заводе станочников — двадцать два процента недокомплект, а на итээровские должности в очереди стоят, как за воблой.

— Ладно, не выкручивайся, слесарь-кесарь, — сердито оборвал хозяин не в меру разговорившегося сына. — Знай, где край, и не падай. Невежество в рабочую гордость не возводи… Надумал с голым задом спасать фанаберию.

— Суп остынет, — напомнила Екатерина Ивановна, уловив в голосе мужа нарастание гневных ноток. — Оленька, помоги мне.

Природа требует равновесия. Как опытный машинист, знающий, когда надо стравить лишний пар в перегретом котле, Екатерина Ивановна по опыту знала, что пища духовная не всегда гладко проходит за воскресным столом, и умела с мудрой женской интуицией уравновешивать духовные изъяны своими высокими кулинарными способностями.

— Ладно, Андрюша, валяй дальше, — разомлев от сытости, благодушно подытожил Готовцев-младший. — Сочиняй линию, твори бессмертные дела в отечественном станкостроении.

— Только не бессмертные, — с улыбкой возразил старший брат. — Бессмертие — эти очень неудобная штуковина. Если сказать человеку, что ему суждено быть бессмертным, жизнь у него сразу превратится в немыслимую скуку. Ничего ему не угрожает: никто его не может испугать, ни единой палки в колеса не воткнут и сосулька с крыши на башку не свалится. Ни начальства ему не нужно бояться. Ни черта, ни ада.

— Точно сказано, братуха. Жизнь тем и интересна, что всегда полна неожиданностей.

И тут словно в подтверждение зазвенел телефон, Как всегда, первой к аппарату кинулась Ольга и не ошиблась.

— Да, это я, Люсенька… Так… И давно?.. Понятно…

Лицо Ольги с каждой фразой, сказанной по телефону, утрачивало беззаботность. Неуловимым движением руки она привычно, будто пряча под врачебную шапочку, убрала свисавшую прядь волос.

— Температура поднялась?.. Я немедленно выезжаю.

Положила трубку и возвратилась к столу.

— Ну вот, опять вам обед без меня заканчивать. Такая уж жизнь у бабьих докторов. Вытащат из любого места и в любое время. С Галочкой Антипиной плохо, студенткой-первокурсницей текстильного института. Совсем еще девчушка, а выскочила замуж со всеми вытекающими отсюда последствиями. Серьезное осложнение… И он тоже. Торчит целыми днями под нашими окнами и пересылает ей пряники. Ужас!

Накинув плащ, Ольга сгребла с тарелки половину оставшихся пирожков.

— Девчонкам унесу, мам… Бутербродами одними питаются. Господи, время какое-то совершенно сумасшедшее. Все торопятся скорее замуж выпрыгнуть. А кому сейчас семья нужна, если женщина такой же работник, как и мужчина?

Торопливо хлопнула дверью, и участников воскресного обеда стало меньше.

— Как дела на заводе, папа? — спросил Андрей, чтобы рассеять встревоженность отца, навеянную то ли внезапным исчезновением Ольги, то ли ее горьковатыми словами насчет ненужности семьи.

Задержись дочь, Готовцев-старший не преминул бы веско и солидно возразить. По глубокому убеждению Алексея Кузьмича, подкрепленному тремя с лишним десятилетиями, счастливо прожитыми в супружестве, семья составляет надежную основу всего, что человеку близко и дорого. От малого, вроде таких вот воскресных обедов, до того самого главного, за что старший сержант Готовцев бился смертным боем с фашистами, ради чего он растил и воспитывал детей, трудится на заводе в его самом лучшем, механическом, цеху.

Алексей Кузьмич умом понимал, что всякое поколение должно отличаться от предыдущего, иначе жизнь застопорится. Смущало его другое — в какую сторону это различие должно происходить. Взять, к примеру, семейные дела у детей. Алексей Кузьмич женился в двадцать пять лет и то считал, что малость подзадержался с таким делом. Но причина задержки была уважительная — требовалось войну довоевать.

А у Андрея что происходит в этом смысле? За тридцать отзвонило, а ни жены, ни детей. Ходит в холостяках, и ничем не проймешь его.

Ольга, было, порадовала. Кончила медицинский и тут же отпраздновали ей свадьбу, честь по чести. Внучка появилась. А потом тоже все несуразно пошло. Семья разлетелась по разным сторонам, и дочь, вишь, какие выражения теперь употребляет: кому, мол, теперь семья требуется? Да тебе она требуется, дуреха, тебе самой первой, потому что в ней твоя главная опора.

Николай тоже в жениховскую пору вошел, но, глядя на младшего сына, не чувствовал Алексей Кузьмич радости. В кого только уродился такой мартовский котище? Сидит за обедом, а на часы уже зыркает, ерзает на стуле, будто его в одно место шилом подкалывают. И добром сколько раз было ему говорено и недобрыми словами, а его, черта, ни в какой ступе не утолчешь.

Однако ничего такого вслух не сказал Алексей Кузьмич, чтобы не огорчить жену и так уже расстроенную неожиданным уходом дочери.

— На заводе у нас, Андрюша, дела хорошие. План за полугодие перевыполнили, сто шесть процентов дали. Завоевали по главку первое место. В среду нам будут вручать переходящее Красное знамя. Наш Максим Максимович, дай бог ему здоровья, о деле заботится, о людях… Строиться надумали. С северной стороны хотим пристроить еще два новых корпуса.

Андрей слушал и думал о повестке заседания депутатской группы.

— Построимся, расправим плечи и пойдет у нас, сын, дело еще веселей… Этот слесарь-кесарь молол тут всякую чепуху, так ты, Андрюша, той болтовни не слушай. Ты свое дело веди. Сочини такую станочную линию, чтобы за тысячу верст все ахнули.

Андрей вспомнил о недавно перечеркнутом ватмане и подумал, что сочинить линию куда сложнее, чем это представляют себе отец и брат. И дело тут не только в сочинительстве. Сочиненное на ватмане нужно еще довести до ума. Посмотреть, каким оно будет в натуре, в металле. А как в деле чертежи проверить? У ОКБ нет и крохотной мастерской, а уважаемые станкостроители опытные образцы маринуют лучше чем иная хозяйка огурцы в стеклянных банках — на два сезона сразу. Довести сделанное конструкторами до экспериментальной проверки потруднее, чем пролезть в игольное ушко, пройти, как в цирке, по канату под самым куполом, добыть воду из камня или установить контакт с инопланетянами. Почти год лежат без движения на станкозаводе отливки для опытного узла горизонтальной сверловки. Рабочие чертежи есть, заготовки обеспечены, комплектующее оборудование завезено, а толку? Славный коллектив станкостроителей выполняет и перевыполняет квартальные и годовые планы, получает и премии, и переходящие знамена, а отливки на участке опытных и экспериментальных работ как лежали штабелем, так и лежат.

— Может, еще доведется мне твою линию мастерить, Андрюша, — мечтательно произнес хозяин дома. — И нашему слесарю-кесарю… По самому высшему классу тебе сработаем. И с электроникой твоей смастерим, и со всеми там управляющими приставками. Наш Максим Максимович насчет всего нового тоже хорошо соображает.

— Это верно, отец, — насмешливо подтвердил Николай, управляясь с отбивной котлетой, поданной с молодой картошкой. — Соображает Максим Максимович хорошо. Но вот в ту ли сторону он у нас соображает?

— Соображение разное бывает. Кто на троих хорошо соображает, а кто по женской части имеет хорошее соображение. Агапов о заводе думает, о людях, о нас с тобой, конкретно сказать. Вот в какую сторону у него идет соображение. Как программу выполнить, а еще лучше — перевыполнить.

— Я насчет выполнения и перевыполнения как раз и говорю.

— А что говорить? Красное знамя присудили? Факт. Премию получим — другой факт.

— Я не против фактов, отец. А как к этим фактам мы пришли. В механическом цехе половина станков тридцатилетнего возраста, ни большой, ни малой механизацией и не пахнет. Вот бы о чем нашему дорогому Максиму Максимовичу побеспокоиться. Уж если начистоту, отец, то скажи, как мы план за полугодие вытянули? Вот при Андрюше скажи.

— Обыкновенно как, — несколько растерянно попытался защититься Готовцев-старший. — Как раньше, так и в этот раз.

— Именно — как раньше, так и теперь. Метод у Максима Максимовича проверенный: я тебе ящик винтиков, а ты мне машину шпунтиков, вот у нас обоих и перевыполнение. Ты давай, отец, правду выкладывай по нашему механическому цеху.

Старший Готовцев вдруг заморгал, будто невидимой пылью ему припорошило глаза, и уткнулся в тарелку.

— Знаешь, Андрюша, как у нас в цехе перевыполнение получилось? Взяли с экспериментального участка две ваших заготовки и пустили на программу. Одну взяли потому, что на механообработке вылезла литейная раковина, а вторую — чтобы вытянуть те лишние шесть процентов сверх ста, которые нужны для Красного знамени…

— Как так взяли? — переспросил Андрей. — Они же наши, ОКБ. У вас на ответственном хранении.

— Ну и на ответственном хранении, — усмехнулся Николай. — В арбитраж ведь вы не пойдете. А пойдете, тоже толку мало. Присудят штраф выплатить. Не из своего же кармана Агапов такие штрафы платит. От арбитража вам самим хуже будет. Не мытьем возьмут конструкторов — так катаньем.

— Это правда, отец?

Старший мастер механического цеха неуютно шевельнулся на стуле, сгорбил плечи и тяжело вздохнул. Ответить на вопрос Андрея ему было не просто. В доме Готовцевых могли расходиться во мнениях и спорить до хрипоты. Но расхождения во мнениях не означали расхождений в принципах. Принципам в семье никто не мог изменить.

— Правда, — ответил Алексей Кузьмич. — На время позаимствовали. Как получим заготовки, так сразу и вернем все на экспериментальный участок. Раковина ведь выскочила, разве мы виноваты…

— Да как же вы без спросу чужое-то могли взять? — тихо спросила Екатерина Ивановна. — Ты-то, отец, как мог допустить? Ты ведь за всю жизнь и порошинки чужого для себя не брал, а тут…

— Ладно, ладно, мать, — попытался было урезонить хозяин дома взбунтовавшихся участников воскресного обеда. — По такой мелочи, ей-богу, завелись…

— Какая же это мелочь? — рассерженно спросила Екатерина Ивановна. — Как у тебя язык поворачивается назвать мелочью честность человеческую?

— Для себя, что ли взяли? Для дела позаимствовали, для плана.

— Для себя, — отрезала хозяйка дома. — И планом ты тут не прикрывайся. Для себя вы чужое добро взяли. Для того, чтобы премию ухватить, чтобы Красное знамя получить. Сообразительный ваш Максим Максимович.

— Ладно, мать… Разберемся, не малые ребята.

— Не ладно. Разберетесь вы там или нет, то одно дело, а вот дома мы должны разобраться. Ты мне тех премиальных не неси. Я такие деньги видеть не желаю.

— Куда же мне их девать?

— Куда хочешь, туда и девай, а чтобы в наш дом копейка грязная не попала… В среду, говоришь, вам будут знамя вручать?

Андрей увидел, как лицо отца взялось бледностью и вилка приметно дрогнула в руке. Характер Екатерины Ивановны домашние знали хорошо, и Андрей вдруг представил картину, что может случиться, если мать вздумает пойти на заводское торжество по поводу вручения Красного переходящего знамени. С отцом же инфаркт случится, если она при всем народе скажет и половину того, что может сказать. Он кинулся на защиту обескураженного родителя.

— Погоди, мама. Надо сначала проверить, как это случилось. Я же в командировке был. Может, Агапов и Веретенников договорились по старой дружбе?

Готовцев-старший с благодарностью посмотрел на сына.

— Конечно, надо разобраться тебе, Андрюша, — торопливо сказал он, принимая протянутую руку помощи. — Ну и характер у тебя, Катерина. Сечешь словами, аж искры летят.

— Характер тут мой ни при чем. Знаешь, что такие штуки мне как нож к горлу… Разберись, Андрюша, и скажи мне. А ты, отец, знай, что если в таком деле замарался, я тебя не пожалею. Честность должна превыше всего стоять… Без меня тут доедайте…

Екатерина Ивановна резко отодвинула тарелку, ушла на кухню и плотно притворила за собой дверь.

Воскресный обед был испорчен. Такое тоже случалось в доме Готовцевых.

— Ну кто тебя за язык тянул? — укоризненно сказал Андрей младшему брату. — Другого времени тебе не было? Ляпаешь без разбора.

— Не ляпаю, а правду говорю. Интересное кино получается. Когда мне критику наводите, так считается, что она движущая сила, а когда я правду говорю, так получается — ляпаю. Нет уж, давайте здесь тоже полное равноправие наводить.

— Он прав, Андрюша. Правда — такая штуковина, что никаких ширмочек не признает. Тут, как говорится, или — или… Может, в самом деле Максим Максимович с твоим Веретенниковым договорился?

— Может быть, — ответил Андрей, щадя расстроенного и обескураженного отца.

Он знал, что Агапов и Веретенников не могли договориться. Даже по старой и близкой дружбе. Ради нее Павел Станиславович мог продать последнее пальто. Но ради дружбы он не поступился бы и ненужным в век шариковых ручек пресс-папье, числящимся на балансе ОКБ. Как могли Агапов и Веретенников договориться о передаче заготовок, если позавчера Павел Станиславович обрадованно доложил, что наконец-то дело по изготовлению опытного образца сдвинулось с мертвой точки. Наверняка Агапов обвел вокруг пальца доверчивого Веретенникова.

Обед закончился в молчании и общем расстройстве. Каждый теперь думал о своем.

Алексей Кузьмич ломал голову, как бы теперь это все поправить, ведь уже состоялось решение о присуждении знамени, и бухгалтерия составила ведомости на выплату премиальных, и две тысячи человек наверняка распланировали эти премиальные. Как тут давать обратный ход?

Николай думал о вещах более приятных, не подозревая по молодости, какой тяжкий груз положил он на совесть отца. Воскресная программа у младшего Готовцева была разработана еще три дня назад, и, окончив обед, он торопливо стал переодеваться.

— Не терпится?

— Не в том дело, папа. У меня железный принцип — никогда не опаздывать на свидания. Стоит это недорого, но оценивается очень высоко.

Андрей намеревался после обеда поколдовать за кульманом, но случившееся вышибло его из рабочей колеи и он махнул рукой на собственные намерения.

Подошел к телефону и набрал знакомый номер. В трубке послышался явно обрадованный голос Нателлы Липченко.

— При чем тут нарушение воскресного графика?.. Ты что, по расписанию с друзьями встречаешься?.. И я нет… Да, захотелось тебя увидеть… Вот и отлично, что совершенно свободна…

Говорил и думал почему-то о глазах, цветом похожих на айсберги Рокуэлла Кента.

Глава 8. Власть на местах

Максим Максимович стоял возле окна служебного кабинета и машинально поглаживал бритую голову. Замедленные движения широкой руки удивительно соответствовали приземистой фигуре директора завода и его костюму в крупную полоску и с зауженными лацканами на пиджаке, какие были в моде лет пять назад.

Мысли директора были сосредоточены на одном: все ли сделано, не упущена ли какая-нибудь роковая мелочь в предстоящем сражении за жизненное пространство для любимого завода.

Нет, вроде бы ничего не упустили. Ходатайство с просьбой об отводе земельного участка сочинили лучшие умы заводоуправления. Каждая фраза звучала в нем с такой убедительностью и эмоциональной силой, как строки сказания о Евпатии Коловрате. В ходатайстве указывались и стоящие перед заводом задачи по наращиванию выпуска станков, нужных народному хозяйству, и настоятельная необходимость улучшения производственно-бытовых условий двухтысячного коллектива станкостроителей, чей труд неоднократно отмечался почетными наградами, а по результатам соревнования за истекшие полгода снова удостоен переходящего Красного знамени. Тесные бытовки в старых цехах были красочно преподнесены в продуманном тексте ходатайства как явление, недопустимое в период развернутого строительства коммунизма, влекущее грубые нарушения гигиены и санитарии созидательного производственного труда. Не были забыты даже детские педальные автомобили, сделанные из отходов в цехе продукции народного потребления, поименованные спецноменклатурой, выпускаемой сверх основного плана по инициативе станкостроителей.

Все было написано так, что при чтении ходатайства невольно возникало ощущение, что отказ в предоставлении заводу близлежащего пустыря для строительства корпусов если и не приведет к глобальному катаклизму, то наверняка подорвет основополагающие экономические и нравственные принципы нашего общества.

Ходатайство подкреплялось письмом заместителя министра и эскизными набросками будущих производственных сооружений.

При подготовке вопроса не были забыты и более реальные вещи. Заведующему сектором Цыплакову заводской умелец-инструментальщик сработал шестерню и пару валиков для заднего моста старенькой «Победы», стоявшей на приколе в гараже в связи с полным прекращением выпуска запасных частей для таких безнадежно устаревших автомобильных одров. Делать вручную запчасти было муторно, и всякий другой любитель-автомобилист наверняка получил бы от Агапова категорический отказ. Но ради большого дела Максим Максимович пошел на заведомые трудности, приняв на совесть такой невинный грех. Да, пожалуй, и грехом его вряд ли можно было считать, если работу слесаря-умельца заказчик чин чином оплатил через заводскую кассу в соответствии с индивидуальной калькуляцией. Вернее было в данном случае сказать, что директор завода откликнулся на просьбу трудящегося человека, оказал помощь уважаемому работнику, находящемуся в стесненных условиях. И то, что инструментальщику, виртуозно выполнившему сугубо индивидуальный заказ, было подкинуто единовременное пособие из фонда соцбыта, просто следовало признать как поощрение высокого рабочего мастерства.

Владелец ожившей «Победы» преисполнился благодарностью к чуткому и внимательному директору завода и заверил, что лично пробьет вопрос на депутатской комиссии.

В общем, по тщательности подготовка рассмотрения вопроса об отводе земельного участка не уступала приготовлениям невесты перед отправлением во Дворец бракосочетаний. Объяснялось это крохотным пустяком — наличием документа, запрещающего промышленное строительство в черте города. Но у документа имелась узкая лазеечка, разрешающая в отдельных случаях такое строительство в порядке реконструкции и модернизации существующих предприятий. Признать такое исключение должна была депутатская комиссия по строительству.

Сейчас, когда Максим Максимович стоял у окна, огорчаясь стесненностью перспективы за ним и машинально оглаживая плоскую макушку, депутатская комиссия рассматривала ходатайство станкозавода.

— Необходимость строительства новых производственных корпусов, товарищи депутаты, вызывается насущными требованиями увеличения выпуска продукции… Необходимо учитывать также растущие материальные и духовные потребности передового двухтысячного коллектива станкостроителей…

Цыплаков сделал паузу и зорко оглядел сидевших за столом депутатов, стараясь по выражениям лиц определить, правильная ли взята тональность доклада, нет ли излишней экспрессии, не перебирает ли он с официальной деловитостью или, наоборот, следует прибавить эмоциональных всплесков.

— Станкостроительный завод, товарищи, возрожден Советский властью из бывших полукустарных мастерских, поднят на современную высоту руками наших славных рабочих, и теперь, в период развертывания научно-технической революции, коллектив станкостроителей поставил перед собой задачу поднять на новую ступень социалистическое предприятие. В новых производственных корпусах, о которых говорится в ходатайстве, люди будут работать среди цветов и зелени, при звуках стереомузыки, как известно, активно повышающей производительность труда. Они наденут белоснежные халаты…

— Так уж и белоснежные, — подал сомневающуюся реплику член комиссии, молодой токарь с умными и веселыми глазами. — На станкостроительном не шоколадные конфетки делают. И металлическая стружка будет, и смазочную жидкость в работе нужно употреблять, обтиркой тоже пользуются… Не напасешься белых халатов.

— Так будут синие, — уступил докладывающий, сообразив, что малость пережал в своих восторгах. — Синие ведь тоже неплохо, дорогие товарищи депутаты…

Цыплаков по опыту многих своих докладов знал, как трудно одолеть иной раз неприметный вроде депутатский пригорочек на пути самого уважительного ходатайства. Агапов надеялся на письмо, подписанное заместителем министра, а Цыплаков знал, что такие письма отнюдь не всегда выполняют роль тарана, сокрушающего стены. Но это ходатайство касалось вопроса большой народнохозяйственной важности. Докладывающий собственными глазами видел пухлую папку слезных просьб, адресованных Агапову, по поводу досрочной отгрузки станков и запасных частей к ним. Нужда в продукции завода была, по его представлению, столь очевидной, что не только депутатская комиссия, но и самый строгий суд бы понял и принял это обстоятельство. В том, что в старых цехах было и темно и так тесно, что в проходах могли с трудом разминуться два электрокара, Цыплаков тоже убедился самолично и готов был в подтверждение обоснованности ходатайства вести депутатов для обозрения заводских производственных трудностей. Кроме того, Агапов конфиденциально сообщил Цыплакову, что одним из членов депутатской комиссии является начальник ОКБ Готовцев, для которого завод делает опытные и экспериментальные образцы.

«В одной лодочке с этим товарищем мы плывем, — думал Цыплаков. — Будут у нас новые производственные корпуса, Готовцеву тоже прибавится. Сейчас экспериментальный участок в две горсти ухватить можно, а станем просторнее жить, глядишь, и отдадим для опытного производства половину пролета, а то и целый пролет. Письмо заместителя министра для Готовцева тоже не простая бумага. Мы ходим с ОКБ под одним начальством. На поддержку этого мужика можно твердо рассчитывать».

Все это помогло докладывающему одолеть внутренние колебания и энергично продолжать изложение ходатайства.

— Полагаю, что с учетом столь важных обстоятельств, следует, товарищи депутаты, в порядке исключения, удовлетворить ходатайство станкозавода, поддержанное министерством.

Несколько минут, как это всегда случается при обсуждении важного вопроса, в комнате стыло молчание. Народные избранники осмысливали услышанное и пытались определить индивидуальное отношение к нему.

— Простите, но новые цехи расположатся рядом с жилым микрорайоном, — прошелестев калькой схемы-плана, заговорил седой человек в старомодных, с железными дужками очках. — Я, как врач…

— Разрешение санинспекции имеется, — умело пресек Цыплаков возражение. — Вот, пожалуйста, справка… Не возражают, учитывая важность.

— А пожарный надзор?

Вместо ответа на стол легла еще одна справка. Опытный завсектором хорошо знал специфику своей нелегкой работы.

— Цехи будут построены на уровне высших достижений отечественного и зарубежного промышленного строительства, — напористо сказал Цыплаков. — Постоянная температура и влажность в помещениях, микронные точности, пылеулавливающие установки. Прошу вас посмотреть на эскизы!

Докладывающий проворно пришпилил к рейкам на стенах художественные наброски будущих заводских корпусов.

Это был умный завершающий штрих. Лица депутатов оживились, в их глазах невольно зажглись восторженные блики, и несколько голов согласно и удовлетворенно кивнули.

Странно вел себя только тот, кого докладывающему рекомендовали как надежного союзника. Он даже не повернул головы в сторону развешенных картонов.

— Вы посмотрите, товарищи, внимательней. Здесь, как в современном театре, все будет начинаться с вешалки… То есть с фасада. Художественная чеканка по меди и нарядные витражи создадут у работающего активное настроение. Обратите внимание, как все это будет удачно вписано в вертикальную планировку ближних кварталов!

— Гладко было на бумаге, да забыли про овраги, — хмуровато сказал седой врач, раскрывая истертую папку. — Славно разрисовали, а у меня вот письма избирателей. Каждое в отдельности взять — вроде мелочь. На дворе возле детской площадки вырыли канаву и полгода не удосужатся засыпать, мостовую расколошматили вдрызг при ремонте кабеля и забыли, как пишут в акте, эти «невосстановленные разрытия»… Возле парадного приспособились ставить мусорные баки… Грузовики по двору раскатывают… Магазин жжет деревянную тару… Одна мелочь, вторая, третья, а в итоге страдают люди, о которых мы должны заботиться в первую очередь.

— Станки тоже для людей делаются, а не для крокодилов, — возразил молодой токарь, видно обиженный за своих коллег-станкостроителей.

Но врача не просто было сбить репликой.

— За то время, как я исполняю обязанности депутата на моем участке, в порядке исключения появилась мастерская по ремонту автопокрышек, цех металлической галантереи и станция техобслуживания уборочных машин. Хорошие правила мы устанавливаем, а вот исключения из них делаем никуда не годные. И наша доброта оборачивается иной раз самым настоящим злом…

— На станкостроительном тоже ведь люди, — снова возразил токарь. — О них тоже надо заботиться. Сколько времени у нас человек проводит на работе…

Цыплаков настороженно слушал разгоравшуюся перепалку. Он понимал, что депутатская комиссия — это не коллегия присяжных заседателей, где требуется абсолютное согласие. Два-три ворчуна найдутся в любой комиссии, но при голосовании их подавляют здравомыслящие коллеги и нужное решение обычно принимается. Однако случается и так, что какой-нибудь сварливый и неугомонный по характеру участник заседания, вроде этого седого эскулапа, непродуманными высказываниями сталкивает камешек, вызывающий такую лавину, что самый тщательно подготовленный вопрос из-под нее уже не выроешь на белый свет и могучим бульдозером.

Судя по тому, как одобрительно начали кивать депутаты высказываниям врача, такая лавина угрожала сорваться, и Цыплаков решил обратиться за помощью к тому, кого рекомендовали как союзника и надежную опору.

— Может, товарищ Готовцев дополнит обсуждение вопроса? Насколько мне известно, ваше конструкторское бюро активно сотрудничает со станкозаводом и вы прекрасно знаете обстановку и фактическое положение дел.

— Знаю, — ответил Готовцев и встал за столом. — Сообщение тоже могу дополнить… Нет никакой необходимости строить новые корпуса, и ходатайство завода следует отклонить.

Хотя Андрей Алексеевич и явился на заседание депутатской комиссии полный решимости сказать именно так, но сказать оказалось не просто. Сжечь мост позади себя легко, но тогда уже не будет возможности сманеврировать, тогда ты должен идти только вперед. Андрей Алексеевич вдруг подумал о той обузе, которую он взваливает себе на плечи и на плечи коллег по конструкторскому бюро, толково работающих за кульманами, не бесхитростных, как члены «октябрятской звездочки» в вопросах доведения чертежей в экспериментальном и опытном производстве. Представил себе глубину возмущения Максима Максимовича. Агапов не забудет удара, нанесенного ниже пояса. Если раньше опытные образцы хоть и с тележным, несмазанным скрипом двигались но экспериментальному участку, то теперь и такое их движение затормозится, и самыми строгими приказами сверху не удастся одолеть хитрое противодействие Агапова. Куда пойдет, например, жаловаться Готовцев, если лопнет труба, подводящая к экспериментальному участку сжатый воздух, если электрики сожгут на этом участке единственный трансформатор или задремавшая в ночную смену крановщица уронит тяжелую отливку, расшатает фундамент и потребуется ремонт с демонтажем станков? У Максима Максимовича есть много возможностей осадить строптивого начальника ОКБ так, что тому небо покажется с овчинку.

Дома отец и брат тоже не преминут высказаться насчет того, какую подножку Андрей подставил родному заводу. Тридцать лет с хвостиком работает отец на станкостроительном. Там его второй родной дом, там ему каждый винтик дорог. Будут дома теперь втыкать Андрею острые шпильки в чувствительные места при каждом, удобном и неудобном случае. Потому что отцу и брату эти шпильки тоже будут втыкать члены славного коллектива. И на собраниях коварство Андрея Готовцева станут вспоминать, и в курилках, и в бытовках, и возле проходной.

На репутацию министерства возражение Готовцева тоже упадет солидной кляксой. Заместитель министра, подписавший ходатайство, человек как и все. И самолюбие у него есть, и общественными заботами он руководствуется. Не с потолка же ходатайство подписал. Все на раз обдумал, со всех сторон обмозговал, изучил обосновывающие документы и отвечает за поддержку своей подписью, своим должностным авторитетом. Он о пользе дела думал, а Готовцев, видишь ли, выпрыгнул таким умником и бац — кляксу.

— В ходатайстве следует отказать, — повторил Готовцев. — Конечно, и о людях мы должны заботиться. И о заводском коллективе, и о наших избирателях. О всех в равной степени. Но не только в том дело. В данном случае нет никакой необходимости начинать строительство новых корпусов.

— Надо же увеличивать выпуск станков, — попытался напоследок возразить Цыплаков.

— Надо. Только не таких колымаг, какие выпускают сейчас славные станкостроители. Им надо заботиться не о новых производственных площадях, а о кардинальном улучшении уровня выпускаемых машин. Увеличивать же выпуск продукции, которая сейчас производится станкостроительным заводом — это все равно что увеличивать в наши дни выпуск керогазов или примусов.

— Или фонарей «летучая мышь»… Были такие светозарные приспособления, — с улыбкой уточнил седовласый врач и снял очки.

— Разве можно сейчас мириться, что выпускаемые заводом токарные станки обеспечивают лишь двадцать процентов чистого рабочего времени, тогда как гидрокопировальные автоматы дают такого времени уже пятьдесят процентов.

— Станки с программным управлением еще больше выдают, — поддержал Готовцева токарь. — Все девяносто процентов выкладывают. Не станки, а загляденье!

— Так зачем же нам поступаться депутатской совестью и доверием избирателей и делать исключение, отводя землю для ненужного строительства? Деньги, какие министерство выделяет для нового строительства, нужно направить на модернизацию оборудования и перевод станкозавода на выпуск продукции, отвечающей современным требованиям.

— Полностью поддерживаю предложение товарища Готовцева, — заявил врач, добро улыбнулся и добавил: — Зачем же нам быть помощниками в ненужной затее с отводом земли? Не тот, говорят, дурак, кто просо на чердаке сеял, а тот, кто ему помогал.

Члены депутатской комиссии дружно рассмеялись, и Цыплаков понял, что вопрос провалился.

Звонить Агапову он не стал. Приятно сообщать хорошие новости, а дурные и сами дойдут. Не стал Цыплаков звонить и потому, что завтра станкостроителям должны были вручать переходящее знамя и огорчать Агапова накануне такого события просто не хватило сил.

К тому же Цыплаков вспомнил, что утром у него першило в горле и покалывало в груди. После заседания он отправился в поликлинику, получил бюллетень в связи с острым респираторным заболеванием и умахнул на электричке за город к заботливой теще, где во время болезни его не будут тревожить настырные директора, где вдоволь будет свежего молока и меда, столь полезного при подобных заболеваниях.

Глава 9. Палки в колеса

— Да, Андрей Алексеевич, именно так, — принципиально новое решение узла, — сказал Шевлягин, придерживая ватман, чтобы начальнику было удобнее рассматривать чертеж. — Перевод элементов скольжения на вращение упрощает конструкцию, дает повышение мощности за счет снижения затрат на трение, уменьшает габариты и позволяет улучшить смазку…

— Бобышку за каким дьяволом сюда прилепили?

— Для увеличения прочности.

— А нужно ее увеличивать?

— Предполагаем возможность сопряжения динамических нагрузок.

— Конструктор должен знать, а не предполагать. Точно знать… Почему Павел Станиславович отверг чертеж?

— Сомневается, будет ли работать узел такой конструкции.

— Ты как считаешь?

— Считаю, что будет.

— А на самом деле?

— Не знаю, Андрей Алексеевич, как на самом деле, — зло ответил Шевлягин. — Первая же такая конструкция… Может, и бобышка не нужна, может, и в самом деле при работе все здесь заскрипит. В деле это можно узнать. Сделать опытный образец и в металле довести конструкцию. Вот тогда и ответим, прав товарищ Веретенников или нет… Опытный образец нужен. Только так можно выяснить, великая это идея или глупость.

— Ты считаешь, что великая идея?

— Убежден, — упрямо ответил Шевлягин. — Потому и предложил Павлу Станиславовичу использовать конструкцию в проектируемой линии. Надоело уже, Андрей Алексеевич, до чертиков косить собакам сено. Разгоняйте тогда бюро перспективного проектирования и дело с концом. В общем, если не возьмете чертеж для использования в линии, я подаю заявление об уходе…

Андрей Алексеевич слушал разгоряченные тирады Шевлягина и понимал его. Так можно понять архитектора, по проектам которого не построено ни одного дома, понять профессионального военного, не подавшего ни одной команды в настоящем сражении.

Но он понимал и Веретенникова, отказавшегося принять на веру новое решение ответственного узла автоматической станочной линии. А если в самом деле великое творение перспективщиков откажется работать? За воротник тогда возьмут в первую очередь Готовцева и Веретенникова. На их головушки тогда посыплются не шишки, а самые натуральные булыжники.

— Изготовляйте опытный образец и проверяйте в работе, — настойчиво продолжал Шевлягин. — Хватит нам друг другу на пальцах доказывать.

— Где изготовить такой образец? Три года нам будут такой образец изготавливать, а мы в будущем квартале должны начать выдачу рабочих чертежей. Кто за месяц такой образец сделает? Ты думаешь, что говоришь?

— Думаю. Свою экспериментальную базу ОКБ должно иметь. Это же ясно, Андрей Алексеевич, как божий день. Хватит нам ходить на поклон к добрым дяденькам. Лбы порасшибали, толку что? Если наша новая конструкция окажется в работе, она в пять раз перекроет все затраты на опытный образец. Мы же в образце ее доведем до такой кондиции, что заказчик пальчики оближет. Нужно нам иметь экспериментальную базу. И не закуток, как на станкостроительном, а собственный завод. Это, между прочим, не моя фантазия. Многие ребята у нас в бюро так считают.

— Считать легко. Голосованием тут не решишь, Шевлягин. И завод тоже не тульский пряник, его за полтину не получишь… Солидно у вас все получается. Главное в том, что всякое упрощение конструкции повышает ее надежность.

— Будет она работать, Андрей Алексеевич. Даю гарантию.

— Гарантии, Вася, выдает только Госстрах, да и тот, как тебе известно, иной раз ошибается и выкладывает собственные денежки… Насчет экспериментальной базы ты верно говоришь. Позарез она нужна.

— Раз позарез, так вышибайте ее у начальства. Чего резину тянуть?

Готовцев мог конкретно ответить на вопрос нетерпеливого перспективщика, но удержался. Сообразил, что конкретный ответ Шевлягин тут же разнесет по всем четырем коридорам ОКБ, и станут явными замыслы начальника, вылезет, на свет божий вся его стратегия.

Для появления на экспериментальном участке Андрей Алексеевич выбрал нужное время.

В знакомом закутке, где на проволочной оградительной решетке красовалась замызганная, с полуоблупившейся краской трафаретка, извещающая, что именно здесь воплощаются в металл прогрессивные конструкторские идеи, Готовцев увидел сменного мастера Афонина и единственного станочника, фрезеровавшего какую-то заготовку.

Мастер Афонин, давний приятель Готовцева-старшего, хорошо знающий и Андрея Алексеевича, приходу начальника ОКБ не обрадовался. Неожиданное появление начальника оторвало мастера от нужной работы. Зажав в тисках кусок стального прута, Афонин старательно обрабатывал его драчовым напильником. При появлении Готовцева он попытался было загородить спиной «левачок», но было, поздно.

— Шатун для своего «Вихря» мастерю, — признался Афонин. — Полетел, паразит, в воскресенье, а в магазинах ведь шатун не добудешь. Такой пустяковины наделать не могут, вот и приходится вручную елозить до седьмого пота… Комедь!

Мастер Афонин был заядлым рыболовом. Из тех, кто в разгар клева не поленится и шатун вручную смастерить, и съездить за свежим мотылем в Вологду или Сызрань.

— Понимаешь, какая штука, Алексеевич, приключилась. Километров десять мы с дружком отмахали до заветного места, а шатун — раз! — подсек под коленки. В обрат на веслах шли, а тут встречный ветерок взялся. Руки отмотали. Ни одна зараза не согласилась взять на буксир. Бывают же такие люди…

Обычно не отличавшийся многословием мастер Афонин явно намеревался угостить Готовцева длинной рыбацкой байкой.

— В другой раз, дядя Петя, про рыбалку расскажешь, — перебил Андрей Алексеевич мастера. — Почему на участке пусто?

— Так день какой! Родитель твой сейчас в президиуме заседает, а остальные кто куда.

— А если точнее? Строгальный вот стоит без рабочего, у расточного тоже никого нет, сверлилка простаивает…

— Так день какой! Знамя нам вручают. В клубе идет торжественная часть.

— Ты мне голову торжественной частью не забивай. Я по цехам шел, работают люди как положено. На торжественной части те, кто от смены свободен. Почему на экспериментальной станки простаивают?

Афонин засопел, развинтил тиски и с грохотом кинул в ящик стола недоделанный шатун.

— Потому не работают, что мы сбоку припека, — сердито ответил мастер, и бритая щека его дернулась, будто Афонина укусил невидимый комар. — Ни черту мы здесь, как говорится, кочерга, ни богу свечка. Потому и станки простаивают… Месяц кончается. У нас сейчас технологи гайки крутят, а экономисты кожухи красят… Снял начальник механического рабочих с экспериментального участка. Одного Гришку Савина оставил. Вроде как на расплод. А что Гришка наработает, если у него производственный стаж три месяца и четыре дня. Только что из пэтэу вылупился, на крыло еще не стал, как тот утиный подлеток.

Афонин говорил опять с непривычным ему многословием.

— Как наши заготовочки поживают?

— Чего им сделается, Алексеич… Лежат себе, пить-есть не просят. Вон, возле стенки сложены. Одолеем месячную программу и тогда за ваши заказы возьмемся. Главное ведь что? План. Газеты небось читаешь? План в первую очередь. В срок и досрочно…

— Все наши заготовки целы?

У Афонина снова дернулась щека.

— Куда им деться? Не дубленки, чай, не потеряются.

— Пошли, проверим по спецификации.

— С чего ты, Алексеич, надумал проверку устраивать? Твой же родитель в цехе командует. Ему, что ли, у тебя веры нет?

— Доверяй, говорят, дядя Петя, и проверяй. Надо мной тоже контролеры есть. Придут и спросят, как, товарищ Готовцев, поживает ваше имущество на ответственном хранении у станкостроителей?

— Экий ты, Алексеич, занозистый. Не по годам бы вроде тебе… Целы заготовки…

Афонин поспешно отошел на другую сторону участка и так, как раньше пытался загородить спиной «левачок», норовил теперь прикрыть собой прорехи, зияющие в штабелях заготовок.

— Так, дядя Петя, казенное имущество не проверяют.

Андрей Алексеевич развернул спецификацию заготовок, находящихся на ответственном хранении у станкостроителей, и как заправский ревизор двинулся вдоль штабелей, сверяя маркировку каждой отливки и полуфабриката.

Приунывший, враз утративший многословие, мастер Афонин потащился рядом с проверяющим, покашливая и надувая щеки.

В штабелях не оказалось двенадцати крупных отливок и поковок.

— А ты говорил, дядя Петя, не дубленки, — поддел Готовцев сконфуженного мастера. — Куда же они испарились?

— У начальства спрашивай.

— У какого начальства?

— Две директор распорядился отдать еще прошлый месяц, а одну приказал на этих днях. За ним по проторенной дорожке и другие командиры тянутся… Дай, Афонин, взаймы, иначе хана будет. Иначе, план не вытянуть, премия наша полетит. Пристанут с ножом к горлу. Тут и про людей подумаешь да и своего четвертного тоже жалко. Спрашивай с начальства… «Вернем, Афонин…» Как брать, так горазды, а как возвращать — ни у кого не доколотишься. Вот тебе, Алексеич, самая доподлинная правда… На меня теперь, конечно, все спихнут. Не должен я был раздавать чужое имущество.

— Не имел права, дядя Петя, — подтвердил Готовцев и аккуратно сложил лист спецификации. — Ладно, выручу. Не позволю я на сей раз начальству отыграться на твоей бедной головушке… Торжественная часть, говоришь, у вас?

Афонин показал пальцем на щит, стоявший у входа в механический цех. На щите красовалось цветастое объявление, извещающее, что именно сейчас в помещении заводского Дворца культуры заседает партхозактив, на котором обсуждается доклад директора завода об итогах выполнения производственной программы истекшего полугодия. Андрей Алексеевич посмотрел на часы.

— В самый раз, дядя Петя, — весело сказал он. — Прения там в полном разгаре… Боюсь, что все-таки влепит тебе Агапов выговоряшник за небрежное отношение к храпению чужого имущества. А может, и твой четвертной с премии снимет. Так что ты шатун к «Вихрю» доделай, чтобы не было у тебя полного нервного расстройства… Рыба нервных не любит.

— Ну и язва ты, Алексеич, — сердито откликнулся мастер.

Во многих командировках и в туристских разъездах Андрей Алексеевич давно сделал вывод, что в маленьких городах больше всего памятников, а у маленьких народов больше всего национальных героев.

Эта мысль пришла Готовцеву и при виде Дворца культуры станкостроителей. Самым впечатляющим здесь были массивные колонны и фигурная надпись по фронтону, извещающая, что именно здесь находится интеллектуальный очаг славного коллектива станкостроителей. Каждая буква в этой надписи была впечатляющих размеров, и возникало невольное сомнение, что литеры сработаны из отходов нержавеющей стали. Приходила догадка противоположная, что отходы от изготовления этих букв пошли, как рациональная экономия, на производственные нужды станкостроительного производства. Вечерами буквы загорались внушительным неоновым сиянием. Сколько киловатт при этом накручивалось на счетчиках, наверняка было одной из заводских тайн, доступных лишь узкому кругу доверенных лиц.

Пройдя низкое и тесное фойе, так густо заставленное стендами и щитами с диаграммами, что Готовцев, много раз бывавший во Дворце культуры, ощутил себя словно в увеселительном парковом лабиринте, он оказался возле двери, оберегаемой дежурным с красной повязкой.

Из-за двери доносились гулкие аплодисменты. Затем их сменил туш певучих труб духового оркестра.

— Минуточку, товарищ! — дежурный решительно заступил дорогу Готовцеву, взявшемуся за дверную ручку. — Немного придется подождать… Как раз знамя вручают… Переходящее… Станкостроителей голыми руками не бери!

— Это верно… Перчатки требуются.

— Какие перчатки? — растерянно спросил страж.

— Боксерские.

От неожиданного ответа дежурный ослабил бдительность, и Андрей Алексеевич, воспользовавшись его минутным замешательством, проскользнул в зал.

— …Несмотря на трудности, вызываемые перебоями в обеспечении литьем и комплектующим оборудованием, коллектив механического цеха сумел мобилизоваться и проявил нужную оперативность…

За спиной выступающего багряно рдел бархат переходящего знамени. Максим Максимович Агапов, сидевший за столом президиума, олицетворял достоинство народного артиста во время чествования по случаю очередного юбилея.

Андрей Алексеевич разглядел и отца, сидевшего в третьем ряду президиума. По случаю торжества Готовцев-старший надел белую крахмальную рубаху. Жесткий воротник резал отцу шею, слепящая в глаза подсветка обдавала ненужным теплом, которого и так было сверх меры в стареньком зале, до отказа забитом людьми. Готовцев-старший крутил головой, то и дело вытирал потное лицо скомканным носовым платком, зажатым в кулаке. Лицо его страдальчески морщилось, и Андрей сочувственно подумал, что отцу сейчас больше всего хочется оказаться на вольном уличном пространстве, расстегнуть воротник, сдернуть галстук и сунуть шелковую бесполезную полоску в карман.

Хорошо, если бы отец так и поступил. Он не стал бы свидетелем скандала, который задумал учинить его старший любимый сын, незваным явившийся на заводское торжество.

Но из президиума отец никуда не уйдет. Также как не уйдет и начальник главка Балихин Владимир Александрович, два года назад рекомендовавший Готовцева на должность начальника ОКБ.

Сейчас Готовцеву придется в присутствии Балихина распахнуть такие особенности собственного характера, что, зная их, Владимир Александрович вряд ли бы стал так категорично защищать два года назад его кандидатуру.

Ощущение виноватости невольно шевельнулось в глубине души. Но Андрей Алексеевич подавил ненужные эмоции, вырвал из блокнота страницу, набросал несколько строк, свернул листок, написал «В президиум» и подал сидящему впереди.

— Слово предоставляется начальнику ОКБ автоматических станочных линий, нашему, так сказать, коллеге в общем деле… кандидату технических наук Готовцеву, — объявил Агапов и первый захлопал в ладони, приветствуя чуткого коллегу, прибывшего, чтобы поздравить с достигнутыми успехами сотоварищей по работе.

— Разрешите, товарищи, поздравить вас с присуждением переходящего Красного знамени, — начал свое выступление Готовцев.

Начать он собирался круче и откровеннее, но, очутившись перед многими сотнями глаз, сообразил, что у большинства из сидящих в зале не было той вины, о которой Андрей Готовцев хотел сказать с трибуны. Добрых три четверти из них знать не знали, что с экспериментального участка взяли в работу не принадлежащее заводу литье, что оттуда снимали в конце каждого месяца всех станочников, чтобы вытянуть программу, что опытные образцы лежат на заводе долгие месяцы.

— Я уверен, что и в будущем вы добьетесь новых побед в социалистическом соревновании и с гордостью понесете к высотам трудовую славу советских станкостроителей…

«Чего он вздумал сладким по губам мазать? — с нарастающим опасением Агапов вслушивался в слова Готовцева. — Неужели надеется, что мы на такое клюнем, забросим план и кинемся вытягивать конструкторские финтифлюшки?»

На это Готовцев не надеялся, и Агапову тоже скоро стало ясно, зачем начальник ОКБ неожиданно вылез на трибуну.

— …Но если сказать правду, то ваши проценты перевыполнения следовало бы несколько скорректировать…

Зал настороженно притих.

— Наши плановики, товарищ Готовцев, считать умеют, — подал реплику Агапов.

— Слишком хорошо они умеют считать. В выполнение плана они вписали и те заготовки, которые заводу не принадлежат.

В тишине зала Агапов так резко повернулся на стуле, что надсадный скрип рассохшегося дерева услышали, наверное, и в задних рядах.

— Понимаю, что в такой день вам, товарищи, не очень приятно слушать подобные откровения, но я говорю на будущее, так что потерпите.

Андрей Алексеевич вытащил из кармана спецификацию и для убедительности помахал ею в воздухе.

— Полчаса назад я эту спецификацию лично проверил. Двенадцать заготовок, принадлежащих ОКБ и переданных вам на ответственное хранение, использованы по распоряжениям руководства завода, чтобы покрыть брак и прорехи в работе. Чужим добром вы свои дырки заткнули, товарищи…

По залу прокатился смутный гул.

— В чужой карман, извините за прямоту, ваше начальство залезло, а потом начало бить в литавры о перевыполнении плана…

— Да вернем ваши заготовки! — громко, перекрывая нарастающий гул, крикнул Агапов в председательский микрофон. — Обещаю, что вернем и больше винтика вашего в руки не возьмем, раз уж вы такие крохоборы. На этой неделе и вернем все, Готовцев!

— Ладно, Максим Максимович, не будем считаться. А чтобы у вас не было неприятностей по официальной, так сказать, линии, я, как начальник ОКБ, задним числом даю вам наше разрешение на временное использование в связи с трудностями производства наших заготовок… На будущее такую критику учтите!

— Будь уверен, учтем, — разряжая напряжение в зале, громко сказал Агапов, мысленно благодаря Готовцева за великодушие задним числом. Уперся бы он, крутую кашку пришлось бы расхлебывать Максиму Максимовичу. А тут — согласие есть, значит, не имеется ни приписок, ни очковтирательства.

— Нам, товарищ Готовцев, чужого не надо. А за то, что наши производственные трудности учли и дали согласие на временное использование литья, от станкостроителей спасибо. Взаимовыручка всегда должна быть… Человек человеку друг, товарищ и брат.

— Так это, Максим Максимович, человек человеку, а не станкостроительный и ОКБ. Про нас такого лозунга не написано.

Шутливый ответ смягчил атмосферу в зале. Готовцев-старший вытер лицо и подумал, что самое скверное, кажется, пронесло более или менее благополучно. Есть у Андрюшки соображение. Стегать — стегает, но наотмашь не бьет.

— Но это товарищи, станкостроители, не главное, что я хотел сказать. Это я просто ваше начальство покритиковал в порядке воспитания…

«Долго будешь ты помнить это воспитание, Готовцев, — думал Агапов, недружелюбно оглядывая выступающего. — Мы тоже найдем возможность тебя воспитать. Лепите за кульманами свои чертежи, а мы программу даем. Люди пришли на торжественное собрание, а ты им блох за воротники сыплешь…»

— Сказать я хотел о другом…

Зал снова настороженно притих. С таким мужиком, как Готовцев, не соскучишься. Выдал с трибуны рашпилем по мозгам. Начальство разливалось соловушками, а он вылез и влепил… Смылили, значит, у конструкторов деталюхи. Некрасиво получилось. Не годится на чужие караваи зариться.

— …О научно-технической революции. В ней ведь не только одна сторона — техническая. В ней не менее важна и другая часть — психологическая, человеческая. Двигает эту сторону ум людей и их совесть. Уровень совести станкостроителей насчет чужих заготовок мы с вами выяснили, теперь прикинем, как с этим делом у вас обстоит в других частях. Не пора ли вам спросить себя: какие станки делаем?

— Дипы делаем… «Догнать и перегнать» — так раньше они назывались, — снова подал реплику Агапов.

— Раньше они верно назывались, Максим Максимович, а теперь, судя по всему, их название надо изменить. По совести сказать, правильнее будет ваши станки назвать сейчас постоянно отстающими от движения технического прогресса. Устарела ваша продукция. Оглянитесь, подумайте, что происходит сейчас в станкостроении: станки с числовым управлением, с электронным, полуавтоматы в крайнем случае. А у вас как было десять лет назад, так и осталось.

Начальник главка делал в блокноте торопливые пометки. Агапов наливался бурой кровью. Готовцев-старший махнул рукой на собственный «парад», стянул галстук и расстегнул накрахмаленный воротник. Дышать стало свободнее, и пришло облегчающее сознание, что говорит сын с трибуны правду и в сторону ее не отмахнешь.

— Заводу нужно переходить на выпуск станков более совершенных конструкций. Сделать эти конструкции можем мы — конструкторы. Общее это наше дело, и я с себя и своих коллег вины не снимаю…

В зале прокатился разнотонный гул. Сидящие и принимали слова Готовцева и протестовали против них.

— Это наше общее дело, наша задача. Но чтобы ее выполнить, сначала надо крепко подумать над модернизацией производства и помочь нам, конструкторам, чтобы получилась здесь не тяп-ляп, а совершенная машина. Без опытных и экспериментальных образцов ее не сработаешь. Мы сконструируем, вы сделаете образец, а потом вместе проверим в работе каждый винтик, каждую шестеренку, чтобы в серию пошло на высшем уровне. Так я думаю насчет нашего общего дела… Станок ведь тоже воспитывает. На программное управление не сунешь заготовку со слоновыми допусками. Не примет он ее — и все дела. Значит, кое-кому вместо спокойной жизни придется чесать затылки и поворачиваться так, чтобы не переводилась половина металла в стружку.

— Правильно! — раздался выкрик из зала. — Суют тебе бандуру на два пуда, а надо валик выточить на десять килограмм. Вот и начинаешь гонять на обдирке…

— И резцы тоже… Две проходки сделаешь и меняй инструмент.

— Мой карусельный уже и «десятки» брать перестал! По годам он вровень с моей бабушкой!

Агапов, схватив председательский микрофон, утихомиривал анархистские выкрики.

«Ну, Готовцев, ну, дорогой воспитатель, — яростно думал директор завода. — Будь спокоен, за мной такое не пропадет…» Налаживая порядок, Максим Максимович сочинял варианты мести возмутителю спокойствия, оскорбившему принародно, в присутствии уважаемого начальника главка и завод, и людей, и его, директора. Что теперь подумает Балихин? На директорской должности Максим Максимович, как говорится, зубы съел и хорошо знает, какая это тонкая и чувствительная материя — служебный авторитет и как начальство относится к здоровой критике.

— …Сумеем мы, товарищи, по настоящему развернуть опытные и экспериментальные работы — осилим задачу выпуска станков и станочных линий на современном техническом уровне. Не осилим — будем либо топтаться на месте, либо проливать семь потов, чтобы доводить машины в работе…

Готовцеву полагалось сойти с трибуны под свист и негодующие выкрики, а его проводили аплодисментами, и Агапову пришлось опять в растерянности гладить плоскую бритую макушку.

— Что же ты, Готовцев, при всем народе облил меня помоями? Не мог с таким разговором прийти в кабинет?.. Считаешь, что я пень и слов не понимаю?

Агапов говорил злым шепотом, чтобы не услышал идущий впереди Балихин. По расписанию торжественного дня после мероприятий во Дворце культуры для избранных предусматривалось скромное угощение.

Максим Максимович огорченно думал о перестаивающихся яствах и на ходу доругивался с возмутителем спокойствия.

— Из-за каких-то паршивых отливок испортил людям праздник… Могли же мы с тобой по-хорошему договориться.

— Сколько раз мы по-хорошему договаривались? Хватит, сыт я уже по горло обещаниями, Максим Максимович.

— Будто я для себя брал! Сунуть бы тебя в мою шкуру, по-другому бы запел.

— И тебе бы в моей шкуре тоже следовало побывать. Наверное, считаешь, что моя шкура замшевая, а она покрепче сыромяти шею трет… Какая разница, где выяснять отношения? Факт есть факт.

— Разница тоже есть… Ты считаешь, что разногласия с женой надо выяснять на площади Пушкина?

— Не имею опыта семейной жизни.

— А жаль. Тоже опыт полезный. Жена тебе быстро втолкует разницу. Заготовки увели… Ну, чисто дятел, долбишь и долбишь в одно место. От плана же меня никто не освободит.

— Может, и освободят тебя от плана, Максим Максимович.

— Это как же так?.. Ну, загнул ты, Готовцев. Не бывало еще, чтобы завод освобождали от основной программы.

— Не было, так будет… Тебе бы спасибо сказать, что я задним числом выручил, а то начетик как пить дать сунули бы и премию назад отобрали.

Поглядев в спину шагающего впереди начальника главка, Агапов тоскливо подумал, что на экспериментальном участке Готовцев наверняка добавит кляуз. Не промолчит и насчет опытного узла, про который директор сказал Веретенникову, что находится в работе. Не было над тем узлом никакой работы. Конь, как говорится, возле того узла не валялся.

Мастер Афонин снова сунул в ящик стола «левачок» подумал, что ни в субботу, ни в воскресенье ему не добраться до заветных рыбацких мест. Надо же, сколько начальства шастает на участок.

— Сколько экспериментальных отливок не хватает, товарищ Афонин?

— Двенадцать, Максим Максимович… Вот, проверяли с товарищем Готовцевым.

— Почему двенадцать? Я же распорядился всего три штуки взять.

— А за вами вслед стали тоже распоряжаться, — весело и безбоязненно, видно решив, что терять уже больше нечего, раз уплыли два рыбацких золотых денька, ответил мастер. — Главный инженер распорядился, а потом начальник цеха… Чего-чего, а командиров у нас хватает…

— Ладно, философию на пустом месте не разводи, Афонин. Ты на вопросы отвечай.

— А я как раз и отвечаю на вопросы.

— Где люди с экспериментального? — спросил Балихин.

— Гришка Савин в инструменталку утащился за новой фрезой, а про других вы, товарищ, не знаю, извините, фамилии, у директора спросите.

Агапову пришлось объяснять, что острая производственная необходимость вынудила временно перебросить станочников с экспериментального участка на основное производство.

— Штурмовщину устраиваете?

— Так не хватает же рабочих, Владимир Александрович. Знаете, какой у нас недокомплект по основным специальностям?

Максим Максимович говорил и ждал, что сейчас Готовцев подкинет в разгорающийся костерок очередную охапку хвороста. Но, к его удивлению, Андрей Алексеевич промолчал, не сказав ничего и о злополучном узле, в работу над которым поверил Веретенников.

— Когда вернете заготовки на экспериментальный?

— Послезавтра вернем, — горячо заверил Агапов, прищуривая и без того маленькие приметливые глаза. — Завтра сам к литейщикам поеду. И своих людей тоже обратно забирай, Афонин. Скажи, что директор распорядился немедленно вернуть всех на экспериментальный. И сразу возьмите в работу вот этот узел.

Максим Максимович энергично ткнул пальцем в дальний угол, где лежали заготовки злополучного узла, в отношении которого он ввел в заблуждение старого и доброго друга. Паша — человек деликатный и душевный, в глаза он за такой обман Максима Максимовича никогда не укорит, но два, а то и три месяца теперь не переступит порог квартиры Агаповых, и тут уж Максиму Максимовичу придется объясняться с дражайшей супругой. А та напрямик умеет резать еще почище этого зануды Готовцева.

— Если кто из начальства будет на тебя наседать, Афонин, мне лично звони. А еще лучше вон ему, Готовцеву.

Повернулся к Андрею Алексеевичу и добавил:

— Опасный ты человек, Готовцев. Лучше с тобой поскорее развязаться.

— Что и требовалось доказать, Максим Максимович.

Балихин молча прошелся по закутку экспериментального участка. В тесном проходе между сверлилкой и строгальным станком испачкал светлый летний пиджак и принялся очищать носовым платком пятно.

— Тесно, Владимир Александрович, — сокрушенно сказал Агапов. — Пойдемте ко мне в кабинет, там бензинчиком ототрете. Я пузырек с чистейшим авиационным держу про запас для таких случаев… Ничего, новые корпуса построим, тогда и жизнь у нас начнется другая. Кстати, товарищ депутат, как там наше ходатайство?

— Отказали мы вам в ходатайстве, Максим Максимович.

— Как так отказали?.. Министерство же письмо подписало.

— Письмом министерства народных избранников не перескочишь. Власть на местах полномочная. Не отвели мы вам землю под строительство.

Балихин круто повернулся и напрямик спросил Готовцева:

— Не ты ли там ручку приложил, Андрей Алексеевич?

— И я приложил, Владимир Александрович.

— Ясно… Веселый вы народ. У одного теперь придется знамя отбирать, а другой…

Балихин не договорил. Распорядился, чтобы завтра в шестнадцать часов начальник ОКБ явился к нему. Авиационным чистейшим бензином начальник главка тоже не захотел воспользоваться. С рыжим пятном на рукаве светло-серого пиджака Балихин прямо из цеха проследовал в служебную машину, наотрез отказавшись принять участие в скромном, всего на шесть персон, старательно и заботливо приготовленном обеде.

Глава 10. Симпатии и антипатии

Дом на Каширке когда-то был уютным подмосковным особнячком из тех, что опрятно и весело смотрят вдаль окнами мезонина с вынесенным на фасад небольшим, в точеных балясинах перил, балкончиком, приветливо распахнутыми в глубине веранды двустворчатыми дверьми. За прожитое время дом постарел, ему бы впору было кончить жизнь, но он терпеливо стоял, словно понимая, что должен укрывать еще двух оставшихся жильцов.

Андрей не понимал толком, почему он, занятый сверх головы человек, которого ожидает груда служебных дел, а дома — неоконченный ватман, вот уже второй час сидит в комнате дряхлого особнячка на Каширке, пьет чай и ведет разговоры с малознакомой Кирой Владимировной, восседающей в домашней инвалидной коляске с большими колесами.

— Переписка у меня значительная, Андрей Алексеевич… Картотека почти на две тысячи адресатов…

Кире Владимировне было лет под сорок. Привлекательное, с крупными волевыми чертами лицо не портили ни очки в роговой оправе, ни седеющие волосы, расчесанные на старомодный строгий пробор, а на затылке уложенные в слабую косу. Рыхлое, располневшее от недостатка движений тело, казалось сросшимся с инвалидной коляской, и только неестественная худоба ног заставляла догадываться о страшном недуге.

— Пишут много. Наверное, считают, что раз живу в Москве, так мне просто решить все их вопросы… Это очень хорошо, что много пишут. Это человечно.

Андрей согласно кивнул и подумал, что наверняка ни один из адресатов, записанных в самодельной картотеке, пристроенной возле письменного стола, не может себе и представить, что деятельная, отзывчивая и внимательная Кира Владимировна вот уже больше двух десятков лет не покидает своей комнаты.

— От Лавровского сегодня опять письмо получила, — с мягкой улыбкой сказала Кира Владимировна Тамаре, возившейся в углу, возле крохотного столика с грудой картошки, капусты, пузатыми свеклами и нарядной молодой морковью. Быстрые руки ее так проворно управлялись с разделкой овощей, что Андрей Алексеевич не поспевал следить за их движениями.

— В Пустошку он ездил?

— Ездил… Полностью подтвердились мои сведения. Облвоенкомат прислал ему копии архивных документов. Сообщил также, что возбуждает ходатайство об установлении обелиска на месте их гибели… Представляете, Андрей Алексеевич, двенадцать человек в июле сорок первого держались в недостроенном доте против батальона фашистов. Командовал ими лейтенант Лавровский, отец моего адресата. Дрались, пока были патроны, уложили не одну сотню врагов, а сын получил известие, что отец пропал без вести. Разве это справедливо? Человек не может пропасть без вести… Это же бессмыслица! Он может умереть, погибнуть… Пропал без вести — это наша вина, вина живущих, которые поленились узнать правду о последних часах человеческой жизни. Вам еще налить, Андрей Алексеевич? Берите, пожалуйста, печенье. Тамара пекла. Она так заботится обо мне, что я не могу найти слов, чтобы выразить благодарность.

Со станкостроительного завода, где Готовцев довольно беззастенчиво влил в праздничную бочку меда не ложку, а ведро дегтя, он отправился домой пешком. Надо было прогуляться, успокоиться, снять сумбур в мыслях, а главное, подумать о дальнейших своих действиях.

Андрей Готовцев не был по характеру ни нахалом, ни склочником, ни фантазером, готовым, подобно Дон-Кихоту, сразиться за правду даже с ветряными мельницами. Он отчетливо представлял, как отреагирует на критику начальника ОКБ многоопытный, себе на уме, Максим Максимович, щедро раздававший в присутствии начальника главка обещания, которые будут забыты ровно через неделю. Понимал и настроение Балихина, которому вместе с заместителем министра, поддержавшим ходатайство станкостроителей, подставил подножку при решении вопроса об отводе земельного участка.

С первого взгляда, с оценки стороннего человека, действия Готовцева вряд ли можно было признать здравыми. Разумный руководитель, да еще с таким, как у Андрея Алексеевича, руководящим стажем, заботясь о коллективе и о себе лично, не станет по собственной инициативе портить отношения ни с исполнителем опытных и конструкторских заказов, который и так не балует ОКБ вниманием, ни уж тем более с непосредственным начальством.

Могла мелькнуть кое у кого догадка об известной доле демагогии. Что, мол, хитренько прикрываясь словами о высокой сознательности и повышенной заботе об общем благе, Готовцев желает облегчить жизнь себе и своим конструкторам.

Однако начальника ОКБ несправедливо было бы упрекнуть ни в молодой, задиристой легковесности, ни в скрытой расчетливости.

Действия его определялись тем проверенным многовековым человеческим опытом, который учит готовить сани летом, а телегу зимой. Поступать так, казалось бы, внешне совершенно опрометчиво, Андрея Алексеевича вынуждал инстинкт самосохранения и навык конструкторской работы, активно приучающий думать не о том, что есть сию минуту, а представлять, чем «сия минута» обернется через год, два, а то и три.

Через три месяца Готовцев должен был начать выдачу заказчику рабочих чертежей новой автоматической станочной линии. Однако в производство эти чертежи наверняка запустят лишь на следующий год и полностью линия будет изготовлена года через два, а может быть, и через три. Исходя из элементарной служебной добросовестности, Готовцев обязан был определять сегодняшние действия, поступки, подчинять собственные мысли тому далекому конкретному результату, когда линия будет не только изготовлена, но и смонтирована у заказчика и когда произойдет ее пусковое испытание. Должен был ориентироваться на то будущее время, когда полномочная комиссия начнет принимать в эксплуатацию эту линию и давать оценку сегодняшнему труду конструкторов в приемочном акте, как это сделал полмесяца назад Готовцев на заборском заводе. По иронии судьбы может случиться и так, что в состав такой комиссии будет включен коллега-волжанин — опытный, отлично знающий свое дело инженер Габриелян.

Неведомы пути идущих, и много в жизни встречается неожиданных перекрестков.

Разобраться по совести, Габриелян не полностью виноват в том, что записал Готовцев в «особом мнении» к акту приемки. Ни Габриелян лично, ни руководимое им бюро, ни тем более конструкторы не заслуживали такой жестокой оценки, какую дал их коллега. Просто волжане переоценили собственные возможности, выдав рабочие чертежи без опытных и экспериментальных проверок. Волжские коллеги, то ли стараясь наверстать отставание, то ли перевыполнить сроки, то ли будучи сверх меры самонадеянными, поскорее выпихнули рабочие чертежи.

Может, потому у них такое случилось, что маялись они, как и Готовцев, без производственной базы для экспериментальных и опытных образцов?

На финише все эти шилья вылезли из мешка.

Андрею Алексеевичу не хотелось сейчас думать ни о своем ОКБ, где сразу навалится текучка, ни о доме, где ею наверняка ожидал тягостный разговор с отцом.

Имелось место для отдохновения. Привычное и тихое кооперативное гнездышко с милой хозяйкой. Она не стала бы задавать ненужных вопросов, женским чутьем поняла бы состояние Андрея.

Но хозяйка однокомнатной квартиры еще два часа была обязана пребывать на служебном посту руководителя отдела смазки и гидравлики, а у Андрея Алексеевича не хватало духу склонить ее к грубому нарушению производственной дисциплины.

Неожиданный взгляд на уличные часы подал вдруг мысль, что заводская смена оканчивается на два часа раньше. Андрей Алексеевич остановился возле первого же телефона-автомата и, не очень понимая себя, набрал знакомый номер заводского коммутатора и попросил соединить его с участком, где работала бригада Готовцевой.

Если к телефону подойдет мать, он просто положит трубку.

Но голос откликнулся молодой, звонкий, с задиристой девчоночьей смешливостью.

— Какую Тамару?

— Новенькую… Она неделю назад пришла ученицей в бригаду Готовцевой…

— У нас по личным вопросам во время работы к телефону подзывать запрещается.

— Через десять же минут смена кончится… Очень прошу.

— Ладно уж… В порядке исключения…

Минуты две трубка молчала. Через стекло потный толстяк показывал Андрею на часы, напоминая о правилах пользования таксофоном.

— Слушаю, — раздался наконец знакомый голос.

— Тамара, это я… Пожалуйста, слушайте и отвечайте только да или нет.

— Кто говорит?

— Я… Готовцев.

— Андрей Алексеевич? Что случилось?

В голосе было удивление. Андрей представил себя на месте девушки и подумал, что удивиться есть чему.

— Ничего не случилось… Захотелось увидеть вас. Просто увидеть.

— С чего бы?

— Не телефонный это разговор… Я просил отвечать только да или нет.

— Значит — просто увидеть? — переспросила Тамара, и голос ее обрел знакомые колючие нотки. — Да или нет… А у вас большой опыт. Опасаетесь, как бы на коммутаторе не подслушали, что вы назначаете свидание?.. Вы не бойтесь, за такое ведь не расстреливают.

У Андрея возникло желание кинуть на рычаг телефонную трубку, но Тамара неожиданно опередила:

— Да.

Сказала так, словно поставила штемпель на конверте.

В назначенное место она пришла вовремя, независимая и озабоченная. Лишь по учащенному дыханию и по румянцу на смугловатых щеках можно было догадаться, что она или спешила, боясь опоздать, или встревожена неожиданным звонком.

— Ну, вот и я… Что дальше?

— Не знаю.

— Не знаете… Дальше надо взять такси и поехать в ресторан… Или в случайно пустую квартиру приятеля, где можно послушать диски Бони-эм или записи битлов на магнитофоне. Так полагается по утвержденной технологии.

— Не надо, Тамара, — попросил Андрей Алексеевич, ощутив вдруг мальчишескую неловкость рядом с девушкой, легко и беспричинно переходившей от мягкости слов к их обидной насмешливости. Не будет ни такси, ни Бони-эм. Будет просто так. Или это вы исключаете?

— Не исключаю… Однако не в таком варианте. Зачем вам нужны сложности и телефонные звонки. При вашем-то положении стоит лишь свистнуть… Или пальчиком поманить. Вот так!

Тамара вытянула руку и, насмешливо поглядывая на Андрея Алексеевича, призывно пошевелила указательным пальцем.

Андрей должен был разозлиться, обругать самого себя за глупость с телефонным звонком, вежливо извиниться, спасая достоинство, и уйти прочь. Но злости не было, и не возникало желания ни извиняться, ни уходить.

— У вас получается, Тамара.

— Что получается?

— Вот так… Пальчиком… Очень похоже. Может, зря вы после десятилетки ударились в парикмахерское училище. Надо было пробовать на актерский.

— Это уже не ваша забота… Так на чем мы остановились?

— На «просто так».

— Значит, пока только выдаете кредит.

Тамара шутила, а шутить ей было трудно. В зеленоватой глубине глаз затаились растерянность, злость, любопытство, недоверчивость и настороженность. Пожалуй, и сама она не могла сейчас сообразить, что из того главней.

— Польщена, Андрей Алексеевич, но — увы! И просто так не получится.

Девушка подняла знакомую хозяйственную сумку.

— Кира Владимировна сидит без еды, а забота о ближнем — это высший человеческий долг… Наши пути расходятся. Вам — «просто так», а мне топать в ближайший гастроном, а потом ехать на Каширку… Зачем вы позвонили мне? Разные мы, Андрей Алексеевич. Во всем разные. К тому же вы будущий, а я сегодняшняя…

Тамара говорила серьезно, утратив наигранную колючесть и грубовато-откровенную насмешку. В голосе ее теперь слышались боязнь и тревога.

— Сами подумайте, зачем я вам нужна?.. Просто так, как вы сказали… А ведь просто так тоже ничего не бывает.

Она говорила расхожие слова, которые ей самой казались умными и убедительными, не замечая, что собеседник слушает их с той снисходительностью, с какой порой великовозрастный второгодник принимает наставления молодой и наивной учительницы, старательно вычитанные ею в пособиях по педагогике.

— Высказались? — спросил Андрей, когда Тамара замолчала. — Вот и хорошо. В жизни действительно ничего не бывает просто так… Пошли!

— Но мне в самом деле нужно купить продукты и ехать на Каширку… Я же обещала.

— Раз обещали, непременно нужно сделать… Я пойду с вами в магазин, а потом поеду на Каширку.

Тамара с явным недоумением повела плечами. Не выразила согласия, но и не воспротивилась.

— Больше всего мне нужен телефон, Андрей Алексеевич, но кто будет ставить его в доме, обреченном на снос? Обещают переселить. В моем положении я просто задыхаюсь без телефона. Тамара уже пятый год ездит по моим делам в архивы и учреждения.

— Четвертый год, Кира Владимировна. Мы познакомились, когда я в девятом классе была…

— Ей нужно поступать в институт, Андрей Алексеевич, а она мотается по архивам и почтам.

— Загорулько молчит? — спросила Тамара, перебивая разговор. — Столько времени уже прошло.

— Молчит… Три месяца, как я сообщила, Андрей Алексеевич, человеку, что его отец, пропавший без вести, похоронен на окраине Новгорода, возле железнодорожного моста. Все написала, а он молчит.

— Может быть, письмо потерялось…

Было странное чувство освобождения, какого уже давно не испытывал Андрей Готовцев, и пришло оно в тот момент, когда оказалось нужнее всего. Он не понимал, что принесло ощущение облегчения.

Может, оно пришло само собой, как приходит вдруг к человеку во время прогулки по росному прибрежному лугу, где от разноцветья трав рябит в глазах и кружится голова от слитного живого запаха их короткого и буйного цветения.

— Сама ушла, — сказала Тамара. — Не могла там жить… Два года назад папа погиб в аварии. Он был водителем-дальнерейсовиком. Даже в Польшу ездил. А потом такое случилось… Мама привела нового мужа. У нас одна комната. Друг у друга на виду. Им трудно, и мне. Мамин муж снял со стены фотокарточку папы, а я собрала вещи и ушла к тете Маше. Она с папой из одной деревни… Земляки, в общем…

— Может вам размен сделать?

— Размен? — переспросила Тамара, и лицо ее стало отчужденным. — Вы бы стали размен делать? Стали бы?

— Извини.

— Ну вот… Зачем такое говорите?.. Вы, наверное, сами себе очень нравитесь? И советы любите другим давать… А я не люблю, когда мне советуют. Человек должен сам решать. Сам должен попробовать, что он стоит.

Неужели Андрей Готовцев нравится сам себе и любит давать советы?!

Признаться, не замечал он такое за собой. Может, верно говорят, что со стороны виднее?

На перекрестке возникла неоновая буква «М». Тамара протянула руку. Рука оказалась упругой и неожиданно сильной.

— Я провожу вас.

— Спасибо. Дорогу сама знаю.

«Вот и кончилось «кино», — с насмешливой неприязнью к самому себе подумал Андрей Алексеевич. Правильно Тамара дала сдачи… И поделом.

День, столь щедрый на неожиданности, закончился еще одной. Возвращаясь домой, Андрей увидел во дворе на угловой скамье под знакомым ему до каждой веточки кленом Ольгу. Сестра сидела, одиноко прижавшись затылком к шершавому стволу доброго дерева, под которым выросло и возмужало не одно поколение жильцов старинного четырехэтажного дома с фигурной парадной дверью, изрезанной мальчишескими перочинными ножами.

— Оля! Ты почему здесь?

Сестра медленно повернула голову. По лицу ее текли слезы, и губы вздрагивали, беспомощно и горестно.

— Что случилось?

Ольга ухватила брата за рукав и, как маленькая девочка, ищущая защиты, уткнулась ему головой в живот. Плечи ее тряслись от сдерживаемых рыданий. Андрей сообразил, что Ольге надо дать выплакаться. Уселся рядом и стал гладить по мягким, коротко стриженным волосам, опасливо поглядывая на знакомые окна. Но там спокойно горел свет. На кухне неспешно появился за занавеской и также неспешно исчез знакомый силуэт матери.

— Поплакала и хватит. Успокойся и выкладывай, что приключилось?

Андрей достал платок и неумело вытер слезы со щек и подбородка.

— Антипина умерла, — сквозь слезы сказала Ольга.

— Какая Антипина?

— Студентка-первокурсница… Помнишь, в воскресенье я о ней говорила. Меня тогда к ней вызвали… Послеродовой сепсис…

— Вот видишь…

— У меня это случилось первый раз… Понимаешь? Самый первый… В чем-то я ошиблась.

— Ты не чародей, Олюшка. На такие вещи надо смотреть трезво…

— На смерть нельзя смотреть трезво… как бы ты ни понимал это разумом. Даже в нашей профессии… Поверь, мы сделали все, что могли. Приезжал сам Сабельников.

Кто такой Сабельников, Андрей не имел представления, но, утешая сестру, он понимающе кивнул.

— Он тоже ничего не мог сделать… А этот мальчик, ее муж, десять минут назад подкараулил меня на нашем дворе и закричал, что я убийца. Что я собственными руками убила его жену и сына.

— Он просто потерял голову, Оля. Ты должна понимать его состояние. Это кричал не он, кричало его горе.

— Но и он должен понимать. Сам Сабельников ничего не мог сделать, а я в его глазах убийца. Он бросил мне это в лицо, Андрюша. Плакал и кричал. Если бы ему подвернулся нож, он ударил бы меня.

— Не придумывай глупостей. Пойдем домой. Я скажу маме, чтобы она постелила тебе в моей комнате, а сам переночую вместе с Колькой.

— Не говори ничего маме… Мне было страшно возвращаться к себе, Андрюша. Я не могла представить, как буду одна. Я же все время одна, Андрюша.

— У тебя есть Вадим, есть Наташка… Мы у тебя есть. Ну зачем ты сама себе придумываешь? Почему ты одна?

— Одному можно быть и в густой толпе. Вокруг тебя тысячи людей, а ты среди них совсем одна… Так, будто ты в лесу… Вадим… Сейчас он на Ямале, а затем будет на Памире или на Камчатке. Он же не усидит дома. Я все понимаю, Андрюша, но бабе трудно быть одной. За мной начал ухаживать заведующий отделением. Он уже два раза провожал меня. Я боюсь, что однажды он поднимется со мной на лестничную площадку, и я не смогу захлопнуть перед ним дверь квартиры…

— Ну это ты брось. Такими делами не шутят.

— Не шутят, — согласилась сестра и вытянула затекшую от неподвижности ногу. — Но я живая, нормальная женщина… Я не хочу быть мерзавкой, но у меня может просто закружиться голова, может просто накатить слабость. Разве мы каждый день бываем одинаково сильными?

— …Вадим же тебя любит… Ему, чертушке, надо просто выбраться на пару недель в Москву. Хочешь, я напишу?

— Не стоит. Он, как и ты, больше всего любит свою работу… Работа, работа, работа…

— У тебя просто разыгрались нервы.

— Может быть, — согласилась Ольга и по давней привычке подоткнула подбородок кулаком.

Глава 11. Искры из глаз

— Странный у нас разговор, Владимир Александрович. Прежде всего я хочу не поступаться собственными убеждениями. Хочу остаться самим собой.

— Самим собой важно оставаться на фотокарточке служебного удостоверения, а то вахтер не пустит на работу, — усмехнулся Балихин, разглядывая начальника ОКБ так, словно он видел его впервые в жизни. — Руководитель, Андрей, должен мыслить и поступать творчески. Я думал, ты из идейных соображений, из высшей принципиальности вывернул Агапова наизнанку на заседании партактива. А оказывается, ты другую игру начал. И твое поведение на депутатской комиссии тоже теперь совершенно ясно. Демагогией все это попахивает. Считаешь, что цель оправдывает средства? Ну-ну… Многие на таком коньке ехали, да толку из этого мало получалось. Ты где работаешь? В коммунальном хозяйстве или в станкостроении?

— В народном хозяйстве, Владимир Александрович, — сердито ответил Готовцев. — В народном хозяйстве, которое включает и коммунальное хозяйство, и станкостроение, и металлургию, и пуговичное производство.

— Решил мыслить глобальными масштабами. А подумал — под силу ли они тебе?.. На приемной комиссии написал особое мнение, творец и диалектик, Агапова со строительством под корень срезал. Мы с ним три года ассигнования на новые цеха выцарапывали, а ты все наотмашь… Да еще осрамил Максима Максимовича перед всем коллективом. Себя поставь на его место и прикинь, что он сейчас думает?.. Считаешь, легко было добыть деньги на строительство? Такую пришлось прошибить стенку — а ты под корень…

— Израсходуйте те деньги на модернизацию завода. Это же даст больший эффект.

Готовцев невольно замешкался, перед тем как сказать главное, что было написано в докладной записке на имя министра, копию которой он положил на стол начальника главка, но тот за время разговора еще не удосужился и мельком заглянуть в поданную бумагу.

— Потом подчинить завод ОКБ и полностью перевести его на опытные и экспериментальные работы… Об этом я написал в докладной.

— Ты случаем, Андрей Алексеевич, умом не тронулся? — тихо спросил Балихин, подвигая к себе копию докладной. — Ты понимаешь, что написал министру?.. Отдать ОКБ завод, когда с министерства спрашивают чуть ли не поименно за каждый станок. Такое придумать!.. Ты на земле живешь или в облаках витаешь? Где будут делать эти станки, если завод отдадут для опытов и экспериментов? Не встречал я еще такого нахальства. Ну, пролет бы попросил, цех, а то на весь завод нацелился. Весь завод подавай ему без остаточка.

— Я думаю о будущем.

— С работы снимают, между прочим, не за будущие грехи, а за настоящие. Ты эту бумагу спрячь подальше и никому не показывай. Я ее не видел, не читал и визы от меня ты никакой не получишь… Доиграешься, что предложат тебе подать заявление по собственному желанию. Есть такая приемлемая формулировка. Как в том анекдоте: директор уволил, а я согласился…

— Нет уж, такого заявления от меня не дождутся, и формулировку насчет меня некоторым товарищам придется самим придумывать. Пусть головы поломают… Копию докладной я могу прислать официальной почтой. Тогда вам придется ее и прочитать, и резолюцию соответствующую наложить.

— А ты Готовцев, оказывается, порядочный прохиндей. Вот уж не мог подумать, что сажаю на ОКБ такого нахрапистого босяка… И чем ты только тогда меня очаровал, что я за тебя в драку кинулся? Ничего ведь стоящего не было у тебя для начальника ОКБ. Несколько лет работы в институте, кандидатский диплом в новых корочках да голубые глаза. Вот и весь твой багаж, если разобраться.

— Жалеете, что настояли?

— Думаю… Я ведь аванс тебе выдал. Считал, что ты его отработаешь — честно и благородно.

— Полагаете, что в должниках у вас хожу?

— Опять не то, Андрей Алексеевич. Все мы друг перед другом в долгу, когда одними заботами связаны. Не отработка мне нужна, а дело.

— Давайте уточним это понятие.

— Я его давно уточнил… И головой уточнил, и шеей, и хребтом. Ты теперь таким уточнением занимайся, а то пока винегрет в твоей башке и сквознячки там у тебя погуливают… Ну чем ты меня тогда очаровал? Насчет «собственного желания» я зря сказал. Таких, как ты, Готовцев, всегда снимают без их желания и формулировку дают соответствующую. Ты хоть подумал, какая у тебя предстоит жизнь с такими вывихами в характере?

— Подумал, Владимир Александрович, — спокойно ответил Готовцев.

Он и в самом деле был спокоен, поскольку иным не представлял разговор с начальником главка. Он понимал, что, услышав подобное предложение, Балихин не порозовеет от гордости за смелый шаг своего протеже, не кинется с поздравлениями насчет творческой идеи, озарившей молодого и талантливого начальника ОКБ, не ухватит Готовцева за руку, чтобы тут же тащить к министру и просить поскорее передать станкозавод в полное распоряжение ОКБ.

Андрей Алексеевич понимал и то, что борьба ему предстоит трудная, что ощущение собственной правоты, убежденность в справедливости своих действий и даже достигнутый результат не возместят ему лично те траты времени, энергии, сил и нервов, которые он положит на алтарь.

Это естественно, потому что всякая борьба представляет необходимый элемент жизни, а прожить жизнь по-настоящему трудно и человеку, и воробью, и отдельному конструкторскому бюро. Каждому из них нужен собственный кусок, а их остается все меньше и меньше. Численно увеличиваются на земле не только люди и воробьи. С еще большей стремительностью размножаются на нашей планете отдельные конструкторские бюро — цепкие и жадные до чужого коллективные особи, возникновение которых не было запрограммировано природой в ее тысячеликой экологической программе. Но мудрые законы, регулирующие численность любой популяции, создают преграды и незапрограммированным явлениям. Если численность лягушек в природе мудро регулируется наличием журавлей, аистов и прочих особей, употребляющих излишних лягушек для питания, то для ОКБ природа изобрела такие преграды, как жесткие лимиты по заработной плате, острый недостаток служебной площади, консервативные заказчики и несговорчивое начальство. Эти преграды могут одолеть лишь сильные и лучше приспособленные особи из числа многочисленных ОКБ. Тем самым размножение ОКБ останавливается на нужном пределе, одновременно принося им совершенствование и заставляя их приспосабливаться к окружающей среде.

Выступив против ходатайства об отводе земли станкозаводу, Готовцев открыл прямые военные действия, оглушительно бабахнул из пушки, понимая, что разрывы осколков поразят не только бедолагу Агапова, отдающего все силы, время и знания любимому заводу и не менее горячо любимому коллективу, ради которого он, случалось, принимал на душу большие и малые грехи, утешая себя атеистическими убеждениями, отрицающими загробную жизнь и расплату за те грехи, которые проворонило земное начальство.

Чувствительнее всего разлетевшиеся осколки секанут по министерству, шлепнут по таким чувствительным местам, как служебный авторитет и человеческое самолюбие.

Новое не сразу воспринимается. Не сразу до начальства доходит здравый смысл заключенных в нем созидательных идей. Особенно таких, как предложение отдать ни за что ни про что целый завод для опытных и экспериментальных придумок, а станки по плану пусть делает неизвестный дядечка. Первой реакцией в таких случаях всегда является отрицание.

Но в душе Готовцева горела неистраченная вера в торжество человеческой мудрости и справедливости. Истина всегда торжествует. Иногда раньше, чаще с большим опозданием, но непременно торжествует.

Поэтому теоретически Готовцев рассчитал все здраво и в принципе мог надеяться на успех.

Не учитывал он лишь в своих планах отдельных тактических моментов. Например, что всякое действие обязательно вызывает и равнозначное противодействие, что сопротивление может выражаться не только в пассивном отрицании. В большинстве случаев начальническое отрицание бывает активным. Более того, каноны тактики утверждают, что самый лучший вид обороны — это наступление.

Балихин не упустил случая продемонстрировать знание законов тактики. Вызвал секретаря, попросил принести письмо Габриеляна с копией акта приемки по заборскому заводу и написал резолюцию. Расписался, поставил дату и подал сколотые скрепкой бумаги Готовцеву.

— Читай.

— «Особое мнение начальника ОКБ Готовцева А. А. противоречит техническим условиям к договору поставки. Выплату премии разрешаю…»

— Он еще челом бьет насчет освобождения его бюро от выдачи вам чертежей в порядке кооперации по узлам смазки и гидравлики, — сказал Владимир Александрович. — Но тут я никакой резолюции писать не буду. Хоть с резолюцией, хоть без резолюции, от Габриеляна ты теперь все равно чертежей не получишь. Он лучше пять выговоров схлопочет, а заборскую историю тебе не простит. Все мы живые люди, Готовцев, и слабости у каждого из нас имеются. Этой прозы забывать не надо… Кстати, ты в своей докладной записке, пожалуйста, укажи поточнее, кто вместо станкозавода, который ты нацелился прибрать, будет давать плановую продукцию. Ты нашего шефа знаешь, его призывами не убедишь. Ему расчеты подавай, факты, цифирь, конкретные сроки. Он заводской хомут тянул двадцать лет, и на кривой его не объедешь.

— Дам. И расчеты, и цифры. Надо делать лучшие станки, а лучшие — это всегда, по существу, и больше. Зачем нам делать четыре токарных станка, если один токарный с программным управлением заменит четыре. Для таких расчетов надо знать только таблицу умножения.

Впервые за время разговора в глазах Балихина сквозь устойчиво неприязненный блеск пробилось что-то похожее на любопытство. В серой, стального отлива, радужной глубине с острыми кружками приметливых зрачков вспыхнула и мягко затеплилась крохотная свечечка.

— Поймите меня, Владимир Александрович…

— Меня бы кто понял? — с неожиданной грустинкой перебил Балихин. — Знаю, начнешь сейчас рассказывать про электронных мужичков, которые будут задаром пирога печь. Когда еще такое будет, а пироги нам сейчас требуются… Умеешь ты про электронное царство расписывать, будто сам в нем побывал.

— В мечтах побывал, Владимир Александрович… Это тоже немаловажное обстоятельство. Человек без мечты как птица без крыльев.

— И другие классические изречения есть. Например, про Манилова, который от дома собирался прорыть подземный ход, а через пруд поставить мост, а на мосту чтобы лавки, а в тех лавках чтобы купцы торговали. Я, Андрей Алексеевич, уже тридцать лет трудового стажа заработал. На моих глазах и кукурузу двигали за Полярный круг, и овсюг с пшеницей скрещивали… К тому говорю, что марку станкозавода знает вся страна, а ты надумал перевести его на опытные кастрюльки.

— Но мы же запускаем сырые образцы в производство и на этом теряем миллионы… А тут будет возможность все отладить до винтика, довести до эталона.

— Станки нам нужны, а не эталоны, упрямая твоя башка…

Нажал кнопку и снова вызвал секретаршу.

— Наталья Петровна, возьмите, пожалуйста, у этого нахала копию докладной на имя министра, зарегистрируйте и положите в мою папку. Все равно он нам ее пришлет. Чего зря ему на почтовые расходы тратиться.

Поглядел на часы и встал, показывая, что время для разговора истекло и товарищу Готовцеву с его великими идеями пришла пора проваливать из кабинета. Если у товарища Готовцева имеется элементарнее соображение, то впредь с подобной чепухой лучше здесь ему не появляться.

Павел Станиславович сидел на стуле, натужно спрямив спину, и слушал рассказ Готовцева о визите в главк.

Веретенников любил строгость и порядок не только в работе, но и во всем остальном. Он никогда бы, например, не решился, как это делал его непосредственный начальник, явиться на работу в легкомысленной куртке и рубашке с распахнутым воротом и в странных современных туфлях с мягким верхом и неопределенными носами. Кажется, их называют «мокасины». Главный инженер, как всегда, был одет в строгий серый костюм и белоснежную рубашку с гладким синим галстуком. Мокасин и прочих легковесных штук обувной промышленности Павел Станиславович не признавал. Он носил черные, зеркально начищенные туфли. Неизменный фасон на четыре времени года.

Выслушав Андрея Алексеевича, Веретенников предпочел оставить без комментариев основную суть поданной на имя министра докладной. В больших вопросах поспешность суждений, а тем более категорических выводов, мало приносит пользы. В душе Павел Станиславович был восхищен смелостью замысла Готовцева, масштабом и широтой постановки вопроса. Подчинить ОКБ целый завод! Павел Станиславович о таком не решился бы и помыслить. Когда Андрей Алексеевич познакомил его с содержанием докладной, главному инженеру стало даже страшновато. Но испуга он не показал и не стал отговаривать своего начальника. Зачем было тратить силы, если Веретенников был убежден, что никакого толку из этой затеи не выйдет и никто завод ОКБ не передаст.

Любимый литературный герой Павла Станиславовича совершал много, на первый взгляд, невероятного, но в правдивости кое-каких его рассказов Веретенников все-таки сомневался. Например, не верил, что когда в ружье не оказалось кремня, находчивый барон ударил себя кулаком в глаз, из глаза посыпались искры и воспламенили заряд, и ружье выстрелило. Когда от удара в глаз сыплются искры, у человека просто остается здоровенный синяк или увесистая шишка.

Именно этим и кончится затея Готовцева. Хотя смелость Андрея Алексеевича внутренне будоражила главного инженера, он полагал, что из чисто педагогических соображений его молодому начальнику для его же пользы следует заполучить пару-другую хороших плюх. Они просветлят его голову. Даже в фантазиях человек не должен перебарщивать. На знаменитой охоте Мюнхгаузена на белых медведей барон нагрузил на корабль столько медвежьих окороков, что корабль не мог сдвинуться с места, и путешественникам пришлось повернуть назад, так и не открыв своевременно Северный полюс.

Однако конкретные, сугубо практические частности, которые могли последовать за разговором в главке, встревожили Павла Станиславовича.

— Выходит, Габриелян не даст нам чертежи по смазке и гидравлике? Это, Андрей Алексеевич, очень осложнит текущую работу… Странный у тебя, товарищ начальник ОКБ, метод руководства — загонять самого себя и подчиненных в тесный угол… После заборской командировки естественно было ожидать, что Рубен Самсонович не останется в долгу.

— Страшная месть?

— Почему месть? Нормальные деловые отношения: я помогаю тебе — ты помогаешь мне. По логическому смыслу отношения всегда двусторонни.

— А я произвел одностороннее действие и тем самым нарушил сложившийся альянс?

— В какой-то степени… Теперь придется поправлять.

— Дело или отношения?

— Ты усматриваешь разницу между этими понятиями?

— Да, Павел Станиславович. Вспомни, сколько стоило нам трудов пробить вопрос, чтобы Габриелян поставлял в порядке кооперации чертежи по смазке и гидравлике для нашей новой станочной линии. Как мы теперь будем выкручиваться?

— Давайте потолкуем еще раз с Нателлой Константиновной.

— Разрешите, Андрей Алексеевич? — спросила, поздоровавшись, начальник группы, памятуя истину, что чем ближе между людьми отношения человеческие, тем строже они обязаны соблюдать деловую официальность. — Подпишите, пожалуйста.

Нателла пружинистым шагом подошла к столу и положила перед начальником ОКБ увесистую пачку чертежей.

— Опять досыл?

— Просили, Андрей Алексеевич, дополнительно по некоторым позициям.

— Знаем мы эти просьбы. Отчитаетесь за выполнение плана, а потом начинаете досылать, что не доделали.

— Могу показать запросы заказчика.

— И про запросы мы тоже проходили, Нателла Константиновна. Договариваетесь насчет запросов о досылке, чтобы начальство не придиралось… Ладно, разберусь… Оставьте письмо и чертежи и садитесь, пожалуйста. Мы с Павлом Станиславовичем толкуем о другой задачке. Суть ее состоит в том, что чертежей по гидравлике и смазке мы, судя по всему, от товарища Габриеляна можем и не получить.

— Я еще в Заборске подумала о таком варианте…

— Как быть? Ваша группа такую работу не вытянет.

— И по объему и по сложности, — добавил Веретенников, с удовольствием разглядывая ладную и статную Нателлу, расположившуюся в кресле напротив него с изящной, хорошо отрепетированной небрежностью, при которой то, что выпукло, становится еще приметнее, а то, чему полагается быть тонким, утоньшается в твоих глазах.

— Сами мы не справимся, — согласилась Нателла Константиновна и уточнила. — По объему, а не по сложности… Вы недооцениваете наши возможности, Павел Станиславович.

— Лично ваши, Нателла Константиновна, я никогда не решусь недооценивать, — галантно, с явным подтекстом отпарировал Веретенников, знавший, как и уже все в ОКБ, о неофициальных отношениях между некоторыми членами коллектива. — Вы неизменно на высоте во всех вопросах.

Готовцев с улыбкой слушал пикировку подчиненных, уже начиная догадываться по уверенности слов и поведения Липченко, что у нее имеется решение вопроса, над которым они с Веретенниковым ломают голову.

— Чертежи от Габриеляна мы получим, — сказала Нателла Константиновна и знакомым движением руки откинула со лба прядь белокурых волос.

— Как?

— Важен результат, дорогие товарищи начальники, — улыбнулась Нателла Константиновна, наводя на лицо что-то похожее на выражение Моны Лизы. — А способ достижения результата позвольте мне оставить в секрете…

Слушая рассуждения Нателлы Константиновны и внутренне принимая их убедительную правоту, Веретенников незаметно для себя начал думать о главной сути проблемы. Липченко права — безвыходных положений не существует, если человек умело и без спешки будет подходить к решению проблем. Ни один здравомыслящий человек не станет биться головой об стенку в надежде, что от этого вдребезги разлетится кирпичная кладка. Такое поведение дискредитирует самого признанного смельчака и подорвет у самого большого умника авторитет среди окружающих. С лобовой атакой Андрей Алексеевич, похоже, поспешил. Допустить же подрыв авторитета ОКБ, дискредитацию его энергичного начальника Веретенников не имеет права. Такой безучастности он себе никогда не простит. Энергию и напор Готовцева он должен дополнить собственной разумной осмотрительностью. Зачем пытаться заглотить каравай целиком, если от него можно отрезать ломоть за ломтем… При умении и находчивости можно достичь самого невероятного. Павел Станиславович с удовольствием вспомнил, как барон Мюнхгаузен, усевшись на летящее ядро, сумел разведать расположение и силы противника, а затем, перескочив на ядро, посланное из вражеского лагеря, благополучно возвратился к своим. В этой ассоциации возникла смутная пока еще мысль, что, помогая толковому и знающему, но неразумно прямолинейному в поступках начальнику ОКБ, Павлу Станиславовичу придется, пожалуй, проделать операцию, чем-то смахивающую на полет знаменитого барона на пушечных ядрах.

Умница Нателла Константиновна. Непонятно, чего они с Андреем Алексеевичем тянут решение вопросов, не относящихся к служебной сфере. Это же будет идеальная пара. Да и прекратятся в ОКБ ненужные разговоры. Высокая нравственность и мораль всегда, по убеждений Павла Станиславовича, оказывают положительное воздействие и на укрепление служебной дисциплины, и на повышение производительности труда.

Но по врожденной деликатности эти мысли высказать вслух Павел Станиславович, естественно, воздержался.

Нателла Константиновна не имела привычки оставлять на столах начальников письма и прочие бумаги, чтобы они рылись в тех мелочах, которые им совершенно незачем знать. И на этот раз дело кончилось тем, что все принесенные Липченко бумаги оказались подписанными. Кроме того, Нателла Константиновна заверила, что строптивый Габриелян будет укрощен, и если это будет нужно для ОКБ, то чертежи на смазку и гидравлику Рубен Самсонович самолично доставит сюда.

— Я полагаю, это уже лишнее, — мягко ограничил Веретенников разбушевавшуюся женскую инициативу. — Во всем должно быть чувство меры.

Нателла Константиновна согласилась, что чувство меры, действительно, должно соблюдаться во всех случаях.

— Прошу снять с меня лимит на междугородные телефонные переговоры, — попросила она. — В том числе и запрещение пользоваться ими по домашнему телефону.

Руководители ОКБ немедленно согласились на временное снятие телефонных ограничений.

— Кроме того, прошу один из ковров, которые в ближайшее время будут получены месткомом для распределения между членами коллектива, отдать группе смазки и гидравлики.

— Ну а ковер зачем? — удивился Готовцев, отлично зная законченный интерьер однокомнатной кооперативной квартиры. — На стену его, что ли…

И осекся, сообразив, что обнаруживает в присутствии третьего лица излишне детальное знакомство с внутренним убранством квартиры руководителя группы смазки и гидравлики.

— На стену вешают гобелены, Андрей Алексеевич, — с достоинством поправила. Нателла Константиновна, подумав, как мало соображают умные мужчины в некоторых вопросах. — Если ОКБ нужны чертежи по смазке и гидравлике, самый большой ковер должна получить наша группа.

И еще один вопрос решила Нателла Константиновна, хотя об этом не было сказано ни слова. Был лишь легкий, незаметный, но такой понятный кивок Андрея Алексеевича в ответ на вопросительный взгляд женских глаз. Нателла поняла, что сегодня вечером должна будет поторопиться домой…

— Ты вспоминаешь мой телефон лишь тогда, когда у тебя что-нибудь не ладится… Ты, конечно, звонишь потому, что тебя разбирает любопытство… Да, обыкновенное человеческое любопытство, которое по ошибке или неверно сложившемуся впечатлению называют женским, хотя мужчины ничуть не меньше любопытны… Мне нечего скрывать. Все здесь элементарно просто. Какой пост занимает мой родной дядя в том городе, где находится конструкторское бюро Габриеляна?.. Хорошо, что вспомнил. Я звоню дяде и в ответ на расспросы посвящаю его в некоторые аспекты служебной мести, задуманной товарищем Габриеляном… А если бы дяди не было? Тоже бы чертежи получила. У меня там с ребятами отличные отношения. Габриелян, как и ты, мой дорогой начальничек, никогда бы не разобрался в том, что и зачем мы друг другу высылаем, досылаем и пересылаем в порядке уточнения и согласования… Не ершись, пожалуйста. Ты же знаешь, что к тебе это не относится. Ты уникален, Андрюша, единствен и неповторим… Конечно, шучу… Нет, голодным не останешься… Жду.

Нателла подошла к окну и прижалась лбом к холодному стеклу. Подумала, что она самолюбивая болтунья и эгоистка. Сама себе готова подрубить сук. Начинает метаться и терять ощущение ясности собственных желаний. Наверное, потому, что Андрей больше не заговаривает об их будущем. Когда после возвращения из Заборска он предложил пожениться, Нателла, непонятно почему, сказала, что с этим не следует торопиться.

Теперь она злится, что Андрей молчит. В нем что-то стало меняться. Она это интуитивно ощущала, а причины не могла понять.

Настольные часы мелодично отзвонили очередную истекшую в необратимость четверть. Пора готовить кофе…

Глава 12. Старые друзья

— Ты, Паша, пойми, в моей работе закон простой: раз подставишь шею, второй раз тебя уже норовят ухватить за горло… Вам в ОКБ просто рассуждать насчет высоких идей, а с меня каждый месяц что требуют? Вынь да подай, такой-рассякой, столько-то станков, и никаких гвоздей…

— Хотел, чтобы штаны были просторнее, так твой же Готовцев свинью подложил… Нет, я этого дела не оставлю, до министра дойду, а своего добьюсь. Образумить надо дорогого Андрея Алексеевича, а то он столько дров наломает, что и гусеничным трактором не увезешь. Непременно надо окоротить, пока не поздно…

Максим Максимович вдруг так разволновался, что залпом выпил рюмку, чего с ним в последнее время уже давно не случалось, потому что стало пошаливать сердце.

— Готовцева, Максим, окоротить нельзя, — спокойно возразил Веретенников старому другу, в доме которого он так неожиданно появился, словно и не было низкого обмана со злополучным узлом и тайно заимствованными поковками, не было обиды на вероломство, совершенное старым другом.

— Готовцева сломать можно, а окоротить нельзя. Сломать человека — большого ума не требуется, Максим. Ну, дойдешь ты до министра, обвиноватишь Андрея Алексеевича во всех грехах. А у министра власть большая, разгорячится, нажмет покруче, и хрустнут косточки у Андрея Алексеевича… Не из таких этот мужик, чтобы гнуться или вертеться по ветру, как флюгер на крыше.

— Считаешь, что такой он?

— Не считаю, а знаю.

— Что мы все о делах да о делах. Будто и поговорить больше не о чем. Как твоя жизнь идет?

Хозяин явно хотел переменить тему разговора, уйти от опасных поворотов, которые подстерегали в дружеской беседе.

Агапов был уверен, что после истории со злополучными поковками, которую так скандально раструбил Готовцев, Павел Станиславович, по крайней мере, месяца три не переступит порог его квартиры, в телефонных разговорах будет сухо величать друга по имени-отчеству и непременно на «вы». Думал, что ему в таких разговорах придется каяться перед Пашкой и упирать на неодолимые обстоятельства. Такое уже случалось. Обидчивый друг тяжко страдал, искренне сердился, встретившись с вольным или невольным вероломством друга, но рушить давнее мужское товарищество не мог, и все в конце концов оканчивалось примирением, хотя процесс примирения был мучительным и тяжелым для них обоих.

Так должно было произойти и в этот раз. Но Веретенников, будто ничего и не случилось, в субботу позвонил Максиму Максимовичу, сказал, что соскучился по нему, лысому чертушке, что хочет он или не хочет, а в воскресенье он непременно завалится к ним в гости, и чтобы Надя пекла пироги с капустой. Звонок и обрадовал Агапова и насторожил его.

Ночью Максим Максимович часа два проворочался без сна, но так и не мог понять, чем объясняется странный звонок и что заставило Пашку пойти против собственной натуры. Важная должна быть причина, ради которой эта светлая и чистая душа решилась наступить на горло собственной совести, загнать в дальний угол нанесенную обиду и как ни в чем не бывало появиться в доме Агаповых.

Сейчас за воскресным столом они сидели как два игрока за невидимой шахматной партией. Осторожно двигали пешки, переставляли коней, сосредоточивали на нужных линиях тяжеловесные ладьи, тщательно скрывая собственные планы заматовать короля.

— Моя жизнь твоей не слаще, — сказал Павел Станиславович, мысленно передвигая пешку, чтобы помешать партнеру переменить тему разговора. — Вся наша жизнь теперь в делах. Ты о станках беспокоишься, а на моей шее другое висит. Недавно явился ко мне Шевлягин, наш руководитель группы перспективного проектирования. Принес ватман с принципиально новым решением узла в проектируемой линии. Бери сразу чертежи и пускай в дело. А как я его в дело пущу, если такой конструкции еще на свете не было, если она еще ни разу в работе не проверялась. Примешь, а она в эксплуатации застопорит, и остановилась линия… Завернул я Шевлягина, а он в крик. И перестраховщик я, и консерватор. Его тоже можно понять, зря, получается, у нас перспективщики зарплату получают. Новые разработки кладем на полки. Ты же саботируешь, Максим, наши опытные и экспериментальные работы.

— С вами, скандалистами, посаботируешь, — усмехнулся Максим Максимович, начиная уже догадываться, чем объясняется приход старого друга. — Успокойся, теперь все ваши заказы будут пускать «зеленой улицей». Сам лично буду контролировать.

— На этом спасибо, только речь моя о другом, Паша. Что ты сработаешь на перспективу, если опытный участок на твоем заводе можно одной ладошкой накрыть?

— Тут уж сами себя ремешком по мягкому месту стегайте. Не подставь Готовцев подножку, выстроили бы мы новые цехи и, глядишь, сделали бы побольше опытный участок.

— Вместо одной ладошки двумя бы стали накрывать… Отстаешь ты от жизни, Максимка. Как другу тебе скажу: безнадежно отстаешь.

— Как это понимать? — насторожился Максим Максимович, понимая в глубине души, что удар нанесен меткий. — В чем же я отстаю? Уж не в экспериментальной ли базе?.. Ты мне, Паша, голову не морочь. Не нужна опытная база. Ни мне, ни вам тоже. И про базу вы плачетесь больше для утешения. Потому, мол, наши великие идеи на полках лежат. А великие ли ваши идеи? Может и лучше, что лежат эти идеи на полках и людям жизнь не портят?

Веретенников осторожно, словно боясь расплескать, отставил рюмку с коньяком. Душа его была возмущена новой обидой. Ему полагалось встать и немедленно уйти из дома старого друга. Может быть, даже не попрощавшись. Но Павлу Станиславовичу вовремя пришла спасительная мысль: как стоек был в любых злоключениях его любимый литературный герой, как упорно он стремился к намеченной цели. Это помогло ему сохранить самообладание.

— Да, Максим, основательно ты мохом оброс. В автоматику не веришь, электроники не признаешь. До ручки ты можешь докатиться с такими убеждениями… До технического невежества и научной косности… У тебя случайно не сохранился философский словарь пятидесятых годов?

— Зачем тебе словарь?

— Прочитал бы я тебе, как писали такие вот, как ты, дубы стоеросовые про кибернетику… Буржуазная лженаука. Читать тебе, Паша, надо больше, я всегда об этом говорил… Специальную литературу надо штудировать и художественную тоже не пропускать.

— Крутился бы, как я, на заводе с утра до вечера да еще субботы и воскресенья прихватывал — тебе было бы не до литературы, — по инерции защищался Агапов, признавая в душе, что говорит старый друг справедливо. — Газеты только и успеваешь просмотреть… Ну, ладно, извини, что не так сказал.

— Не так, Паша, — подтвердил Веретенников, ощущая, что наступил момент, когда можно начинать тщательно продуманную психологическую атаку, ради которой он пришел в дом друга. — Ты можешь оставаться при собственном мнении, а нам экспериментальная база нужна позарез.

— Нет же у меня для нее места. Сам знаешь, в каких условиях мы работаем. И не уговаривай.

— Зачем мне тебя уговаривать, — откликнулся Веретенников, аппетитно отхлебнул глоток коньяку, посыпал лимон сахарной пудрой и вкусно пососал его. — Все-таки у молдавского — самый лучший букет… Не будем мы к тебе приставать с экспериментальной базой, Паша. Живи ты спокойно, плети свои лапти и вози их на базар.

— А как же ваши великие идеи на полках?

— На них нацелились умные люди. Прислал нам весточку Кичигин Виктор Валентинович. Знаешь такого?

— Директор заборского станкозавода?

— Он… Через месяц вводит еще один новый цех. Предлагает отдать его под экспериментальный и опытные работы… Сам будет пробивать такое решение, если мы согласимся.

— За тысячу верст киселя хлебать?

— Разве километры помеха? Не санными же обозами теперь ездят. Зато там ни одной нашей заготовочки не уведут, чтобы в программе заткнуть прореху. Брехать, между прочим, тоже, как некоторые, не будут, что узел взят в работу… Кичигин глядит вперед. Ему важно провести модернизацию завода на высшем техническом уровне. И не такие прялки, как твои дипы, желает он выпускать, а станки с программным управлением. Может, и за наши автоматизированные станочные линии возьмется.

— Экспериментальные и опытные работы ему зачем? — спросил Максим Максимович, сделав вид, что не приметил ядовитой подковырки. — Эта морока зачем ему требуется?

— Ты будто вчера на свет родился, Максимка, — снисходительно усмехнулся Веретенников и снова отхлебнул коньяк, как человек, у которого отличное настроение, у которого все дела катятся как салазки с ледяной горы. — Будет сработан удачный опытный образец, кому достанется? Будет проведен удачный эксперимент, кто первый воспользуется?

— Известно, Кичигин, — вынужден был подтвердить Агапов. — Все же у него будет под боком… Ясно, что себе заберет.

Максим Максимович вздохнул и задумчиво повертел налитую рюмку. Настроение у него вдруг стало портиться. Возникло ощущение, что в заводской суматохе, в спешке и сутолоке он проглядел какую-то главную и важную очередь. В нее записываются наперебой, а он не только не догадывается о ее существовании, но еще и обеими руками отпихивает добрых людей, которые хотят притащить его к этой очереди. Истина утверждает, что друзья познаются в трудные времена. Паша ради старой дружбы забыл обиду, поступился оскорбленным самолюбием и пришел в дом Агапова. Дает ему толковые советы, внушает дельные мысли, а Максим Максимович, вместо того чтобы прислушаться к словам друга, упирается как неразумная животина.

Вспомнилось и другое — как месяц назад, разбираясь с поступившей жалобой по поводу путаницы в фондовых нарядах на продукцию станкозавода, он обнаружил неожиданное для себя обстоятельство: станки его родного предприятия отправляются в основном по нарядам Сельхозтехники, межколхозстроев и местной промышленности. Тогда он как следует не вдумался в такое открытие, а сейчас оно предстало перед ним в беспощадном свете: не нужны их дипы уважающим себя предприятиям. Потихоньку оттесняет их жизнь в ремонтные мастерские и полукустарные заводики в дальней глубинке. Два года назад он порадовался, что освободили от экспортных поставок. Плакаться тогда ему надо было, сивому дурачине, бить тревогу во все колокола. Сообразить, почему вдруг станкозаводцев так облагодетельствовали, а он решил, что легче план будет выполнять, меньше придирок будет к винтикам и болтикам, окраске и товарному виду. Дело-то совершенно в другую сторону загибалось. Прозвенел ему первый звонок, а директор Агапов оказался туг на ухо.

Кичигина Максим Максимович знал по встречам в министерстве и на зональных совещаниях. Ухватистый мужик. Такому палец в рот не клади, он сразу инвалидом сделает. С обкомом, рассказывали, ведет крепкую дружбу. В прошлом квартале из пяти импортных шлифовальных станков, выделенных главку, три ухватил Кичигин. Агапов за те станки вообще воевать не стал, решил, что не нужна ему лишняя морока с освоением нового оборудования.

Воспоминания нанизывались одно на другое, как бусины на нитку, вытягиваясь в убеждающее слитностью и внутренней взаимосвязью ожерелье, которое будет, привлекая завистливые взоры, красоваться отнюдь не на агаповской шее.

Теперь Кичигин нацеливается на опытные и экспериментальные работы и ради них готов отдать новый цех. И не по доброте души. Такие хозяйственники, как Кичигин, без своей пользы и гайки не отдадут, а уж новенький цех и подавно.

Павел Станиславович, делая вид, что не замечает мучительного раздумья друга, с удовольствием подкреплялся вкусными блюдами, поставленными на стол хлебосольной хозяйкой, говорил что-то о погоде, о поездке за город и о каких-то пичугах, которые безбоязненно оклевывали корм с его руки. Слова проходили мимо Агапова, как проходит, не задевая зрителя, автомобиль по экрану кино.

Веретенников понял, что семена сомнений, умело кинутые им, упали на унавоженное поле, проклюнутся в свой срок крепенькими ростками, начнут зреть, наливаться, обретать силу. Про погоду и птичек, доверчиво склевывающих корм, Павел Станиславович говорил потому, что теперь в беседе было уже опасно касаться главного предмета. Максим Максимович не терпел нажима и диктата. Решения он принимал только сам, без всяких подсказок и наставлений. Такой уж был характер у человека, а характер — это вещь серьезная, и считаться с ним следует во всех случаях. Сегодня Максим Максимович тоже должен быть уверен, что поступает самостоятельно и все, что решит, сообразил он сам.

И еще Веретенников изменил течение разговора, чтобы больше не упоминать фамилию Кичигина. По той причине, что письма заборского завода существовали пока в воображении главного инженера ОКБ. В реальной же действительности была лишь телефонограмма за подписью заместителя министра, предписывающая Готовцеву вылететь на заборский завод для оказания технической помощи.

Павел Константинович ошибся в первоначальной прикидке собственного плана, подумав о полете барона на ядре во вражеский стан. Более детальный анализ обстановки заставил его избрать в качестве теоретической исходной базы тот случай, когда Мюнхгаузен, чтобы не портить дорогой шкуры, выстрелил из ружья иглой и пришпилил лису к дереву.

Именно так, расчетливо, метко и хладнокровно, нужно было ему пришпилить друга, чтобы у него не было возможности ускользнуть ни в одну сторону, чтобы иголочка крепко держала его на месте, заставляла бы до тех пор думать о сказанном ему Веретенниковым, пока в голове не начнется нужное просветление.

Как бы там ни было, время друзья провели хорошо и расстались с такой искренностью и сердечностью, какими всегда отличались их встречи. Уже на пороге квартиры Павел Станиславович, как художник к заканчиваемой картине, добавил завершающий штрих, известив Агапова, что через два дня его начальник по распоряжению министерства вылетает в Заборск.

«Так-то, дорогой Максимушка», — с тайным, несвойственным ему злорадством подумал Павел Станиславович, удаляясь от дома друга к знакомой троллейбусной остановке.

Он наверняка знал, что остаток воскресного вечера и первую половину следующей ночи Максим Максимович Агапов проведет в душевном смятении и нелегких размышлениях.

А в понедельник непременно помчится на прием к начальнику главка.

— Объясни, Максим Максимович, — сказал Балихин, прочитав принесенную записку. — Не может моя голова понять таких трансформаций. Два года ты атаковал меня насчет строительства новых производственных корпусов, а теперь считаешь, что их не нужно строить?

Агапов вздохнул, отвел в сторону глаза и ответил, что именно так он считает. И как может считать иначе, если не отвели участок под строительство.

— Мы же договорились, что будем просить министра лично вмешаться в решение вопроса. Не на Готовцеве же, в конце концов, свет клином сошелся. На депутатство его от министерства благословляли, характеристики писали. Можно ведь и подумать, не мешают ли товарищу Готовцеву депутатские обязанности заниматься основными делами.

— С этой стороны Готовцева не ухватишь, Владимир Александрович. Да и как можно народного избранника ковырять. Облечен, так сказать, доверием, избран тайным голосованием. Депутатскую комиссию не перепрыгнешь. У них постановление о запрещении промышленного строительства в городской черте, а у нас что? Постановление, между прочим, не Готовцев принимал…

Балихин слушал Агапова и не мог сообразить, чем объясняется резкое изменение позиции директора станкозавода. Честно признать, у Владимира Александровича тоже были внутренние колебания в отношении рациональности строительства новых производственных площадей. Только систематические атаки Агапова, умевшего осаждать начальство просьбами с такой последовательной занудливостью, что деться от них было некуда, сбили начальника главка, и он согласился поддержать предложение по новому строительству. Тем более что заявки на производимые заводом дипы росли с каждым годом и это, естественно, требовало планомерного расширения производственных площадей. Балихин представлял, что будут трудности с получением в черте города участка для строительства, но учитывал и экономическую эффективность развития мощностей существующего уже станкозавода и те транспортные, снабженческие и прочие выгоды, которые благоприятно скажутся на экономических показателях главка.

По опыту руководителя и складу характера Балихин осмотрительно и трудно принимал решения. Но когда решение им было принято, оно обретало над ним самим такую же власть, какую обретает над солдатом боевой приказ командира. На выполнении принятого решения Балихин концентрировал свою недюжинную волю, опыт и настойчивость, которые, как древний стенобитный таран, начинали прошибать препятствия.

Изменить решение Владимиру Александровичу было еще труднее, чем принять его. Только разумные доводы и неучтенные ранее обстоятельства могли заставить его это сделать. Отмену собственных решений он всегда переживал очень мучительно, терзаясь не тем, что подрывается его служебный авторитет, хотя это тоже было немаловажное обстоятельство, а тем, что он совершил ошибку, не учел всего, что обязан был учесть, не смог предвидеть того, что должен предвидеть руководитель, если он честно служит делу, которое ему назначено.

— Или тебя, Максим Максимович, хлопоты по строительству испугали? Мороки с этим в самом деле будет сверх головы.

— Знаю, сколько мороки будет, Владимир Александрович. Привык я к мороке и к хлопотам. Директорская должность ведь такая — сколько ни вертись, спина всегда позади будет…

Агапов знал характер своего начальника и понимал, что если сразу выложить то, с чем пришел в раздумьях после разговора со старым другом, то получит решительный отказ я погубит свою новую задумку. К изменению решения Балихина нужно было подводить осторожно. Впрочем, осторожность устраивала и самого Агапова, всегда действовавшего по мудрому правилу, что сначала нужно семь раз отмерить, а потом уже резать наверняка. Надо было еще разобраться, с чем Готовцев вернется из Заборска.

Цель сегодняшнего визита к начальнику главка была скромной. Осмотрительный Агапов, как старатель, выискивающий «фартовую» жилу, просто хотел застолбить участок, не будучи еще уверен, что именно здесь, в глубине, лежит нужная ему жила. В случае если ее не окажется, столбик можно выдернуть и начать поиски в другом месте.

Потому об экспериментальных и опытных работах Максим Максимович в разговоре с начальником главка не заикнулся. Он достал подготовленную отделом сбыта сводку фондовых нарядов и положил на стол Балихину.

— Вот где собака зарыта, Владимир Александрович. На самую околицу съезжает наша продукция. А что дальше будет? Жизнь, как говорится, катится и просит не отставать.

Балихин внимательно прочитал сводку и понял, что, поддерживая ходатайство о строительстве новых производственных площадей на станкозаводе, он не учел, что наряду с количественными показателями выпуска станков, непременной оценки требует и качественная сторона их. Когда в городе перестают покупать галоши, а на периферии они все еще пользуются спросом, все-таки надо задуматься, нужны ли они будут через несколько лет. Экономические законы неумолимы и в принципе одинаково значимы и для галош, и для продукции станкостроительных заводов.

— Надо нам переходить на выпуск нового типа, — сказал Максим Максимович. — Иначе так сядем в лужу, что брызги полетят во все стороны. Те деньги, какие нам выделили на капитальное строительство, нужно использовать на коренную модернизацию производства. У нас же половина станочного парка тридцатилетнего возраста…

Агапов говорил напористо, проворно вытаскивая из папки все новые и новые документы и подавая их в подтверждение собственных доводов.

Владимир Александрович слушал не перебивая, просматривал документы и досадливо понимал, что походя новые предложения директора Агапова в сторону не отмахнешь, что есть в них и резон, и деловой смысл. Возникало новое обстоятельство, не учтенное ранее им, начальником главка. Заместитель министра спросит Балихина, почему он не учел подобное обстоятельство, выступая с поддержкой ходатайства станкозавода о строительстве? Ответить на такой вопрос будет не просто. Но ради пользы дела Владимир Александрович готов чистосердечно признать собственную промашку.

Одно было непонятно, кто помог Агапову подойти к оценке ситуации с такой неожиданной стороны и изменить первоначальные планы? Уж не Готовцев ли ему просветил голову? Вроде непохоже. Андрей Алексеевич печется насчет опытных и экспериментальных работ, а здесь иное. Да и Агапов не станет слушать советы, а тем более принимать их от человека, который недавно опозорил его на торжественном собрании.

Балихин не знал, что мир человеческих симпатий сложен и к нему нельзя применять лишь схему служебных отношений.

Начальник главка попросил оставить принесенные документы.

Участок был застолблен. Что явят его недра, Максиму Максимовичу оставалось теперь определить копанием шурфов и многочисленными промывками породы.

Глава 13. День отъезда

От резкого нажима хрустнул остроотточенный карандаш, оставив на ватмане неряшливый след. Залоснившийся ластик еще больше размазал огрех.

К черту! Работу надо кинуть, когда наваливается такое настроение. Толку не получится. Еще несколько дней назад казалось, что в эскиз начинает прорисовываться нужное решение. Потом все разлетелось вдребезги, будто нечаянно столкнутый на пол стакан. Впрочем, нечаянность имела имя. Именовали эту нечаянность Василием Шевлягиным, недаром прозванным в школьные годы Головастиком. Нечаянностью был его эскиз, который разгоряченный перспективщик притащил начальнику ОКБ, было принципиально новое конструкторское решение узла, изящное, умное и красивое, которому невольно позавидовал Андрей Готовцев. Колдуя над собственным ватманом, он с того дня незримо ощущал неожиданный шевлягинский эталон, уже понимая, что занудливый Головастик, сам того не ведая, осложнил жизнь начальника ОКБ. Мало, что отличную идею Шевлягина надо было трудными хлопотами непременно обратить в опытный образец, но и собственный эскиз Готовцева по новизне и глубине конструкторского решения теперь должен был непременно превзойти шевлягинский.

В конце концов, этого требовало самолюбие и чувство собственного достоинства.

Андрей почувствовал вдруг опустошенность, словно отдал проклятому ватману все, что было в душе. Зло швырнул неповинный карандаш и принялся бесцельно ходить по комнате. Шагал из угла в угол в тупике стен, круто, как солдат в строю, поворачивался и снова начинал вышагивать.

Затем вернулся к кульману, посмотрел на эскиз потухшими глазами и подумал, что не виноват в его настроении ни сломавшийся карандаш и исчерканный донельзя, сопротивлявшийся его наскокам ватман, пришпиленный к доске.

У Андрея Алексеевича было состояние неопределенности, самое тревожное и мучительное для него. Он пытался и не мог понять, что явилось первопричиной внутренней смятенности. Не Шевлягин же, в конце концов, со своим эскизом, не сломавшийся же ненароком карандаш выбили его из колеи.

Разговор с начальником главка? Так Андрей и не ждал иного результата от первого разговора. Балихин тоже человек, и у него есть на плечах собственная и весьма неплохая голова. Если он начнет соглашаться со всеми визитерами, удовлетворять с ходу все просьбы и принимать их предложения, цена его руководству будет ломаный грош. Да и не Балихину окончательно решать вопрос передачи станкозавода в ведение ОКБ. Здесь придется добираться до самого министра, подключать к решению людей и из других уважаемых инстанций. Здесь хлопот будет не на неделю и даже не на месяц, пока удастся пробить вопрос. Все это Андрей Алексеевич представлял отчетливо, и портиться настроению тут было не от чего.

График выдачи чертежей ОКБ выполняется. Опасения, что Веретенников, убоясь хлопот, воспротивится планам обзаведения собственной базой для опытных и экспериментальных работ, тоже оказались напрасными. Мало того, что Павел Станиславович стал верным союзником в таком деле, он еще вдобавок взялся умно перевоспитывать Агапова, используя свою старую дружбу с ним. Разговор с отцом по поводу выступления на торжественном собрании тоже кончился спокойно. Готовцев-старший заявил сыну, что сказал он все честно и теперь в механическом цехе никто не посмеет взять с опытного участка и завалящей гайки.

Даже у сестры настроение поправилось. Мальчик — муж умершей Антипиной, одолев потрясение и горе, пришел к Ольге на работу и попросил у нее прощения за обидные и несправедливые слова. Затем прилетел аж на две недели с Ямала командированный муж, и сестра торжественно известила по телефону, что на очередной воскресный обед они будут в полном составе.

За открытым окном на противоположной стороне тихой в воскресное утро улицы проплыла, как лодка под парусом, светловолосая девушка в расклешенной цветастой юбке, колыхающейся при каждом шаге. В руках ее была хозяйственная сумка, и она помахивала ею в такт упругим, пританцовывающим шагам.

Андрей вдруг ощутил, что ему хочется видеть Тамару. Вспомнилось, как она уехала, не разрешив проводить себя до дому, и он пожалел, что не взял у нее номер домашнего телефона. Звонить по заводскому коммутатору, где этот разговор могут услышать чужие уши, было не очень удобно. Тогда Андрей подосадовал на собственную оплошность, но утешился мыслью, что, может быть, это и к лучшему: и встреча, и непонятная поездка на Каширку были просто минутным наваждением.

Когда девушка с сумкой скрылась за окном, Андреи возвратился к ватману, аккуратно заточил карандаш и примерился рейсшиной к эскизу. Паршивое настроение нужно одолевать работой. Это проверенный рецепт. Работа изгоняет ненужные мысли, помогает сосредоточиться, войти в привычную колею.

Карандаш прочертил на бумаге тонкую, как волос, линию. Не задержался, не споткнулся, не вильнул в сторону.

Сбил, отвлек внимание телефонный звонок. Андрей Алексеевич поднял трубку и услышал голос Нателлы.

— Конечно, угадала… Водохранилище — это прекрасно. Солнце, воздух и вода лучше всякого труда… Спасибо. Хочется поколдовать над эскизом. Закручусь в Заборске, и вылетят из головы гениальные мысли… Да, такой уж характер… Может быть, и изменится, может, скажется влияние окружающей среды… Поезжай с приятельницей. Ты же ценишь женскую эмансипацию. Ладно, подумаю в Заборске над такой сложной проблемой… Вот видишь, ты даже знаешь номер рейса… Нет, провожать не надо… Просто не люблю провожаний… Думаю, что за неделю обернусь… Спасибо. И тебе счастливо оставаться.

Положил трубку и понял вдруг, что нужно сделать, чтобы заполнить внутреннюю пустоту.

Он вышел на кухню, где мать хозяйственно возилась с приготовлением воскресного обеда, очередной раз удивился неутомимости материнских рук и спросил:

— Мама, какой телефон у тети Маши?

— У тети Маши? — недоуменно переспросила мать, отставила в сторону недошинкованный кочан капусты и повернулась к сыну. — Зачем тебе потребовалась тетя Маша?

Догадалась о сути неожиданного вопроса, и в ее глазах возник откровенный испуг.

— Ты что задумал, Андрюша? Это же невероятно… Она моложе тебя на двенадцать лет. Недоучившаяся девчонка, у которой ветер в голове. Ты взрослый человек, у тебя положение, авторитет… А как же Нателла Константиновна? Извини, я спрашиваю, о чем, может быть, не следует спрашивать, но я твоя мать, Андрюша. Мне кажется, твои отношения с Нателлой Константиновной уже наложили на тебя, как на мужчину, определенные обязательства… Наверное, я старомодна в собственных принципах, но человеческая порядочность, сын, никогда не может быть старой модой. Нателла Константиновна только что звонила тебе… Как же так, Андрюша?

— Какой телефон тети Маши?

— Не злись, у тети Маши нет домашнего телефона. К счастью, у нее его нет.

— Тогда ты скажешь Тамаре, что я завтра улетаю… В семнадцать двадцать. Номер рейса ты знаешь.

— Я ничего не буду говорить.

— Прошу тебя, мама. Я тебя редко о чем-нибудь прошу.

В глазах матери, до того отливавших стальным несокрушимым блеском, что-то дрогнуло.

— Но у нас смена кончается в четыре… Боже мой, не хватало еще, чтобы ты задурил голову этой девчонке!

— Мама, почему ты не хочешь подумать, что может случиться и наоборот?

— Потому, что это немыслимо… Или у тебя здесь тоже возникли обязательства?

— Нет. Мне нужно ее увидеть. Просто увидеть, и больше ничего.

— Я тут не буду тебе помощницей, сын, — медленно, отделяя слова друг от друга, ответила мать, придвинула недошинкованный кочан капусты, хотела продолжить работу, но откинула нож и враз, словно обессилев, грузно опустилась на кухонную табуретку.

Мерно гудели вентиляторы, просеивая сквозь невидимые сита воздух, чтобы и малая пылинка не оказалась на участке, где собирали микролампы. Здесь, за прозрачной стеной из оргстекла, были тишина, стерильность, как в родильном отделении, постоянные температура и влажность, тщательно контролируемые приборами.

Бригадир Готовцева подняла голову и посмотрела на электрические часы. Остроконечная стрелка прыгала на циферблате, отсчитывая истекающие минуты. Приближался конец смены.

Екатерина Ивановна всегда любила эти минуты освобождающего оживления. Но сегодня она с нарастающей тревогой ждала этот сигнал. Даже ее умелые и многоопытные руки, способные механически выполнять ювелирную сборочную работу, два раза обрывали серебристую нить. Когда это случилось в третий раз, Екатерина Ивановна отставила в сторону заготовку, встала с рабочего места и, ощущая на себе любопытные женские взгляды, тяжело, будто пудовую, стянула накрахмаленную шапочку и пошла в дальний угол участка, где в синеватом неоновом свете работала новый член бригады Тамара Вяльцева.

Положила ей на плечо руку и, стараясь не встретиться с недоуменными девичьими глазами, тихо сказала:

— Андрей Алексеевич просил… Он сегодня улетает.

— Сегодня?

— Да, рейсом семнадцать двадцать. Из Домодедово… Он просил сказать это.

Потом она стояла у окна и смотрела, как по заводскому двору мчалась длинноногая девушка с распущенными волосами, как пролетела через проходную и бесстрашно кинулась под колеса первой же мчащейся по улице машины.

— Сумасшедшая… Задавят же тебя, дуру.

Тамару не задавили. Пометавшись в потоке машин, она нырнула в серую «Волгу» и скрылась за углом.

— Ну, вот и все, — сказала сама себе бригадир Готовцева и стала медленно снимать рабочий халат.

Истину, что человеческая душа — потемки наверняка первым провозгласил мужчина, осознав на собственном опыте, что в схему его прямолинейной логики не укладываются сложные движения женских душ, что мужской ум не в состоянии проникнуть в таинственные цепи причин и следствий, определяющих поступки лиц противоположного пола. Мужская сила чаще может разрубить таинственный узел женской логики, чем распутать его.

Андрей Алексеевич, ожидающий в аэропорту Тамару, не мог предположить, что такси высадит еще одно, провожающее его в командировку лицо.

Расплатившись с водителем, Нателла Константиновна заторопилась.

— Простите, пожалуйста…

— Извините…

— Будьте добры…

Как игла в умелых руках прошивает стежками складки ткани, Нателла прошила вокзальную толчею и высмотрела Готовцева. Вскинула руку, хотела устремиться к нему, но неожиданно ее остановила поза Андрея. Чуть наклонившись вперед в ожидающем внимании, он стоял у стеклянной двери запасного выхода, внимательно наблюдая подъезжающие автобусы, машины и такси. Нервно оглянувшись на световое табло, информирующее о посадке на очередной рейс, Андрей вытащил сигарету, сломал, прикуривая несколько спичек, сделал пару торопливых затяжек и тут же ткнул сигарету в пепельницу ближайшего столика.

Нателла опустила вскинутую рук, догадавшись, что Андрей кого-то ждет.

Ждет не ее.

На минуту она окаменела от растерянности и нахлынувшей обиды, от страшного и неожиданного открытия. Смешалась, рванулась обратно, но через несколько шагов остановилась, не замеченная Готовцевым. Смятенность перебило любопытство, горькое и рассудочное, какое появляется у человека порой в минуты душевных потрясений. В потоке пассажиров Нателла Липченко поднялась на второй этаж и, устроившись в кресле у барьера, стала незаметно наблюдать за Готовцевым. Понимала, что низко и недостойно заниматься соглядатайством, и ничего не могла поделать с собой.

Хрипящий, как все репродукторы на свете, динамик объявил знакомый рейс и попросил пассажиров пройти к выходу на посадку.

Андрей с заметной неохотой покинул место у запасной двери и, поминутно оглядываясь, пошел к выходу на аэродромное поле.

Лишь тогда Нателла спустилась со второго этажа и пошла к барьеру, отделявшему провожающих от летного поля. Смотрела на Андрея, подошедшего уже к трапу самолета, и думала, как много человек делает глупого и унижающего.

Нателла медленно повернулась, чтобы уйти от барьера, но тут в разношерстной толпе провожающих она заметила светловолосую девушку в простеньком платье с короткими рукавами, которая энергично пробивалась вперед.

Сердце торкнулось где-то под самым горлом и остановилось в мгновенном оцепенении, ошарашенное догадкой.

Девушка в платье с короткими рукавами оказалась возле барьера и успела разглядеть Готовцева, делающего последние шаги по трапу.

— Андрей Алексеевич!..

Девичья рука взлетела над головами уже расходившихся от барьера провожающих, но тот, кто делал по трапу последние шаги, не увидел девушку, не услышал ее голоса.

Нателла Липченко в упор, с враждебной, все подмечающей пристальностью, разглядывала свою соперницу. С тайным удовлетворением отметила короткий, не классической формы нос и тяжеловатый для девичьего лица подбородок. Рассмотрела запудренные на переносице веснушки и слабые морщины на лбу. Втайне позавидовала припухлости молодых губ, легкой покатости плеч, не набравших еще зрелой женской силы.

Подумала, как нелепо иной раз выбирают мужчины себе женщин. Еще нелепее, чем они собственных обожателей.

— Раньше надо было приезжать, — с мстительным удовлетворением, ощущая, как слабнет внутреннее напряжение, сказала Нателла Константиновна. — Не увидел он вас.

— Кто не увидел?

— Готовцев… Андрей Алексеевич.

Повернулась и быстро пошла от барьера. Уходила стройная и сильная, элегантно причесанная, в летнем бархатном костюме цвета «усталой зелени».

Уходила и ощущала на себе взгляд девичьих глаз.

Сломалась за углом какого-то казенного здания, сложенного из равнодушно-серого силикатного кирпича.

— Девчонка!.. Дрянь такая!.. Ненавижу… Не отдам, все равно не отдам…

Вздрагивали от рыданий плечи под нарядным бархатом. Слезы портили лицо, накрашенные ресницы оставляли следы на пудреных щеках и скапливались в уголках умело подретушированных женских губ.

А в бездонной синеве истаивал самолет, увозящий в рядовую командировку начальника ОКБ Готовцева, не ведающего ни о встрече в аэропорту, ни о бессильных слезах Нателлы Липченко, всегда такой выдержанной и невозмутимой, умеющей с юмором оценивать собственные жизненные ситуации.

Глава 14. Заборский фантазер

Самолет успокаивал Готовцева. Могучие моторы с торжествующим ревом отрывали его от сутолочной земли, оставляя далеко внизу светофоры и надоедливые ряды машин, визгливо скрежещущих тормозами на перекрестках; освобождали от изнуряющей текучки, идей перспективщика Шевлягина и докладных записок заместителя по хозяйственной работе, требующих нудных разбирательств в причинах систематических опозданий молоденьких копировщиц, острого недостатка кадров в машинописном бюро и затянувшегося ремонта водонагревателя в буфете. Самолет освобождал от телефонных звонков и заседаний, забот о пропитании и огорчений по поводу стремительно пролетающего времени.

Внутри и снаружи летящего лайнера шла особая, невидимая пассажиру жизнь. В иллюминаторе сверху сияло в незамутненной синеве ослепительное солнце и неспешно плыли облака. Они напоминали заснеженную, чуть всхолмленную пустыню с лощинами, извилистыми прорывами небесных воздушных рек, с холмами розовеющих облачных башен, с неожиданными вершинами горных пиков, похожих на причудливые острова, вознесенные над облачным морем. Порой облака причудливо пластались друг над другом, словно неведомый небесный дизайнер расстелил их праздничным ковром, чтобы явить взорам летящих неподвластную им красоту небесных высей.

Удобно расположившись в откинутом кресле, Андрей Готовцев думал о двух разновеликих, но одинаково непонятных вопросах: почему Тамара не приехала в аэропорт, и за какой надобностью директор заборского завода вытащил его в командировку?

Проблему, имеющую конкретный результат, всегда анализировать проще. Видимо, мать не нашла сил сказать Тамаре Вяльцевой, что ее старший сын временно тронулся умом и надумал бестолковое провожание в аэропорту. Правильно поступила мудрая мамуля — не укладывались эти проводы в нормальные рамки.

«Нет худа без добра» — этой проверенной истиной должен утешаться Андрей Готовцев. Приехала бы Тамара в аэропорт, чтобы он ей сказал? Молол бы ненужную пустяковину или мычал неопределенные местоимения. Как бы объяснил, зачем потребовались ему вдруг такие проводы? Себе толком объяснить не может, а этой длинноногой пичуге и подавно не растолковать было бы. Ткнула бы она ему в нос что-нибудь еще похлеще, чем прошлый раз. Ткнула, и ответить было бы нечем.

И вторую проблему Андрей Алексеевич, несмотря на все попытки глубокого и детального анализа, тоже не мог разжевать. Даже при остроте мышления, всегда посещающей Готовцева на высоте десяти тысяч метров, выходило, что заборская командировка нужна лично Готовцеву и ОКБ так, как раку штаны.

Голос бортпроводницы, перебивая мысли, с отрепетированной вежливостью объявил, что температура за бортом самолета минус сорок два градуса.

При июльской-то жарище на земле!

— Ну за каким дьяволом ты меня-то вытащил? — сердито откликнулся Готовцев, когда Кичигин наконец членораздельно объяснил причину вызова в командировку. — У меня собственных дел сверх головы, а ты подваливаешь научную фантастику… Выдать проект модернизации и автоматизации расточного участка… Мы-то здесь причем? Пойми, Виктор Валентинович, что это не наш профиль. ОКБ занимается проектированием автоматизированных станочных линий, а тебе вынь да положь проект модернизации…

Кичигин спокойно слушал горячие тирады гостя. Сидел за директорским столом, чуть расставив локти, с той невозмутимостью, какая вырабатывается участием в многочисленных собраниях и совещаниях, где порой несут ахинею и толкут воду в ступе. Но ахинею все равно надо слушать и толчение воды надо терпеть, потому что дельные мысли чаще всего лежат как золотые самородки под грудой бесполезного песка. Виктор Валентинович молчал еще и потому, что для делового разговора, прежде всего, требовалось установить нормальное давление, при котором бы стрелка манометра эмоционального напряжения не упиралась с судорожным напряжением в красную черту, а спокойно и заданно раскачивалась на циферблате.

— Вытащил за две тысячи километров и суешь под нос невесть что… Проект модернизации расточного участка!.. Луну с неба тебе, случаем, снять не требуется?

Кичигин потрогал костистый подбородок и ответил, что луну с неба снимать пока ему не требуется.

— Пока! — насмешливо уточнил Готовцев, голос которого понемногу растрачивал сердитые нотки. — А потом может потребоваться? Ну и аппетиты у вас.

— Нормальные аппетиты, Андрей Алексеевич, сибирские. Ты не пугайся. Если нам луна потребуется, я по другому ведомству обращусь.

— И на том спасибо. Хорошо, когда люди понимают друг друга… Отметь мне, дорогой товарищ директор, командировку и подкинь в аэропорт. Как раз я к обратному рейсу успею.

Кичигин снова потрогал подбородок и ответил, что командировку он не будет отмечать и машину в аэропорт тоже наряжать не станет. Если уж Готовцев считает его безнадежным фантазером, а затею с модернизацией расточного участка несбыточным мечтанием, то по долгу гостеприимства полагается ему передохнуть с дороги, а вечером в компании с хозяином вкусить свежих хариусов. Завтра же, если гость пожелает, его честь честью отвезут в аэропорт, посадят в обратный самолет и вежливо помашут на прощанье…

— Одного я только не пойму, Андрей Алексеевич… За каким, извини, хреном, ты особое мнение в акте приемки записал? Пожелал, что ли, документально удостоверить собственные прогрессивные взгляды? Я твоей подписи поверил, а она, выходит, конструкторский треп?

— Как так треп?..

— Вот и я так думаю. Как? Ну, тогда, наверное, ты решил Габриеляну насолить?

— Причем тут Габриелян?.. Ну, знаешь ли…

— Знаю, — спокойно перебил Кичигин, наваливаясь на гостя, как опытный полководец на противника, израсходовавшего силы в бестолковых наскоках. — Знаю, потому и затащил тебя на завод. Поверил я в твое особое мнение, поверил, что умеешь ты не только в актах писать громкие слова, но и делом их доказывать.

— Не наш же профиль…

— Ты мне, Андрей Алексеевич, профилем голову не дури. Если, вам под силу проекты автоматических станочных линий, то наша модернизация для вас — жареные подсолнушки…

— Не скажи. Старое на новое переделывать…

— Давай не будем мелочиться. Я же тебе только про проект толкую. Вся переделка по такому проекту свалится ведь на мои плечи. Как подумаю — у меня уже сейчас дрожь в поджилках начинается. А ты тут еще керосинцу плескаешь… Дескать, все вы в Заборске фантазеры, а ты, Кичигин, у них самый главный.

— Самый главный, — подтвердил Готовцев, ощущая, как слабнет, растворяется в спокойных возражениях собеседника внутреннее сопротивление. — Добились бы фондов на станки с программным управлением, если вам так приспичило автоматизацию навести.

— Нам приспичило, — грустновато откликнулся Кичигин и убрал со стола расставленные локти. — Считаешь, что я уж такой сверхсознательный. Прочитал передовую в газете про модернизацию и автоматизацию и со всех ног кинулся решать вопросы. Нет, Андрей Алексеевич, особой сознательности я за собой не ощущаю. Такой же я директор, как и остальные. Может, только чаще других вперед смотрю… Наш Заборск не столица-матушка. Его в две руки ухватишь и со всех сторон оглядишь. Худо у нас с кадрами. Сейчас худо, а через несколько лет совсем будет зарез. На основных профессиях имеем недостаток двадцать семь процентов, и улучшения не предвидится. Знаешь, бабы стали теперь какие аккуратные насчет потомства? Раньше в наших краях у каждой пары подрастало шестеро, а то и целый восьмерик, а теперь — один-два и обчелся. Думали мы, гадали, ломали буйные головы и не придумали ничего, кроме немедленной и полной автоматизации. Или мы проведем ее по всему производственному циклу, или лет через пять сядем голым задом на горячую сковородку… Просили фонды на станки с программным управлением. И я просил, и наш обком нажимал. Наотрез отказали. Только и выпросил я у министра твою командировку… Тебя выпросил, а ты норовишь с ходу повернуть обратно оглобли. Ладно ли так получается, Андрей Алексеевич? По-человечески ли?

«Умеет за горло брать, — с невольным уважением подумал Готовцев, оглядывая коренастого, с буйной, без единого седого волоса, шевелюрой директора заборского станкозавода. — Наверняка в молодости один на медведей хаживал…»

Виктор Валентинович умел смотреть не только вперед, но и оглядываться назад. Умел извлекать из многовекового человеческого опыта те надежные зерна, которые, никогда не тускнея, оставаясь неподвластными социальным катаклизмам, незаметно и последовательно толкают дребезжащую колесницу цивилизации по ухабистой колее времени. Как многоопытная жена, знающая, что путь к сердцу мужа лежит в том числе и через его желудок, Виктор Валентинович угостил несговорчивого гостя роскошным ужином. Наисвежайшие хариусы были представлены в пяти переменах, начиная от ухи и кончая деликатесными копченостями, сотворенными на ольховом дымке, листвяном и пахучем.

Отяжелев от пиршества, Готовцев теперь без сна ворочался на гостиничной кровати, не находя удобной позы. Пил стакан за стаканом минеральную воду и уже понимал, что хитрый Кичигин сломил остатки его сопротивления и деться теперь начальнику ОКБ некуда, кроме как взяться исполнять фантазию, делать проект модернизации и автоматизации расточного участка, провалился бы он пропадом!

За окном в полуночной провинциальной тишине неспешно вызревала, как в некой оранжерее, студенистая луна. Выкатившись из-за щетинистой сопки жидким белесым шаром, светило набирало упругость и все отчетливее прописывало на полу гостиничного номера оконные переплеты.

Мысли Готовцева тоже обретали логичность и последовательность.

Кичигину позарез нужен проект модернизации, а Готовцеву также позарез нужно изготовить опытный образец новой конструкции узла, принесенный Шевлягиным, проверить в экспериментальном порядке, убедиться в его эксплуатационной надежности и, если результаты окажутся положительными, немедленно использовать его в проектируемой линии.

Заборский фантазер, откровенно высказавший жгучее желание обрести проект участка, открыл и свое уязвимое место. И в этой ситуации Готовцеву разумнее всего поступить по давней формуле натурального обмена, помогавшей людям во все века ощущать взаимную выгоду человеческого общения.

— Я — тебе, ты — мне. Или наоборот…

Тебе, товарищ Кичигин, проект модернизации участка, а нам взамен — изготовление опытного образца.

Тебе позарез нужно твое, а нам позарез нужно свое. И общему делу нужно, и Шевлягину, который клюет руководство ОКБ в больное темечко так, что уже спасу от него нет. Будто Готовцев и Веретенников недоумки, будто они — лесные пни, обросли мохом и не могут сообразить, что без опытных проверок нельзя выдавать в производство рабочие чертежи сложных машин, и не понимают, что работа перспективщиков идет на корм мышам. И не в фигуральном, а в буквальном смысле этого слова, потому что заместитель начальника ОКБ по хозяйственной работе уже всерьез поговаривает насчет обзаведения четырехлапым и усатым общественным стражем-караульщиком для сбережения растущих объемов продукции бюро перспективного проектирования.

Еще Андрей Алексеевич задумался, что не так уж наивен Павел Станиславович, влюбленный в литературного барона. Подшучивал начальник ОКБ над увлеченностью главного инженера, а ведь у его любимца как раз и возникали в принципе подобные ситуации… Разве Андрею Алексеевичу не пригодилось бы сейчас для решения некоторых проблем что-то вроде зайца с запасными ногами на спине, который бы на бегу переворачивался и опять мчался вперед, не зная устали.

Лунные тени на полу укорачивались. Небесная спутница взбиралась все выше и выше по фиолетовому поднебесью, смывала свет звезд и наконец желтым немигающим глазом уставилась на лежащего без сна начальника ОКБ, то ли подглядывая за ним, то ли напоминая, как много в мире вечных истин, как мудро определено течение небесных светил, а человеку природой дан разум, чтобы он находил выход из любых положений.

«Ладно, взглянем завтра на их расточный», — решил Андрей Алексеевич, уснащая подробностями план его будущих действий в Заборске.

Затем пришел благодетельный сон.

На расточном участке были: тесно расставлены станки, пол был до черноты заляпан металлической пылью, смешанной с мазутом и брызгами охлаждающей жидкости. Узкие проходы загромождали металлические ящики, доверху заполненные стальной стружкой.

Андрей Алексеевич и Кичигин остановились возле ближайшей колонны, подпиравшей тяжелые, явно не современных форм, перекрытия старенького цеха.

Пожилой расточник и его молодой, плакатно-круглолицый подручный выстанавливали на ближнем станке очередную заготовку.

— Ну и тяжеленная же бандура, — хрипло, изо всех сил наваливаясь на лом, пожаловался подручный. — Аж пупок развязывается, пока такую фиговину выставишь на меру.

— В войну не такие штуки ворочали вручную. Вот тогда действительно пупки развязывались… Вправо чуть скантуй… Так. И еще малость… Те времена с нонешними не сравнишь. Харч теперь другой.

— Разве дело в еде?

— И в еде тоже, когда ломиком ворочаешь. При такой работе, Женя, харч имеет первостатейное значение. Тебе такое не понять, да и слава богу.

— Автоматику нужно… Я недавно в журнале читал про станки с программным управлением. Мы здесь ломиками горбатимся, а там кнопку нажал — и будь здоров!

— Кнопки, Женя, разные бывают, — откликнулся расточник. — Иную нажмешь — и у тебя спина мокрая… На торец теперь будем перекатывать. Навались, чего стесняешься.

— Вот, любуйся, Андрей Алексеевич, на местный вариант малой механизации, — сказал Кичигин и вышел из-за колонны. — Верно твой подручный говорит, Леонтий Михайлович. На одних харчах не уедешь, автоматику к ним надо прибавить.

С расточником директор поздоровался уважительно, за руку, и представил своего попутчика.

— Начальству наше почтение, — откликнулся расточник и отложил в сторону ломик. — И об автоматизации у нас разговоры случаются. Вот с ним, с Женькой… С товарищем Махоткиным, точнее сказать. Слух прошел, что ты, Виктор Валентинович, хочешь навести на нашем участке полную автоматизацию.

— Есть такая задумка.

— Тогда вопрос имеется. Поставят здесь, к примеру, автоматизацию и останется тогда мне нажимать кнопки? Так кнопки ведь нажать сумеет и пэтэушник… Куда же ты тогда нас, старых работяг, денешь? Метлой на заслуженный отдых?

— Дела хватит.

— Дел, конечно, хватит. Была бы, говорят, шея, а хомут найдется… Ладно, не в том вопрос. Будет, допустим, мой Женька, сидеть у пульта и нажимать кнопки, а дело как пойдет?

— Так пойдет, Леонтий Михайлович, что обработка на станке будет производиться в заданных технологических режимах без участия человеческих рук. Это исключит ошибки и повысит точность. Умеет твой подручный сотки брать?

— Пока нет. Всего семь месяцев у него стажу. Пока еще над десятками исходит потом… Ты, Женя, молчи. Не встревай, когда старшие разговаривают… Я же сказал: пока…

— А станок с автоматическим управлением осилит сотки.

— Вишь как, — удивился расточник. — Так понимать, что он сразу Женьку поднимет до моей квалификации?

— Поднимет, Леонтий Михайлович.

— А гордость нашу, мастерскую, твоя автоматика, Виктор Валентинович, размажет киселем по тарелке. Что же мне останется, если при такой машине я буду стоять вровень с Женькой? И зачем тебе, Виктор Валентинович, тогда со мной здороваться за ручку, если в передовиках будут станки ходить, а не люди. На доску Почета тогда фотографии станков станете вешать? Победитель соревнования расточный номер такой-то?

Кичигин явно замешкался с ответом.

— Ладно, Виктор Валентинович, ты меня не успокаивай. Я со своего мастерства довольно поимел и славы, и почета. Чего мне, как индюку, надуваться, если автоматика даст Женьке высшую рабочую категорию. Ему ведь вперед жить.

Когда отошли от станка, Кичигин сказал, что разговаривали они с заводской знаменитостью.

— Наш ас по расточному делу… Не только сотки, а надо — и микроны изловит. Золотые руки у человека.

— А ты надумал его автоматикой заменять.

— Надумал, — твердо ответил Кичигин. — Таких, как Леонтий Михайлович у нас на расточном только двое. Не вытяну я техническую революцию на двух рекордсменах… Слышишь, какой гуд в цехе? Сила у станков есть, а ума им не хватает. Прибавить бы им электронные мозги.

Услышав привычное словосочетание, Готовцев невольно улыбнулся:

— Электронные мозги прибавить не просто… Как бы тебе это, Виктор Валентинович, понагляднее объяснить…

Глаза высмотрели на ближайшей инструментальной тумбочке латунную шайбу. Андрей Алексеевич взял ее, с силой сжал в кулаке и подержал минуты две в живом человеческом тепле. Затем выставил шайбу на ладони.

— Вот… Сейчас в ней возник ток, Виктор Валентинович. Тысячные доли вольта. Электронные мозги должны ловить эти доли и преобразовывать их в управляющие сигналы, отделяя все помехи. Если на управляющей панели окажется пылинка или крохотная капля масла, сигнал сдохнет или, в лучшем случае, даст сбой.

— Зачем ты мне такие страсти рассказываешь?

— Я, Виктор Валентинович, ясность люблю. Хочу, чтобы ты представлял себе, что такое современная автоматика.

— А ну, дай мне.

Кичигин ухватил латунную шайбу в мослатый кулак и сжал так, что побелели суставы и на запястье взбугрились темные жилы.

— Значит, пылинка попадет и сигнал сдохнет? А ты мне такой проект сработай, чтобы ни пылинка, ни капелька масла, ни черт, ни дьявол не сбивали сигналы. Потому я именно тебя сюда и вытащил.

— Одного проекта мало… Допустим, механическую часть вы сами сработаете. А электронику где раздобудешь? Где достанешь управляющие приставки, осциллографы, датчики перемещений?

— Добуду. Это не твоя забота.

— Понимаю… Луна у вас идет по другому ведомству.

— Ковыряешь?.. А я на подковырки крепкий… Пришлешь конструкторов?

Готовцев уже решил про себя, что конструкторов в Заборск пришлет. Возьмет часть перспективщиков во главе с Шевлягиным, поручив ему одновременно заботу о производстве опытного образца узла по его проекту, выдернет еще по одному-два человека с других отделов и обрадует их длительной командировкой в славный город Заборск. Полезно перспективщикам отточить зубы на живом проекте, а не на ватманах с великими идеями. От докладных Шевлягина в ОКБ немного отдохнут, а то ведь своей занудливостью он в самом деле доведет заместителя начальника по хозяйственной части до инфаркта. Дней через десять уже можно командировать в Заборск бригаду Шевлягина.

Но ничего этого Готовцев вслух не сказал, памятуя, что процесс взаимного обмена всегда связан с коммерческими тайнами. Он ответил, что с конструкторами в ОКБ зарез, что над ними висит утвержденный министерством график выдачи чертежей, что работы по горло и просто немыслимо в ближайшие полгода высвободить людей для подготовки заборского проекта. Разве что в следующем году…

Директор Кичигин спокойно слушал Андрея Алексеевича. Поддакивал, сочувственно кивал и соглашался, что начальство теперь жмет на бедняг руководителей со всех сторон, что планы гирями висят на директорских шеях и просто удивительно, как эти шеи выдерживают невиданный груз.

В таких разговорах был неторопливо обойден расточный участок. Опытный конструкторский глаз Андрея Готовцева за разговором внимательно прикинул примерный объем проектных работ по модернизации, пересчитал его в уме на командировочные человеко-дни. Затем полученный результат был увеличен впятеро и найдена исходная база для дальнейших стадий взаимного обмена.

— Да, работенки здесь порядочно. Одних рольгангов для подачи заготовок придется спроектировать штук десять… Нужен ведь иной принцип организации технологической цепочки… Крановое хозяйство придется тоже переиначивать… Здесь, Виктор Валентинович, надо посадить не менее чем на полгода сотню конструкторов. На будущий год что-нибудь придумаем, а сейчас не могу.

Кичигин тронул подбородок, усмехнулся и сказал, что сотню конструкторов он не просит. Ему вполне достаточно будет группы в двадцать человек. И полгода работы тоже не требуется. Месяц — полтора посидят в Заборске столичные конструкторы и выдадут проект.

Андрей Алексеевич сообразил, что хитрющий Кичигин догадался о пятикратном умножении, произведенном начальником ОКБ. Не иначе, как и сам тоже умножает в уме в нужных случаях.

— Не справятся.

— А мы им в помощь наших конструкторов подкинем. У нас ведь тоже конструкторский отдел не маленький. К сожалению, специалистов по автоматике почти нет… Так ваши ребята натаскают заводчан, и будет у них полный альянс.

— Если так, конечно, — сделал Андрей Алексеевич первую уступку. — Кроме проекта хочешь и своих конструкторов поднатаскать?

— Дороже, что ли, за то возьмешь?.. Слушай, Андрей Алексеевич, ходим мы с тобой друг возле друга, словно шаров наглотались. Оба ведь мы одной дипломатии выучены. Понимаю, не доросло еще наше сознание до бескорыстной выручки, план висит и над тобой, и надо мной тоже… Выкладывай напрямую, что взамен нужно?

Готовцев остановился, взглянул в честные глаза директора Кичигина и понял, что с этим мужиком не нужны увертки.

— Опытный узел для новой автоматической станочной линии… Сделать и проверить его в эксплуатации.

Кичигин спросил о проектной мощности узла и замедлил с ответом.

— Ты тоже на пять умножаешь, Виктор Валентинович?

— На шесть, — откликнулся Кичигин повеселевшим голосом и объяснил, что прошлые годы он действительно умножал на пять, потом сообразил, что увеличение в запросах должно быть шестикратным, с учетом периферийного коэффициента.

— Сделаем узел. Но уговор — когда эксперименты кончите и узел доведете до ума, оставите его заводу за установленную цену.

— По разовой калькуляции… Не утвердят ведь оптовую цену на опытный образец.

Кичигин согласился на «разовую» калькуляцию, хотя и понимал, что в такую калькуляцию бухгалтерия ОКБ впихнет все расходы, какие висят на самых безнадежных счетах и к опытному образцу будут иметь отношение по принципу: в огороде бузина, а в Киеве дядька.

— Но отливками вы обеспечьте. У нас, Андрей Алексеевич, литейка слабовата.

— Ладно, отливки будут наши. А транспортные расходы… Две тысячи километров!

— Не прибедняйся Андрей Алексеевич. Ты же на обратную дорогу не будешь тратиться. А представь, что мы откажемся от опытного образца? Тебе же тогда обратный тариф платить.

Дальше разговор происходил в кабинете, и носил он уже конкретный характер солидного общения современных советских бизнесменов. Имея в виду пользу общегосударственного дела, они отнюдь не собирались упускать сугубо ведомственную и, в какой-то части, свою личную выгоду. Говорили напористо и деловито, не забывая и таких нюансов, как обеспечение бытовых условий командированным конструкторским светилам и наладка будущего опытного образца, когда он перейдет в собственность заборского станкозавода.

И чем откровеннее шел разговор, тем яснее становилось Готовцеву, что он дал маху, что у Кичигина можно было получить согласие не на один опытный образец, а на пять, на десять. В отличие от Агапова, медлительного и осторожного, Виктор Валентинович понимал выгоду сотрудничества с ОКБ по опытным и экспериментальным образцам. Да и как иначе, если бьется Кичигин как рыба на песке, чтобы получить для своего завода самую малую новинку, а тут будут подваливать наисовременнейшие, испытанные, проверенные в эксплуатации, доведенные до эталона машины.

— Жаль, Виктор Валентинович, что нас с тобой разделяют расстояния… Две тысячи километров, а при доводке конструктору нужно порой на дню пять раз сбегать в цех. Рядом бы жить нам с тобой, такие бы дела закрутили…

Две тысячи километров, транспортные тарифы и бесконечные конструкторские командировки нельзя было сбросить со счетов. Хоть и с Кичигиным наверняка было бы работать легче, но ориентироваться Готовцеву надо на тихохода Агапова. Как ни говори, а там все будет под рукой.

— Закрутили бы, — сказал Кичигин, понимая, что в перспективе дела со столичным ОКБ у него не закрутятся. — Погляди, какие у нас требования на будущее!

Виктор Валентинович встал, подошел к стене и отмахнул легкую занавесь. За ней оказалось просторное, отлично выписанное панно. На фоне знакомых щетинистых сопок были нарисованы заводские корпуса с глазастыми окнами, двухбашенный административный корпус, автомобили на просторной стоянке, затейливая и строгая одновременно проходная, привлекающая взгляд ажурным плетением кованых ворот, легкая высокая ограда и зеленые купы деревьев.

— Так сделаем, без дураков. В вековой здешней тайге создадим современное станкостроительное предприятие. И тогда двину на заслуженный отдых. Рыбачить буду вволю, охотиться в полное удовольствие. Я ведь, Андрей Алексеевич, родом из здешних коренных промысловиков… Заплаты не будем класть, дадим полную модернизацию по высшему классу. Будем и микроны ловить и чистоту обработки давать по верхней норме… Был я год назад у западных немцев. Посмотрел, как они за микроны бьются, а мы что — дурее их?

— Нет, — убежденно ответил Готовцев, которому все больше и больше нравился Кичигин. — Не дурее мы их, только вот…

— Договаривай, Андрей Алексеевич.

— Много мы порой доказываем друг другу очевидных истин и на то тратим попусту время. А вместо того надо дело делать… Чего ты свою мечту занавесочкой загораживаешь?

— От дурного глаза, — улыбнулся Кичигин и попросил прибавки. Чтобы не десять конструкторов прибыли на завод, а пятнадцать.

Неожиданно для себя Готовцев согласился.

В гостинице Андрея Алексеевича ожидала телеграмма. Казенные буквы телетайпа были ровными и краткими.

«Чао тчк Счастливого полета тчк»

И стояла несуразно длинная подпись — Вяльцева Тамара Павловна.

Андрей Алексеевич покрутил телеграмму, свернул ее и положил в карман.

Хотя, по здравому смыслу, полагалось нежданное послание разорвать и обрывки кинуть в корзину для мусора, что стояла возле гостиничного письменного стола.

Глава 15. ОКБ не резиновое

— Нет, Андрей Алексеевич, за такое дело нельзя браться. Проект модернизации расточного участка!.. Командировать пятнадцать человек в Заборск!.. А график выдачи чертежей кто будет выполнять? Я и так разрываюсь на части.

— Не надо разрываться, Павел Станиславович, — мягко возразил Готовцев, удивленный энергичным возражением главного инженера, причины которого он не понимал.

— Спасибо за добрый совет в отношении моей скромной персоны, но он, к сожалению, неприемлем. Мне каждый день приходится торчать в ОКБ допоздна. Я уже забыл, когда последний раз ходил в театр или консерваторию. На прошлой неделе пропустил интереснейший фортепьянный концерт. Странное у нас распределение обязанностей. Ты реализуешь высокие идеи, а на меня сваливается весь план.

— Давай поменяемся местами.

— Нет уж, уволь… Нужно увеличивать число конструкторов, работающих на график, а ты надумал послать пятнадцать человек в Заборск.

— Надо послать, Павел Станиславович. Если идея Шевлягина окажется стоящей, она с лихвой оправдает эту командировку. У нас будут отработаны чертежи одного из крупных узлов станочной линии. Бери их готовенькими, отдай на неделю копировщицам — и сразу же в график выдачи.

— И против Шевлягина я возражаю. Он, извини, собой командовать еще не научился, а ты хочешь поставить его во главе группы. Да еще в Заборске. Он там будет как воевода на кормлении. Такое наворочает без нашего присмотра, что и большой ложкой не расхлебаем.

— Командует же он перспективщиками.

— Перспективщики — это бумаги. Они есть не просят, лежат себе, полеживают. А в Заборске у него будет живое дело. Настоящая и ответственная работа. Нет, Андрей Алексеевич, тут я умываю руки.

— Они у тебя чистые, Павел Станиславович, и такой гигиенической операции тебе производить нет необходимости… Странный у нас разговор — сидят два руководителя и думают, как увильнуть от внедрения новой техники… Отдельные ошибки мы согласны исправлять, но нам же необходимо искать первопричины и устранять именно их. Вот почему я и хочу командировать в Заборск перспективщиков во главе с Шевлягиным. Пусть они ищут первопричины. И не на ватманах, не на предположениях, а на живом деле. В конце концов, это же была твоя инициатива, Павел Станиславович, создать в ОКБ бюро перспективного проектирования. Пять лет назад ты же сам на этом настаивал.

— Возможно, и настаивал, — ответил Веретенников, промокнул губы аккуратно сложенным белоснежным платком и с укоризной в голосе добавил, что со стороны Готовцева не очень тактично напоминать ему о старческом склерозе.

— Побойся бога, дорогой Павел Станиславович, — искренне изумился Готовцев странной логике разговора и непонятному упрямству главного инженера. — При чем тут склероз? У тебя яснейшая голова. И вообще, теперь в таком возрасте бегают на марафонские дистанции, в одиночку пересекают океаны и женятся на молодых.

Гладко выбритые щеки Павла Станиславовича вдруг взялись багровыми, перемежающимися пятнами жаркого румянца. Андрей Алексеевич понял, что он ненароком коснулся какой-то запретной для Веретенникова темы, чего-то глубоко спрятанного в душе суховатого и не очень откровенного в обычных человеческих отношениях главного инженера.

Андрей Алексеевич уважал опыт Веретенникова, работоспособность, добросовестнейшее отношение к выполнению служебных обязанностей, его великую преданность любимому ОКБ. Но кое-что в Павле Станиславовиче и раздражало, хотя видимых причин для того не было, и может быть, все объяснялось разницей в возрасте. Двадцать восемь лет — это разница уже не в одно поколение, а в целых два. Это невидимый, но хорошо ощутимый барьер различий в понятиях и привычках, убеждениях и прожитом опыте. Требуется такт, мудрость и внимательность, чтобы в повседневных служебных отношениях умело обходить рифы разницы поколений.

Случались минуты, когда Андрею Алексеевичу приходилось с большим трудом одолевать вспышки внутренней неприязни к главному инженеру, к его педантичности, к его не очень уже чуткому ощущению полнокровного биения жизни и непониманию той истины, что вчера всегда отличается от сегодня.

Раздражали и мелочи. Вроде старомодной обстановки кабинета главного инженера, заставленного объемистой, немыслимо изношенной рухлядью — тяжелыми стульями с жесткими, словно каменными, дерматиновыми сиденьями, дурацким «славянским» шкафом, диваном с высокой спинкой и протертыми, потерявшими изначальную форму валиками, громоздким столом, крытым вылинявшим сукном. Неоднократные предложения хозяйственника переменить обстановку кабинета Веретенников отвергал с таким же непонятным упрямством, с каким сейчас возражал против посылки в Заборск группы конструкторов.

Андрей Алексеевич, случалось, подумывал, что Павел Станиславович из породы тех людей, которые хоть и тянутся к окружающим, но из-за внутренней настороженности, стеснительности и непонятной опаски не могут сблизиться с другими и, сами от того страдая, обречены жить не вместе, не участниками, а соседями, не принимая всей полноты жизни окружающих. У таких всегда собственная одинокая дорога, и, может быть, именно этим объясняется смешная привязанность главного инженера к простодушному чтиву о бароне Мюнхгаузене.

— А вдруг все-таки не удастся выцарапать чертежи у Габриеляна? Тогда придется дополнительно еще выделять конструкторов, искать себе новых смежников.

— Липченко же гарантировала, — возразил Андрей Алексеевич и подумал, что, возвратившись из командировки, он не удосужился позвонить Нателле и перемолвиться с ней несколькими словами даже по служебным делам.

«Это уже настоящее свинство, мужик», — обругал Готовцев самого себя и ощутил в кармане телеграмму, привезенную им из Заборска.

— Где мы тогда возьмем людей? Знающие конструкторы не ходят по улицам без работы…

Веретенников снова промокнул платком губы и горестно вздохнул.

Может быть, в эту минуту он вспомнил рассказ любимого барона о том, что среди лунных жителей не существует кадровых проблем. Люди там рождаются из орехов, растущих на деревьях, и стоит бросить эти орехи в кипящую воду, как они лопаются, и оттуда выходят готовые специалисты, и каждый из них немедленно принимается за дело: трубочисты взбираются на крышу, а повара становятся к плите. Конструкторы, вылупившиеся из таких орехов, сразу бы становились к кульманам и начинали выдавать чертежи в соответствии с графиком, и не нужно было бы беспокоиться руководителям ОКБ. Жаль, что такое решение вопроса является недосягаемым для земных условий.

— Где возьмем тогда конструкторов? — повторил Павел Станиславович. — Не надо нам связываться с Заборском. Производственная база для опытных работ нужна на станкозаводе у Агапова. Я не имею чести быть знакомым с директором Кичигиным, но то, что мне о нем рассказали, настораживает. Судя по всему, он не прочь ухватить в свои руки наши планы по созданию опытной и экспериментальной базы… Я в твое отсутствие, Андрей Алексеевич, еще раз встречался с Агаповым, разговаривал, дал, наконец, слово, а тут вдруг — Заборск… Мы будем в глазах Максима Максимовича выглядеть непорядочными людьми.

— Он же возражает против нашей идеи. Сам возражает.

— Мне его удалось кое в чем переубедить. Во всяком случае, от нового строительства Агапов отказался и намерен просить в министерстве деньги на модернизацию производства… Не исключено, что после реконструкции он выделит нам целый цех.

— Ого, какой прогресс в сознании у товарища Агапова, — удивился Андрей Алексеевич и только тут сообразил, как мало он, в сущности, знает своего главного инженера.

Не консервативностью, не узостью мышления, не боязнью сорвать график выдачи чертежей объясняются возражения Веретенникова. Главное было в другом — Павел Станиславович защищал интересы старого друга, к сожалению, слишком туго соображающего, какие выгоды даст его станкозаводу перевод на выполнение опытных и экспериментальных работ. Кичигин же представлялся Веретенникову этаким шустриком, быстро соображающим нахалюгой, которому ничего не стоит утащить из-под носа тихоходного Максима Максимовича Агапова вкусный и сочный пирог.

Категоричность возражений Павла Станиславовича определялась внутренней порядочностью, в которой непоколебимая преданность ОКБ сочеталась с такой же непоколебимой верностью старой, многократно проверенной человеческой дружбе. А то, что друг имел слабины в мыслях, неповоротливость в характере, побуждало Веретенникова, как более сильного и предусмотрительного, оберегать Максима Максимовича, с которым прошел смертный огонь переправы на сандомирском плацдарме, помнить, как он спас от смерти раненого лейтенанта Веретенникова, командира саперного взвода, вытащив из-под перекрестного пулеметного обстрела.

Не прав был Готовцев, считавший, что Павел Станиславович идет одинокой человеческой дорогой. Да, он трудно сходился с людьми. Но без поспешности выбрав друга, он оставался верен ему, умел прощать слабости, умел беречь его, как самого себя.

Об этом вслух никогда и никому не говорилось, сообразить такое было непросто и Готовцеву, уже два года работающему рука об руку с Павлом Станиславовичем.

Поняв причину возражений Веретенникова, Андрей Алексеевич ощутил, как исчезает напряжение, каким свободным и взаимно доверительным становится недавно еще сложный разговор.

— Отлично мы будем выглядеть перед Максимом Максимовичем, — весело сказал Готовцев. — И никакой Кичигин нас с толку не собьет. Сделаем в Заборске опытный образец по идее Шевлягина, поможем сибирякам за то с проектом модернизации расточного участка и все там наши дела… Две тысячи километров с хвостиком до Заборска, какое уж тут повседневное сотрудничество.

— И я так полагаю, Андрей Алексеевич. Кстати, Максиму Максимовичу я рассказал о намерениях Кичигина и его повышенной заинтересованности, проявляемой к нашим планам… Поставил в известность, так сказать, из педагогических соображений.

— А ты, оказывается, хитрован, Павел Станиславович… Подзуживаешь Агапова в смысле соперничества с заборчанами. Хочешь, чтобы Максим Максимович поскорее раскручивался?

— Да, у него есть некоторая медлительность в характере… Помню после войны мне пришлось чуть не за руку отвести его в загс. И вот столько лет живет душа в душу с Наденькой.

В голосе Веретенникова неожиданно плеснулась и тут же спряталась незнакомая и искренняя человеческая грусть. Андрею Алексеевичу подумалось, что не был ли, случаем, вместе с другом влюблен в незнакомую Наденьку и Павел Станиславович. Но в том тоже никогда и никому наверняка не признался и, будучи рыцарем в душе, не решался стать на пути влюбленного друга. Может, водила Павла Станиславовича в дом Агаповых не только верная дружба, но и единственная неразделенная любовь. Неведома душа человеческая. Символическая мандала буддистов, изображающая «колесо мира», его скрытую и многоликую сущность, не зря завершается фигурой слепой старухи, бредущей неведомо куда.

Но вспомнив, как недавно взялись багровыми пятнами щеки Павла Станиславовича от вольного намека Готовцева, Андрей Алексеевич оставил возникшую догадку при себе.

— Конечно, с выполнением графика выдачи чертежей по проекту будет много труднее, если мы отправим бригаду в Заборск, — деловито заговорил он, — но неужели не выйдем из положения? Я все-таки уверен, что Нателла Константиновна выцарапает чертежи у Габриеляна.

— Последние дни она ходит несколько расстроенная, — деликатно заметил главный инженер. — Будем надеяться, что ей удастся получить проектную документацию по смазке и гидравлике… Может быть, попытаться восполнить кое-что по графику выдачи чертежей сокращением копировальных работ? Отдать их на сторону, а опытных техников и копировщиц посадить за деталировочные чертежи… Я позвоню в один проектный институт, там могут помочь с копировальными работами…

Павел Станиславович стал самим собой. Говорил, как всегда, деловито и конкретно, выдавал одно разумное предложение за другим. Готовцев слушал и с облегчением думал, что посылка бригады конструкторов в Заборск не нарушит выполнения плана. Не бывало еще случая, чтобы Павел Станиславович сорвал установленное производственное задание.

Разговор с Шевлягиным начальник ОКБ намеревался провести на следующий день, но это оказалось невозможным. Выйдя от главного инженера, Андрей Алексеевич увидел в секретарском «предбаннике» взъерошенного и воинственно настроенного перспективщика.

— Я к вам, Андрей Алексеевич, — заявил Шевлягин и, не дожидаясь согласия, нахально поперся вслед за Готовцевым в служебный кабинет.

— Вот состав заборской бригады, — сказал он, положив на стол лист бумаги со столбиком фамилий, вкривь и вкось Написанных карандашом. — Автономов, Пажура, Сашка Баландин, Можжевельников…

Шевлягин вслух читал написанные фамилии, а Готовцев слушал, совершенно ошарашенный. Начальник ОКБ был убежден, что о планах посылки бригады в Заборск никто, кроме него и Веретенникова, в ОКБ не знает. От Павла Станиславовича Готовцев вышел минуту назад и готов был положить голову на плаху, что ни один бит информации о разговоре его с главным инженером не мог просочиться к Шевлягину. Кроме Веретенникова, Андрей Алексеевич ни единым словом никому не намекнул о намерении командировать в Заборск бригаду конструкторов, а Шевлягин положил перед ним список и, судя по всему, был подробно осведомлен о планах начальства.

Это было удивительно, но это было именно так. ОКБ, как и всякий высокоорганизованный современный коллектив, обладал непонятным, но хорошо развитым свойством внутренней информации. Вроде бы спокойно идет жизнь коллектива, вроде бы ничего не происходит, как вдруг по секторам, отделам и бюро проносится некий информационный бриз. С часу на час он крепнет, обрастает фантастическими догадками и слухами, которые в силу крайних противоположностей, как числа с разноименными знаками, тут же уничтожаются, оставляя, тем не менее, некие крупицы истины. Эти крупицы постепенно собираются, процеживаемые, как мельчайшие золотинки, через сита возбужденных человеческих догадок и в конце концов вырастают уже в увесистую унцию благородного металла подлинности.

На вопрос, откуда Шевлягину стало известно о предстоящей командировке конструкторов в Заборск, перспективщик отмел все подозрения в телепатии. Ответил он кратко и непонятно: «Вычислили, Андрей Алексеевич…» И развернул перед начальником ОКБ принесенный с собой ватман с эскизом собственного узла.

— Может, и это в Заборск двинем?

Андрей Алексеевич с облегчением подумал, что вычислили перспективщики все-таки примитивно, что детали его плана на будущее им неизвестны, а потому ненужной болтовни пока по ОКБ еще не пойдет и удастся избежать, хоть на первое время, преждевременного разглашения производственных секретов.

— Может, и двинем, — сказал он Шевлягину. — Но сначала надо тоже вычислить, уважаемый Василий Анатольевич, двинется ли все это в Заборске или застопорится… Список передовиков-энтузиастов, мы пока отставим в сторону и начнем с основы… Основу вычислим, а потом уже и будем комплектовать команду «футболистов».

Ватман был раскатан на начальническом столе, и концы его прижаты к полированной поверхности подвернувшимися под руку тяжелыми предметами.

— Моя идея состоит в том… — начал было Шевлягин, но Андрей Алексеевич перебил его, заметив, что заборчанам надо везти не идею, а рабочие чертежи узла, готовые для сдачи в производство.

— Стыки со смежными узлами у вас увязаны?

— Но это же мелочь, Андрей Алексеевич.

— Мелочь, — согласился начальник ОКБ. — Совершенный пустячок… Посидеть недельки две, пересчитать заново размеры, а потом втиснуть твои эскиз в эти размеры. Курорт, а не работа.

— Насчет курорта — я бы не сказал… Выдадим в производство чертежи, тогда же обратного хода не будет.

— Не будет, Васенька. Тогда уже придется говорить не о курорте, а о крематории…

— Да, уж конечно, — утрачивая лихость в голосе, подтвердил Шевлягин. — Нину Пажуру надо посадить на стыки. Эта все углядит. Такой уж характер у человека, что и миллиметра мимо не пропустит.

— Вот видишь, один член бригады уже определился. Теперь в списке мы поставим «птичку» и потопаем дальше… Все операции на нашей станочной линии будут расчленены на простейшие. Здесь какие имеются у тебя предложения?

Ответ Шевлягина был несколько туманным. Готовцеву стало ясно, что, увлеченный идеей конструкции механической части узла, перспективщик серьезно не подумал об автоматическом его управлении.

— С завтрашнего дня сядете за расчеты автоматики по операциям. Кто этим займется?

Готовцев придвинул самостийный список энтузиастов и внимательно перечитал его.

— Центральный блок я буду рассчитывать сам, — сказал Шевлягин.

— А остальное? На Автономова надеешься?

— Не потянет Автономов, — возразил руководитель перспективного бюро и самолично вычеркнул из списка фамилию ненадежного энтузиаста. — Давайте Якубовского.

— Хочешь, чтобы у Павла Станиславовича случился инфаркт? Нет, лучшего специалиста по автоматике я в Заборск не отправлю. Муканов поедет.

Шевлягин поморщился и согласился на Муканова.

— Остальное сам продумаешь и решишь… Теперь пойдем дальше.

Чем дальше «шли» по эскизу, тем темнее оказывался проектный лес. Настырность и самоуверенность перспективщика Василия Шевлягина уходила как воздух из баллона автомашины, «изловившей» на шоссе острый гвоздь.

— А ты думал, что перспективные идеи — это сдобные булочки, Вася? Были они мягкими, пока клали вы их на полки. Теперь это кончим. Даю тебе я, дорогой Василий Анатольевич, на все дела десять дней.

Тут Шевлягин перепугался по-настоящему, сообразив, в какую петлю сунул он голову и с какой жесткостью эта петля будет теперь затягиваться начальником ОКБ.

— Не справимся за десять… Прибавьте хоть недельку.

— Ни единого дня. Пять лет кайфовали, критику наводили на совещаниях, что вам ходу не дают. Теперь дорога открыта. Шагайте, дорогие товарищи, к техническим высотам.

— Разве мы виноваты. Да мы…

— Именно вы теперь и поработаете, как это положено. Доведете пока этот эскиз до рабочих чертежей, потренируете конструкторское мышление, вспомните о тех мелочах, которым вас в институте учили, а в Заборске выдадите сверх того проект модернизации расточного участка.

— Проект расточного участка?

— Да… Половина будет работать над проектом, а вторая следить за изготовлением опытного образца, решать на месте все вопросы с производственниками, а потом произведет наладку и опробование в эксплуатации.

Тут Василий Шевлягин, как говорят на Востоке, «потерял лицо». Он спросил, кто будет возглавлять конструкторскую бригаду в Заборске.

— Ты, Вася… Ты себя в списке поставил первым. Я тебя за локоть не подталкивал.

К чести Шевлягина надо сказать, что он одолел растерянность и испуг. Взял список с неряшливо написанными фамилиями энтузиастов, порвал его, ссыпал обрывки в мусорную корзину и сказал начальнику ОКБ, что завтра будет представлен состав конструкторской группы по Заборску и что эту группу возглавит он. Попросил лишь одного — усилить перспективщиков несколькими специалистами из отраслевых отделов.

Андрей Алексеевич намеренно помедлил с ответом, напоследок испытывая Шевлягина. И лишь заметив, что руководитель бюро готов встать и гордо удалиться из кабинета, он сказал, что разрешает привлечь специалистов из других отделов.

Смягчился, увидев построжавшее лицо Шевлягина, и добавил:

— Подберешь по своему усмотрению, Василий Анатольевич. Только не очень размахивайся. Придется ведь еще Веретенникова уговаривать.

Ничего не было. Ни подглядывания с верхнего этажа аэровокзала, ни девочки с тупым носом и запудренными веснушками, ни бессильных одиноких рыданий за углом здания из тяжелого силикатного кирпича. Ничего не было, потому что Андрей не видел провожания в аэропорту. Для него ничего не было, а что было для нее, останется при ней, и о том не проведает ни одна душа…

Да и что, собственно, произошло? Нелепая девчонка, примчавшаяся в аэропорт? А знал ли он ее, хотел он ее провожания? Допустим, что хотел. Мало ли что хочется иной раз человеку. И на нее саму тоже, случалось, нападал бабий бзик, а потом все проходило, образовывалось, становилось на свои места. Жизнь грубее и проще. Она берет человека в свои шершавые и крепкие руки и ведет его по проторенной дороге. И строится она не на всплесках эмоций и вдохновениях, а на житейской реальности. В восемнадцать лет можно быть оптимистом и верить в то, чему хочется верить, но время течет, и наступает момент, когда понимаешь, что рядом должен быть человек зрелый, равный тебе по опыту, близкий по духу, по житейским привычкам и мироощущению.

Не для тебя, Андрюша, девочка в платье с короткими рукавами. Если ты тешишь себя иллюзией, что она вернет частицу молодости, то ошибаешься. В жизни ничто не возвращается, и миражи, какие иной раз манят человека, далеки, недосягаемы и исчезающи.

Все это пришло к Нателле в одиноких раздумьях, когда она возвратилась из аэропорта, отключила телефон, чтобы избавиться от звонков, от любопытных подружек, чтобы осмыслить случившееся и определить к нему собственное отношение.

Сопротивлялась не только извечная женская гордыня, всегда черпающая силу из самолюбивого утверждения, что «я не хуже, чем она», сопротивлялась лично Нателла Липченко, понимавшая, что Андрей является для нее тем мужчиной, когда про других мужчин уже не думаешь.

Ничего не случилось. Нателла Константиновна шла сейчас по коридору ОКБ как всегда уверенная, немного ироническая, отлично одетая и тщательно причесанная.

Мягкий шелк переливался при каждом ее шаге, при каждом движении. Каблучки уверенно выстукивали по паркету. Тик-так, тик-так… Ход был отличный, анкерный, как у добрых часов.

Руководитель группы по смазке и гидравлике торопилась по вызову начальника ОКБ для делового разговора.

— Не понимаю причины беспокойства. Я же сказала, что чертежи от Габриеляна будут получены… Мне кажется, Андрей Алексеевич, начальство должно больше доверять сотрудникам. Если этого нет, служебные отношения превращаются в кошмар для обеих сторон.

— Проповедуете деловую автономию, Нателла Константиновна? А как тогда проводить повседневную воспитательную работу в коллективе?

— Одно другому не мешает, если учитывать реальную специфику.

— В чем же вы видите эту реальную специфику? Начальство воспитывает подчиненных, а подчиненные воспитывают начальство?

— Примитивный теоретический подход, оторванный от жизни. Реальность здесь состоит в том, что в порядке проведения воспитательной работы начальство осознает собственные недостатки и принимает активные меры по устранению их у подчиненных…

— Жена Цезаря остается вне подозрений.

— Древние умели утверждать неглупые мысли… От наших бы мыслей кое-что осталось на века.

— Будем стараться войти в историю человеческой мудрости…

Теннисный упругий шар летал через сетку. Удар, отбив и тут же новый взмах ракеткой.

— Все-таки я разберусь с вашими непрерывными досылами, Нателла Константиновна.

— Вы уже много раз грозились, товарищ начальник ОКБ. Подписывайте и не пытайтесь влезать в мелочи. Мелочи — это всегда трясина, она засасывает и самых энергичных людей.

— Вы меня относите к таковым?

— Иногда нападает на меня такая доброта… Мелочность характера не служит украшением мужчины.

Нателла сидела сбоку письменного стола, чтобы удобнее было подавать на подпись письма и чертежи, накопившиеся за время командировки в Заборск. Андрей, скашивая глаза, ловил себя на мысли, что ему приятно соседство Нателлы, приятно, когда их пальцы невзначай сталкиваются.

Но разговор оставался строго служебным. Хотя в кабинете они были вдвоем, Нателла Липченко являлась воплощением служебного этикета, неписаных правил взаимоотношений руководителя и подчиненного.

Нарушил этикет Андрей Алексеевич. Подписав документы и приметив, с какой медлительной аккуратностью Нателла укладывает их в папку, он сообразил, что руководитель группы не торопится уходить из кабинета.

— Почему ты не спросила, как я съездил в командировку?

— Я знаю, что ты отлично съездил. Прошлая командировка в Заборск, во всяком, случае, была отличной.

— Не надо, Нателла… Просто я замотался с делами.

— И это я знаю. Ты возвратился с великими планами, и ОКБ уже митингует по комнатам и лестничным площадкам. Васенька Шевлягин отбирает десант в Заборск так, словно составляет команду по легкой атлетике на Олимпийские игры… Я знаю, что ты отлично съездил.

Нателле хотелось выложить еще кое-какие подробности о его заборской командировке, сказать, например, о проводах на аэровокзале.

— У тебя какие новости? — спросил Готовцев, почувствовав сдержанность собеседницы. — Как ты здесь жила?

— Хуже, чем ты в командировке. Ко мне нагрянула гостья… Двоюродная племянница… Девчонка из тех, что щеголяют по улицам в коротких платьях без рукавов или в обтягивающих джинсах… Прошлый год она провалилась на экзаменах в институт и теперь приехала для очередного захода… По-моему, насчет института — это байка, придуманная для собственного утешения. Уверена, что больше всего ей хочется выскочить замуж. Подцепить солидного, пусть даже постарше ее, женишка с положением и соответствующей материальной базой и пристроиться к нему в качестве законной супруги… Накупила билетов в театры, и мне волей-неволей приходится таскаться вместе с ней каждый вечер. Представляешь, какое это удовольствие?

— Ты и сегодня собираешься в театр?

— И сегодня иду… Очень жаль, но в ближайшее время ты не сможешь позвонить мне.

Нателла сознательно освобождала Андрея от некоторой сложности его положения. Знала, что эти сложности терзают его, и шла на продуманную жертву. Мужчинам иногда нужно давать свободу, чтобы они сами убедились, кто есть кто. Пожалуй, и жертвой нельзя именовать такое освобождение. Точнее сказать, — это кредит, который выдает умная женщина, зная, что он возвратится с солидными процентами.

Теперь Андрей мог ей не звонить потому, что неожиданные обстоятельства сделали такой звонок временно невозможным. Не он сам, не его желание, а не зависящие от них обоих обстоятельства. Разница здесь была существенной.

Случается, что человек уже на другой день горько жалеет о том, что было сказано им накануне. В таких случаях самое мудрое — сделать так, чтобы он ничего не говорил.

Не было гостьи. Не было двоюродной племянницы. Были одинокие вечера с отключенным телефоном, груда детективов на тахте, покрытой синтетикой леопардовой расцветки. Была Нателла Липченко, волевая и умная женщина, решившая для себя, что Андрей Готовцев должен ей позвонить по телефону только тогда, когда поймет, что ему хочется это сделать.

Обязанности между людьми могут быть только служебными. Личные отношения не следует строить на такой основе. Дороже обойдется самой же себе.

Глава 16. Неожиданный визит

Максим Максимович шел по коридору с той солидной неспешностью и чувством собственного достоинства, с какими, шествуют полномочные послы больших и малых государств для вручения верительных грамот. Значительность шествия подтверждалась и свитой. Гостя сопровождали начальник ОКБ, главный инженер и заместитель начальника по хозяйственной части.

Агапову явно нравились чинность, строгая тишина и деловитость, царившие в просторном здании отдельного конструкторского бюро по проектированию автоматических станочных линий.

Надо признать, что строгость, тишина и чинность удивляли не только гостя, но и сопровождающих лиц. Уж они-то хорошо знали, будучи приобщенными к утомительному процессу укрепления трудовой дисциплины, какая толкотня, суматоха, разброд и неорганизованность царят в коридорах всех четырех этажей. Здесь то и дело скапливались заядлые курильщики, и заместитель по хозяйственной части изводился до дрожи, разгоняя приверженцев никотинового зелья по лестничным площадкам, где висели трафаретки, обозначавшие места для курения, и были поставлены объемистые урны, не спасавшие, однако, от окурков, раскиданных по всем производственным углам. В коридорах обсуждались новости спорта, свои и чужие мужья, коллеги по работе, знакомые и знакомые знакомых. Здесь судачили о модах, о новинках кино, о злодеяниях клики Пиночета и семейной жизни миллиардерши Онасис.

В идеальное служебное состояние коридоры привел распространившийся слух, что из кабинета начальника вышла то ли инспекторская, то ли ревизующая комиссия и благоразумным не стоит попадаться ей на глаза. В пустых коридорах комиссия долго не выдержит, и потому лучше потерпеть пару часов, чтобы все, без ненужных инцидентов, возвратилось, в доброе и привычное положение.

— Хорошо у вас, — сказал Максим Максимович. — Тихо так… Конечно, специфика работы. Наука, можно сказать… И это тоже удачно.

— Что — удачно? — спросил Готовцев, не поняв конца реплики.

— Стены, говорю, удачно отделаны… Накатка под мрамор. Тон успокаивающий.

— Приглашали специально, товарищ Агапов, этих самых… дизайнеров, — торопливо объяснил заместитель по хозяйственной части. — Как Андрей Алексеевич к нам пришел, сразу полный антураж навели. Сверху до низу. Пришлось мне тогда попотеть, но зато теперь порядок… Альфрейность бы хорошо пустить, да маловато дали по смете… Ничего, без альфрейности тоже неплохо. Не стыдно и дипломатов пригласить или еще каких-нибудь иностранных граждан.

Готовцев подумал, что насчет приглашения дипломатов заместитель ввернул не очень удачно. Несмотря на вальяжность Агапова, одетого в нарядный светло-синий наверняка приберегаемый для торжественных случаев костюм, аналогия в основе была неверной. В данном случае лучше подошло бы сравнение насчет смотрин или предварительного сватовства, при котором ни слова не говорится о матримониальных намерениях, однако все пристально высматривается. Примечается хорошее, и о том непременно вслух высказываются одобрительные слова. С еще большей зоркостью подмечается худое, и о том ничего вслух не говорится, но запоминается накрепко.

Максим Максимович появился в ОКБ неожиданно. Пришел в кабинет начальника, отдышался после подъема без лифта на третий этаж, огляделся по сторонам и уселся в кресло.

— Мимо ехал, Андрей Алексеевич. Дай думаю, загляну по пути. Ни разу еще не был в твоем хозяйстве.

— Очень хорошо, Максим Максимович, — с искренним удовлетворением ответил Готовцев, отлично понимая, что заглянул Агапов отнюдь не «по пути», что посещение было продумано и подготовлено, что наверняка с завода полчаса назад звонили, чтобы удостовериться, находятся ли на месте Готовцев и Веретенников, чтобы рассчитанный выстрел не оказался холостым.

Как бы ни было, появление Максима Максимовича Готовцева обрадовало. Можно было предполагать разное о конкретных целях визита. Но сам факт его говорил о многом.

Социологическая наука имеет несомненные успехи в разработке важных и актуальных проблем. Ею детально разработаны вопросы служебной этики между начальниками и подчиненными, всесторонне исследованы психологический климат, содержание и особенности отношений подчиненности по вертикали. Однако боковые ветви служебного древа ею оставлены без должного внимания, и это несомненный пробел в области изучения многообразных, сложно ветвящихся отношений в сфере современного производства, науки и культуры. Между тем отношения по горизонтали имеют не меньшее значение, нежели более доступные пониманию отношения власти и подчинения. Сколько в жизни возникает сложностей и сколько ясных вопросов запутываются неизученностью, например, такого вопроса, кому первому и в какие кабинеты надо ходить, если это не определяется административной вертикалью штатного расписания. Должен ли первым явиться в кабинет заместителя директора по производству заместитель директора по экономическим вопросам, или наоборот? Следует ли директору завода ехать с визитом к директору НИИ или ждать визита этого директора? Кто, к примеру, в министерстве выше: начальник рядового главка или начальник отдела труда и заработной платы? Начальник хозяйственного управления, ведающий бытовыми вопросами, или руководитель службы по техническому обучению и внедрению передовых методов труда, деятельность которого распространяется на все подведомственные министерству организации? Должен ли первым идти главный бухгалтер к начальнику отдела капитального строительства или тому следует торопиться к главному бухгалтеру?

Социологической наукой все это пущено на полный самотек, хотя, без сомнения, фундаментальное исследование подобных вопросов и разработка основополагающих принципов этики служебных отношений по горизонтали наверняка принесли бы ощутимый не только нравственный, но конкретный экономический эффект. Надо только представить, какой иной раз наносится существенный урон хозяйству, когда важные запросы, нужные предложения, срочнейшие заявки и обоснованные просьбы лежат без движения в управленческой машине лишь потому, что начальник снабжения ждет визита начальника финансов, а начальник финансов пребывает в глубоком убеждении, что именно снабженцу полагается предстать пред его очи.

Жизнь заставляет решать эти сложные и тонкие вопросы. Но, лишенные теоретической базы, такие решения страдают сугубым практицизмом, в основе которого лежит вульгарный и ненаучный принцип: что можно получить от визита и что нужно дать взамен?

Все это вносит путаницу и неразбериху, подрывает авторитет заслуженных работников и незримо подменяет высокие моральные категории нашего общества голым и неприемлемым практицизмом.

Социологическая наука, безусловно, должна в краткий срок восполнить зияющий пробел в исследованиях. Прибегнув к помощи электроники и счетно-решающих установок, способных перевести на язык цифр тонкие оттенки человеческих отношений в сфере служебной этики с учетом не только должностных, но и реальных зависимостей, она должна выдать для практического пользования удобный справочник с алфавитно-предметным указателем. Тогда любое должностное лицо, разыскав соответствующую страницу, сразу узнает, что к таким-то и таким-то коллегам ему следует первым торопиться в кабинет, а таких-то и таких-то визитов надо ждать спокойно и без ненужных волнений.

Все тогда будет просто и ясно как дверная ручка.

Пока же такого справочника нет, посещение ОКБ директором станкозавода Агаповым следовало анализировать, исходя из тех реальностей, какие вырисовывались на данном этапе между конструкторами новой техники и производителями этой техники в натуре.

Агапову были продемонстрированы просторные и светлые комнаты, где стояли ровные, как солдатские шеренги, ряды кульманов и была благоговейная тишина сосредоточенной интеллектуальной работы. Инженеры-конструкторы разного возраста и разного пола, одетые в белоснежные халаты, стояли за приспособлениями, облегчающими конструкторский труд, почти так же, как стоят перед полотнами живописцы на завершающих этапах создания художественных шедевров.

Радушные хозяева показали и зал, где происходили заседания научно-технического совета, уставленный новехонькой мебелью, два месяца назад добытой расторопным хозяйственником. Максим Максимович с удовольствием посидел в председательском кресле, беззвучно вертящемся на все четыре стороны, и сказал, что непременно раздобудет такое же в свой кабинет.

Более высокий, сравнительно с заводским, уровень производственной работы был продемонстрирован Агапову и в помещении машиносчетной станции, где у пультов сидели работники исключительно с высшим математическим образованием, где в железных шкафах таинственно и мелодично вызванивала «логика», перемигивались разноцветными огоньками лампочки на панелях и рождались на свет длинные полосы бумаги, столь густо усеянные столбцами нолей, единиц и непонятных отрывистых сочетаний букв, что у непосвященного в таинства начинало рябить в глазах и возникало невольное уважение перед непостижимыми мудростями математики.

Сбой во время визита произошел единственный. Агапов вдруг пожелал увидеть комнату, где располагалась исключительно женская по составу группа смазки и гидравлики. Внешне здесь все было тоже солидно и благопристойно. И ненужные для работы группы кульманы с наколотыми для авантажа эскизами, тронутыми от времени естественной желтизной, и длинный стол, заваленный чертежами и проектной документацией, полученной от смежников, за которым прилежно трудились четверо старательных и весьма привлекательных сотрудников, находящихся в том возрасте, когда особенно отчетливо проявляется грань между зрелым девичеством и молодой, расцветающей женственностью, расширенная теперь успехами парфюмерной промышленности на добрых полтора десятка лет.

За столом, начальнически развернутом по диагонали, восседала Нателла Константиновна. За ее спиной в продуманной асимметрии на стене были развешаны десятка два многокрасочных литографий, изображающих то ли кинозвезд, то ли чемпионок заморских конкурсов красоты, одетых с такой минимальностью, какую допускает растленная буржуазная цензура.

— Для вдохновения картиночки развешали? — спросил он Липченко.

— Для эстетического воспитания, — не очень любезно откликнулась Нателла Константиновна, учуяв подвох в вопросе.

Максим Максимович засопел, озабоченно поглядел на часы, показывая, что время его визита «по пути» подходит к концу.

Возвратившись в кабинет начальника ОКБ, Агапов поинтересовался, верно ли, что в Заборск выезжает бригада конструкторов, о чем он случайно узнал в техотделе министерства.

— Да, через три дня туда выедут наши товарищи, — спокойно, словно речь шла о рядовой, незначащей командировке, подтвердил Андрей Алексеевич. — Кичигин просил помочь в разработке проекта модернизации станочного участка. Заодно согласен сделать нам опытный образец узла.

— Проект модернизации расточного участка? И как же он думает его модернизировать? — явно заинтересованно спросил Агапов, видимо, подумав опять, что опаздывает в невидимую очередь, где такие ловкачи, как Кичигин, нахально расталкивают локтями коллег, пробиваясь вперед безо всякого зазрения совести.

О проекте модернизации расточного участка Готовцев и Веретенников рассказали красочно, вложив в рассказ не только возможности современного развития станкостроения, но и увлекательные гипотезы ближайших десятилетий. По их словам выходило, что задуманная Кичигиным модернизация расточного участка при тесном сотрудничестве с такими интеллектуалами техники, как работники бюро перспективного проектирования, может принести заборскому станкозаводу выгоды, какие еще не снились ни одному директору.

Все, что говорилось, было правдой, если отвлечься от некоторой смысловой разницы между «может принести» и «принесет». Второго ни Готовцев, ни Веретенников в разговоре предусмотрительно не употребляли.

Агапов с внутренним беспокойством и нарастающей неприязнью думал о директоре заборского станкозавода. Последнее время все чаще и чаще доводилось ему слышать фамилию Кичигина, и он по-настоящему начал опасаться завидной расторопности дальнего, но явного соперника, то там, то тут опережавшего его. Мелькнула даже мысль послать в Заборск вместе с конструкторами и своих «орлов». Произвели бы они разведку на месте и заодно подучились модернизации расточных и прочих участков, поглядели бы собственными глазами на другие дела, в которых, похоже, опаздывал и директор Агапов, и руководимый им коллектив.

Но врожденная привычка отмерить семь раз, прежде чем один раз отрезать, остановила Максима Максимовича от поспешных решений. Да и самолюбие не позволяло идти на выучку к сопернику.

Словно подслушав мысли Максима Максимовича, начальство ОКБ с еще большим усердием принялось расписывать радужные перспективы содружества науки и производства, которое теперь прямо-таки в точку соответствует веяниям времени.

— Теперь надо шагать в ногу с жизнью. Научно-техническая революция всем один марш играет.

— Марш-то один, да дирижеры в оркестрах разные, — попробовал отшутиться Агапов и понял, что шутка не получилась. — Могу вас обрадовать: все заказы ОКБ получили у нас «зеленую улицу»… Мы тоже умеем учитывать здоровую критику и делать, так сказать, конкретные выводы.

Потом начальник ОКБ и главный инженер стояли у окна и смотрели, как Агапов идет по двору к черной директорской «Волге».

— Стронули с места дорогого Максима Максимовича, — сказал Готовцев.

— Стронули… Его только стронуть, а потом он попрет как бульдозер. Вперед идти он умеет. Не умеет только вовремя поворачивать.

У Андрея Алексеевича вывернулась в голове литературная аналогия насчет известного осла, который умел ходить только прямо, и его хозяину приходилось на перекрестках поднимать упрямое средство передвижения и поворачивать головой в нужную сторону. Но он не высказал это вслух, чтобы ненароком не оскорбить Павла Станиславовича, имевшего для всех случаев жизни собственный литературный эталон. Сделать это нельзя было еще и потому, что Максим Максимович Агапов был повернут в нужную сторону усилиями Веретенникова.

— Вовремя стронули, — повторил Готовцев. — Теперь нам еще кое-кого бы стронуть. Завтра пойду к начальнику главка. Вызывает на тринадцать ноль-ноль.

— Для того чтобы решать проблему, надо, прежде всего, поставить вопрос о ее наличии, Владимир Александрович.

— Много теперь развелось любителей постановки вопросов. Раньше сидели и не рыпались, а теперь со всех сторон только и делают, что ставят вопросы.

Морща рот в жесткой улыбке, Балихин задержал на Готовцеве отяжелевший взгляд.

— Другим впору, а тебе всегда жмет, Андрей Алексеевич… Кичигина в свои затеи впутал, а тот обком на подмогу призвал. Теперь таранят они на пару министерство письмами. Автоматизацию им давай, деньги выделяй. Фонды добывай, материалы из-под земли выкапывай, лимиты по строительству доставай у бога из кармана. Размахнутся, а потом начинают соображать, что из воздуха дом не выстроишь… Все рвутся на трудовые подвиги, а нужно дело делать. Выполнять планы, выпускать станки.

— Как выполнять планы и какие станки, Владимир Александрович?

— Опять свою пластинку заводишь… Ты не забывай, что курица только тогда несет золотые яйца, когда с ней прилично обращаются. Архимед тоже вопросы ставил. Хотел землю перевернуть, и слава богу, что у него из такой затеи ничего не получилось.

— Не получилось потому, что вопрос был поставлен преждевременно. В данном случае имелось слишком большое опережение.

— Понятно… Значит, когда время подойдет, землю перевернут вверх тормашками? А может, все-таки не найдется подходящего для этого дела рычага?.. Ты свой вопрос не опережаешь?

— Нет… Все, Владимир Александрович, начинается с того, что люди ставят вопросы. Иной раз самые неожиданные. Вроде того, что земля, мол, на самом деле круглая. Тоже ведь многим такой вопрос когда-то казался преждевременным. Не только преждевременным, но нелепым и противоестественным.

— Философией решил добивать начальство, — неожиданно улыбнулся Балихин. — Ты не забывай, раз ударился в исторические примеры, что философия — наука опасная… Сократ довел философией любимых сограждан до того, что они вместо вина преподнесли ему кубок с ядом.

— Шутить, Владимир Александрович, еще опаснее, чем быть философом, — отпарировал начальник ОКБ и разложил принесенный чертеж новой конструкции узла, предложенный Шевлягиным.

Калька была новенькой и хрустящей, каждая линия, каждый размер, каждое сочленение были отработаны теперь до всех тонкостей.. Точно в назначенный час Василий Шевлягин принес полный комплект рабочих и деталировочных чертежей, перечни комплектующего оборудования и все остальное, что полагается по правилам выдачи чертежей в производство.

Готовцев, как следователь по важнейшим делам, прибывший на место преступления, часа три чуть не носим исследовал принесенные документы, обнаружил четыре грамматические ошибки в описательной части, сделанные явно от волнения, утвердил чертежи для выдачи в производство и поставил резолюцию, утверждающую список командируемых в Заборск.

— Посмотрите, Владимир Александрович, какое предлагается оригинальное решение… Не было еще в нашей практике ничего подобного.

— Да, красиво у парня получилось. Вроде ведь и просто, а раньше никто не мог додуматься.

— Пока на бумаге красиво, на кальке просто, на чертеже оригинально. А как все поведет себя в эксплуатации? Вы можете без проверки выдать гарантию? Я тоже не могу. Вот почему ОКБ позарез нужна собственная опытная база… Разовыми проверками здесь вопросов не решишь. Необходима передача в подчинение ОКБ станкозавода для опытного производства…

Андрей Алексеевич почувствовал, что шевлягинский чертеж понравился Балихину, что в душе начальника главка, когда-то простоявшего за кульманом полтора десятка лет и не утратившего воспоминаний о своей конструкторской молодости, дрогнула некая струна.

— Поймите меня, Владимир Александрович, легче не ставить вопрос, чем ставить его. Легче жить спокойно. Себе нервы не трепать, вам не надоедать. Сунуть этот чертеж на полку, выписать Шевлягину премию за рационализаторское предложение и ждать у моря погоды. Как говорят умные люди, добрая слава человека большей частью основывается на тех поступках, от совершения которых он воздержался…

— А совесть свою ты тогда куда денешь, Готовцев? — резковато спросил начальник главка. — Эта штуковина ни в один карман не влезет. Точно установлено… Где будешь делать опытный образец?

— У Кичигина.

— Понятно, снюхался с сибиряками… Самонадеянный мужик ты, Готовцев… Если ты надумал лбом стенку прошибать, я тебе препятствовать не буду. Если ты в самом деле решил ставить вопрос о передаче завода в подчинение ОКБ, то, кроме постановки, надо еще и вопрос как следует подготовить. А ты что сделал? Докладную лозунгами исписал и хочешь получить поддерживающую резолюцию?

Начальник главка вынул из папки копию докладной записки начальника ОКБ. Поля ее были сплошь усеяны вопросительными знаками.

— Завод требуешь целиком, а рассчитал обеспечение загрузки его производственных мощностей? Дядя за тебя это будет делать?.. Хватит твоей опытной и экспериментальной продукции, чтобы ни один станок в простое не остался?

— Так ведь это…

— То самое, что нужно… Где расчет загрузки? Где перспективные объемы производства по экспериментальным и опытным работам? Хватит их на такую мощность?

— У других ОКБ тоже нужда…

— У каких ОКБ конкретно? Какая нужда?.. Тоже не можешь ответить. Возможно ли часть экспериментальных и опытных образцов при удовлетворительных результатах выдавать как готовую продукцию для использования в проектируемых линиях?

Начальник главка принялся как кнутиком хлестать Готовцева вопросами, на которые он обязан был знать точные ответы, а он их не знал. Растерянно ерзал на стуле и понимал, что оказался в таком положении, в какое он две недели назад загнал Шевлягина, явившегося с выдающейся, но совершенно не подготовленной, с точки зрения практической реализации, идеей. Сам применил этот педагогический прием и не сообразил, что такой же прием могут применить и для его собственного воспитания.

— Где финансовые расчеты затрат на будущие опыты и эксперименты? Или вы с Веретенниковым станете их из своей зарплаты возмещать? Где расчеты по фондам материалов, по комплектующему оборудованию? Из пальца все это в министерстве должны высасывать? Конечно, мы сидим в здешних кабинетах, закостенели, от жизни отстали как гвинейские папуасы, а вы там, на переднем крае, все видите, все знаете и понимаете. Только и на переднем крае теперь со штыками наперевес в атаки не кидаются… Завод ему подавай! А ты сначала докажи, что ума хватит с тем заводом управляться…

Глаза Балихина сердито потемнели.

— Ухарь-купец выискался… Ты не задирайся, Готовцев, а наперед все это учти крепко. Хочешь играть во взрослые игры, будь готов и синяки получать и умей давать сдачи.

— Дайте обратно докладную, Владимир Александрович.

— Бери. Хорошо, хоть собственную глупость понимаешь.

Начальник главка выдал еще несколько пространных воспитательных тирад, затем его, видно, разжалобил удрученный и расстроенный вид начальника ОКБ. Голос Балихина помягчел, разгладились сердитые складки на лбу. Он шумно вздохнул, как вздыхает отец, выговоривший провинившемуся сыну. Пошел к сейфу, звякнул ключом и положил на стол первый экземпляр докладной Готовцева на имя министра.

— И это возьми… Перехватил у референта, чтобы уберечь тебя от позорища… Просто вопросы ставить, но еще проще и угробить их. А угробленный вопрос, Готовцев, это, считай, мертвец. Никакая медицина его не вытащит на свет божий. Поверь моему опыту и сам такие вещи научись понимать.

Андрей Алексеевич слушал Балихина и думал, что здорово ему повезло с начальником главка. С таким, по пословице, и потерять не жалко, чем с иным найти.

— Через месяц придешь с докладной. И не к министру ее потащишь, а мне представишь со всеми нужными расчетами и обоснованиями… Ты сейчас руководитель, Андрей, ты ощути себя в новом своем качестве не только по заработной плате… Руководить — это труднее, чем быть даже очень хорошим конструктором.

— Понимаю, Владимир Александрович.

— Теоретически пока ты все понимаешь. Чтобы дошло это до тебя практически, нужно тебе собственным носом стукнуться не раз о служебный стол. Ничего, это дело наживное. Главное, не тушуйся…

Прощаясь с подчиненным, Балихин задал еще один вопрос:

— Как вы Агапова повернули? Он теперь категорически против нового строительства и вовсю ратует за модернизацию. К нему вы какой подобрали ключик?

— Да вроде и ничего особенного…

— Ладно, пусть это остается секретом фирмы. Перед начальством тоже нельзя выворачивать карманы наизнанку. Кое-что ты и при себе сберегай, а то ведь у нас имеются тоже экспроприаторские замашки.

Девичий голос ответил, что Тамара Вяльцева в этой смене не работает. Андрей положил на рычаг телефонную трубку и недоуменно уставился на аппарат. Как так не работает, если она должна работать. Он же наверняка знает, что бригада Готовцевой работает сегодня в эту смену. Он же утром видел, как мать уходила на работу. Может быть, просто его не поняли? Может, тот, кто откликнулся на звонок, не знает Тамару Вяльцеву?

Но звонить снова было уже мальчишеством.

Вечером он спросил мать, как поживает Тамара.

— Не знаю, Андрюша. Она ушла из моей бригады.

— Почему?

— Наверное, решила, что так будет лучше. Для меня и для нее. Хорошо, что она понимает такие вещи. Я ничего не скажу дурного, Андрюша. У Вяльцевой толковые руки и соображающая голова. Она все ловит на ходу. И мои девчата ее полюбили. А у них есть нюх в таких делах… Я посоветовала ей подать заявление на место в общежитии. Может быть, она уже переехала туда от тети Маши… Не спрашивай меня больше ни о чем, сын. В этом деле я тебе не буду помощницей. Не принуждай. Все должно прийти само собой. Или не прийти. Я сказала ей про твой отлет. Но это мне стоило дорого, Андрюша. Ты знаешь, я не могу тебе отказать, но ты жалей меня, сын, жалей почаще…

Андрей подошел к матери, обнял за плечи и поцеловал в ровный, как струна, пробор в седых волосах.

Значит, надо ехать на Каширку, разыскивать по памяти старенький дом с обвалившимся балконом, в котором проживает Кира Владимировна.

Мать он больше не станет впутывать в свои дела. Хватит и одного раза. «Все должно прийти само собой. Или не прийти».

В этом тоже есть мудрость жизни. Нельзя отставать, но порой еще хуже поторопиться. Поторопиться и неловким движением спугнуть лесную птаху, доверчиво вылетевшую на лесную опушку. Нырнет та птица снова в гущину леса, и тогда ты уже больше не отыщешь ее.

Андрей подошел к кульману, уселся и долго смотрел на исчерканный ватман, думая совершенно о другом. Потом на глаза попался затрепанный детектив, кинутый на подоконник младшим братом, и немного развлекла история о таинственных зеленых призраках.

Позвонила Нателла, спросила о самочувствии и сказала, что через неделю-полторы она все-таки надеется освободиться от присутствия двоюродной племянницы.

Андрей машинально сказал «хорошо», не соображая, что ему назвали оставшееся время испытательного срока.

Глава 17. Муки творчества

— Принадлежность для черчения… Начинается на «р».

— Рейсшина.

— Не подходит. Нужно шесть букв.

— Рейсфедер.

— Привет, Ниночка. Тут же восемь и оканчиваться должно на «а». Нет, в Заборске твоя столичная эрудиция явно деградирует. Это тебе не стыки считать. Здесь нужен широкий диапазон мышления.

— Процесс деградации наблюдается, между прочим, не только у меня, — задиристо откликнулась Нина Пажура, гибкая, миниатюрная и изящная, похожая на статуэтку севрского фарфора, изображавшую придворных дам. Это сходство усиливалось роскошной копной волос, которую природа назначила нескольким особям женского пола, но по неизвестной причине наградила ею одну Пажуру. Волосы Нина скручивала в замысловатый тюрбан, утыканный заколками-невидимками.

— Ты, Шевлягин, осуществляешь у нас общее руководство? Раз ты власть на местах, так и разгрызай кроссвордик для поддержания авторитета. Авторитет, Васенька, штука серьезная. Он, как фотопленка, засветишь — и конец… Кроме того, с подчиненными требуется обращаться вежливо и не отвлекать их в служебное время посторонними занятиями.

Нина поливала цветы. Из длинногорлой пластмассовой лейки старательно орошала горшки, расставленные на подоконнике. Окончив работу, она поправила заколки-невидимки, вечно вылезающие из роскошного тюрбана, и возвратилась на рабочее место.

— Что дальше? — с явным вызовом спросила она.

— Дальше, дальше, — отвлеченно забормотал Шевлягин, тыкая шариковой ручкой в кроссворд «Огонька». — Чем дальше, тем больше… А дальше вот что. Принадлежность для черчения на букву «р», товарищ Пажура, именуется «резинка». Пора бы знать такие элементарные вещи. Все-таки институт кончили, имеете трехлетний стаж работы в головном ОКБ.

— Кое-кто и побольше моего имеет стаж работы.

Наверняка разгорелась бы очередная перепалка, но в комнату вошел Кичигин.

— Кроссвордиками занимаетесь, господа командированные? — усмешливо спросил директор, приметив «Огонек», лежащий перед Шевлягиным. — На скрипке бы лучше взялись обучаться играть. Что нового?

Руководитель конструкторской бригады сунул журнал в ящик стола и задвинул его с таким ожесточением, что едва не покачнулся ближайший кульман.

— Все старое, Виктор Валентинович, — сказал он, подойдя к директору, внимательно рассматривавшему чертеж общего вида узла. — Лепим дополнительные датчики со всех сторон.

— Вижу. Скоро за вашими датчиками и узел потеряется.

— Нельзя новые датчики лепить… Я говорю — нельзя! — протестующе откликнулся горбоносый, с черными хищными бровями конструктор Муканов. — Схема совсем запутывается, надежность летит.

— А что другое делать?

— Не знаю, — признался специалист по автоматике. — Знаю, что дополнительные датчики нельзя лепить, а что другое делать, совсем не знаю… Отправляй меня, Шевлягин, обратно в Москву. Я днем думаю, вечером думаю, ночью тоже не сплю — думаю. Голова стала, как пустой горшок. Не хватает моих мозгов. Разреши обратно уехать, зачем мне зря командировочные платить…

— Да, насочиняли вы основательно, — задумчиво сказал Кичигин. — К такому узлу наладчиком нужно приспосабливать доктора физматнаук. Значит, так, товарищи столичные Ньютоны. Будете сидеть и ждать, пока вас яблоко по башке стукнет, или все-таки работу двинете?.. Думать надо, а не кроссвордиками развлекаться. Когда же сообразите, как вам мост строить, вдоль или поперек?

— Анекдотец, между прочим, с бородой.

— Ничего, Василий Анатольевич, нам, провинциалам, такое простительно. Чем еще похвастаетесь?

— Герань у нас распустилась, товарищ директор, — откликнулась Нина Пажура. — Глядите, какие симпатичные цветочки!.. Не можем мы ничего придумать… Не можем, и все тут!

Как отлично начиналось. Идеальная летная погода сопутствовала бригаде конструкторов по всей трассе полета в Заборск. В аэропорту командированных встречал лично директор завода. Шевлягин и Пажура были усажены в «Волгу», а остальным был предоставлен новенький «рафик». В гостинице были заботливо приготовлены номера, в помещении заводоуправления ожидали просторные рабочие комнаты, на дверях которых висели строгие трафаретки с надписями «Московская группа». В проходах между кульманами были расстелены ковровые дорожки и на подоконниках расставлены горшки с геранью, фуксиями и другими представителями светолюбивой домашней флоры.

Основная идея проекта модернизации расточного участка родилась уже на третий день, была такой удачной по замыслу и надежной по простоте исполнения, что Виктор Валентинович пригласил Шевлягина на традиционный ужин с хариусами. Перемен блюд на этом ужине было меньше обычного. То ли клев хариусов поубавился с того времени, как в Заборске побывал начальник ОКБ, то ли у Кичигина была собственная ранжировка ужинов с хариусами, и Шевлягин шел в ней по иной категории, чем Готовцев.

Рабочие чертежи опытного узла Кичигин сразу запустил в производство и обеспечил заказу такой режим, что уже через две недели механическая часть его была готова. Наскоро пристроив комплектующую электрику, Шевлягин вместе с дружной группой заборских монтажников произвел в вечернюю смену опробование собственной конструкции на ручном управлении. Оно, как и полагалось, прошло с нормальным для первоначальной наладки скрипом. После двухкратных разборок, замены некоторых деталей, дополнительной шлифовки поверхностей и смены пары редукторов, оказавшихся маловатыми по мощности, узел, поставленный на ручное управление, заработал — к великой радости автора и к удовлетворению всех остальных, кто был причастен или сопричастен к его созданию.

В любимое ОКБ тут же была направлена победоносная телеграмма-«молния» чуть не в сотню слов, а кроме того, у Шевлягина состоялся рекордный по длительности для местного узла связи разговор с Готовцевым и Веретенниковым. Столь убедительный, что Павел Станиславович попросил срочно скопировать уточненные рабочие чертежи опытного образца, чтобы немедленно использовать в проекте станочной линии, над которой работало ОКБ.

Затем на узел была поставлена автоматика, и все пошло вверх тормашками. Узел категорически отказывался подчиняться автоматическим командам. То не откликался ни единым движением, будто окаменев, то вдруг, словно сорвавшийся с цепи злющий дворовый пес, взбрыкивал с такой осатанелостью, что по всему цеху раздавался натужный скрежет, и Шевлягин, бледнея, вырубал к чертовой матушке автоматику, бессильно опускал руки, набрасывался очередной раз на растерянного Муканова и высказывал оценку его работы в таких выражениях, что Нина Пажура предусмотрительно отходила подальше, искренне не понимая, почему бедный Джангир еще ни разу не кинулся на Шевлягина хотя бы с гаечным ключом, раз теперь мужчинам не положено носить кинжалы или засапожные, остроотточенные ножи. Более того, к ее великому изумлению, насмерть разругавшиеся Шевлягин и Муканов также бурно мирились, уходили в комнату с трафареткой на двери, закрывались там и в гостиницу возвращались далеко за полночь.

Но твердый орешек, подкинутый коварной автоматикой, разгрызть не удавалось. Работа над проектом модернизации расточного участка катилась как хорошо смазанная тележка по асфальту, а доводка автоматики опытного узла неожиданно застряла в болотистой ухабине, и вытащить ее на ровное место никак не удавалось. Всплески злости, которыми Шевлягин пытался одолеть забастовавшую автоматику, походили на ту шоферскую ругань, которая вроде и к месту, хотя знаешь, что ругань не вытащила еще ни одной забуксовавшей машины.

— Я пошел, — сказал Шевлягин.

Нина и Муканов согласно кивнули и пожалели руководителя группы, которому предстояло делать очередной доклад руководству ОКБ о достижениях командированных в Заборск конструкторов. Проектом модернизации расточного участка последнее время руководство ОКБ почти не интересовалось, а достижения по опытному образцу с каждым прошедшим днем обретали все более и более жирный минус. Подковырки Кичигина, внутренние распри при очередной неудаче и даже комплекс кусачих эмоций, которые спускал Шевлягин с цепи на многотерпеливого Муканова, не могли равняться с теми убийственно вежливыми словами, какие приходилось слышать руководителю группы от московского начальства.

— Как же не усложнять, Андрей Алексеевич, если она сама усложняется… Понимаю, что само собой ничего не делается… Всю технологию просмотрели еще раз, на ощупь уже каждую операцию проверили. Торчали и у станков с утра до вечера… Работает же узел на ручном управлении и нормально работает… Конечно, вся изюминка в автоматике. Понимаю, что надо расчленить управление по операциям. Но тогда увеличивается число управляемых команд и резко снижается надежность прохождения сигналов. Да, получается такой заколдованный круг… Без начала и без конца… Не тяну я… И Муканов не тянет… Такие уж у нас головы… Значит, с дырками. Пришлите хоть на недельку Якубовского. Я понимаю, что он в полном замоте, но без него мы не управимся… Ну и выкидывайте узел из проекта! Не полысею… В конце концов я, Андрей Алексеевич, человек, а не счетно-решающее устройство… Не устройство, говорю!.. А я, между прочим, совершенно спокойно говорю… Это вы считаете, что мы три недели попусту профукали… Сегодня тоже работали… Да… Сегодня мы кроссворд разгадывали… Кросс-во-рд… Почему непонятно? За отсутствием озарения разгадывали кроссворд из «Огонька»… Кичигин заходил. Советовал начинать учиться играть на скрипке…

Доклад начальству кончился тем, что Шевлягин зло кинул на рычаги неповинную телефонную трубку и, в полном несоответствии со сказанным, подумал, что узел из проекта линии он выкинуть не даст и с проклятой автоматикой все равно управится. Кончится срок командировки, он за свой счет останется в Заборске, очередного отпуска не пожалеет. Должно же быть решение. Значит, его можно найти. И не нашли они потому, что плохо искали.

Все же яснее ясного.

Еще Шевлягин думал, что по возвращении в ОКБ, если начальство не выпрет его с работы за несоответствие мыслительных способностей занимаемому служебному положению, он перевернет работу бюро перспективного проектирования. Всех этих перспективных мыслителей начнет нещадно гонять по рабочим проектам. Прекрасную жизнь обеспечили себе теоретические деятели. Намалюют на ватмане эскизик с пустяковой идейкой, сунут на подпись доброму начальнику бюро, а тот очередной раз лопухнется, удостоверит недопеченный пирог личным факсимиле, а потом ватман свернут в трубку и положат на дальнюю полку. И никаких больше им заботушек. Зарплата идет нормально, «прогрессивка» тоже раз в квартал капает, нервного расстройства не случается, сверхурочного труда не требуется.

Нет, дорогие подчиненные, кончится скоро ваша спокойная жизнь. Выдал предложение, вытащил на ватман что-нибудь сто́ящее, сам его и доведи до конца, до натуры, до воплощения в металл. Сам послушай, как в металле, твоя идея заскрипит и заскрежещет, собственными глазами полюбуйся, как одна несуразность будет налезать на другую, как застопорится все вдруг из-за какой-нибудь пустяковины, о которой твоя голова не захотела подумать.

Вот так вас, линей-теоретиков, будет воспитывать начальник бюро перспективного проектирования, возвратившись из Заборска. Потому что только так можно стать настоящим конструктором, настоящим перспективщиком.

Совсем, понимаешь, закостенели в активной деятельности.

— Не пройдет сигнал, — сказал Муканов, стоявший по другую сторону узла. Из-за станины была видна лишь его взлохмаченная, давно не стриженная голова. — Я тебе говорю, что не пройдет… Здесь датчик, там датчик. Он же такой маленький, сигнал. Он же как маленький мальчик. А мы ему тут забор поставили, здесь забор поставили. Не умеет он через наши заборы перелезать… И сил у него не хватает… Не будет надежности.

— А как обеспечить надежность?

— Два гвоздика и проволочка — самые надежные… Не пройдет сигнал.

— Ниночка, прикинь еще раз наш расчет.

Пажура, тщательно оберегавшая новенькие джинсы на роскошных «молниях», послушно вытащила из кармана логарифмическую линейку и принялась считать, поглядывая на схему автоматики.

— Чепуха получается, — вскинулся Муканов, услышав результат счета. — Я вчера три раза считал. Совсем никакой чепухи не получалось. Все хорошо получалось.

— Вчера, может быть, Джангирушка, у тебя и хорошо получалось, — рассудительно ответила Нина. — А сегодня получается расхождение на целый порядок. Нолик у тебя выпал. Маленький такой нолик. Даже без палочки.

— Значит, опять взяли неверную базу для отсчета. Не может быть здесь расхождения на целый порядок. Теоретически нельзя допустить такую нелепость… Будем раскручивать с другого конца.

Шевлягин говорил строго и солидно, а внутри не было ни строгости, ни капли солидности. Внутри были неразбериха и хаос. Как в новой квартире после разгрузки фургона с домашними вещами, когда кастрюли оказываются рядом с книгами, а в глаза лезет прабабушкино ватное одеяло, о существовании которого в собственном имуществе ты не подозревал, а позарез нужные молоток и коробка с гвоздями, предусмотрительно припасенными к первым минутам обустройства на новом месте, оказываются упакованными в самую глубину этого одеяла, туго скатанного в узел и перетянутого древними багажными ремнями с точеной деревянной ручкой.

— Ну, что на меня уставились, как на слона из зоопарка! — зло сказал Шевлягин верным помощникам. — Работать надо, а мы собак пасем. Сочи вам здесь. Побаловались кроссвордиками, и хватит. Попробуем заново всю логику рассчитать. Вопрос, как говорится, встал теперь ребрышком.

Опять шли дни и головы пухли от расчетов и перерасчетов. Были междугородные разговоры с начальством, после которых Шевлягин стал появляться в комнате с трафареткой на двери таким мрачным, что Нина Пажура держалась поближе к Джангиру, проявлявшему к ней давнюю и устойчивую симпатию, зная, что он встанет грудью на ее защиту от физических действий руководителя группы.

Заново все было обсчитано вдоль, поперек и по диагонали. Кроме злополучного «нолика», опрометчиво забытого Мукановым, не найдено ни одной ошибки. Автоматика должна была работать, а она не работала. Сигналы либо дохли, не достигая управляющих реле, либо начинали давать такие сбои, что узел скрежетал, трясся, как в лихорадочном ознобе, и грозил развалиться на глазах испытателей.

Кичигин, то ли подобревший от успешной работы над проектом модернизации расточного участка, где все уже подходило к концу, то ли тронутый мучениями перспективщиков с опытным узлом, предложил в помощь Шевлягину группу заводских наладчиков. Василий Анатольевич гордо отказался, будучи убежденным, что проблемы решаются не числом, а исключительно умением.

У руководителя группы возникла и стала крепнуть мысль, что Джангир Муканов не виноват, и Нина Пажура тоже не виновата. Что расчеты сделаны правильно, что лепить дополнительные датчики к узлу нет необходимости, что исходную базу для решения в самом деле нужно искать совершенно другую. Цифры врать не могут. Формулы выдают абсолютно точные результаты. Следовательно, ошибка лежит в иной области.

Джинсы небесно-голубого цвета с первого же взгляда каждый относил к классу «экстра». Простроченные ярко-желтой нитью, с блестящими хромированными скрепами на углах и пересечениях швов, благородно шуршащей «молнией» и фирменной нашивкой, где была изображена пальма, джинсы навевали мечты о дальних странах, ковбоях, босоногих танцорах и синкопических звуках оркестров на верандах приморских кафе. Сколько стран проехали джинсы, сколько миновали таможенных контролей, чтобы законным путем оказаться под прилавком комиссионного магазина, где работала многоопытная Мария Эдуардовна, отлично знающая конъюнктуру цен на внутреннем «джинсовом» рынке. Добрая душа ее откликалась на зовы о помощи тех клиентов «комиссионки», которые досконально были проверены на умение сохранять скромные торговые тайны. Почти месячная зарплата инженера-конструктора Нины Пажуры перешла в руки Марии Эдуардовны в обмен на «джинсовую» мечту. Джинсы довели природную стройность Пажуры до подлинного совершенства, так умело оттенили все особенности ее фигуры, что ни один мужской взгляд не мог равнодушно скользнуть по рыжеволосому, старательному, хрупкому и подвижному инженеру-конструктору. К искреннему негодованию Джангира Муканова, мужские сердца на Заборском станкозаводе до наглости откровенно трепетали при виде Нины Пажуры, щеголявшей по механическому цеху в роскошных джинсах.

Теперь на джинсах красовалось мазутное пятно. Темное и уродливое, некрасиво расползшееся по правой штанине вдоль округлого девичьего бедра.

Пятно посадил Шевлягин. Это он заставил Нину, как рядового электромонтажника, лазить вокруг проклятого узла с отверткой и плоскогубцами в руках. И кончилось все тем, что на пятый, а может быть, на седьмой раз усталая и разнервничавшаяся Нина утратила бдительность и мазнула небесно-голубую ткань о ролик, заляпанный, мазутом. От такой напасти Нина едва не расплакалась и хотела тут же кинуться в ближайшую химчистку, но бессердечный Шевлягин, затеявший проверку монтажа автоматики в натуре, пригвоздил ее к месту очередной зычной командой:

— Включай третий канал на проверку… Так… Врубай тромблерчик. Ну, что там логика пишет?

— Ноль пишет, — зло откликнулась Пажура, разглядывая пятно на голубой нарядной ткани. — Ноль! Ноль! Ноль!

— Вот, дьявольщина! Почему же не проходит сигнал? Ладно, сейчас проверю подключение. Может, опять эти ухари клеммы перепутали или плохо припаяли наконечники.

Шевлягин схватил отвертку и методически стал проверять подключения разноцветных проводников, контакты реле и тумблеров.

О чистоте собственных штанов руководитель группы не заботился. За три дня фактической проверки монтажа управляющей автоматики на штанах Шевлягина оказалось столько пятен, что спасти их не могла ни одна химчистка. Но это Шевлягина совершенно не печалило, потому что его штаны были рядовым изделием отечественного производства. Из тех, что продаются с серой картонной этикеткой и наименованием «бр. муж.», что расшифровывается «брюки мужские» и охлаждает, даже при самом беглом и снисходительном осмотре, желание обзавестись обновкой, хотя цена подобного изделия обычно не превышает суммы трехдневного заработка, исчисленного из среднего уровня заработной платы в народном хозяйстве.

Тяжкие творческие муки и безрезультатные попытки разобраться в причине неожиданного бунта управляющей автоматики явились, как ни странно, следствием излишнего теоретического опыта, обретенного Шевлягиным и его коллегами за время сидения над разработкой перспективных конструкторских идей. Этот опыт подавил разумный практицизм и связанный с этим элементарный здравый смысл. Привычная односторонность восприятия и оценки, и фактов слишком долго не позволяла Шевлягину спуститься с теоретической высоты на густонаселенную, истоптанную многими поколениями землю. Он считал и пересчитывал теоретические выкладки вместо того, чтобы поинтересоваться, как эти выкладки претворены на практике рядовыми монтажниками, работающими по сдельным нарядам и потому старающимися выполнить рабочее задание в минимально краткий срок.

Когда такая догадка посетила наконец Василия Анатольевича, она немедленно принесла реальные плоды. При первой же проверке было выявлено, что один из датчиков поставлен наоборот, в двух реле перепутаны присоединения, а с контактов никто и не подумал убрать смазку, предохраняющую аппарат автоматического управления при длительных транспортировках и нахождении на складах.

Причины помех обнаруживались столь элементарные и до анекдотичности простые, что Шевлягин, спасая авторитет и достоинство ОКБ, решил сохранить их в тайне от общественного мнения и проверку произвести за счет мобилизации имеющихся внутренних ресурсов в лице себя, Пажуры и Муканова.

— Вчера же проходил сигнал, — раздраженно ворчал Шевлягин, тщательно проверяя злополучный третий канал, отлично работавший и вдруг забастовавший. — Кто сегодня трогал третий?

— Я утром смотрела, — призналась Пажура, подавленная катастрофой с джинсами. — Только я ничего не трогала. Просто посмотрела и все… Может, схему выбило?

Шевлягин подобрался к очередному реле и увидел на нем что-то маленькое и блестящее. Оно ровненько лежало на контактах, замыкая их напрямую. С трудом просунув пальцы в узкую щель, Василий Анатольевич вытащил что-то блестящее и с минуту обалдело глядел на него. Затем прыжком перемахнул на другую сторону узла, оказался возле Пажуры и сунул ей под нос раскрытую ладонь, на которой лежала женская заколка-невидимка.

Нина отпрянула назад с таким испугом, словно над головой ее вскинули увесистую дубину.

Но никто ее не собирался тронуть и пальцем. Василий Шевлягин опустился на выступ станины и захохотал. Весело и безудержно, трясясь от неудержимого смеха и вытирая глаза тыльной стороной измазанной ладони.

— Ну, помеха!.. Ну, учудили, работники! — говорил он сквозь смех с таким непосредственным удивлением, что Пажура не выдержала, забыла об испачканных джинсах, улыбнулась и подумала, что Шевлягин не такой уж злой. Это он злым снаружи кажется, а внутри он добрый. Будь на его месте, она смеяться бы не стала. На его месте… Что бы сделала на месте Шевлягина, Нина придумать не могла и потому улыбнулась еще шире.

— Возьми, Ниночка! — Шевлягин с галантным поклоном отдал найденную помеху третьего канала. — Сколько их у тебя в голове натыкано?

— Не знаю.

— Утром сосчитаешь, и мы возьмем их на контроль. Зачем нам с отвертками к каждому реле лазить, когда можно проверку производить более рациональным способом… Джангир, тебе поручаю заколками заниматься. Будешь контролировать, чтобы утренний счет сходился с вечерним… Включай напряжение!

Порозовевший от смущения и радости, Джангир охотно врубил рубильник.

К вечеру автоматика заработала. Управляющие сигналы потекли по проводам так, как им было положено, без сбоев и нолей, обозначавших неожиданные заторы, без дополнительных датчиков и прочей ненужной мути, которую неделю назад старательно пытались лепить на узел. Устойчивым зеленоватым светом налился экран головного пункта управления, замерцали осциллографы, негромко и слаженно защелкали реле.

Потом был приглашен Кичигин и остальное заводское начальство. Кинув самовольно работу над проектом модернизации расточного участка, примчались табуном члены командированной бригады, пришли любопытствующие заводчане.

Василий Шевлягин, горделиво оглядев собравшихся возле узла, щелкнул тумблером, и тут же родился могучий гул моторов. Словно умная рука, выдвинулась зубастая фреза, крутнулась, набрала обороты и примерилась к стальной заготовке. Пыхнув легким дымком, взяла «базу» и выровняла шершавую поверхность заготовки, обнажив стальной блеск металла, отошла в исходное положение, неуловимо сместилась и принялась выбирать продольный паз.

— Пошла, — радостно сказала Нина Пажура стоявшему рядом с ней директору Кичигину. — Пошла ведь, Виктор Валентинович. А вы говорили…

— Разве я говорил, что не пойдет? Я был уверен, что обязательно пойдет, — весело ответил Кичигин. — Глядите, как пишет. По самому же оптимуму ведет обработку…

Глава 18. Квадратура круга

Июль откняживал грозами. В небесной сини облака сбивались в плотный, объемный строй, темнели, наливались тревожной силой и начинали подступать к городу.

Мир становился похожим на склеенный из половинок. В одной буйствовало, словно без остатка истрачивая себя напоследок, жаркое солнце, размягчало асфальт и выстраивало у киосков с газированной водой длинные очереди жаждущих глотка скоротечной и обманчивой прохлады. В другой половине наплывавшая сумеречная темнота гасила тени и порывы ветра свивали в летучие воронки уличную пыль, с шуршанием катили по асфальту обрывки целлофана и растоптанные стаканчики из-под мороженого.

Затем в строе туч что-то ломалось, выбрасывая желтые пики молний. Они слепяще вспарывали небо, и дома на мгновения озарялись багровыми, пугающими отсветами. И раскатывались громы. Гулкие, обвально-грохочущие, словно просыпался на город, на дома, на людей весь без остатка небесный окоем, оставляя за тучами лишь хаос и пустоту.

Вслед за громами проливался дождь. Теплый, озорной и совершенно нестрашный. Косо, с ребячьим шумом, лупил по тротуарам, разгоняя припоздавших прохожих, пенными потоками выплескивался из водосточных труб, катил вдоль бровок тротуаров скоротечными хмельными ручьями и с утробным гулом проливался в решетчатые жерла канализационных колодцев.

Протащив над домами хмарные пологи дождей, грозы быстро истрачивали силу. Облака разгонялись невидимыми небесными ветрами, истаивая, как первый снежок на солнечном пригреве. Небо снова начинало голубеть из края в край, и мир обретал привычность.

Иногда грозы оставляли после себя дымчато-лиловые, в охряной оторочке, радуги. Они вздымались триумфальными арками над скопищем разнокалиберных, так не сочетающихся с этой естественной торжественностью и триумфальностью каменных коробок, в которые люди обрекли себя на добровольное заточение. Может быть, потому радуги над городом вставали редко, были быстротечными и мало кому удавалось приметить их красоту.

Шло время. Отсчитывались минуты, проходили часы, отлетали дни и недели. Звонил по утрам будильник, Поднимавший Нателлу на работу, исправно тикали дамские часики на нарядном браслете, опоясывающем женское запястье. Мерно двигались черные стрелки контрольных табельных часов в вестибюле ОКБ.

И все-таки один из точных механизмов, отмечавших для Нателлы Липченко течение времени, безнадежно испортился. Лопнула нерасчетливо или поспешно перекрученная пружина в тех невидимых часах, заклинились намертво стрелки на памятных делениях. И не было на свете мастера, который починил бы Нателле несуществующие часы, так неожиданно сломанные на вокзале аэропорта длинноногой девочкой в платье с короткими рукавами.

Когда находишь, всегда помнишь, что и где нашел. Когда теряешь, не сразу тебе удается сообразить, где случилась первая утрата, что пошло не так, когда было незаметно упущено самое важное.

«Пришел, увидел, победил» — так было у Цезаря, но так не могло быть у простенькой девчонки, одержавшей верх над Нателлой Липченко. Не ее сила, а непонятная слабина, обнаружившаяся у Нателлы, определила здесь поражение. Понять, открыть для себя эту слабину не удавалось, и это мучило больше, чем скромное торжество соперницы.

Сначала были ярость, бессильные и унизительные слезы за стеной безлико-серого силикатного кирпича. Потом постепенно стало приходить трезвое осознание случившегося и понятие того, что самое главное, что надо делать, — это не делать ничего. Все сделанное окажется не только бесполезным, но и оскорбительно безответным. Осталась надежда, что зеленая молодость, внешне привлекательная, зачастую скучна опытному и зрелому человеку. Хотя, может быть, врут все про опыт и зрелость. Читала же она где-то, что с годами человек может стать в чем-то тверже, в чем-то мягче, но сколько бы он ни прожил, он не становится никогда более зрелым.

Хоть было то не просто, Нателла сжала в тугой кулачок гордость, самолюбие и оскорбленное без видимой причины женское доверие. Поняла, что именно так нужно поступить, потому что когда у мужчин срываются планы, они ведут себя точь-в-точь как взбесившиеся голодные медведи. Особенно по отношению к самым близким людям.

Сверх того, Нателла тактично и ненавязчиво перебросила мостик через разверзшуюся пропасть, сочинив приехавшую в гости двоюродную племянницу.

Но звонка, которого с таким нетерпением ждала последние дни, не случилось, и пришло осознание потери. О ней знала лишь она, выставлять ее наружу не собиралась. От нее было единственное лекарство — забраться в собственную нору, замуровать вход и в одиночку, как раненому зверю, отлежаться, зализать кровоподтеки и ушибы, погодить, пока затянутся ссадины, и выйти в свет такой, какой тебя знали — сильной и уверенной, гордой и независимой, умеющей не шалеть, не сходить с ума, как глупая сорока, перед начищенной латунной пуговицей.

Закрыв за собой входную дверь на два поворота ключа, Нателла подошла к окну и настежь распахнула его, впустив в квартиру воздух, промытый недавним летучим дождем, пряно пахнущий зеленью и просыхающей влагой.

Во всю ширь сияло в небе помолодевшее после грозы солнце, просторно проливало свет в квартиру, где бедовала тоска, липкая и черная, как смола на теплом камне.

Машинально взглянув в зеркало, безжалостно отразившее сильный женский рот, созданный для веселого и гордого смеха, и провалившиеся ореховые глаза на исхудавшем лице, Нателла нашла вазу и поставила в нее купленный на углу букет алых гвоздик. Налила воды из-под крана и так умело распушила букет, что в комнате сразу стало наряднее.

Цветы пахли тонко и ароматно, навевая чувство нескончаемого движения жизни, в которой у Нателлы Липченко было еще далеко до последнего костра. И не стоило ей так казниться, заниматься самоедством, думать про сломанные часы. В мире одно уходит и всегда приходит другое. Если ломаются одни часы, вместо них приобретают другие. Благо теперь большой выбор часов, на все вкусы и на все возможности.

В открытое окно залетел невесть откуда взявшийся на восемнадцатом этаже мохнатый и солидно-неторопливый шмель. То ли безнадежно сбившийся в пути, заплутавший в каменных домах, то ли бродяга по складу характера, какие всегда оказываются в самых неподходящих местах. Деловито жужжа, шмель принялся кружить возле букета, примериваясь к манящей ароматной пышности. Нателла с мягкой улыбкой слушала успокаивающее гудение и наблюдала за единственным живым существом, навестившем за последние недели ее убежище с замурованным входом. Ей подумалось, что шмели, наверное, добрые и общительные существа, что они, наверное, вроде пуделей в насекомом царстве, о жизни и заботах которого люди толком ничего не знают. И еще ей пришла мысль, что шмели, наверное, очень влюбчивые.

Телефон молчал. Но сегодня была встреча с Андреем, ответственный разговор в связи с получением от Габриеляна первой партии проектной документации на смазку и гидравлику.

Руководитель группы сидела в кабинете начальника ОКБ и слушала дифирамбы в собственный адрес, щедро изрекаемые Готовцевым и Веретенниковым.

— От какой заботы вы нас освободили, Нателла Константиновна.

— Я же сказала, что чертежи будут.

— Но все-таки Габриелян мог заупрямиться. Крепкий узелок вы нам развязали.

— Такая планида у подчиненных, Андрей Алексеевич. Начальство узелки завязывает, а подчиненные развязывают. Но если мы будем каждый раз писать особые мнения, я за положительные результаты не ручаюсь.

Положив ногу на ногу, Нателла непринужденно покачивала босоножкой. Белая, нарядно переплетенная кожа легкой туфельки на загорелой ноге с тонкими лодыжками вызывала у Андрея Алексеевича воспоминания не столь уж далекого прошлого, и он удивлялся, что не чувствует укоров совести, не ощущает виноватости перед этой молодой и красивой женщиной. Если и было ощущение неловкости, то относилось оно не к сердцу, а к уму, к нравственным критериям человеческого, общения.

— Я знал, что с чертежами по смазке и гидравлике будет полный порядок, — то ли с нотками оправдания, то ли с наигранным оптимизмом сказал Андрей Алексеевич. — Верил, что не подведете, Нателла Константиновна.

— Спасибо. Хорошо, когда начальство знает, кому можно верить, — с неожиданной горячностью отозвалась Нателла. — У вас отличное чутье на людей.

— Это комплимент?

— Нет, женский опыт.

— А женский опыт тут при чем?

— Вам этого не понять. Для мужчин некоторые вещи слишком сложны.

— Какие?

— Например, насчет женского труда, женской преданности и женских способностей. Какие бы вы нам комплименты ни говорили, внутренне вы всегда уверены в мужском превосходстве. А между прочим, ни одно ОКБ на свете не обходится без женского труда. Хотелось бы мне посмотреть, как бы вы остались на работе в исключительно мужском коллективе.

— Но мы же согласны, мы же признаем, что женщины — это колоссальная и прогрессивная движущая сила. Получение чертежей от товарища Габриеляна это как раз и подтверждает.

— Не иронизируйте, Андрей Алексеевич… Впрочем, я убеждена, что со временем эта спорная проблема будет снята. Просто люди сообразят, что им лучше, и возвратят матриархат. Мужчины кончат командовать, воевать и сочинять приказы о наложении взысканий на трудящихся женщин. Это поубавит мужскую спесь, и тогда на земле восстановится естественное течение жизни, мир и покой и наконец будут больше рожать детей… Впрочем, я отвлекаюсь. Следующая партия документации прибудет через десять дней. Сверхъестественных усилий я здесь не приложила. Видимо, товарищ Габриелян сообразил, что в наше время, если говорить по большому счету, все-таки выгоднее ставить общественные интересы выше личных. Хотя бы потому, что иначе можешь схлопотать персональное дело… Я могу быть свободна?

— Нет, Нателла Константиновна. Пока не ввели матриархат, я просил бы вас задержаться на некоторое время. Разговор о чертежах — это дело попутное. Нам следует обсудить более существенный вопрос.

— Более существенный? — удивилась Нателла и горьковато подумала, что самый существенный для нее вопрос не подходит для обсуждения в служебном кабинете. Все остальные вопросы сейчас для нее несущественны, и неужели Андрей не понимает этого?

— Мы с Павлом Станиславовичем посоветовались насчет перспектив работы ОКБ и пришли к выводу, что не можем находиться в кабальной зависимости от Габриеляна. Тем более что сейчас поставлен вопрос о придании ОКБ собственной производственной базы для опытных и экспериментальных работ… В общем, есть мнение, Нателла Константиновна, преобразовать вашу группу в самостоятельное бюро по смазке и гидравлике.

— Ого, как растем! На глазах тянемся к самому небу… И кого вы собираетесь дать мне в начальники?

— Вас самих, Нателла Константиновна. Как вы можете думать иначе?.. Вы будете начальником бюро.

Лицо Липченко некрасиво исказилось. Она сморщила нос и нервно покусала губы. Потом рассмеялась, коротковато и сухо. Смех был такой, будто сыпанули горсть сушеного гороха об оконное стекло. Вопрос действительно оказался существенным, и решение его могло состояться именно в служебном кабинете.

Был крах. И пожаловаться на судьбу оказывалось невозможным. Не поняли бы жалобы Нателлы Липченко. Все у нее есть, что нужно нормальному человеку: интересная работа, квартира, материальное благополучие. А теперь, сверх того, ее награждают и руководящей должностью. И такое — при полной бабьей свободе, которой часто завидуют законные жены. Смешно жаловаться, что судьба не позволяет тебе тащиться после работы домой с тяжелыми авоськами, варить обеды и стирать мужские рубашки, пришивать пуговицы и рожать детей. Не поймут те, кто не изведал на собственной шее, что при солидном обеспечении и отличном материальном положении бабья свобода, в конце концов, или делает человека законченным эгоистом или превращает в черствую горбушку, о которую начинаешь ломать зубы. Природа назначила Нателле рожать ребятишек, а ее заставляют рожать чертежи…

Был конец. И это тоже нужно прежде всего сказать себе самой, чем услышать от других. Достойнее уйти, чем навязываться, опостылевшей и надоевшей.

— Надеюсь, что вы согласны? — пробился будто издалека голос Андрея Алексеевича.

— Что же вы меня спрашиваете, если сами все решили… Перевели меня из женщины в руководителя бюро.

— Не понимаю, Нателла Константиновна, — начал было Веретенников, но Липченко не позволила главному инженеру ни развить собственное мнение, ни задать ненужные вопросы. Встала, поблагодарила руководителей ОКБ и выразила согласие быть начальником бюро по смазке и гидравлике.

— Постараюсь не обмануть ваше доверие, — насмешливо добавила она. — Во всяком случае, со мной такого не случалось.

— Не случалось, Нателла Константиновна, — подтвердил начальник ОКБ и отвел в сторону глаза, чтобы не встречаться с усмешливым женским взглядом.

Сейчас Нателла смотрела на неугомонно-деловитого шмеля, пристроившегося к букету, и думала, что, кроме работы, есть жизнь и постигать ее сложней, чем самую трудную науку. У нее хватит сил постигнуть и осилите истину одиноких людей и научиться держаться за саму себя, когда больше держаться не за кого. И не позволить, чтобы внутри поселилась ржа, едучая и страшная ржавчина, одолевающая и крепчайшую сталь.

Хотя ничего не прикажешь сердцу, надо уметь заполнять в нем прорехи, какими иной раз награждает судьба без вины и без причины.

Гвоздики и доверчивый шмель, успокаивали, понемногу приводили все в соразмерность, рождали способность здраво оценивать окружающее.

Руководитель бюро — это ведь тоже не самое плохое, что может случиться.

Нателла переоделась, поставила входную дверь на обычную защелку и включила телефон. Затем снова подошла к зеркалу и оценивающе крутнулась перед ним. Красивую, тугую женскую плоть, облитую тонким домашним халатиком, тоже рано было сбрасывать со счетов.

— Чего она расхохоталась, когда услышала про руководителя бюро?

— Ты дурака валяешь, Андрей Алексеевич, или в самом деле ничего не понял? — спросил Павел Станиславович и промокнул, как это всегда случалось с ним в минуты волнений, губы аккуратно сложенным белоснежным платком. — Хорошо, что только расхохоталась, другая бы на ее месте…

— Договаривай. Что бы сделала другая на ее месте? При чем тут другая?

— При том, что Нателла Константиновна надеялась стать тебе супругой, а ты вместо этого сделал ее руководителем бюро. Тут в самом деле засмеешься… Жаль, что у вас дело не наладилось. Несолидно тебе, Андрей Алексеевич, ходить холостяком в нашем цветнике.

— Авторитет подрываю?

— И это есть, хотя и не в авторитете суть… Ты никогда не задумывался, что самые величественные кафедральные соборы и несокрушимые крепости папы и князья строили в свои закатные годы?

— Наверное потому, что в этом возрасте уже ничто не отвлекает человека от величественных задач.

— Не то. Лишь к преклонному возрасту человек начинает понимать, что требует от него жизнь и как ему эти требования удовлетворить.

— Ты же насчет женитьбы советуешь, а не насчет кафедрального собора.

— Я говорю, что всему бывает свое время. И женитьбе, и строительству кафедрального собора… Ты не улыбайся, на меня глядя. У меня причина особая. Тут, Андрей Алексеевич, война прокатилась и зацепила меня на всю жизнь паленой головешкой… Готовы у меня расчеты по загрузке производственных мощностей. Процентов на шестьдесят, с учетом планового роста, обеспечим собственными заказами.

— А остальные сорок чем закрывать? Может, в самом деле разинули рот на большой каравай? Шестьдесят же ты обсчитал со всеми работами перспективщиков.

— Конечно.

— А сколько там на воде вилами писано? Шевлягин начал уже наводить ревизию. Половина, говорит, стоящего, а остальное — научная фантастика.

— Зачем же он собственными подписями утверждал научную фантастику в проектный резерв? Такой вопрос он себе не задает?.. Шевлягину ты не давай распускаться, Андрей Алексеевич. Середины у него нет. Его же всегда из стороны в сторону шарахает. Или великие конструкторские идеи, или научная фантастика.

— Ладно. С Шевлягиным управимся, поставим ему мозги на подобающее место. Чем будем закрывать сорок процентов в наших расчетах? Такого огреха Балихин не пропустит, завернет нам писанину обратно без долгих разговоров. Может, подключить в компанию другие ОКБ?

— Ни в коем случае. И Максим Максимович не согласится на это. Надо проще решать вопрос. Если министр и без задержки примет решение о передаче нам завода, в один день мы все равно с такой проблемой не управимся. Пока модернизацию проведем, пока обновим оборудование, подготовим людей, много времени уйдет. Мы с Агаповым предлагаем сохранить на первом этапе станкозаводу часть имеющейся у него сейчас программы по выпуску станков, а потом постепенно, учитывая реальное возрастание объемов опытных и экспериментальных работ, замещать эту часть нашими заказами.

— Разумно.

— Не будем никого приглашать в компанию… Вот расчеты по фондам потребных материалов и комплектующего оборудования.

Андрей Алексеевич подвинул к себе объемистую папку и снова подивился работоспособности главного инженера, сумевшего провернуть такую уймищу нудных расчетов. Сумевшего обсчитать на материалоемкость не одну сотню чертежей, нуждавшихся в опытных проверках, определить, сколько для какой конструкции потребуется стали и какой именно марки, какие нужны подшипники и редукторы, реле, электромоторы и трубы для разводки гидравлики. Сколько нужно проводов и какого сечения, чтобы переносить к датчикам управляющие сигналы.

Пожалуй, хорошо, что Павел Станиславович остался старым холостяком. Будь он обременен семейными заботами, такого дела ему наверняка было бы не одолеть. Это же все равно как знаменитому барону перенести под мышками двух лошадей, чтобы экипажи могли разъехаться на узкой дороге. Но про барона сочинено, а о богатырском подвиге Павла Станиславовича свидетельствовала папка с расчетами, лежащая на столе.

Веретенников удивлял работоспособностью, а Агапов, повернутый в нужную сторону, ошарашивал темпами, какие он набирал в сотрудничестве производства с передовой наукой и техникой. Неделю назад начальник главка показал Готовцеву новую докладную записку Максима Максимовича, где было написано, что процесс создания современных машин в условиях научно-технической революции — это идеи, высокий конструкторский уровень их исполнения и обязательный эксперимент. Не будет экспериментальных проверок — не будет совершенных машин. За фразами докладной ощущалась прямая подсказка Павла Станиславовича, но Балихин, не догадываясь о тесном деловом партнерстве старых друзей, был так изумлен стремительной трансформацией сознания Агапова, что без возражения отправился вместе с Максимом Максимовичем к заместителю министра, и они возвратились с разрешением использовать ассигнования, ранее назначаемые на новое строительство, для модернизации завода. Теперь Агапов с утра до вечера сражался со снабженцами, капитальщиками, плановиками и финансистами, выбивая нужные для такой модернизации фонды, оборудование, лимиты и материалы.

— Ты голову не ломай, Андрей Алексеевич, — сказал Веретенников, приметив, что начальник ОКБ намеревается детально ознакомиться с материалами объемистой папки. — Не следует тебе залезать носом в каждую дырку. Твои заботы должны быть повыше. Кульман и линейка для тебя теперь отзвеневшие золотые деньки конструкторской молодости. Пойми меня правильно и начни покрепче осваивать новую специальность. Руководить таким народом, как у нас, — это не техпроектом заниматься. Один Шевлягин с тебя еще семь потов спустит, да и Нателла Константиновна тоже сумеет за себя постоять. Особенно сейчас.

— Почему сейчас?

— Потому, что у женщин, Андрей Алексеевич, очень хорошая память. Иной раз слишком хорошая даже для них самих…

Разговор перебил громкий звонок внутреннего телефона.

— Пришли тут к вам, Андрей Алексеевич, — сказал вахтер. — В вестибюле стоят. Просят пропустить, а зачем — не хотят говорить.

— Кто стоит?

— Гражданка одна… Вяльцева по фамилии. Так как?

— Я сейчас спущусь, — ответил Андрей Алексеевич и с явным смущением поглядел на Веретенникова. — Извини, Павел Станиславович.

— Иди. Завтра все договорим. Ты иди… Насчет холостяцкого положения я ведь говорил в принципе. Конкретно тут всегда решается без советов и подсказок. Сугубо, так сказать, индивидуальным способом.

На улице было мягкое солнце и глубокие предвечерние тени. Вдали обманчиво медленные, стремительно проносились возле тротуаров автомобили, пугая шорохом шин и всхлипами разорванного воздуха.

Андрей слышал взволнованное дыхание Тамары, и рука его касалась горячего, не округлившегося еще девичьего локтя. Видел маленькие, переступающие по асфальту ноги. Шагали они легко и упруго, чуть вразброс, как у косолапящего малолетка.

Потом они уселись на скамейку в крохотном сквере, и Тамара вынула из сумки потертую на сгибах, пожелтевшую от времени бумагу.

— Вот!.. Я верила, идиотка, а она, оказывается, меня четыре года морочила. Говорила, что отец пропал без вести, на фронте…

Девушка резко вскинула голову, и Андрей увидел в ее глазах наплывающие слезы. Тамара силилась их удержать, покусывала губы и некрасиво морщила лоб.

— Такие вы все, взрослые, умненькие и чистые, хорошие и добрые, а на самом деле… Мамулечка после папы сразу выскочила замуж, а эта…

— Что стряслось, Тамара? Давайте разберемся без истерик… Вы хотели со мной поговорить…

— Может, я уже не хочу говорить… Может, я уже передумала!

— Но я то здесь при чем?

— При том!.. Вот читайте, что я нашла у Киры Владимировны. Позавчера разбиралась в старом чемодане с барахлом и нашла. Она говорила, что разыскивает могилу отца, пропавшего без вести, а здесь написано, что он осужден за хищение социалистической собственности и умер в тюрьме… В сорок шестом году. Тогда и война вовсе кончилась.

— Как так в тюрьме? — спросил Андрей и взял старый, потертый на сгибах листок.

Это была справка на рыхлой бумаге, со штампом и расплывчатой фиолетовой печатью, подтверждающая слова Тамары.

— Вы Кире Владимировне это показывали?

— Нет. Вчера я ходила целый день как чумовая, а потом решила с вами поговорить… Ничего я ей не показывала.

— Вот и хорошо, — с облегчением сказал Андрей.

— Чего же тут хорошего?.. Такое вранье… Все же должно быть по правде, Андрей Алексеевич. Как люди могут жить, если начнут друг друга обманывать?.. Вы умный, взрослый, начальником работаете… Можно обманом жить?

— Нельзя… Конечно, человек должен жить по правде. Только правда иной раз тоже не очень простое понятие. В представлении людей правда бывает и разная. Потому нельзя, девочка, даже правдой размахивать, как дубиной. Случается и такая правда, что от нее человека лучше уберечь… Не говорят же врачи пациенту, что он безнадежно болен?

— Не говорят…

— А Кира Владимировна?.. Почему она решила, что отец пропал без вести на фронте?

— Мать ей так сказала. Маленькая ведь тогда еще была Кира Владимировна, училась в третьем классе.

— Вот видишь, мать ее спасала от правды, а ты надумала Киру Владимировну, больную и одинокую, подсечь под корень, обрезать единственную нить, которая связывает ее с жизнью… Не верю, что ты хочешь такой правды, Тамара… Да и разве дело тут в отце Киры Владимировны?..

Андрей говорил, понимая наконец для себя, что привлекает его в этой случайно встреченной девушке. В других он ощущал всегда недоговоренное, глухое, зыбкое, прячущееся. В Тамаре все было открыто, ясно и надежно. В ее характере, в душе ощущалась четкая грань принятия или непринятия. Не было у нее удобненького для жизни смешения добра и зла, была строгая доброта, было величавое человеческое достоинство. Взрывчатое и импульсивное еще по молодости лет, не отшлифованное еще жизнью, в которой мудреют с годами, сохраняя при этом душевную щедрость или дешевенько, по мелочам, растрачивая ее на ухабистом пути проживаемых лет.

— Разве дело тут в ее отце? — повторил Андрей. — Сколько людей пишут Кире Владимировне. Сколько разыскивают могилы отцов, а теперь уже и дедов. Те отцы и деды честно сложили головы в боях.

— Честно, — откликнулась Тамара. — Мой дедушка погиб под Витебском… За честь и независимость социалистической Родины пал смертью храбрых. Так в извещении написано. Оно у меня, Андрей Алексеевич. Я взяла, когда из дому ушла. Это же был папин папа… Так вы советуете ничего не говорить Кире Владимировне?

— Ни в коем случае, Тамара.

— Мне и жалко ее. Она живет всем этим. На каждое письмо отвечает… Обидно, что у нее самой вот так… Позавчера комиссия из райсовета осматривала дом. Сказали, что через месяц Кире Владимировне дадут отдельную квартиру. Специально подберут для нее на первом этаже.

— Ну вот, а ты такое затеяла.

— Наверное, я очень думная.

— Думная, — согласился Андрей, внутренне улыбнувшись странному, но очень точно найденному слову. — Разве это плохо? Человек должен быть думным, это его отличительное качество — думать.

Андрей говорил что-то еще, незначащее и не очень убедительное. Говорил и понимал, что округлые слова не нужны ни Тамаре, ни ему самому, что главнее всяких слов было побуждение, которое заставило Тамару в минуту растерянности прийти за помощью к нему.

Девушка слушала серьезно, чуть склонив к плечу голову, чертила по песку носком туфли и время от времени вздыхала, как человек, одолевший внутреннюю боль, одолевший слезы, комом подступавшие к горлу и готовые бессильно выплеснуться наружу.

— А может, и знает все Кира Владимировна?.. Может, она сама эту справку спрятала в старый чемодан?

— Не думаю, Тамара… Сожгла бы она ее или порвала и выбросила.

— Не просто такое сжечь или выбросить. У меня бы сил не хватило… А вы умный, Андрей Алексеевич:

— Спасибо, Тамара… Мне иногда это тоже кажется.

— Только иногда?

— Только иногда, — честно подтвердил Андрей, понимая, что иному Тамара не поверит.

Много должно еще пройти времени, пока девушка поверит ему и сможет доверить себя. Не устанет ли он ждать?

— А мне подрасти до вас нужно… Хотя бы вот так, до плеча.

И пообещала:

— Я очень буду стараться… Вот увидите, А виски у вас уже седые… Господи, тут сама с собой не можешь справиться, в своих делах разобраться, а чтобы столько народу, как у вас в ОКБ… Трудно на работе?

— По-разному… Вы подрастете, Тамара. В таком возрасте хорошо растут.

Андрей положил руку на узкое и пугливое девичье плечо. Оно вздрогнуло, но не отстранилось.

— Только вы, Андрей Алексеевич, не сердитесь на меня за все глупости, которые я вам говорила. Всякое же бывает… Один ко мне подкатывал…

— Не надо, — строго перебил Андрей. — Вот об этом как раз не надо.

Тамара согласно кивнула и посмотрела на часы.

— Мне сегодня в вечернюю смену, — с сожалением в голосе сказала она. — Хорошо, что я с вами поговорила, а то бы такое могла накуролесить… Уже идти пора…

Как и прошлый раз, она не позволила отвезти себя на такси, Андрей проводил ее до ближайшей станции метро.

— Чао, — с улыбкой сказал он Тамаре.

— Ну вот, а обещали, что не будете сердиться за мои глупости.

— А это не глупость… «Чао» означает по-русски «до свидания». Разве это плохое слово?

— Хорошее, — согласилась Тамара.

Она оставила адрес общежития и телефон, к которому «подзывают». Старательно записала и телефоны Андрея, заявив, что звонить она будет по служебному.

— Не любит меня Екатерина Ивановна… Я ведь потому и ушла в другую бригаду.

— Не то, Тамара. Ей просто требуется время, чтобы все понять. Так же, как и нам с тобой.

Дома Андрей подошел к кульману и оглядел незаконченный ватман. С сожалением подумал, что так и не родил, как это удалось Шевлягину, оригинальное конструкторское решение. Не снизошло на него озарение, и трудно было надеяться, что снизойдет в будущем.

Сожаления о неудавшемся чертеже не было. Взамен того приходило гордое и веселое чувство иного профессионального удовлетворения. Теперь, когда позади были сомнения, заборские командировки, трудные разговоры с Балихиным, папки с расчетами, Шевлягин, зло ревизовавший собственных перспективщиков, Андрей Готовцев понимал, что он способен на многое.

На протяжении последних месяцев в нем совершалась незаметная и, может быть, самая главная перемена, которая у одного происходит в двадцать лет, а у другого в пятьдесят. При которой переоцениваются внутренние ценности, приходит умение отделять главное от второстепенного и понимание того, что надо делать сейчас, а что следует делать после, приходит умение улавливать подлинную логику событий, разделять причины и следствия.

Андрею теперь было яснее чувство ответственности человека, наделенного властью над людьми. Эта власть может сделать много хорошего и много дурного. Первое сделать бывает не просто, удержаться от второго еще труднее.

Аккуратно отстегнув кнопки, Андрей снял с кульмана исчерканный карандашом ватман и с громким хрустом разорвал плотную бумагу.

— Опять, Андрюша? — раздался за спиной голос матери.

— Нет, мама, не опять. С этим кончено… Буду осваивать новую специальность.

— Какую еще новую, сын?

— Самую трудную, мама. Буду учиться руководить… И еще мне хочется есть. Прямо-таки одолевает зверский аппетит.

— Немного потерпи. Соберу вещи Николаю и тебя накормлю.

— Какие вещи?

— А ты разве не знаешь? Он же в Заборск уезжает. Агапов туда командирует бригаду аж в пятнадцать человек. Поедут перенимать опыт. Какой такой опыт в том Заборске?

— Серьезный опыт, мама… И вообще, Заборск городок что надо.

— Все города хорошие, — возразила Екатерина Ивановна, и сын согласился с ней.

Все без исключения хороши города на свете, потому что в них живут люди. А там, где живут люди, всегда хорошо.

КРИВАЯ РОСТА

Глава 1. Младший научный

Рейсовый автобус нахально мигнул красным огоньком, прибавил газ и скрылся за поворотом. Утехин отдышался от бега и пошел к монументальному навесу из стеклоблоков, сооруженному для защиты пассажиров от капризов погоды.

Лешка не был огорчен, так как в душе предчувствовал, что на автобус он опоздает. Способностью опаздывать судьба наделила его с той же неодолимостью, с какой награждает человека веснушками, рыхлыми гландами или сорок пятым размером ботинок.

Опоздания преследовали Лешку с самого его появления на суетливый свет, отягощенный условностями и предрассудками. По мнению соседок, Лешка опоздал родиться ровно на четыре месяца. Отец, пребывавший на отхожих промыслах, не поверил в случайность такого опоздания и оставил Лешкину мать на положении соломенной вдовы в рязанской деревушке Выползово.

С тех пор опоздания подставляли Утехину подножки при каждом подходящем случае. Вот и сегодня все началось с того, что Лешка забыл спички и ему пришлось бежать в гастроном через улицу. Надо же было случиться, что именно в этот момент орудовцы взялись устанавливать образцовый порядок уличного движения. Из машины с красной каемкой и громкоговорителями на крыше «юноше в куртке и зеленых брюках» приказали остановиться. Орудовский лейтенант минут десять отчитывал Лешку за нарушение правил уличного движения, которые Утехин знал наизусть и нарушал только по причине своей чрезвычайной занятости. Пока Лешка отбояривался от штрафа, покупал спички, рейсовый автобус, конечно, укатил.

Хотя мог бы и задержаться. Но неизбежность опозданий, преследовавшая Лешку, не находилась в гармонии с бесконечным числом других случайностей, щедро рассыпанных в природе. Вот если бы Утехин прибыл на бетонно-стеклоблочную остановку вовремя, автобус наверняка бы отправился на полчаса позднее, чем полагалось по расписанию.

Лешка уселся на скамейку, закурил «Приму» и решил, что расстраиваться не стоит. Едет он не по личным делам, а в служебную командировку. Следовательно, время у него течет не собственное, а служебное, оплаченное сверх заработной платы суточными деньгами.

Кроме того, Лешка по опыту знал, что нагромождение случайностей в конце концов приводит к выходу из затруднительного положения. Не будь этого жемчужного зерна, Утехин уже давно был бы в тупике. А он жил активной жизнью холостого двадцатисемилетнего младшего научного сотрудника и, по словам шефа — кандидата наук Жебелева, — подавал надежды. Человеку в таком положении глупо расстраиваться из-за опоздания. Тем более когда он по опыту знает, что на смену одной случайности обязательно приходит другая.

Так и произошло. Едва Лешка выкурил сигарету, как на дороге показался МАЗ с железобетонными колоннами в прицепе.

Лешка голоснул, и МАЗ остановился, словно он с нетерпением ждал этого небрежного взмаха руки.

Из кабины высунулся широколицый рыжеватый водитель в коричневом берете и попросил огоньку.

— Пожалуйста, — Лешка подкинул водителю коробку спичек с портретом знаменитого русского математика Остроградского и поинтересовался, в каком направлении держит путь столь могущественная транспортная единица.

Водитель прикурил, зажмурив от дыма один глаз, оглядел Лешку с ног до головы — от остроносых ботинок пакистанского производства до пластиковой куртки и модного зачеса.

— А тебе куда требуется?

— В Грохотово, на стройучасток.

— Работенку ищешь?

— Нет, научная командировка, — скромно ответил Лешка. — Кое-какие данные надо посмотреть у начальника участка Коршунова.

— У Евген Васильевича? — удивился водитель. — То-то твоя «фотография» мне показалась знакомой.

— Возможно, я туда наезжаю за материалами.

— Чего же ты сразу не сказал. Точишь, понимаешь, лясы, а о деле не говоришь… Садись, к Евген Васильевичу доставлю как на тарелочке.

Водитель сунул себе в карман Лешкин коробок спичек, скрежетнул передачей и дал газ, трогая с места многотонную машину.

МАЗ прямехонько покатил на стройучасток, которым заправлял институтский однокашник и давний дружок Утехина — Женька Коршунов, ныне Евгений Васильевич, пребывающий в ранге начальника участка, отца семейства, обладателя мотоцикла «Ява» и двухкомнатной квартиры в панельном доме.

Ни одного из этих солидных атрибутов не было у подающего надежды младшего научного сотрудника Алексея Утехина. Несмотря на двадцать семь честно прожитых лет, его никто еще не называл по имени-отчеству. Он не был ни начальником, ни отцом семейства. Из транспортных же средств в его распоряжении были трамваи и троллейбусы, метро, изредка такси и попутные авто вроде сегодняшнего МАЗа.

О квартире не приходилось и говорить. У младшего научного сотрудника не бывало собственной жилплощади с тех пор, как он покинул родную деревеньку Выползово и ушел в мир за получением высшего образования. В настоящее время он проживал на правах субарендатора угла у пенсионерки Гликерии Федоровны в деревянном доме с полным отсутствием «прочих удобств». Жилищная комиссия месткома, где преобладали незамужние члены профсоюза, систематически отказывала в удовлетворении заявлений Утехина, мотивируя тем, что он холост. Будто холостой человек, как некий ангел, способен проживать в безвоздушном пространстве и спать на облаках. Утехин отлично понимал, на что его коварно подталкивает жилищная комиссия, но предпочитая ютиться у Гликерии Федоровны, нежели добывать жилплощадь столь дорогой ценой.

Лешка твердо решил жениться только после получения кандидатской степени, дабы без времени не усложнять научную работу заботами о потомстве. Тем более что на научную стезю Утехин попал уже опытным человеком.

После окончания строительного института Утехин собирался ехать на крупную стройку Сибири, Урала или, на худой конец, в район Курской магнитной аномалии. Но к моменту распределения вышло постановление об улучшении состояния жилого фонда, и вместо великой стройки эпохи Лешка оказался прорабом ремонтно-строительной конторы. Три года он честно занимался починкой протекающих крыш, облицовкой балконов, заменой плинтусов, переборкой паркета, сооружением мест общественного пользования и сезонной окраской пивных павильонов в парках.

День в день Утехин отбарабанил в ремстройконторе положенный срок и подал заявление об уходе.

Оказавшись на воле, Лешка сунул в карман компенсацию за неиспользованные отпуска и отправился на отдых в родное Выползово. Там, греясь на солнышке и размышляя с удочкой на берегу Оки, он понял, что его жизненный путь — это служение науке. Именно к ней он чувствовал неосознанное влечение еще в детстве, когда мастерил ветряные мельницы и часами просиживал возле муравейников, пытаясь понять их многоликую и таинственную жизнь.

Возвратившись из деревни в славный стольный град, Лешка направил стопы в научно-исследовательский институт, занимающийся вопросами строительства.

Поступить на работу в институт оказалось непросто, ибо тягу к науке ощутили многие молодые люди. Решающим доводом, склонившим кадровые весы в сторону Лешки, оказалось то, что он имел первый разряд по бегу.

— Ценно, — сказал кандидат технических наук Жебелев, когда ему представили инженера Утехина, выразившего желание работать во вверенном Жебелеву секторе экономической эффективности. — Очень ценно.

Лешка хлопал ресницами, пытаясь понять взаимосвязь между работой в научном институте и приобретенным во время студенческих олимпиад спортивным разрядом, о котором он упомянул в автобиографии с той лишь целью, чтобы сделать ее немножечко подлиннее.

Но это случайное обстоятельство определило не только решение вопроса о приеме инженера Утехина на работу, но и круг его научных обязанностей.

— Сядете пока на организацию материала, — сказал Николай Павлович Жебелев новому сотруднику.

«Сидеть» на организации материала было прямо противоположно грамматическому смыслу этого распространенного глагола. Занятие оказалось стиль подвижным, что уже через несколько месяцев работы Лешка стал подумывать, не повысить ли ему спортивную категорию. В беге на длинные дистанции с препятствиями он теперь наверняка бы выполнил норму мастера.

Шофер, искоса поглядывавший на Лешку, наконец не выдержал и, кашлянув, полюбопытствовал, какой же наукой он занимается.

— Экономика, — ответил Утехин, застегнул воротник рубашки и, помолчав, добавил: — Точнее, экономическая эффективность применения сборного железобетона в строительстве… Рациональное применение вон тех штук, что у вас в прицепе нагружены.

— Ну-ну! — отвердев лицом, буркнул шофер и закрутил баранку, выворачивая МАЗ на разбитый проселок. — Держись, наука! Сейчас компот начнется!

Передние колеса машины ухнули в выбоину. Лешка подскочил на сиденье и стукнулся головой о потолок кабины.

Яростно скрежетала передача. Водитель торопливо сбрасывал газ, прибавлял его и жал на тормоза. МАЗ мотало из стороны в сторону, что-то надсадно скрежетало, скрипел кузов. Мотор то выл, как собака по покойнику, то стрелял, как автоматическая зенитка, оглушительными выхлопами.

— Рациональное, значит, применение, — сказал шофер, выбираясь из огромной выбоины. — За морем телушка полушка… Повозил бы ваш рационализатор железобетон по этой дорожке, что бы он запел… Машины же гробим… Примуса же из МАЗов на такой дороге получаются, мать вашу за ногу… Это вы, что ли, в науке придумали кирпич по боку?

— Не мы собственно, — пробормотал Лешка, цепляясь за сиденье и с опаской поглядывая на приближающуюся выбоину. — Но таково научно-техническое направление индустриализации строительства на данном этапе… Кирпич ориентирует на отсталую технологию. Ручная кладка и прочее…

— Что прочее? — водитель повернул к Лешке лицо. На лбу у него блестели бисеринки пота. — Вон ваше прочее, труба за лесом торчит… Соображаешь?

Утехин отрицательно качнул головой.

— Так разъясню, — водитель крутнул баранку, и Лешку отбросило к дверце кабины. — Кирпичный завод это, в трех километрах от Грохотова… Прикрыли его. Придумала чья-то башка завод рядом со стройкой прикрыть. А колонны я знаешь откуда везу? С Ревякинского комбината. Сто пятьдесят семь километров по спидометру да четверть дороги вот такой компот с косточками… Полгода назад новенькую машину принял, а теперь она всеми гайками тарахтит. Довела нас с ней наука.

— При чем же здесь наука?

— А при том, что сапоги одного размера на всех не подходят… У тебя штиблеты который номер?

— Сорок первый.

— То-то… А мне вот сорок третий требуется… От твоих у меня враз мозоли будут.

Утехин промолчал. В данном конкретном случае водитель, может быть, и прав. Но наука не ориентируется на частности. Она ищет общие закономерности, исследует вопросы в их масштабной перспективе и поэтому свободна от утилитаризма, ползучего эмпиризма и прочих шор, стесняющих ее развитие.

На этот счет Лешка мог с ходу прочесть двухчасовую лекцию, так как недавно сдавал кандидатский экзамен по философии. Но поймет ли водитель МАЗа все тонкости материалистического понимания роли науки в современном обществе?

В конце концов самое существенное было то, что Лешка ехал куда ему требовалось, да при этом еще экономил восемьдесят копеек, которые ему пришлось бы платить в автобусе.

Специфика научной деятельности по организации материала давала Утехину самостоятельность и свободу действий, но требовала оперативности, сообразительности, индивидуального подхода, знания человеческой психологии и дополнительных материальных затрат.

Судите сами. Является некто подающий надежды вроде младшего научного сотрудника Утехина к такому занятому сверх головы товарищу, как начальник строительного участка, и за здорово живешь подваливает бедняге целую охапку забот. Дай такие-то сведения, собери этакие данные, организуй необходимые науке материалы, вывороти из архива отчеты за пять лет.

И все это, изволите ли, за синие глаза, во благо науки и ее туманных перспектив.

Раз дадут материалы, справки, сведения, два дадут, три, а потом вежливенько намекнут, что, мол, не отрывайте, уважаемый, от дела, уходите потихоньку на все четыре стороны. А то и хуже бывает. На прошлой неделе начальник второго строительного участка Ересько велел вахтеру вывести Утехина из конторы и впредь его за километр к участку не подпускать.

Второй год занимается Лешка «организацией материала». Ресурсы синих глаз и благих призывов помочь науке уже истрачены им, слизаны, как эскимо в жаркий день, до деревянной палочки.

Поэтому теперь для сбора материалов приходится употреблять сугубо индивидуальные ресурсы. К числу их относятся личное обаяние, институтские знакомства и экономия на командировочных расходах.

Личное обаяние интеллигентного, неженатого научного сотрудника со спортивной фигурой безотказно действует на заневестившихся младших экономистов и девиц с десятилетним образованием, вынужденных после очередного фиаско на вступительных экзаменах заниматься счетоводством, картотеками и учетом материалов. Но, к сожалению, эта многочисленная категория отзывчивых товарищей, имея горячее желание дать материалы, не имеет фактической возможности осуществить это желание. Большей частью она может быть использована только для мелких справок.

На главных бухгалтеров в сатиновых нарукавниках и старших плановиков с лысинами ото лба до затылка, на затурканных производителей работ и прочих нужных людей личное обаяние младшего научного сотрудника действует, как кукареканье петуха на работающий бульдозер.

Институтские же знакомства не могут объять все тресты, управления, конторы, участки, отделы, подотделы и прочая и прочая, откуда настырный шеф требует добыть материалы. Зачастую Лешка грудь в грудь сталкивается с выпускниками других институтов или закоренелыми практиками, не ведающими, кто читал сопромат и кто резал на экзаменах.

«Се ля ви» — такова жизнь, — говорят французы, умудренные превратностями исторического развития, И ищут выход из положения.

Так поступал и Алексей Утехин. Иногда он нахально звонил из ближайшего автомата и выдавал этот звонок за министерский. Начальственным баском он приказывал подготовить материалы для научного сотрудника Утехина, который посетит организацию завтра, во второй половине дня.

На этот прием шли, как язи на моченый горох, все новоиспеченные начальники. Те, кто имел опыт руководящей работы, начинали допрашивать, кто говорит, из какого отдела, интересоваться номером телефона, именем и отчеством. Тогда приходилось позорно вешать трубку.

Безотказнее всего действовали представительские расходы. Пара бутылок пива во время обеденного перерыва, дружеские сто граммов после трудового дня, пачка сигарет, по-приятельски оставленная на столе, или пробный флакончик духов.

Но в перечне командировочных издержек не была предусмотрена такая необходимейшая статья, как представительские расходы. Хотя бы по рублю в сутки, на двадцать четыре часа. Вероятно, те, кто устанавливал перечень расходов по командировкам, были оторваны от жизни и не знали простой истины, что общение людей порой тоже стоит денег.

На скромную зарплату младшего научного сотрудника, отягощенную налогом за бездетность и ежемесячной платой за «угол», представительские расходы ложились такой же тяжестью, как содержание танковой дивизии на бюджет княжества Монако.

Утехин знал, что путь в науку тернист, что он требует не только творческих мук, но и материальных лишений. Так учит история, а эту мудрейшую отрасль человеческого познания он любил и уважал. Но, как всякий практически мыслящий человек, Лешка не упускал случая ослабить тяжкий гнет этих лишений продуманной системой экономии законных командировочных расходов и обращения сэкономленных сумм во благо научных идей. Тем более что скромные суммы, истраченные сейчас, с лихвой возместятся Утехину в будущем, когда он защитит кандидатскую диссертацию и станет старшим научным сотрудником — на первом этапе…

МАЗ остановился возле темного, с покосившимися окнами щитового барака, выстроенного в начальные годы индустриализации народного хозяйства.

— Приехали, наука, — хмуро сказал водитель и распахнул дверцу кабины. — Вылазь!

— Спасибо, что довезли, — Лешка с облегчением выбрался из жаркой кабины. — Спички можете себе оставить.

— Ну-ну, — водитель покосился на Лешку и газанул. — Бывай здоров!

Лешка стряхнул с куртки дорожную пыль, вытер клочком газеты пакистанские штиблеты, заплатанные на сгибах, и пошел к бараку, где находилась контора начальника участка.

Глава 2. Подход к вопросу

Старший прораб Коршунов сидел в закутке за фанерной перегородкой и подписывал документы.

Бумаги ему подавала плановик участка Лида Ведута — существо малорослое, колючее, как чертополох, с глазищами неопределенного цвета, то ли темно-коричневого, то ли светло-карего — Лешка так до сих пор и не мог разобрать. В двадцать один год плановик Ведута имела уже сформировавшийся характер, представляющий собой гибрид неуживчивой африканской антилопы и сварливого воробья. Кроме того, Ведута была еще и студенткой второго курса заочного экономического института. Это прибавляло ей самомнение примы-балерины.

Лешку она терпеть не могла. Он платил ей такой же полновесной монетой.

Не отрывая глаз от бумаг, Коршунов кивнул Утехину и показал на стул. Ведута передернула узенькими плечиками, словно ей на шею сел комар, и сморщила нос. Всем видом она показывала, что приперся Утехин ни к чему. И вообще, ходят тут всякие, путаются под ногами, надоедают занятым людям и отрывают от работы. Было бы много лучше, если бы на участке вообще не появлялись младшие научные сотрудники, а уж если их черт носит, так соображали бы, когда приходить.

На столе, едва не подпрыгивая от бессильной ярости, заливался телефон. Коршунов с усмешкой косился на него и проворно ставил на бумагах подпись с неопределенной закорючкой после буквы «р».

Лешка уселся на продавленный диван и стал терпеливо наблюдать процедуру подписи бумаг, разглядывал сосредоточенного Женьку Коршунова и плановика Ведуту, нервно переступавшую лакированными туфельками.

Несмотря на сложные взаимоотношения с Лидой, Утехин не мог не признать, что ножки у плановика весьма привлекательные. Стройные, с тугими икрами, мягко обрисованным подъемом и узкими лодыжками. Ведута наверняка знала это и туфли носила на тонюсеньком каблучке, а платья шила покороче (не «мини», но и явно не «макси»), выставляя напоказ коленки, округлые, как полнозрелые апельсины.

Ведута потянулась было к надрывающемуся телефону, но Коршунов отвел в сторону руку плановика.

— Не трожь!

— Из треста же, Евгений Васильевич, — умоляющим голосом сказала Ведута. — Насчет корректировки плана… С самого утра Николай Фомич из планового звонит…

— Нет меня! — отрезал Коршунов, поднял голову от бумаг и подмигнул Лешке. — Я на участке, Лидочка, и неизвестно, когда буду. Ясно?

Коршунов раздавил в пепельнице потухшую папиросу, закончил завитушку на очередной бумажной простыне и убежденно сказал плановику:

— И тебя тоже в конторе нет… Ты в банк уехала и до вечера не возвратишься.

— Люди же, Евгений Васильевич, звонят… Николаю Фомичу надо корректировку плана согласовать.

— Знаем мы эти согласования! Опять фонд зарплаты срежут. Каждый месяц такая свистопляска. В печенках у меня твой Николай Фомич сидит, в поджелудочной железе.

— Месячный баланс смотреть будете? — Лида обиженно поджала губы. — Себестоимость опять не вытянули.

— Ничего, в следующем месяце перекроем. — Коршунов явно из вежливости взглянул на месячный баланс — метровый лист, густо заполненный цифрами. — Давай подмахну, и отправляй…

Потом он встал, подвинул плановику стопу подписанных бумаг и свирепо взглянул на неумолкающий телефон. На его лице было явное желание трахнуть кулачищем по этой надоедливой коробке. Чтобы удержаться, Коршунов вытащил новую папиросу, постучал бумажным мундштуком о крышку с лихим джигитом и снова сказал Лиде Ведуте, что ее нет в конторе.

— Пусть Кузьмич так и скажет — в банк уехала… Потопали, Утехин, в тихую гавань!

В закутке за штабелем бетонных панелей Коршунов и Лешка уселись на перевернутый ящик. Старший прораб расстегнул воротник ковбойки и провел рукой по загорелой шее.

— Вот так в бегах и спасаемся, — сказал он. — Как конец месяца, так и принимаются корректировать план. Жилы тянешь, чтобы по всем показателям ажур был, а тут тебе из треста пилюльку подкатят — и шабаш… Три месяца я технологический поток налаживал. Добился-таки: «с колес» начали монтировать. Красотища! Вот и боюсь, придет какая-нибудь бумажка, и полетит наш поток к едреной бабушке… В иной бумажонке силы как у медведя. Понимаешь, мужик, в трест лишний раз показываться остерегаюсь, от телефона… Да ты сам видел! Тяжела наша жизнь прорабская. Ты правильно в науку нырнул. Наука, Лешка, как теперь в газетах пишут, — собственная производительная сила… А мы вот ковыряемся помалу в своем курятнике. На второй цех монтаж перекинули… В первом теперь сантехники и электрики орудуют. С будущего месяца отделочников пущу. Подходящая коробочка получается.

В сотне метров от закутка поднимался законченный монтажом корпус цеха. Панельные стены, просеченные решетчатыми окнами и выступами опорных колонн, уходили вдаль. Рядом выстроились, как солдаты на плацу, железобетонные опоры второго цеха, связанные в жесткий каркас массивными перекрытиями и балками. На крыше неторопливо двигались крошечные человечки, рассыпались ослепительные искры электросварки. Башенные краны, похожие на одноногих журавлей, носили в воздухе многотонные панели. Грохотали пузатые бетономешалки, гудели машины. Несколько бульдозеров с сердитым гудом утюжили бурую землю, сгрызая с нее бугор. Высоко, под самой крышей, трепетал, словно флаг, отстегнутый ветром лозунг. И еще выше из-за прямоугольника стены выплывали, как из гавани, белопарусные облака.

— Ковыряешь свою диссертейшен? — спросил Коршунов.

— Пока материалы собираю. Жебелев план недавно утвердил. Зимой засучу рукава. Семейство как поживает?

— Ладно, Леша, давай короче. Зачем пожаловал?

— Мне бы насчет незавершенки материалы посмотреть и насчет процента сборности.

— Дам, — коротко ответил Коршунов и хлопнул Лешку по плечу. — Все дам, не пожалею по старой дружбе… Помнишь нашу хату на четвертом этаже? Ласковые были времена, студиозные… В общем, можешь на меня, мужик, рассчитывать как на каменную гору. Помогу тебе, чертушка, войти в науку. Часто я наш институт вспоминаю…

Коршунов сбил на затылок кепку, испачканную известкой, и, видно, хотел удариться в воспоминания, но из-за штабеля вывернулся большеголовый человек в брезентовой куртке и сказал, что нет раствора.

Коршунов застегнул ковбойку и отправился с большеголовым добывать раствор. Лешке он сказал, чтобы тот шел к Ведуте и взял у нее материалы, какие ему нужны.

Лешка снова оказался в бараке с толевыми заплатами на крыше и косыми окнами. Плановик Ведута размещалась в боковой комнате за огромным письменным столом с пузатыми дореволюционными ножками. На столе был идеальный порядок. Слева лежали аккуратнейшей стопкой папки с бумагами, справа на тумбочке блестела электрическая счетная машина с разноцветными клавишами, по которым проворно бегали персты плановика.

Возле письменного прибора стоял керамический кувшинчик. В нем пламенел одинокий флокс, устало склонивший пышную голову над стопкой плановой документации в серых дерматиновых папках с разлохматившимися завязками.

Лешка знал, что цветы Лиде Ведуте никто не дарил. Она привозила их в барак из дому, из подмосковной деревеньки, где имела жительство. На работу Ведуте приходилось добираться в один конец полтора часа с двумя пересадками. Не будь у плановика участка такого занудистого характера, она наверняка могла б подыскать работу и поближе. Но разве ее кто-нибудь, кроме Женьки Коршунова, выдержит? Ни в жизнь!

— Зачем припожаловали? — спросила Лида и густо прорычала электрической счетной машиной.

— Мне бы материалы по незавершенке, — скромно сказал Утехин. — И еще по сборности.

Получив нужные папки, он удалился в соседнюю комнату, где по утрам собирались бригадиры и днем дремал за колченогим столом вахтер Кузьмич, человек неопределенного возраста, носивший в летнюю жару лисий треух для сбережения головы. Пристроившись у подоконника, Утехин принялся старательно переносить в собственный блокнот интересовавшие его цифры — тысячи рублей, кубометры, тонны, человеко-часы, выработку, кварталы, ввод в действие и прочую, по определению старшего прораба Коршунова, муру, придуманную во вред строителям.

За фанерной перегородкой то и дело нервно звонил телефон. Кузьмич уходил за перегородку, снимал треух и сиплым, люто прокуренным голосом, однотонно, как заигранная пластинка, отвечал:

— Нету яво… И яе тоже нету… Неизвестно… Мне не докладали.

Переписывая очередную колонку цифр, Лешка вдруг поскреб за ухом кончиком шариковой авторучки и отправился в комнату плановика.

— Ошибка здесь у вас, — сказал он, тщательно притушив в голосе торжествующие нотки.

У Ведуты побледнел кончик носа.

— Коэффициент перевода неправильно применили, — Лешка ткнул никелированной четырехцветной ручкой в итог под колонкой цифр. — Надо освоенный объем вложений на конец истекшего квартала учитывать… Так по методике полагается.

— По какой методике? — растерянно вскинулась плановик и наморщила лобик, увенчанный прической, похожей на свежевыпеченную халу.

— По методике определения нормативов задела в строительстве, — объяснил Лешка, довольный, что поддел Ведуту таким очевидным фактом ее дремучей отсталости от достижений экономической науки. — Министерством, между прочим, эта методика утверждена как общеобязательная для применения.

Скромно умолчав, что методика представляет собой плод двухгодовой работы отдела экономических исследований того института, где трудится младший научный сотрудник, Утехин детально растолковал недомерку-плановику, в чем ее ошибка.

— По вашей методике, может быть, и так, — сухо сказала Ведута, при всей своей вздорности не осмелившаяся отмахнуть достижение экономической мысли, — только нам, в тресте Николай Фомич разъяснил, чтобы мы по-другому считали.

— Так вы же искусственно занижаете объемы незавершенного строительства…

— Это как так — искусственно занижаете? — с металлическими нотками в голосе переспросила Ведута, вышла из-за стола и забрала у Лешки злополучную ведомость. — Ему материалы дали, а он еще задирается.

К каждой цифре, поставленной собственными руками в плановых документах, Лида относилась, как наседка к высиженному цыпленку.

— Делать вам в институте нечего, вот и выдумываете всякую чепуху… Небось про все методики забыл, если бы пришлось при каждом квартальном отчете по двенадцать часов в сутки работать. Николай Фомич все к сроку требует… Посидел бы на моем месте, не стал бы всякие методики совать…

Аргументы возражений у Ведуты были явно не научные, но Лешка знал, что плановику участки надо дать израсходовать длинными очередями весь боезапас. В гневе Лида явно забывала, что за слова и построчно в жизни платят только поэтам.

— Не будь Евгения Васильевича, я бы тебя в контору не пустила, — горячилась Ведута. — Я бы тебе и промокашки со своего стола не показала…

«Вот сатана-девка, будто жаровня с углями. Достанется же какому-нибудь парняге на шею эта пила с острыми зубьями!»

— Так ошибка же, — не выдержав, возразил Лешка и тем подлил масла в огонь.

— А ты не бери материалы с ошибками, — ехидно посоветовала Лида. — Закрой дверь с той стороны и топай на другие участки. Чего к нам прилип, как пластырь. В твоих указках не нуждаюсь! У нас в тресте Николай Фомич побольше ваших профессоров понимает. У нас в тресте…

Лешка покорно выслушал длиннющую тираду «у нас в тресте», горько жалея, что опять черт дернул его за язык. Ведь знал же он, что малейшее замечание сразу выпускает на волю всю необузданную ораву эмоций плановика Ведуты. Нет, впредь он с этой осой в платье не будет связываться. Пусть она в отчетах цифры хоть вверх ногами пишет…

Хорошо, что в контору возвратился начальник участка.

— Опять завелись? — насмешливо спросил Коршунов.

— Вы только послушайте, Евгений Васильевич, что он говорит! — Лида схватила ведомость и метнулась к начальнику.

Коршунов спокойно выслушал ее объяснение и сказал:

— Правильно, Лидочка, делаете, что занижаете… Без занижения, Утехин, нам не прожить. Приходится кое-какие резервы от начальства прятать… Тебе сколько для науки задела нужно?

Лешка назвал цифру, высчитанную им в соответствии с утвержденной методикой.

— Лидочка, у тебя копия этой ведомости найдется? — спросил Коршунов.

Ведута молча принесла копию.

— Значит, тебе, Леша, нужно шестьдесят семь и три десятых процента задел?

Лешка кивнул. Коршунов взял авторучку, перечеркнул сосчитанную плановиком участка итоговую цифру задела, поставил проценты, названные младшим научным сотрудником и написал: «Исправленному верить».

— Получай, мужик. — Он протянул Лешке ведомость и разъяснил плановику участка,, позеленевшему от такого кощунства, совершенного над документацией: — Нам, Лидочка, от этих процентов ни холодно, ни жарко, а человек диссертацию пишет. Помочь надо. Наука, товарищ Ведута, требует жертв.

Когда Лида выходила из-за фанерной перегородки, Лешка на всякий случай повернулся так, чтобы не оказаться спиной к плановику.

— Кран мне надо добыть, Утехин, пятидесятитонный, — заговорил Коршунов, стянув с головы измазанную кепку. — Без него монтажу зарез, вся технологическая нитка вверх тормашками полетит. У нас пролет двадцать четыре метра. Соображаешь, как монтажный вес колонн подскакивает. Нашими кранами не взять, а пятидесятка одна на весь трест. Сейчас она на участке Ересько. У этого дяди и битого кирпича не выпросишь. Придется, видно, на поклон в трест механизации ехать… И какой умник выдумал опорные колонны из сборного железобетона делать? Раньше всегда в таких случаях металлические ставили, они раз в пять легче. Вот смотри!

Коршунов развернул синьку и стал растолковывать трудности монтажа тяжеловесных конструкций.

Ясно было и без слов, что поставить тонкое бревно всегда легче, чем дубовую колоду. Лешка уже давно пытался понять, почему Коршунова заставляют при монтаже делать вещи, противоречащие здравому смыслу.

Но Лешка не любил забегать вперед в туманных вопросах, памятуя ту житейскую истину, что, как бы быстро человек ни крутился, спина у него всегда будет сзади. Он понимал, что на низшей ступени научных исследований, именуемых «организацией материала», вряд ли удастся внести ясность в противоречие между высокой теорией и практическими трудностями начальника участка.

Лешка уважал научные авторитеты. Он отлично помнил еще со студенческих времен, когда за сомнение, высказанное в адрес науки, ему влепили двойку на экзаменах и лишили на целый семестр крайне необходимой стипендии.

Поэтому Утехин умолчал о собственных мыслях и предпочел послушать Коршунова.

— Стальные здесь надо. А спроектировано все в сборном железобетоне. Железобетон — штука хорошая, но нельзя же его во всякую дырку без смысла пихать… Пишут, что в целях, мол, экономии металла. Какая тут, к бесу, экономия! Если разобраться, так металла на арматуру для этих колонн больше потратили. Ради идеи иногда правой ногой левое ухо чешем… Позарез надо пятидесятитонный кран добыть, а то, чего доброго, в будущем месяце фонд заработной платы срежут, и кукарекай… В общем, мужик, крутимся мы здесь, как горошина в баночке, и дырки не можем найти, чтобы на землю выпасть.

Коршунов посмотрел на часы и убрал чертеж.

— Ладно, не буду тебе в жилетку плакаться. Сейчас ко мне домой потопаем. Нинка ужином накормит, «баночку» раздавим и покалякаем о разных разностях… Жаль, Леха, что ты в науку завернул. Вкалывали бы мы с тобой на соседних участках. Сколько бы мировых коробочек поставили…

На следующий день, когда Лешка возвращался с участка, на автобусной остановке его прихватил дождь. Незаметно сами собой сплотились в небе тучи, потемнели и просыпали на землю хлесткие, крупные капли. Асфальтовая полоска шоссе стала темной и блестящей, как вымытые калоши. Деревья отяжелели, остекленилась трава на обочине.

Автобус опаздывал. Лешка одиноко сидел на скамейке и смотрел на пустынное шоссе.

За поворотом грузно завыл мотор. Утехин высунул голову из павильончика и увидел МАЗ, выбирающийся со стороны строительного участка. Лешка проворно выскочил на шоссе и голоснул.

— Подвези, друг!

МАЗ притормозил. Из кабины высунулся знакомый рыжеватый водитель и удивился, узнав Лешку.

— Опять наука! Ну-ну!

Утехин обрадованно кинулся к кабине МАЗа, но водитель газанул, набрал скорость и ушел, оставив под проливным дождем подающего надежды младшего научного сотрудника.

Лешка побрел в дощатый павильончик на обочине шоссе.

Автобус опаздывал уже на целый час. Лешка недобрым словом помянул преследующие его опоздания и неожиданно для себя стал думать о плановике участка Лиде Ведуте. О ее хорошеньких ножках и стойкой любви к цветам. Пожалуй, надо, покривив душой и совестью, как-нибудь преподнести букет зануде плановику. На представительских расходах не следует экономить.

По возвращении из командировки младший научный сотрудник Утехин, как было заведено, отправился к руководителю сектора доложить о результатах. Попрочнее уселся на стул и достал из кармана блокнот в клеенчатом переплете.

— Ну, Леша, какой у нас сегодня улов?

Младший научный сотрудник потупился с застенчивостью удачливого рыболова и раскрыл блокнот.

— Кое-что нашел… Нашей методики они не знают, Николай Павлович. Считают, как из треста приказали. В отчетных показателях явно занижены цифры по заделам… Вот поглядите.

Жебелев внимательно просмотрел копию ведомости, на которой Коршуновым был исправлен итог.

— По твоей просьбе это уточнение внесено?

— Как по методике полагается, так и пересчитали, — ответил Утехин и ерзнул на стуле, уловив в голосе шефа ехидные нотки. — Зачем же ошибку оставлять?

— В тебе, Леша, задатки гениального экономиста… Того самого, что по указанию начальства дважды два умножал, — Жебелев прищурил глаза и восстановил перечеркнутый итог. — Я такой гениальностью не отличаюсь, а потому мы возьмем факт в его первозданном виде. А уж потом будем разбираться, что ближе к истине: наша научная методика или руководящие указания треста… Истина, товарищ Утехин, — понятие сложное. Возьмем, к примеру, нормативы заделов в строительстве…

Лешка подался вперед. Он любил, когда шеф в его присутствии начинал мыслить философскими категориями. На широких плечах руководителя сектора был явно не кочан капусты.

— Здесь мы имеем налицо типичное неантагонистическое противоречие, присущее строительству на современном этапе, — раскачиваясь на стуле, продолжал Жебелев. — Для нас, ученых-экономистов, пытающихся охватить щупальцами методических указаний строительство в целом, важен такой порядок счета, чтобы итоговые цифры задела имели положительную динамику. Этого требуют от нас задания по плану научных работ, на это активно нацеливает министерство, этого, наконец, страстно ждут статистики. Так обстоит дело, с одной стороны. Внимай, друг Горацио!

Лешка кивнул и поудобнее уселся на стуле.

— С другой стороны, есть живой и неглупый старший прораб вроде твоего институтского дружка, — Жебелев покосился на развернутую ведомость, — Е. В. Коршунова. Судя по всему, он толково ориентируется в конкретной обстановке собственной стройки. Есть, наконец, битый и мытый плановик из треста…

— Николай Фомич Ряхин, — подсказал Лешка.

— …Николай Фомич Ряхин, который наверняка бескорыстно служит величественному делу развития строительства еще со времен индустриализации народного хозяйства. Эти конкретные товарищи в отличие от наших научных материй заняты делом черновым — они строят. И вот, чтобы двигалось сие нелегкое дело, они несколько модернизируют методику подсчета показателя незавершенного строительства с точки зрения их собственной, как говорится, колокольни. Корректируют ее так, чтобы план им спустили выполнимый, чтобы фонд зарплаты не срезали, чтобы прогрессивку они строителям выплатили. А ведь их еще и со снабжением подводят, и с транспортом, и со средствами механизации. Вот и рассуди, тяжко ли они грешат, если кое-какие резервы прячут от начальства и от бдительного ока статистики?

Лешка вспомнил Коршунова, который не мог достать пятидесятитонный кран, и сказал, что если так посмотреть, то строители, конечно, правы.

— А ты настоял, чтобы Коршунов свои итоговые данные под нашу методику подогнал, — невесело усмехнулся Николай Павлович. — Гениальность, друг Горацио, штука скоропортящаяся. Она быстренько дает запашок, если ее проявлять в оперативном порядке… Ну ладно, что еще есть?

Лешка доложил о цифрах и документах, добытых в очередном командировочном вояже. Шеф просмотрел бумаги и рассортировал их в папки по разделам тематики.

— Тут я еще один камуфлет для интереса выписал, — Лешка подал руководителю сектора листок с данными фактических затрат по монтажу тяжеловесных железобетонных колонн и подкрановых балок.

Шеф взял листок и вскинул на Утехина глаза:

— Копаешь все потихонечку?

— Копаю, Николай Павлович, — признался Утехин, выдержав пристальный взгляд шефа. — Разобраться же надо.

Сомнения в правильности теоретической концепции по применению железобетона, зародившиеся в душе, младший научный сотрудник выражал в своеобразной форме. Вот уже с полгода при сборе материалов он по собственной инициативе выискивал необходимые документы и подсовывал их шефу.

Жебелев документы принимал, но высказывать по ним собственное мнение воздерживался.

Однажды Лешка попытался было начать прямой разговор, но Николай Павлович лишь непонятно усмехнулся и сказал младшему научному сотруднику, что самое вредное в науке — это преждевременные сенсации.

— Вы, Леша, почаще вспоминайте про снежного человека, — ядовито прибавил Жебелев.

Утехин проглотил пилюлю и больше о собственных сомнениях не заговаривал. Но упрямо продолжал разыскивать в поездках подходящие бумаги и подкладывать их шефу. Лешка знал, что любое открытие начинается с накопления фактов.

— Любопытно, — сказал Николай Павлович, внимательно просматривая цифры. — Весьма любопытно… Вот, оказывается, какие дополнительные затраты вылезают на монтаже.

— Они еще вдобавок за полтораста километров эти махины возят. Водитель жаловался, что машины за полгода от таких бандур гробятся… Это ведь тоже не учтено… Между прочим, в трех километрах от Грохотова имеется кирпичный завод. Строили его там с умом, с дальним прицелом. А проектанты весь объект в сборном железобетоне дали. Законсервировали завод… Это тоже надо на затраты по сборному железобетону отнести. Хвостик приличный вытягивается, если все собрать.

— Приличный, — согласился шеф и внимательно поглядел на младшего научного сотрудника. — У тебя, Леша, весьма неплохая научная интуиция.

Если слова о гениальности были обычной подковыркой руководителя сектора, на которые тот был щедр, то признание научной интуиции прозвучало явной похвалой.

— У Коршунова вдобавок мощного крана нет. Без него как эти фиговины монтировать?.. Ругается он, Николай Павлович.

— Ругается? — переспросил Жебелев и улыбнулся. — Видать, добряк твой приятель, если только ругается…

Когда Лешка уходил из кабинета, то, прикрывая дверь, он умудрился подсмотреть, что шеф сунул принесенный им листок в черную дерматиновую папку без надписи.

Глава 3. Держать по курсу

Директор научно-исследовательского института Василий Петрович Бортнев носил очки в золоченой оправе, был трудолюбив, интеллигентен и добр душой. Поэтому жизнь его была изнурительной и беспросветной.

Разноликий, как африканская фауна, коллектив вверенного ему института требовал чудовищных и неустанных забот.

Бортнев мобилизовывал сотрудников на успешное выполнение плана научно-исследовательских работ, укреплял трудовую дисциплину, заседал в ученых и простых советах, маялся на расширенных конференциях, ездил в загран- и просто командировки, преподавал по совместительству, писал статьи, мирил местком с конфликтующими членами профсоюза, выступал оппонентом по диссертациям, выбивал штатные единицы и разбирал факты аморального поведения в коллективе.

Под его руководством пребывал косяк аспирантов, которые копытили институтские пампасы, вожделея о кандидатских степенях. Они донимали Бортнева планами, рефератами и просьбами о внеочередных отпусках.

Кроме того, над головой директора висело министерство, где было руководство, коллегия, могущественные референты, требовательные начальники управлений, отделов, подотделов, секторов и бюро.

Поэтому телефоны в директорском кабинете работали в режиме кассы предварительной продажи билетов в разгар курортного сезона, а поток людей в приемной был не меньше, чем в зале ожидания Курского вокзала.

Каждый день секретарша выкладывала на директорский стол две пирамиды входящих и исходящих бумаг, требующих подписей, резолюций, а иногда нудного разбирательства или проведения трудоемкой воспитательной работы.

При всем этом Бортнев был еще просто человеком, сорокапятилетним мужчиной с нерастраченной шевелюрой, умело повязанным галстуком и комплексом человеческих эмоций. Естественно, что у него имелись еще индивидуальные интересы и семейные обязанности. Ему надо было посещать парикмахерскую, встречаться с друзьями, уделять внимание супруге, наставлять подрастающего сына, добывать покрышки для собственной «Волги», читать периодическую печать.

И если Бортнев все же продолжал ходить по земле, принимать, хоть и не регулярно, пищу, носить галстуки и даже шутить, то это следовало отнести за счет изумительной биологической приспособляемости человека, обеспечившей его неведомым пращурам продолжение рода даже в дремучей таинственности мезозойской эпохи, когда на земном шаре безраздельно господствовали гигантские ящеры.

Бортнев имел быстрый и проницательный ум, позволяющий понять просьбу очередного посетителя по его внешнему виду, и неразборчивый почерк, скрадывающий смысл деловых резолюций и допускающий гибкое их толкование. Он умел разговаривать по двум телефонам сразу и обладал упругими ногами, позволяющими ему со скоростью гоночного автомобиля миновать собственную приемную и скрыться в неизвестном направлении.

Рослая и сановитая, секретарша директора была безгранично предана шефу. Обладая недюжинным житейским опытом и гибкой служебной совестью, она напоминала микробиолога, работающего с культурой активных вирусов. Сквозь тончайшие фильтры она процеживала посетителей, звонки, заявления и требования аудиенций. Она умела с замечательной достоверностью вводить в заблуждение насчет действительного местонахождения директора лиц, имеющих власть, тактично выпроваживать из приемной молодых сотрудников, претендующих на досрочное повышение заработной платы, и профессионалов-рационализаторов, ищущих научной поддержки для получения очередного вознаграждения по усовершенствованию делопроизводства. Она с женской чуткостью успокаивала законных супруг работников института, апеллирующих к директору в связи с наметившимися разногласиями в семейной жизни, а также осуществляющих периодические проверки сроков окончания вечерних заседаний культсекций, внеочередных научных конференций и экстренных собраний профактива.

Поэтому доктор технических наук Бортнев руководил, жил и даже занимался иногда научными исследованиями в области строительной механики, где был известен как специалист по теории решений пространственных статически неопределенных систем. Строительную механику Василий Петрович считал самой важной отраслью строительной науки, обожал ее с юношеской страстностью, проверенной на устойчивость многими годами активной исследовательской деятельности.

Институт с момента организации специализировался на разработке технических проблем строительства. Но несколько лет назад начальство подкинуло Бортневу, как железного ежа доверчивому медведю, отдел экономических исследований. Кусок хлопотный, склочный и шумный.

Василий Петрович сидел в кабинете с отключенным прямым телефоном и слушал заместителя по научной работе, руководителя отдела экономических исследований, кандидата наук Лаштина, упитанного коротыша с профилем аристократа из обедневшего рода французских маркизов. У Лаштина была превосходная для малого его роста осанка, отлично сохранившиеся зубы и мощная, здорового розового цвета лысина, окаймленная, как гусарский кивер, меховой выпушкой.

В далекие времена голову Зиновия Ильича Лаштина наверняка украшала шевелюра, ибо никто не рождается на свет с готовой лысиной. Наверное, в юности у него были пышные кудри и рука любимой с нежностью прикасалась к ним, не подозревая о непрочности волосяного покрова на голове избранника. Но активная служебная и личная деятельность отгладили Лаштину до зеркального блеска прочную макушку, оставив, как сладкое воспоминание, мягкую выпушку на висках и на затылке.

Зиновий Ильич докладывал Бортневу о вчерашнем заседании у заместителя министра, где он имел честь представлять руководство института.

— Перед заседанием Пал Григорьевич персонально ко мне подошел и за плечи при всех обнял. Как, говорит, наша экономическая мысль поживает, не жалуется ли на здоровье?.. Деталь, конечно, но показательная. К экономике теперь актуальный интерес. — Лаштин погладил желтую кожу объемистого портфеля и продолжал энергичным голосом: — При выступлении Пал Григорьевич сверх регламента мне три минуты дал. Я доложил о наших работах по дальнейшему расширению всемерного применения сборного железобетона как наиболее экономичного материала и сплошной замены им кирпича и других стройматериалов.

Начальник наш, Маков, между прочим, подробно записал мое сообщение и цифры. На собственное начальство, Василий Петрович, нам можно надеяться. Маков твердо считает, что надо всемерно внедрять железобетон. Толковый мужик Вячеслав Николаевич, не крутит, как иной: и нашим и вашим. Если уж в чем убедится, крепко линию держит. И Рожнов тоже положительно реагировал. Не записывал, правда, но лицом реагировал…

— Вашей наблюдательности позавидуешь, Зиновий Ильич, — улыбнулся Бортнев. — И какой же результат?

— Курс, Василий Петрович, остается на сборный железобетон, применять повсеместно и безоговорочно. Пал Григорьевич снова вспомнил о нашей докладной записке по ограничению применения металлических конструкций в строительстве. Вовремя мы тогда этот документик подготовили, в самую точку шлепнули… Роскошная же вышла реализация результатов научной работы: инструкция для обязательного применения… За последний месяц на совещаниях пятый раз нашу докладную записку упоминают. Это же чего-нибудь стоит! Маков расцвел, будто сам записку готовил, а Никитченко закрутился, как на иголках. Ему, конечно, не в ноздрю…

— Строители ворчат насчет этой инструкции, — вздохнул Бортнев и поправил очки. — На днях меня на техсовете главный инженер уральского треста в угол загнал. Допрашивал, не мы ли эту инструкцию сочинили. «Мо́чи — говорит, — от нее нет».

— Ну и что? — искренне удивился Лаштин. — Привыкнет, голубчик, он не такое еще видывал. Главное, мы, Василий Петрович, правильный курс держим.

— Разобраться бы в этом всем поглубже, — сказал Бортнев и тоскливо покосился на стопу непросмотренной корреспонденции. — Впопыхах ведь мы тогда докладную записку готовили…

— Так поддержали же нас, Василий Петрович, рассмотрели и одобрили. Коллегия на основе нашей докладной инструкцию утвердила. Теперь назад никто не пойдет, — Зиновий Ильич сжал губы и откинулся на спинку стула. — Нам к этому вопросу категорически нельзя возвращаться.

Бортнев поморщился и неожиданно подумал, что люди маленького роста всегда стараются казаться значительными. Для этого они норовят забраться повыше и употребляют громкие слова.

Зиновий Ильич работал в институте с момента его основания. Здесь он защитил диссертацию и вырос из скромного экономиста в заместителя директора.

Знаменитый Эдисон некогда сказал, что для открытия требуется девяносто девять процентов труда и один процент таланта. Трудолюбием Зиновий Ильич обладал в такой мере, что это позволяло ему восполнять отсутствие какого-то жалкого единственного процента.

Тем более что экономика — это наука несколько отвлеченная. Если на вопрос, сколько будет семью семь, математику требуется ответить с абсолютной точностью, то экономист может спокойно объяснить, что с учетом таких-то и таких-то обстоятельств семью семь будет где-то близко к пятидесяти.

Скромная экономическая лаборатория в техническом институте долгие годы была на положении тихой приживалки, от которой никто не ожидает великих дел, но все охотно употребляют ее для домашних надобностей.

Но вот экономическая наука шагнула в гору. Неприметная лаборатория была преобразована министерством в полнокровный и мощный научный отдел, руководитель которого Зиновий Ильич Лаштин неожиданно для себя оказался одновременно заместителем директора.

Уважаемые доктора технических наук, специалисты по расчету оболочек-перекрытий, фундаментов в зыбучих грунтах и акустике зданий, словно сговорившись, стали охотно употреблять такие слова, как рентабельность, экономическая эффективность и себестоимость.

Зиновий Ильич понял, что пришло время для осуществления великих научных замыслов, втихомолку высиженных им на задворках института.

Практическая сметка и опыт работы в институте давно уже помогли Зиновию Ильичу по-деловому оценить все научные «про» и «контра». Раньше других он разглядел главное зло в организации научных исследований, кошмарный бич, который мог, как укус мухи цеце, поразить научного работника в разгаре творческих сил и безжалостно скинуть с палубы научной ладьи в серое море повседневности.

Этим злом было мелкотемье. Неосмотрительный научный работник, соблазненный внешней простотой и малыми объемами исследований, собственными руками накидывал на шею беспощадную петлю плановых сроков выполнения. И эта петля начинала затягиваться с каждым быстро истекающим месяцем. Когда же наступал срок окончания работы, происходила катастрофа.

Даже самая поверхностная проверка обнаруживала вопиющее несоответствие достигнутых мелкотемщиком научных результатов размерам затраченного овеществленного общественного труда. Если в природе из крохотного семени вырастает мачтовая сосна, то в данном случае, образно говоря, в результате неосмотрительного трудолюбия из мачтовой сосны получали никудышную щепку.

И это было настолько очевидным, что мелкотемщика не мог спасти даже собственный профсоюз. Седовласые мужи науки, обычно покладистые, как модные зонтики, вдруг приобретали жестокость и фанатизм ранних приверженцев аллаха и дружно прокатывали беднягу мелкотемщика на очередном конкурсе на замещение должности руководителя сектора или старшего научного сотрудника. Причем прокатывали не за научные щепки, которых в институтах настрогано немало, а из принципиальных соображений — за родимое пятно, пришлепнутое мелкотемщиком на здоровое тело науки.

Избежать подобного фиаско удавалось немногим. Отдельные мелкотемщики неожиданно обнаруживали талант и выдавали в установленные сроки такие потрясающие результаты, что ученые мужи приходили в сладкий трепет, громогласно вспоминали собственную молодость и присваивали сим индивидуумам докторские степени при защите кандидатских диссертаций.

Другие, имея развитое чутье, вовремя обнаруживали надвигающуюся катастрофу и за месяц-полтора до окончания срока удирали по собственному желанию в соседние институты.

Грустно было сознавать, что многолетняя упорная борьба с мелкотемьем в научно-исследовательских институтах, проводимая руководящими и общественными организациями, ежегодные катастрофы мелкотемщиков, разбитые надежды их жен и подрастающих детей не могли истребить или хотя бы образумить племя сих мотыльков, бездумно сующих крылышки в священное пламя алтаря науки.

Лаштин не стал возиться с мелкими темами. Спокойно поразмыслив, он выбрал себе научную проблему. Одну. Единственную на всю жизнь.

Это было мудро. Наверное, уже сто лет наука занимается проблемой каналов на Марсе. Не одно поколение ученых обеспечило себе устойчивое материальное довольствие и достойное положение, утверждая, что на Марсе есть каналы.

Не одно поколение не менее уважаемых ученых добыло себе академические мантии, славу и бутерброды с черной икрой, доказывая, что на Марсе нет каналов.

Потому что здесь — научная проблема, не ограниченная плановыми сроками выполнения. Ее разработка прибавляет той и другой стороне дополнительные факты и данные, которые используются для создания новых оригинальных гипотез, научных предложений и пересмотренных теорий.

Ослепленные величавым развитием проблемы рядовые представители охотно поят и кормят как утверждающую, так и отрицающую стороны, упустив из виду то незначительное обстоятельство, что за сто лет так и не выяснен вопрос, есть или нет каналы на Марсе.

Вот что такое научная проблема, когда она попадет в умелые руки!

Более того, у человека практичного и умного проблема начинает расти сама собой, как кокосовая пальма на благодатных островах южных морей. Иной научный работник, посадивший проблемную пальму, уже лет через пять может спокойно отдыхать в ее благоухающей тени и подбирать созревающие кокосовые орехи. При умелом выборе пальмы он порой имеет такой избыток урожая, что начинает покупать дачи и опровергать господствующий в обществе взгляд на моногамию брака.

Завистливые попытки обвинить в меркантильности людей, занимающихся научными проблемами, оказываются столь же несостоятельными, как покушения с негодными средствами, если применить терминологию благородной юридической науки.

Человек и общество неразделимы. Следовательно, все, что общество делает для человека, то и человек делает для общества. От перестановки слагаемых сумма, как известно, не меняется. Поэтому, если человек делает больше для себя, следовательно (за исключением махровых эгоистов, недальновидных стяжателей и откровенных тунеядцев), он больше делает и для общества. Пять плюс один всегда больше, чем две тощенькие единицы, соединенные тем же самым знаком.

Научная проблема надежна, ибо конечный итог исследований прячется в туманной дали. Проблема выступает всегда как одно уравнение с двумя неизвестными. Подобные же уравнения, как учит математика, решить невозможно. Даже самым завистливым опровергателям не удается поставить под сомнение сумму материальных затрат, которые расходуются на изучение проблемы.

Вооруженный такими аксиомами, научный работник неуязвим. Он интересно проводит сознательные годы жизни, обрастает степенями и званиями и умирает в собственной постели в возрасте от восьмидесяти до девяноста лет. На гражданской панихиде трогательно и многоречиво вспоминают, сколько сил и энергии отдал усопший делу организации научных исследований и как заботливо воспитывал он молодые кадры.

Конечно, бывают исключения из правил. Неразумные талантливые одиночки, умеющие из мелких тем извлекать крупные результаты, порой кидаются по вздорности характера на тихую, никому не приносящую вреда научную проблему и подрезают ее у основания.

Что делать, если в мире случаются землетрясения, взрывы рудничного газа и эпидемии полиомиелита?

Но исключения редки, а правила же устойчивы и распространенны. Кроме того, цивилизованное человечество создало разветвленную сеть органов имущественного и личного страхования. Научный работник, занимающийся проблемными исследованиями, имеет полную возможность обратить материальные излишки не на покупку автомашины или организацию сверхлимитного женского уюта, а застраховать себя на дожитие. Это позволит ему при наступлении страхового случая получить устойчивое обеспечение.

Неясное сомнение, высказанное директором института по поводу экономической эффективности сборных железобетонных конструкций, встревожило Зиновия Ильича, поскольку это касалось избранной им научной проблемы.

Еще десять лет назад, перебирая нетронутую россыпь научных вопросов экономики строительства, кандидат наук Лаштин нашел неприметный угловатый камень. Прикинул его в руке и ощутил благородный вес золотого слитка. Эта бесхозная проблема была непосредственно связана с актуальным вопросом индустриализации строительства. Лаштин поднял с земли камень, сдул с него пыль и дал ему собственное имя, начинающееся словами: «Дальнейшее совершенствование оптимальных направлений применения сборного железобетона в промышленном строительстве…» За прошедшие годы он сумел так отгранить серенький камень, что в глазах начальства он затмил все испытанные многовековой историей человечества строительные материалы. Теперь Зиновий Ильич исподволь готовился к решительному шагу — защите докторской диссертации.

Дальнейшие планы были еще более лучезарны. После получения степени доктора наук Лаштин рассчитывал укрепить проблему устойчивым коллективом последователей и обособить ее организационно. Тогда можно отпочковать ее от чужеродного тела технического института в самостоятельный институт и стать владетельным научным князем, чтобы в подходящий момент брякнуть удилами перед высокими воротами Академии наук.

Зиновий Ильич любил собственную научную проблему, как любят единственного, выращенного в заботах и трудах, сына. Он верил в нее еще в те времена, когда неприметная экономическая лаборатория находилась в подвальном этаже института, когда на секциях ученого совета он слышал пренебрежительные отзывы о ней технических светил и вопиющую недооценку ее актуальности.

Теперь, когда кабинет Лаштина оказался в одной приемной с директорским, любовь Зиновия Ильича к избранной проблеме выросла безгранично. Он грудью вставал на ее защиту при малейшей попытке поставить на нее моральную или материальную кляксу.

Но любовь слепа. Она забывает, что в мире наряду с достоинствами существует не менее многочисленная категория недостатков. Жизнь знает примеры жестоких разочарований любящих родителей. Если малолетний сын нарисует красный дом с зеленой крышей, не надо считать, что мир посетил новый Гоген. Вера и любовь должны быть разумны. Чрезмерность вредна не только желудку. Добросовестные заблуждения тоже имеют границы. Это растолкует вам любой прокурор…

— Мне представляется, Василий Петрович, — заговорил Лаштин, — что избранное моим отделом направление неограниченного внедрения в строительство сборного железобетона является не только научно обоснованным, но и идеологически правильным. Я в данном случае имею в виду идею индустриализации строительства. Ради ее чистоты мы должны настойчиво проводить линию железобетона и отсекать вредные предрассудки насчет кирпича, дерева и металла. Может быть, наша точка зрения по вопросу повсеместного запрещения в строительстве металлических конструкций и не разделяется отдельными, извините, близорукими практиками, но она отвечает духу времени и перспективам. Мы же пользуемся полной поддержкой министерства. Нет, я не могу оставить без внимания вашу, Василий Петрович, реплику. Я прошу выбрать время и всесторонне ознакомиться со всеми аспектами вопроса. Я хочу, чтобы вы были убеждены в правильности научной линии руководимого мною отдела.

На лицо Бортнева набежала тень. Он озабоченно покрутил карандаш, поправил очки и, видно, хотел что-то возразить.

Лаштин опередил директора. Он выдернул из портфеля густо исписанную бумагу и положил ее перед Василием Петровичем.

— Извините, но я опять вынужден напомнить о представлении по вопросу персонального оклада старшему экономисту Харлампиеву.

Директор института собрал на лбу тоскливые складки и, как спасательный круг, пододвинул к себе стопу нерассмотренной почты.

— Харлампиеву, Василий Петрович, надо помочь. Солидный человек, двадцать лет прослужил работником военизированной охраны на транспорте. Третий год занимается экономической наукой, активно, между прочим, включился… От этого мы тоже не можем отмахнуться. Ведь вопрос, по существу, идет о мелочи: прибавить тридцать рублей заслуженному товарищу.

— У меня же нет лимита, Зиновий Ильич, — дрогнувшим голосом сказал Бортнев. — Вы же знаете, что весь лимит мы распределили еще в начале года.

— В данном случае я настаиваю, — сухо сказал Лаштин и торчком поставил на столе портфель, размером и формой напоминающий здоровый кофр для дипломатической почты.

Интеллигентный и занятый директор подумал, что на столе, кроме заявления о персональном окладе Харлампиеву, может появиться еще десяток таких же, не поддающихся решению бумаг.

— Хорошо, хорошо, Зиновий Ильич, — торопливо сказал Бортнев. — Я постараюсь изыскать возможности… Я поговорю… Завтра буду в министерстве и непременно поговорю в отделе. Попытаюсь утрясти…

— Благодарю вас, Василий Петрович.

— Заявление пока пусть будет у вас, — Бортнев осторожно взял за уголок исписанный листок и возвратил его заму.

— Пожалуйста, — с готовностью откликнулся Зиновий Ильич и спрятал заявление. — Пусть у меня пока побудет.

Заявление о персональном окладе старшему экономисту Харлампиеву употреблялось Лаштиным в тех же целях, в каких Франклин осчастливил человечество громоотводом. Оно надежно помогало отводить директорские молнии в пучину неудовлетворенных запросов коллектива.

Персональный оклад Харлампиеву мог быть установлен с таким же основанием, как дополнительные каникулы второгоднику. Харлампиев, выслуживший полный пенсион, пожелал продолжать трудиться на благо общества. После десятка заявлений в различные инстанции он был принудительно, как картофель при матушке Екатерине, внедрен в научно-исследовательский институт строительства. С равным успехом его можно было направить на картонажную фабрику, в вычислительный центр, в ателье индивидуального пошива одежды или в лабораторию по защите растений. Вероятно, товарищ, направивший Харлампиева в научно-исследовательский институт, мудро руководствовался соображениями наименьшей его вредности для производства.

Оказавшись в отделе экономических исследований, Сергей Потапович Харлампиев совершил трудовой подвиг. Он навел порядок в научном делопроизводстве. Вороха ведомостей, отчетов, справок, калькуляций, типовых чертежей, протоколов, заключений и прочих экономических бумаг, грудами сваленных в шкафах, на стеллажах и в дальних углах комнат, он сгруппировал по наименованиям, подшил в папки, пронумеровал и составил описи. Более того, он разместил папки по ранжиру и снабдил их разноцветными наклейками на корешках. Цвет наклеек условно соответствовал определенной группе научных вопросов. Это позволяло безошибочно выхватывать из шкафа нужную папку и понуждало ставить папку на прежнее место, так как красная наклейка, сунутая в строй зеленых, выделялась, как окурок на навощенном паркете.

Ослепленный столь энергичной деятельностью нового работника, Лаштин в первое же полугодие премировал старшего экономиста Харлампиева. Получив заслуженное поощрение, Сергей Потапович сразу осознал научную значимость собственной персоны и стал считать себя квалифицированным, зрелым экономистом.

Но тем временем в институте разобрались, что использовать завидную энергию Харлампиева на какой-либо другой работе, кроме упорядочения делопроизводства, крайне опасно, потому что у Сергея Потаповича существовал собственный метод определения процентов, несколько расходящийся с общепринятым, свободное толкование квадратных корней и понятий себестоимости.

Когда же делопроизводство в секторе было упорядочено, у Харлампиева оказался излишек времени и неутоленная жажда деятельности. И он направил собственную недюжинную энергию на получение персонального оклада, поскольку уже имел заслуги перед обществом и находился в таком возрасте, когда работнику даже на рядовой должности неприлично довольствоваться рядовой заработной платой.

Тридцать персональных рублей ему были важны не как деньги, а как принцип. Поэтому он выпускал из-под авторучки заявление за заявлением, по опыту зная, что капля долбит камень.

Зиновий Ильич, искушенный в жизни не меньше Харлампиева, но обладавший значительно более развитыми умственными способностями, аккумулировал в качестве второй должностной инстанции (первой был руководитель сектора, безразлично чертивший резолюции о всемерной поддержке заявителя) исходящие от Харлампиева петиции. Принимал на собственные плечи могучий натиск пятидесятилетнего пенсионера. Но в нужные моменты он довольно явно намекал директору о гремучих змеях, дремлющих до поры до времени в недрах его объемистого портфеля.

Директор и зам по науке и на этот раз хорошо поняли друг друга. Бортнев был признателен, что Зиновий Ильич не вынудил его возиться с заявлением пенсионера-экономиста. Лаштин же понял, что Василий Петрович не будет дотошно влезать в вопрос огульной замены металлических конструкций сборным железобетоном.

— Так я прошу вас, Василий Петрович, выкроить денька три-четыре, чтобы подробнее разобраться в вопросе экономической эффективности железобетонных конструкций. Коль скоро у вас появились сомнения, я настоятельно прошу выбрать время…

— Постараюсь, Зиновий Ильич, — с готовностью согласился директор и перелистал настольный календарь, исписанный столь густо, что на первых пяти страницах трудно было поставить элементарную, не имеющую измерений точку. — На этой неделе решительно не удастся… Дикий цейтнот, приношу извинения… Пожалуй, с вашего разрешения, будем ориентироваться на конец месяца.

— Как вам удобно, Василий Петрович.

— Вот и договорились! — довольно сказал Бортнев и протянул заму по науке худосочную, истрепанную многочисленными пожатиями руку.

Лаштин весело щелкнул застежкой портфеля.

— Василий Петрович! — в приоткрытую дверь просунулась седая «бабетта» секретарши. — Из министерства Прохоров звонит. Вы на месте?

— Прохоров? — вскинул голову Бортнев и мгновенно нашел решение: — Нет, я ушел в Академию наук.

— А Макову что сказать? Он по прямому…

— С Маковым соедините, — Василий Петрович остановил уходящего зама. — Одну минуточку, Зиновий Ильич! — Директор бойко схватил трубку. — Бортнев слушает… Приветствую, Вячеслав Николаевич! Рад слышать ваш голос… Нет, только что примчался… Понимаю, понимаю… Безусловно, сделаем все, что в наших силах… Как вчера «Спартачок» играл!.. Да, я устойчиво за «Спартак»… Пять — один, это же блеск! Поэзия! Ну конечно… Зиновий Ильич мне докладывал… Так стараемся же, Вячеслав Николаевич. Справку? Представим… Через неделю? Срок жестковатый…

Зам по науке прислушивался к телефонному разговору. При последних словах Бортнева он энергично закивал.

— Раз надо, значит сделаем, Вячеслав Николаевич, — так же энергично сказал директор, поняв знак зама. — Можете засекать секундомером. Привет!

Трубка легла на рычаг, и в телефоне тотчас же бренькнуло. Секретарша оперативно отключила директора от внешнего мира.

— Требует справку с данными по эффективности сборного железобетона на объем строительства за два квартала, — сказал Бортнев. — Это же пол-института за месяц не обсчитает.

— За неделю сделаем. Махнем по усредненным отчетным данным и плановым затратам… Кое-какие материалы у меня уже подготовлены.

— Умница вы, Зиновий Ильич, — облегченно вздохнул Бортнев.

Директор знал, что его зам по науке не бросает слов на ветер. В этом он скуп, реален и надежен, как орган, занимающийся финансированием из госбюджета.

Зиновий Ильич пожалел, что «потерял лицо» и привлек на защиту своей научной проблемы вульгарное заявление пенсионера-экономиста Харлампиева. Высокую цель стал оборонять первобытной дубинкой. Ведь облюбованное им детище находилось под надежной защитой виз и подписей руководящих товарищей из министерства. Каждый из них ляжет костьми, доказывая актуальность разрабатываемой Лаштиным научной проблемы.

Не станут же они сечь самих себя.

Глава 4. Чистота терминологии

В половине одиннадцатого старший научный сотрудник Петр Петрович Восьмаков регулярно вводил в организм поливитамины, железистые соединения и ферменты, повышающие жизнедеятельность органов внутренней секреции. Он уже съел сырую морковку, тщательно пережевал два перышка лука и теперь сосредоточенно чистил перочинным ножом яблоко. Затем он разделил яблоко на четыре дольки и разложил дольки на листе бумаги.

— Прошу вас, Инна Александровна, — сказал он соседке с яркими губами на удлиненном лице и глазами, умело отретушированными под японку. На шее соседки блестел крохотный стилизованный крестик. Год назад она носила на цепочке позолоченный ключик. Ключик никому не потребовался, и Инна Александровна оперативно заменила его крестиком. Это было уже не тонкое приглашение, а вопль о помощи к всемогущему богу, который, как известно по истории живописи, протянул руку Марии Магдалине.

Инна Александровна вежливо отказалась от угощения. Она не употребляла ни сырой моркови, богатой каротином, ни витаминозного зеленого лука. Она предпочитала цыплят-табака, осетрину на вертеле или в крайнем случае капусту по-гурийски. Фрукты же, как всякий цивилизованный человек, Инна кушала на десерт, с коньяком и ликерами.

Вкусы старшего научного сотрудника Петра Петровича Восьмакова и старшего инженера Инны Александровны Замараевой были, как пишут в научных книгах, диаметрально противоположны.

Сходились они лишь в одном пункте — в желании устроить семейную жизнь. Оказавшись очередной раз в холостяках, Петр Петрович страстно желал надеть на себя цепи Гименея. Инна Александровна, еще ни разу не выходившая замуж, не менее пылко стремилась вступить в зарегистрированный брак.

Это желание, естественно возникшее еще на студенческой скамье, соответственно развилось после четырех лет напряженной работы в научно-исследовательском институте. Но вместе с тем выросли и требования к будущему избраннику, образовав некий разрыв между мечтой и реальностью. Этот разрыв в последние годы стал расти, как трещина в подтаивающем горном леднике. В один прекрасный день Инна Александровна сообразила, что у ног ее может разверзнуться ледяная пропасть, отрезать ее от простых житейских радостей и обречь на одиночество, совершенно неподходящее для ее общительного и жизнелюбивого характера.

Даже хорошее вино не должно перестаиваться. Поэтому Инна Александровна принимала энергичные меры, чтобы перебросить через трещину мостик с перильцами и перемахнуть в мир супружеского счастья.

Но соседям по работе не было суждено соединиться и в таком важном пункте, ибо это, Как известно, требует согласованных действий. А их разделяло три десятка лет разницы в возрасте, а главное — принципиальные разногласия в гастрономических привычках.

Как знать, может быть, доброе и одинокое на данный момент сердце Инны Замараевой с присущей всем женщинам жалостью к ближнему и решилось бы согреть душу старшего научного сотрудника, облеченного кандидатской степенью. Но мысль, что при этом остаток дней придется питаться в основном овощами, да еще в сыром виде, делала этот союз невозможным и более того — бессмысленным.

Управившись с поливитаминами, Петр Петрович поглядел на часы и привычным движением включил транзистор.

— …начинаем производственную гимнастику! — зазывно прозвучало из транзистора.

Старший инженер Инна Замараева, старший экономист Розалия Строкина и старший техник-лаборант Славка Курочкин гуськом потянулись к стеклянной двери в алюминиевой обвязке, элегантно вмонтированной в кладку силикатных блоков.

Петр Петрович Восьмаков снял пиджак, поправил цветные подтяжки и приготовился к ходьбе на месте.

— И… раз… и… два. Дышите глубже!.. И раз… и два… — повелительно неслось из транзистора.

Повинуясь этим командам, Восьмаков глубоко дышал, поднимал и опускал руки, приседал, делал полуобороты направо и налево, сгибал позвоночник и напрягал брюшной пресс.

В коридоре за стеклянной дверью Инна Замараева и Славка Курочкин обсуждали игру Софи Лорен в последнем кинофильме и возможных кандидатов на футбольный кубок.

Очкастая Розалия Строкина что-то сосредоточенно считала на логарифмической линейке и все время сбивалась. Ей мешала размахивающая за стеклом костлявыми руками фигура Петра Петровича Восьмакова, задорный басок Славки Курочкина, сигарета Инны и мысль, что сегодня у ее благоверного день получки и он опять заявится домой навеселе.

Розалия Строкина была слабовольна. У нее не было такой фантастической целеустремленности, какой обладал Петр Петрович Восьмаков. При одной мысли о гимнастике у Строкиной сразу портилось настроение.

В шестьдесят лет Петр Петрович был крепок телом, как мореный дуб, и тверд душой. Летом он систематически играл в теннис и по утрам пробегал двухкилометровую дистанцию. Осенью регулярно ходил в туристские походы, а зимой отдавался лыжам и конькам.

Он не курил, пил только кофе и «Ессентуки» одиннадцатый номер. Прожитые годы не наградили его ни лысиной, ни брюшком, ни склерозом сосудов. У Петра Петровича были пышные благородные седины, сухое лицо с морщинами средневекового доктора теологии и гибкая талия, хотя он уже тридцать лет занимался сидячей научной работой.

Строкина не могла себя заставить играть не то чтобы в теннис, а в элементарный бадминтон. Кроме того, она обожала сдобные пироги, запеканку из лапши, пирожные и ванильные вафли.

Поэтому Петр Петрович Восьмаков был худ и строен, как мумия Тутанхамона, а Розалия Строкина походила на мешок с хлопчатником.

Восьмаков, будучи в прошлом четырежды женат (по справке Инны Замараевой), не имел детей, а старший экономист Строкина плодоносила, как орошаемый приусадебный участок. В двадцать семь лет у нее были уже дочь, двое погодков-сыновей и, на радость мужу, она знала, что в положенное время у нее опять будет прибавление семейства.

— Славик, ты мне обсчитаешь ведомость по расходу нерудных? — попросила Строкина старшего техника-лаборанта.

— Конечно, обсчитаю, — с готовностью откликнулся Курочкин.

Старший техник-лаборант никогда не отказывался помогать в работе. Поэтому стол его был завален грудами бумаг, принадлежащих всем работникам сектора. Славке это было очень удобно. Инне Курочкин говорил, что считает для Строкиной, а Строкиной сообщал, что «кропает» ведомость для шефа. Шефу же жаловался, что весь сектор свалил на него работу и ему некогда даже дыхнуть, не говоря уже о выполнении возложенных на него, как на старшего техника-лаборанта, прямых обязанностей. Такое положение позволяло Курочкину заниматься единственно, с его точки зрения, нужным делом — готовить уроки, поскольку Славка экстерном собирался сдать на аттестат зрелости, а затем поступить в энергетический институт.

О Славкином методе в секторе были хорошо осведомлены и тем не менее подкладывали ему на стол бумаги и просили помочь. Это создавало иллюзию, что работа делается. Потом, когда приходил срок, когда шеф нависал грозовой тучей, всегда можно было отыскать на Славкином столе необсчитанную ведомость по нерудным, изругать для отвода души этого лентяя и дармоеда и, разозлившись, управиться с ведомостью раз в пять быстрее обычного.

Петр Петрович выключил транзистор, надел пиджак и проследовал на служебное место. Инна Замараева погасила сигарету и припудрила орлиный нос, доставшийся ей в наследство от папы-генерала вместе с трехкомнатной квартирой на Кутузовском проспекте. Строкина сунула в карман логарифмическую линейку, вошла в комнату и развернула на столе чертежи пятиэтажного панельного дома серии один тире пятьсот семь, чтобы обсчитать расход стеновых материалов. Инна пристроилась к телефону, Славка открыл учебник истории.

Петр Петрович Восьмаков занялся картотекой.

Это было любимое детище старшего научного сотрудника, плод его двадцатилетних научных усилий. Все, что нужно развивающейся науке экономики строительства, собрал в аккуратных продолговатых ящичках этот неутомимый труженик и ветеран.

В ящичках находилась картотека цитат, выверенных по подлинникам с указанием источников, систематизированная по авторам и научным проблемам, На карточных прямоугольничках были выписаны аккуратным почерком Петра Петровича Восьмакова основополагающие высказывания маститых мужей экономики — академиков, докторов, профессоров, а также руководящих деятелей.

Картотека Восьмакова была популярна в институте. Она ощутимо сокращала время аспирантам, работающим над рефератами и диссертациями, а также научным работникам, занятым подготовкой теоретических докладов к очередным конференциям и расширенным сессиям. Картотека буквально спасала институт в тех аварийных случаях, когда за полчаса требовалось дать фундаментальное научное обоснование к срочной справке.

Но кроме такой утилитарной цели, картотека имела высокое научное значение. С ее помощью Петр Петрович надеялся вывести экономику строительства из теоретического тупика.

По глубокому убеждению Восьмакова, неразбериха и путаница в этой науке, идейный разброд и теоретические шатания происходили из-за терминологических неточностей основных понятий.

Петр Петрович самоотверженно боролся за терминологическую чистоту определений, их безусловное и точное соответствие чеканным строкам цитат, заботливо и старательно собранным в уникальной картотеке. Этим делом он занимался столь же упорно, самозабвенно и последовательно, как производственной гимнастикой, отдавая без остатка все свое служебное время.

На данном этапе он искал место строительства в системе социалистической экономики, категорически опровергая извращенное, теоретически безграмотное определение, господствующее в периодической печати, что строительство — это отрасль материального производства. Пребывая в полном терминологическом одиночестве, Петр Петрович вот уже лет пять убеждал всех письменным и устным способами, что строительство — это отрасль не материального производства, а отрасль промышленности, и вел героическую борьбу за торжество своей научной теории.

Это было нелегко. Но по воспоминаниям давно прошедшей юности Восьмаков отчетливо представлял, что таскать кирпичи на стройке еще тяжелее, чем сражаться за чистоту терминологии.

Петр Петрович выступал на ученых советах, на защитах кандидатских диссертаций, на расширенных конференциях, теоретических семинарах, писал статьи в журналы, заявления в вышестоящие организации и докладные записки в дирекцию института.

Борьба была изнурительной, требовала напряжения сил и исключительной выдержки. Когда Восьмаков просил на ученом совете слова, обязательно раздавались предложения «подвести черту». Докладные записки, отпечатанные с двумя интервалами, отступлением абзацев и выделенными курсивом подтверждающими цитатами, тонули в дирекции, как в бездонном омуте, оставляя лишь след в виде входящего номера на копии докладной.

Но не это угнетало закаленного борца за чистоту терминологии. Месяц назад Петр Петрович, очередной раз перебирая картотеку, обнаружил потрясшие его до глубины сознания противоречия в цитатах. Одна из них, например, отрицала действие закона стоимости при социализме, вторая утверждала, что его действие носит ограниченный характер, а третья признавала действие этого экономического закона.

Перечитывая цитаты, Петр Петрович вдруг сообразил, что, занимаясь три десятка лет экономикой, он на самом деле не знает, действует у нас этот закон стоимости или не действует. Как всякий скромный труженик науки, он верил авторитетам, считал, что высказывание доктора наук всегда значительнее и правильнее, чем утверждение кандидата, а мысль академика вернее и точнее мысли простого доктора наук.

Но быстротекущее время и неуживчивая реальная действительность меняли авторитеты в науке, как молодые люди моду на пиджаки, прибавляя новые и новые цитаты. Молодые авторитеты, словно созревшие жеребцы-трехлетки, вставали на дыбы и кидались на испытанных вожаков научных табунов. Порой случалось и хуже. Обрастая степенями и званиями, научные индивидуумы меняли собственные высказывания, Отрицали в зрелых докторских годах то, что говорили в кандидатском отрочестве.

В судорожных попытках устоять Петр Петрович кинулся сверять все цитаты в картотеке. И эта опрометчивость подкосила его. Каждый день проверки приносил новые противоречия в цитатах.

Однажды ему пришла даже ошеломляющая мысль об уничтожении картотеки. Но у него недостало сил. Он не мог поднять руку на маститые фамилии. Не мог растоптать высказывания академиков, сжечь цитаты докторов наук или швырнуть в корзину для бумаг научные определения, разработанные профессорами.

Никто еще не догадывался о катастрофе, обрушившейся на тренированного производственной гимнастикой, крепкого телом и умом старшего научного сотрудника Восьмакова.

Он, как и прежде, неутомимо сидел за столом и прилежно перебирал карточки. Но если бы сослуживцы были более внимательны, они прочитали бы в потухающем взоре Восьмакова тоску и теоретическую безысходность. Пальцы Петра Петровича с седыми завитками на фалангах привычно скользили по прямоугольным карточкам цитатной картотеки. Но, как из клавиш расстроенного рояля, они не могли уже извлечь складной терминологической мелодии.

Глава 5. Розовые „галочки“

— Инка, шеф идет! — приглушенным голосом крикнул Курочкин и ловко сунул учебник истории под груду лежащих на столе бумаг.

Старший инженер Замараева хлопнула на рычаги телефонную трубку, форелью метнулась к собственному столу и с рыканьем крутнула заржавевший арифмометр.

Шефа в двенадцатой комнате побаивались, хотя никто, собственно,, не мог ответить почему. Николай Павлович Жебелев был вежлив, безоговорочно разрешал отлучки в рабочее время по личным делам, на Восьмое марта преподносил сотрудницам цветы, и на институтских вечерах пел под гитару и танцевал шейк с Инной Замараевой.

Тем не менее Инна Александровна предпочитала по личным делам отлучаться на собственный риск, а не отпрашиваться у шефа, Славка лихорадочно прятал учебники и конспекты при его появлении, а Розалия Строкина с непонятным страхом принимала на Восьмое марта галантные подарки руководителя сектора.

Независимо держался с Жебелевым лишь Петр Петрович Восьмаков. Во-первых, он, так же как и шеф, имел ученую степень кандидата наук, во-вторых, он когда-то принимал у нынешнего начальника экзамены, о чем не упускал случая напомнить сотрудникам сектора. Кроме того, по характеру Петр Петрович был несгибаем, как предварительно напряженная железобетонная балка, и в ответ на малейшую попытку любого начальства ущемить его научную индивидуальность начинал искать помощи вне института, рассылая в инстанции шрапнельное обилие заявлений. В них он обвинял дирекцию в попытках очернить его как научного работника, сигнализировал, что отдельные лица, используя служебное положение, насаждают в научных работах неправильную терминологию, подрывающую связи института со строительной индустрией, что нарушается объективизм и имеет место административный нажим на инакомыслящих.

Жебелев мудро проводил политику невмешательства в научные исследования и деятельность подчиненного ему старшего научного сотрудника, ибо любая подобная попытка оказывалась экономически нецелесообразной. Она требовала непропорциональных и безрезультатных затрат времени, труда и нервной энергии. Так же поступала и дирекция института. И лишь общественные организации жили под постоянным страхом очередного извержения заявлений.

Шеф явился в сопровождении ученого секретаря института кандидата филологических наук Казеннова Ивана Михайловича, рослого и представительного мужчины с умелым зачесом на лысине.

Должность Казеннова была подернута дымкой таинственности. Ученым его нельзя было считать, потому что он был секретарь. Но секретарем его тоже нельзя было признать, потому что он был ученый. Понять же действительный смысл сочетания столь различных категорий никто не мог.

На всякий случай Казеннову оказывали почтение и ходили к нему согласовывать формулировки важных писем. На формулировки у Ивана Михайловича был особый дар. С легкой руки этого талантливого самородка все бумаги, направляемые институтом в вышестоящие инстанции, были совершенны и обтекаемы, как модели сверхзвуковых самолетов и убедительны, как произведения древних летописцев.

Казеннов решительно изжил из деловой переписки канцелярские штампы вроде трафаретного «в связи с отсутствием». Он заменил их изящными оборотами с глубоким философским подтекстом. Он писал, например: «имея в виду наличие отсутствия…» И далее по тексту, который в письмах не отличался большим разнообразием. Чаще всего институт просил у вышестоящих организаций отсрочки представления плановых работ, увеличения штата и расширения служебной площади.

Гениальность стиля ученого секретаря состояла в том, что начальство, ошарашенное «наличием отсутствия» не пробегало равнодушными глазами полученное письмо, а вчитывалось, чтобы понять смысл. Вчитавшись же, порой вдруг осознавало великую нужду подведомственного ему института. И более того, по своим скромным возможностям кидало в вечно разинутую научно-исследовательскую пасть две-три отсрочки по темам, полдесятка штатных единиц или метров двадцать служебной площади, освободившейся при очередной реорганизации органов управления.

— Промежуточная проверка выполнения плана, — объявил шеф, подошел к Инне Замараевой и прикрыл ее широкой спиной от глаз ученого секретаря. — Прошу, товарищи, подготовить текущие плановые работы. С кого начнем?

Вопрос был излишним. В двенадцатой комнате всякую проверку начинали с Розалии Строкиной.

Старший экономист была старательна, как первоклассник, работяща, как паровая мельница, и дисциплинированна, как прусский гренадер. Еще никто, ни единого раза не нашел у Строкиной отставания в графике выполнения работ, арифметической ошибки в итогах, нарушения рабочей программы или недостаточности собранного материала. На любом этапе работы все ведомости, графики, балансы, таблицы и диаграммы были у нее рассортированы по папкам, систематизированы по разделам, имели даты выполнения работ и перечни первичных материалов.

— Пожалуйста, товарищ Строкина, — сказал Жебелев.

Зардевшись, как коробка духов «Красная Москва», Розалия соскочила со стула и выложила перед ученым секретарем папки, таблицы, расчеты и диаграммы.

Пока Казеннов, раскрыв рабочую программу по теме, дотошно сверял промежуточные сроки выполнения работ и глубокомысленно прикидывал на вес содержимое папок, Инна Замараева, прикрытая спиной шефа, нырнула в стол и проворно нагребла по ящикам подходящую по размерам кучу бумаг. Те сводки и ведомости, которые пожелтели и обтрепались от многочисленных промежуточных проверок, она умело замаскировала более свежими бумагами и для убедительности взгромоздила рядом с ними папку с материалами смежника — проектного института, соисполнителя по плану работ. Наклейку с этой папки Инна Александровна предусмотрительно сколупнула еще неделю назад.

Когда на столе был наведен деловой антураж, Инна поправила прическу и расстегнула верхнюю пуговичку на кофточке-джерси. Так, чтобы угадывалась влекущая углубленная ложбинка, окаймленная прозрачностью нейлоновых кружев. Инна знала, что хорошая грудь всегда в моде, и умело использовала при промежуточных и прочих проверках этот простой, но надежный маневр.

Затем она поглядела на широкую спину Жебелева, прикрывающую ее от ученого секретаря. Поняла, что сделал это шеф не по доброте души. Она тоскливо подумала, что после проверки Жебелев опять снимет с нее стружку.

Стол, за которым восседал со своей картотекой старший научный сотрудник Восьмаков, промежуточная проверка обошла с такой же осторожностью, с какой обходят гюрзу, случайно выползшую на дорогу. Ученый секретарь знал, что дирекция института для собственного спокойствия вот уже три года не загружает Петра Петровича плановыми работами и он пребывает в свободном научном поиске, не отягощаемом проверками.

— Как видите, полный порядок, Иван Михайлович, — сказал Жебелев ученому секретарю и недобрым оком покосился на Инну Замараеву.

— Да, идете точно по графику, — с сожалением согласился Казеннов и поставил в своем блокноте «галочку».

В двенадцатой комнате переглянулись. «Галочки» в блокноте ученого секретаря не были серыми канцелярскими воробышками. Как весенние журавли, они ласково курлыкали о приближающейся премии. Кроме природного дара на формулировки, в руках Ивана Михайловича Казеннова была реальная власть. По данным его блокнота составлялся проект приказа о выдаче квартальных, годовых и индивидуальных премий. И визировался этот приказ также рукой товарища Казеннова. Не дымкой таинственности, а этой реальной прозой объяснялась та почтительность, с которой, наверное, во всех НИИ относятся ко всем ученым секретарям.

— Инна Александровна, — сказал Жебелев, покидая вместе с Казенновым двенадцатую комнату, — зайдите, пожалуйста, ко мне через час.

У старшего инженера Замараевой потускнели глаза, и пальцы бессмысленно погладили отчет смежников, который спас в разговоре с ученым секретарем, но не мог — увы! — спасти в разговоре с шефом.

Через час старший инженер Замараева поволокла на голгофу тяжкий крест легкомысленного отношения к служебным обязанностям.

Кабинет шефа величиной, обстановкой и недостаточным естественным освещением напоминал камеру испанской инквизиции. Это впечатление усугублялось еще и тем, что в углу спускался короб мусоропровода. С одиннадцати кооперативных этажей, возвышавшихся над научно-исследовательским институтом, в короб обильно сыпали отходы быстротекущей жизни, и в кабинете то и дело растекался обвальный грохот.

— Разрешите, Николай Павлович? — дрогнувшим голосом спросила Инна Александровна, приоткрывая дверь в кабинет.

— Прошу вас, — с мягкой улыбкой руководитель сектора экономической эффективности встал, как истый джентльмен, и предложил стул старшему инженеру Замараевой.

Инна Александровна уселась на краешке. Застегнула под подбородок кофточку-джерси и с великими ухищрениями натянула на колени укороченную юбку. То, что многим мужчинам нравилось в Инне, на Жебелева производило совершенно обратное впечатление. Как красное на быка.

Это было тем более странно, что руководитель сектора имел возраст тридцать шесть лет, плечи внушительной ширины и рост сто восемьдесят сантиметров. Инна собственными глазами видела однажды, как Жебелев уцепил голыми пальцами трехдюймовый гвоздь и выдернул его из стены. Дети у шефа тоже были — мальчик и девочка.

И ко всему прочему у такого человека еще зарплата четыреста рублей в месяц. С ума сойти можно!

Жебелев откинул со лба мягкие, рассыпающиеся, как вычесанный лен, волосы и дернул себя за мочку уха. Привычка дергать собственное ухо, очевидно, перенятая Жебелевым у известного горьковского героя, была верным признаком, что шеф не в своей тарелке.

— Я побеспокоил вас, Инна Александровна, — заговорил Жебелев ровным голосом, — чтобы побеседовать с вами о выполнении плановых работ. Мне кажется, что в последнее время у вас возникли непредвиденные обстоятельства, несколько, если позволите мне так выразиться, затормозившие вашу работу по теме… Межэтажные перекрытия, я надеюсь, вы уже посчитали?

— Понимаете ли, Николай Павлович, — сбивчиво заговорила Инна и ворохнулась на стуле, будто на сиденье была подложена острием вверх канцелярская кнопка. Глаза старшего инженера выразительно уткнулись в щель между рассохшимися паркетинами. — Я, видите ли…

— Вижу, Инна Александровна, — кивнул Жебелев. — Вижу и понимаю… Но эффективность затрат по внутренним стенам у вас, конечно, готова? Тоже нет?.. Вы огорчаете меня, Инна Александровна… Ну, а заводская себестоимость конструкций, я осмеливаюсь надеяться, вами проанализирована?

Замараева покаянно склонила голову. Невидимая кнопка на стуле все глубже впивалась острием в ее грешное тело. Она знала, что Жебелев с аптекарской точностью перечислит задания последних двух недель. Ровным, вежливым голосом он будет требовать у Инны ответы, которые она не может дать. Будет искренне удивляться, сокрушенно качать головой, допытываться об уважительных причинах столь тяжело сложившихся обстоятельств невыполнения плана научной работы. Он не повысит голоса, не позволит себе ни единого жеста неудовольствия. Более того, ни одной живой душе не обмолвится о печальных обстоятельствах уединенной беседы, не будет объявлять Инне выговор и лишать ее очередной премии.

Но разговор он сумеет провести так, что в душе у старшего инженера Инны Замараевой с каждым его словом будет нарастать отвращение к самой себе, к собственной проклятой безалаберности. Не Жебелев, а сама Инна собственными руками будет снимать с себя стружку, обзывать себя ничтожеством. За часовой разговор с шефом в ней, как в аккумуляторе с повышенной емкостью, накопится столько искреннего раскаяния, столько завидной злости на саму себя, что Инна неделю будет работать, как пара добрых украинских волов. Да что там волов! Как дюжина мощных самосвалов… Общелкает, как жареные семечки, все метровые ведомости, выдаст всякие там сравнительные анализы себестоимости и экономической эффективности. Подгонит до ажура то, что запустила за две недели, и наработает еще на неделю вперед.

Все-таки у Инны имелись приличные извилины в сером веществе больших полушарий. Но для того чтобы они активно функционировали, а не находились в предпочтительном состоянии покоя, требовалась периодическая встряска методом, психологически тонко разработанным кандидатом технических наук Жебелевым.

— Я полагаю, что вы справитесь с этими… назовем их… временными затруднениями?

— Справлюсь, Николай Павлович, — искренне пообещала старший инженер Замараева.

— Может быть, я могу вам чем-нибудь помочь? — с легкой улыбкой осведомился Жебелев.

— Не надо мне помогать, — с пугливой дрожью в голосе ответила Инна и тоже вскочила со стула. — Ради бога, только не помогайте, сама справлюсь!

Нет уж, с нее хватит по горло и этого разговора. Если словами шеф может так истерзать человека, то что же будет, если он помогать возьмется. Кошмар будет, ад кромешный…

Из кабинета Жебелева Инна возвратилась отягощенная осознанными прегрешениями, злая и работоспособная.

— Инна, тебя Лялька просила позвонить, — сообщил Славка Курочкин. — Сказала, что важное дело.

— Перебьется, — отрезала старший инженер Замараева и подвинула к себе арифмометр.

Когда за Инной захлопнулась дверь, руководитель сектора Жебелев потер руки, как некогда Понтий Пилат, и достал дерматиновую папку с истрепанным языком застежки. В отличие от прочих служебных папок в кабинете шефа, пестревших наклейками с наименованиями тем, результатов и вопросов, на этой папке не было надписи. Она была инкогнито. Была таинственна, как резидент американской разведки в латиноамериканской республике. Хранил эту папку Жебелев в гремучем железном ящике, именуемом в инвентаризационной ведомости сейфом, или уносил ее домой.

Славка Курочкин уверял, что в папке находятся материалы для докторской диссертации, которую шеф будет защищать «под грифом». Жебелев не опровергал рассуждения старшего техника-лаборанта, обожавшего по молодости лет все таинственное и непонятное.

Заняться содержимым папки Жебелеву не удалось, так как ему позвонил Лаштин и дал указание срочно подготовить справку с данными по эффективности сборного железобетона.

— Срок — три дня. Ваш раздел — промышленное строительство.

— У нас же данных нет, Зиновий Ильич.

— Делайте по усредненным… Важно выявить общую положительную тенденцию развития.

Жебелев покосился на дерматиновую папку.

— А если отрицательные данные будут?

— Не извращайте задания, Николай Павлович, — строго откликнулся Лаштин.

— Ладно, дадим, что имеем… Только за три дня мы, Зиновий Ильич, никак не управимся. Прошу еще пару деньков.

Зам согласился на прибавку и закончил разговор. Жебелев медленно положил трубку, непонятно усмехнулся и подергал себя за ухо.

Глава 6. Опять этот Жебелев

Зиновий Ильич уселся на заднее сиденье и коротко сказал водителю:

— В министерство!

Водитель развернулся и поехал в обратную сторону. Он знал безобидную слабость заместителя по научной работе, любившего поездки на служебной машине. Лаштину было приятно покачиваться на просторном сиденье «Волги», чей благородный блеск не был испятнан примитивными шашечками рядового таксомотора.

Голубая «Волга» в представлении Лаштина делила мир на две неравные части: лиц, имеющих служебные машины, и лиц, таковых машин не имеющих.

С доброй снисходительностью Зиновий Ильич поглядывал, как топают по тротуарам пешие представители человечества, как выстраиваются они хвостами на троллейбусных остановках, дробной рысью бегут к станциям метро и бесформенными стаями изнывают в ожидании трамваев.

Приятно было сознавать, что единственным словом он, Лаштин, может остановить голубую «Волгу», повернуть ее направо и налево, заставить ждать у подъезда, а то и проехаться ради собственного удовольствия по какой-нибудь живописной окраинной улице. При этом не надо поглядывать на счетчик, не надо расстраиваться из-за его жадного пощелкивания, пожирающего на глазах-трудящихся заработанные рубли и копейки.

Сладостное ощущение поездки в служебной машине Зиновий Ильич всегда старался продлить. Поэтому в министерство, до которого было пятнадцать минут пешей ходьбы, он ездил, огибая десяток кварталов.

Уютно покачиваясь на сиденье, Зиновий Ильич ломал голову, почему его так срочно вызвал Маков, начальник отдела научно-исследовательских учреждений министерства. Приказание было отдано по телефону весьма сердитым тоном. Когда же Зиновий Ильич, чтобы прозондировать почву, поинтересовался, не нужно ли ему прихватить какие-нибудь документы, Вячеслав Николаевич нелестно ответил, что документами он обеспечен в избытке.

Это еще больше встревожило Зиновия Ильича. Он напряженно перебирал в памяти события последней недели, но ничего не мог найти такого, что могло рассердить начальство.

Справку по эффективности сборного железобетона подготовили точно в срок. Правда, Жебелев дал свои материалы буквально за полчаса до отправки, но Лаштин сводную справку скомпоновал так, что эти материалы оставалось только пристегнуть как обосновывающие к одному из разделов справки. И итоговые данные сделали приличные…

Сейчас, скрупулезно роясь в памяти, Лаштин не находил у себя никаких отклонений от норм должностной, научной и прочей этики. Но это обстоятельство, как всякая неизвестность, и тревожила его.

С Маковым надо держать ухо востро. Хоть в науке начальник и не крупный специалист, но подведомственные институты у него на строгом поводке. Выполнение плана ему подавай, каждую справку присылай точно. Но заслуги он предпочитает накапливать в индивидуальном порядке и не прочь подтянуть поближе к себе то, что плохо лежит. На экономическую науку он глядит теперь как на марочный коньяк. Понимает, что сия золушка круто в гору пошла.

Неужели какой-нибудь паразит раскопал, что вторая глава рукописи книги по теме докторской диссертации несколько похожа на научный отчет одной захудалой периферийной экономической лаборатории? Ведь никто, кроме Лаштина, не знает, что в этой лаборатории случайно обнаружился башковитый кустарь-одиночка, отлично разбирающийся в экономике строительства.

Нет, этого тоже не могло случиться. Зиновий Ильич целых три дня потратил на творческую переработку случайно подвернувшихся ему материалов.

Лаштин всегда с должным уважением относился к тесным связям, существующим между отраслями родственных наук, между центральными и периферийными учреждениями и отдельными представителями экономической мысли. Он тщательно следил за новинками, читал журналы, авторефераты, ученые записки и научные отчеты, отпечатанные на ротапринте.

Это не только обогащало его профессиональные знания, но и позволяло вовремя обнаруживать оппонентов собственной проблемы и давало возможность снимать с бумажного экономического омута отнюдь не бумажные пенки.

Надо всегда уважать чужой труд и использовать полезное, что сделали другие члены научного коллектива. Но нельзя при этом становиться плагиатором в том вульгарном смысле, как это понимает Уголовный кодекс. Нельзя из чужих работ красть параграфы, разделы и тем более целые главы. Нельзя дословно заимствовать ни одного предложения, как бы стилистически оно ни было совершенно.

Надо подходить к этому тонкому вопросу, как знаток подходит к маринованному помидору. Он не кромсает его тупым ножом на половинки и четвертушки. Он аккуратно прокусывает нежную кожицу, умело и аппетитно высасывает внутреннее содержание и откладывает на край тарелки сморщенную ненужную кожицу.

Так поступил и Зиновий Ильич с отчетом кустаря-одиночки. Проткнул отчет перышком автоматической ручки и перенес на бумагу оригинальные обоснования и выводы своим индивидуальным стилем. Прибавил в нужных местах полемическую остроту с многозначительными многоточиями и, отдавая должное требованиям времени, переложил некоторые выводы на изящный язык известных математических формул.

Никакая экспертиза не могла обвинить Лаштина в плагиате, ибо это был уже не плагиат текста, а плагиат мысли — явление, часто встречающееся и ненаказуемое.

Зачем же все-таки вызвал его Маков? Лаштин обеспокоенно крутнулся на сиденье, велел объехать еще два квартала, но в конце концов оказался у подъезда министерства. Он со смутной тревогой открыл пятиметровой высоты входную дверь, украшенную медными накладками и гранеными шляпками декоративных гвоздей, на манер старинных крепостных ворот.

На третьем этаже Лаштин вошел в знакомую приемную с панелями темного дуба, портьерами из шелкового репса и миловидной вдовствующей секретаршей Изольдой Станиславовной.

— Приветик и нижайший поклон, — произнес Зиновий Ильич обычную формулу приветствия. — Вячеслав Николаевич у себя?

— У себя, — ответила Изольда Станиславовна, грациозно сидевшая за тонконогим столиком с импортной пишмашинкой. — Но, кажется, не в духе.

— Что же случилось?

— Ума не приложу, — вздохнула Изольда Станиславовна, обратив к Лаштину ухоженное личико с мягкими обещающими глазами. И призывно опустила накрашенные ресницы.

— Цейтнот, милая Изольда Станиславовна… Дичайший, дорогуша, цейтнот, — торопливо сказал Зиновий Ильич и шагнул к двери, обитой пластиком.

Вячеслав Николаевич Маков был высок, остролиц и поджар. У него был большой нос с нежными закрылками, гладкая прическа, украшенная нитью бокового пробора и сединкой на висках. Маков носил хорошо сшитый костюм в мелкую клетку и ослепительной белизны рубашку с твердым воротничком. У него был шишковатый сократовский лоб и крупные руки с натруженными венами.

Пять лет назад Маков стремительно вынырнул из многоликого моря аккуратных причесок с пробором и занял руководящую должность в министерстве.

Случай, которому Вячеслав Николаевич был обязан такой индивидуализацией собственной личности, не был простым везением или рядовым стечением благоприятных обстоятельств. Вячеслав Николаевич создал его сам. Это свидетельствовало о недюжинном уме и способности трезво оценивать обстановку.

В некие времена Маков был рядовым и. о. управляющего периферийной конторой снабжения министерства. При очередной кампании по сокращению административно-управленческого аппарата над конторой нависла угроза сократиться на двадцать пять процентов. Трезво подумав об очередном взмахе меча сокращения, Маков сообразил, что два-три подобных удара приведут к ликвидации конторы, а следовательно, к ликвидации места и. о. управляющего, которое он честным трудом выслужил к тридцати восьми годам, начав карьеру рядовым экономистом.

Вячеслав Николаевич сделал гениальный ход. Он выступил инициатором за перевыполнение спущенных процентов сокращения численности административно-управленческих работников. Он внес предложение сократить штаты подведомственной ему конторы не на двадцать пять процентов, как ориентировали, а на пятьдесят два и три десятых процента. Он призвал работников всех органов снабжения и сбыта последовать его примеру.

Статья Макова была напечатана на первой полосе областной газеты и снабжена «шапкой», набранной самым крупным кеглем, какой только отыскался в типографии. Почин был замечен, подхвачен и распространен. Макова упомянули в ответственном докладе, назвали его «маяком» в проведении мероприятия, имеющего государственное значение.

Всем сразу стало ясно, что такой широко мыслящий и прогрессивный товарищ, как Вячеслав Николаевич Маков, не может дальше оставаться на должности и. о. управляющего конторой снабжения да еще с сокращенной численностью работников.

Вячеслава Николаевича пригласили на работу в центральный аппарат министерства. Вакантных руководящих должностей в снабжении не нашлось, и Макову предложили стать начальником отдела научно-исследовательских учреждений в техническом управлении. Хоть такое предложение и было не по профилю прежней работы, Маков не стал отказываться. В конце концов не боги горшки обжигают, те же люди…

Может быть, в этом назначении была заложена глубокая мысль, что в один прекрасный день Вячеслав Николаевич снова выступит инициатором в животрепещущем вопросе сокращения излишних звеньев управления. Предложит, например, сократить наполовину штаты подведомственных ему научно-исследовательских институтов. Тем более что практика показала полную реальность его ценной инициативы в области снабжения и сбыта. Произведенное перевыполнение сокращения штатов снабженческой конторы не принесло вреда. Из одного гвоздя никогда не сделаешь двух, даже если на это дело посадить десять снабженцев вместо пяти.

Но Маков не сделал в науке того, что сделал в снабжении. Человек не должен повторяться. Он должен всегда творчески оценивать обстановку.

Вячеслав Николаевич систематически читал периодическую печать и усвоил истину, что в современных условиях наука выросла в собственную производительную силу. Какой же здраво мыслящий человек кинется с дубинкой на закономерно выросшую силу? Наоборот, он постарается приобщиться к этой силе, подружиться с ней, припасть к ее животворной груди.

Приняв на себя руководство научными учреждениями, Маков решил внедриться в науку, стать тем уважаемым в нашем обществе человеком, которого именуют с обязательным добавлением таких высокочтимых слов, как доктор, профессор или, на крайний случай, кандидат наук.

Детально изучив инструкции компетентной организации, наделяющей людей столь ценными приложениями, Вячеслав Николаевич понял, что ему надо приобрести научные заслуги и обогатить науку, конкретную науку — экономику строительства.

В наше цивилизованное время с высоким уровнем грамотности, буквопечатающей техники и развитой полиграфии заслуги человека, тем более научные, не оформляются, как подвиги былинных богатырей в гуслярных напевах на базарной площади. Изустное оформление их не отвечает требованиям времени. Заслуги теперь рекомендуется оформлять в письменном виде с приложением соответствующих подписей, резолюций и выписок, подтверждающих их несомненную научную и практическую ценность, а также выражать и закреплять их публикацией в печати или по крайней мере в ученых записках и тезисах докладов к научным конференциям.

Поэтому Вячеслав Николаевич по возможности старался присовокупить ко всем материалам по экономике строительства, разработанным подведомственными институтами, собственную подпись. Это надежнее всего свидетельствовало о личном участии в разработке научных вопросов со всеми вытекающими последствиями.

Особенной любовью Макова пользовались всякого рода инструкции, указания и правила, утверждаемые министерством для обязательного применения. Кроме научной и теоретической ценности, подтвержденной коллегией министерства, эти документы сочетали в себе актуальность и практическую значимость внедренных научных результатов.

Год назад Вячеслав Николаевич сделал особенно важный шаг, скрепив своей подписью докладную записку Зиновия Ильича Лаштина, на основе которой была разработана инструкция по максимальной замене в строительстве металлических конструкций железобетонными. Еще один-два таких подходящих документа — и можно сделать попытку приобщиться к миру людей науки в первоначальной скромной степени — кандидата экономических наук…

Вместо дружеского приветствия Маков подвинул Зиновию Ильичу знакомую ледериновую папку, в которой неделю назад была передана в министерство справка по экономической эффективности сборного железобетона по объему строительства за два квартала.

— Вы читаете материалы, представляемые за собственной подписью? — спросил начальник отдела.

— Безусловно, дорогой Вячеслав Николаевич, — торопливо и взволнованно ответил Лаштин. — Опечаточка вкралась?.. У вас на этот счет острейший глаз… Помните недавно «константировать»?.. В самом углу стояло, да еще с переносом. Десять человек читали, а вы раз! — и вытащили за ушко на солнышко… Машинистки подводят, недостаточная квалификация.

— Здесь как раз усматривается избыток квалификации у сотрудников института, — ядовито сказал Маков и побагровел пятнами, похожими на новенькие пятаки. — Опечаточки! Вы мне голову не морочьте… Вот читайте, любуйтесь!

Маков резко распахнул папку.

— Вот цифра по промышленному строительству в сводной справке, а тут обосновывающие данные. Верно?

— Правильно, Вячеслав Николаевич, — согласился Лаштин, впиваясь глазами в ведомость с колонками цифр, которую в самый последний момент представил ему Жебелев.

Между лопатками у Зиновия Ильича стало жарко. В висках начали постукивать тревожные молоточки.

— Конечно, правильно, — произнес Маков и перевернул ведомость. — А вот это маленькое примечание вы читали?.. Так прочитайте, любезный Зиновий Ильич, сделайте одолжение.

Лаштин прочитал несколько скупых, неприметных слов перед подписью руководителя сектора Жебелева, гласивших, что данные по эффективности взяты без учета фактических затрат на монтаж тяжелых конструкций, транспортных расходов, расходов на хранение и ряда других совокупных затрат.

Теперь Зиновию Ильичу стало уже по-настоящему жарко. Так жарко, что у него на лбу проступили бисеринки пота.

— В переводе на русский язык это примечание означает, что данные сводной справки по промышленному строительству, проще говоря, — липа! — Маков уперся растопыренными пальцами в стол и приблизил к Лаштину лицо с тяжелым шишковатым лбом. — Означает, что мы представили руководству ложную информацию. Понимаете, что сие значит!

Гнев Макова был велик. Дело было в том, что зоркие глаза начальника отдела министерства тоже не узрели невинную приписочку руководителя сектора, переворачивающую документ вверх ногами. Получив организованную в сжатые сроки справку, Маков поспешил в тот же день передать ее референту заместителя министра, присовокупив, как полагалось, сопроводительную бумагу за своей подписью. Референт, просматривая справку, обнаружил злополучную приписку.

Хорошо, что у Макова были налаженные взаимоотношения со всеми помощниками и референтами. Не будь этого, папка наверняка оказалась бы на столе заместителя министра с красной закладкой на злополучной странице. Это могло иметь серьезные последствия. Вячеслав Николаевич ни на минуту не забывал, что по просторным коридорам министерства ходит много опытных работников, имеющих заслуги и высшее законченное образование и не возглавляющих отделы.

Поэтому голос начальника гремел гневной медью оркестра, исполняющего турецкий марш.

— Вячеслав Николаевич, — машинально пытался Лаштин смягчить тяжесть собственной вины.

— Не меня вы пытались ввести в заблуждение!..

— Вячеслав Николаевич…

— …а руководимый мною отдел!..

— Вячес…

— …руководство дезориентировать!

Лаштин умолк. Вытащил носовой платок и, неряшливо скомкав белоснежную ткань, принялся промокать обильный пот на лбу, на щеках, на побледневшей лысине. Он понял, что надо молчать, пока начальство не выльет скопившееся неудовольствие и ему не потребуется перевести дух и выпить глоток воды.

Это произошло минут через десять. Воды был выпит не глоток, а два стакана. Один — рассерженным Маковым, второй — обескураженным Лаштиным.

После этого начался осмысленный разговор. Маков снова перечитал злополучную приписку.

— Опять этот Жебелев! — с искренней горечью воскликнул Лаштин. — Чуяло мое сердце, что подведет он меня под монастырь… Спасибо вам, Вячеслав Николаевич, что вовремя углядели.

Зиновий Ильич мысленно поблагодарил судьбу, пославшую ему такого внимательного и опытного начальника, как умница Вячеслав Николаевич.

Лаштин не мог и подумать, что за полчаса до его прихода Маков торопливо изъял из папки подписанную им препроводительную записку на имя заместителя министра, уничтожил ее вместе с копией и черновиками и даже выщипал из-под железки скоросшивателя крохотные клочки спешно выдранной бумаги.

— Да, товарищ Лаштин, опять этот Жебелев, — хмуро подтвердил Маков.

«Ну, теперь я покажу тебе, Жебелев, где раки зимуют!» — свирепо подумал Зиновий Ильич и сказал:

— Приношу глубочайшее извинение, Вячеслав Николаевич. Я категорически заявляю, что впредь подобное не повторится… Лично я и коллектив отдела экономических исследований примем все меры, чтобы таких вопиющих фактов никогда не было… Не допустим!

Вячеслав Николаевич понял, что раскаяние зама по науке искренне, и прощающе улыбнулся.

Воспрянув от улыбки, Лаштин рванулся было собственноручно стереть ластиком злополучную приписку Жебелева. Но начальник благоразумно удержал Зиновия Ильича от трогательной по своей наивности попытки загладить собственную вину.

— Так дела не делаются, Зиновий Ильич.

— Я же заверю… Напишу «исправленному верить» и подпишусь.

— А в копию, которая у Жебелева осталась, вы тоже исправление внесете?.. Нет, умненько все надо провернуть. Умненько и тихо… Спешить теперь некуда. Завтра Пал Григорьевич уезжает в заграничную командировку. Вернется через месяц, так что время у нас есть… Дело же не в приписке Жебелева. С нею справиться просто. Надо смотреть глубже и шире. Приписка свидетельствует, что есть противодействие точке зрения по вопросу максимального ограничения применения в строительстве металлических конструкций. Источник этого противодействия нужно выявить и…

Маков закончил свою мысль не словом, а жестом. Коротким движением руки каким прихлопывают зазевавшуюся муху.

Зиновий Ильич стремительно миновал приемную и три министерских этажа, толкнул изукрашенную бронзовыми нашлепками дверь и плюхнулся на сиденье «Волги».

— В институт!

Водитель поглядел на светофор, примеряясь к обычному повороту в объезд кварталов.

— Прямо в институт, — зло сказал Лаштин и расстегнул пуговицу воротника.

Глава 7. Сумма двух „дэ“

Зиновий Ильич попросил секретаря пригласить к нему руководителя сектора экономической эффективности Жебелева. Затем он оглядел стол, поправил авторучку в форме стартующей ракеты и положил злополучную справку в верхний ящик. Так, чтобы ее можно было в мгновение ока шлепнуть перед руководителем сектора.

Жебелева он встретил посредине кабинета на зеленой ковровой дорожке, протянувшейся от входной двери до массивного, крашенного под дуб сейфа.

— Рад видеть вас, Николай Павлович, — сказал Лаштин, крепко пожав руку Жебелеву. — Редко заглядываете… Приглашать приходится, употреблять, так сказать, административную власть… А вы бы, дорогуша, попросту, по-свойски. Заглянули бы, поговорили бы, о нуждах рассказали, о новых планах. Одним делом живем, об одной заботе печемся… Прошу садиться.

Жебелев сел на стул с таким видом, будто тот в любую секунду мог под ним рассыпаться. Но со стулом ничего не случилось. Тогда Жебелев расположился поудобнее, закинул ногу на ногу и закурил сигарету, хотя в кабинете на самом виду стояла изящная табличка «Просят не курить».

— Слушаю вас, Зиновий Ильич.

— Это я вас слушаю, — улыбнулся Лаштин. — Расскажите, как сектор живет, какие имеются достижения?

— План выполняем, недавно ученый секретариат проверял… Дисциплина в порядке. Живем трудно — срочно нужна машинистка. Это же абсурд, Зиновий Ильич, когда квалифицированные сотрудники тратят половину времени на перепечатку бумаг. Я прошу дать в сектор машинистку.

Зиновий Ильич с улыбкой сказал, что полностью разделяет мнение Николая Павловича, но, к сожалению, штатные возможности не позволяют удовлетворить его законную просьбу.

— Третий год прошу, — Жебелев, затянувшись сигаретой, выпустил дым в сторону вежливой таблички, — можно было уже решить. Не понимаю, почему мы сами себе усложняем жизнь?

— Вот именно, усложняем жизнь, — согласился Зиновий Ильич, думая совсем не о машинистке. — Да еще при такой специфике работы, как в нашем отделе. Нам ни на минуту нельзя забывать, что мы изучаем общественные закономерности, явления, имеющие социальную окраску… Это вам не бетонные кубики под прессом на прочность проверять.

— Не понимаю связи… При чем же здесь машинистка?

— Все в жизни «при чем», уважаемый Николай Павлович. Странно, что вы до сих пор не поняли глубины и своеобразных особенностей развития научных исследований в области экономики… Хотя, впрочем, вы же кандидат технических наук.

На слове «технических» Лаштин сделал многозначительное ударение.

— Технических, — подтвердил Жебелев.

— Это субъективное обстоятельство порой оказывает, приношу извинения, сковывающее влияние на проводимые вашим сектором научные исследования. Лишает их широты, диапазона, умения внести применительно к обстановке нужные коррективы в процессе работы. Экономика, Николай Павлович, — тонкий и разносторонний предмет. Косности и догматизма она не терпит.

Лаштин встал за столом и нагнул голову так, словно нацелился боднуть Жебелева розовой лысиной.

— Вы же, Николай Павлович, страдаете формализмом. Нет у вас, приношу извинения, простора научной мысли, свободного, так сказать, ее парения. На ваши исследования тяжелым грузом ложится узколобый техницизм.

— А точнее, Зиновий Ильич? — сухо спросил Жебелев и притушил недокуренную сигарету.

— Можно и точнее! — Лаштин грохотнул ящиком и кинул на стол папку в ледериновом переплете. — Вот убедительный факт вашего безответственного отношения к делу. Начетнического подхода к ответственному заданию… Я вынужден был взять обратно из министерства ваши материалы по эффективности сборного железобетона в промышленном строительстве. Вы представляете себе, что это значит?

— Кошмар! — в тон откликнулся Жебелев и подергал себя за мочку правого уха.

— Именно кошмар, — запальчиво подтвердил Зиновий Ильич, не уловив в горячке насмешливой интонации реплики.

— Представляю себе весь ужас вашего положения…

На сей раз Лаштин почувствовал издевку в голосе руководителя сектора, и это лишило его выдержки.

— Вам это, Жебелев, даром не пройдет, — крикнул Зиновий Ильич и гулко хлопнул по столу ладошкой. — На этот раз, черт возьми, вам не отделаться… Вы ответите за свой поступок!

— Не понимаю, — усмехнулся Жебелев, продолжая дергать себя за ухо. То оттягивал мочку, то отпускал, словно она была резиновая. — Справка, Зиновий Ильич, подписана вами. Мне не за что отвечать.

— А это? — палец Лаштина с коротко подстриженным ногтем распахнул папку. — Это что, дядин документ? Вот ваша собственноручная подпись… И приписочка тоже ваша. За каким, приношу извинения, дьяволом вы сюда ее пристегнули?

— За таким дьяволом, что данные, подготовленные сектором по вашей методике, сугубо ориентировочны и честному человеку ими пользоваться нельзя. — Жебелев снова вытащил сигарету и прикурил ее, насмешливо пустив дым в сторону таблички.

— Честному человеку? — задохнувшись от бешенства, переспросил Лаштин.

— Именно, — уточнил Жебелев. — Я хотел сказать, что данные справки подлежат критической оценке. Во всяком случае, по разделу, относящемуся к тематике нашего сектора.

Спокойные ответы Жебелева, его отвратительная привычка трепать себя за ухо при серьезном разговоре сбивали Лаштина, заставляли попусту горячиться. Это было ни к чему. Он вышел из-за стола и, заложив руки за спину, прошелся по ковровой дорожке, чтобы обрести спокойствие.

— Кажется, мы с вами оба ненужно погорячились, Николай Павлович, — сказал Лаштин, меряя дорожку короткими шагами. — Давайте поговорим спокойно.

— Давайте, — согласился Жебелев.

— Вам было дано конкретное задание — сосчитать по предложенной методике эффективность. Ответственность за данную методику несу я. Те затраты, на которые вы указали в приписке, у вас никто не требовал. Более того, в отчетности этих цифр нет, и у вас их тоже нет на весь объем строительства. Вы же не можете назвать эти цифры!

— Кое-какие могу, — возразил Жебелев.

— Но ведь на весь объем строительства за полгода у вас их нет.

— Нет.

— Так зачем же вы вносите путаницу в ответственный документ? Зачем ставите его под сомнение? Легче всего, Николай Павлович, внести оговорку. Но пока вы мне не представите полных данных, подтверждающих ваше примечание, я прошу его снять. Дадите цифры, докажете их определяющее влияние, вот тогда и будет разговор. А пока…

— Зиновий Ильич, — перебил Жебелев зама по науке. — Простите фельетонный вопрос. Сколько будет дважды два?.. Может быть, при полете, как вы выразились, экономической мысли вам кто-нибудь и сосчитает пять. Но меня от подобных экспериментов увольте. Я, извините, не летаю, я по земле хожу.

— Есть и другой счет, Николай Павлович, — Лаштин крутнулся и подошел к руководителю сектора. — Сумма углов треугольника, как известно из учебников геометрии, составляет два «дэ». Но вам, вероятно, известно также, что эта истина представляет частный случай геометрии… Все относительно, дорогуша. В том числе и ваша сегодняшняя уверенность… Насчет «увольте», как вы выразились, так от этого никто из нас не гарантирован.

— Пугаете? — с усмешкой спросил Жебелев.

— Боже упаси, — Лаштин вскинул руки ладошками вперед, защищаясь от необоснованного обвинения. — Подумайте, Николай Павлович, над существом нашего сегодняшнего разговора. Я убежден, что вы, мыслящий и способный научный работник, сумеете трезво оценить обстановку… Уберите, дорогуша, это ненужное примечание, и будем считать, что мы с вами не разговаривали.

— Не уберу, — Жебелев дернул себя за ухо и встал со стула. — Не могу я, товарищ Лаштин, свободно парить. Боюсь от земли оторваться… Да и науку я уважаю.

— Тогда надо доказать.

— Этим я и займусь… Я докажу, что справка, представленная отделом, неправильна. Так же неправильна, как проводимая вами лично линия огульного применения железобетона. Нельзя в ущерб делу потрафлять чьим-то персональным вкусам, нельзя фетишизировать бетон. Дорого нам эта фетишизация обходится.

— О-го-го! — удивился Лаштин. — Вот вы куда замахиваетесь, аника-воин! Нет, эту стенку вам не прошибить!

— Я не прошибу, здравый смысл прошибет. Экономические расчеты прошибут. Зачем ради железобетонной показухи мы отвергаем ту материальную строительную базу, которой располагают районы? Вот, например, в Грохотове. Рядом кирпичный завод, а спроектировано все в железобетоне. Так, с точки зрения экономики, на стоимость тех колонн и сборных балок, которые мы возим за тридевять земель, надо отнести и затраты по строительству законсервированного кирпичного завода…

— Слова, Жебелев! Чистейшая лирика, если не сказать хуже — демагогия!

— Будут и цифры. Дайте срок, — огрызнулся Жебелев и ушел из кабинета.

«В семье не без урода», — подумал Лаштин, оставшись один. Жебелева уломать не удалось. «Потихонечку», как советовал Маков, не получилось.

А шум поднимать Зиновию Ильичу не хотелось. Он упрекал себя, что погорячился, выпалил всякие непродуманные словеса насчет кандидата технических наук и прочее. Жалел сейчас искренне и запоздало.

Тонкая, интеллектуальная научная работа требует тишины. Это проверенная практикой аксиома. Тишина — главное достояние всякого научно-исследовательского института. Она хорошо воспринимается и начальством, и всеми без исключения сотрудниками. Тем, кто способен и искренне стремится что-нибудь сделать в науке, тишина позволяет в срок выполнять план научно-исследовательских работ, а сверх того писать книги, научные статьи, готовить диссертации и работать по совместительству. Тишина позволяет сотрудникам добиваться успехов и получать за это квартальные и годовые премии и благодарности удовлетворенного руководства. Женщинам — к Восьмому марта, а мужчинам — к прочим торжественным датам, поскольку по присущей им неорганизованности собственным праздником они еще не обзавелись.

Остальные представители сплоченного коллектива любого научно-исследовательского института, разочарованные в своих научных способностях или никогда не очаровывавшиеся в отношении сего тонкого предмета, тоже обожают тихую жизнь. В тишине они исправно получают заработную плату, совершенствуют познания в спорте, заботятся о здоровье, охотно откликаются на профсоюзные мероприятия, выпускают стенные газеты и организуют проводы сотрудников на пенсию. В перерывах между этими увлекательными и полезными занятиями они считывают после машинки доклады по выполненным темам, размножают схемы и графики, подсчитывают итоги, отвозят в переплет отчеты и пишут на них красивые трафаретки с указанием номеров выполненных тем и результатов, сроков выполнения и участников работы.

За это они тоже получают премии и благодарности.

Бросить камень в тихую и устроенную жизнь института может только безумец. Это еще хуже, чем в известной притче о человеке, по недомыслию подпиливавшем сук, на котором он сидел. Ибо, по притче, он лишал опоры только самого себя. Здесь же страдали сотни простых, невинных, как новорожденные младенцы, научных работников.

Зиновий Ильич даже вспотел, когда представил себе, что коллектив института расколется на два, а то и три враждующих лагеря, которые будут бездумно обличать друг друга, безжалостно выворачивать глыбы пороков и камни недостатков, разыскиваемые всегда охотнее и легче, чем человеческие добродетели.

Как весеннее половодье, потекут реки, потоки, ручьи анонимных, персональных и групповых заявлений. Занятые, уважаемые люди будут до первых петухов просиживать в комиссиях, чтобы разобраться в ворохах бумаги, насыщенных отрицательными фактами. В институт налетят проверяющие. Будут по-хозяйски расхаживать по коридорам, комнатам и кабинетам. Настороженными, выискивающими глазами будут оглядывать всех и каждого, читать написанные не для них бумаги, требовать справки размером со скатерть стола для торжественных заседаний, прислушиваться к телефонным разговорам, засекать время прихода и ухода сотрудников и допытываться о проведенных мероприятиях по воспитанию коллектива.

Жебелева надо нейтрализовать. На испуг, наскоком, угрозами его не возьмешь. Сегодня это еще раз подтвердилось. Значит, надо было придумывать другое. Надо найти неприметную, но важную ниточку, которую надлежит оборвать.

— Разрешите, Зиновий Ильич! — в двери кабинета показалась главный бухгалтер института, женщина с жилистой шеей и твердой улыбкой на морщинистом лице.

— Прошу вас, Клавдия Петровна, — Лаштин любезно взмахнул короткой ручкой и встал, как он это делал всегда при появлении в кабинете представительниц прекрасной половины человечества.

Клавдия Петровна принесла на подпись текущие бухгалтерские документы. Привычно перекидывая листы, Лаштин ставил на них резолюции, подтверждающие правильность произведенных расходов, подписывал счета и утверждал авансовые отчеты сотрудников.

— Это что такое?

Внимание Зиновия Ильича остановил полулист ватмана, густо заклеенный автобусными билетами, билетами поездов пригородного сообщения, маршрутных такси и трамваев.

— Отчет младшего научного сотрудника Утехина, — объяснила бухгалтер. — Больше всех в институте катается. За прошлый месяц на пятьдесят два рубля наездил. Может, ему проездной билет купить? Дешевле будет.

— Куда же это он так раскатывается? — полюбопытствовал Лаштин, ощущая в пальцах нервное покалывание.

— Вот его докладная… Аккуратный товарищ. До копеечки каждый расход укажет и документам всегда подтвердит.

Бухгалтер вынула из папки несколько соединенных скрепкой страниц, на которых Утехин добросовестно перечислял строительные участки, тресты, управления, конторы, базы, где он побывал за последний месяц.

«Алферово… Бескудниковский комбинат, — пробегал глазами отчет Лаштин, — Власьевское СМУ… Грохотово…»

Грохотово! То самое, упомянутое сегодня в разговоре Жебелевым. Любопытно, весьма любопытно. Зиновий Ильич внимательно перечитал список. В конце его он с удовольствием узрел резолюцию, что руководитель сектора кандидат технических наук Жебелев подтверждает целесообразность поездок младшего научного сотрудника Утехина и просит произведенные расходы списать на стоимость плановой темы.

«Так вот кто ему материалец добывает!» — облегченно подумал Лаштин.

— Аккуратный товарищ, — похвалил Зиновий Ильич младшего научного сотрудника Утехина, возвратил бухгалтеру его отчет о командировках за истекший месяц и проворно подписал оставшиеся бумаги.

«Утехин… Утехин…» — повторял Зиновий Ильич, пытаясь представить младшего научного сотрудника. В голову лезло что-то розовое, чубатое и белозубое. Младших научных сотрудников Лаштин не помнил ни по фамилии, ни по внешнему виду. В его служебной памяти были индивидуализированы только руководители секторов, старшие научные сотрудники и главные специалисты. Все остальные безлично мельтешили как «прочие работники».

Зиновий Ильич попросил из отдела кадров личное дело младшего научного сотрудника Утехина.

На фотокарточке Лаштин увидел энергичного молодого человека со смелым зачесом на голове, упрямо поджатыми губами и морщинкой на лбу. Морщинка свидетельствовала, что этой, в сущности юной, душе были знакомы невзгоды и превратности жизни. Из анкеты Лаштин узнал, что Утехин — коренной уроженец деревни Выползово, храбро перебравшийся на столичную почву: «Гляди-ка, какой шустрый!»

Зиновия Ильича обрадовало, что Алексей Федорович Утехин является аспирантом-заочником и в соответствии с индивидуальным планом («Кадры толково работают, план приложили».) будет через два года защищать диссертацию.

— Зачем же откладывать, дорогуша, такое хорошее дело, — отечески рассматривая фотографию, сказал Зиновий Ильич — Будешь умницей, раньше защитишь. Я тебе условия создам. Не надо тебе отвлекаться посторонними делами… Рост молодых кадров — это первостепенная задача. Бросишь свои командировки и займешься исключительно диссертацией.

В голове Зиновия Ильича складывался четкий план действий. Смущало его лишь одно непредвиденное обстоятельство, что Утехин имел первый разряд по бегу. Но, поразмыслив, Лаштин отнес это к невинным увлечениям молодости.

Глава 8. Ранняя морковь

Увлеченные научными исследованиями, сотрудники института вдруг обнаружили, что в энергичный шелест бумаг, рокот арифмометров и ритмичное гудение машин вплетаются звуки отходящего лета.

Течение времени было неумолимо. За радужным отпускным периодом накатывалась трудовая осень. Неслышными шагами она подходила к парадному подъезду института, возле которого мозолистые руки инженеров, экономистов и старших техников-лаборантов устроили во время субботников, проводимых в рабочие вторники, ухоженный скверик с голубыми скамейками, молодой сиренью и бордюром из оранжевых ноготков. Легкий румянец уже тронул узорчатые листья молодых кленов и подсушил листву берез. Ночные понижения среднемесячной температуры раз за разом оставляли на скверике суровые следы. Недавно еще шелковистая и нежно-зеленая трава стала жесткой. Белые флоксы осыпали лепестки. Пожух горошек, весело обвивавший голубые скамеечки. Лишь терпеливые и выносливые ноготки по-прежнему оставались ярко-оранжевыми, как бы подчеркивая контраст недавнего лета и наступающей осени.

Вскоре самые заядлые оптимисты вынуждены были признать, что волнующая летняя пора осталась позади. В один прекрасный день сотрудников института встретило у входа яркое, как афиша кинобоевика, объявление. Оно извещало, что в ближайшее воскресенье коллектив института выезжает в подшефный колхоз на уборку ранней моркови. Сбор был указан в половине седьмого утра в сквере института.

— Наука — сельскохозяйственному производству! — бойко воскликнула Инна Замараева, обожавшая всякое отключение, особенно массовое, от основной работы. — Протянем руку помощи труженикам села!

И сразу же стала прикидывать экипировку для такого важного мероприятия. Инна знала, что в любой обстановке женщине следует помещать собственную красоту в надлежащую оправу. Женщина должна одеваться так, чтобы все лучшее в ней было умело подано эстетическим взглядам знатоков и ценителей прекрасного.

Инна прикинула, что у Ляльки она одолжит цветные сапожки производства голландской фирмы резиновых изделий и постарается довязать к воскресенью рукав нового свитера.

Розалия Строкина тоскливо подумала, что на воскресенье ей придется оставить троих малолетних детей под ненадежной опекой родителя, которому по установившейся практике она выдавала три рубля на культурное проведение выходного дня. «Дам рубль с полтиной», — твердо решила она. Розалии в голову не пришло, что она, как мать многодетного семейства, может и не принимать участия в шефском мероприятии.

Петр Петрович Восьмаков подумал, что работа на свежем воздухе окажет укрепляющее влияние на дыхательные органы, нервную систему и брюшной пресс. Как и Строкиной, ему не пришло в голову просить освобождения от подшефного мероприятия по причине пенсионного возраста. Старший научный сотрудник Восьмаков систематически оказывал шефскую помощь колхозу и совхозу. Это выработало у него стойкую привычку к подобным мероприятиям.

Освобождаться от ранней морковки помчался младший научный сотрудник Алексей Утехин и, конечно, получил отказ.

В коллектива института, как во всяком высокоорганизованном обществе, наряду с правовыми нормами действовали и написанные правила. Одно из них категорически запрещало освобождать молодых, здоровых и неженатых сотрудников от подшефных, культурных, спортивных и прочих мероприятий.

В первый же день были решены организационные вопросы поездки. Отдел кадров доложил руководству института и местному комитету о количестве сотрудников, сумевших освободиться от поездки. На оставшуюся часть коллектива были заказаны автобусы.

Побушевав половину дня в коридорах, оставшаяся часть смирилась с шефским мероприятием и кинулась готовиться к воскресной поездке. Работа в институте была парализована. Стихийно возникали и тут же распадались, чтобы снова возникнуть, раздираемые внутренними противоречиями группы, ячейки и компании. Шепотом велись таинственные переговоры, шелестели рубли, и звякали полтинники, мобилизуемые на неизвестные цели. Под могучим натиском коллектива местком срочно провел внеочередное заседание и перебросил двести рублей со статьи «Приобретение спортивного инвентаря» на статью «Оказание единовременной помощи членам профсоюза». Касса взаимопомощи была вывернута наизнанку.

В воскресное утро к подъезду института стали стекаться шефы. Бодрые и энергичные, со следами насильственно прерванного воскресного сна на припухших лицах. Самым трудным в оказании шефской помощи колхозу была необходимость подняться ни свет ни заря в воскресный день с угретой постели. Когда же эта основная трудность осталась позади, все прочее казалось розовым и интересным.

Тем более что утро было тихое, ясное и свежее. На небе, не затуманенном ни единым облачком, величественным шаром плыло раннее солнце. Легкий ветер перебирал листву кленов и нарядных берез в институтском сквере.

Соседи по служебным столам, сотрудники, не один год проработавшие бок о бок; люди, знакомые не только по институту, но и вне его, не сразу узнавали друг друга.

Женская половина сработала под туристок, явившихся на зимние Олимпийские игры. В их одежде преобладали эластичные брюки африканских расцветок, куртки и пестровязаные свитеры, подпирающие модными воротниками элегантные подбородки нестареющей половины человечества.

Фурор произвела Инна Замараева. Голландские сапожки, которые Лялька, до боли сжав предсердие и оба желудочка, все-таки одолжила подруге, были зеленого цвета с синими пальмами на голенищах и хромированными заклепками по шву. Крупная вязка нового свитера терракотового тона поддавалась оценке лишь с позиций сюрреализма. Особенно хороши были тигр на спине, скопированный Инной с рекламной обложки заграничного журнала, и абстрактные многоугольники по низу.

Эластичные брюки были цвета черноморской волны, с карманчиками, отделанными тисненым сафьяном. Все это дополнялось курткой с замшевым воротником и изящным платочком, повязанным так, чтобы угадывалось его парижское происхождение.

Инна сразу же попала под перекрестный огонь мужского восхищения и женской зависти. В это мирное утро она получила охапку комплиментов от сотрудников и нажила новых врагов из числа сотрудниц.

Мужская половина экипировалась под рабочий класс времен восстановления народного хозяйства. Из темных углов, из чуланов, с чердаков были извлечены заплатанные ватники, вылинявшие гимнастерки, кепочки с укороченными козырьками и безнадежно вышедшие из моды шевиотовые картузы защитного цвета.

Один лишь Утехин явился в плаще «болонья», в костюме цвета «звездная пыль», остроносых штиблетах и в мятом галстуке, криво повязанном на изжеванной белой рубашке. Лешка понимал, что на фоне рабочих ватников, трудолюбивых кирзачей и заслуженных гимнастерок он выглядит белой вороной.

Виной тому было стечение обстоятельств, проклятая цепь опозданий, сжимавшая Лешку в железных тисках со дней его розового детства.

Попытка увильнуть от поездки в подшефный колхоз объяснялась отнюдь не леностью или, тем более, политической несознательностью Утехина. В субботний вечер Лешка был приглашен на день рождения к другу, хлебосольному и общительному парню, работающему художником по рекламе, что позволяло ему вести безбедную жизнь.

Не получив освобождения от шефского мероприятия, Лешка отправился к другу с твердым намерением преподнести ему комплект шариковых карандашей, выпить пару рюмок, станцевать под магнитофон традиционный шейк и в десять вечера возвратиться в собственный «угол» у пенсионерки Гликерии Федоровны, чтобы морально и физически подготовиться к уборке ранней моркови.

Но слаб человек, и велики беси. Во втором часу ночи, одурманенный смешанными винно-водочными парами, Лешка заснул на табурете в коммунальной кухне. Инстинкт самосохранения разбудил его, когда времени осталось ровно в обрез, чтобы не стать единственным в институте дезертиром.

Возле автобусов метался Сергей Потапович Харлампиев с длинным списком в руках. Поскольку Харлампиева всегда упрекали (в том числе) в недостаточной для получения персонального оклада общественной активности, он вызвался быть организатором-распорядителем во время поездки в подшефный колхоз. Два дня Харлампиев напряженно трудился, разбивая участников подшефного мероприятия на рабочие пятерки. В основу этих пятерок был положен алфавитный принцип. Два дня Харлампиев выводил в списках фамилию за фамилией и представлял, как по его четкой команде выстроятся пятерки на букву «а», за ними пятерки на букву «б», затем примкнут пятерки на букву «в» и так далее.

Но его глубокий замысел оказался напрасной тратой времени. Несмотря на зычные, тренированные многолетней разводкой караулов команды, пятерки не желали строиться. Алфавит превратился в непонятный, взбулгаченный людской водоворот. Отодрать от него Харлампиеву удавалось лишь разнобуквенные единицы. Пенсионер-экономист вспотел и побагровел от безуспешных усилий.

Пузатые туристские рюкзаки, авоськи, сумки и саквояжи были так густо разложены на сиденьях автобусов, что трудно было представить, найдутся ли места для самих шефов.

Лишь один Утехин не был отягощен поклажей. Открыв глаза на коммунальной кухне, он так стремительно стриганул из гостей, что не подумал о питании. Лишь в автобусе, обшаривая карманы «болоньи», он обнаружил кусок черного хлеба и две сморщенные маслины. Как они оказались в кармане, Лешка не мог сообразить. Наверное, сработал инстинкт, заставляющий человека заботиться о пропитании.

— По машинам! — зычно скомандовал Харлампиев.

Через два часа шефы оказались у необъятного поля, разлинованного длинными грядами ранней моркови. Она зеленела кудрявой ботвой и уходила к кромке дальнего леса. С другой стороны, километрах в двух, взбирались на небольшой пригорок ухоженные домики подшефного колхоза с мачтами индивидуальных телеантенн, крашеными палисадниками и полнокровными прямоугольниками приусадебных участков.

Когда автобусы шли в колхоз, общественному организатору-распорядителю, переживавшему крушение тщательно разработанного плана с алфавитными пятерками, пришла в голову простая и до дурноты отчетливая мысль о съестных и прочих запасах, упакованных в сумки и рюкзаки. Уже во время однообразной и небогатой впечатлениями дороги нетерпеливые руки шефов нырнули в поклажу. В головном автобусе, где ехал Харлампиев, аппетитно запахло бутербродами с любительской колбасой, кондитерскими изделиями и малосольными огурцами. Институтский электромонтер Паша, устроившийся в закутке на заднем сиденье, потянулся было сдернуть металлическую нашлепку на стеклянном горлышке, но был остановлен более выдержанной общественностью, с которой находился на паях.

Сергей Потапович сообразил, что если по приезде запасы будут съедены и запиты, то даже самые сознательные члены коллектива временно утратят способность к производительному труду.

Пенсионера-экономиста выручила прирожденная находчивость и сметка работника военизированной охраны. На очередной санитарной остановке он таинственно пошептался с водителями автобусов. Едва машины прибыли к месту назначения и любопытствующие сотрудники высыпали наружу, опрометчиво оставив на сиденьях запасы, водители с лязгом захлопнули двери и уехали в неизвестном направлении.

— Спокойно! — жестом римского трибуна Харлампиев вскинул руку над толпой, объятой легкой паникой. — Спокойно, товарищи! Есть предложение закончить дневную норму до обеда!

— Это до ско́лька же вкалывать? — крикнул из толпы Паша-электромонтер, планировавший начать работу после обеда, а пока заняться более приятным компанейским делом. — До сколька?

Харлампиев снова нашел гениальное по простоте решение.

— Кто выполнит норму, тот и начинает обедать!

— А что, братва, подходяще! — крикнул Паша, сообразивший, что при такой организации работы, пожалуй, можно успеть сбегать в магазин подшефного колхоза. Ибо, вздохнув широкой грудью приволье полей, Паша понял, что размеры паевых взносов были определены явно без учета этого существенного обстоятельства.

— Согласны! — дружно откликнулся коллектив, упустивший из рук заботливо скомплектованные припасы.

— Давай задания!

— Аленушка, Борька, идите сюда!

— Восьмая комната, принимай влево!

— Игнатьев, здесь наш сектор!

В считанные минуты неорганизованная масса разделилась на отдельные производственные коллективы.

Ошарашенный такой стихийной организованностью, Харлампиев сунул в карман список с пятерками и рявкнул, как, бывало, на разводе караулов!

— Два мешка на нос! Начинать с краю!

Даже в последнюю декаду планируемого года коллектив института не проявлял подобного трудового энтузиазма.

Проворные женские руки рванулись к морковным зарослям. Запылила земля, молниями замелькали в воздухе сочные клубни. Ножи мгновенно отсекали ботву, и розовые, корни ранней моркови пригоршнями летели в плетеные корзины.

Не менее проворные мужские ноги принялись сновать вдоль грядок со скоростью императорских скороходов, доставляя корзины к мешкам. Затем мешки взлетали на могучие плечи кандидатов наук, на мускулистые спины главных специалистов, старших и просто инженеров и величественно плыли к учетному пункту, лично возглавляемому Харлампиевым.

Впопыхах Сергей Потапович ввел дробную систему учета, при которой каждый сданный мешок приходилось делить на число лиц, работающих в группе. А поскольку в группах работало по три, по пять, семь и более человек, то простые вначале дроби превратились в сложные, затем числители и знаменатели начали разрастаться с пугающей неизвестностью дифференциальных уравнений. Харлампиев взмок от умственного труда, поминутно скреб добротный нос, но не лукавил ни на одну десятую сданного мешка.

А в небе плыло нежаркое солнце. Мягко светились над лесом прозрачные облака. Из-за пригорка притащился любопытный ветер, принялся беззастенчиво ворошить косынки и прически, бессовестно и ласково забираться в распахнутые вороты рубашек и кофточек. Относил в сторону пыль, приятно холодил разгоряченные лица.

Земля, родившая такое невиданное морковное изобилие, дышала простором и сытой усталостью. Воздух был пахуч, как отстоявшийся в погребе квас, прозрачен и крепок.

Черные носатые грачи, кормившиеся по соседству, на скошенном хлебном поле, сбились в кучу, удивленные невиданным разноцветным многолюдством. В колхозном поселке пиликала воскресная гармонь, и по улицам прогуливались парами и в одиночку законно отдыхающие подшефные…

Потная и возбужденная Инна Замараева уселась эластичными брюками на грязную корзину и азартно лупила пучки моркови о Лялькины голландские сапоги. Руки ее мелькали, как у рекордсменки по сбору чайного листа. Орлиный нос морщился от пыли, на грязных пальцах отчаянно молил о пощаде вдрызг загубленный маникюр.

— Нажми, мальчики! — то и дело покрикивала она, оглядываясь назад. Там, отстав на добрые десятка три метров, одиноко трудился Петр Петрович Восьмаков. Он занимался сбором ранней моркови индивидуально, с той же сосредоточенностью и тщательностью, с какой проверял по подлинникам цитаты выдающихся экономистов.

— Славка, бери корзину!.. Розочка, передохни, ты же почти мать-героиня, детка моя, тебе вредно так переутомляться!.. Как, Лешенька, подходящая опохмелочка подвалила? Не будешь теперь морально разлагаться накануне шефских мероприятий… Ладно, выручу тебя в обед.

Шлеп!.. Шлеп!.. Шлеп!.. Перед изумленным Харлампиевым опускались мешки с ранней, нежно-розовой, как созревшие яблоки, морковью. Они грудились в ряд, доверчиво приваливались друг к другу пузатыми боками. Привычные к строю глаза Харлампиева выровняли первую мешочную шеренгу, затем сдвоили ее ряды, строили их. Торопливо отмечая в списках дроби, Харлампиев с удовольствием поглядывал на растущую шеренгу увесистых мешков.

В пятнадцать часов двадцать восемь минут Лешка Утехин опрокинул в мешок последнюю корзину моркови. Инна Замараева выхватила из карманчика голубую ленту и собственноручно завязала грубую ткань, распустив на ней подарочный бантик. Славка Курочкин одиноко заорал: «Ура!» Старший экономист Розалия Строкина выпрямила трудовую спину и поправила очки.

Затем Лешка нес мешок, а за ним по борозде, след в след, шагали Инна и Славка. Чуть отставая, торопилась Розалия, спотыкалась, роняла очки к улыбалась измазанным круглым лицом.

— Норма! — сипло оказал Лешка и скинул мешок с голубым бантом к ногам организатора-распорядителя.

Харлампиев недоверчиво оглядел мешок, зачем-то ткнул его пальцем и лихорадочно принялся складывать дроби. В итоге у него не хватило трех седьмых мешка. Но организатор-распорядитель великодушно простил передовикам такую мелочь и разрешительно махнул рукой. С радостным гоготом передовики помчались к автобусам.

На полпути Лешка Утехин незаметно нырнул в кусты. Его гордая душа не могла перенести неотвратимого унижения у автобуса. К обильным, высококалорийным и разносторонним запасам товарищей по ударной работе Лешка мог добавить лишь кусок черняшки и одну маслину. Вторую маслину он уничтожил еще по дороге в колхоз, чтобы немного унять горение в животе, опаленном вчерашним товарищеским ужином.

Когда производственная группа, выполнившая задание, понеслась к автобусу, Утехин сунул руку в карман пиджака и обнаружил в его дальнем уголке смятый, невесть как уцелевший рубль. План возник молниеносно. «На парах» сбегать в колхозный магазин и вернуться к товарищам равноправным человеком. С двумястами граммами ветчинорубленой колбасы, городской булкой, бутылкой лимонада и пригоршней ирисок «Золотой ключик» для Инны и Розалии. Лешка пробрался сквозь тальники и скоро оказался на окраине поселка подшефного колхоза. Он остановился, чтобы перевести дух, и заодно съел черный хлеб и обсосал последнюю маслину. Немного приглушив алчную пустоту в желудке, он бойко двинулся к магазину.

«Уехала на базу» — лаконичная надпись на листке из ученической тетради, пришлепнутая на двери сельмага, ударила Лешку по темени.

— Бабуся, а когда она с базы вернется? — наивно спросил он у какой-то прохожей-старушки, остановившейся поглядеть на незнакомого человека.

— Во вторник, милок, а может, в середу, — охотно объяснила старушка. — Дочь она замуж выдает. По третьему разу Лариска хороводится. Так что ране середы, милок, им никак не управиться.

Лешка уныло побрел от магазина. Наспех проглоченный кусок черного хлеба и горькая маслина вызвали жажду, разгоравшуюся с быстротой подпаленной соломы. Лешка метнулся вдоль улицы, но не обнаружил ни начатков водопроводной цивилизации, ни элементарного колодца с этаким поэтическим журавлем.

Мудрые книги, прочитанные младшим научным сотрудником, развили в его сознании передовую мысль, что в трудностях человек не может оставаться один. В такие минуты ему надо смело шагнуть в объятия человечества.

Утехин облюбовал аккуратный домик с голубыми ставнями, с буйным пламенем астр и тонкой блеклостью отцветающих флоксов в палисаднике, удостоверился, что во дворе нет злой собаки, и зашагал к крыльцу.

На вежливый стук Утехина двери открыла Лида Ведута, С минуту они молчали, сокрушенные такой неожиданностью. Потом Лешка спросил, как Ведута очутилась в этом доме.

— Я здесь живу! — с вызовом откликнулась Лида, словно Лешка собирался опровергать этот невероятный факт. — А ты-то как сюда попал?

Утехин уже пришел в себя. Он передал Ведуте пламенный привет от шефов, справился о ее здоровье, похвалил прелести данного сельского населенного пункта и попросил напиться. Так как, по всей вероятности, в поселке на воскресенье водопроводные колонки демонтируют и отправляют на профилактику.

Лида засмеялась и сказала, что за водой они бегают на речку.

— Я тебя холодным молоком напою, — предложила она и спохватилась: — Ты заходи, чего на пороге стоим… Заходи, мама в город уехала: Я одна дома.

При упоминании о холодном молоке Лешкин желудок сжался нетерпеливыми спазмами. Утехин не заставил Лиду повторять приглашение и оказался в чистой комнате с льняными занавесками на окнах. Лида нырнула за перегородку и через минуту появилась уже в голубом платье с кружевным воротником. Вместо обычной «халы» ее волосы были гладко зачесаны назад и схвачены на затылке ленточкой.

Отправляясь в погреб за холодным молоком, Лида остановилась у двери, и спросила:

— Слушай, ты же, наверное, с самого утра на сухомятку?

Лешка застенчиво согласился, ибо кусок черного хлеба и две маслины нельзя было считать полновесной и тем более горячей пищей.

— У меня же борщ есть, с томатом и со шкварками…

Лешка был согласен на борщ и без шкварок.

— И котлеты с макаронами, — продолжала Лида, уже расставляя на столе тарелки. — А молока ты потом попьешь.

Лешка подумал, что у плановика строительного участка доброе и отзывчивое сердце. Теперь он будет прощать ей научно-методические огрехи в отчетных документах, а при очередном посещении участка привезет букет цветов и плитку шоколада «Аленка».

Когда младший научный сотрудник съел тарелку борща со шкварками, управился с котлетами и выпил пол-литровую кружку душистого молока, он с добрым состраданием подумал о тех несчастных, которые сейчас питаются всухомятку. Расположившись на пыльной траве под открытым небом, они жуют колбасу и холодную картошку со скользкими кусками селедки, ковыряют ножами бычков в томате. Запивают еду не натуральным высококалорийным молоком, а синтетическим лимонадом или ядовито-красным вишневым напитком, противно стреляющим в нос. Их безжалостно обдувает ветер, осыпает пыль. Над головами жужжат злые осенние мухи, норовя занести на хлеб и колбасу мириады страшных полевых бактерий.

— Давай еще налью, — предложила Лида, и в кружку снова потекла из объемистого кувшина пенно-белая струя. — Наше молоко все хвалят… Мама раньше на молочной ферме работала, а теперь второй год как на пенсии. Трудно уже Зорьку держать, но мама никак с ней расстаться не может. У нас и творог, и масло — все свое.

Лешка пил молоко, а Лида сидела напротив него, широко расставив руки с острыми локотками и чуть свесив голову. И глаза у нее были добрые, и едва приметная улыбочка на припухлых губах тоже добрая. В комнате плыл домашний дух вытопленной печки, горячего борща, крахмальных занавесок и душистого молока от собственной Зорьки. Показалось в какое-то мгновение Лешке, что сидит он в родном доме в далекой деревне Выползово и напротив него — не случайно встретившийся плановик со строительного участка, а мать, которую он не видел уже два года.

Выкурив после обеда сигарету, Лешка сбросил так неожиданно накатившую сентиментальность и снова стал собранным, деловым человеком.

Он спросил Лиду, что нового на участке. Девушка невесело махнула рукой.

— Прогрессивку за второй квартал зарезали… Перерасход фонда заработной платы.

— Нельзя фонды перерасходовать, — назидательно сказал Лешка, которого в сытом состоянии потянуло к сентенциям.

— Разве мы виноваты… Ересько пятидесятитонный кран не отдал. Пришлось в тресте механизации добывать. Из-за этих проклятущих колонн кран почти месяц продержали. Механизация нам такой счетик за аренду подкинула, что все наши прибыли полетели. Ихний механик один раз на участке побывал, а в счете за профилактический осмотр пятьсот сорок рубликов записали… Живодерство настоящее! Одна слава, что железобетон и вроде как прогрессивно. А разобраться, так чистая морока. Были бы колонны металлическими, мы бы их за неделю своими кранами смонтировали!

— Считается, что сборные железобетонные конструкции экономически эффективнее, чем металлические, — сказал Лешка. — Мы недавно в министерство справку по этому вопросу готовили.

— Не знаю, как у вас в справке получилось, — вздохнула Лида, — а только мы с ними мучаемся… А затраты на монтаж вы как учитывали?

— Обыкновенно, по выборочным усредненным данным и сметным нормативам. Как же еще считать? Фактические затраты по этим элементам в отчетности не выделяются отдельной строкой. Вот мы и махнули по усредненным.

— Усреднили, значит? — переспросила Лида, и доброта ее стала на глазах таять, как кусок масла, кинутый на горячую сковороду. — Вы усреднили, а нас прогрессивки лишают… Не выделяются отдельной строкой!.. А я вот выделила и сосчитала. Калькуляции составила. Фактические затраты на монтаж тяжелых сборных элементов почти в два раза выше, чем по сметным нормам… Я еще в министерство напишу обо всем… Тоже мне, научные грамотеи, лошадь и рябчика пополам сложили.

— Как указано было, — возразил Лешка.

— А у тебя своя голова имеется? — осведомилась Ведута, превратившись в то знакомое по визитам на участок, малорослое и колючее существо, выпаливавшее в ответ на одно слово целых два десятка. Лешку так и подмывало высказаться начистоту. Открыть Лиде собственное мнение по данному вопросу. Но он вовремя вспомнил про Жебелева и про его таинственную папку и сдержался.

Как-никак Утехин был представителем солидного научного учреждения и не имел права перед нем попало дискредитировать официальное теоретическое направление исследований в области применения железобетона.

Мало ли какие сомнения могут быть у научных работников. Однако сначала нужно проверить собственные мысли, доказать их, подтвердить бесспорными фактами, а только затем высказывать их окружающим. В науке тоже требуется порядок.

— Если ты одна затраты выделила, — сказал Лешка, — то данных маловато.

— А вот и не одна, — качнула Лида головой. — На восьмом Марья Ивановна выделила, на четвертом Васильев, а на третьем Танюшка Зайцева. Думаешь, у нас одних прогрессивка полетела?

Расстался Лешка с Ведутой мирно. Чтобы успокоить ее, он выпил через силу третью кружку молока от Зорьки, вежливо распрощался и отправился к автобусам.

На пути он встретил Пашу-электромонтера, семенившего к поселку с пустой тарой в руках. Лешка жестоко разочаровал его, сообщив о возмутительном объявлении на двери сельмага. Кроме того, он добавил, что, по наведенным справкам, в образцовом поселке подшефного колхоза последняя самогонщица пять лет назад покаялась в грехах перед общественным сходом и вдребезги разбила винокуренный аппарат.

— Топором или ломом? — растерянно поинтересовался Паша.

— Кажется, топором, — соврал Лешка. — Какое это имеет значение? Факт остается фактом.

— Куда уж, — философски подтвердил Паша.

Миновав знакомые кусты тальника, Лешка увидел на пустынной морковной плантации одинокого Петра Петровича, планомерно выполняющего дневное задание. Пенсионер-экономист в пятый раз пересчитывал мешки, чтобы обнаружить таинственную недостачу трех седьмых.

Обратной дорогой застоявшиеся автобусы летели на полном газу. Коллектив института, успешно выполнивший задание, пел, дремал, хрустел ранней морковкой, читал стихи и доедал остатки припасов. Инна Замараева, от которой попахивало легким винным ароматом, устроилась рядом с Утехиным. Она примерялась положить ему на плечо отяжелевшую голову и укрыться полой плаща «болонья». Лешка успешно отражал поползновения старшего инженера, ибо вместо горячительных напитков он сегодня вкушал лишь целебное, оттачивающее ясность мысли холодное молоко.

Организатор-распорядитель перечитывал положительный отзыв о работе, выданный правлением колхоза. В нем персонально была упомянута фамилия Харлампиева и отмечена его напряженная деятельность.

Глава 9. Имеете шанс

Лешка Утехин покачивался в полупустом автобусе. За окном проплывал унылый осенний пейзаж. Ветер шало тормошил придорожные ясени и трепетные осинки, густо тронутые багрянцем. Сбивал листья и раскидывал их по мокрому асфальту, придорожным канавам, по грязной, в мазутных потеках, обочине шоссе.

На небе хмурой грядой тянулись облака, набухающие холодным дождем. Поля были черны и пустынны. Щетинистая кайма леса уходила в тусклую дымку.

У Лешки был «библиотечный день». Еще со вчерашнего вечера он заказал на свой абонемент литературу, а утром неожиданно для самого себя оказался на знакомой автобусной остановке и поехал в Грохотово.

Он понимал всю несуразность поездки. Но в душе Лешки уже три дня был такой сумбур, что даже Агата Кристи не лезла в его переполненную мыслями голову. «С Женькой посоветуюсь, — уговаривал он сам себя, чтобы оправдать поездку на строительный участок, предпринятую на сей раз без служебной командировки. — Женька парень башковитый. Он мне дело присоветует». Если бы кто-нибудь сказал младшему научному сотруднику Утехину, что едет он вовсе не к многоопытному институтскому дружку, а к наивному, как воробей, и колючему, как подушечка с иголками, плановику Лиде Ведуте, Лешка категорически бы отмел подобное утверждение.

К сегодняшнему разговору она не может иметь никакого отношения. Не доросла она еще до таких серьезных вещей, жизнь ее еще в горсти не мяла, от горшка она еще два вершка.

Конечно, Лешка как истый джентльмен и просто как человек, ценивший полной меркой людскую доброту, не забыл молчаливого обещания, данного им самому себе в домике с голубыми ставнями. В руках он держал три лиловые астры, укутанные в хрустящий целлофан. Сверх того в кармане у него была плитка шоколада. Причем не обыкновенной «Аленки», которую покупают внукам добрые бабушки по случаю пятерки. Нет, в кармане Лешки лежала плитка «Золотого ярлыка» — солидного шоколада, который не стыдно подарить девушке. С легкостью, удивившей его самого, Лешка пошел на этот незапланированный дополнительный расход.

Советоваться о своем деле он, конечно, будет с Женькой Коршуновым. Поговорит с ним по душам, обсудит заковыристый вопрос так и этак. Общупает его сверху, снизу и со всех остальных сторон.

Советоваться было о чем. Три дня назад младшего научного сотрудника пригласил к себе заместитель директора по научной работе — руководитель отдела экономических исследований Зиновий Ильич Лаштин.

Рассеянно поглядывая в окно автобуса, Лешка вновь перебирал в цепкой памяти тончайшие подробности, интонационные оттенки и внутренний подтекст этого необычного разговора с начальником.

Зиновий Ильич встретил Утехина с такой сердечностью, будто тот был по крайней мере его обожаемым племянником. Ласково поблескивая крышкой черепа, опушенной завитками, он усадил Утехина рядом с собой на диван и сказал, что давно хотел познакомиться.

Лешка перепугался. Природный ум и рациональность мышления приучили Утехина видеть во всех явлениях окружающего мира причину и следствия. В данном случае он видел следствие — необычно радушный прием начальства — и не мог понять причины.

— Как жизнь, как работа, дорогой Алексей Федорович? — спросил Лаштин. — Есть какие нужды?

Чего-чего, а нужд у младшего научного сотрудника Утехина было хоть отбавляй. И не просто нужд, а острейших нужд. Ему были нужны кандидатский диплом, прибавка заработной платы, собственная жилая площадь, новый выходной костюм, «Спидола», пара «водолазок», туфли, безразмерные носки и многое другое. Реально оценив возможности зама по науке, Лешка умолчал о «Спидоле», «водолазках», носках и даже о недостаточной заработной плате. Он сказал лишь об упрямстве профсоюзной комиссии, второй год отказывающейся предоставить ему жилую площадь.

— Насчет жилья дело сложное, — задумчиво сказал Зиновий Ильич и неслышно пробарабанил короткими пальцами по мягкому подлокотнику дивана. — Здесь решает общественность. Я, конечно, выскажусь в поддержку вашей кандидатуры. Надеюсь, к моему мнению прислушаются. Но гарантировать, как вы сами понимаете, не могу… А как обстоят диссертационные дела?

— Собираю материал… Статью написал, Николай Павлович обещает помочь с публикацией. Зимой сяду за подготовку первого варианта… У меня же по плану защита через два года.

— А вы не задумывались над тем, что можно приблизить такой торжественный момент? — улыбнулся Зиновий Ильич. — Способному человеку не стоит затягивать работу над диссертацией… Пока, не входя, так сказать, в дебри теоретических вопросов, я полагаю, что защищаться вам, Алексей Федорович, надо через год.

Лешка неприметно улыбнулся. Он рад был бы выйти на защиту и через месяц. Но для этого надо иметь, что защищать.

— У меня же еще материал не весь собран, — Лешка недоуменно пожал плечами.

— Все в наших силах, — решительно сказал Зиновий Ильич. — Вам надо активизировать работу над диссертацией. Полагаю, что можно освободить вас от загрузки по плановой теме и, уж конечно, от всяких внеплановых заданий по сектору. Это позволит полностью сосредоточиться на диссертации. Тем более что в целом тема соответствует профилю научных исследований нашего отдела и в последующем ее можно оформить как самостоятельный научный результат по плановой теме. Понимаете мою мысль?

Мысль Лешка понимал. Он не понимал другого: почему Лаштин проявляет о нем такую трогательную заботу?

Его недоумение стало еще больше, когда Зиновий Ильич вдобавок ко всему предложил Утехину перейти на должность главного специалиста в сектор теоретических проблем.

Лешка даже привстал на диване. Главный специалист — это не шуточки! Это сто восемьдесят «рэ» в месяц. На целых шестьдесят монет больше, чем получает сейчас младший научный сотрудник Утехин. А должность как звучит! Главный специалист по теоретическим проблемам экономики строительства! От такого титула обалдеть можно.

— Работать будете под моим непосредственным руководством, — доносились до ликующего сознания Лешки слова Зиновия Ильича. — После защиты соответственно избрание на должность старшего научного сотрудника…

Лешка молчал, растерянно хлопая глазами. Все услышанное от зама по науке казалось ему сном или злой шуткой начальства. Утехин не в силах был поверить, что жизнь, цепко удерживавшая его в черном теле и посыпавшая голову чаще всего горьким пеплом сожженных надежд и пузырями канувших в пучину планов, вдруг ни с того ни с сего опрокинула над ним мешок со щедрыми дарами.

Утехину требовалось только подставить обе ладошки, ухватить неожиданные подарки и покрепче прижать к собственной груди.

Соблазн был велик. Стоило ли ему противиться, если наверняка знаешь, что такой шанс никогда не повторится. Шестьдесят рублей в месяц прибавки к скромному бюджету Утехина, треть которого к тому же съедали ежемесячные платежи доброй пенсионерке, уплата налога на холостяков, одиноких и малосемейных граждан, означали быстрое и положительное удовлетворение тех житейских нужд, которые Лешка лишь из врожденной скромности не перечислил заму по науке.

В голове младшего научного сотрудника нервные импульсы метались, как элементарные частицы в синхрофазотроне. Одни убеждали Лешку немедленно брать столь щедрый подарок. Другие предостерегали, чтобы не торопился.

В прожитой жизни организм Утехина, как всякий высокоорганизованный психобиологический комплекс, успел испытать на себе влияние окружающей среды и выработать индивидуальные защитные рефлексы. Его сформировавшийся ум уже научился сомневаться в бескорыстной доброте.

Если Лешке временами и удавалось взять у судьбы кое-какие крохи, он отлично знал, чего это стоило. Сколько надо для этого затратить сил, быстротекущего времени, сколько надо пролить пота.

Работа в отделе экономических исследований привила Лешке уважение к незыблемости основополагающих экономических категорий, одна из которых была изложена в формуле «товар — деньги — товар».

Утехину давали деньги. Следовательно, он должен был дать товар. Но Лешка отлично знал, что за душой у него нет такого товара, который он мог бы выложить за такие деньги. Сто восемьдесят «рэ» в месяц — убиться можно! Где же ему отыскать для этого подходящий товар?

Лешка незаметно покосился на Лаштина. Ожидая ответа на такое блестящее предложение, Зиновий Ильич с загадочной улыбкой глядел перед собой. Его аристократический профиль был сух и рельефен. Лешке вдруг вспомнился виденный им недавно в музее римский сестерций с профилем Нерона. Еще Лешка вспомнил, что Нерон подпалил Рим для собственного удовольствия…

Все эти мысли, мелькнувшие в голове Утехина, вызвали третью волну нервных сигналов. Они стали метаться по полушариям, мозжечкем и придаткам в поисках оптимального решения: не упустить предложенный судьбой подарок, а от уплаты товара воздержаться. Хоть раз облапошить судьбу в отместку за то, что она надувала Лешку наверняка сотню раз.

— Значит, мне придется уйти из сектора? — наугад, чтобы оттянуть время для ответа, спросил Утехин.

— Да, из сектора вам придется уйти, — категорически и жестко подтвердил Лаштин.

Тут Лешка сообразил, каким товаром ему придется платить за предложенные деньги. Плата была небольшой и приемлемой. Тем более что в сектор он попал случайно. Просто у Жебелева тогда подвернулось вакантное место. В конце концов младший научный сотрудник Утехин сидит в секторе экономической эффективности ради диссертации. Он никому не давал обещания работать в секторе до пенсионного возраста.

С сектором можно расстаться без трогательных слез и сокрушающих душу терзаний. Конечно, жаль из двенадцатой комнаты убираться. Честно говоря, свыкся он. Лешка с запоздалой нежностью вдруг подумал о Петре Петровиче Восьмакове, чья неиссякаемая и педантичная работоспособность, как укоряющий перст, всегда заставляла помнить о начатой диссертации, а систематические занятия производственной гимнастикой давали возможность беспрепятственно потрепаться в коридоре с Инной и Славкой насчет последних новостей кино и эстрады.

Еще Лешка подумал, что придется расстаться с Жебелевым, который, несмотря на все свое ехидство и требовательность, мужик головастый, а главное — порядочный. Черное он всегда зовет черным, а белое — белым. Восьмерок ни у кого за спиной не закручивает.

Если Лешка уйдет из сектора, то вопрос, запертый пока в особую папку Жебелева, словно джин в бутылку, тоже будет решаться без его участия. Чужие руки обобщат материалы, собранные неустанными трудами Утехина, и мало кто узнает о теоретической прозорливости младшего научного сотрудника.

— Но тема моей диссертации теснее всего профилирует с исследованиями вопросов экономической эффективности, — неуверенно сказал Лешка.

— Странно, что вас, дорогуша, тревожат какие-то пустяки, — откликнулся Лаштин, уже начавший недоумевать, почему этот розоволикий младенец не торопится проглотить жирную наживку, которую поднесли к его рту. — Пересмотрим план диссертации, усилим теоретические разделы, и все отлично впишется в профиль нового сектора.

Получив ответ на вопрос, чем ему надо платить, Лешка задал себе еще один вопрос: почему зам по науке желает, чтобы младший научный сотрудник Утехин непременно перешел в другой сектор?

Этот вопрос поставил Лешку в тупик. Не потому, что у него недоставало сообразительности, а потому, что у него был мал, как сейчас говорят, объем информации, и не могли возникнуть обратные связи.

Поскольку объем информации увеличивается с истечением времени, Лешка решил это время получить. Тем более что неясность в мотивах, которыми руководствовался Лаштин, обещая немедленно золотые годы, требовала осмотрительности. Утехин не мог покупать воробья, раскрашенного под канарейку. Для этого у него не было излишних материальных и моральных ресурсов.

Лешка поблагодарил Зиновия Ильича за внимание и столь лестное предложение. Он сказал далее, что научный работник должен решать жизненные и служебные вопросы лишь с точки зрения положительного значения их для перспектив и собственных исследований. Поэтому он просит дать три дня для окончательного ответа.

Когда Утехин почтительно, в подобающих выражениях, с необходимой аргументацией попросил отсрочку, у Зиновия Ильича от удивления отвисла челюсть. Вместо Нерона он сразу стал походить на Людовика Шестнадцатого, которому французы отрубили башку на гильотине. Лаштин судорожно проглотил невидимый сухой комок, застрявший в горле, и снова показал в растерянной улыбке зубы. Пальцы его перестали стучать по плюшевому подлокотнику дивана. Они сжались в кулачок, и Утехин неожиданно подумал, как плохо жилось римлянам при Нероне.

— Пожалуйста, — старательно пряча жестяные нотки в голосе, ответил Лаштин, — безусловно, я не могу настаивать на немедленном ответе… Хотя, признаться, меня удивляют колебания. Такие предложения, Алексей Федорович, люди в вашем возрасте и с вашим, приношу извинения, багажом получают крайне редко. Благоразумие, надеюсь, подскажет вам ответ. Договорились — три дня!

Лешка пожалел, что не поддался соблазну. Пожалуй, не стоило испытывать судьбу, задавая ей каверзные вопросы. Жизнь не очень любит на них отвечать, да еще искренне.

Но тут зам по науке, как говорят восточные мудрецы, «потерял лицо». Он попросил Утехина, чтобы их разговор оставался в институте неизвестным. Лешка пообещал, хотя понимал, что самым благоразумным для него было бы посоветоваться с Жебелевым, рассказать ему о таком странном внимании и заботе Лаштина.

Утехин не был отягощен материальными ценностями. Это заставляло его особенно заботливо беречь те моральные ценности, которые у него имелись. К числу их он относил строжайшее соблюдение принятых на себя обязательств. Поэтому Инне Замараевой, затащившей Лешку по возвращении от начальства в темный угол коридора, он трепанул, что зам по науке предложил ему длительную командировку для исследования экономических проблем строительства в районах вечной мерзлоты.

— Таймыр и Северный Урал, — для правдоподобности уточнил Лешка. — Едва отбрыкался…

Поскольку Инна панически боялась холода в любом его проявлении, она сразу же потеряла к Лешке интерес.

Лешка был доволен, что Жебелев по своей деликатности не поинтересовался о причинах вызова младшего научного сотрудника к высокому начальству. Может быть, он ожидал, что Утехин сам расскажет, но Лешка промолчал. Больше его никто не спрашивал, так как Инна Замараева моментально распространила в секторе подкинутую Лешкой версию о вечной мерзлоте, прибавив к ней подробности насчет свирепых белых медведей, дикого гнуса и пятиметровых питонов, смело перенесенных ею из Индии в Заполярье. Добрая и жалостливая Розалия Строкина даже расчувствовалась от рассказа Инны. Она угостила Лешку домашним кофе из термоса и заявила, что коллектив сектора никогда не допустит такого надругательства над человеком.

Лешка в одиночестве носил сногсшибательную новость, не подлежащую оглашению. С каждым часом она росла, требовала выхода. Она изнуряла бедную Лешкину голову, вгрызалась в его внутренности, как солитер, точила душу, как широко известный по повестям молодых писателей червь, которого никто не видывал в глаза.

За двое прошедших суток Утехин потерял аппетит, сон и несколько килограммов живого веса. Он понимал, что дальше так продолжаться не может. Ум, который помогал человеку выжить во все времена и эпохи, подсказал лазейку. Лаштин просил не оглашать содержание разговора в институте. Следовательно…

Лешка воспрянул духом, выпросил у Жебелева «библиотечный день» и вот теперь катил по загородному шоссе к своему верному другу Женьке Коршунову. Уж он-то поможет Лешке разрешить сомнения, поставить точки над всеми «и». Сразу станет ясно, как поступить.

В конторе Коршунова не оказалось. За столом с пузатыми ножками плановик участка терпеливо гнулась над очередной отчетной ведомостью.

С элегантным поклоном, как это делают герои великосветских кинофильмов, Лешка преподнес Ведуте целлофановый кулечек с тремя лиловыми астрами, купленными за тридцать копеек вместе с целлофаном.

Лиде, обожавшей цветы, никогда еще не доводилось получать их из рук двадцатисемилетнего, стройного и неженатого человека, да еще работающего в научно-исследовательском институте над экономической диссертацией.

Она испуганно моргнула и поставила кляксу на отчетной ведомости.

— Прошу, — сказал Лешка и от полноты чувств прищелкнул каблуками, как гвардейский ротмистр.

Ведута размазала кляксу рукавом и поднялась со стула. Она приняла букетик, поверив наконец, что все происходящее — самая натуральная явь. Она уже раскрыла рот, чтобы пролепетать спасибо, но Лешка жестом Креза положил перед ней плитку шоколада «Золотой ярлык».

Далее произошла немая сцена, передать которую могло лишь цветное телевидение системы «Секам». Лицо Лиды Ведуты, сначала испуганное и бледное, залилось таким румянцем, что телеоператор наверняка бы попросил убавить свет. Глаза плановика превратились в два ярких огня, сверкающих, как реклама магазина гастроном.

У младшего научного сотрудника полновесная гамма эмоций, откровенно отразившихся на лице Лиды, вызвала в ответ такую улыбку, от которой рот самым натуральным образом растянулся до ушей. Внутри же у Лешки разлилось такое тепло, что он забыл о важном разговоре с Коршуновым и был готов хоть сию же минуту отправиться с Лидой в любом направлении. Например, поехать в дом с голубыми ставнями и пить там исключительно вкусное холодное молоко от индивидуальной коровы Зорьки. Когда кончилась немая сцена и действующие лица обрели дар речи, Лида радостно-напряженным голоском выпалила весьма складную благодарность за внимание. Потом она подвинула к столу единственное в конторе кресло, усадила Лешку с такой внимательностью, словно он был по крайней мере заслуженным артистом республики, случайно завернувшим на стройучасток.

— Тебе отчетные данные показать? — спросите Лида и крутнулась к шкафу, забитому папками.

— Нет, — ответил Лешка, с грустью сообразив, что выбит из привычной деловой колеи. На этот раз ему нужны были не бумажки с цифрами, а люди. Нужен был надежный, старый друг Женька Коршунов. Но его, как назло, вызвали в трест, и вернется он лишь к концу дня, а может быть, и позднее.

— Неприятность? Да? — тихо спросила Ведута.

Она вышла из-за стола и шагнула к креслу, где, поникнув головой, сидел Утехин. Но на полпути Лида вдруг словно споткнулась, покраснела и принялась растерянно теребить воротничок платья.

В конторе тикали часы. За перегородкой сухо трещали костяшки бухгалтеров и шелестели бумаги. В низком окне старого барака маячила голова вахтера Кузьмича. Клапаны его лисьего треуха были подняты вверх. Торчали, как настороженные уши кавказской овчарки.

— Я же вижу, что неприятности…

В голосе девушки всплеснулась и тотчас же спряталась обида, что Лешка не хочет довериться ей. Голос Лиды сейчас не был похож на ее обычный тон, черствый, словно брошенная корка, каким раньше она встречала появление в конторе младшего научного сотрудника. В голосе ее Лешка почуял укоризну и немую, несмелую просьбу.

— Мы тут бумагу насчет премий послали, — преодолев что-то внутри себя, заговорила Лида после минутного молчания. — В тресте обещают поддержать. Как ты считаешь?

— Наверное, поддержат, — рассеянно ответил Утехин и поглядел на маленькую девушку с большими глазами. — Нет у меня неприятности… Я, Лида, получил предложение перейти на должность главного специалиста в сектор теоретических проблем… Понимаешь?

Лида кивнула, неловко улыбнулась и расправила смятый уголочек воротника.

— Главным специалистом? — переспросила она и с уважением поглядела на Лешку. В этот момент он представился ей большим, важным и невероятно умным. В десять раз умнее ее самой, которая только и умеет крутить арифмометр, проставлять в колонках бесконечные цифры и спорить с бригадирами из-за аккордных нарядов. Даже научной методики подсчета эффективности не сумела изучить…

Лида возвратилась к столу, где в керамической вазочке стояли астры, подаренные ей, Лиде Ведуте, этим умным, талантливым и внимательным человеком.

— Значит, к нам уже приезжать больше не будете? — спросила Лида, переходя на «вы». По ее голосу, неожиданно вздрогнувшему, Лешка догадался, что плановик участка будет об этом жалеть.

— Не знаю… Вообще-то мне кое-какие материалы для диссертации могут понадобиться.

— Я все вам покажу, — торопливо откликнулась Лида. — Если копии будут нужны, я всегда лишний экземпляр могу сделать. Мне это не трудно. На полчасика задержусь и сделаю.

«Сделает», — подумал Лешка и ощутил, что у него возникает неодолимое желание рассказать этой девушке все, что он приехал рассказать Женьке Коршунову.

Лешка досадливо покосился на окно, где торчали уши лисьего треуха вахтера, и прислушался к отчетливому перестуку костяшек за фанерной перегородкой в бухгалтерии участка.

— Когда у вас обеденный перерыв? — спросил он Лиду.

Ведута порозовела и ответила, что вообще у нее обеденный перерыв с часу, но поскольку сегодня из-за отчета она пришла на работу много раньше…

— Пошли! — не дал ей закончить Лешка.

С верхушек берез сливался лист. Желтые, иссушенные ночными заморозками скорлупки кружились в воздухе, словно выбирая, где лечь на землю, чтобы непотревоженными прожить остаток отмеренного им судьбой времени. Закремневшая, пожухлая трава тронулась рыжиной, сникла под дождями, пригнулась к холодной земле. В небе, в разрывах облаков голубели студеные проталины. Дальний перелесок был освещен косыми лучами солнца. Они казались длинными прозрачными пальцами, положенными на головы увядающих, деревьев, словно неожиданное утешение.

Лида шла рядом с Лешкой. Ее золотистая, хитро плетенная «хала» покачивалась возле правого плеча Утехина. На волосах пламенел одинокий лист клена, ярко-красный и хрупкий, как невиданная брошь, подаренная Лиде щедрой осенью.

Не в такт размашистым мужским шагам постукивали по асфальту каблучки черных замшевых лодочек. Туфли Лида носила только в конторе. Для улицы у нее были резиновые сапоги с короткими голенищами. На этот раз Лида не переобулась. Может быть, ей хотелось казаться немного выше ростом рядом с долговязым младшим научным сотрудником. А может, потому, что знала хитрющая, как все девчонки, Лида Ведута, что ножки у нее весьма привлекательные, с крутым подъемом и тугими икрами. О таких вещах девушки не забывают никогда, а при серьезных и ответственных разговорах тем более…

— Вот какой камуфлет получается, — вздохнул Лешка, рассказав Лиде о предложении Лаштина. — С одной стороны, я никаких обещаний Жебелеву не выдавал. Мне бы диссертацию сделать, а потом я, может быть, из института и вовсе уйду…

— А я вот с участка уходить не буду, — ответила Лида. — Кончу институт, получу диплом и все равно здесь останусь. Мне нравится… И Евгений Васильевич хороший человек.

— У тебя совсем другое дело… Если бы у меня руксеком Женька Коршунов был, разве бы я ушел.

Сказал и подумал, что Жебелев ничуть не хуже Коршунова. А точнее сказать, так Женьке до Николая Павловича еще лет пять надо на пузе ползти, не меньше. Хоть Женька старый друг, но по справедливости в сравнении с Жебелевым он еще сосунок сосунком.

— Сто восемьдесят рублей — это большие деньги, — рассудительно сказала Лида. — Нам с мамой на житье шестьдесят рублей в месяц хватает… Конечно, дом свой, хозяйство… Это помогает.

— Я же на частной квартире живу, — признался Лешка, испугавшись, что Лида подумает о его корыстолюбии. — Третий год уже… Три красненьких приходится каждый месяц отваливать.

— Тридцать рублей! — ужаснулась Лида и подумала, что в жизни иногда очень странно получается. У одних целый дом на двоих. Три комнаты, кухня да еще веранда. А другие по чужим углам ютятся. Еще подумала, что тот, кто берет за угол с Утехина тридцать рублей, самый что ни на есть бессовестный, человек…

Лида вздохнула, сказала Лешке, что в таком случае шестьдесят рублей ему очень пригодятся, и вспомнила о плитке шоколада «Золотой ярлык». Транжира он, Утехин, как все мужчины. Мог бы привезти астрочки, и довольно. Не от его капиталов шоколады раздаривать. Она покосилась на Лешку снизу вверх, и плитка «Золотого ярлыка» стала ей много дороже.

— Завтра надо ответ дать, — сказал Лешка и закурил сигарету. — Понимаешь, какой камуфлет…

Затем они сидели в придорожном кафе за стеклянными стенами. Тонконогие столики были покрыты оранжевым пластиком. Общительная девушка за никелированной стойкой мигом сварила крепкий кофе.

— Может быть, тебе лучше не переходить в другой сектор? — Лида в упор уставилась глазищами на Лешку, сосредоточенно помешивающего кофе. — Неспроста зам решил тебя облагодетельствовать. И диссертация, и главный специалист… Может, Алеша, он тебя просто покупает, а?

Лешка поиграл желваками на скулах. Если и Лида так подумала, значит, его смутная, тревожащая догадка верна. Еще Утехин подумал, что, если он перейдет в сектор экономических проблем, ему в самом деле не придется приезжать на строительный участок в Грохотово.

Обеденный перерыв Лиды Ведуты несколько затянулся. Это было первое нарушение трудовой дисциплины, допущенное плановиком участка. Она проводила Лешку до остановки автобуса, и тот уехал, так и не посоветовавшись со своим другом Женькой Коршуновым.

Глава 10. За идею надо страдать

В назначенный срок Утехин явился к Лаштину и отказался перейти главным специалистом в сектор теоретических проблем. Зиновий Ильич поджал губы, выпятил животик и твердо пробарабанил по полированной крышке массивного и внушительного письменного стола. Звук коротких пальцев по дереву был тревожен, как весть тамтама, предупреждающего о приближении враждебного племени.

Встревоженный звуками кабинетного тамтама, Лешка убедительно и мотивированно объяснил свой отказ.

— Я не могу менять тему диссертации, Зиновий Ильич. Спасибо вам за предложение, но я вынужден пока от него отказаться.

— Вы полагаете, что такое предложение будет повторено?

— Нет, я так не думаю, — признался Лешка. — Я, Зиновий Ильич, все собранные материалы до листочка просмотрел. Если тему изменить, больше половины надо выкинуть… Жалко очень. Вот ведь какой камуфлет получается.

Лешка вздохнул и поднял на зама по науке откровенные и правдивые глаза, еще сохраняющие следы наивной мальчишеской синевы. Этот прием всегда помогал Утехину в разговорах с девушками и начальством.

Сейчас он не помог. Зиновий Ильич был достаточно умудрен жизнью, чтобы поддаться на дешевые приемы младших научных сотрудников. Лаштин в упор, бесстрастно и холодно, разглядывал Утехина, лепечущего свои формулировки. Глаза зама, круглые и выпуклые, походили на линзы бинокулярного микроскопа. И под этим взглядом Лешка чувствовал себя так же тревожно, как, наверное, чувствует охваченная инстинктом самосохранения букашка, попавшая на предметное стекло.

Дробь тамтама затихла. Зиновий Ильич откинулся на спинку кресла и неторопливо поправил узел галстука. Он молчал, разглядывал Лешку и решал очень важный вопрос: сидит ли перед ним карась-идеалист, случайно попавший в научный пруд, или подрастающий щуренок, увертливо прячущийся в зеленую травку, пока не подросли зубы?

Затем он встал за столом и сказал, что понимает и ценит научную целеустремленность Алексея Федоровича Утехина. Он не скрыл своего огорчения в связи с отказом принять столь лестное предложение, которое было продиктовано лишь безукоризненной характеристикой младшего научного сотрудника и его исключительными способностями к исследовательской работе, его особой склонностью к теоретическим вопросам. Но коль скоро такое предложение противоречит его научным планам, Лаштин, безусловно, при всем огорчении не будет настаивать.

Опустив глаза, Лешка слушал слова зама по науке, округлые, словно бублики, которые, как известно, внутри имеют дырку. Он понимал, что цена этих вежливых слов точь-в-точь такая же, как и тех наивных взглядов, которыми Лешка одаривал многоопытного зама по науке.

Лаштин замолчал, посмотрев в окно, и протянул руку младшему научному сотруднику, отказавшемуся стать главным специалистом. Утехин пожал руку начальника и направился к двери. На затылке он ощутил взгляд бинокулярных глаз Зиновия Ильича.

За дверью Лешка с облегчением вздохнул, ощутив, что теперь он свободен от отягчающего его душу обязательства хранить в тайне разговор с замом по науке.

Он отправился к шефу и там под неравномерный гул летящих в мусоропроводе жизненных отходов рассказал о превратностях трех последних дней. Информировал Жебелева он только о фактах. О собственных эмоциях, сомнениях и о поездке на строительный участок Лешка умолчал, так как это лежало за рамками служебных отношений.

— Я сегодня отказался перейти в сектор теоретических проблем, — закончил он рассказ.

Жебелев ухватил себя за мочку уха, потрепал ее и усмехнулся. В тон скромному рассказу младшего научного сотрудника он заявил, что подобная потрясающая преданность Утехина сектору экономической эффективности заслуженно будет отмечена в писаной истории института, которую наверняка сочинят на общественных началах к какой-нибудь выдающейся дате, и добавил, что он, Жебелев, восхищен смелостью Утехина, оставшегося самим собой при разговоре с высоким начальством.

Лешка, обиженный иронией Николая Павловича, поджал губы и отвернулся от стола.

Жебелев поглядел на Утехина веселыми глазами и сказал:

— Конечно, я, как руководитель сектора, огорчен тем, что воспитанный в здоровой обстановке двенадцатой комнаты молодой сотрудник бездарно и неосмотрительно отказывается от блестящей научной карьеры ради туманных химер.

— Каких химер? — не понял Лешка.

— Диссертационных, — уточнил Жебелев и перестал улыбаться. — Не думайте, товарищ Утехин, что кандидатская диссертация окажется лаковым лимузином, который отвезет в научный рай. Дорога туда весьма ухабиста, и по собственному опыту могу сказать, что никакие рессоры не спасут от тряски… Не надо обольщаться надеждами на какую-то диссертацию.

— Почему «какую-то»? Мою собственную.

— Тем более на собственную, — жестко продолжил Жебелев. — Теперь твоя диссертация словно комета. Начало видно, хвост же в космической неизвестности.

Утехин растерянно поморгал, не понимая, куда шеф клонит разговор. Своей манерой говорить загадками Жебелев частенько сбивал Утехина с толку.

— Ладно, не буду морочить тебе голову, Леша, — сказал Николай Павлович, заметив смятение на лице младшего научного сотрудника. — Столь лестному предложению Лаштина ты обязан вот этой скромной папке. Если эту штуковину, Леша, сравнить с торпедой, нацеленной на дредноут, — рука Жебелева легла на черный дерматин, — то тротилом торпеду начинил младший научный сотрудник Утехин.

Лешка беспокойно ворохнулся на стуле. По натуре он был миролюбивым человеком, не готовил торпед, тротила и вообще не желал касаться никаких взрывчатых веществ.

— Лаштин опоздал. Взрывчатки здесь вполне достаточно для первого раза. Поработал некто Утехин с весьма похвальным усердием, — спокойным голосом продолжил Жебелев и стал раскладывать на столе лист за листом. Это были справки о фактических затратах на монтаж тяжеловесных колонн, добытые Лешкой, стоимость их транспортировки, выписанная тем же Утехиным из счетов автобазы, данные по издержкам на применение мощных кранов и строительных механизмов, ведомости, копии месячных и квартальных отчетов, выписки из калькуляций и многие другие документы. В отдельности бумажки были безобидны, но, собранные вместе, они пахли порохом.

— Добытые тобой, Леша, материалы, — продолжал шеф бесстрастным голосом испанского инквизитора, уличающего в ереси отступника церкви, — дают весьма убедительное доказательство, что проводимая Лаштиным линия по ограничению применения металла в строительстве неверна. Она приносит ощутимый экономический ущерб. Причем с ростом объемов капитальных вложений этот ущерб будет соотносительно возрастать…

Жебелев многозначительно пошелестел бумагами.

— Я уже не говорю о том, что одностороннее увлечение сборным железобетоном поставило рогатки в использовании традиционных строительных материалов, привело к неоправданной консервации кирпичных заводов.

— Но это так и есть на самом деле, — запальчиво сказал Лешка. — Вон в Грохотово…

Николай Павлович остановил его коротким взмахом руки.

— Так и есть, успокойся. Но одно дело, Леша, говорить об этом в порядке постановки вопроса, другое дело этот вопрос обосновать доказательствами и поставить его, как говорят провинциальные бюрократы, на ребро. Ты, Леша, нашел эти материалы. По сути, ты, как некогда Джордано Бруно, опровергаешь великое заблуждение науки. Гордись!

Лешка не ощутил гордости. Наоборот, ему вспомнилось, что Джордано Бруно, опровергнувшего заблуждение, сначала сожгли на костре, а потом, кажется, через сотню лет, признали гениальным и поставили бронзовый памятник.

— Мое здесь дело маленькое, Николай Павлович, — инстинктивно попытался защититься Утехин. — Я ведь только документы собирал, копии выискивал. Здесь ни на одной бумажке даже моей подписи нет. Это же любой из сектора мог сделать…

— Но сделал-то именно ты, — усмехнулся Жебелев и дернул себя за ухо. — Джордано Бруно на первой стадии тоже лишь собрал материал о движении планет и Солнца. А что из этого выросло?

Лешка съежился, подавленный беспощадной логикой шефа. Единственное, что утешало его в разговоре, — это озорные нотки, прорывающиеся сквозь холод инквизиторских рассуждений шефа. Лешка знал, что ни одна соломинка не спасла еще ни одного утопающего, но сейчас он обеими руками искал эти соломинки.

— Каким-то образом Лаштин узнал о твоей приватной деятельности по сбору этих материалов, — продолжал Жебелев. — Прямо запретить тебе это делать он не может. Вот и придумал подкинуть тебе такой лакомый кусочек, как должность главного специалиста… Понимаешь теперь, Леша, что к чему?

Лешка кивнул и снова ворохнулся на стуле.

— Откровенно говоря, в самой ближайшей перспективе мы будем иметь крупную драчку за торжество научной истины. — Жебелев не спеша стал сортировать разложенные бумаги. — Здесь, Леша, не только твоя добыча. Много материалов я собрал уже раньше. Так что я несколько преувеличил насчет торпеды и Джордано Бруно… Не расстраивайся, друг Горацио, тайна накопления взрывчатого материала останется противнику неизвестной… Однако несовершеннолетние должны покинуть ринг. Тебе ясно, Леша?

Лешке было ясно. Но слова Жебелева почему-то не принесли желаемого облегчения. В глубине многогранной и неизведанной души младшего научного сотрудника были такие области, которыми не мог управлять его холодный и рациональный разум. И из этих непонятных омутков на поверхность время от времени выскакивали чертики и заставляли Лешку поступать не так, как требовала здравая оценка сложившейся обстановки. Вот и теперь при последних словах шефа Лешка ощутил, как внутри выскочил такой несговорчивый чертик и заставил забыть все опасения, навеянные историческими ассоциациями, столь прямолинейно упомянутыми шефом.

Кроме того, Лешку оскорбило упоминание о несовершеннолетних, к которым Жебелев причислил и его, Алексея Утехина, двадцать семь лет безбоязненно шагающего по жизни. Года три-четыре назад Лешка и в самом деле во многом не разбирался по причине молодости лет, возрастной неудовлетворенности и розовых бликов в зрачках, оставшихся от лет беспечной юности. Но сейчас он уже знал, что жизнь — не простая штуковина и требует со своей особой квалифицированного обращения. Зиновию Ильичу не удалось обвести Утехина вокруг пальца, а тут вдруг: «Несовершеннолетние должны покинуть ринг».

— Не очень ясно, Николай Павлович, — ответил Утехин руководителю сектора. — Вы будете за истину бороться, а мне предлагаете в кустиках посидеть?

— Образно выразились, — похвалил шеф, поиграл бровью и добавил: — Именно в кустиках, пока не подготовите диссертацию… Остепенитесь, тогда и кидайтесь с кулаками, а пока… Ты сейчас, Леша, свое дело сделал, помог мне крепко. Зачем же я за добро буду усложнять и без того не простую твою жизнь?.. У некоторых людей весьма крепкая память. Защита диссертации всегда является подходящим поводом, чтобы отыграться. Если бы дело было только в одном Лаштине, я, так и быть, дал бы тебе попробовать силенки в весе петуха. Здесь вопрос сложнее. Идею нам придется опровергать, Лаштин эту идею положил в основу будущей докторской диссертации. И Зиновий Ильич, как человек предусмотрительный, в свое время представил в министерство докладную записку о максимальной замене бетоном металлических конструкций в строительстве. Записку заштамповали подписями полдесятка деятелей из министерства. На основе ее утверждена инструкция по ограничению применения в строительстве металлических конструкций. Чуешь, какие стенки придется прошибать? Сражение предстоит генеральное… Истина, Леша, всегда рождается в муках, а научная — тем более.

— Соображаю, — сказал Лешка.

— Если соображаешь, — шеф встал за столом, — тогда договорились. С сегодняшнего дня засучивай рукава и берись за диссертацию.

— Нет, Николай Павлович, раз я документы собирал, разрешите мне их и обрабатывать, — возразил Лешка. — Здесь надо данные обобщить в сводную ведомость, затраты по статьям разнести, они же по разным местам распиханы… Кое-что заново обсчитать придется. Давайте я сделаю. Все равно ведь надо кому-то делать.

— Надо.

— Ну и все. Зачем вам с этой арифметикой возиться?.. Мне еще ребята помогут. Инну я попрошу, Славку, Розалию…

Николай Павлович вдруг сбросил с лица наигранное бесстрастие и застенчиво улыбнулся. Широкая пятерня погладила черную дерматиновую папку.

— Не хочешь, значит, с ринга убираться?

— Не хочу, Николай Павлович.

— Ладно, Леша, — Жебелев вышел из-за стола. — Мне ваша помощь нужна… Наставят синяков, гляди не обижайся, я тебя честно предупредил. Возможно, эта история и в самом деле отодвинет срок защиты твоей диссертации.

— Ничего, Николай Павлович. Могу и подождать… Люди вон в пятьдесят кандидатские защищают…

— Это несколько пессимистично, — улыбнулся Жебелев и на мгновение прищурил совсем не строгие глаза. — Работы нам сейчас надо провернуть много.

— Давайте ребятам скажем, — предложил Утехин. — Чего уж теперь темнить, Николай Павлович.

Жебелев подумал и согласился.

— Ладно. Сорвем маску и откроем наш «злодейский умысел» широкой общественности, — невесело рассмеялся он и посерьезнел. — Вопрос будем готовить так…

План Жебелева был продуман во всех деталях. Николай Павлович имел в виду подготовить докладную записку с обосновывающими материалами для постановки на ученом совете вопроса о снятии неоправданных ограничений по применению металлических конструкций в строительстве.

— Опровергать, Леша, тоже надо с умом, — Жебелев откинул пятерней рассыпающиеся волосы и прошелся по кабинету. — Следует различать две стороны вопроса. В принципе применение сборного железобетона в строительстве — идея прогрессивная, отвечающая задаче индустриализации на данном этапе. Это правильно, это обосновано, и тут яму копать нельзя. Дело в том, что хорошую идею довели до абсурда. Я много думал об этом, Леша, искал объяснений, пытался понять… Может, я просто кое в чем не в состоянии разобраться. Но чует мое сердце, что нет здесь сверхъестественных причин, а есть просто наша знакомая болячка, именуемая показухой… Право же, от перевыполнения идей мы страдаем иной раз много больше… Особенно скверно, что находятся деляги, которые восполняют недостаток ума рваческим использованием правильных в основе идей.

— Примеров, Николай Павлович, много можно найти. Пятиэтажки… Или лагутенковские тонкостенные дома.

— Ладно, ты не пытайся все вокруг ухватить. Критика, она ведь тоже может показухой оборотиться… Так вот, я полагаю, на первом этапе мы должны доказать, что экономически не оправдано применение трех тяжеловесных железобетонных конструкций — колонн, ферм и подкрановых балок.

— И плит-перекрытий тоже, Николай Павлович.

— С плитами погодим, данных у нас маловато. Остановимся на трех элементах. Докажем, что применение их приносит прямой ущерб, что с ростом объемов строительства этот ущерб будет возрастать. Если мы докажем это малое, мы добьемся главного — критического отношения к огульному применению сборного железобетона во имя идеи индустриализации строительства. Не удастся нам это сделать на примере трех элементов, будем работать дальше. Плиты возьмем, панели, прогоны… В общем, ручки вверх не поднимем, так что на хорошую жизнь, Утехин, не надейся.

— А что такое хорошая жизнь, Николай Павлович? Задрать ноги и чтобы в рот вареники падали? Что такое хорошая жизнь?

— Это понятие, Леша, философское, — на сей раз Жебелев уклонился от ответа. — Ты вот над чем поработай… Изучи и обоснуй, что расход арматурной стали при изготовлении железобетонных конструкций такой, что затраченного металла вполне хватило бы на металлические колонны.

— Вот это будет камуфлет, — воодушевился Лешка. — Я и сам такую мыслишку в уме держал… Я и сам…

— Ладно… Сам с усам, — Жебелев уселся за стол, проворно рассортировал содержимое черной папки и подал Лешке кучу бумаг. — Держи, твоя часть. С ребятами разделишь, как найдешь нужным. Никакой таинственности не устраивать, но чтобы лишней болтовни по коридорам не было… Инну Александровну предупредите.

Глава 11. Бумажный крокодил

Инна Замараева за счет неиспользованного обеденного перерыва собиралась на примерку в ателье. Инна шила третью шубу. Кошка под котик, воротник из смушки под натуральный серый каракуль, большой запа́х без пуговиц, длина — выше колен. На третью шубу возлагались далеко идущие планы, и примерку нельзя было откладывать.

Но уйти Инне не удалось. В комнату ввалился Лешка Утехин. В руке его была стиснута пачка бумаг, глаза возбужденно сверкали, волосы растрепались, и на щеках горел неестественный румянец.

Лешка одним духом выпалил потрясающую новость о битве за научную истину, которую решил дать шеф. Изложив существо дела, Лешка не забыл упомянуть и о Джордано Бруно, сожженном за истину.

— Теперь на электрическом стуле поджаривают, — уточнил Славка, как раз штудирующий раздел истории современного общества. — Прогресс цивилизации.

— Так уж и поджаривают, — возразила Инна, глубоко убежденная, что для некоторых натур человечество никогда не найдет способ уничтожения. — Надо еще уметь руки связать…

— Захотят, Инночка, и тебе руки свяжут, — сказал Славка. — Человечество — это сила… Синильную кислоту еще теперь дают пить… С самолетов без парашюта сбрасывают…

— Помолчи, Славик, — попросил Лешка. — Что ты патологию разводишь? Дела есть. Шеф в связи с этим подкинул нам впечатляющую работенку. Вызываются добровольцы!

— Давай мне, без трепу сделаю для такого случая, — откликнулся Славка и сунул учебник истории в нижний ящик стола. — Что считать?

— Может, ребята, завтра начнем? — умоляюще сказала Инна. — Мне на примерку надо.

— Третья шуба, — уточнил Курочкин. — Пример мещанства и политической несознательности… Корыстные интересы превалируют над общественными. Это, между прочим, прямой результат систематических пропусков занятий кружка текущей политики… А ты, Розалия?

Старший экономист Строкина, отличавшаяся трудолюбием и добросовестностью, еще не отказавшаяся от выполнения ни одного задания, на сей раз слегка побледнела и покрутила головой, словно воротник вдруг стал тесен для ее сдобной шеи. Затем глаза ее убежали куда-то в угол. Она сказала, что у нее сейчас очень много срочной плановой работы. Вот через недельку она сумеет выкроить немного времени, тогда возьмется. Сейчас никак не может.

— Ясное дело… Трухаешь, — раздельно и отчетливо сказал Славка. — Трухаешь, как мокрая курица.

Строкина вскинула голову, намереваясь оправдаться, но Славка остановил ее.

— Не надо слов… Причина ясна — ты единственная опора в многочисленном семействе. Если посадят на электрический стул, малолетние дети останутся без кормильца…

— Давай, что мне считать, — решительно сказала Инна и шагнула к Лешке.

На примерку надо было бежать позарез. Но и ради третьей шубы Инна не хотела, чтобы о ней на мгновение подумали так, как она подумала о Розалии. Поэтому Инна Александровна героически задержалась в секторе, пока Лешка не распределил работу.

— Неправильно, между прочим, формулируете, Алексей Федорович, — оторвался от картотеки старший научный сотрудник Восьмаков. — Надо говорить «строительные и монтажные работы», а «не строительно тире монтажные работы».

— Это почему же? — насторожился Лешка. — Везде пишут «строительно тире монтажные».

— Неправильно пишут, — спокойно отпарировал Восьмаков. — Это две разновидности работы. Объединять их через тире нелепо. Это, извините, все равно как говорить «брюки тире пиджак».

— «Папиросо тире сигарета», — ехидно откликнулся старший техник-лаборант, у которого были перманентные теоретические разногласия с Петром Петровичем.

— Вот именно, — не уловив зубоскальства в словах Славки, солидно подтвердил Восьмаков. — В данном случае мы имеем две обособленные разновидности работ, и подобная путаница в терминологии затушевывает специфику их индивидуальных экономических субстанций. Затрудняет теоретическое выявление их существа. Кстати, классики экономической науки упоминают только о строительных работах и ничего!.. (палец Петра Петровича многозначительно вскинулся вверх)… ничего не говорят о монтажных работах.

— Так их же тогда не было, Петр Петрович… Сто лет назад о монтажных работах и понятия не имели.

— Это, Алексей Федорович, извините, не аргумент, — снисходительно улыбнулся Восьмаков. — Сто лет назад, как вам известно, и о коммунизме писали как о призраке. Но предвидели его, предвосхищали его победное шествие по земному шару.

— Так то же коммунизм, — беспомощно воскликнул Лешка, досадуя, что ввязался в разговор с Восьмаковым. — Мы же о монтажных работах говорим.

— В огороде бузина, в Киеве дядько, — плеснул Курочкин керосинца в костер. — Я иду на хоккей, ты кушаешь компот… Не говорили классики о монтажных работах.

— Вот именно, товарищ Курочкин, — похвалил Восьмаков старшего техника-лаборанта. — Следовательно, надо внести ясность…

— Да что вы, Петр Петрович, завели о каких-то пустяках, — просительно сказала Инна. — Что мне еще делать, Леша?

— Нет, Инна Александровна. Я позволю себе не согласиться. — Петр Петрович вышел на середину комнаты. — Научная терминология — далеко не пустяки. Это, если хотите, основа теории, ее стержень… А предвидение, Алексей Федорович, не определяется только масштабами понятий. Если могли предвидеть грандиозное, тем более могли предвидеть и малое. Если малое не предвидели…

— …следовательно, его не может быть, — довольным голосом продолжил Славка мысль старшего научного сотрудника. Курочкина порой изумляла деревянная логика Восьмакова. — Чистота терминологии и научное предвидение — это, Инка, определяющие факторы существования человечества… Слушай, Замараева, вдруг твою третью шубу тоже не предвидели? Следовательно…

Славка так же, как и Восьмаков, уткнул палец в потолок. Глаза его нахально смеялись.

— Некогда же мне, ребята, — взмолилась Инна Александровна. — Мне ведь уходить надо.

— Ничего, потерпишь, — успокоил ее Славка. — Я не знаю точно насчет твоей шубы, но твою сегодняшнюю примерку наверняка история не предвидела. Так что, пожалуйста, не ворошись.

— Раздельное осмысливание названных вами, Алексей Федорович, работ предопределяет весьма важные теоретические обстоятельства…

— Можно завтра, Петр Петрович? — приложив руку к груди, попросил Лешка. — Давайте завтра поговорим.

Петр Петрович оскорбленно прошелся насчет такта, уважения к старшим и, наконец, элементарного чувства здравого смысла, отсутствующего, к сожалению, у нынешней молодежи. Ему, Восьмакову, особенно непонятно, что молодые люди так невнимательно относятся к научному багажу опытных работников. Игнорируют ценнейшие мысли старших.

Лешка покорно склонил голову, изображая раскаяние и признание собственных недостатков.

Петр Петрович возвратился к рабочему столу, отодвинул ящик картотеки и нервно достал чистый, как первый снег, лист бумаги.

В двенадцатой комнате переглянулись. Было ясно, что через несколько дней руководство института получит докладную записку, аргументированную ссылками на первоисточники и цитатами. В ней будет настоятельно высказана научная мысль о необходимости очередного уточнения терминологии в области экономики строительства. Будет изложено требование писать «строительно-монтажные работы» не через глубоко ошибочный дефис, имеющий, как известно, соединительное значение, а через разделительный союз «и» — «строительные и монтажные работы».

Инне Замараевой, получившей наконец задание от Лешки, так и не удалось уйти на примерку. В комнату вошел Харлампиев. Он собирал подписи общественности института в поддержку очередного заявления о назначении ему персонального оклада.

— Подпишитесь, Инна Александровна, — коротко и безапелляционно сказал он старшему инженеру, протягивая большой лист с двумя заковыристыми подписями и авторучку. — Вот здесь, справа, в столбик.

— Так я же не профорг, — отчаянно воскликнула Инна Замараева, которой не только не давали удрать в ателье, но и губы покрасить. — Я же не в месткоме…

— Скромничаете, уважаемая Инна Александровна, — кокетливо сказал Харлампиев и шевельнул крупным носом, формой напоминающим ковш малогабаритного экскаватора «Ковровец». — Вы же активно участвуете…

— Так это же на общественных началах! — возразила Инна и решительно выхватила из сумочки тюбик с губной помадой. На лице ее было явно написано желание черкнуть помадой жирный крест на петиции Харлампиева. — Это же совсем другое дело. При чем здесь ваше заявление?

Инна была права. Ее активное участие в комиссиях месткома объяснялось причинами, не имеющими никакого отношения к назначению персональных окладов.

В праздничных комиссиях Инна Замараева состояла потому, что обожала любые праздники, любила ощущать их задолго до того, как они наступали. Ей нравилось до хрипоты спорить об оформлении институтского зала к новогоднему веселью или первомайским торжествам, организовывать самодеятельность и договариваться со знакомыми джазистами. Она любила, как рачительная хозяйка, распределять месткомовские и личные средства сотрудников на упоительные затраты праздничного товарищеского ужина, изыскивать для этого скрытые резервы в виде собственноручно замаринованных маслят, квашеной капусты и соленых огурцов.

В спортивных комиссиях Инна участвовала потому, что у нее были шикарные импортные комплекты спортивной одежды и потрясающие японские купальники.

Высшим же наслаждением в общественной деятельности являлось для Инны Замараевой участие в комиссиях по разбору персональных проступков членов профсоюза. Здесь ярко проявлялась глубина и чуткость ее души, умение понять провинившегося сослуживца и страстное желание решить всякое дело только по правде, по чистой правде.

Поддержать заявление о персональном окладе пенсионеру-экономисту Инна не пожелала.

— Не состою же я в месткоме, — вновь повторила она, хватаясь на эту фразу, как за спасательный круг.

— Но вы же самая активная общественница, — с угрозой в голосе сказал Харлампиев и на всякий случай загородил дверь. — Не имеете права так бездушно относиться. Местком уже высказался по моему вопросу.

— Что же он решил? — заинтересовалась Инна, для которой каждая новость была прежде всего новостью.

Харлампиев раскрыл папку, где у него были подлинник и копия заявления с равнодушной визой руководителя сектора о поддержке заявителя, копия письма подшефного колхоза и выписка из решения внеочередного заседания местного комитета профсоюза.

В выписке было сказано, что вопрос о назначении персонального оклада старшему экономисту товарищу Харлампиеву С. П. не входит в компетенцию местного комитета и должен решаться руководством института. Если руководство положительно решит данный вопрос, то местный комитет протестовать не будет. Еще в решении было отмечено, что товарищ Харлампиев С. П. имеет двадцатитрехлетний стаж члена профсоюза, что у него отсутствует задолженность по членским взносам. С точки же зрения его производственной деятельности и морального облика местный комитет к товарищу Харлампиеву С. П. на данный момент никаких претензий не имеет.

— Почему «на данный момент»? — настороженно спросила Инна Замараева.

— Гончаренко настоял. Мы с ним в одном подъезде живем… Подпишите, Инна Александровна.

— Гончаренко воздержался, а мне хотите подсунуть, — возмутилась старший инженер Замараева, сообразив, как отделаться от подписи. — Может быть, вы через неделю с женой разведетесь, а мне потом за вас отдуваться? Бросите бедную женщину…

— Что вы, Инна Александровна! — изумился Харлампиев. — Разве такое возможно!

Этот грех Харлампиев не мог принять на себя по той причине, что совершить его было невозможно. Дражайшая половина держала пенсионера-экономиста столь надежно, словно их брачные узы были освящены вселенским собором.

В допенсионной жизни Элеонора Тихоновна Харлампиева имела редкую гражданскую специальность — комендант мужского общежития. Проработав по избранной, как пишут в автобиографиях, специальности два десятка лет, она в совершенстве овладела методом воспитания неустойчивых, неорганизованных и шатающихся представителей этой половины человечества. Суть метода состояла в том, что малейшие отклонения от установленных лично ею, Элеонорой Тихоновной, житейских норм выносились на суд общественности. Свои навыки она успешно применяла для воспитания мужа. В летнее время выходила для этого на балкон, зимой же выскакивала на лестничную площадку. Громогласно высказав претензии в адрес супруга, она вдобавок еще выталкивала (в буквальном смысле этого вульгарного слова) Харлампиева пред грозные очи общественности, собирающейся на женские крики о помощи. Подобный метод воспитания действовал так же безотказно, как счетчик электроэнергии. Даже мысль о попытке обидеть бедную женщину была органически чужда Харлампиеву.

— Скажете тоже невесть что, — застенчиво повторил он. — Бросить женщину!

— «В нашей жизни всякое случается»… — пропела Инна Замараева, повернулась спиной к ходатаю за персональным окладом и принялась подкрашивать губы, несколько утратившие свежесть на пройденном жизненном пути. Этим делом Инна занималась, как всегда, обстоятельно, памятуя ту мудрую заповедь, что губная помада в умелых руках тоже является оружием.

Харлампиев понял, что подписи признанной общественницы института он под своей петицией не увидит.

— Ладно, придете и вы ко мне что-нибудь подписывать, — изрек он туманную угрозу и освободил выход из комнаты.

Инна Замараева удалилась на примерку.

Розалия Строкина, к которой Харлампиев также обратился за подписью, не решилась на такой ответственный шаг в силу врожденной робости и неусыпной тревоги за благополучие многодетного семейства, имеющего легкомысленного отца и супруга.

Славка и Лешка, выразившие желание поставить подписи под петицией о персональном окладе, не были допущены к такой важной бумаге. В глазах Харлампиева они выглядели зелеными малявками и не подходили под высокую категорию «общественность института».

На просьбу Харлампиева откликнулся Петр Петрович Восьмаков. Он вообще любил подписываться под бумагами, когда представлялась возможность. В данном же случае он ставил подпись с глубоким значением. Он выражал таким образом не только полную поддержку просьбы заслуженного товарища, но и демонстрировал внутренний протест руководству института, недопустимо относящемуся к инициативным и опытным работникам, имеющим в прошлом несомненные заслуги.

Петр Петрович вынул суконку, почистил перо авторучки и с большим вниманием поставил под петицией подпись. Четкую и строгую, без завитушек и росчерков — П. Восьмаков. Харлампиев промокнул подпись и ушел из двенадцатой комнаты.

— Слушай, Леша, а как фактические затраты будем считать? — спросил Славка. — Выборочку придется сделать… Розалия, малодушный индивидуум, давай арифмометр!

Петр Петрович Восьмаков склонился над бумагой и вывел заголовок:

«Директору института доктору

технических наук Бортневу В. П.

Старшего научного сотрудника

к. э. н. Восьмакова П. П.

Докладная записка

О необходимости срочной замены псевдонаучного, теоретически не обоснованного термина «строительно-монтажные работы»…»

Так в здоровом теле института родился вирус.

Интеллигентный и отзывчивый директор, умеющий разговаривать по двум телефонам сразу, не подозревал, что в ближайшее время вместе с очередной входящей почтой на его стол приползет новый бумажный крокодил. Что он разинет пасть и потребует немедленного ответа. Что на сей раз верный Лаштин не подставит по некоторым соображениям собственную грудь на пути этого бумажного земноводного.

Такова участь всех руководителей учреждений и организаций. Они, как дельфийская пифия, должны давать ответы на вопросы всяческого свойства, ползущие из сумрачных глубин руководимых ими коллективов. Причем не в пример простодушным грекам, устно обращавшимся к затуманенной парами прорицательнице, высокообразованные подчиненные заковывают заявления и докладные записки в броню аргументации, уснащают батареями справок, копий и ходатайств общественности. Сопровождают угрозами насчет возможного срыва плановых сроков, экономического ущерба и последствий бюрократического отношения к насущным нуждам, молодым кадрам и государственным интересам.

Пифии было легче. Она отвечала иносказательно и не в письменном виде, поэтому всегда могла вывернуться из затруднительного положения. Руководитель же свое решение обязан написать и заверить подписью.

Глава 12. Готовьте совет

В приемной томилась жгучая брюнетка, обтянутая импортным, смело укороченным платьем. После окончания историко-архивного института брюнетка желала заниматься экономической наукой. Она терпеливо ждала в приемной, так как трезво понимала, что единственным шансом положительного решения ее вопроса является личный визит директору.

Из угла в угол расхаживал рослый аспирант с пузатым портфелем. Он исподтишка бросал квалифицированные взгляды на брюнетку в ажурных чулках и жалел, что не работает еще директором института.

У стены подремывал розовый от свежего бритья пенсионер с папкой в руках. Он пришел с предложением по искоренению приписок в строительстве. По его расчетам, такие приписки составляли четырнадцать целых и восемьдесят три сотых процента заработной платы. Пенсионер предлагал повысить строителям заработную плату на самовольно приписанные ими проценты и таким мероприятием с корнем ликвидировать эту застарелую болезнь. Он надеялся, что предложение заинтересует дирекцию института и его зачислят на временные два месяца работы, разрешенные пенсионным законом.

Поодаль сидело еще человека четыре неопределенных посетителей. В дверь то и дело заскакивали сотрудники института, чтобы выяснить настроение начальства, подать на подпись бумаги, покурить и узнать последние новости.

С утра секретарша заперла директора в кабинете, и теперь только стихийное бедствие могло заставить ее открыть двойную, звуконепроницаемую дверь.

— Василий Петрович просил не беспокоить… У него срочное задание… Да, оттуда, — секретарша машинально тыкала пальцем в том направлении, где люди привыкли видеть небо. — Никого пока не принимает… Ничего, подождете.

Телефоны надрывались набатным звоном. Секретарша снимала трубки и в присутствии посетителей, ожидающих аудиенции, безбоязненно творила грех, за который, как утверждают церковники, на том свете заставляют лизать раскаленную сковороду.

— Нет… Неизвестно, когда будет.

— Уехал в академию, Николай Афанасьевич… Да, обязательно доложу. Позвоните через пару часиков.

— Нет его!.. Я же вам русским языком сказала. Нет и не будет!

В перерывах секретарша успевала регистрировать бумаги, перекидываться репликами с приятельницами, заглядывающими в приемную, слушать свежие анекдоты, рассказываемые на ушко суфлерским шепотом, и сосать ментоловые карамельки, так как она очередной раз бросала курить.

Василий Петрович Бортнев, уединившись в кабинете, как поэт-декадент в башне из слоновой кости, размышлял, как поступить с тремя заявлениями, отложенными после просмотра вчерашней почты.

Бортневу хотелось вершить только добрые дела. Даже колоссальная перегруженность служебными обязанностями, часто встречающиеся на жизненном пути проявления хищнических инстинктов отдельных представителей человечества не могли вытравить этого желания.

Василий Петрович перечитывал отложенные бумаги и не мог придумать, как же в данном конкретном случае ему остаться добрым.

К Петру Петровичу Восьмакову, чья очередная докладная записка лежала на столе, Бортнев не питал не только ненависти, но и самой элементарной антипатии. Более того, Восьмакова ему было жаль, как бывает жаль заблудшую человеческую душу. Было бы спокойнее, если бы Петр Петрович не писал заявлений насчет чистоты терминологии. Возился бы, старый хрыч, тихо-мирно со своей картотекой по экономике строительства. Людям время берег, в библиотеке сутолоку ликвидировал. Ему бы аккуратно платили заработную плату, давали бы возможность заниматься производственной гимнастикой и посещать теннисную секцию. Так и дожил бы до почетной кончины. Сколько бы добрых слов на гражданской панихиде сказали, сколько венков принесли. А картотеку бы институт взял в наследство. Заново бы отлакировали ящики и поставили в читальный зал для общедоступного пользования.

Пожилой уже человек Петр Петрович, а вот зудит и зудит, как комар над ухом. Причиняет людям беспокойство. От Василия Петровича Бортнева он плохого слова не слышал. Зачем же в ответ на такое отношение платить ехидными бумаженциями?

Бортнев, специализируясь по вопросам строительной механики, неплохо смыслил в проблемах экономики строительства. Он понимал, что докладная записка Восьмакова настолько никчемна, что ее стыдно представлять даже на рассмотрение научного кружка студентов-первокурсников экономического института. Публичное обсуждение ее навлечет позор на седины старшего научного сотрудника, дискредитирует его кандидатский диплом и ни в чем не убедит самого Восьмакова.

Полдесятка подобных заявлений уже лежало без ответа в нижнем ящике директорского стола. Василий Петрович хотел по привычке сунуть туда и новую докладную, но воздержался.

Петр Петрович не поймет искренних побуждений директора института. Не получив ответа на докладную, он, как бывало уже не раз, кинется искать справедливости за стенами института и разразится бумагами в инстанции. В них он дотошно перечислит исходящие номера погибших в директорском столе ценнейших предложений по совершенствованию терминологии. Это обстоятельство даст ему возможность употребить такие сокрушающие слова, как бюрократизм, честь мундира, бездушие, теоретическая неграмотность и прочие синонимы, рожденные развитием цивилизации и повышением уровня образования.

Затем он потребует расследования вопиющих фактов, и Василию Петровичу Бортневу опять придется писать длинные объяснения и маяться на заседаниях комиссий, где Восьмаков будет беспощадно вскрывать его недостатки.

За добро, посильно распространяемое на окружающих, Василий Петрович желал получать добро. Но увы! Это не всегда случалось, приносило Бортневу жесточайшие разочарования, а последнее время порой даже удерживало от свершения добрых поступков…

Когда человек напряженно ищет выход из создавшегося положения, он всегда его найдет. Это драгоценное качество головного мозга обеспечивает полеты в космос, ежегодное совершенствование мод женской одежды, получение жилплощади и дальнейшее развитие делопроизводства.

Василий Петрович вспомнил, что неделю назад местный комитет критиковали за недостатки в организации научных конференций по проблемам экономики строительства.

Это идея! Заявление Восьмакова надо вынести на обсуждение теоретической конференции, организованной по линии производственного сектора местного комитета.

Это лишит Восьмакова возможности обвинять руководство института и общественные организации в невнимательном отношении к его научным предложениям. И спасет от позора его седую голову. Научно-теоретическая конференция профсоюза, естественно, будет проходить в нерабочее время. Поэтому с широкой аудиторией Восьмакову не удастся встретиться. Десятка два человек, которые местком при полном напряжении сил организует на это мероприятие, Петр Петрович минут через пять вгонит в устойчивую дремоту, и они останутся совершенно безразличны к тонкостям экономической терминологии.

В решении конференция одобрит в целом положения докладчика, выскажет мнение о полезности исследований по таким интересным и малоразработанным вопросам, а также отметит ценную инициативу местного комитета и познавательное значение проведенного мероприятия. После этого участники бездарно проведенного вечера спокойно разойдутся по домам.

В двери просунулась благородная седина секретарской «бабетты».

— Маков звонит. Будете разговаривать?

Разговаривать с непосредственным министерским начальством Бортневу по обыкновению не хотелось. Он вздохнул и приказал секретарше соединить.

— Вячеслав Николаевич, рад вас приветствовать… Закрутился совсем… Да, такая уж нагрузка… «Спартачок»-то сегодня опять играет. Безусловно, нащелкает… Три — один, как минимум… Какая справка? Ах та, что вы Зиновию Ильичу возвратили? — Бортнев переложил трубку от одного уха к другому. — Не удалось, Вячеслав Николаевич, приписочку снять, — признался он и покосился на докладную Жебелева, полученную со вчерашней почтой. — Вы же знаете, этого товарища не просто уломать. Лаштин с ним часа три разговаривал и без толку… Может быть, вы его к себе пригласите?.. Нет, при чем здесь «спихотехника»? Просто я думаю, что ваше положение… Понятно, свое предложение снимаю… Жебелев мне вчера по этому вопросу новую докладную записку представил. Требует рассмотреть на ученом совете… Очень несвоевременно? Не понимаю, Вячеслав Николаевич. Это же научный вопрос!

Начальственный баритон в трубке превратился в взволнованный тенор.

Прижав плечом к уху запотевшую трубку, Бортнев поставил коробок спичек и ловко прикурил сигарету.

Наконец начальство выговорилось, и Василий Петрович получил возможность вести двусторонний разговор.

— Понятно, Вячеслав Николаевич… Конечно, демократией надо руководить. Нет, на самотек не пустим. Но ученый совет собирать придется. Надо выносить на обсуждение… Правильно, но есть вещи, которые взаперти не удержать. Это же наука, и я, как директор института, считаю своей обязанностью… Что, вопроса нет? В этом я не убежден. Да, ответственность решения я себе представляю… Безусловно, революцию устраивать не будем. Все, что можно смягчить… Но от рассмотрения вопроса не уйти… Я все обдумаю. Разрешите вам завтра подробнее доложить.

Маков разрешил. Василий Петрович положил трубку на рычаги и, услышав в аппарате знакомый щелчок, отключавший его от внешнего мира, облегченно вздохнул и принялся перечитывать докладную записку Жебелева.

Да, ковырнул Николай Павлович, как говорится, под ребро. Умница мужик, ничего не скажешь. Этот не будет острые углы обходить.

Василий Петрович перечитывал логичные и обоснованные строчки докладной записки. Просматривал приложенные расчеты с колонками цифр, разбирался в формулах экономической эффективности, разглядывал графики и диаграммы.

С привычным сожалением Бортнев подумал о своем суматошном директорстве, о невообразимой текучке, которая с головой втянула его в бумажную трясину. Подумал о своей неоконченной рукописи по теории решения пространственных, статически неопределенных систем, в которой вырисовывались оригинальные выводы. Монография была начата пять лет назад, когда Бортнев, работая, как и Жебелев, рядовым руксеком, провел интересные исследования. Их надо было доработать. Но на шее висело руководство институтом, висел стопудовый камень.

Бортнев оценил предложение Жебелева о ликвидации ненужных ограничений по применению в строительстве металлических конструкций. Слишком уж этот сборный железобетон раструбили. Но он понимал и последствия докладной записки, если ей дать «зеленую улицу». Безобидное на первый взгляд предложение Жебелева ставит под сомнение ответственный документ, утвержденный коллегией министерства.

То-то Маков тревожится. Он же был одним из активных создателей этого документа. Он и Лаштин запевалами были. Два года на этом документе как на коне ехали, а вот теперь Жебелев нацелился их из седла выбить.

Бортнев вздохнул, с усилием потер лоб и подумал, что и его собственная подпись имеется на докладной записке Лаштина о замене металлических конструкций железобетонными. Не станешь же теперь оправдываться, что докладную ему под горячую руку подсунули, а он, доктор технических наук, директор института, не разобрался толком и подмахнул. Прав Маков, переворота нельзя устраивать. Вопрос надо свести в русло обычного отчета сектора по обычному научному исследованию. Так, чтобы не протыкать дыру, а умело чиркнуть бритвочкой и дать этой трещинке расти самой. Тогда и ажиотажа не будет, и вопрос не застрянет на месте.

Если безоговорочно подтвердить на ученом совете правоту Жебелева, значит, открыто выступить против линии индустриализации строительства только с ориентировкой на сборный железобетон. В таком переплете кое-кому не поздоровится. Маков первый в лужу сядет. Он громче всех в эту дуду дудел. В научном отношении Маков ноль без палочки, но мужик он цепкий, защищаться будет изо всех сил. Он, уж конечно, вытянет на свет божий ту докладную записку, с которой вся эта показуха началась.

Материалы Жебелева на профсоюзную конференцию не сплавишь. Здесь фактура другая. Да и Николай Павлович — мужик упрямый и с характером. Он на полпути не остановится.

Вот ведь закавыка! Надо очень хорошо продумать, как пропустить материал через ученый совет.

Василий Петрович поправил очки и ткнул пальцем в кнопку звонка.

— Есть ко мне народ? — спросил он секретаршу.

— Когда его нет, Василий Петрович?

— Запускайте по одному.

Первой в кабинет проникла химическая брюнетка. Она мило поздоровалась и уселась так, чтобы выгодно оттенить гибкую фигуру. Ее коленки, обтянутые ажурным плетением, оказались в центре внимания при таком ответственном разговоре. Затем она изложила скромную просьбу, подкрепив ее застенчивой улыбкой.

— Но ведь ваша специальность несколько иного плана, — возразил Василий Петрович, повертев в руках новенький темно-синий диплом. — Не по профилю нашего института.

— Я буду очень стараться, — горячо пообещала брюнетка и подалась вперед верхней половиной хорошо развитого корпуса. — Я отдам все силы…

«Отдаст», — мысленно согласился Бортнев и с грустью подумал о проклятой занятости, которая не позволяет ему и часа выкроить, чтобы провести иной раз разговор в спокойной обстановке.

— Приношу извинения, но вынужден вас огорчить, — сказал Василий Петрович и возвратил просительнице диплом. — Ваша специальность, к сожалению, не вписывается в профиль экономики строительства.

Аспиранту Бортнев в три минуты утвердил индивидуальный план, а пенсионера-рационализатора переадресовал Лаштину, в принципе одобрив его взгляд на необходимость систематических рационализаторских поисков.

Со всеми остальными посетителями Василий Петрович расправился так же деловито и быстро.

«Демократией надо руководить», — вспомнил он один из любимых афоризмов Макова. Что ж, здесь имеется рациональное зерно. Именно за этот кончик следует ухватиться, чтобы спокойно размотать жебелевский клубок.

Ученый совет поможет достойно выбраться из экономической западни, куда Бортнев так опрометчиво сунул нос, подписав докладную записку Лаштина. Ученый совет — это представительная и авторитетная организация. Три четверти состава совета — лица, в институте не работающие. Так что в необъективности или предвзятом подходе их не упрекнешь. В то же время Бортнев, как председатель совета, имеет возможность активно руководить обсуждением вопроса.

«Демократией можно руководить», — мысленно перефразировал Бортнев афоризм министерского начальства и пригласил ученого секретаря.

Иван Михайлович Казеннов явился с объемистой папкой, на которой было написано: «К докладу». В папке постоянно находилось десятка два бумаг, требовавших решений директора института, которые тот не хотел принимать. Со временем бумаги в папке ветшали, и Казеннов систематически заменял их новыми, ожидающими решений. Но и этим новым было предназначено бесследно умереть в папке ученого секретаря. Содержимое папки перманентно обновлялось, никогда не уменьшаясь в объеме. Всякий раз, посещая директора, Казеннов приносил эту папку, чтобы наглядно продемонстрировать отягощенность собственной персоны грузом нерешенных вопросов.

Но на этот раз Бортнев снова не позволил ученому секретарю раскрыть папку «К докладу».

— Будем созывать внеочередное заседание ученого совета, — огорошил он Казеннова.

Иван Михайлович поинтересовался повесткой предстоящего совета.

— Рассмотрим записку Жебелева по сборному железобетону в промышленном строительстве, — сказал директор. — Он предлагает снять ограничения в применении металлических конструкций.

Ученый секретарь растерянно встал, суетливо выхватил из кармана авторучку, крутнул ее пальцами и положил на стол.

То, что он услышал от Бортнева, было незнакомым и пугающим. Деятельность ученого совета благодаря неусыпному вниманию дирекций и лично ученого секретаря была стабилизирована в четких рамках. Ученый совет работал спокойно и надежно, как часы с электрическим заводом. Присуждал кандидатские степени и звания старших научных сотрудников, выдвигал кандидатов в члены-корреспонденты, поддерживал ходатайства о присуждении уважаемым людям званий заслуженных деятелей науки и техники, утверждал темы диссертаций и оппонентов, представлял трехмесячные и полугодовые отпуска для завершения работ по диссертациям, чествовал юбиляров и творил много других добрых дел.

Все склочные вопросы, касающиеся срыва работ по плановым темам, недостатка научного уровня выполненных исследований, а так же инициативные предложения сотрудников института переадресовывались ученым секретарем на рассмотрение секций совета или оперативно создаваемых комиссий и рабочих групп.

Поэтому члены совета — люди, прямо сказать, даже не второй молодости — аккуратно являлись на заседания, охотно выступали, единогласно голосовали и расходились, довольные проведенным временем.

Теперь же директор института решил положить на мирный стол ученого совета, покрытый зеленым заседательским сукном, мешок с бенгальским тигром. И вежливо попросить доверчивых ученых развязать завязочки на мешке.

Все это как в зеркале отразилось на встревоженном лице ученого секретаря.

— Прошу прощения, Василий Петрович, — спотыкающимся тенорком начал Казеннов, но директор остановил несомненно мудрое предложение о передаче данного вопроса на рассмотрение секций ученого совета.

— Иного выхода нет, — сказал Василий Петрович. — Придется ставить на совет.

Казеннов покорно склонил голову и взял авторучку. Ощутив в руке верное и надежное оружие, он обрел всегдашнюю собранность и деловитость.

— На самотек такое заседание пускать нельзя ни в коем случае, — многозначительно сказал Бортнев.

Казеннов поддакнул. Директор мог не говорить таких тривиальных слов. Ученый секретарь не пускал на самотек ни одного заседания совета. Наоборот, он убежденно и отчетливо представлял, что именно для этой цели существует его высокооплачиваемая должность. Казеннов был честным и деятельным тружеником науки и не хотел напрасно получать заработную плату.

Он детально разработал методику проведения заседаний ученого совета. Процедура была сложна и ответственна, как межобластные соревнования в городки. Более того, в ней не существовало так называемых мелочей.

Иван Михайлович никогда не забудет конфуза, случившегося на первом же организованном им заседании совета. По неопытности он допустил тогда две накладки. Забыл поставить звонок председателю совета, и Бортневу пришлось как управляющему ЖЭКом, стучать карандашом по графину. И не забронировал у стола, покрытого зеленой скатертью, место уважаемому доктору наук. Доктор провел заседание на жестком стуле в третьем ряду, куда его оттеснили физически более сильные и напористые до нахальности кандидаты наук. Уважаемый член обиделся и два месяца не приходил на заседания совета.

Теперь же Казеннов вносил в организацию каждого заседания творческое начало, опыт, внимание и доскональное знание разносторонней человеческой психологии.

Прежде всего требовалось умело создать повестку дня заседания. Лишь люди, никогда не выполнявшие ответственной работы ученого секретаря, считают по наивности, что повестка заседания представляет простое перечисление вопросов.

Далеко не так. Повестка — это хорошо продуманный документ, в котором находит первоначальное выражение стратегия и тактика предстоящего заседания.

Главный вопрос — как этого «бенгальского тигра», выращенного Жебелевым, искусно упаковать среди прочих безобидных вопросов, чтобы с первого взгляда он казался смирным котеночком с розовой ленточкой. Нельзя допустить, чтобы у членов совета возникло преждевременное любопытство и они заранее выработали собственное мнение, ибо общеизвестно, что на любом заседании всего сговорчивее человек без собственного мнения.

Как показывает практика работы всех ученых советов, обычно лишь два-три его члена могут без предварительной подготовки выступить по существу рассматриваемого узкого научного вопроса. Такое положение делает остальных участников высокого научного форума покладистыми и миролюбивыми. Во время заседания они многозначительно покачивают головами, чертят на листах бумаги орнаменты коринфских капителей, геометрические фигуры или математические формулы, шепотом переговариваются друг с другом, присоединяются к мнению предыдущих ораторов и голосуют за резолюцию, предложенную председателем совета.

Предварительное же ознакомление с обсуждаемым вопросом всегда приводит к нежелательным последствиям. То члены совета выискивают в тезисах какую-нибудь фразу, которая не корреспондируется с высказанными ими лет пять назад научными концепциями, то начинают задавать каверзные вопросы, а то и хуже — вылезают на трибуну, чтобы высказать удивление по поводу непродуманного выражения, употребленного докладчиком или предыдущим оратором.

Начинается хаос. Заседание становится неуправляемым, как склока в переполненном трамвае. В запальчивости ученые люди могут наговорить друг другу такое, что месяца три будут чесать затылки, приносить взаимные извинения и на каждом совете выступать со справками по ранее состоявшемуся выступлению.

Казеннов ушел к себе и через час принес формулировку основного пункта повестки предстоящего заседания ученого совета. Она звучала так: «К вопросу о возможной эффективности отдельных параметров сборности в перспективе применения железобетонных конструкций в промышленном строительстве с учетом суммарных затрат их составляющих, а также коэффициентов принятых капитальных вложений».

— Не дотумкают, — убежденно сказал Иван Михайлович. Как кандидат филологических наук, он считал допустимым в соответствующей обстановке употреблять иногда выражения современного городского фольклора.

— В таком плане и готовьте, — согласился директор. — С Жебелевым формулировку согласуйте, чтобы потом недоразумений не было.

— Все будет в ажуре, Василий Петрович, — довольно сказал ученый секретарь. — Первым поставим вопрос о перспективном плане подготовки научных кадров высшей квалификации.

— Это же на пять минут.

— Зато звучит как! — возразил секретарь.

— Звучит, — согласился Бортнев. — Пожалуй, вы правы… Заявления о предоставлении отпусков для завершения диссертаций есть?

— Пять, — коротко ответил Казеннов, растопырив для наглядности пальцы.

— Ставьте все… Вот и будет в самый раз. Заседание проведем через две недели. Времени на подготовку достаточно.

Когда Казеннов ушел из кабинета, Василий Петрович решительно пододвинул к себе третью бумагу. Это было заявление старшего экономиста Харлампиева о назначении персонального оклада. Бумагу обильно украшали визы. К заявлению могучим проволочным зажимом были приколоты хвалебный отзыв председателя подшефного колхоза и коллективное ходатайство общественности института. Под ходатайством стояло одиннадцать подписей. Среди них Бортнев узнал четкий почерк Восьмакова и закорючку старшей машинистки, возглавлявшей ячейку Красного Креста и Красного Полумесяца.

Бортнев перечитал заявление и нахмурился. Харлампиева следовало вызвать в кабинет и сказать ему, что элементарное нахальство не причисляется к выдающимся познаниям или особым заслугам работника. Было бы значительно полезнее, если бы товарищ Харлампиев обратил свою инициативу на овладение начальными знаниями в области экономики строительства, в которой, откровенна говоря, он разбирается пока, как известное по поговорке животное в неких тропических фруктах.

Но по врожденной деликатности Василий Петрович стеснялся столь прямолинейно открывать подчиненным сотрудникам глаза на их недостатки. Он хотел надеяться, что стремительный рост общественного сознания поможет в конце концов невеждам осознать, что они невежды, а дуракам — что они дураки.

Кроме того, Бортнев по опыту знал, что при попытках откровенных объяснений по тонким и деликатным вопросам возникают нежелательные эксцессы. Дураки смертельно обижаются и начинают категорически отрицать врожденную неполноценность. Нахалы грубят и пишут анонимки, а лентяи искренне раскаиваются, в сердечном волнении пускают слезу так обильно, что их приходится успокаивать валерьянкой, а то и укладывать на диван с таблеткой валидола под языком.

Поэтому для случаев, когда подобное заявление все-таки проникало на директорский стол, у Василия Петровича был разработан особый метод, заимствованный в основе из исторического примера осады в Смутное время Смоленской крепости, где осаждающие истратили под стенами всю силу.

Василий Петрович размашисто начертал на заявлении Харлампиева резолюцию кадровику с просьбой подготовить материал «для подхода к решению вопроса».

Кадровик института был толст, умен и изворотлив. Всю жизнь он посвятил любимому делу. Он сидел на кадрах в системе мясной и молочной промышленности, на лесозаготовках и в финансовых органах. Десять лет и половину здоровья он отдал кадровой работе в системе торговли. На склоне лет, ощущая, что его силы основательно подорваны, он перешел на кадровую работу в научно-исследовательский институт, полагая, что здесь он не встретит тех несознательных членов общества, которые чаще всего попадаются кадровикам, милиции и судебно-прокурорским работникам.

Кадровик понимал, что его спину руководящие товарищи иногда используют в тех же целях, что и лобовую броню танков. Более того, ему нравилось получать бумажки с резолюциями начальства, похожими на крики утопающих. В этих случаях он мог проявить опыт, творческий блеск своей профессии, показать ее ювелирную тонкость.

Таких пиратствующих элементов, как Харлампиев, кадровик топил в бумажном море. Подсовывал для заполнения разного рода анкеты. Если анкету заполняли на машинке, он требовал переписать от руки. Если заполняли от руки, он заявлял, что чернила должны быть фиолетовые. Если писали фиолетовыми чернилами, он огорчался и говорил, что бюрократы из министерства принимают анкеты по персональным окладам, заполненные только черными чернилами. Затем он вежливо просил представить справки с места жительства, с места предыдущей работы, с места, предшествующего месту предыдущей работы, справки из поликлиники и характеристики, относящиеся к периоду обучения в средней школе.

При такой постановке дела легкомысленный претендент на персональный оклад месяца за три сбрасывал десяток килограммов веса, приобретал одышку от затяжного бега по инстанциям и наживал нервную депрессию. Он начисто утрачивал нахальство, вырабатывал подобающий просителю заискивающий тон и почтительность перед лицами, занимающимися сложными кадровыми вопросами.

Обычно большинство претендентов сникали на полпути и забирали обратно необоснованные заявления.

Но попадались и волевые экземпляры, которым удавалось осилить эти бумажные барьеры. Они довольно посмеивались, думая, что подходят к заветному финишу. Но тут их поджидал жестокий удар. Напоследок кадровик требовал представить подлинник документа о среднем образовании. Лица, получившие дипломы о высшем образовании, считали, что в этих условиях документы о среднем образовании утратили практическую ценность. По наивной логике они полагали, что получение высшего законченного образования само по себе свидетельствует, что данное лицо имеет среднее образование. Поэтому ненужные аттестаты зрелости, дипломы об окончании техникумов и другие аналогичные бумаги либо легкомысленно утрачивались, либо засовывались в такие дыры, где обнаружить их могли лишь археологи или дипломированные архивные работники.

«Для подхода к решению вопроса», — перечитал Бортнев собственную резолюцию и вспомнил вдруг затасканный анекдот про директора, который писал на заявлениях «удовлетворить» разными карандашами.

Невесело усмехнулся, вызвал секретаря и отправил бумаги Харлампиева в отдел кадров.

— А мне, пожалуйста, чаю… И покрепче, если можно.

Глава 13. Незапланированный посетитель

Министерский коридор был бесконечен. По обеим сторонам его с угнетающей равномерностью темнели прямоугольники дверей. По коридору неторопливо шла тоненькая девушка в голубом платье с кружевным воротником и остроносых туфлях-лодочках. Плетеный кожаный поясок польского происхождения весьма удачно подчеркивал натуральную стройность ее талии. На голове возвышался пшеничный тюрбан, напоминавший сегодня не свежеиспеченную халу, а надраенный латунный котелок, перевернутый вверх дном. В руках она держала современного вида папку из зеленого пластика с застежкой-«молнией» и целлофановым карманчиком.

Лиде Ведуте нужен был министр. С меньшим по чину, вроде начальников отделов, заведующих секторами, заместителей и начальников главков, она решила не разговаривать. Не для того она тащилась почти сто километров на автобусе, не для того надела выходные туфли и утром минут сорок возилась с прической. Не для того она выпросила у Коршунова нарядную папку, чтобы говорить с какой-нибудь шушерой.

Лида должна была найти правду, должна добиться справедливости. Добиться, чтобы стройучастку выплатили квартальную премию, которую зарезал трест, хотя там знали, что перерасход фонда заработной платы произошел не по вине участка.

Еще Ведута решила высказать министру кое-какие мысли, накопившиеся за время работы плановиком строительного участка, по поводу практики планирования, экономического стимулирования и прочих рычагов, о которых так складно пишут в газетах и журналах.

Лида реально представляла, если она преподнесет эти мысли в своей обычной манере говорить, то начальство может и выставить ее из кабинета. Коль такому суждено случиться, так пусть это произойдет в высоком кабинете. Падать, так с настоящего коня!

Допуская подобную возможность, Лида предусмотрительно изложила собственные мысли на бумаге и подкрепила соответствующими документами. Если высказаться не дадут, то она в письменном виде представит, отдаст под расписку за входящим номером.

Лида шла по коридору, читала таблички, извещающие о рангах тех, кто сидел за филенчатыми дверьми, и робость невольно охватывала ее.

Из дверей то и дело вылетали щебечущие создания, наряженные в нейлоны и джерси, с распущенными волосами, с челками и локонами, блестящими от набрызганного лака. Голубое платье Лиды по сравнению с их одеяниями выглядело, как изделие райпромкомбината на выставке венгерских мод. На ножках этих созданий красовались лакированные с бантами туфельки со срезанными носками, утолщенными каблуками и замшевые ботфорты со змеистыми лентами «молний» на голенищах.

Лиду они не удостаивали даже любопытными взглядами. Словно она была бестелесным существом, занесенным в министерский коридор из прошлого века.

Отлично выбритые мужчины в пиджаках со всевозможными разрезами обращали внимание лишь на стройные ножки Лиды. От платья с кружевным воротником взгляд их тускнел и утрачивал заинтересованность, а начес на голове вызывал снисходительные насмешки. Ведуте вдруг стало одиноко и неуютно в незнакомых коридорах и захотелось поскорее вернуться на строительный участок.

Поэтому, увидев табличку, извещающую, что за сей дверью находится приемная первого заместителя министра, Лида сделала себе уступку. В конце концов первый заместитель министра почти то же самое, что министр. Не зря же в отличие от прочих заместителей, он именуется первым.

Лида открыла дверь и оказалась в просторной комнате, отделанной дубовыми лакированными панелями. Квадратные окна украшали шелковые драпировки цвета летнего кавказского неба.

Слева выступал тамбур с массивной дверью, обитой коричневым пластиком. Возле тамбура, за столом, уставленным телефонами, ящиками с разноцветными карточками и ровненькой стопкой папок, сидела одна из тех особ с лакированными волосами, которых Лида видела в коридоре.

Ведута поздоровалась и сказала, что ей нужно поговорить с первым заместителем министра.

— Пожалуйста, — сказала секретарь и показала розовым пальчиком на противоположную от тамбура дверь. Там висела табличка «Старший референт».

Лида благоразумно решила, что в каждом учреждений свои порядки, и шагнула к указанной двери.

Старший референт вежливо встал, усадил Лиду на стул, спросил ее фамилию, имя и отчество и тут же записал на бумажку, поинтересовался местом работы и должностью. Выслушав просьбу, он поправил карандаши в стаканчике, а затем вежливо и убедительно, называя Лиду по имени и отчеству, разъяснил, что разговаривать ей с товарищем первым заместителем министра, к сожалению, не представится возможным. Ни сегодня, ни завтра, ни через месяц. Товарищ первый заместитель министра занят делами, имеющими государственное значение, и он вряд ли сможет уделить время вопросу выплаты квартальной премии строительному участку. Конечно, если уважаемая (старший референт покосился на бумажку) Лидия Захаровна настаивает на встрече, то у товарища первого заместителя министра есть часы личного приема. Но предварительно надо записаться на прием и оставить ему, старшему референту, заявление с кратким изложением вопроса. Это заявление он доложит товарищу первому заместителю министра, и, если тот сочтет нужным, Лидию Захаровну письменно известят, когда ей необходимо явиться на прием.

Старший референт был розоволик и приглажен, словно перед работой по нему основательно прошлись электрическим утюгом с пароподогревателем. На его костюме не было ни единой морщинки, узел галстука казался отлитым на галантерейной фабрике. Из карманчика пиджака выглядывал ровненький кончик цветастого платка. Даже часы на руке у него были плоскими, словно и их пригладили утюгом.

Объяснив порядок личных аудиенций у товарища первого заместителя министра, референт встал, давая понять, что разговор окончен.

«Нет уж, дудки», — подумала Лида Ведута, ощутив, как холодеют кончики пальцев.

Подумать только, Лида сама, по собственной воле согласилась вместо министра разговаривать с простым первым заместителем, так ей и тут хотят палку в колеса сунуть! Этот приглаженный бюрократ желает, видите ли, выставить ее за дверь. Не выйдет! Не родился еще на свете тот человек, который помешал бы сделать то, что она задумала.

У Лиды похолодели не только кончики пальцев, но и нос. Это было верным признаком злости. Конечно, злость не очень похвальное качество, но иной раз не мешает как следует разозлиться. У Лиды злость активизировала жизнедеятельность организма, повышала волевой тонус, позволяла сконцентрировать силы в целенаправленный, прошибающий все преграды сгусток энергии.

Лида повторила, что ей нужно говорить с первым заместителем министра именно сегодня. Ни завтра, ни послезавтра и тем более через месяц ее такой разговор не устраивает. Кроме того, явилась она в министерство в рабочее время, и к вечеру ей надо успеть возвратиться на участок, чтобы передать в трест дневную сводку.

— Николай Фомич из планового отдела строго за сроками следит… А вопрос у меня тоже государственный. Так можете и доложить — по государственной важности вопросу.

Референт растерянно зашелестел бумагами. Он глубоко верил в нерушимость установленного порядка личных аудиенций. Он три года работал на ответственной должности старшего референта и привык, что после объяснения посетителям порядка приема у руководства те поднимались и послушно покидали приемную. Подавленные строгостью и сложностью процедуры личных аудиенций, они писали заявления с кратким изложением вопросов. Эти заявления старший референт направлял в соответствующие управления и отделы министерства. Там многие из них получали решение, что уменьшало хлопоты старшему референту и смягчало занятому сверх головы первому заместителю министра обстановку личных приемов.

— Я же вам русским языком объяснил, — раздельно и с достоинством повторил референт. — Порядок есть порядок.

— А я вам говорю, что у меня не личный вопрос, а государственный.

— Это квартальная премия — государственный вопрос? — ядовито усмехнулся референт. — Не надо меня вводить в заблуждение.

— У меня, кроме премии, другие вопросы есть.

— Так доложите.

— Ну да, так я вам и буду все выкладывать. Время попусту тратить. Пропускайте меня добром, а то вам же будет хуже.

Розовое лицо старшего референта стало багроветь. Он вздернул головой, как туго взнузданная лошадь. Из-под приглаженного отворота выбился острый кончик крахмального воротничка. Референт в горячке оставил без внимания беспорядок в собственном костюме. Пальцы его нервно сунулись в ящик стола и выхватили сигарету, хотя при посетителях он никогда не курил. Глаза у Лиды хитренько и довольно поблескивали.

— Ну, знаете ли, — референт чиркнул спичкой, сломал ее и еще больше возмутился. — Если первый встречный…

— Это я, значит, первый встречный? — запальчиво перебила Ведута. — Это меня вы первой встречной назвали? Меня, советского гражданина, комсомолку, работника системы министерства?

Голос ее взвился таким возмущенным порывом, что референт опасливо покосился на дверь и забыл прикурить сигарету.

— «Первый встречный», — не унималась Лида, хорошо усвоившая в разговорах с бригадирами и линейными прорабами, что нападение — это лучшая форма защиты. Голос ее звенел неподдельным гневом от оскорбления, нанесенного референтом. — Дайте мне телефон парткома!

У старшего референта стал смываться со щек румянец. Мог ли он подумать, что такая зеленая пигалица с находчивостью опытного склочника ухватится за неосторожно вылетевшее слово и примется поднимать невинную оговорку на принципиальную высоту.

С нее взятки гладки. Ниже строительного участка не спустишь. А вот старшему референту надо быть предельно осмотрительным. При таком звонке обязательно вызовут для объяснения. Укажут на нетактичность при приеме посетителей, на недостаточное внимание к людям… Вроде бы и ничего страшного, но в жизни большие неприятности порой начинаются с мелочей. Старший референт разглядел под нахмуренными бровками посетительницы волю укротителя тигров и одержимость паломника, следующего в Мекку.

Он встал и принес Лидии Захаровне глубочайшее извинение за случайное выражение, смысл которого, к сожалению, был превратно понят ею. Он высказал искреннее огорчение, что недооценил всей важности ее просьбы. Единственным побудительным мотивом его действий было желание понять суть дела, ибо его помощь также могла быть полезной. Коль скоро он оказался нескромным и Лидия Захаровна непременно желает изложить вопрос лично товарищу первому заместителю, он, разумеется в порядке исключения, приложит все усилия, чтобы Лидия Захаровна была сегодня принята.

Он заправил под пиджак воротничок, открыл блокнот и аккуратно переписал туда данные о посетительнице. Затем попросил Лиду подождать пять минут и вышел из комнаты.

Этого времени ему хватило, чтобы ввести в курс случившегося секретаршу и дать указание, как поступить с назойливой посетительницей.

Возвратившись, референт сказал Ведуте, что в два часа товарищу первому заместителю министра, вероятно, предоставится возможность принять Лидию Захаровну.

— Сейчас одиннадцать, — мягко улыбаясь, добавил он. — Вы можете пока погулять… В два часа прошу явиться на прием.

«Вот так-то, чухлома, — подумал старший референт, отлично знающий, что в два часа первый заместитель министра должен уехать на ответственное заседание. — Отучу тебя нос задирать… «Телефон парткома». Нет, мы эти штучки-дрючки знаем… Я с тебя спесь собью».

«Выпроводить меня, голубчик, надеешься, — в свою очередь, подумала Лида, ни капельки не поверившая в крутую перемену настроения отутюженного референта. — Фигушки тебе… И шагу из приемной не сделаю».

— Я лучше подожду, — сказала она. — Что-то устала, пока ехала. Еще до автобуса пешком шла… Я лучше подожду в приемной.

— Как вам угодно, Лидия Захаровна, — любезно ответил старший референт. — Извините, но я должен вас покинуть. Срочные дела.

Лида прошла в приемную и уселась там в уголке. Через секунду из своего обиталища выскочил старший референт. Он с такой поспешностью замкнул дверь своего кабинета на ключ, что догадка Лиды превратилась в уверенность.

Высокие, похожие на купеческую стеклянную горку часы с двумя гирями мерно раскачивали маятник. Отбивали четверти часа, половины и целые часы. Лида терпеливо сидела в углу, поглядывая на дверь с коричневым пластиком, за которую она обязательно должна была проникнуть. Если в два часа ее не примут, она такой тарарам наделает, что бедному старшему референту за месяц каши не расхлебать. Ему небо с овчинку покажется. Он внукам закажет обманывать посетителей, являющихся из глубинки на прием к начальству. «Первого встречного» она ему на всю катушку размотает.

Секретарша разговаривала по телефону, исчезала за дверью, вызывала сотрудников, отправляла с курьером бумаги и незаметно поглядывала на тихую девочку в немодном платье и туфлях, которые уже два года никто не носит. И прическу ей надо переменить. К ее лицу пойдет широкий зачес набок с мелкой челочкой. Не понимает, дурашка, какую из себя конфетку может изобразить. Личико у нее весьма пикантное, кожа — как атлас…

Секретарше было за сорок. Но об этом знали лишь она и начальник отдела кадров. Все остальные давали ей не больше тридцати пяти. И, уж конечно мало кто представлял, что у такой молодой женщины есть дочь, первокурсница института, до странности похожая на эту тихую и наивную девушку, скромно сидящую в углу.

Старший референт велел сказать в четырнадцать часов посетительнице, что товарища первого заместителя министра срочно вызвали на совещание.

Секретарше не хотелось быть участником низкого надувательства. По ее мнению, это был совершенно недопустимый стиль работы. Что же ты за мужчина, если не можешь справиться даже с наивной девчушкой! Убедить ее, разъяснить, направить в соответствующий отдел, помочь. Не обижать человека беспардонным враньем, а сказать прямо и честно, что заместитель не примет ее.

В приемную заскочила приятельница секретарши, и они принялись вполголоса обсуждать новую кофточку какой-то Ларисы Алексеевны, самолично ею связанную.

— Шерсть импортная, — воодушевленно рассказывала приятельница, — и вязка выпуклой резинкой. Чудо!

— Как это выпуклой? Веерком, что ли?

— Нет, именно выпуклая, — настаивала приятельница. — У нее свой способ, в секрете держит.

— Какой же тут секрет, — откликнулась из угла заскучавшая Лида. — Это же очень просто — выпуклая резинка… Первую петлю снять, а дальше чередовать две лицевые и две изнаночные.

— Как, как? — дружно заинтересовались приятельницы.

Через несколько минут Лида уже растолковывала с помощью карандашей и бечевки для канцелярских надобностей секреты ручной вязки. Не только выпуклой резинки, но и «путанки», «мережки» и «паутинки».

В час дня секретарша махнула рукой на указание старшего референта, ушла за дверь с коричневым пластиком и доложила первому заместителю министра, что в приемной с самого утра ждет девушка, приехавшая с периферийного строительного участка, где она работает плановиком, по очень важному и срочному делу.

— По экономическим рычагам, Иван Лукич, — на свой риск уточнила она. — Молоденькая и очень застенчивая. Слово сказать боится… Примите ее, Иван Лукич… Вадим Алексеевич велел ей ждать, а в два же вы на совещание уедете… Издалека она.

— Издалека, издалека, — проворчал заместитель, просматривая исписанный лист блокнота. — В тринадцать часов обещал снабженцев принять… Четыре дня уже добиваются.

— Подождут еще… Они же опять насчет увеличения штата, а девушка про экономические рычаги… Потом они здешние, а она со стройучастка…

— Со стройучастка, со стройучастка, — словно передразнивая секретаршу, сказал заместитель, тоже работавший на стройучастке четверть века назад. — Плановик, говорите?

Секретарша подтвердила. Иван Лукич почесал возле уха толстым красным карандашом и решительно вычеркнул стройку из блокнота.

— С утра человек в приемной, а вы небось и стакана чаю не догадались предложить, — сварливо сказал, он. — Пусть заходит.

Глава 14. Подул ветер

С первого взгляда заместитель министра показался Лиде похожим на бригадира бетонщиков Завьялова с их участка. Такой же маленький, как Завьялов, и седой. С морщинистым покатым лбом и набрякшими мешочками под глазами. Особенно похож нос — шишкой, вроде картофелины. И глаза под мохнатыми бровями маленькие и острые, с хитрыми искринками в глубине. Завьялов только очки не носил.

Это помогло Лиде побороть робость, нахлынувшую на нее, когда она притворила за собой дверь кабинета.

Ведута довольно связно изложила свою просьбу.

— Премию, значит, явились выколачивать? — спросил заместитель министра и кольнул Лиду сквозь очки шильцами глаз. — На сей счет положение есть, закон. Я его изменить не волен.

— Так неправильный же он, — страстно сказала Ведута, для убедительности прижав к груди стиснутые кулачки. — Совсем он для нас неправильный. У нас же такого крана нет, чтобы эти колонны монтировать. Затраты ведь лишние получаются. В два и одну десятую выше плановых. Разве это от нас зависит? Вот поглядите! Она выхватила из папки бумаги, проворно обежала стол заместителя и развернула перед ним ведомость.

— Вот фактические, — Лида напористо ткнула пальцем в колонку цифр, — а вот плановые.

— Погодите, не тараторьте над ухом, — остановил Лиду Иван Лукич. — Я ведь тоже немного в цифрах разбираюсь. Дайте-ка посмотрю… Так… Верно. А амортизацию крана почему на две машино-смены посчитали? Он же у вас в одну смену работал… Да еще раскрутили на весь месяц. Для таких колонн ему от силы пять дней работы.

— Так у нас же аренду трест механизации из расчета двух смен берет. Насчитали за все время, что кран у нас находился, — стала оправдываться Лида, смущенная тем, что заместитель министра углядел натяжку в ведомости. — Куда же нам эти затраты относить?

— На убытки полагается относить, раз не сумели работу крана организовать. Прежде чем такой кран брать, надо было фронт работ подготовить, а у вас шиворот-навыворот… А потом все грехи на себестоимость монтажа списываете… Чем же вам железобетонные колонны не по нутру?

— Тяжелые они очень, Иван Лукич, — сказала Лида, довольная тем, что заместитель министра перевел разговор. — Вот у меня расчет фактических затрат. По малогабаритным укладываемся в сметные нормы, а по крупногабаритным прямо прорва какая-то. Вот расчет только по трем элементам: по колоннам, по подкрановым балкам и по фермам.

— Почему именно эти конструкции выбрали?

— Да так… Просто под руку подвернулись, — туманно ответила Лида, не желая уточнять, что эти конструкции выбраны не случайно. Выбраны они по просьбе некоего младшего научного сотрудника, который три дня назад специально приезжал для этого на строительный участок, задержался в конторе до конца работы, затем проводил Лиду в дом с голубыми ставнями, познакомился с ее мамой, съел весьма калорийный ужин и уехал с последней электричкой.

— Глядите, какой на них несем убыток, — продолжала Лида, развертывая на столе калькуляцию за калькуляцией. — И что за дуралей такие махины придумал в железобетоне проектировать? Головой же надо соображать, где можно железобетон пускать, а где нельзя. Всякое же дело проще простого до глупости довести… Пословица еще такая есть, что заставь дурака богу молиться, так он и лоб разобьет.

«Застенчивая, — ухмыльнулся Иван Лукич, вспомнив слова секретарши. — Такой «застенчивой» на узкой дорожке не попадайся».

— Я еще доберусь, кто эти колонны придумал делать, — разгорячившись, продолжала Лида. — Сосчитал бы сначала с карандашом в руках да о кранах сообразил… У нас на весь трест один пятидесятитонный кран, а такие махины на трех участках монтируют. Нет, заставить бы этого умника самого на монтаже покряхтеть…

— А вы считаете, что не кряхтели? — неожиданно рассердился заместитель, снял очки и устало потер глаза. — Не то еще монтировали… После войны домны целиком поднимали… Будто вы одни в Грохотове герои.

— Мы, конечно, не герои, — Лида сбавила тон. — Только голова у нас есть. Что хорошо, а что плохо — сообразить тоже можем. Не в премии же в конце концов дело. По правде же надо смотреть! Сколько по всей стране таких участков, как наш?.. Тысячи! Вот и прикиньте, много или мало таких лишних затрат вылезает.

«Много», — мысленно согласился с Лидой первый заместитель министра, не один десяток лет проработавший на больших и малых стройках и вот теперь сидевший в высоком и ответственном кабинете, куда пролезла-таки эта настырная и головастая девчушка.

— С одной стороны здесь, товарищ Ведута, смотреть нельзя, — Иван Лукич надел очки и придвинул к себе калькуляции. — Стоимость монтажа — это одна сторона дела. Может быть, мы проигрываем здесь, но зато крупно выигрываем на изготовлении…

— А транспорт? — перебила Лида заместителя. — Мы же их за его пятьдесят километров возим… Вы бы послушали, как водители ругаются. При такой езде МАЗа всего на три месяца хватает. Это тоже надо прибавить. У меня, конечно, данных по транспорту нет, но по правде же их тоже следует приплюсовать к убыткам.

— По правде, по правде, — проворчал Иван Лукич. — Небось дорог не сделали, возите по ухабам… Подъездные пути для стройки — первое дело. Не то вам еще шоферы говорят.

Правильно этот плановик бастует. Не все со сборным железобетоном продумали, когда решали вопрос. В самом деле, тащим железобетон в каждую дырку. Взять, к примеру, эти колонны. Раньше их металлическими делали, сам монтировал. А теперь — сплошное обетонирование, Снизу, с боков и сверху. Египетские пирамиды иной раз возводим. Сборный железобетон — и никаких гвоздей! Кирпич устарел, не прогрессивно, не модно! Как разбогатевшие купчики, иной раз направо и налево махаем. Ну ладно, есть сборный железобетон в городах, в районах сосредоточенного строительства он тоже найдется… А в других местах? Сто пятьдесят километров — пустяк… Иной раз возим за две тысячи километров, да еще с перевалками. Такую махину в глубинку не шуточки провезти. Там, бывает, и телега едва проезжает, а нужно этакую штуковину доставить. Десять раз пуп надорвешь…

Иван Лукич взъерошил пятерней редкие, пепельного цвета волосы и подумал, что правильно сделал, приняв эту задиристую и толковую дивчину. Все, что у нее за душой было, напрямик выложила, без всякого стеснения. Не очень много пока за душой накопила, но и тут есть над чем призадуматься. Без всякого деликатничаний и вежливых оговорок ткнула эта синица его, заместителя министра, уважаемого и опытного строителя, в нерешенный вопрос. Все бы такие на прием приходили. А то явится экземпляр с папочкой в руках. В плечах сажень, кулачищи по полпуда, а сам: «…с одной стороны» да «…с другой стороны», «имея в виду», «позволю напомнить»… Как леденцы тебе в рот сует. Толком иной раз и не разберешь, что проглотил.

— Можете мне оставить калькуляции, товарищ Ведута? — спросил Иван Лукич.

— Могу, пожалуйста… Я их в пяти экземплярах сделала.

— Зачем же так много? — удивился первый заместитель министра и совсем по-домашнему почесал шишковатый нос.

— Знала, что потребуется, — ответила Ведута, снова умолчав о том, что в первую очередь калькуляции потребовались некоему младшему научному сотруднику. — А насчет премий как же?

— Насчет премии худо, — вздохнул Иван Лукич. — Чаем вот могу угостить, а насчет премии — извините. Не могу закон нарушать… Да и в отношении машино-смен в следующий раз поточнее калькулируйте…

Когда принесли чай, Ведута снова попросила:

— Может быть, линейному персоналу подпишете… Без административно-управленческого… Линейному и монтажникам. Они же совсем зря страдают.

— И им, голубушка, не подпишу, не извольте гневаться, — весело откликнулся Иван Лукич и помешал ложечкой в стакане. — Пейте чай. Это единственная материальная выгода, которую вы унесете из моего кабинета. Вам с лимоном?

— Все равно.

— Значит, с лимоном… И сахару три куска?

— Можно и три, — ответила Лида, прижимая к стенке стакана тоненький ломтик лимона. — С лимоном вкуснее, конечно… Калькуляции взяли, а премии не подписываете. Я три вечера после работы эти калькуляции составляла.

Голос ее обидчиво дрогнул.

Иван Лукич засмеялся и, поблескивая очками, сказал, что за калькуляции он может ей презентовать еще один стакан чая с лимоном.

Лида поняла, что премию у этого хитрого дядечки ей выбить не удастся.

Из кабинета заместителя министра Лида вышла без четверти два. Первое, что она увидела, было обескураженное лицо старшего референта.

Секретарь доложила референту, что у Ивана Лукича случайно оказалось «окно» и он принял девушку. Теперь старший референт изнывал от желания узнать, о чем же первый заместитель министра сорок минут разговаривал с безвестным плановиком строительного участка.

«Съел?» — ехидно подумала Лида, проходя с каменным лицом мимо почтительно посторонившегося референта. Придя в себя, референт кинулся было вдогонку за Ведутой, но на полпути его остановил тренькнувший звоночек. Секретарь сказала, что Иван Лукич просит референта к себе.

Лида сердечно попрощалась с секретаршей и отправилась на строительный участок. Ехала и думала, что Коршунов, которому сей обещала «вырвать премию», теперь не преминет ее подколоть. Но разве Лида виновата, что заместитель оказался таким докой, словно сам работал плановиком участка. Вообще, товарищ Коршунов, если берете в аренду кран, так будьте добры обеспечить ему фронт работ. Пять смен кран работает, а за пятьдесят аренду платим… Потом из-за вас плановику краснеть приходится… В чужом глазу, как мама говорит, любую соринку высмотрим, а у себя бревна не замечаем. Нет, товарищ Коршунов, так дело не пойдет! Плановик теперь и пятака в отчетных документах не натянет, не надейся, пожалуйста!

Правильно, что Иван Лукич премию не подписал. Не стал государственные денежки по ветру пускать. До денег все охочи, а вот наладить работу так, чтобы все как на конвейере было, на это у нас времени не хватает…

В министерстве «подул ветер».

Первым учуял его старший референт, получив указание размножить в тридцати экземплярах калькуляции затрат на монтаж сборных железобетонных конструкций колонн, подкрановых балок и ферм, осуществляемых неприметным подмосковным строительным участком.

В тридцати экземплярах документы размножались лишь в тех случаях, когда вопрос готовился на коллегию.

Референт долго и внимательно читал калькуляции, тужась сообразить, в чем здесь изюминка. То, что изюминка была, он не сомневался. Но найти ее не мог. Что же будет рассматривать коллегия? Рядовые бумажонки… Трудозатраты, машино-смены, такелажные работы, еще всякие фигли-мигли в рублях и копейках?

Референт решил посоветоваться с Маковым. Он мужик тонкий, сообразит, что к чему. Старший референт не любил принимать поспешных решений. Новости он до поры до времени старался держать при себе, выдавал их с толком и нужным людям. Но сейчас у него не было выхода.

— На коллегию приказано готовить, — сообщил Макову старший референт, развернув перед ним калькуляции. — Такая мура, а коллегия заниматься будет.

Вячеслав Николаевич внимательно ознакомился с калькуляциями. Нет, здесь была не мура. Если фактические расходы по монтажу крупногабаритных колонн, подкрановых балок и ферм в два с лишком раза превышают плановые, значит, применять их убыточно. Заменить же их можно только металлическими. Чего доброго, возникнет вопрос об изменении документа, в создании которого Маков принимал непосредственное участие. Сначала приписочка Жебелева, потом разговор с Бортневым, который не захотел оставить предложение Жебелева без рассмотрения на ученом совете. Теперь эта калькуляция… Надо что-то предпринимать.

Старшему референту Маков сказал, что ничего серьезного здесь не видит.

— Так, второстепенный иллюстративный материал к какому-нибудь основному вопросу… Конечно, фактическая стоимость монтажа некоторых деталей превышает плановую, но вряд ли это существенно. В общей сумме капитальных вложений это сущие копейки… Махнем завтра на футбол?

— Махнем, — согласился референт и, успокоенный, унес злополучные ведомости.

Оставшись один в кабинете, Маков попросил соединить его с Лаштиным.

— Слушаю вас, Вячеслав Николаевич, — зарокотал в трубке знакомый басок. — Здравия желаю.

— Ты себе здравия пожелай, — перебил Маков рассыпчатую тираду Зиновия Ильича. — Мне сейчас кое-какие калькуляции показали. На коллегии собираются представлять. Они, между прочим, подтверждают, что применение сборного железобетона не всегда экономически оправдано. Чуете, куда вопросик заворачивается?

— Понимаю, Вячеслав Николаевич, — не очень бодро откликнулся в трубке Зиновий Ильич. — Я, между прочим…

— Вы, между прочим, всегда активно ратовали за замену металлических конструкций железобетонными. Вы, между прочим, подавали руководству министерства докладную записку на сей предмет. И проект инструкции сочинили…

— Прошу прощения, Вячеслав Николаевич, — голос в трубке окреп и протестующе зарокотал, — вы же меня поддержали в данном вопросе.

— Как же мне не верить нашей экономической науке? — усмехнулся Маков. — Вы исследования проводите, эксперименты ставите. Я науке, Зиновий Ильич, верю, и очень жаль, если мне придется разочароваться в правильности научных поисков подведомственного мне института. Когда у вас ученый совет по докладной Жебелева? Через неделю? Хорошо… Очень важно провести его до коллегии. Вы меня понимаете?

— Конечно, Вячеслав Николаевич, я всегда был уверен в вашей поддержке.

— Это теперь просто необходимо, Зиновий Ильич. Я убежден, что проводимая нами принципиальная линия всемерного внедрения сборного железобетона правильна, и я ее буду защищать. Надеюсь, что институт активно поддержит меня в этом вопросе. В конце концов имеется решение коллегии, и мы просто обязаны обеспечить его безусловное и точное исполнение.

— Конечно, Вячеслав Николаевич, — с готовностью откликнулся Лаштин. — Все сделаем, что от нас зависит.

Маков положил трубку и подошел к окну. За стеклом был тихий осенний день, мягкий и прозрачный. По улице мчались пестренькие стайки машин, по тротуарам текли вольные, живые потоки людей.

Вячеславу Николаевичу стало вдруг тоскливо. Устал он от этой сумасшедшей работы по руководству научно-исследовательскими институтами. Тяжелое дело. Тут тебе и экономика, и строительная физика, и предварительно напряженный железобетон, и санитарная техника, и экспериментальные проекты жилых домов, и акустика, и всякая другая научная всячина, которую порой без разбега и не выговоришь.

На такой должности, будь человек хоть три раза профессором, у него все равно голова кругом пойдет.

Вячеслав Николаевич побарабанил пальцами по оконному переплету и впервые с затаенной опаской подумал, что вдруг он выбрал шапку не по себе.

Организационную работу он, конечно, в руках держит надежно. Но ведь, кроме нее, в институтах, как опара на тяжелых дрожжах, чуть не каждый месяц всходят одна за другой всякие теории. Поди разберись в них, сообрази, стоящее это дело или мыльный пузырь, как иногда оказывается. Письма тоже подваливают, что плановая тема, мол, в процессе разработки оказалась бесперспективной, математические методы поголовно стали внедрять…

Вот и Жебелев теперь со своим предложением ломится. Уж тут-то, казалось бы, чего изобретать? Все решено, все утверждено коллегией. С другой стороны — не дурак ведь Жебелев, чтобы на стенку лезть…

Глава 15. Казеннов против Жебелева

Иван Михайлович, мягко придыхая на гласных и ритмично подчеркивая аллитерирующие согласные, прочитал Жебелеву формулировку его доклада на ученом совете: «К вопросу о возможной эффективности отдельных параметров сборности в перспективе применения железобетонных конструкций в промышленном строительстве с учетом суммарных затрат их составляющих, а также коэффициентов принятых капитальных вложений».

Николай Павлович привстал на стуле.

— Как, как?

«Значит, правильно, — довольно подумал Казеннов, — сам докладчик с ходу ухватить не может».

Ученый секретарь снисходительно поглядел на руководителя сектора, не оценившего логичной и отточенной формулировки вопроса, и повторил ее.

— Это на каком же языке? — прищурившись, спросил Жебелев.

— Обычный научный язык, — улыбнулся Казеннов, — ясный и простой… «К вопросу…»

— Погодите, Иван Михайлович, — попросил Жебелев. — Тут же так закручено, что черт ногу сломит.

— Что вы, батенька мой, — горячо возразил ученый секретарь. — Все же очень легко понять. Объяснить вам?

— Валяйте, — разрешил Николай Павлович, у которого глаза вдруг стали веселыми. — Валяйте… Может, и в самом деле пойму.

— Например, «К вопросу…», — сказал Казеннов и разъяснил. — Это же элементарно понимается как подход к вопросу. Глядите!

Иван Михайлович схватил со стола мраморное пресс-папье и поставил на край стола. Затем он попятился, наткнулся на угол железного шкафа, потер ушибленное место и остановился.

— Вот это, к примеру, вопрос, — он указал пальцем на пресс-папье, — а вот здесь, к примеру я. Что же я должен сделать для исследования вопроса? Естественно, подойти к нему.

Казеннов сделал три крупных шага, протянул руку и взял пресс-папье с розовой промокательной бумагой, которому выпала честь служить наглядным пособием в разговоре двух кандидатов наук.

— Можно, конечно, написать и точнее, — продолжил Казеннов. — Скажем, «Некоторые аспекты подхода к вопросу…».

— Не надо точнее, — остановил Жебелев ученого секретаря.

— Я тоже так считаю. Я сторонник простых и понятных выражений… Значит, «К вопросу…» мы согласовали.

Николай Павлович кивнул, усмехнулся и подумал, что логика — сильнейшая наука человечества. Еще древние греки знали это. «Быстроногий Ахиллес и черепаха» — неплохо ведь было придумано.

— Дальше у нас «…о возможной эффективности», — продолжал ученый секретарь. — Это ясно?

— Ясно. Только слово «возможной» надо исключить. Вы же сторонник простых выражений.

— Вот именно, — подтвердил Казеннов. — Простых и объективных, Николай Павлович. Мы ставим на рассмотрение ученого совета принципиальнейший вопрос. Это обязывает нас быть предельно объективными. Если написать в повестке заседания так, как вы предлагаете, — «об эффективности», — значит навязать уважаемым членам ученого совета, что эффективность уже есть. А мы это должны еще выяснить в ходе обсуждения, установить, имеется она или нет. О том, чего нет, Николай Павлович, в ответственных документах писать не полагается. Повестка заседания ученого совета — это, извините, не научно-фантастический роман. Будет доказано наличие эффективности, тогда и будем писать «об эффективности». Пока же в интересах научной объективности я полагаю правильным написать именно так, как сформулировано: «…о возможной эффективности…»

«Во дает!» — в голове Николая Павловича вдруг выскочило восклицание, которым он когда-то выражал мальчишеское восхищение цирковым шпагоглотателем, канатоходцем или клоуном-трансформатором.

— Значит, согласовали… Пойдем дальше, — Казеннов промокнул батистовым платочком пот, проступивший на широком, без единой морщинки, лбу. — «…Отдельных параметров сборности в перспективе…» Почему я в данном случае считаю необходимым использовать в формулировке именно слово «параметры»?

Иван Михайлович открыл ящик стола и вытащил толстый, потрепанный от настойчивого употребления «Словарь иностранных слов».

— Пад… Пал… — палец ученого секретаря проворно побежал по страницам. — Ага, вот! «Пар»… Паразитизм… Дальше, значит… Параллакс… И вот «параметр». Постоянная величина, сохраняющая постоянное свое значение в условиях данной задачи. Вдумайтесь, Николай Павлович, — постоянная!.. Понимаете, с каким большим смыслом я употребил именно слово «параметр». Как никакое другое оно отвечает духу — я обращаю ваше внимание, — духу поставленного вопроса. Подчеркивает, что речь идет в данном случае не о какой-нибудь временной, переходящей, так сказать, финтифлюшке, а о глубинном и проблемном экономическом явлении, имеющем — я здесь снова акцентирую — постоянный характер.

«Во дает!» — опять подумал Жебелев и согласился с «параметром». Николай Павлович уже сообразил, что возражать против формулировки — это все равно что увязнуть в трясине. В институте насчет формулировок никто не перешибет Казеннова. Сейчас он снова блестяще доказывал это. Терять время на бестолковый спор не было никакого резона. Важно, что его докладную Бортнев без всяких проволочек выносил на рассмотрение совета и докладчиком назначил его, Жебелева. Когда Николай Павлович окажется на трибуне совета, он сунет к чертям собачьим все эти казенновские «параметры» и простым языком скажет, в чем суть вопроса. Чего же зря копья ломать.

Поэтому Николай Павлович не стал возражать, что его вопрос именно так будет сформулирован в повестке заседания совета. Тем более что Казеннов согласился выбросить из формулировки слова «…а также коэффициентов принятых капитальных вложений».

Этот пристегнутый в первом варианте наименования каламбур не имел никакого отношения к сути рассматриваемого вопроса. Казеннов это понимал и пристегнул его только для того, чтобы отстегнуть при согласовании формулировки. Таким испытанным методом ученый секретарь всегда обеспечивал полную демократичность обсуждения вопросов. Иван Михайлович Казеннов всегда в необходимой степени соглашался с доводами другой стороны. Он отстегивал то, что предусмотрительно было им пристегнуто, и собеседники расходились удовлетворенные друг другом.

После того как формулировка доклада была согласована, Казеннов перешел к следующему вопросу.

— Теперь, батенька мой, насчет рецензентов по вашему докладу, — бодро заявил он и выхватил из папки лист бумаги. — Желательно два рецензента — от науки и от практики. От науки есть предложение заслушать…

Иван Михайлович назвал фамилию ученого-строителя, известного молодому поколению главным образом по историческим разделам вузовских учебников.

— Он же давно на пенсии, — удивился Жебелев.

— Согласится, согласится, — успокоил его Казеннов. — Позвоним, попросим… Машину подошлем. Ему на совет проехаться одно удовольствие. Засиделся небось дома… Зато величина! Доктор, профессор! Такого рецензента каждому докладчику лестно иметь.

— Да, но Федор Юлианович никогда не занимался экономикой сборного железобетона, — возразил Николай Павлович. — Он проводил научные исследования по нормированию расхода материалов. Это же совершенно другая область.

Казеннов кивнул, откинулся на стуле и улыбнулся.

— Вы Генри Форда знаете? — отрывисто спросил ученый секретарь.

Жебелев дернул себя за мочку уха и сказал, что лично он с Генри Фордом незнаком, но кое-что о нем слышал.

— Вот именно — кое-что! — многозначительно продолжил Иван Михайлович. — Этот, с вашего позволения, капиталист, реакционер и жестокий эксплуататор, оказывается, как ни странно, был умный человек и дальновидный организатор… Так вот, Генри Форд, к вашему сведению, в сложных ситуациях, когда специалисты не могли найти решения, приглашал… Кого? Неспециалистов. Людей, так сказать, не отягощенных консерватизмом мысли и традиционными шаблонами подхода к вопросу…

— Погодите, Иван Михайлович, — остановил Жебелев ученого секретаря. — В таком случае еще лучше можно сделать. У меня есть знакомый доктор исторических наук. Давайте пригласим. Тут уж никакого отягощения не будет. И машину за ним не надо посылать — самостоятельно человек передвигаться может… Давайте пригласим исторического доктора!

Казеннов снова промокнул платком лоб, вынул из кармана трубочку с валидолом и покрутил ее в пальцах.

— Мы ведем серьезный деловой разговор, Николай Павлович, — с укоризной сказал ученый секретарь. — Не надо превращать его в фарс. Неужели вы не понимаете, что такой рецензент, как Федор Юлианович, обеспечит свободу в научной полемике. Он не будет навязывать совету собственное мнение.

«Вот именно, — подумал Жебелев. — Где же он его возьмет, чтобы навязывать».

— Он обеспечит на совете полную объективность обсуждения вопроса, — повторил Казеннов. — Конечно, он несколько отстал от современных научных проблем. Ему нужно помочь с подготовкой выступления.

— Кто будет помогать?

— Если бы вы взяли на себя организацию этой помощи… Не лично, конечно… Я был бы удовлетворен.

«Строкину к старику пошлю, — мысленно решил Николай Павлович. — Лучше бы Утехина, но тот мне самому понадобится… Пусть Розалия ему тезисы накропает. Глупости хоть по крайней мере не будет».

— Хорошо, мы поможем, — согласился Николай Павлович. — Кто второй рецензент?

— Вторым предлагается пригласить Курдюмова.

— Курдюмова? — удивленно переспросил Жебелев.

— Не самого, не волнуйтесь, — успокоил его ученый секретарь. — Сына… Талантливый молодой человек. Два года назад окончил институт и уже главный специалист технического управления министерства.

— Может быть, — уклончиво ответил Николай Павлович, прикидывая, почему выскочила столь неожиданная фигура второго рецензента. — Простите, Иван Михайлович, этот способный товарищ балку от колонны отличает?

— Ну что вы говорите, — Казеннов даже порозовел от смущения. — Я же сказал, что он главный специалист… Вы ведь различаете трамвай и троллейбус?.. У него тоже голова на плечах есть. Не забудьте, что это сын Курдюмова. Он небось еще в детском саду дома из кубиков складывал. Семья потомственных строителей! Зачем же быть предвзятым к человеку, которого вы в глаза не видели?

Против такого справедливого довода Жебелеву нечего было возразить.

— Кто ему выступление будет готовить?

— Что вы, Николай Павлович, — оскорбился Казеннов и порозовел еще гуще. — Я же доложил вам, что он способный человек. И речи об этом быть не может. Естественно, что за ним будет стоять ответственный орган, и он, разумеется, посоветуется в министерстве с кем найдет нужным.

«Вот где собака зарыта, — подумал Жебелев. — Сыну, значит, подскажут, что говорить. Колонну и балку он, конечно, различает. Но монтировать он их сам не пробовал. Проглотит то, что в рот положат, и в этом духе выскажется на совете. Хитро придумано. От науки тарантас, а от практики новехонький магнитофон… «Сына» из рецензентов не выкинуть. Если он за два года из инженеров в главные специалисты перебрался, значит, кое-чему выучился».

Предложение о привлечении рецензентом Курдюмова-сына исходило от Лаштина, которому эту кандидатуру подсказал Маков. По его словам, молодой Курдюмов — управляемый и перспективный товарищ. Вячеслав Николаевич взялся так организовать его выступление, чтобы на заседании ученого совета точка зрения министерства была изложена в нужном направлении. Жебелев этого не знал, но что-то интуитивно заставляло его воздерживаться от согласия на кандидатуру второго рецензента. Николай Павлович покосился на ученого секретаря и сказал:

— Хорошо, я согласен, но при одном условии.

— Слушаю вас, Николай Павлович, — встрепенулся Казеннов.

— В целях обеспечения объективности рассматриваемого вопроса… — Жебелев не заметил, что он заговорил языком ученого секретаря. Вероятно, сработал инстинкт, заставляющий человека обороняться тем же оружием, с каким на него нападают. — Я полагаю необходимым настаивать на привлечении третьего рецензента.

— Кого же персонально?

— Коршунова, — Николай Павлович вдруг вспомнил витиеватую подпись под бумагами, которые исправно привозил Утехин от своего институтского приятеля. — Начальника строительного участка инженера Коршунова Е. В. Способный товарищ, хорошо знает строительство. Тяготеет к экономической науке.

Конец Жебелев для убедительности присочинил, чтобы Казеннов с маху не отмел кандидатуру рецензента. Кажется, удачно получилось. По словам Утехина, его приятель вдоволь помучился со сборными железобетонными колоннами. В самый раз дать ему на совете высказаться.

— Начальник участка? — недоверчиво переспросил Казеннов, не имеющий представления, большая это шишка или маленькая — начальник строительного участка. Начальники ведь тоже разные бывают. Ученый секретарь знал, например, начальника санпропускника, который командовал тремя банщиками, знал одного начальника в снабженческой конторе, должность которого именовалась так: «начальник отдела при руководстве». У этого начальника реорганизации вообще всех подчиненных съели, остался, бедняга, один как перст.

Жебелев догадался и вывел Казеннова из затруднительного положения.

— Иначе — старший производительных работ.

— Прораб? — обрадованно переспросил ученый секретарь, и на душе у него стало легко.

Знакомство ученого секретаря с практикой грандиозного строительства, исследования научных проблем которого он творчески организовывал, исчерпывалось тем, что Иван Михайлович два невыносимо долгих года состоял членом правления жилищно-строительного кооператива. В результате он получил двухкомнатную угловую квартиру на солнечной стороне, второй этаж, с балконом. Кроме того, он прочно уяснил, что прораб — это небритый человек в ватнике и кирзовых сапогах, который вечно жалуется на недостаток кирпичей, отсутствие белил, пытается уговорить, чтобы приняли неструганые паркетные полы, безбожно опаздывает с графиком работ и все свои грехи сваливает на субподрядчиков и снабженцев.

Казеннов согласился на привлечение рецензента-прораба. Во-первых, это будет очень демократично, когда такой кондовый строитель, рядовой, так сказать, представитель миллионной армии, в клетчатой рубашке с розовым галстуком, появится на трибуне совета и по-простецки сказанет что-нибудь насчет раствора, белил и субподрядчиков. Во-вторых, Жебелеву надо в чем-то уступить, чтобы потом он не вздумал обвинять ученого секретаря в тенденциозном подборе рецензентов. Сам, батенька мой, выбирал. Полная была возможность предоставлена. Хочешь — академика, а хочешь — прораба. Тем более старшего. Вольному воля, полная, так сказать, демократия. В-третьих, при составлении годового отчета в разделе связи науки с практикой этого прораба можно подать как шоколадную конфетку. Новшество в работе ученого совета, смелый прогресс в организации научных исследований. А кто инициативу проявил?..

— Пожалуйста, — сказал Казеннов и с таким усердием и простодушием вписал в повестку заседания фамилию третьего рецензента, что Жебелеву стало даже неловко. Вроде он подкинул в башмак ученого секретаря натуральную колючку. Все-таки Иван Михайлович был в принципе неплохой мужик. Регулярно премии сектору визировал, формулировки писем в министерство шлифовал. Недюжинные способности человек к логическим доказательствам имеет… Клюнул, простая душа, на голый крючок, как глупый окунишка.

— Значит, рецензентов утрясли, — довольно сказал Казеннов.

— Утрясли, — еще более довольным голосом откликнулся Жебелев. — Теперь насчет приглашенных.

— Я полагаю, что здесь надо поскромнее. Зачем кадило раздувать? Члены ученого совета, сотрудники института… Ну и, скажем, из других организаций… двадцать человек.

— Сто двадцать, — поправил Жебелев, у которого в кармане лежал отработанный список приглашаемых на заседание ученого совета. В нем насчитывалось семьдесят четыре фамилии. Цифру сто двадцать Жебелев назвал из соображений, из каких снабженец, которому нужно две тонны кровельного железа, просит десять.

— Сто двадцать, — усмехнулся Казеннов. — Это вы, батенька мой, загнуть изволили… Новгородское вече хотите устроить. Тридцать человек самое большее.

В списке приглашенных Жебелев заранее решил не уступать. Чем больше людей выслушают его на совете, тем значительнее он получит поддержку. В этом Николай Павлович был убежден, так же как был убежден в своей научной правоте и своевременности постановки вопроса. Да и в большой аудитории резинового решения не протащишь. Не дадут. Доймут поправками и редакционными уточнениями.

Далее разговор ученого секретаря и руководителя сектора напоминал торг на лошадиной ярмарке. Словно один из них продавал подержанного мерина, а другой покупал его. Они убеждали друг друга, сердились на несговорчивость, апеллировали к совести, наконец, к элементарному здравому смыслу.

Казеннов уничтожил две таблетки валидола, а Жебелев нервно выкурил полдесятка сигарет. Потом они сошлись на золотой середине.

— Значит, семьдесят, — уточнил Николай Павлович, нервы которого в этой схватке оказались крепче.

— Почему же семьдесят? — вскинулся Казеннов. — Половина от ста двадцати — это, приношу извинения, шестьдесят.

— Сто двадцать мои да двадцать ваши — это сто сорок, — железным голосом сказал Жебелев. — Половина от ста сорока будет семьдесят. Арифметика, Иван Михайлович!

Семьдесят человек Жебелев официально пригласит на совещание, да человек тридцать придут по телефонным звонкам. В самый раз будет для первого случая.

Довольный таким оборотом дела, Николай Павлович согласился с ученым секретарем, чтобы его вопрос стоял вторым в повестке дня.

— Вторым так вторым, — сказал Жебелев. — Тезисы доклада я вам завтра пришлю.

— Договорились. Пожалуйста, завизируйте.

Когда Жебелев вышел из кабинета ученого секретаря, его слегка пошатывало. Николай Павлович с уважением посмотрел на табличку, где была указана высокая должность Ивана Михайловича Казеннова, и подумал о его многотрудной работе. Жебелев бы не согласился на нее ни за какие деньги. Один такой разговор наверняка отнимает у человека год жизни, а сколько разговоров ученому секретарю приходится вести…

В кафе против института Жебелев выпил две двойные чашки черного кофе и пришел в себя. Он с удовольствием возвратился в свою тесную каморку и занялся подготовкой к совету.

Прежде всего он вызвал младшего научного сотрудника Утехина и объявил ему, что его дружок, начальник участка Коршунов назначен официальным рецензентом по докладу на ученом совете.

— Женька? — удивился Утехин. — Не пойдет он… Его на канате к институту не подтащить.

— Надо, чтобы пошел, — твердо сказал Жебелев. — Надо, Леша, понимаешь… Ты мне это дело обеспечишь.

— У него же конец квартала, — взмолился Утехин, еще никогда не получавший от шефа столь трудного задания. — Он совсем в запарке. Жена его недавно жаловалась, что все вечера на стройке пропадает. Не затащить его, Николай Павлович.

— Леша, ты Генри Форда знаешь?

— Чего?

— Генри Форда? Капиталиста, американского эксплуататора, автомобильного короля, и как ни удивительно, но при всем том умного человека? Знаешь?

Лешка обалдело кивнул.

— Так вот, этот Генри Форд привлекал фармацевтов, и те вкупе с географами налаживали ему производство автомобильного стекла. Вот что могут, Утехин, сделать люди, не отягощенные консерватизмом и шаблонным подходом к делу.

— Но ведь Коршунов… — начал Лешка нащупывать ногами ускользающую почву.

— Леша, я же тебе все так ясно объяснил… Неужели непонятно?

— Понятно, — покорно вздохнул младший научный сотрудник, смиряясь с мыслью, что придется выполнить и это поручение шефа. — Разве только через Нину попробовать… Ее настропалить.

— Стропали, Леша, хоть двоюродных бабушек, но чтобы Коршунов на совете рецензентом выступил.

— Только ведь знаете, Николай Павлович, Коршунов он ведь такой, — Лешка сжал кулак и потряс им перед лицом шефа. — Он бочком ходить не любит. Он если начнет говорить, все скажет…

— Я еще раз с удовольствием вижу, что вы, товарищ Утехин, подаете большие надежды, — Жебелев отвел Лешкин кулак и выпроводил его из кабинета.

Затем Розалия Строкина получила указание связаться с доктором и профессором, уважаемым Федором Юлиановичем и помочь ему подготовиться к выступлению на ученом совете.

— Я ему буду помогать? — с изменившимся лицом переспросила Розалия.

— Вот именно, — ласково ответил ей Жебелев. — Кроме того, опеку над ним возьмете. Скажите, что машина ему будет подана… Постарайтесь его не утомлять, Розалия Сергеевна. Подготовьте материалы, помогите обобщить для выступления. В общем, сделайте все, что найдете нужным. Понятно?

— Понятно, Николай Павлович, — пролепетала примерная сотрудница сектора, напуганная тем, что ей придется помогать научной величине, знакомой по вузовским учебникам.

Инна Замараева получила от Жебелева длинный список приглашенных и указание «сесть на телефон». Инна Александровна охотно согласилась, ибо она и так «сидела на телефоне» значительную часть рабочего времени. Указание шефа лишь легализировало столь увлекательное занятие.

Однако не успела Инна отщипнуть и крохотный кусочек от пирога, которым одарил ее шеф, как судьба преподнесла ей торт.

В тот момент, когда она получала задание, на столе руководителя сектора зазвонил телефон. Жебелев поднял трубку и услышал рокочущий голос зама по науке. Лаштин просил о небольшом одолжении. На строительной выставке будет проводиться трехдневный семинар по обмену опытом. На семинар нужно послать представителя института.

— Я же не могу, Зиновий Ильич… К совету готовлюсь.

— О вас не может быть и речи, — рокотнуло в трубке. — Я думаю, что туда следует командировать младшего научного сотрудника Утехина.

— К сожалению, не имею возможности освободить его на три дня. Он получил ответственное задание по подготовке к совету… Да… Никак не могу.

Жебелев поднял глаза и увидел Инну Замараеву, старшего инженера двадцати шести лет, с модным зачесом на левое плечо и весьма привлекательным торсом, обтянутым с большим знанием этого тонкого искусства. Губы вот только слишком намалеваны. Но может быть, для обмена опытом это и подойдет.

— Могу выделить старшего инженера Замараеву, — сказал Жебелев и покосился на Инну.

— Замараеву? — переспросили в трубке. Затем последовало некоторое молчание, означавшее, что зам по науке безуспешно пытается представить себе старшего инженера Замараеву. — Хорошо, пусть едет Замараева. Благодарю вас, Николай Павлович.

Услышав разговор о собственной персоне, Инна нетерпеливо шевельнулась на стуле.

— Давайте списки, — сказал Жебелев. — Курочкин ими будет заниматься. А вы… — Николай Павлович усмехнулся и сделал иезуитскую паузу. Принялся для чего-то рыться в ящике стола и лишь минуты через три продолжил: — …На три дня отправитесь… представительствовать на семинаре по обмену опытом на всесоюзной выставке.

Инна Александровна похорошела от приятного румянца, пробившегося сквозь слой парфюмерии, ласково наклонила голову с орлиным носом и почувствовала, что любит Николая Павловича.

Представительствовать Инна обожала во всех видах и формах. Особенно же на таком многолюдном форуме, как совещание по обмену опытом, где соберутся со всех концов страны! Где на фоне оренбургских платков, вязаных кофточек, ширпотребовских платьев из кашемира и синих юбок Инна Замараева появится как ослепительная комета, прилетевшая из глубин Галактики.

Как прозвучит при регистрации ее титул! Представитель Всесоюзного научно-исследовательского института… старший инженер… Конечно, Москва.

Вот если бы не портила дела вульгарная фамилия — Замараева! Наградили же драгоценные родители! Выбрать что-нибудь поприличнее не догадались. Ничего, Инна все равно сменит фамилию!

А пока она научилась весьма ловко произносить собственную фамилию с таким искусным проглатыванием средней буквы, что при регистрации на совещаниях всегда писали — Замраева. Это звучало элегантно, прилично и даже с какой-то восточной таинственностью.

— Поприсутствуйте, — сказал Жебелев. — Запишите, что будут говорить. Вам, я полагаю, выступать не следует.

Это означало — «не открывайте рта». Шеф, наверное, считает, что она совершенная кретинка и с трибуны может наговорить невесть что. Не волнуйтесь, дорогой Николай Павлович, на трибуну она не полезет. Найдет место, где высказаться. В трех шагах от выставки, на проспекте, комиссионка, чуть подальше — обувной и продажа тканей. Вот там Инна и поговорит всласть и с пользой.

— Конечно, Николай Павлович, мне лучше послушать, — поспешно согласилась Инна. — Со всей страны люди приедут. Нет, я выступать не буду.

Глава 16. Обмен опытом

Зал выставки сиял матовым блеском плафонов, иррациональными узорами керамики. Давил сознание великолепием внедренных в практику строительства синтетических материалов и пластмасс.

Участники семинара но обмену опытом ощущали себя несколько подавленными в зале с классическими пропорциями, с распорядителем в нарукавной повязке и каменно-непроницаемыми белокурыми регистраторшами. Прибыв на выставку за час до открытия семинара, участники сбились в робкие кучки, объединенные по территориальному признаку. Те, кто не нашел земляков, одиноко, как галки на телефонных проводах, томились на разноцветных пластиковых стульях, построенных в центре зала строгим каре периода наполеоновских войн.

Появление стройной женщины в белых узорчатых чулках, в мерцающем искрами французском платье, эффектно оттенявшем округлые плечи, вызвало заметное оживление.

Женщины вспомнили, что в их родных местах еще далеко не решена проблема бытового обслуживания населения, что на страницах местной печати справедливо критикуют этих бюрократов из торгов за плохой ассортимент товаров.

Мужчины подумали, что жены их находятся за многие сотни и тысячи километров. Они вдруг ощутили веяние свободы. Элементарной, древней как мир, примитивной свободы, которая заставляет ржать жеребца, выпущенного из тесной конюшни на зеленый простор степей.

Полдюжины рослых, широкоплечих участников семинара по обмену опытом, в возрасте от двадцати пяти до пятидесяти лет, вдруг вспомнили, что им необходимо получить срочные справки и, извинившись перед собеседниками, рысью поспешили к регистрационным столам.

Наиболее расторопный из них, черноусый и рослый, оказался рядом с Инной в тот момент, когда она выполняла тщательно отрепетированный ритуал регистрации.

— Всесоюзный научно-исследовательский… Замраева.

Услышав привычную фамилию, черноусый блеснул зрачками, улыбнулся и спросил с характерным акцентом:

— Скажите, пожалуйста, вы случайно не из Баку?

Инна повернулась, оглядела черноусого с головы до ног и осталась довольна осмотром. Но в перспективных планах устройства личной жизни она твердо решила ориентироваться только на среднюю полосу страны. По ее подсчетам, в этой полосе проживало около пятидесяти миллионов представителей мужского пола. Такое количество вполне отвечало взыскательным требованиям Инны. Конечно, надо было учитывать коррективы на возраст. Но это не вносило в цифру существенных изменений, ибо отмеренный Инной в мыслях возрастной диапазон будущего избранника был достаточно широк.

Поэтому она стойко ответила симпатичному и любознательному участнику семинара, что она не из Баку, повернулась и отправилась к распорядителю с повязкой, чтобы на всякий случай известить его об участии в семинаре представителя высокого и авторитетного научного учреждения.

Семинар открылся докладом работника производственного управления министерства. Вначале докладчик назвал кучу цифр из последнего справочника ЦСУ, свидетельствующих об успехах строительства. Затем он бросил ретроспективный взгляд на весьма отдаленные времена, когда человечество еще не додумалось до широкого применения сборного железобетона, когда оно строило не по типовым проектам и не по поточной технологии. И к тому же из элементарных неиндустриальных кирпичей. Докладчик информировал собравшихся, что сохранившиеся до наших дней памятники архитектуры свидетельствуют о ярко выраженном классовом характере строительства. В те времена, заявил докладчик, строители потрафляли вкусам эксплуататоров, а также служителей культов, активно использовавших труд каменщиков, плотников и козоносов для одурманивания трудящихся масс.

Далее докладчик кратко проанализировал международное положение и развернул задачи, поставленные перед строителями на современном этапе.

После изложения задач докладчик выпил стакан воды и требовательно повысил голос:

— Однако, товарищи, в нашей работе есть еще много недостатков. Строители часто срывают сроки ввода в действие строящихся объектов, увеличивают объем незавершенного строительства. К нам в министерство густым потоком — я не боюсь этого слова — идут жалобы на низкое качество строительства жилых домов и культурно-бытовых объектов. Вот, например…

Докладчик весьма выразительно прочитал жалобу какого-то новосела, живописно, с природным юмором изложившего строительные огрехи в полученной им квартире.

Инна Замараева подумала, что, будь новосел сообразительнее, он не стал бы посылать такую высокохудожественную жалобу в министерство, чтобы ее без всякой пользы трепали на семинаре по обмену опытом. Послал бы он свое произведение в журнал «Крокодил», который обеими руками ухватился бы за такой материал. Автор получил бы гонорар, за счет его частным образом исправил недоделки строителей, и все были бы довольны.

— Но здесь, перед представительной аудиторией строителей, собравшихся на всесоюзный форум, — голос докладчика зазвенел литаврной медью, — я смело и прямо скажу, что все недостатки будут нами устранены, все недоделки будут доделаны, все пропущенные сроки наверстаны!

Докладчику вежливо похлопали, и развернулись оживленные прения.

Выступающие забирались на трибуну, доставали тексты прений, перепечатанные на машинках и заботливо привезенные в Москву. Они целиком и полностью поддерживали докладчика и сообщали об успехах своих строительных трестов, управлений, участков, комплексных бригад и отдельных «маяков» по каменным, отделочным и прочим работам.

Иногда выступающих по инерции заносило в сторону. Они отрывались от машинописных трафареток и начинали говорить интересно и дельно.

Инна Александровна старательно записывала в блокнот фамилии выступающих и те живые мысли, пробивавшиеся как ростки бамбука сквозь асфальт высокоорганизованного семинара.

В перерыв Инна сбегала в комиссионку и детально выяснила обстановку, потолкавшись возле прилавка и обследовав очередь сдающих вещи на комиссию. Затем она попросила примерить пальто, выбранное наугад, и, уединившись в кабинке с обходительной продавщицей, намекнула, что всю жизнь тоскует по нейлону под коричневую каракульчу.

Понятливая продавщица попросила наведаться завтра, так как сегодня случайно сдали на комиссию именно такое пальто.

Все складывалось хорошо. После перерыва Инна наскоро проглотила в пельменной шашлык из свинины и возвратилась на семинар по обмену опытом.

— Дорогие товарищи! — скуластая руководительница семинара встала за столом. — Разрешите сообщить, что для участия в работе нашего семинара прибыл начальник отдела министерства Вячеслав Николаевич Маков. По единодушной просьбе мы пригласили Вячеслава Николаевича в президиум.

Высокий, худолицый человек в отлично сшитом темно-сером костюме скромно наклонил голову.

— Надеюсь, что участие уважаемого Вячеслава Николаевича в работе нашего семинара будет активно способствовать проведению его на высоком научном и практическом уровне.

Она гулко зааплодировала. Зал откликнулся жиденькими, разномастными хлопками.

«Так вот он какой, Маков, — Инна деловито и заинтересованно разглядывала начальника отдела Макова, фамилию которого она слышала часто, а видела впервые. Известного Макова, грозного Макова, могущественного Макова, руководившего из министерского кабинета научно-исследовательским институтом, в котором Инна Замараева работала рядовым старшим инженером. Маков в любое время мог потребовать справку и отчет, мог прибавить штаты и убавить штаты, срезать премиальный фонд и выделить лимит для внеочередной премии. «Маков сказал… Вячеслав Николаевич полагает… Товарищ Маков обещает», — сколько раз Инне приходилось слышать в институте эти почтительные слова.

Осмотром начальника Инна осталась довольна. Интеллигентный, высокий мужчина, с породистым носом, совсем еще не старый. Одевается со вкусом. Зря только нейлоновую рубаху напялил. Теперь мужики снова на полотняные перешли… Не очень понравилось Инне, что, опоздав на полдня, Маков уселся в самой середке президиума, оттеснив в сторону симпатичного седоволосого управляющего трестом. Вдобавок еще локти на полстола расставил!

Ладно, поглядим, послушаем. Внешний вид человека иногда обманчив. В этом Инна уже не раз убеждалась… Неужели эта крашеная каракатица из комиссионки в самом деле устроит ей завтра нейлон под каракульчу? Если устроит, придется пару десяток отвалить. Только так: товар — деньги. Если она надеется заранее выудить благодарность, то не на такую наткнулась…

Семинар продолжал работу. Выслушав двух выступающих в прениях, Маков попросил слова. Он заявил, что загруженность срочными делами не позволит ему до конца присутствовать на этом интересном и хорошо организованном семинаре, не позволит ему выслушать содержательные выступления участников и он вынужден будет ограничиться лишь стенограммой. По этой уважительной причине он просит в порядке исключения предоставить ему возможность выступить вне очереди и благодарит собравшихся за удовлетворение этой нескромной, с его стороны, просьбы.

«Гладко чешет», — подумала Инна Александровна и приготовила чистую страницу блокнота.

— Широкий охват вопроса позволяет мне в своем выступлении отправиться от общей платформы обсуждения, — голос Макова оказался натренированным и с четкой, выразительной дикцией. — Мы всемерно и безусловно должны, товарищи, ориентироваться только на сборный железобетон. Это основное направление индустриализации строительства. Надо смело вытеснять сборным железобетоном все устаревшие строительные материалы. Решительно и безжалостно вытеснять!

«Вот те раз, — подумала Инна Александровна, торопливо записывая руководящую речь Макова. — А мы считаем, что не всегда его надо применять. Материалы для заседания ученого совета готовим. А тут — пожалуйста — «безжалостно».

Это уже становилось интересным, поскольку выявлялось противоречие. Прелесть какая увлекательная штука — разрешение жизненных противоречий.

— Наша экономическая наука дает обоснование всемерного применения железобетона, — воодушевленно говорил Маков.

— Уж наука все даст, — услышала Инна шепот позади себя. — Экономическая наука в строительстве чего хошь обоснует… Двухэтажки строили — наука выгоду обосновывала, высотные начали — она опять эффективность по-научному доказывала, под пятиэтажки без лифтов тоже базу подводила…

Инна скосила глаза и разглядела морщинистого старикана с тонкими губами. Инна почему-то не рассердилась на эту старую, явно зловредную, кочергу. Шепот, пущенный по рядам, был горек, но справедлив.

— Вам, товарищи, известно, — гремел в зале усиленный динамиком голос Макова, — что наш всесоюзный научно-исследовательский институт на основе фундаментальных исследований разработал и внедрил в практику строительства предложения по ограничению применения металлических конструкций в строительстве. Коллектив научных сотрудников, руководимый профессором Лаштиным (для дела Маков считал позволительным иногда оговориться), убедительно доказал преимущества применения сборного железобетона во всех — я подчеркиваю, товарищи, — во всех областях и сферах строительства.

— Ну и загибает этот Лаштин. Прямо слово, по-научному, — снова услышала Инна позади себя знакомый шепот. — Приехал бы к нам на стройку… У нас пролет сорок пять метров. Из-за этих бандур лишний температурный шов делаем. Дополнительный ряд ферм приходится ставить. Экономией и не пахнет.

Инне опять пришлось согласиться со справедливостью едучего комментария, отчетливо пущенного вдоль рядов.

— Мы тоже маемся с этим железобетоном… У нас сельские объекты. За триста километров возим, — громко сказал сбоку какой-то чубатый строитель.

На чубатого зашикали, он умолк.

— Наша передовая научная мысль дает полное подтверждение, — продолжал Маков, — дает нам в руки путеводную нить для дальнейшего повышения сборности строительства.

Инна ощутила, что пластмассовое сиденье стало вдруг неудобным. Она слушала Макова и думала, что материалы, которые она самолично готовила к ученому совету, доказывают несколько иное, чем утверждает ее высокий начальник с трибуны семинара. Люди слушают его и верят. Потом приедут к себе и тоже будут вот так агитировать за сплошной железобетон… Неувязка какая-то получается, неясность… Неясностей Инна не любила. Она всегда предпочитала выяснить, где правая, где левая сторона.

Поэтому, когда Маков закончил выступление, Инна Александровна попросила разрешения задать вопрос.

Председательствующая нервно дернула головой и повернулась к Макову.

— Пожалуйста, — сказал тот. — Рад буду разъяснить, что товарищам непонятно.

Инна Александровна спросила, как поступать в тех случаях, когда экономические расчеты показывают, что применение сборных железобетонных конструкций нерентабельно.

— Может быть, вы точнее разъясните, какие случаи вы имеете в виду? — спросил Маков, лицо которого стало настороженным.

Инна Александровна охотно перечислила случаи и сказала, что это перечисление может продолжить, если пожелает товарищ Маков.

Вячеслав Николаевич поинтересовался, с какой стройки прибыл столь эрудированный товарищ.

— А я из института… Из того самого, о котором вы здесь только что говорили… И вовсе мы не подтверждаем, что во всех случаях надо применять железобетон. Наоборот, мы сейчас готовим предложения по замене некоторых сборных железобетонных конструкций металлическими и по снятию ненужных ограничений по применению металла в строительстве.

В зале задвигались, стали оживленно переговариваться. С передних рядов к Инне повернулись любопытные лица.

Маков вытащил платок, вытер губы и сказал, что, безусловно, в этом вопросе могут быть отдельные исключения. Но они крайне незначительны в общем объеме строительства.

— У нас значительны! — выкрикнул морщинистый дядька, отпускавший комментарии про строительную науку. — У нас по дороге железобетон не провезешь! Второй год план срываем!

— Эксплуатационные расходы тоже увеличиваются! — крикнул кто-то из последних рядов.

— Почему кирпичные заводы позакрывали?

— Мы арболит наладили, а нас снова на железобетон!

— Кранов не хватает!

Руководительница семинара трясла колокольчиком. Звук его одиноко терялся в нарастающих выкриках из зала. Багровый Маков крутил головой, стараясь разобраться в шуме, штормовой волной ворвавшемся в тихую гавань семинара по обмену опытом. Пока Маков отвечал на одну реплику, из зала доносились полдесятка новых. Его продуманная речь была исхлестана градом реплик. И виной всему был крашеный попугай, которого Лаштин умудрился послать на семинар.

Мало того, что она заварила кутерьму, она еще без очереди вылезла на трибуну и поставила под сомнение все выступление Макова.

— Получается, товарищи, не обмен опытом, а обман опытом! — звонко кидала Инна Александровна в притихший зал хлесткие слова. — Огульное применение сборного железобетона противоречит задаче всемерного использования для нужд строительства местных ресурсов, привело к необоснованному сокращению применения кирпича. Порой железобетон приносит прямые убытки…

Инна забыла строгое наставление Жебелева не открывать рта, забыла собственные намерения приятно и без хлопот провести три семинарских дня. Забыла обо всем, кроме правды и справедливости, отстаивать которые она неожиданно рванулась.

В тесной комнатке позади президиума Вячеслав Николаевич Маков собственноручно набирал номер телефона Лаштина. Палец дрожал и сбивал набор автомата. Когда на звонок откликнулся овощной магазин, Маков едва не бросил на пол телефонный аппарат.

— Простите, — сказал он, глубоко вздохнул несколько раз и наконец ощутил ту собранность, которая всегда выручала его в трудных случаях.

— Лаштин слушает, — откликнулось в трубке. — Имею честь приветствовать вас, Вячеслав Николаевич.

— Вы кого прислали на семинар? — приглушив голос, спросил Маков, тщательно разделяя слова. — Вы знаете, что она здесь натворила?

— Прошу прощения, — раздалось в трубке, — но я…

— Вы только послушайте, что она здесь говорит! От имени института говорит, как полномочный представитель… Вы отдаете себе отчет в том, что здесь происходит?.. Нет, Лаштин, такого я от вас не ожидал!

— Вячеслав Николаевич…

— Да, я Вячеслав Николаевич! И я вижу немного дальше собственного носа, хотя ваш представитель с трибуны утверждает обратное… По ее словам выходит, что я, начальник отдела министерства, занимаюсь здесь, видите ли, не обменом опытом, а об-ма-ном опытом… Нет, вам надо полюбоваться той кутерьмой, которую устроил здесь ваш полномочный представитель… Маков, видите ли, железобетона не нюхал, Маков научные работы института извращает, Маков практики строительства не знает… А сия персона все знает и все понимает. И опыт она крупнейший имеет, и перспективу строительства она, конечно, лучше всех ощущает. Немедленно приезжайте. Вы будете представительствовать от института. Вы будете лично расхлебывать эту кашу.

Через полчаса заместитель директора по научной работе освободил Инну Александровну от участия в научном форуме и попросил ее завтра же принести ему подробное объяснение всего, что здесь произошло.

— А что произошло? — наивно спросила Инна Александровна, угадавшая причину столь стремительного появления Лаштина на семинаре. — Ничего не произошло.

— Завтра разберемся, — пообещал Зиновий Ильич.

«Опять влипла», — сокрушенно подумала Инна. Она же всегда от всей души стремилась ладить с начальством, а вот получалось почему-то наоборот. Жебелев еще добавит. Он же предупреждал, чтобы она на трибуну не вылезала. А ее, идиотку, понесло… В комиссионку завтра нипочем не вырвешься. Наверняка целый день строгать будут…

У выхода с выставки Инну догнал чубатый строитель в полосатом двубортном пиджаке, брюках с манжетами и желтых полуботинках.

— Здорово вы начальничку врезали! — сказал он Инне. — Крутился как карась на сковородке… Котелок у вас мощно работает!

— Что, что? — переспросила Инна. — Какой котелок?

— Ну, голова, в общем, — смутился строитель. — Извините, что не так выразился.

Много мужчин говорили комплименты Инне Александровне, хвалили ее фигуру, глаза, руки, голос, прическу, платье и прочее и прочее. Но никогда она еще не слыхивала такого комплимента, какой сказал ей чубатый участник семинара.

Это было так необычно, что Инна впервые за несколько последних лет застенчиво покраснела и не нашлась что ответить.

— Вы не расстраивайтесь, — сказал чубатый, не поняв истинной причины смущения Инны. — Выпрут с работы, приезжайте ко мне в управление. Сразу старшим прорабом сделаю.

— Старшим прорабом? — переспросила Инна и пришла в себя. — Это подходит — старший прораб… Как звучит! А далеко к вам ехать?

— Пустяки, — ответил чубатый. — До Тулы поездом, а там восемьдесят километров на автобусе… Да я за вами «козла» пошлю. У меня шофер — лихой парняга, по любой дороге проедет. У нас красотища. Река рядом, зимой на зайцев охотимся.

— Скажите пожалуйста — на зайцев!.. А норки в вашей местности водятся?

— Нет, норок не попадалось, — огорченно сказал чубатый и добавил: — Раков в озерах — тех тьма. И кино близко, в совхозе, всего восемь километров добираться… К ноябрьским свою парикмахерскую откроем… Скажи, а как ты экономическую эффективность сборного железобетона считала?

Странно, но Инна не обиделась, что этот, в сущности, совершенно незнакомый мужчина при первом разговоре перешел с ней на «ты».

Они уселись на скамейке, и, наверное, минут тридцать старший инженер Замараева растолковывала Степану Кузьмичу — так звали чубатого начальника управления областного сельстроя — методику расчета экономической эффективности.

— Здорово, — сказал Степан Кузьмич и уважительно покосился на Инну Александровну. — Наш плановик так не умеет. Вообще-то он хороший парень, из практиков… Широты соображения вот нет и научного подхода… У вас все складно и точно.

В голосе его послышалось восхищение научной эрудицией и широтой мышления этой необыкновенной женщины, с которой Степану Кузьмичу посчастливилось познакомиться. От полноты чувств он даже безуспешно попытался пригладить широкой, как совковая лопата, ладонью смоляной чуб.

— Я лично принимала участие в разработке методики расчета экономической эффективности, — скромно разъяснила Инна Александровна. — Сейчас ее утвердили для широкого применения. Странно, что вы с ней незнакомы.

— Замотался, знаете ли, на стройке, — извиняющимся голосом сказал Степан Кузьмич и вместо чуба стал разглаживать ладонями смятые отвороты пиджака. — Некогда и в книжку заглянуть… В институте четыре года в научном кружке занимался… Не доходит к нам новая литература.

— Могу помочь, — улыбнулась Инна. — Кажется, у меня есть еще лишний экземпляр методики.

— Рад буду получить, — с искренней готовностью ответил Степан Кузьмич.

Инна внимательно оглядела нового знакомого. Было ему года тридцать два, не более. Ростом он был на голову выше Инны. Под немодным пиджаком угадывались весьма развитые плечи. Куда там всем этим тонконогим пуделькам из МИМО и Химмаша до комплекции начальника сельского строительства управления!

Кроме того, Тула — это же средняя полоса! Это самая средняя из средних!

Инна почувствовала, как теплая кровь прилила к сердцу и заставила его забиться взволнованно и жарко.

Общеизвестно, что ни одна ценная вещь не рождается на свет готовой. Тем более муж. Мужа, как и многое другое, надо уметь сделать. Уметь сотворить из аморфной массы вещь, приятную глазу, удобную в обращении и прочную на износ. Но для успеха в столь тонком деле необходим подходящий материал. Согласитесь, что даже великие ваятели не обогатили бы человечество произведениями искусства, если бы у них не было мрамора. Что бы стоили современные писатели, если бы у них не было бумаги. Многие из них наверняка бы переквалифицировались после первой же попытки написать детективный роман клинописью на глиняных табличках.

А тут материал сам плыл в руки. И какой материал!

Инна мысленно переодела Степана Кузьмича в однобортный костюм с высокой застежкой, повязала ему тусклый, с мягкими блестками галстук, безжалостно срезала казачий чуб, превратив его в элегантный зачес. Простроченные по ранту полуботинки заменила черными туфлями австрийского… нет, лучше голландского производства.

Если к тому же представить, что рядом с переодетым Степаном Кузьмичом будет такая женщина, как Инна Александровна Замараева… Жаль, что под Тулой не водятся норки. Придется тащить начальника сельского строительного управления в Москву. Как говорят на Востоке: если гора не идет к Магомету, то Магомета можно перевести поближе к горе… Умные люди были и в древности.

Лицо у Степана Кузьмича волевое, густобровое, с крепким подбородком. Носик подкачал: кирзовым сапожком нос. Зато глаза хорошие. С блеском и покладистые. Точь-в-точь как у сенбернара.

— Позвоните мне завтра насчет методики, — Инна Александровна дала Степану Кузьмичу рабочий телефон. Домашний телефон она обычно давала при более доверительном знакомстве. — Если что-нибудь будет непонятно, я могу помочь, разъяснить.

— Большое вам спасибо, — сказал Степан Кузьмич. Ошарашенный столь великой милостью, он заметно оробел и начал обращаться к Инне на «вы». — Обязательно разъясните… Отстали мы, понимаете, от научной мысли… Текучка проклятая. Некогда даже в магазин вырваться. Хочу в Москве побегать. Говорят, у вас можно импортный костюм купить?

— Конечно, можно, — улыбнулась Инна Александровна. — В Москве все можно, если человек захочет… Для ребятишек подарки можно купить в «Детском мире», — продолжила Инна деловым тоном. — Если жене, то лучше всего в «Синтетику» заглянуть.

— Не требуется, — хмуро сказал Степан Кузьмич и засопел носом.

Из дальнейших деликатных и тонких расспросов Инна узнала, что в данное время Степан Кузьмич Охомуш («Ну и фамильица! Охомуш!..») пребывает в полном одиночестве, так как год назад развелся с женой.

— Характером не сошлись? — тоном следователя по важнейшим делам спросила Инна, решив вытянуть как можно больше подробностей.

— Не характером, — вздохнул Степан Кузьмич. — Я характер любой вынесу…

«Прелесть какая!» — подумала Инна, и ее еще больше понравился новый знакомый.

— Детей она не желала, — густо зардевшись, признался Охомуш. — А я хочу иметь сыновей. Чем больше, тем лучше…

— Я тоже мальчишек люблю, — искренне сказала Инна. — Знаете что, позвоните мне завтра домой. У меня случайно свободный вечер… Так и быть, помогу я вам насчет импортного костюма.

На следующий день Лаштин подготовил проект приказа, в котором за превышение полномочий и научную дискредитацию института на семинаре но обмену опытом старшему инженеру Замараевой объявлялся строгий выговор.

Жебелев, приглашенный вместе с Инной к заместителю директора по научной работе, отказался завизировать приказ. Он заявил Лаштину, что Замараева выступила на семинаре по прямому его указанию.

Услышав такое, Инна захлопала ресницами и едва усидела на стуле. Она было открыла рот, чтобы сказать, что это неправда. Но Николай Павлович посмотрел на нее мерцающим взглядом удава, пригвоздил к месту и повторил:

— Да, я дал ей поручение выступать на семинаре. Текст выступления она тоже со мной согласовала.

— И насчет того, что Маков дальше собственного носа не видит? — ядовито спросил Лаштин.

— Не в такой, конечно, вульгарной форме, — дернув себя за ухо, стойко ответил Жебелев. — Но в принципе подобную мысль я советовал ей выразить.

— Ну, знаете ли, Николай Павлович, — растерялся Лаштин. — Это же за всякие рамки выходит… Это же, приношу извинения, ни в какие объемы не укладывается…

— Правильно. Вот вы и объявляйте выговор мне… Инна Александровна здесь ни при чем. Если вас не удовлетворяет мое устное заявление, могу представить в письменном виде.

От «письменного вида» Лаштин сразу же отказался. Если ко всему, что произошло на семинаре, в делах института еще появится официальная бумага, Маков его уже не пожалеет.

Директор института согласился с подготовленным проектом приказа о наказании старшего инженера Замараевой.

— Безусловно, нельзя оставить без последствий, — сказал Бортнев, поправив золоченые дужки очков. — Анархия — это самое страшное в науке.

Но от подписи воздержался. Сказал Зиновию Ильичу, что подумает над формулировкой, посоветуется с общественными организациями. Тем более при такой позиции руководителя сектора инженер Замараева может обжаловать приказ в комиссии по трудовым спорам. К тому же предстоит проверка уровня воспитательной работы в институте, а сейчас установка не на администрирование, а на убеждение и воспитание на положительных примерах. В этих условиях вряд ли будет своевременным издание подобного приказа. У старшего инженера Замараевой за время работы в институте было лишь два предупреждения за опоздание, а тут сразу предлагается строгий выговор. Может быть, следует подумать насчет строгого предупреждения…

Лаштин понял, что приказ не будет подписан. Он вдруг ощутил, что прочная земля, по которой так уверенно ступал Зиновий Ильич, с каждым днем становится все более зыбкой, сыпучей, как мельчайший песок пустыни Сахары. И в ней начинают вязнуть ноги осмотрительного и инициативного зама по науке. Это ощущение было предвестником куда более грозной опасности, чем оскорбительный отказ Бортнева подписать подготовленный проект приказа.

Инне, конечно, влетело. Из кабинета Лаштина шеф увел ее к себе. Здесь, под аккомпанемент падающих в мусоропроводе консервных жестянок, под шелест картофельных очисток и разнообразные звуки прочих отходов вышестоящих этажей густонаселенного кооперативного дома, он высказал Инне Замараевой все, что о ней думает.

Старательно прикрывая краешком юбки колени, Инна сидела на жестком стуле, покаянно свесив виноватую голову. Она кусала губы и прикладывала влажный платочек к покрасневшему носику.

— Кто вас тянул за язык? — гремел Жебелев. — Кто, я спрашиваю вас?

Инна не могла ответить на этот простой вопрос. Смятение чувств, охватившее ее перед грозными взорами руководителя сектора, не позволяло ей доступно, а главное, коротко объяснить сложный и тонкий порыв души, который неудержимо потянул ее за язык во время семинара.

— Я же вам ясно сказал: сидеть и помалкивать, — продолжал Жебелев. — У нас же через неделю ученый совет… Можно же всю обедню испортить. По мелочам раздергать вопрос… Надо же было вам сунуться!

— Я больше не буду, — пролепетала Инна, всхлипнула и деликатно сморкнулась в платочек. — Честное слово, не буду.

— Опять ересь несете! — взвился Жебелев. — Я же вам не о том говорю. «Не буду», да это, если захотите знать, еще хуже. Надо, Инна Александровна, «быть». Но быть всегда к месту и с умом… Нет, больше я вас ни на одно совещание не выпущу. Хоть бы выражения поделикатнее выбирали!

Инна подумала, что руководитель сектора тоже не очень выбирает выражения в разговорах со своими сотрудниками. Она хотела рассердиться на Жебелева, но не смогла. Поступок Николая Павловича в кабинете Лаштина сделал Инну беспомощной и мягкой, как пластилин. С удивительной душевной покорностью она перенесла на этот раз грозу, сарказм и ржавые шипы инквизиторских вопросов, которыми долго и с большим знанием человеческой психологии манипулировал Жебелев.

Наконец родник начальственного гнева истощился. Николай Павлович причесал пятерней рассыпающиеся волосы и велел Инне срочно приготовить ведомость с обсчетом железобетонных перекрытий по экспериментальному типовому проекту машиностроительного завода.

— Сделаю, Николай Павлович, — прижав руки к высокой груди, поклялась Инна. — К завтрашнему дню сделаю.

— Можно и к послезавтрашнему, — смилостивился шеф и усмехнулся: — Надо же суметь так Макова уесть! Да еще при всем честном народе… «Обман опытом». Насчет «носа» затаскано, а «обман опытом» — это свежо и оригинально!

Вечером Инне Александровне позвонил Степан Кузьмич, и они отправились по магазинам. Большое знание Инной торговых точек и конъюнктуры рынка позволило начальнику строительного управления, расположенного в средней полосе, приобрести не только импортный костюм, но и другие крайне необходимые предметы туалета.

Мать Инны, не очень жаловавшая последнее время знакомых дочери, пригласила Степана Кузьмича пить чай с клубничным вареньем и дала массу полезных житейских советов этому приятному и скромному молодому человеку.

Глава 17. Нейтральная почва

На семинаре по обмену опытом Лаштину пришлось четыре раза взбираться на трибуну для выступлений, справок и редакционных уточнений. Ему удалось сгладить общее впечатление безответственного высказывания Замараевой. Но в принятом решении участники семинара в пункте по применению сборного железобетона дружно настояли на оговорке: «за исключением тех случаев, когда подобное применение экономически не оправдано».

Лаштин явился доложить Макову о результатах семинара.

В знакомой приемной он привычно шагнул к двери кабинета, но Изольда Станиславовна метнулась от тонконогого столика с пишмашинкой и загородила дорогу.

— Просили не беспокоить, — сказала она и отвела глаза.

— Как не беспокоить? — удивился Зиновий Ильич, не один год пользовавшийся правом беспрепятственного входа в кабинет Макова. — Вы что, не узнаете меня, Изольда Станиславовна?

Вдовствующая секретарша склонила лакированные локоны и покрепче ухватилась за косяки дверей.

Она узнала Зиновия Ильича, этого культурного, внимательного и чуткого человека, который на Восьмое марта дарил ей мимозы и шоколад, на Первое мая фиалки, а на Новый год духи. Она узнала милого Зиновия Ильича, с которым год назад совершила очаровательную недельную прогулку в двухместной каюте речного теплохода. И если бы не стриженая Мощанская из отдела труда и зарплаты…

Но сегодня Изольда Станиславовна получила категорическое и странное приказание начальника: Лаштина не принимать, по телефону не соединять.

— Не беспокоить просил, — с надрывом в голосе повторила Изольда Станиславовна, уперлась в Лаштина объемистой грудью, стала тактично оттеснять его от двери.

— Совещание? — спросил Зиновий Ильич, ощущая, что на лбу его проступает пот. — Народ собран?

— Нет, — ответила Изольда Станиславовна и горестно вздохнула. — Один в кабинете… Просил не беспокоить.

«Может, срочное задание получил… От министра», — лихорадочно метались мысли Зиновия Ильича.

Но в это время в приемную вошел с папкой в руке молодой Курдюмов и спросил секретаря:

— Вячеслав Николаевич у себя?

— У себя… Проходите, пожалуйста.

Курдюмов вошел в кабинет, а Лаштин остался в приемной.

— Значит, просил не беспокоить, — медленно повторил Зиновий Ильич и опустился на стул, как самый рядовой посетитель. У него сгорбились плечи, поник венчик вокруг розовой плеши и отвис подбородок. Он зачем-то расстегнул замок объемистого портфеля и сунул в его глубину тонкую руку, на которой явственно проступали возрастные фиолетовые прожилки.

Изольда Станиславовна с нахлынувшей жалостью вдруг подумала, что Зиновий Ильич уже в годах. Ему надо беспокоиться не о том, как проникнуть в кабинет к рассерженному начальнику. Ему надо думать, что на свете существует инфаркт миокарда, язва желудка и радикулит. И в его возрасте следует воздерживаться от поездок в двухместных каютах на судах речного пароходства.

Под строжайшим секретом она рассказала Зиновию Ильичу о странном приказе, полученном от начальника.

— Так и сказал — не соединять? — переспросил Зиновий Ильич, осознавая масштабы опалы.

— Так и сказал, — подтвердила секретарша.

Когда Лаштин уходил из приемной, он споткнулся о край ковра и долго шарил растопыренными пальцами начищенный клык бронзовой ручки.

«Такого человека прогнать», — подумала Изольда Станиславовна и помогла открыть дверь.

На улице последними листьями лип и акаций отходила осень. Тучи нависли над темными крышами домов и сеяли мелкий, как пыль, дождь. Люди зябко кутались в плащи. Реклама широкоэкранного кинотеатра извещала о новом фильме «Призрачное счастье».

День клонился к исходу, а по улицам города брел и брел низенький пожилой человек в легком плаще, модной шляпе и с объемистым портфелем в руках.

Он брел, пачкая грязью начищенные туфли, хотя мог бы ехать на служебной «Волге», мок под дождем, хотя у него был персональный кабинет, мерз, хотя у него были деньги и трехкомнатная квартира.

Много написано о потрясающей человеческой чуткости, о героизме незнакомых людей, кидающихся под колеса транспорта, чтобы спасти от смерти глуховатую пенсионерку, пересекающую улицу в неположенном месте, о благородных милиционерах и общественниках, приходящих на помощь людям в трудные минуты.

Но на этот раз никто не остановился. Никто не заглянул в потухшие глаза Зиновия Ильича. Никто не догадался, что в мире гибнет, рассыпается ухоженная, выпестованная экономическая проблема.

— Привет, генацвале! — услышал вдруг Зиновий Ильич энергичный, знакомый голос. — Почему голову повесил? Почему пешком идешь?

Лаштин встрепенулся. Нет, судьба еще не оставила его своей добротой. В трудный час она послала ему ангела-хранителя.

У ангела не было розовых крыльев, белого хитона и босых ног. Согласно современной моде на нем было пальто-джерси, обсыпанное звездной пылью галактического помола, тупоносые штиблеты и кожаная шляпа. Ангел был ростом ниже среднего, и у него не было голубых глаз. Глаза у него блестели, как первосортный агат. Кроме того, у ангела были три выдающиеся особенности: твердый и горбатый, как у беркута, нос, кустистые, как у арабского джинна, брови и уникальная голова. Признаться, эта голова наводила Зиновия Ильича порой на мысль, не является ли ее обладатель дальним потомком Игнатия Лойолы, Тамерлана или на худой конец небезызвестного Глабб-паши.

Звали ангела-хранителя, а точнее — закадычного и старого друга, Миха Викторович.

— Рад приветствовать, дорогуша! — обрадовался Зиновий Ильич. — Если бы ты знал, как мне надо с тобой посоветоваться. Где ты пропадаешь?

— Далеко, понимаешь, — весело отозвался Миха Викторович. — В Африке был. Возле самой горы Килиманджаро… Ах, какая гора!

Миха восхищенно цокнул и шевельнул выдающимися бровями.

Через пятнадцать минут друзья сидели за ресторанным столиком. Осенние лучи солнца окрашивали в приятные тона набор закусок, цветные этикетки коньячных бутылок и жестяные нашлепки безалкогольной воды «Джермук».

— Попозже табачка принесете, — сказал Лаштин, распоряжавшийся угощением. — И кофейку. Только чтобы в кофейничке и покрепче.

Официант понятливо наклонил голову и удалился.

Зиновий Ильич поведал другу печальные события последних дней, не скрыв того, что сегодня Маков нахально выставил его из приемной.

— Я через год планировал докторскую защищать, — горестно признался он, выпил рюмку «Еревана» и, заботливо обваляв ломтик лимона в сахарной пудре, пососал его. — Теперь, выходит, все псу под хвост… Пять лет к черту летит!

— Почему летит? — горячо возмутился Миха. — Зачем, понимаешь, летит? Голова перестала работать? Не узнаю, не верю, не могу согласиться!

Миха так энергично мотнул головой, что у него растрепалась прическа. Затем выпил рюмку «Еревана» и перешел на деловой тон. Он заявил, что из всякого положения есть выход, что он не оставит в беде старого друга.

— Такие две головы, как наши, все победят. Выпьем, генацвале!

Миха Викторович тоже работал в науке. Он занимался юриспруденцией, отдав этой отрасли общественных знаний свой талант, энергию, четверть века беззаветного служения.

В отличие от экономики в юриспруденции товар не имеет формы овеществленной материи. Здесь он представляет идейную продукцию. Но выдающиеся способности Михи позволили продукцию юридической науки успешно превращать в материальную. Миха имел четырехкомнатную квартиру, дачу возле водохранилища и солидный счет в сберегательной кассе. Научная же значимость его персоны убедительно подтверждалась подлинниками докторского и профессорского дипломов, а также перманентным членством в комиссиях по научным связям.

— Зачем ты пять лет занимался одним вопросом, — укоризненно сказал Миха, — сколько раз я тебе говорил!

Во взглядах на науку у друзей были принципиальные расхождения. Миха не признавал долговременного сидения на научной проблеме.

— Только неразумный человек может в наше время заниматься такой, понимаешь, ерундой.

Миха был согласен, что на проблеме можно спокойно прокормить семью и даже допускать излишества. Но не хлебом единым жив человек. Когда положительно решен вопрос с питанием, начинает тосковать душа. На сытый желудок он начинает мечтать о славе, о власти, о… Такова, видно, суть бездонной, как пропасть, человеческой натуры.

Вот тут-то научная проблема начинает вязать по рукам и ногам. Будь у тебя хоть семнадцать пядей во лбу, на гребне единственной проблемы не взлетишь на сладкую высоту славы.

Гениев чаще всего признают после смерти. При их жизни люди очень редко соглашаются с тем, что гении едят рядом с ними сосиски в буфете, платят профсоюзные взносы и ездят троллейбусом на работу. При жизни гениям вставляют палки в колеса, пишут на них заявления, критикуют за недостаточную активность в общественной работе и отрыв от коллектива. В этих условиях гении обычно рано покидают беспокойную землю. Прежде они погибали на дуэлях, стрелялись или начинали пить запоем. Теперь для этих нужд медицина открыла инсульты, рак, гипертонию и болезнь Паркинсона. Поэтому уход гениев в потусторонний мир легко объясняется наукой и не вызывает взрывов общественного негодования. Он оставляет лишь печаль невозвратимой потери, некрологи, а через несколько лет — мемуары лиц, лично знакомых с гением. Лично вкушавших с ним сосиски в буфете, лично ездивших на работу в одном троллейбусе и плативших профвзносы в одной организации. В мемуарах столь выпукло и взволнованно изображаются достоинства безвременно ушедшего гения, что издательства охотно принимают к печати объемистые рукописи и платят бывшим знакомым приличные гонорары. От этого светлая память о выдающейся личности становится еще весомее и благороднее.

Миху никогда не привлекала возможность прославиться после смерти. Он предпочитал при жизни получить славу и сопутствующие ей приложения в виде академических и прочих титулов, дополнительного содержания и прочих интересных вещей, которые не укорачивают жизнь, а духовно обогащают и удлиняют ее.

Миха был ученым-организатором. Он специализировался на постановке научных вопросов, на выявлении актуальных научных задач. Его деятельная натура не выдерживала долголетнего и нудного копания в одном и том же вопросе. Его воображение всегда обгоняло действительность.

Миха тщательно прочитывал периодическую печать, охотно посещал всевозможные заседания, вел напряженные телефонные разговоры и наносил многочисленные нужные визиты. Это позволяло ему раньше других выявлять актуальные научные задачи и развивать организационную деятельность.

Он заострял постановку вопроса и популяризировал его, выступал с докладами в лекциями, со статьями и интервью. Затем он создавал научную ячейку по исследованиям выявленной им задачи, брал повышенные обязательства но плану работ, информировал вышестоящие органы о грандиозной научной и практической значимости возможных результатов и добивался увеличения ассигнований для руководимой им ячейки.

После этого Миха, как он выражался, «вовремя надевал галоши» и отправлялся на поиски новой актуальной задачи, предоставляя созданной им ячейке полную свободу по расхлебыванию заваренной каши. Поскольку каша оказывалась всегда замешенной круто, у ячейки начиналось несварение желудка. Это давало Михе возможность с другой трибуны выступать с суровой критикой по поводу беспомощности отдельных научных работников, по поводу хвостизма в науке и неумения решить те задачи, которые настоятельно ставит жизнь.

Умело используя талант ученого-организатора, Миха надежно плыл на гребнях поставленных актуальных задач. Как ярко окрашенный гусиный поплавок, он перелетал с одной волны на другую и еще ни разу не пускал пузырей.

Его собственные научные убеждения напоминали эластичные безразмерные носки, которые можно натянуть на любую ногу. С равной убедительностью Миха обосновывал общественные меры борьбы с бандитами и рецидивистами, ратовал сначала за передачу на поруки злостных хулиганов, потом за тюремные решетки лицам, перебравшим хмельного на вечеринках. Он успешно доказывал и глубокую научную обоснованность теории косвенных улик, и полную ее теоретическую несостоятельность. Во времена совнархозов он беспощадно громил систему отраслевого управления, а при организации министерств с такой же строгостью вскрывал недостатки совнархозовского «местничества».

Как опытный адвокат по бракоразводным делам, Миха заставил Лаштина рассказать ему до мельчайших подробностей все события последних дней. Его даже заинтересовало сочувственное поведение вдовствующей секретарши.

— Пышная, говоришь? Значит, добрый человек… Всего тридцать лет? Такая симпатичная женщина и мужа не имеет…

На выявление подробностей была израсходована холодная закуска, бутылка «Еревана» и две бутылки освежающей воды «Джермук».

К цыплятам-табака официант принес бутылку в меру охлажденного «Псоу» и острый соус, изготовленный лично шеф-поваром, признавшим посетителей за знатоков ресторанной гастрономии.

Табака Миха ел сосредоточенно и молча, грозно двигая бровями. На лбу его шевелились толстые складки, свидетельствующие о напряженной работе мысли. Зиновий Ильич деликатно похрустывал косточками и подливал в бокалы искристое «Псоу».

За кофе Миха изложил найденное им решение вопроса.

— Ты, друг, слишком далеко впутался в свою проблему. Убежать тебе от нее нельзя. Догонит, понимаешь, по затылку стукнет.

— Стукнет, — согласился Зиновий Ильич. — Еще как стукнет.

— Подержать эту проблему немного надо, — сказал Миха. — Полгодика ее подержать, пока ты займешься параллельным научным вопросом. Потом параллельный надо себе оставить, а проблему другому отдать. А что будешь делать, если ее нести стало неудобно. Понимаешь мою мысль?

Мысль Зиновий Ильич понимал, но он не представлял, как полгода можно удержать падающую проблему.

— Думал, Маков мне поможет, на него надеялся… Рассердился он на меня… На днях совещание по железобетону было, и там одна девица меня крепко подвела. Записали в резолюции, что не всегда, мол, можно применять, мол, можно допускать отдельные исключения. Маков теперь, по-моему, сам засомневался… Раньше каждому моему слову верил, а теперь…

Зиновий Ильич вспомнил, как он сидел перед закрытой дверью кабинета, и потянулся за бутылкой.

— Макову проще, — продолжил он после некоторого перерыва. — Он к этому вопросу имел отношение по административной линии. Было решение коллегии, ну он его и выполнял. Научные-то обоснования я разрабатывал, цифры, справки — все я ему давал. Конечно, Маков теперь этим и оправдываться будет.

— Макова надо отключить, — решительно заявил Миха. — Надо этому, понимаешь, дорогому товарищу столько забот прибавить, чтобы у него на твой вопрос совсем времени не осталось.

— Как же это сделать?

— Почему он такую секретаршу имеет? — шепотом спросил Миха, глаза которого сверкнули не ангельским огнем. — Пышная, понимаешь, совсем одинокая женщина. Недавно мне один друг, совсем такой, как ты, случай рассказывал. У них в организации один начальник со своей секретаршей моральное разложение имел… Не потерпел коллектив, обратил внимание на этот факт общественных организаций. На всякий случай занялись, проверили… Все, понимаешь, подтвердилось…

Зиновий Ильич отхлебнул вино и поморщился. Насчет «аморалок» Маков был чист как новорожденный младенец, потому что оберегал служебное положение от непредвиденных случайностей.

— Это не подходит, Миха, — сказал Лаштин.

— На войне, понимаешь, как на войне. Друг мне рассказывал… Просто вспомнилось сейчас. — Миха аккуратно отхлебнул кофе. — Не в детском саду живем.

— Не в детском, — согласился Лаштин.

— Надо тебе, Зиновий, поговорить с рецензентом из министерства, — стал излагать Миха свой план спасения проблемы. — Побеседовать с ним на нейтральной почве, «Ереваном» угостить, сказать, что он хороший человек… Старика не беспокой, на воле держи. За ним орган не стоит, за ним силы нет. Пусть поговорит человек, пусть от души выскажется… А этого сына…

— Курдюмова, — подсказал Лаштин.

— Гляди, фамилия какая! — восхитился Миха. — Курдюмов! Курдюм-хан, салтан, понимаешь, Курдюм!.. Как звучит! Человек с такой фамилией большую душу имеет.

— Понятно, — деловито сказал Зиновий Ильич и подлил в рюмку верного друга коньяк из новой бутылки «Еревана».

Третий рецензент, о котором Казеннов доложил Лаштину, прораб с какой-то подмосковной стройки, был столь незначителен, что Миха не удостоил его вниманием. Он сразу перешел к проекту предложений, которые надо умело и тонко подсказать Курдюмову как представителю министерства.

— Надо такую бумагу сделать, чтобы на полгода хватило, — сказал Миха. — Я ваших тонкостей не понимаю. Бетон там, понимаешь, сборный, панели-ванели, всякий там скипидар-нашатырь. Это ты сам знаешь. Ты немного отступи, признай отдельные случаи. Но ты направление исследований защити. Направление исследований защитишь — удрать успеешь. Не защитишь…

Миха развел руками, показывая, что в этом случае ему не поможет ни бог, ни даже он, Миха Викторович.

— И добиться продолжения исследований по теме, — сказал Зиновий Ильич, у которого от выпитого коньяка и мудрых советов друга опять заблестели глаза.

— Вот именно, генацвале… Пусть наука дальше работает!

— Но ведь на коллегию вынесут еще обсуждение инструкции по ограничению применения металла в строительстве, — вздохнул Лаштин. — Мою докладную откопают. Если Маков будет этот вопрос докладывать…

— Пусть сын докладывает, Курдюмов, — отрезал Миха. — Пусть молодой, прогрессивный товарищ внесет в инструкцию дополнения с учетом вновь выявленных научных данных. Наука развивается, каждый день новые данные могут быть.

Все выходило складно. Одно плохо: вожделенная докторская диссертация, как жар-птица, снова улетала от Лаштина. Михе легко советовать, он по самую макушку остепенился, на член-кора метит…

Но сейчас главное — выпутаться из этой истории, а там — будет день, будет пища. Жебелева в конце концов можно выпроводить на повышение, Замараеву, эту самонадеянную особу, выгнать из института по сокращению штатов, а Утехина после окончания аспирантуры сунуть по конкурсу в другой институт. Все можно сделать с умом.

Из ресторана Зиновий Ильич вышел с расправленными плечами.

— Спасибо, Миха, — взволнованно сказал он. — Спасибо тебе, дорогуша.

— Зачем спасибо, генацвале, — усмехнулся Миха. — Спасибо своему дедушке скажешь. Ты мне хорошее дело сделай. Друг у меня есть. Совсем такой, как ты. Несчастье у него, понимаешь. Дочка с мужем развелась.

— Ай-я-яй! — посочувствовал Лаштин.

— Экономист она, — продолжал Миха. — С мужем развелась, теперь в аспирантуру хочет.

— Ясно, — сказал Зиновий Ильич. — По-моему, у нас одно свободное место найдется.

Глава 18. До перерыва

До начала ученого совета оставалось полчаса. Иван Михайлович Казеннов осматривал напоследок просторный зал, тщательно подготовленный для ответственного заседания. В парадном темно-зеленом костюме с абстрактными крапинками, похожий на матерую щуку, Казеннов рыскающей походкой двигался по залу. Щупал сукно, которым был покрыт стол заседаний, проверял, ровно ли расставлены стулья, переставлял стаканчики с отточенными карандашами.

Воду Казеннов приказал заменить на «Боржоми». Скупердяй завхоз сразу же заявил, что согласно смете на ученом совете полагается водопроводная вода.

— Это особый совет, — строго остановил его Иван Михайлович. — Нельзя трафаретно подходить.

Завхоз ответил, что не возражает против творческого подхода, если ему по смете выделят дополнительные ассигнования. Тогда он на заседания ученого совета может рижское пиво давать.

— Раков вот только, беда, не достанешь. А пиво запросто. Хоть по две бутылки.

Иван Михайлович решительно пресек безответственный разговор и выдал на «Боржоми» рубль из собственной наличности.

Казеннов проверил действия председательского звонка и пересчитал стулья возле стола заседаний, за которым располагались члены совета.

Затем он приказал поменять местами два плаката, поскольку зеленый цвет выглядел вульгарно рядом с желтой диаграммой. Лешка Утехин, которому была доверена подготовка к заседанию иллюстративного материала, встопорщился и заявил, что перестановка плакатов нарушит логику доклада.

— Ничего, логику тоже поменяйте.

Лешка вздохнул и перевесил плакаты, так как имел строжайшее указание Жебелева не заедаться.

В заключение Казеннов проинструктировал девицу-регистраторшу и наказал стенографисткам записывать с умом.

— Прошлый раз в стенограмме снова было «этот кретин», два раза «к чертовой бабушке». Прошу внимательнее следить за выражениями.

Ученым секретарем не была оставлена без внимания ни одна мелочь, даже такая деталь, как туалет девицы-регистраторши, вознамерившейся было явиться в мини-юбке и с прической под американскую хиппи.

Все было предусмотрено, а на душе Ивана Михайловича с каждой минутой нарастало беспокойство. Так, словно он ушел из собственной кооперативной квартиры, забыв запереть дверь и выключить электроприборы.

Беспокойство впервые ворохнулось в душе ученого секретаря, когда секретарь Макова сообщила, что Вячеслав Николаевич не сможет принять участия в заседании ученого совета.

— Как не сможет? — удивился Казеннов. — Он же наш член… Такой ответственный вопрос…

— Просил передать, что в связи с загруженностью.

Казеннов немедленно информировал зама по науке, но тот отнесся к этому с непонятным спокойствием.

— Что поделаешь, дорогуша, если начальство перегружено работой, — сказал Лаштин и улыбнулся, доказав отличные, без единой щербинки, зубы.

Беспокойство Казеннова подпрыгнуло, как температура при приступе малярии, когда два часа назад он познающихся с третьим рецензентом, на привлечение которого лично он, Казеннов, дал персональное согласие.

Лешка Утехин все-таки уломал Коршунова выступить на совете. В ход было пущено все: и влияние дражайшей половины Женьки, и, конечно, Лиды Ведуты, категорически заявившей, что за день отлучки начальника на участке землетрясения не произойдет. Лида прочитала Коршунову целую лекцию о важности связи практики с наукой, в чем она теперь была глубоко убеждена.

Лешка ловко подкинул «шар» насчет того, что правильность выводов об экономическом ущербе, якобы имеющем место при монтаже тяжелых железобетонных конструкций, надо еще доказать.

— Мало ли что вы тут расписали, — заявил Лешка, опасливо покосившись в сторону Лиды Ведуты. Плановик поняла тактический замысел Утехина и смолчала, перенесла персональное оскорбление ради торжества науки. — Ученые — народ знающий… Профессора все-таки, с докторскими степенями… Раскопают какие-нибудь накрученные сопряженные затраты и докажут, что дважды два — четыре… Мол, работники строительного участка односторонне осветили факты.

— Это как так односторонне? — грозно переспросил Коршунов. — Да я хоть самим академикам докажу!

Когда Утехин представил Казеннову респектабельного тридцатилетнего человека, отлично выбритого, в белоснежной накрахмаленной рубашке с галстуком мягких полутонов, ученый секретарь обалдело заморгал.

«Прораб» учтиво сказал, что рад познакомиться с ученым секретарем, и подождал, пока Казеннов протянет руку. Столь тонкое знание этикета навело Ивана Михайловича на мысль, что его хотят беспардонно облапошить. Нахально подсунуть по крайней мере какого-нибудь доцента или кандидата наук.

— Простите, ваше место работы? — спросил Иван Михайлович. — Прораб?

— Да, старший производитель работ, — вежливо подтвердил Коршунов, — тире начальник строительного участка. Так именуюсь в штатном расписании.

Казеннов растерянно подумал, как воспримут директор института, а главное — Лаштин, когда на трибуне совета вместо «того» прораба появится этот производитель работ.

Минут за десять до заседания в зале стали появляться члены ученого совета. Это отвлекло Ивана Михайловича. По установившемуся порядку он сердечно и персонально приветствовал каждого прибывшего члена. Справлялся о самочувствии, благодарил за явку на совет и в туманных выражениях высказывал удовольствие по поводу статьи или книги. Если статья или книга отсутствовала, говорил о выдающемся докладе, об интереснейшей лекции или еще о чем-нибудь, соответствующем высокому положению члена ученого совета. Кроме того, у бездетного Петра Константиновича он справился, как поживает его колли; у Ильи Никитича поинтересовался успехами сына-аспиранта; многодетного, сморщенного Ираклия Бенедиктовича, неизменно грызущего мундштук с потухшей сигаретой, поздравил с очередным внуком; уважаемую Елизавету Сергеевну уверил, что она похудела по крайней мере килограмма на три.

Иван Михайлович провожал членов ученого совета к столу заседаний и усаживал их по строго продуманному порядку. Этот порядок заимствован современными научно-исследовательскими институтами из практики работы боярской думы с ее широко известным и тонко разработанным местничеством, где учитывались родовитость, чины и реальная власть. Конечно, древний обычай был очищен от всяких феодальных и абсолютистских предрассудков. Сохранили только здоровую суть: на ученом совете каждому полагалось место сообразно научному чину и занимаемой должности. Этот мудрый порядок подтверждался также известной поговоркой: «каждый сверчок знай свой шесток».

У зеленого стола Казеннов размещал докторов наук и профессоров. Причем в правой стороне — технических докторов, а с левой стороны — экономических докторов, обеспечивая тем самым устойчивое положение и равенство в любой научной дискуссии.

За докторами во втором ряду от стола усаживались перспективные кандидаты наук, работающие над докторскими диссертациями, и руководящие товарищи из министерств и ведомств.

Третий ряд предназначался для бесперспективных по лености, возрасту или состоянию здоровья кандидатов наук, неостепененных руководителей секторов и представителей общественных организаций, кооптированных в состав ученого совета.

Остальные участники заседания занимали места в той части зала, которая отводилась для публики. Там они рассаживались на демократических началах. За этим тоже наблюдал Казеннов.

Запыхавшаяся, багровая от волнения и натуги Розалия Строкина доставила на совет уважаемого Федора Юлиановича. Растопырив мощные локти, она провела его по тесному от людей коридору и усадила возле стола с зеленым сукном. Члены совета так активно кинулись приветствовать почитаемого и заслуженного человека, что определенно нанесли бы вред его здоровью. Но Розалия решительно, как наседка высиженного цыпленка, загородила собой Федора Юлиановича и тем сохранила рецензенту силы, накопленные для поездки на совет.

Курдюмов-сын, энергичный молодой человек с бобриком, похожим на щетку для чистки кухонной раковины, прибыл на совет так, как положено прибывать на дипломатический раут, — за минуту до открытия заседания. Он наотрез отказался занять припасенное Казенновым место возле стола и пожелал сесть в демократической части зала. Со свойственной находчивостью Иван Михайлович вышел, из положения, согнав с угретого места старшего техника-лаборанта Славку Курочкина. Впервые за время работы в институте Славка осчастливил своим присутствием ученый совет. Из-за полного незнания порядка проведения заседаний место он занял не по чину в первом ряду. За свое дремучее невежество теперь был удален в конец зала, где уже не было свободных мест, и Славке пришлось подпереть стенку.

Ровно в двенадцать серебряной трелью пропел председательский звонок.

— Товарищи члены ученого совета, — Бортнев поправил очки и встал за столом, — если разрешите, мы начнем наше заседание.

Члены ученого совета согласно закивали, проворно стали растаскивать аккуратные стопки бумаги и выбирать в стаканчиках отточенные карандаши с такой обстоятельностью, словно покупали выходные штиблеты.

С первым вопросом управились за десять минут. Выдали три трехмесячных отпуска и один четырехмесячный для завершения еще не написанных диссертаций и утвердили перспективный пятилетний план повышения научной квалификации работников института. План уже утверждался советом ранее раза два, и очередное утверждение не вызвало ни малейшего интереса.

— Теперь перейдем ко второму вопросу повестки дня, — объявил Бортнев. — Есть предложение дать докладчику сорок минут, уважаемым рецензентам (Василий Петрович изящно покивал в сторону Федора Юлиановича и Курдюмова-сына) — по двадцать минут, для выступления в прениях — десять. Работу совета предлагается закончить в семнадцать ноль-ноль.

Возражений не последовало. Председательствующий пригласил докладчика на трибуну, напоминавшую формой крышку лакированного гроба, поставленную «на попа».

Жебелев откинул пятерней волосы, беззастенчиво выпил полстакана «Боржоми», купленного на средства ученого секретаря, и доложил, что произведенные сектором научные исследования вопроса применения сборных железобетонных конструкций в промышленном строительстве свидетельствуют, что в отдельных случаях такое применение наносит прямой ущерб.

— В угоду модным лозунгам односторонне понятой индустриализации строительства пропагандируется практика огульного, безоговорочного применения сборного железобетона без учета конкретных особенностей места строительства и его специфики. Кроме прямых убытков, она привела к вытеснению так называемых «неиндустриальных материалов», в частности кирпича. Если вглядеться пристальнее, товарищи члены ученого совета, то в основе это напоминает известные попытки в целях экономии строить дома без лифтов или продвигать кукурузу за Полярный круг.

Услышав про кукурузу, члены совета перестали шептаться, скинули привычную дремоту и любопытно уставились на докладчика.

Бортнев поправил очки и попросил Жебелева воздерживаться от легковесных аналогий.

— Конечно, это не для стенограммы, — поспешно добавил он.

Жебелев усмехнулся и заявил, что коль скоро он имеет честь выступать в такой представительной аудитории, то будет называть вещи собственными именами.

— Проведенными исследованиями мы ставили частную задачу, — продолжал Николай Павлович, — определить экономическую эффективность применения сборных железобетонных и металлических конструкций трех конструктивных элементов — ферм, подкрановых балок и колонн. Результаты исследования дают основание утверждать, что линия огульного применения железобетона является крупной научной ошибкой нашего института, а точнее — отдела экономических исследований, руководимого товарищем Лаштиным. Этот факт надо честно признать и исправить.

Жебелев взял указку и, тыкая ею, как мушкетерской шпагой, в разноцветные таблицы, диаграммы и графики, пошел вдоль стены, где на стендах был развешан иллюстративный материал.

Члены ученого совета, как подсолнухи за движением солнца, поворачивали головы вслед за Жебелевым, расхаживающим от плаката к плакату.

Подтверждая слова цифрами, индексами стоимости и формулами экономических зависимостей, Жебелев доказывал, что металлические конструкции во многих случаях эффективнее, чем сборный железобетон. Если же учесть затраты на монтаж и анализировать с учетом стоимости конструкций «в деле», то картина получалась еще более убедительная.

Бортнев внимательно слушал Жебелева и мысленно одобрял научную обстоятельность проведенных исследований и их логику. Он снова с хорошей завистью вспомнил те времена, когда был таким же простым руксеком и с увлечением занимался вопросами строительной механики. Теперь приходится слушать и завидовать, как другие дело делают, а самому только позванивать в колокольчик и следить, чтобы не было непродуманных выражений. Провалилась бы в тартарары вся эта текучка, которую человек получает вместе с директорским креслом, как обязательное приложение.

Зиновий Ильич беспокойно скрипел стулом. Доклад был серьезнее и глубже, чем он предполагал. В сообразительности Жебелеву не откажешь, тезисы, хитрец, написал обтекаемо, без лишних цифр и фактических данных. Всю артиллерию спрятал до заседания совета в плакатах, графиках и диаграммах. Теперь же, расставив ее по фронту, дубасил совет кинжальным огнем.

— Получается, с точки зрения элементарного смысла, — гремел в притихшем зале голос Жебелева, — научно обоснованная глупость. Вместо того чтобы сделать балку из металла, мы этот металл переводим на арматуру, потом заливаем его в бетон, утяжеляем конструкцию раз в десять, кряхтим, чтобы довезти такую махину на место, транспорт гробим и на монтаже мучаемся. И это называем индустриализацией! Еще ругаем друг друга, что дорого у нас строительство, что стоимость его не снижается. Думаем не с того конца, моду ухватить стараемся. Да ладно бы ухватить — еще не беда. Беда в том, что моду стремимся перевыполнить. Кто на травополье перевыполнял, кто на вейсманизме-морганизме, а мы на сборном железобетоне перевыполнить взялись…

Когда Жебелев закончил, в зале так и осталась настороженная тишина. Так иногда бывает в театре, когда до самого последнего момента не угадать, взорвется ли зал аплодисментами или оскорбительным свистом.

Бортнев мгновенно сориентировался и, не дав разразиться эмоциям, предоставил слово первому рецензенту.

Федор Юлианович заявил, что по ознакомлении с материалом у него не возникло оснований заподозрить автора в необъективном подходе. Похвально то, что автор — скромный человек и поставил частную, узкопрактическую задачу. Тезисы написаны хорошим языком и читаются, если он позволит сказать откровенно, как интересная техническая повесть. Что же касается сути дела, то надо верить докладчику. Он исследования проводил, ему, как говорится, и карты в руки. Критическую же оценку в принципе надо приветствовать, ибо истина рождается только в споре, а здесь этот элемент присутствует в необходимой степени. Что же касается существа разногласий, то в данном случае совету надо выслушать обе стороны.

— Пер аспера ад астрам, — многозначительно процитировал Федор Юлианович не очень подходящее к рассматриваемому вопросу латинское изречение, вытащил клетчатый платок, сморкнулся и перевел дух. — Вместе с тем я позволю высказать несколько критических замечаний. — Федор Юлианович напряг голос и ткнул указкой в ближний к трибуне плакат: — Здесь в иллюстративном оформлении не следовало использовать сетчатую номограмму. Более правильным для таких случаев было бы употреблять номограмму из выявленных точек. Сетчатая номограмма, уважаемые коллеги, представляет узкий пучок линий в заданных пределах, и это затрудняет наглядное пользование плакатом. Можно, конечно, было использовать и циркульную номограмму, но там, к сожалению, всегда надо помнить, какие пары шкал связаны между собой. А это затруднительно… Весьма затруднительно.

Федор Юлианович закончил выступление и ушел под опеку Розалии, тотчас же заставившей его проглотить какую-то таблетку.

Курдюмов-сын с первых же слов высказал полное несогласие с выводами докладчика. Он заявил, что располагает данными экономического эффекта применения сборного железобетона в масштабе строительства по народному хозяйству в целом, и выразил удивление, что докладчик в столь странной форме позволил себе поставить под сомнение всем известный документ, утвержденный коллегией министерства.

— Коллегией, товарищи члены ученого совета! — повторил Курдюмов. — Ответственным и авторитетным органом, решения которого никто не имеет права опорочивать. Документ определяет генеральную линию индустриализации, и мы с вами должны стоять на страже этой линии. Докладчик избрал весьма своеобразный, метод защиты собственных научных измышлений! Он, видите ли, ставит частную задачу. Хитро задумано, товарищ Жебелев! Не выйдет! Частным примером вы не опровергнете принципиальной, проверенной практикой строительства установки.

— Да я же в принципе не против железобетона, — не выдержал Жебелев. — Зачем же карты передергивать!

Бортнев торопливо зазвонил в колокольчик. Курдюмов оставил реплику без внимания.

— Докладчик проявляет удивительную близорукость. Неужели он, руководитель сектора, кандидат наук, коммунист, не может понять, что развитие сборного железобетона оправдано, кроме всего, конъюнктурными соображениями, недостатком металла для нужд развивающегося народного хозяйства. Нельзя иметь в виду только голый экономический расчет, хотя последнее я, разумеется, не скидываю со счетов. — Курдюмов выпил воды и продолжал:

— Я настойчиво обращаю внимание членов ученого совета, что мы сегодня присутствуем при попытке за счет единичных фактов, надо сказать, умело подобранных, опорочить внедрение сборного железобетона в строительство. Я не могу согласиться с такой постановкой вопроса. Но поскольку на поверхность пробились подобные научные, извините, сорняки, полагаю, что необходимо принять решение, чтобы продолжить исследования, подтвердить истину и тем самым выполоть на нашем поле эти сорняки.

Лаштин облегченно вздохнул и вытер платком вспотевшую, брусничного цвета лысину.

— Нельзя согласиться и с утверждением докладчика, что институт допустил научную ошибку. Экономическая наука, окруженная в настоящее время особой заботой, стремительно поднимается на новые ступени. Исключая сегодняшний вопрос, которому я уже дал надлежащую оценку, полагаю, что новейшие научные достижения всегда могут уточнить ранее полученные результаты. Это естественно, и очень странно усматривать в этом ошибку.

«Умен, — подумал Жебелев. — Мостик себе все-таки позади оставляет».

— Вот с такой объективной точки зрения нам надо сегодня оценить громадную и положительную работу, выполненную отделом экономических исследований института, руководимого уважаемым Зиновием Ильичом.

«Перебрал», — досадливо подумал Зиновий Ильич и улыбнулся комплименту.

В заключение Курдюмов выразил неудовольствие общим тоном доклада и сообщил, что такой прискорбный для репутации института факт он будет вынужден довести до сведения руководства министерством.

Бортнев от имени членов ученого совета сразу же выразил сожаление об упомянутом рецензентом факте и заявил, что несдержанность в выражениях впредь никогда не будет допущена на заседаниях ученого совета.

— Деликатно, значит, надо выражаться, — с усмешкой сказал Коршунов, появившись на трибуне вслед за Курдюмовым. — Вы бы, товарищи члены ученого совета, послушали, как монтажники выражаются, когда железобетонные махины монтируют. Приезжайте, товарищ Курдюмов, к нам на участок, послушайте и доведите до сведения руководства… До сведения милиции только, пожалуйста, не доводите, а то схлопочут ребята по пятнадцати суток… А до сведения министерства надо довести, польза будет.

Лаштин впился глазами в третьего рецензента, ни капельки не походившего на обещанного ему Казенновым «прораба».

— Насчет конъюнктурных соображений тут говорили… Мол, нехватка металла есть, так, по-моему, это — сплошная неувязка. Если наука себя по конъюнктуре подгонять будет, так на кой ляд, извините, такая наука нужна? Конъюнктуру мы, товарищ Курдюмов, тоже понимаем. Голова есть, не в лесу живем. Это так, к слову… Я считаю, что нельзя нищету возводить в научную добродетель, это во-первых. А во-вторых, как здесь уже было сказано, железобетонные конструкции во многих случаях металла требуют столько же, как если бы их просто металлическими сделать. Вот вам и учет конъюнктуры. Вроде тришкина кафтана получается. Тот хоть просто кусок от полы на рукава переставлял, а мы, сверх того, еще и заплатки накладываем от мамкиной кацавейки. Дали насчет железобетона промашку. Прямо и надо признать. Хоть с высоты науки смотри, хоть с уровня практики, все равно видно, что в луже сидим.

Председатель позвонил и попросил уважаемого рецензента выбирать более приемлемые выражения.

— Ничего, поте́рпите, — отмахнулся Коршунов и ослабил узел модного галстука. — Раз меня с участка вытащили, так слушайте, что я буду говорить. Я полностью поддерживаю мысль докладчика о том, что сборный железобетон надо использовать с умом и снять ненужные ограничения по применению металлических конструкций. Этот документ, которого здесь просили не касаться, — самая настоящая мура. Сморозили, не подумав, а теперь, видите ли, требуют сторонкой обходить, чтобы не запачкаться. Кому-то пачкаться не хочется, а мы из-за этого маемся на участке. Второй квартал отставание по плану, затраты возросли. — Коршунов достал справку, подготовленную Лидой Ведутой, и зачитал цифры. — Вот во что нам единичные факты обходятся. Других у нас нет, сплошь только единичные… Раз ошибка вышла, надо поскорее исправлять. Нечего тень на плетень наводить. Кому от этого прок? Может, товарищ из министерства за свое креслице опасается?

Курдюмов вскочил и попросил председателя оградить его от оскорблений, иначе он покинет заседание совета.

Бортнев усмехнулся, позвонил в колокольчик и предупредил Коршунова, что может лишить его слова.

Казеннов боялся поднять глаза, чтобы не встретить испепеляющего взгляда Лаштина.

Члены ученого совета со вниманием слушали Коршунова. Они забыли о солидности, об ученых званиях и степенях, о важности представляемых ими научных учреждений. Вытягивали шеи, поворачивали стулья, сбивая их четкие ряды, чиркали что-то на бумажках, просили друг друга посторониться и не загораживать.

— Здесь идет принципиальный спор, — продолжал Коршунов. — Конечно, вы можете лишить меня слова, по от этого вопрос не исчезнет. Вам все равно придется принимать решение.

В зале пахло назревающим скандалом.

Бортнев прочитал подготовленный Лаштиным и Казенновым проект решения. Проект был сработан на манер ответственного подшипника: «… Имея в виду… Представляется необходимым учитывать… Есть основания полагать… С другой стороны, из этого не следует непременное обстоятельство…»

Бортневский карандаш зло поставил на повестке жирный красный крест. Поставил, а оторваться не мог, не нашел сил и продолжил крест в хитроумную завитушку.

— Я полагаю, что присутствующие здесь действительно знают практику строительства, и они, без сомнения, поддержат разумные предложения докладчика.

У Коршунова истек полагающийся ему регламент. Два раза Бортнев поднимался за столом с часами в руках, но из переполненного зала единодушно неслось:

— Продлить!

— Пусть говорит!

— Дайте высказаться!

Самое удивительное, что к этим неорганизованным выкрикам присоединялись покладистые, много раз проверенные на дисциплинированность члены ученого совета.

Заседание выходило из-под контроля, угрожало стать неуправляемым, как корабль с заклиненным рулем.

— Что же это такое, товарищ Казеннов? — сиплым шепотом спросил Бортнев ученого секретаря, словно тот был лично виновен в происходящем. — Это вы разговорчивого товарища откопали?

Иван Михайлович беспомощно пожал плечами. Чуял же он, что совет пойдет вкривь и вкось. Нельзя было выносить на обсуждение такой вопрос. Тут никакой организационной подготовкой не спасешься. Надо было бы спустить его тихонечко на секцию или расширенную рабочую группу. Предлагал начальству, не послушали. Теперь его хотят сделать виноватым. С прорабом-рецензентом он дал промашку. Все этот Жебелев подстроил. С виду прост, а вот такой орешек подкинул, что неизвестно, как его и разгрызть.

Лаштин нервно перебирал бумаги. Лицо его было растерянным. Меховая выпушка вокруг лысины встопорщилась, на лбу блестел пот. Курдюмов торопливо, как студент, записывающий лекции, строчил в блокноте.

Жебелев ласково поглядывал на Коршунова, сумевшего активно склонить совет к поддержке предложения.

Но тут Коршунов допустил ошибку. Как клякса в тетради по чистописанию, она смазала апофеоз его выступления.

Разгоряченный рецензент напоследок заявил, что вообще странно, что такие вопросы обсуждаются на ученом совете. У них на участке в этих делах любой бригадир без всякой подсказки разберется.

— Лучше разберется, чем иные профессора, — запальчиво выкрикнул Коршунов.

Это было незаслуженное оскорбление аудитории, где три четверти наверняка носили ученые степени и звания, а остальные, за исключением Славки Курочкина, имели высшее образование.

В зале возник глухой ропот. Члены ученого совета, как по команде, отвернулись от Коршунова и сосредоточенно занялись развлекательным уничтожением бумажных запасов, разложенных на столе.

Лаштин оживился и перестал перебирать бумаги. Бортнев поправил очки и, уловив изменение обстановки, сразу сообразил, как восстановить дисциплину и порядок на заседании.

Когда Коршунов кончил, он не дал ему уйти с трибуны.

— Будут вопросы к рецензенту? — спросил Бортнев.

Члены совета сразу же ухватили палку, кинутую председательствующим. Они попросили уважаемого рецензента разъяснить некоторые неясности в его темпераментном выступлении. Петр Константинович спросил, как учтены в оглашенных рецензентом калькуляциях затраты по вертикальному транспорту? Использована ли для этого известная формула Ираклия Бенедиктовича или допущен прямой счет?

Илья Никитич поинтересовался, как применительно к данным калькуляций изменится «сигма» при счете приведенных затрат, с учетом «бета-прим» в натуральных единицах измерения? Какой принят при обсчете нормативный коэффициент эффективности и как учтены средневзвешенные капитальные вложения в производство конечной продукции в рублях на кубический метр железобетона?

Умненькими вопросами члены ученого совета превратили трибуну в эшафот и принялись довольно натурально сечь строптивого рецензента, швырнувшего булыжник в науку.

Сначала Коршунов пытался выкрутиться. Но после того как в зале раздался откровенный смешок, вызванный теоретической неграмотностью, Женька понял, что от битья ему не уйти. Помянув недобрым словом Утехина, втравившего его в эту историю, он стал резать напрямик:

— Не знаю.

— Ответить не могу.

Жебелев попытался помочь Коршунову, но Бортнев пресекал все попытки спасения утопающего.

— Вопрос адресован рецензенту, — коротко уточнял он.

Лешка Утехин улизнул из зала, чтобы не видеть сцены избиения младенца. Когда наконец Коршунова отпустили с трибуны, он кинулся искать институтского друга. Но Утехин надежно укрылся среди шкафов архива, расположенного в подвальном помещении. Он знал, что сейчас ему нельзя попадаться на глаза Коршунову. Надо дать ему недельку остынуть.

Председательствующий объявил перерыв.

Глава 19. После перерыва

После перерыва слово взял Лаштин. Он выразил глубокое сожаление, что рецензент оказался не в состоянии разъяснить некоторые существенные положения своего выступления.

— В этом, товарищи, наша вина. Институт недостаточно популяризирует достижения науки, мало разъясняет уважаемым практикам теоретические основы экономики строительства. Необходимо активнее пропагандировать достижения научно-теоретической мысли, чтобы не было фактов такого… э-э… невежественного заблуждения. Это тем более недопустимо, как мы сегодня еще раз убедились, что слабая теоретическая подготовка руководящих кадров среднего звена приводит к ошибочным, вульгарным взглядам в таком важнейшем вопросе, как применение сборного железобетона. Огорчительно, товарищи члены ученого совета, сознавать и то обстоятельство, что некоторые научные работники используют недостаточную теоретическую подготовку строителей для поддержки сомнительных научных концепций.

«Круто взял, — подумал Жебелев, дергая себя за мочку уха. — Хватит ли дыхания такой подъемчик одолеть?»

Умело оперируя «сигмой», «бета-прим» и формулой Ираклия Бенедиктовича, Лаштин принялся доказывать, что предложения Жебелева и цифры убытков, сообщенные Коршуновым, надо рассматривать как обычные исключения, имеющиеся в любом правиле. В этом аспекта чрезвычайно ценны мысли товарища Курдюмова, где имеется масштабность охвата явлений, где дан анализ картины в целом по народному хозяйству.

— Главное же — защита центральной линии индустриализации — это сборный железобетон, — гордо заявил Лаштин, словно он явился творцом индустриализации строительства. — Ради центрального направления, ради его идейного звучания должно, товарищи, пренебречь частностями. Я надеюсь, что ученый совет поддержит меня и не позволит ни частным, ни ограниченным, ни единичным способом подрывать большой и принципиальный вопрос…

— Не о том же речь! — крикнули из зала.

— Не искажайте мысли докладчика!

Бортнев позвонил в колокольчик. Зиновий Ильич терпеливо и снисходительно подождал, пока утихнет этот анархистский, недопустимый для ученого совета шум.

— Мы не позволим подрывать вопрос, — повторил он. — Не позволим ставить под сомнение авторитетный документ, открывающий «зеленую улицу» сборному железобетону!

Затем Лаштин откашлялся и заявил, что, несмотря на все сказанное, он не считает себя вправе отмахнуться и от сомнений, прозвучавших в докладе Жебелева. Раз есть неясности, надо продолжить научные исследования.

— Не исключено, товарищи, что накопление фактов и совершенствование методологии изучения вопроса приведет к необходимости внести уточнения. Таково закономерное движение науки. В настоящем же виде, без проведения дополнительных исследований, предложения Жебелева представляют в их натуральном виде мелкое, не заслуживающее внимания, починочное мероприятие, а не результат серьезного исследования проблемы в целом.

Бортнев скомкал перечеркнутый проект решения и попросил у Казеннова новый экземпляр. Вчитавшись в формулировки, он подумал, что в основе, пожалуй, они как раз подойдут. Конечно, при доработке надо кое-что конкретизировать, снять в отдельных абзацах рыхлость. А в целом подходяще, мудро проект составлен.

— Кроме того, — продолжал Зиновий Ильич, которому теперь благожелательно внимали члены совета, — я рекомендовал бы предложения Жебелева не направлять в руководящие органы. Они для этого недостаточно обоснованны и вески. Не тянут они, товарищи, по крупному счету, не могут служить основой для принятия важных решений.

Выступление Лаштина поддержал Илья Никитич. Грузный, с седой шевелюрой, он встал за столом с зеленым сукном и с ходу усомнился в данных двух плакатов, заявив, что для выведения подобной координаты фактических затрат мало графических точек.

— Больше надо, много больше, — веско сказал он. — Это обстоятельство, а также гуманные мысли заставляют меня полностью солидаризироваться с выступлением Зиновия Ильича.

С Ильей Никитичем солидаризировалась экономический доктор Елизавета Сергеевна. Технический доктор Петр Константинович признал, что в докладе Жебелева есть рациональное зерно и высказанные предложения о продолжении исследований, несомненно, разумны, пожелал совету еще раз вернуться к данному вопросу и уже тогда решить его конкретно.

Перспективные кандидаты второго ряда воздержались от выступлений, так как им предстояло защищать докторские диссертации. В предвидении такого ответственного момента они были предельно сдержанны в публичных местах.

Третий же ряд, почуяв, что совет возвращается в привычное дремотное лоно, надежно управляемое председателем, разбрелся по коридорам курить и обмениваться новостями.

Приглашенные на совет, ранее имевшие намерение кинуться в драку за Жебелева, малость поостыли еще во время профессорской экзекуции, устроенной Коршунову. Вылезешь на трибуну, а тебе подкинут какую-нибудь новую «сигму» или «бета-прим» и выставят перед народом настоящим дураком. У этих стариканов в запасе всякого хитрого добра навалом. Ткнут в нос вопросик, и будешь, как Коршунов, краснеть и заикаться. У Жебелева голова правильно мыслит, но, может быть, он в самом деле поторопился. Может, лучше продолжить исследования, собрать больше материала для окончательных выводов. Столько лет эти проклятущие махины монтировали, еще полгодика погодить можно, не обедняем в конце концов. Планы, слава богу, каждый год перевыполняем, по темпам роста впереди идем…

Несколько смельчаков вылезли на трибуну, но с ними легко управился Бортнев. Он давал им широко развернуться на вводных мыслях, а когда они переходили к существу, оказывалось, что у них истек регламент. После выступления Коршунова члены ученого совета никому, кроме самих себя, регламент не продлевали.

— Что же это такое, Николай Павлович? — взволнованно шептала Инна Замараева, подсевшая к Жебелеву. — Гробится же наш вопрос… Чего же вы молчите? Ведь у нас же все-все правильно.

— Не волнуйтесь, Инна Александровна, — успокаивал Жебелев расстроенного старшего инженера. — Мы на этом воевать не кончим.

— Может, мне выступить?

— Нет, прошу вас, — испуганно остановил Николай Павлович благородный порыв Инны. — Вы уже недавно выступали.

Инна опустила голову.

— Если Коршунова они не пожалели, — решил утешить Жебелев преданную сотрудницу, — из вас, Инна Александровна, люля-кебаб сделают… Вы ведь насчет всяких «сигм» не крупный специалист.

Николай Павлович понимал, что вопрос провалился. Как здорово начал Коршунов, и вот — неожиданный конфуз. Надо было перед выступлением просветить парня. Предупредить, что члены совета — народ деликатный. Между собой они могут поцапаться и употребить всякие словеса, но от других невежливого обращения не потерпят.

Лаштин и Курдюмов хитро закрутили. Вроде и опровергли доводы Жебелева и вроде правоту его в какой-то мере признали. «Продолжить научное исследование вопроса» — против такого фортеля что возразишь? Лаштину важно добиться, чтобы ученый совет не вынес предложения Жебелева на рассмотрение министерства, чтобы не была отменена инструкция об ограничениях по применению металлических конструкций. За этой бумагой он как за каменной стеной. Пока она действует, его и десять Жебелевых с места не сдвинут.

Николай Павлович дернул себя за ухо и решил, что подерется насчет формулировки постановления ученого совета.

Когда прения были окончены, выступил председатель совета, доктор технических наук Бортнев. Он с удовлетворением отметил, что на заседании развернулась плодотворная научная дискуссия.

— Я не специалист-экономист, и мне трудно уловить все тонкости того, что явилось предметом обсуждения. Но тем не менее я позволю высказать некоторые соображения. Мне представляется, что на основе отзывов и на базе выступлений можно обобщить ход нашего заседания примерно следующим образом. В первую очередь можно отметить актуальность представленной на рассмотрение работы, а также поблагодарить ее участников за научную инициативу. — Бортнев поправил очки, отхлебнул глоток боржоми и продолжил, заглядывая в подготовленный проект решения. — Мы много раз спешили, товарищи члены ученого совета. Давайте же сегодня не принимать поспешных решений… Мне представляется, что надо сделать какой-то срез по сегодняшнему состоянию вопроса и дать правильный прогноз, который бы ориентировал нас на определенный промежуток времени. Конечно, вне всякого сомнения, поисковые исследования надо продолжить. Но глубоко вряд ли есть основания влезать. Сборный железобетон тут в сумме побьет. Надо откровенно признаться, товарищи, что в перспективе у нас, кроме сборного железобетона, ничего нет.

— Не в том же суть! — крикнули из зала.

— Правильно, — уклончиво отозвался Бортнев. — Я просто хочу констатировать, что ни у докладчика, ни у рецензентов, ни у выступающих не было возражений против принципиальной концепции на применение железобетона в строительстве… Если разрешите, мы сформулируем наши выводы в таком духе, как это было высказано и докладчиком, и товарищем Курдюмовым, с учетом, конечно, ценных мыслей всех выступающих на ученом совете.

Довольный, что совет возвратился в привычное русло, не поддался анархии, которую хотели ему навязать, Василий Петрович зачитал подготовленный проект решения. Пункты в нем были сформулированы столь туманно, что при желании их можно было толковать расширительно — в пользу Жебелева и ограничительно — в пользу Зиновия Ильича Лаштина. Все зависело от того, кто их будет толковать. В этой тонкости заключалась мудрость проекта решения. Ибо толковать его в министерстве будут Лаштин и Курдюмов.

Но тут случились неожиданные вещи. По проекту решения слово попросил Ираклий Бенедиктович, чью формулу не знал Коршунов. Вынув изгрызенный мундштук с потухшей сигаретой, он сказал скрипучим голосом:

— Я был участником многих совещаний на подобные темы. Всегда председательствующие отмечали, что была интересная научная дискуссия, плодотворный обмен мнениями и после этого было, Василий Петрович, дипломатическое решение о продолжении научных исследований. Уже не раз мы топили живые мысли в дискуссионной жвачке, вместо того чтобы открыть им дорогу в жизнь. Вопрос, который мы сегодня рассматривали, особенно актуален, мы обязаны были в откровенном и свободном обмене мнениями найти тот путь, чтобы немедленно использовать в практике строительства уже полученные результаты. Это задача, это гвоздь экономической науки. Будет она идти впереди технической политики, будет оказывать на нее влияние — она будет наукой, а начнет семенить вдогонку, это уже не наука, а, извините, ливерная колбаса.

В зале снова оживились.

— Я настаиваю, чтобы в решении была дана необходимая степень конкретизированных рекомендаций. Я не против продолжения научных исследований. Но давайте, товарищи, снимем сливки с уже надоенного молока.

Ираклий Бенедиктович сел в настороженной тишине.

Лаштин потянул было руку, чтобы возразить насчет предложения по уточнению проекта решения. Но тут произошло еще одно необычное событие. В зал заседания вошел первый заместитель министра, сопровождаемый растерянным старшим референтом.

Бортнев выронил проект решения и поспешил навстречу неожиданному гостю. На полдороге он обернулся и сверкнул очками на ученого секретаря. Казеннов догадался освободить свой персональный стул рядом с председательствующим и нырнул в третий ряд, где было теперь достаточно мест.

— Прошу вас, Иван Лукич! — Бортнев проводил заместителя министра на подобающее ему место и лаконично информировал его о рассматриваемом вопросе.

— Может быть, желаете высказаться?

— Нет, продолжайте, пожалуйста… Я, к сожалению, безнадежно опоздал. Рассчитывал к началу приехать, а вот получилось так, что и хвост едва ухватил… Я лучше послушаю.

Продолжать было трудно. Бортнев понимал, что первый заместитель министра неспроста явился на заседание ученого совета.

Лаштин снова стал перебирать бумаги. Курдюмов-сын подобрал вытянутые ноги и инстинктивно покосился на дверь.

Бортнев решил потянуть время. Минут десять он говорил о важности методологической стороны решения, основанной на фундаментальных теоретических выводах. Вновь были упомянуты «сигма», «бета-прим» и формула Ираклия Бенедиктовича.

Василий Петрович говорил и пристально всматривался в лицо первого заместителя министра. Но Иван Лукич был непроницаем, как статуя этрусков.

Председательствующему ничего не оставалось, как снова зачитать проект решения.

— Конечно, при окончательном редактировании, — поспешно оговорился он, — следует учесть правильное замечание Ираклия Бенедиктовича и дать необходимую степень конкретизированных рекомендаций… Пока предлагается данный проект принять за основу.

Жебелев предложил включить в проект решения пункт о снятии ненужных ограничений по применению металлических конструкций в строительстве.

— Вряд ли это целесообразно в такой категорической форме, — мягко сказал Бортнев, покосившись на первого заместителя министра. — Это компетенция министерства, и мы не можем навязывать свою точку зрения.

Иван Лукич непонятно усмехнулся и поскреб согнутым пальцем шишковатый нос. Предложение Жебелева отклонили большинством голосов.

— Жаль, что наука меня не поддержала, — сказал после голосования первый заместитель министра. — Я сегодня передал на рассмотрение коллегии материал по вопросу отмены ненужных ограничений по применению металла в строительстве. Я считаю, что товарищ Жебелев правильно и своевременно поставил вопрос.

Вечером, после столь неожиданно закончившегося ученого совета, Лаштин снова брел в одиночестве по осенним улицам. Он думал о совете, о напрасно потраченных деньгах на коньяк «Ереван» и об усатой, тупо соображающей аспирантке, которую ему подсунул старый друг.

Инна Замараева вечером писала письмо в периферийное строительное управление, где красочно и ярко излагала победу, одержанную на ученом совете.

Лешка Утехин планировал встречу с Лидой Ведутой в ближайшую пятницу, а не через две-три недели, как думал днем.

Бортнев и Казеннов сидели под замком в кабинете и конкретизировали проект решения, чтобы максимально приблизить его к той новости, которую сообщил первый заместитель министра.

Глава 20. Начало конца

Утром секретарь принесла почту. Только завидные физические данные позволяли ей выполнять эту ежедневную обязанность. Доставка входящей и исходящей корреспонденции в кабинете директора происходила с нарушением трудового законодательства, запрещающего женщинам переноску тяжестей свыше двадцати пяти килограммов.

— И вот еще, Василий Петрович, — секретарь положила перед Бортневым листок бумаги. — Сам принес…

Увидев знакомый бисерно-четкий почерк старшего научного сотрудника Восьмакова, директор почувствовал знакомую сосущую боль под ложечкой. Но невиданная краткость заявления возбудила директорское любопытство и потрясла Бортнева. Петр Петрович Восьмаков просил освободить его от занимаемой должности в связи с уходом на пенсию.

— На пенсию? — не веря собственным глазам, переспросил Бортнев.

— На пенсию, — подтвердила седовласая секретарша. — В приемной сидит… Буду, говорит, на заслуженном отдыхе.

— Неужели считает, что перетрудился? — изумился Бортнев и перечитал заявление.

Никто из научных работников института, облеченных учеными степенями, добровольно не рвался на заслуженный отдых, хотя у многих из них был необходимый, даже с излишком, возраст и стаж трудовой деятельности.

Но у них было и благоразумие, удерживающее их от подобного опрометчивого шага. Пока ноги, пусть и не очень резво, носят по тротуарам, остепененный научный сотрудник ни за что не согласится стать пенсионером.

Для этого есть веские причины.

Когда такому работнику переваливало за шестьдесят, он более активно начинал ощущать заботу и уважение окружающих, почтительность младших по возрасту и либерализм сурового отдела кадров. Его не обременяли работой, регулярно предоставляли «библиотечные» дни, молчаливо продлевали обеденный перерыв, включая в него не только время, необходимое для принятия пищи, но и освежающий сон. Как должное воспринимали частые отлучки по служебным делам в учреждения с неразборчивыми названиями и охотно утверждали к оплате бюллетени.

Не только разница между получаемым окладом и пенсией удерживала этих работников от необдуманных шагов. Истинные причины были значительнее и благороднее.

Потенциальные пенсионеры из числа остепененных работников боялись оторваться от любимого коллектива по той простой причине, по которой старая умная буренка никогда не отбивается от стада.

Коллектив давал заслуженным членам то, что угасало у них на склоне прожитых лет, — жизненные силы. Окруженные пять дней в неделю энергичными и жизнерадостными старшими (и просто) инженерами, экономистами и техниками-лаборантами, они ощущали себя в гуще бурно текущей жизни, получали некие флюиды, бесплатные и ненормированные порции эликсира жизни. Очаровательные молодые и среднего возраста сотрудницы, густо населяющие научно-исследовательские институты, заставляли потенциальных пенсионеров аккуратно бриться по утрам, менять сорочки и галстуки, вспоминать дореволюционные комплименты и расправлять плечи, сгибающиеся под грузом прожитых лет. Улыбки этих созданий вызывали ответный блеск в потухших пенсионерских очах, побуждали покупать к праздникам цветы и в подходящих случаях по-отечески прикладываться к розовым щечкам.

Коллектив не только вливал силы. Он защищал своих уважаемых членов. Стоило сотруднику дня три не появиться на работе, как к нему летела группа в составе страхделегата, сослуживца по сектору и нескольких активных общественников. Они приносили заботу, фрукты и кондитерские изделия, приобретенные на безвозмездные ассигнования месткома. Если же болезнь одолевала, коллектив делал то, что не в состоянии были сделать жены, сыновья, дочери, снохи, племянники и друзья детства. Коллектив добывал редчайшие лекарства, помещал в специализированные клиники, обеспечивал консультации профессоров медицины и ведущих специалистов по радикулиту и гипертонической болезни.

Совершенно очевидно, лишь чрезвычайные обстоятельства могли вынудить кандидата наук подать подобное заявление. Тем более что Восьмаков не только самостоятельно передвигался, но и занимался физкультурой.

— Пригласите, пожалуйста, Петра Петровича ко мне, — торжественным голосом сказал Бортнев.

Секретарь прошла к двери и широко распахнула ее, чего никогда не делала из боязни, что в кабинет проскользнет какой-нибудь ненужный посетитель.

— Петр Петрович, — сказала она, — вас просят.

В приемной возникла тишина. Никто из сидящих здесь еще не слыхивал, чтобы рядового посетителя, скромно устроившегося в углу, так любезно приглашали в кабинет.

Петр Петрович встал, пригладил седые виски и осторожно, словно под ним был скользкий ледок, проследовал в кабинет Бортнева.

Все это было так необычно, что никто из посетителей, сгрудившихся в приемной, не сделал попытки воспользоваться широко раскрытой дверью.

Пока Петр Петрович шел по кабинету, у Бортнева все-таки сработал инстинкт самосохранения, и он поставил на заявлении резолюцию, удовлетворяющую просьбу.

Затем он встал, сердечно поприветствовал Петра Петровича, усадил его и справился о здоровье.

— Нормально, — ответил Восьмаков, нервно сплетая и расплетая пальцы. — Вчера в бассейне стометровку плыл, в оздоровительной группе. Нормально здоровье.

— А это? — директор поднял и опустил заявление старшего научного сотрудника.

— Тут, Василий Петрович, другое, — Восьмаков дернул плечом и тихо добавил: — Как бы вам получше разъяснить?.. Помните, я докладную записку подавал? Месяца два назад… Вы ее по профсоюзной линии пустили для проведения теоретической конференции… Состоялась конференция… Позавчера состоялась.

Голос Петра Петровича дрогнул беспомощно и жалко, как у обиженного ребенка. Комкая слова и дергая плечом, он рассказал Бортневу о конференции.

— Вечеров десять просидел я в фундаментальной библиотеке, — признался Петр Петрович. — Готовился.

Восьмаков заново просмотрел первоисточники, выискивая доказательства собственных предложений. Напрягая немолодые уже глаза, вчитывался в петитный текст пожелтевших комментариев, не пропустил ни одного подстрочника, ни одного реферата.

Он тщательно подготовил доклад. Лучшее из всего, что он сделал за последние десять лет. Это была лебединая песня научной логики, изукрашенная аргументацией, ссылками на авторитеты, подкрепленная цитатами. Доклад блестяще подтверждал точку зрения Петра Петровича, что принятый термин «строительно тире монтажные работы» ошибочен и должен быть заменен термином «строительные и монтажные работы».

— Двенадцать человек на конференцию пришло, — сказал Петр Петрович, снова дернул плечом и опустил седую крупную голову. — За три дня было объявление вывешено, лично всех руководителей секторов обзвонил. Двенадцать человек…

— Маловато, — согласился Бортнев. — Местком тут, видимо, недоработал.

— А ведь вопрос был исключительно теоретический… Правильность терминологии! Это же основа экономической науки. Полагал, что молодежь активно заинтересуется. Тридцать добавочных мест в зале организовал.

Петр Петрович не признался, что горькой каплей, переполнившей его персональную чашу, явились беспардонные вопросы старшего техника-лаборанта Курочкина.

Решением профгруппы сектора Славка был принудительно направлен на научно-теоретическую конференцию. Когда Петр Петрович кончил доклад, Курочкин попросил разрешения задать несколько вопросов.

Председательствующий разрешил. Славка переступил с ноги на ногу, возвел к потолку глаза и спросил, как, по мнению докладчика, будет правильно: железобетон или железный бетон — это первое. Во-вторых, субподрядчик или субъективный подрядчик? В-третьих, накладные расходы или прикладные расходы?

Лицо Славки было серьезным, говорил он значительным тоном, делая необходимые паузы после каждого вопроса. Петр Петрович уже собрался отвечать. Но тут старший техник-лаборант плюхнулся на стул и затрясся в беззвучном смехе.

У Восьмакова свалилась пелена с глаз. Он вдруг понял издевательскую бессмысленность заданных вопросов, увидел огромный зал с двенадцатью слушателями, свирепую томительность на лице члена месткома, ответственного за производственный сектор.

Тут он осознал, что никого не интересует так тщательно и любовно подготовленный доклад, что всем безразличны его настойчивые и многолетние искания в области научной терминологии. Что сам он выглядит как извозчик на стоянке такси.

Петр Петрович собрал в папку тезисы доклада, извинился перед собравшимися, ушел домой и написал заявление с просьбой о переходе на пенсию.

— Да, терминология — важная область науки, — вздохнул Бортнев и поправил очки. — Я удовлетворил вашу просьбу… Трудно согласиться на уход такого работника, как вы, Петр Петрович… Двенадцать человек! Нет, здесь все-таки явная недоработка месткома.

Когда Петр Петрович ушел из кабинета, Бортнев вызвал начальника отдела кадров, председателя месткома и заместителя по хозяйственной части.

— Проводы устроить по первому разряду, — распорядился Василий Петрович. — Цветы подготовьте, выступления… Может, ему золотые часы подарить?

На золотые часы местком не расщедрился. Остановились на транзисторе.

— Как раз ему для туристских походов, — поддержал кадровик председателя месткома. — И адресок соорудим… Позавчера два десятка папок для адресов получили… Я Казеннова попрошу. Так, чтобы со слезой получилось… Только проводы надо в рабочее время устроить. Иначе разбегутся и конфуз будет.

Директор института согласился с разумными доводами опытного кадровика.

Оставшись один в кабинете, Бортнев снова остро ощутил бег времени. Подумал, что дочь вот-вот выйдет замуж, а сына скоро призовут в армию.

Он с ненавистью покосился на пирамиды входящей и исходящей корреспонденции. Текучка заедала так же неотвратимо, как Петра Петровича научная терминология. Когда-то Восьмаков заведовал кафедрой политэкономии в крупном институте, а вот сейчас добровольно уходил на пенсию…

Бортнев снова вспомнил о неоконченной монографии. Подошел к сейфу, вынул папку, сдул с нее пыль и решительно подумал, что с завтрашнего дня он наплюет на текучку, сядет за работу и доведет ее до конца.

Но тут в телефонном аппарате звякнуло, и Василия Петровича соединили с огромным и требовательным миром, бушующим за стенами кабинета. Звонил старший референт первого заместителя министра. Он попросил подготовить справку, сколько израсходовано металла на производство железобетонных конструкций для промышленного строительства.

— За последние десять лет, с разбивкой по кварталам, — четко диктовал старший референт. — По маркам стали и по номенклатуре изделий.

— У нас же нет таких данных, — всполошился Бортнев. — Мы же этим вопросом не занимались… За десять лет! Где же цифры найдем?

— Я передаю вам указание руководства, товарищ Бортнев, — голос старшего референта прорезался звоном легированной стали.

Трубка дрогнула в руке Василия Петровича, но он поборол минутную слабость и ответил:

— Дадим справку.

Затем вытер платком вспотевшие ладони, спрятал в сейф папку с неоконченной монографией и приказал секретарю собрать очередную «пятиминутку» руководителей отделов и секторов.

Через два часа договорились подготовить справку, положив в ее основу мудрую мысль, что если институт не знает, то никто не может знать. Такая методологическая установка позволяла действовать по «соображению», ориентироваться не только на выловленные цифры, но и на здравый смысл, позволяющий эти цифры увязать друг с другом.

После «пятиминутки» Зиновий Ильич Лаштин, оставшись наедине с директором, сообщил потрясающую новость…

— Макова освободили… Сегодня приказ подписан. Исполнение обязанностей возложено на Курдюмова. Так что Олег Валерьянович нами теперь командует.

В министерстве появилась анонимка, обвиняющая Макова в аморальном поведении. Все понимали, что бумага эта вздорная и полагается ее, попросту говоря, швырнуть в корзину. Но Вячеслав Николаевич не хотел оставить и тени подозрения на своем честном имени и потребовал создать комиссию, чтобы расследовать грязный навет.

Члены комиссии, в составе которой оказался и Курдюмов-сын, были благодушно настроены к коллеге, втянутому в неприятную историю.

Курдюмов заявил, что он возмущен недостойными подозрениями, которыми неизвестный автор пытается очернить уважаемого товарища. Он полностью согласен с тем, что полученное заявление надо швырнуть в мусорный ящик.

— Под непосредственным руководством Вячеслава Николаевича наши институты добились значительных научных успехов. Можно с уверенностью сказать, что полученные результаты, внедренные в практику строительства, дали огромный, к сожалению, не поддающийся прямому счету экономический эффект. Пользуясь тем, что Вячеслав Николаевич здесь присутствует, мне хотелось бы попросить его кратко информировать нас о наиболее важных научных достижениях. Я полагаю, что в целях объективности такую информацию мы должны изложить в справке по итогам проверки.

Члены комиссии единодушно согласились с предложением. Вячеслав Николаевич благодарно взглянул на Курдюмова.

— Собственно говоря, мое участие в развитии научных исследований, — скромно начал Маков, — состоит в общем руководстве. Диапазон исследований подведомственных мне институтов весьма широк, и, естественно, я просто не имею возможности детально ознакомиться со всеми без исключения достигнутыми научными результатами. Мне трудно выбрать для информации тему, которая могла бы заинтересовать комиссию.

Курдюмов предложил информировать об успехах в научных исследованиях по вопросам экономики строительства, которые, как ему известно, находятся под непосредственным руководством начальника отдела.

— Да, к ним я имею более близкое отношение, — подтвердил Маков.

— Ну и расскажите о них, Вячеслав Николаевич. Вы же недавно разработали, например, дельта-метод решения по открытой модели транспортной задачи оптимизации развития и размещения производства сборного железобетона. На конференции же докладывали, одобрили все… Интересно товарищам будет послушать. За вашей же подписью записка была представлена руководству. Очень перспективное исследование…

— Интересное исследование, — согласился Маков и беспомощно оглянулся по сторонам. Он помнил и записку руководству за собственной подписью и научную конференцию в зале министерства, но рассказать сейчас членам комиссии о перспективной работе по дельта-методу был не в состоянии. Напрягая память, он пытался вспомнить суть этого метода, но в голове всплывала мешанина всяких непонятных слов: матрицы, убывающие функции, рябые от множества латинских и греческих букв формулы эквивалентных затрат, алгоритмы, критические периоды, корреляционные зависимости и прочие разные хитрые штуковины, которые толком объяснить он не мог не только членам комиссии, но и самому себе.

Вячеслав Николаевич невнятно пробормотал, что не хотел бы злоупотреблять временем членов комиссии, излагая столь специфический и узкий научный вопрос.

— Ну насчет бесклинкерного вяжущего расскажите, — предложил Курдюмов.

Хотя в голове Макова клинкер все время путался с клинкетом, запорным приспособлением для трубопроводов, которое когда-то поставляла руководимая им контора, ему удалось в настороженном молчании членов комиссии кратко изложить суть данного научного открытия.

Задали еще несколько вопросов. Вячеслав Николаевич снова ощутил беспомощность, которая теперь все чаще и чаще наваливалась на него в служебном кабинете при получении очередной бумажки из подведомственных институтов с просьбой решить вопрос, о котором, он, начальник отдела, имел весьма смутное представление. Жизнь явно обгоняла его, а практика работы убедительно показывала, что не во всем можно доверяться подчиненным, даже если они носят ученые звания и ходят в должностях заместителей директора по научной работе…

Маков перепутал стоимость и себестоимость, а стендовое производство назвал стеновым. С каждым его ответом лица членов комиссии твердели, как уложенный в тело плотины бетон.

— Скажите, пожалуйста, Вячеслав Николаевич, как сейчас обстоит вопрос применения сборного железобетона? — спросил председатель комиссии.

Этот вопрос Маков знал. Знал даже с излишними подробностями. Но и здесь ему было трудно отвечать. Рухнула, как глыба снега, подточенная вешними водами, былая уверенность в правильности линии повсеместного и безоговорочного применения сборного железобетона, основанная на решении коллегии министерства и научных разработках, проводимых Лаштиным.

Что мог сказать комиссии начальник отдела Маков, если совещание по обмену опытом дружно настояло на оговорке, а первый заместитель министра заявил на заседании ученого совета, что нужно отменить ограничения в применении металлических конструкций?

Конечно, Иван Лукич и по должности и по опыту мог поставить вопрос о пересмотре решения коллегии, мог критически оценить развитие научных исследований.

А Вячеслав Николаевич разве был в состоянии предусмотреть такой поворот событий? Он же верил, что все здесь развивается правильно. Науке верил, авторитетному документу верил еще больше.

Маков вспомнил контору снабжения, где любой вопрос был ему ясен, как задачка по арифметике. Он поглядел на ожидающие лица членов комиссии и сказал, что ответить на заданный вопрос не может.

— Простите, Вячеслав Николаевич, какое у вас образование?

Маков выкатил на бритых скулах тугие желваки и сказал, что он заочно окончил Высшую кооперативную школу.

— Факультет товароведения, — беспощадно уточнил он.

Члены комиссии переглянулись друг с другом. Курдюмов опустил голову, подавленный губительным и прямолинейным признанием Вячеслава Николаевича.

— Но вы же курируете технические институты? — недоуменно спросил председатель.

— Вот именно, — подтвердил Маков, — технические… Я же себя на должность не назначал. Разве думалось, что так обернется?..

В подготовленной справке комиссия отвергла как необоснованное обвинение Макова в аморальном поведении, но сочла необходимым довести до сведения руководства дополнительные обстоятельства, выявленные в ходе проверки.

Приятель из управления кадров был не бог и не взялся вытащить Вячеслава Николаевича из пучины, куда он нырял с головой, выпустив вдобавок весьма крупные пузыри.

В институте провожали на пенсию одного из старейших работников, кандидата экономических наук, старшего научного сотрудника Петра Петровича Восьмакова.

После краткого вступительного слова Бортнева на трибуну, заполнив ее пышным телом, взобралась Розалия Строкина. Нервно прошелестев речью, отпечатанной на машинке, она пронзительно стала перечислять научные заслуги Петра Петровича Восьмакова.

В переднем ряду сидела Инна Замараева с букетом георгинов. Букет она должна была вручить Восьмакову после речи Строкиной. Рядом с Инной примостился Славка Курочкин, истинный виновник торжества, о чем он не догадывался. Славка поджимал тонкие, подвижные губы и шепотом комментировал речь Розалии.

— …Особенно много давал Петр Петрович нам, молодым специалистам, — говорила Строкина. — Собранная им в результате многолетнего труда цитатная картотека была открыта для нас в любое время.

— …Дорогой Петр Петрович не просто давал нам нужные карточки, он сопровождал это необходимыми объяснениями… Удивительная научная одухотворенность Петра Петровича сочеталась с поразительной силой воли. Особенно хорошо это видно на примере производственной гимнастики…

— В здоровом теле здоровый дух, — саркастически шептал Славка.

— …Наш местный комитет должен развить этот опыт по укреплению здоровья сотрудников, широко распространить его в коллективе…

— Чтобы быть красивой, надо страдать, — Славка уставился на пышный бюст Розалии.

— …Нам жаль расставаться с вами, дорогой Петр Петрович, — с надрывом в голосе выкрикнула Строкина. — Но мы надеемся, что никогда не порвутся незримые нити, которые связывают нас друг с другом. Мы хотим видеть вас, получать вашу неоценимую помощь!

Славка вдруг перепугался.

— Слушай, Инка, — ерзнув на стуле, сказал он, — как бы Розалия не перестаралась. Поверит Восьмаков и будет нас через день навещать.

— Отвадим, — решительно ответила старший инженер Замараева и заботливо оправила букет пламенеющих георгинов.

Под аплодисменты, раздавшиеся после речи Строкиной, она грациозно выпорхнула к столу, за которым под охраной администрации и профактива сидел Восьмаков. Инна искусно ткнулась подбородком в сухую щеку Петра Петровича, изобразив трогательный поцелуй. Оцарапала брошкой шею пенсионера и сунула ему в руки букет.

— Отдыхайте, Петр Петрович, — с чувством сказала она. — Отдыхайте и о нас не тревожьтесь.

Затем Восьмакову был преподнесен сверкающий транзистор. Вручая подарок, кадровик довольно прозрачно намекнул, что в коллективе есть еще много товарищей, имеющих право на заслуженный отдых. Если они надумают использовать это право, он вручит им не только транзистор, но и кое-что посущественнее.

Иван Михайлович Казеннов голосом диктора всесоюзного радио зачитал адрес. В нем были так умело переплетены стандартные слова новогодних поздравлений и торжественные обороты некрологов, что Петр Петрович расчувствовался и украдкой раздавил слезинку в правом глазу. Только теперь, слушая величественные адреса, он осознал, какую огромную и плодотворную работу он совершил за свою тридцатипятилетнюю научную, преподавательскую и общую сорокапятилетнюю деятельность, без остатка отданную людям.

— Подсчитать бы зарплату, которую ему за это время выплатили, — шепнул Инне Курочкин, — Еще неизвестно, что чего дороже.

— Замолкни, Славочка, — благоразумно утихомирила Инна старшего техника-лаборанта. — Можно ведь и тебе подсчитать.

Петр Петрович поблагодарил собравшихся за теплые слова и торжественно заявил, что и в пенсионном состоянии будет бескорыстно отдавать все силы и знания любимому институту.

— Достукалась Розалия, — не удержался Славка. — Нет, пусть теперь сама и расхлебывает.

Далее Петр Петрович (по прямому указанию кадровика) изложил заманчивые планы пенсионной жизни: систематическое посещение концертов и художественных выставок, занятия в оздоровительной группе, широкие туристские поездки (лично он, например, решил посетить Шотландию и Аргентину) и шефство на общественных началах над молодыми перспективными научными работниками.

— Об этом мы уже договорились с товарищем Строкиной, — с улыбкой уточнил Восьмаков.

Потом он заявил, что оставляет в дар любимому институту цитатную картотеку. Он попросил реставрировать ящики и произвести пересмотр карточек с учетом достижений экономической мысли.

— Надеюсь, что мой скромный дар будет посильно содействовать развитию научных исследований.

Петр Петрович еще раз поблагодарил руководство института и общественные организации, собрал цветы и подарки и проследовал в голубую «Волгу», ожидавшую у подъезда. В сопровождении выделенного для этой цели работника отдела кадров свежеиспеченный пенсионер отбыл из института на заслуженный отдых.

Новых заявлений об уходе на пенсию не поступило. Никто из остепененных, находящихся в соответствующем возрасте сотрудников института, больше не решился оторваться от широкой груди коллектива…

В очередную субботу Лида Ведута и Лешка Утехин смотрели балет «Спартак». Они сидели на балконе четвертого яруса, восхищались мастерством артистов, блеском декораций и взволнованной жизнеутверждающей музыкой.

В антракте Лида не вытерпела и рассказала Лешке о посещении министерства. Утехин понял наконец, почему появился на заседании ученого совета первый заместитель министра.

— Ну и пролаза же ты, Лидуха, — сказал Лешка крохотной большеглазой приятельнице. — С тобой надо уши торчком держать.

— Ага, — согласилась Лида, засмеялась и потерлась щекой о рукав Лешки, растрепав прическу. — Торчком…

После театра Утехин отправился провожать Лиду. Случилось так, что он опоздал на последнюю электричку, и ему пришлось заночевать в домике с голубыми ставнями.

Самое удивительное, что рассудительный, целеустремленный, подающий надежды младший научный сотрудник был на сей раз доволен опозданием на электричку.

Глава 21. Лаштин, Жебелев, Охомуш и другие

Зиновий Ильич ехал на прием к Курдюмову. Институтская «Волга» огибала квартал за кварталом, не спеша кружила по переулкам и задерживалась на перекрестках.

Лаштин уже оправился от удара, полученного на ученом совете, и теперь, узнав о назначении начальником отдела Олега Валерьяновича Курдюмова, полагал, что выкрутится из трудного положения. Конечно, докторская диссертация полетела, но все остальное Зиновий Ильич надеялся сохранить.

Лаштин вспомнил встречу с Курдюмовым на нейтральной почве в тихом подмосковном ресторане за неделю до ученого совета. С какой внимательностью и тактом слушал тогда Олег Валерьянович отеческие наставления Лаштина. Почти все он использовал в рецензии и, выступая на совете, логично и убедительно высказал собственное мнение. Если бы не неожиданное появление на заседании первого заместителя…

— Изольде Станиславовне почет и уважение! — сказал Зиновий Ильич, входя в приемную, и отработанным движением фокусника-иллюзиониста положил рядом с пишущей машинкой плитку шоколада. — Поздравляю с новым начальником!

— Спасибо, — сухо ответила секретарша и отодвинула от себя шоколад.

— Изольда Станиславовна! — оскорбился Лаштин. — Вы меня обижаете, дорогуша.

— О вас беспокоюсь, Зиновий Ильич.

Тренированный женский ум Изольды Станиславовны, привыкший подмечать незаметные для мужчин мелочи, почуял в некоторых фразах анонимного заявления странно знакомые интонации. Более того, отдельные строки заявления были изложены на грани правдоподобности, выдававшей, что автору анонимки известны кое-какие индивидуальные обстоятельства личной жизни Изольды Станиславовны. Такие подробности знал не только Зиновий Ильич. Но ведь и он знал!

Когда же Зиновий Ильич, самонадеянно выпятив брюшко, шагнул к секретарше, та отстранилась и сказала ледяным, бесстрастным голосом:

— Олег Валерьянович у себя.

«То же мне цаца, нос задирает», — раздраженно подумал Лаштин, положил в портфель отвергнутый презент и шагнул к знакомой двери.

Курдюмов вышел из-за стола и встретил Зиновия Ильича посреди кабинета.

— Как вы кстати! — обрадованно сказал он, пожимая руку Лаштина. — Я уже собрался вам звонить… Мне крайне необходимо с вами посоветоваться.

— Пожалуйста, дорогой Олег Валерьянович, — с готовностью откликнулся Лаштин, — Если могу быть полезен, буду рад… Мой опыт…

— Вот именно — ваш опыт, — перебил его Курдюмов, усаживаясь за стол. Он шевельнул спиной, удобнее располагаясь в рабочем кресле начальника отдела, и пододвинул раскрытую папку: — Прошу вас, Зиновий Ильич.

Лаштин уселся на стул и покосился на новенькую папку Курдюмова, на которой еще не поблекло короткое тиснение «К докладу».

— У нас появились некоторые мысли в части упорядочения научной тематики института, — заговорил Курдюмов. — Я посоветовался с товарищами, и мы пришли к единодушному мнению, что упорядочение должно быть связано и с соответствующими структурными уточнениями.

— Структурными? — переспросил Зиновий Ильич, и ему вдруг стал тесен ворот рубашки. — Зачем же структуру трогать? Она устоялась, апробирована, так сказать…

— А как же иначе, Зиновий Ильич? — Курдюмов улыбнулся широкой, располагающей улыбкой и тронул жесткий бобрик на голове. — Нам надо развивать исследования тех вопросов, которыми правильно и своевременно занимается Жебелев… Вашу проблему придется несколько свернуть.

— Но ведь вы же на совете выступали за продолжение исследований… Есть же стенограмма, Олег Валерьянович.

— Правильно, Зиновий Ильич, — снова улыбнулся Курдюмов. — Но я пересмотрел свою точку зрения. Понял ее ошибочность. Она не соответствует новым требованиям экономической науки, ориентирует, извините, на известную поговорку: «лес рубят — щепки летят». Дорогие эти щепки, товарищ Лаштин… Не можем мы с такой постановкой дела соглашаться, не имеем права! Зачем же упорствовать в ошибках?

«Тебе ни к чему, — подумал Лаштин, разглядывая молодое, с завидным румянцем лицо и. о. начальника отдела. — У тебя пока за душой ничего нет, Во все стороны можно вертеться…»

— Кроме того, имеется указание руководства министерства. — Олег Валерьянович подвинул к себе новенькую папку. — Я имею в виду первого заместителя министра… Иван Лукич высказался ясно и четко. Мы люди подчиненные, и наш прямой долг выполнить эти указания.

«Перспективный товарищ, — устало подумал Лаштин. — Далеко пойдет».

— Как же вы наметили структуру уточнить? — спросил он.

— Незначительно, — Курдюмов шевельнул спиной. — Сектор Жебелева есть мнение преобразовать в отдел. Естественно, что начальник отдела станет заместителем директора по науке.

— Жебелев, значит?

— Пока я говорю только о структурных изменениях… Может быть, руководство еще не согласится со мной.

— А мой отдел?

— Видите ли, товарищ Лаштин, — Курдюмов открыл папку. — Ваш отдел, по существу, выполнил задачу.

Помолчал и жестко добавил:

— К сожалению, даже перевыполнил. Поддерживаемая и активно проводимая вами, товарищ Лаштин, научная линия огульного применения сборного железобетона нанесла ущерб народному хозяйству, развитию нашего строительства. Правде надо смотреть в глаза.

Олег Валерьянович замолчал и в упор уставился на зама по науке прозрачными и холодными, как мартовские сосульки, глазами.

— Ваш отдел преобразуем в сектор, — неохотно выдавил Курдюмов. — Может быть, в группу с очень ограниченной тематикой…

— Значит, меня…

— Я говорю только о структурных изменениях, товарищ Лаштин, — строго перебил Курдюмов.

— Я не мальчик, Олег Валерьянович, — невесело усмехнулся Лаштин. — Все начинается о изменения структуры.

Курдюмов встал.

— Очень хорошо, что мы с вами посоветовались, — сказал он. — Благодарю вас, Зиновий Ильич. Случится быть в министерстве, заглядывайте, рад буду видеть.

При выходе из приемной Лаштин снова не мог найти бронзовую фигурную ручку. На этот раз Изольда Станиславовна не пришла ему на помощь. С непонятной усмешкой она смотрела, как толстенький, казалось, на глазах уменьшившийся в росте человек шарит по двери растопыренными пальцами.

Через неделю комната номер двенадцать была ошарашена новостями.

Первую из них принесла Инна Замараева. Утром она подошла к Лешке и, сморщив нос, сказала:

— Молчишь, значит, паразит! Скрыть от нас хочешь? От своих товарищей прячешься, тунеядец паршивый!

— Ты что, с похмелья?! — вскинулся младший научный сотрудник.

— Он, оказывается, ничего не знает, скромный мальчик! — пропела Инна и весьма чувствительно дерганула Лешку за чуб. — Конечно, это же двоюродный дядя женится, а не товарищ Утехин!.. Это его дедушка собирается свадьбу справлять!

Розалия Строкина перестала стрекотать арифмометром, Славка проворно сунул в стол учебник литературы.

— Да, товарищ Утехин женится! — торжественно подтвердила Инна Александровна. — Он просто с утра запамятовал это выдающееся событие… Значит, так, напоминаю ему. Невесту звать Лидой, номер туфель тридцать четыре, возраст двадцать один год, московской прописки не имеет, домовладелица, плановик Грохотовского строительного участка…

Загибая пальцы, Инна довольно точно перечислила основные анкетные данные Лешкиной невесты.

— Ой, Инночка, как же ты все узнала? — изумилась Розалия.

Инна не открыла секрет источника информации. Как, впрочем, никогда не открывала и раньше. Этот простой метод обеспечивал ей постоянный приток свежих, как диетические яйца, новостей.

— Теперь что ты скажешь, охламон? — торжественно произнесла Инна и снова дерганула Утехина за чуб.

— Женюсь, ребята, — признался младший научный сотрудник, три дня назад посетивший дворец бракосочетаний для подачи соответствующего заявления.

— А как же диссертация, Леша? — ужаснулась Розалия Строкина.

Она вышла замуж на первом курсе института и теперь, имея порядочный стаж семейной жизни, пересмотрела собственные убеждения по этому вопросу. Теперь Розалия считала, что вступать в брак люди имеют право только по окончании высшего учебного заведения, а еще лучше — после защиты диссертации.

— При чем тут диссертация? — удивился Утехин, не осознав глубины и житейской мудрости испуганного восклицания многосемейной Строкиной. — Сделаю диссертацию.

— Правильно, Леша, — поддержала его Инна Александровна. — Семья, между прочим, упорядочивает жизнь человека и помогает ему достичь цели. Тем более иждивенцы появляются, надо материальное обеспечение давать… На свадьбу пригласишь?

— А то как же, — во весь рот улыбнулся младший научный сотрудник, уже месяц пребывающий в том шизофренически розовом состоянии, какое бывает у человека, когда он вдруг понял, что ему непременно следует жениться. — Я сам вам хотел сказать.

— Ладно, леший с тобой, верим, — Инна Александровна великодушно простила Лешке тяжкий грех умолчания.

Инна забыла, что всего месяца три назад она имела в виду Утехина как возможного кандидата на занятие вакантной должности собственного мужа. Теперь ее планы круто изменились. Этот чудак, Степан Кузьмич Охомуш, влюбился в Инну точь-в-точь как зеленый первокурсник. Он через день писал ей длиннющие письма, где в каждой строке сквозило такое робкое обожание, что у Инны сладко кружилась голова. Ее отзывчивое на внимание и ласку сердце с каждым письмом все больше раскрывалось милому, чубатому, сильному и простодушному Охомушу.

Две недели назад сослуживец Степана Кузьмича, проезжавший через Москву, привез Инне подарок — снулую, завернутую в мешковину метровую щуку, лично выловленную товарищем Охомушем. Щука была такая зубастая и полосатая, что Инну даже охватила некоторая робость перед будущей семейной жизнью. Но ее многоопытная мама умело распотрошила страшную рыбину и пригласила знакомых на «парную щуку». После этого Степан Охомуш еще больше укрепил позиции в доме Замараевых.

Удивительно было и то, что Инна с непонятным для себя удовольствием читала длинные письма Степана Кузьмича. Более того, она систематически отвечала на письма начальника периферийного строительного управления, затрачивая на ответные послания время, которое с успехом могла провести приятнее и полезнее.

Трезвым умом Инна Александровна понимала, что в лице Степана Охомуша она еще не получит эталон супруга. Но Инне нравилось творить, и она была уверена в успехе.

Теперь, узнав о предстоящей женитьбе Лешки Утехина, Инна решила принять робкое и многократно повторяемое приглашение Степана Кузьмича приехать к нему в гости на Октябрьские праздники.

Тащиться на праздник в тульскую строительную периферию, где наверняка еще не открылась обещанная Степаном Кузьмичом парикмахерская, было жертвой. Но Инна Александровна чувствовала, что уже готова принести эту жертву.

— Слушай, а где же вы будете жить? — вдруг спросила Инна будущего молодожена и, конечно, не получила вразумительного ответа.

Гликерия Федоровна, уступившая угол младшему научному сотруднику, строго оговорила его холостяцкое положение. Она предупредила, что при нарушении этого пункта устного договора немедленно откажет в продлении прописки. Переселяться же Утехину в загородный дом с голубыми ставнями, где был не только излишек жилой площади, но и сбереженная во всех реорганизациях корова Зорька, было немыслимо по двум обстоятельствам. С одной стороны, Лешка необдуманно лишался хоть временной, но московской прописки, а эта ошибка, как известно, непоправима. С другой стороны, путь от института до домика с голубыми ставнями занимал в один конец два с половиной часа. Всем, кто работал в двенадцатой комнате, было очевидно, что такая дополнительная к женитьбе нагрузка серьезно подорвет здоровье младшего научного сотрудника, а непроизводительные траты драгоценного времени на пригородный транспорт омрачат молодую семейную жизнь.

— Местком! — Инна Александровна вспомнила о могучем и добром боге, который, как древний покровитель очага, обитал в каждом организованном коллективе. — К празднику должны две квартиры выделить.

— Мне бы комнату, — робко пролепетал Лешка, до сих пор не осознавший, какие выгоды может получить от подачи заявления в канцелярию Дворца бракосочетаний. — Метров бы десять с центральным отоплением…

— Канализация, между прочим, вам тоже не помешает, — резонно добавил Славка. — Инна, сочиняй!

До обеда в двенадцатой комнате изобретали убедительные формулировки, которые должны были в первом же прочтении сразить суровую жилищную комиссию и срочно обеспечить площадью младшего научного сотрудника Утехина в связи с чрезвычайными обстоятельствами, выражающимися… и далее по тексту.

Розалия Строкина, отложив плановую работу, проверила правильность расстановки знаков препинания в сочиненном ходатайстве и лично перепечатала его на машинке.

— Приложишь к нему копию заявления о предстоящем бракосочетании, — сказала Инна Александровна, ощутив себя активной профсоюзной общественницей. — Пробью тебе комнату… Прошибу метров пятнадцать «за выездом» в малонаселенной квартире. Так и быть, раз ты сейчас не в состоянии членораздельно мыслить.

После обеда в комнату заглянул Жебелев и поинтересовался, чем занимаются его неутомимые сотрудники. Строкина принялась было разворачивать какую-то ведомость, но Инна решила на этот раз не вводить в заблуждение руководителя сектора.

— Заявление писали, Николай Павлович, — сказала она. — Утехин замуж выходит, будем ему жилплощадь добывать.

Жебелев дернул себя за ухо, поздравил Лешку и одобрил столь общественно полезную деятельность своих сотрудников.

— Между прочим, я вам тоже новость могу сказать, — изрек шеф, уже держась за ручку двери. — Нас расширяют. Из сектора, уважаемые коллеги, мы превращаемся в отдел.

И закрыл дверь, оставив коллег в двенадцатой комнате в состоянии полного обалдения от такого количества новостей.

Жебелева пригласил директор института.

— Слушаю вас, Василий Петрович.

Бортнев улыбнулся, поправил очки и сказал, что вызвал Николая Павловича в связи с произведенным уточнением плана работ института по разделу экономики строительства и уточнением структуры института.

— Есть мнение, — продолжил Василий Петрович, — и я его охотно поддерживаю…

Но тут на пороге кабинета появился Иван Михайлович Казеннов с бумажкой в руках.

— Приношу извинения, Василий Петрович, — деликатно поскрипывая туфлями, ученый секретарь приблизился к столу. — Звонили из отдела внешних сношений… Завтра в десять надо принять японскую делегацию… Восемь человек плюс переводчица и референт из министерства.

— Позавчера же двух австралийцев принимали, — у Василия Петровича поскучнели глаза, и пепел с кончика сигареты просыпался на стол. — Что же они без всякого отдыха на нас иностранцев наваливают… Были же позавчера австралийцы!

— А это японцы, Василий Петрович, из Японии, — уточнил Казеннов. — Программу я примерно набросал. Посмотрите, пожалуйста.

Бортнев посмотрел программу, выкинул один пункт и вписал два. Затем был приглашен заместитель по хозяйственной части и были отданы указания насчет материальной базы завтрашней встречи.

— И скажите, пожалуйста, Никифор Лазаревич, своим товарищам, чтобы «Боржоми» купили… Притащат опять «Полюстровскую».

— Нет «Боржоми» в продаже, Василий Петрович… Прошлый раз полгорода объездили и не достали. «Полюстровскую» продают, да еще это… чудное название… Вроде «Жумрак».

— «Джермук», — вздохнул Бортнев, и глаза у него стали еще тоскливее.

— Насчет «Полюстровской» вы зря, Василий Петрович, — сказал заместитель по хозяйственной части. — Много меньше пьют, экономия получается.

Когда наконец договорились о приеме, Василий Петрович проглотил какую-то таблетку и уныло сказал Жебелеву:

— Вот так и живем, Николай Павлович… Так на чем мы остановились?

— Мы еще не начинали, Василий Петрович.

— Ах да, — спохватился директор, — приношу извинения… Значит, есть мнение…

Но в эту минуту в дверь просунула голову секретарша. Глаза у нее были испуганные.

— Михаил Терентьич из комитета, — выпалила она, — возьмите трубку!

Бортнев послушно взял трубку и долго объяснял, что данными об эксплуатационных расходах современных промышленных зданий по сравнению с дореволюционными институт не располагает и не может располагать, так как он создан всего двадцать лет назад, дореволюционных архивов, естественно, не имеет и вообще трудно сказать, что при самодержавии существовали сводные данные по такому вопросу.

Разговор кончился тем, что справку Бортнев обещал подготовить.

— Да, Михаил Терентьевич, лично привезу… Договорились, Михаил Терентьевич. Лектора тоже найдем… Желаю здравствовать.

В настольном календаре появилась еще одна запись, обведенная красным карандашом с восклицательным знаком, похожим на увесистую дубинку.

— Одолевают справками, вздохнуть некогда, — пожаловался Бортнев. — Вот так с утра и до вечера. А наука лежит…

Василий Петрович безнадежно кивнул на пухлую папку с неоконченной монографией по решению уравнений строительной механики. Эту папку он теперь каждое утро упрямо клал на стол и вечером уныло прятал в сейф.

Как Харлампиеву удалось проникнуть в директорский кабинет, осталось неизвестным.

Но когда плечистая фигура пенсионера-экономиста возникла возле стола, у доброго и интеллигентного Василия Петровича побелел нос, задрожали пальцы и вспотели очки.

— У вас срочное дело, товарищ Харлампиев? — сдерживая себя, с тихим бешенством спросил Бортнев.

— Так точно! — зычно ответил Харлампиев и шлепнул на директорский стол желтую бумажку, проклеенную на сгибах коленкором. Древнюю, как церковное свидетельство о рождении дедушки. — Вот, не признает отдел кадров.

— Что не признает? — Бортнев обалдело уставился на бумажку с расплывшейся лиловой печатью. Бумажка удостоверяла, что тридцать лет назад нынешний старший экономист Харлампиев успешно окончил годичные кавалерийские курсы в городе Мелекесе.

— Не признает отдел кадров среднего образования, — сказал Харлампиев и без приглашения сел, приготовившись к обстоятельному разговору.

Второй месяц Сергей Потапович мыкался, добывая справки, необходимые для назначения персонального оклада. Он терпеливо переписывал анкеты, приносил характеристики с места жительства, с места предыдущей работы, добывал выписки, копии, копии с копий, отзывы и прочие требуемые отделом кадров документы.

Надо признать, что на сей раз кадровику попался достойный противник. Измочаленный Харлампиевым начальник отдела кадров прибегнул к последнему испытанному средству. Он потребовал подлинник документа о среднем образовании. Тогда на свет появилась эта древняя справка, вызвавшая принципиальные разногласия.

— Вы прочитайте, Василий Петрович, что здесь написано. — Харлампиев требовательно ткнул пальцем в справку. — Вот здесь внизу, прочитайте!

Бортнев сменил очки и прочитал полустертое примечание, утверждающее, что лица, окончившие вышеозначенные курсы, приравниваются к лицам, имеющим среднее военное образование.

— Нужно общее среднее, — сказал директор и отодвинул справку.

— Все равно же среднее, — Харлампиев придвинул справку.

— Поймите же, что это военное, — Бортнев хотел снова отодвинуть бумажку, но проворная рука Харлампиева прижала ее к столу.

— Все равно же среднее, — упрямо повторил пенсионер-экономист. — У нас в ВОХРе этот документ уважали… Дискредитировать хотите?

— Ну, знаете ли, товарищ Харлампиев! — Бортнев сдернул очки, приложил ладони к вискам и побагровел.

— Не имеете права не признавать. Раз написано среднее, значит, так и нужно считать… Я на эти курсы с помкомвзвода ушел… Год занимались. Вольтижировка три часа в день, устав караульной службы, После армии меня в ВОХРе сразу на отряд поставили!

Бортнев вызвал секретаря и попросил принести из отдела кадров заявление старшего экономиста Харлампиева. Тот повеселел.

— По рубке лозы я на курсах второе место занял… Тонкая, между прочим, штуковина эта рубка… Шенкеля надо уметь держать и направление клинка… Точно по полуокружности, слева — вниз — направо, — словоохотливо рассказывал Харлампиев.

Жебелев улыбался. Бортнев молчал, выкатив на скулах желваки. Когда начальник отдела кадров принес папку с делом о назначении персонального оклада старшему экономисту Харлампиеву, Василий Петрович вытащил многоцветную шариковую ручку, не спеша установил красный стержень, написал на заявлении «отказать», расписался и поставил дату.

Харлампиев споткнулся на полуслове и заморгал редкими белыми ресницами. Потом, осознав случившееся, взял заявление вместе с пухлой пачкой приколотых к нему документов и сказал караульным басом:

— На конфликт толкаете? Три месяца за нос водили, обещали, понимаете, справки требовали… А теперь отказать? Не выйдет, товарищ Бортнев, не на того нарвались… Будьте спокойны, я добьюсь, что мне по закону положено.

— Освободите кабинет! — рявкнул интеллигентный директор, надел очки и закурил сигарету.

— Приношу извинения, Николай Павлович, — заговорил он нормальным голосом, когда за Харлампиевым закрылась дверь и намертво защелкнулся язычок замка. — Короче говоря, есть мнение назначить вас заместителем по научной работе тире начальником отдела экономической эффективности.

— Меня? — удивился Жебелев.

— Вас, Николай Павлович, — подтвердил Бортнев. — Собственно, вопрос о вашей кандидатуре уже решен министерством. Мне поручено предварительно переговорить. Полагаю, что возражений не будет.

— Будут, Василий Петрович, — хмуро сказал Жебелев и дернул себя за ухо.

Потом он вздохнул, поглядел на три телефонных аппарата на директорском столе и покосился на наглухо захлопнувшуюся дверь. Вспомнил японцев, справки, волевого пенсионера-экономиста и «Полюстровскую» воду. Его вдруг неудержимо потянуло в собственный кабинетик, где не появлялись иностранные делегации, не звонили из вышестоящих инстанций, где так уютно погромыхивал мусоропровод и не надо было запирать дверь на замок.

Николай Павлович поблагодарил за предложение и отказался от должности заместителя но научной работе, заявив, что он желает заниматься наукой.

Ни его самого, ни Бортнева не смутило логическое противоречие, прозвучавшее в формулировке отказа.

— Некого, кроме вас, Николай Павлович, — сочувственно сказал Бортнев. — Надо же науку организовывать… Вы поймите меня правильно, но мы должны перевалить через этот бугор.

Василий Петрович постучал карандашом по настольному календарю, густо исписанному заданиями и срочными поручениями.

— Лаштин — хороший оперативник, но наукой от него ведь не пахнет. В доктора хотел выбиться — вот и вся его наука. А нам, Николай Павлович, настоящая наука нужна… Никто ее готовенькую не подаст, сами должны сделать… Через текучку, через звонки…

— Через «Полюстровскую» воду, — невесело хмыкнув, добавил Жебелев.

— А куда денешься, — сокрушенно согласился директор, — если «Боржоми» в продаже нет.

Через два часа Жебелев вышел из директорского кабинета замом по науке и руководителем нового отдела, объединяющего пять экономических секторов.

После Октябрьских праздников выпал снег. Пушистая пелена его легла на землю тихой ночью и утром ошарашила проснувшихся людей искрящейся белизной.

Снег настроил сотрудников научно-исследовательского института на лирический тон и помог забыть жаркие баталии, совсем еще недавно бушевавшие в стенах этого высокого учреждения.

Обиженный Сергей Потапович Харлампиев искал работу в родственных научно-исследовательских учреждениях.

Ему уже предложили место старшего экономиста в научном учреждении, занимающемся проблемами канализации и санитарной техники. Но Харлампиев отверг предложение. У него был теперь трехлетний опыт работы ученого-экономиста. Поэтому удовлетворить его могла только должность главного специалиста.

Руководитель группы Инна Александровна Замараева перебирала на новеньком столе отчетные ведомости, придумывая, как бы поплотнее загрузить подчиненных ей сотрудников и досрочно выполнить плановую работу. Но деловые мысли не шли в голову. Их перебивали воспоминания об интересной и увлекательной поездке в Тульское строительное управление, где Степану Кузьмичу Охомушу уже оставалось недолго быть начальником.

За столом, который раньше занимал Петр Петрович Восьмаков, сидел теперь Иван Иванович Студников, тихий и обходительный старец, долгое время проработавший руководителем сектора в параллельном институте. По просьбе одного уважаемого товарища Студникова в связи с преклонным возрастом перевели на вакантную должность старшего научного сотрудника в отдел Жебелева. Иван Иванович неторопливо писал какие-то бумажки по истории развития экономических исследований в области строительства, не занимался производственной гимнастикой, ел нормальные бутерброды, подремывал и никому не мешал.

Лешка Утехин, временно приостановивший работу над диссертацией в связи с изменением семейного положения, пропадал на заседаниях, добывая жилую площадь. Поддерживаемый Инной Замараевой и мобилизованными ею профсоюзными активистами, а также заместителем директора по научной работе Жебелевым, Лешка надеялся получить через неделю-другую восемнадцатиметровую комнату «за выездом» в многонаселенной коммунальной квартире коридорного типа за три квартала от института, в тихом переулке.

А пока после работы он проворно бежал на вокзал к пригородной электричке. И почему-то больше не опаздывал. Лида Ведута, надев на Лешку цепи брака, скинула с его плеч отягощающую цепь опозданий.

Лида была справедлива. Она решила, что две цепи Лешке носить ни к чему.

ОБРАЗ СОВРЕМЕННИКА

Михаил Иванович Барышев (1923—1979 гг.) родился в селе Малошуйка, Онежского района, Архангельской области. Отец его был рыбаком и вскоре увез сына на Баренцево море. В рыбачьем стане Териберка прошли детство и юность Михаила Барышева. Здесь он учился в школе, выходил в море с отцом, отсюда в июне 1941 года ушел в армию.

Суровая северная закалка, которую М. Барышев получил в детстве и юности, определяла все дальнейшие его дела и поступки. Резкая непримиримость ко всякого рода лжи, абсолютное неприятие фальши и в то же время широкая поморская доброта, постоянное стремление помочь товарищу, другу, четкая и активная гражданская позиция в делах литературных и общественных. Таким он был всю жизнь.

Сегодня о творчестве Михаила Барышева можно писать исследование, определяя главные линии его произведений, тематическую направленность, особенности стиля, языка и т. д. Им написаны получившие большое читательское признание, отмеченные прессой и всесоюзными премиями романы «Листья на скалах», «Потом была победа», «Вторая половина года», «Легко быть добрым», «Дорога в гору», более десятка повестей и столько же сборников рассказов детских и взрослых. Трагическая смерть оборвала жизнь писателя в самом ее расцвете, когда он успел уже многое сделать, но еще больше оставил в планах на своем рабочем столе. А стол его я бы действительно назвал рабочим, потому что обо всем, о чем писал, Михаил Барышев знал не понаслышке: он сам, своими ногами прошел путь всех своих героев, сам познал цену и ратному делу, и труду физическому и научному. И прежде чем пришел в литературу, имел за плечами богатейший жизненный опыт, опыт трудовой и нравственный. Человек большой и содержательной биографии, Михаил Барышев постоянно был верен одному своему принципу: он писал о том, что ему досконально известно. Факт для него — не повод для разговора вокруг да около, разговора вообще, а основа основ каждого литературного произведения.

Как нередко еще, к сожалению, прочитав рукопись или только что увидевшую свет новую книгу, ловишь себя на мысли, что автору чего-то не хватает. Чего-то. Достоверности, может быть. Знания дела изнутри. И дела, и чувства героев тоже кажутся знакомыми, словно уже когда-то и от кого-то слышал подобное. Вот тогда-то и появляется утомляющая описательность, а не точно сказанное слово, приблизительные сравнения, а не поистине неподдельные чувства и ощущения.

О Барышеве этого не скажешь. Он постоянно интересен, как всякий хорошо и много знающий человек, как писатель — не гость, но прямой участник описываемых событий, искренне любящий и отлично знающий своих героев, их достоинства и недостатки. Даже в иронических своих повестях, таких, как «Кривая роста» и «Весеннее равноденствие», автор, создавая поистине гротесковые ситуации, ставя героев в прямо-таки фантастические условия, тем не менее остается верен себе и своему закону — правде. Средствами сатиры и юмора, средствами мягкой ирония он стремится выявить в человеческих характерах, по выражению критика Дм. Еремина, «прежде всего жизнестойкие, оптимистические черты. Этому помогает остроумная лексика, богатство в ней народного образного начала, благодаря чему… книги М. Барышева вызывают у читателя ответную улыбку, живой и стойкий интерес».

Каждое произведение писателя, какое бы мы ни взяли наугад, свидетельствует о личной причастности автора к изображаемым событиям, и более того, не оставляет ощущение, что факт, легший в основу произведения, есть конкретный факт биографии самого писателя.

Хорошо это или плохо? Надо так писать или нет? Разговор на эту тему начался, по-видимому, еще в ту пору, когда появился первый вырубленный на камне символ, долженствующий запечатлеть какое-то жизненное явление. Думается, анализ современного читательского интереса дает все основания полагать, что в последние годы с особой силой проявляется тяга к документализму, к той правде, которая не терпит вымысла в буквальной понимании смысла этого слова.

Михаил Барышев не выдумывает судьбы своих героев, он берет их из жизни, которая подлеще любой фантазии. И правда его произведений — это собственная, выстраданная им правда жизни, которую он знает и в которой живет.

Читая произведения Михаила Барышева, видишь в них биографию самого писателя. Отметим же некоторые вехи его жизни и творчества.

Детство. Впоследствии первые книги писателя расскажут о нем, о людях своеобразных, суровых и мужественных, о рыбаках и охотниках, умудренных жизненным опытом, обладающих характерами цельными и яркими. Это будут книги и о мальчишках, в малых поступках которых раскроется их быстрое взросление, любовь к родному краю, верность слову и долгу. «Маленькие поморы», «Выстрел в камышах», «Пан-озеро», «Голубой песец», «Особый патруль» — все они, эти сборники рассказов (1958—1964 гг.), отмечены отчетливыми воспоминаниями о счастливой и трудной детской поре, времени становления того поколения, которое вынесет на своих плечах жестокие тяготы войны, боль потерь и горечь утрат в годы самых тяжких испытаний советского народа.

Свой солдатский путь будущий писатель начал под Мурманском и закончил его у стен Кенигсберга. В самом конце войны, после нескольких ранений Михаила Ивановича Барышева направили учиться во Всесоюзный институт иностранных языков Красной Армии (ВИИЯКА), где он изучал немецкий язык. Однако окончание войны переменило планы, и Барышев уезжает в Борисоглебск Воронежской области, где в течение нескольких лет работает школьным учителем. Но уча детей, он продолжает учиться и сам — в Московском заочном юридическом институте, который заканчивает в 1950 году, а в следующем, также заочно, поступает в аспирантуру.

В 50-х годах Барышев работает на Новокраматорском машиностроительном заводе им. Ленина старшим экономистом, начальником юридического бюро. В 1953 году Министерство госконтроля СССР назначает его старшим государственным контролером и переводит на работу в Москву. А на следующий год, защитив диссертацию по финансовому праву, Михаил Барышев становится кандидатом юридических наук. Дальнейшая общественная, научная и литературная деятельность его протекает в Москве. С 1957 по 1968 год Михаил Барышев работает в научно-исследовательском институте экономии строительства, затем главным редактором, а позже директором юридического издательства, преподает в МГУ, снова возвращается в НИИ ученым секретарем и ведет преподавательскую работу. В эти годы он пишет большое количество научных статей, выпускает в свет три собственные монографии и, в соавторстве, два учебника для вузов.

Таковы вехи биографии Михаила Барышева. И все они отразились в той или иной степени в его творчестве.

Лет двадцать назад, когда мы познакомились с Барышевым в журнале «Молодая гвардия», куда он принес свой первый роман «Листья на скалах», был Михаил Иванович крупным юристом и автором пяти сборников рассказов, в основном детских. И хотя его публикации в «Огоньке», «Неделе», «Смене», «Сельской молодежи» и других журналах тепло встречались читателями, сам он, по-моему, не был еще твердо уверен, что художественная литература — его главное призвание и главная любовь.

Выход же в свет первого романа принес сорокадвухлетнему Михаилу Барышеву признание не только широкой читательской аудитории, но и его коллег по перу: он был принят в Союз писателей СССР.

О войне вообще, и в том числе о войне на Севере, написано немало. Казалось бы, трудно сказать что-то новое, неизвестное. Однако Барышев смог.

О чем этот роман? О первых, самых тяжелых месяцах войны. Вчерашний десятиклассник Николай Орехов, как когда-то и сам автор, надел солдатскую шинель. И боевой путь, приведший его к победе, также начался у стен Мурманска в смертельной схватке с отборными фашистскими частями армии «Норвегия». В основе романа — история о том, как бойцы маршевой роты лейтенанта Дремова, плохо обученные, плохо вооруженные, вступили в смертельную схватку со специально подготовленными для ведения войны на Севере, отлично вооруженными егерями. В трагической обстановке выковывается характер молодого солдата, формируется личность юноши, делается жизнестойкой, он становится умелым воином, способным не только противостоять страшной фашистской машине, но и сокрушить ее. Последовательно и правдиво, с большой психологической силой рисует автор суровую и беспощадную картину войны среди обледенелых и заснеженных сопок Заполярья. Дивизия против армии. Это всего лишь один из эпизодов великой войны. Однако за этим отдельным фактом одной из битв, развернувшейся на малом отрезке тысячекилометровых фронтов, видится нам огромная картина всей страны, всего народа, вставшего навстречу врагу, возмужавшего в этой борьбе и победившего смерть.

Через два года вышел из печати новый роман Михаила Барышева «Потом была победа». И снова читатели встретились с Николаем Ореховым, на этот раз уже в 1944 году. Храбро воевавший на фронте, Орехов, находясь на излечении в Средней Азии, снова проявляет гражданскую доблесть, поднимая борьбу против мародеров, обосновавшихся в глубоком тылу, в те дни, когда напряжение достигло особой высоты и силы.

Захватывающе интересно и убедительно рассказывает автор о том, что битва в тылу за хлеб порой не уступала фронтовым действиям. Победил и здесь Николай Орехов. Победил негодяев, победил свою болезнь и отправился в родной полк, который к тому времени уже готовился к форсированию Днепра.

Для того чтобы обеспечить плацдарм, командование посылает не штурмовые батальоны, а группу разведчиков. Они должны совершить практически немыслимое, совершить дерзкий и кажущийся даже безнадежным бросок. Но военная необходимость, беззаветная храбрость и мужество, возросшее воинское умение советского человека делают и невозможное возможным. В острейших, сложных ситуациях раскрываются характеры командиров и рядовых, исследуется психологическая подоплека воинского и гражданского подвига, рисуется многогранный и запоминающийся образ советского воина. Но вот опять движутся на запад наши войска. И вместе с ними с верой в близкую теперь победу идут разведчики Николая Орехова.

Романы во многом автобиографичны. Так же, как и его герой, шел Барышев по долгим фронтовым дорогам, попадал в госпитали и снова возвращался на передовую. Видимо, поэтому, читая роман, читатель ощутит за всеми рассказанными событиями несомненную, абсолютную достоверность, поймет жестокую, но необходимую правду войны, почувствует ту особую атмосферу военных лет, оценит в полной мере величие духа советского солдата. Иными словами, раскроет секрет необычайной доброты и мужества всего народа, победившего в самой жестокой из войн мировой истории.

С появлением повести «Кривая роста» (1971 г.), Михаил Барышев отходит от военной темы. Словно бы всколыхнулся в нем новый слой знаний, ощущений и ярких, живых впечатлений, накопленных им в годы работы на заводе, в научно-исследовательском институте и государственных учреждениях. На страницы новых книг приходят другие герои. Это ученые, инженеры, партийные и хозяйственные руководители разных уровней, студенты, рабочие.

Повести «Кривая роста» и «Весеннее равноденствие» (эта повесть публикуется впервые, автор закончил ее незадолго до смерти), включенные в настоящий сборник, похожи и по своей идейной направленности, и по кругу проблем, и даже по тому, какие персонажи действуют в них. Наука и практика — вот основная мысль, которая занимала писателя. Как они связаны друг с другом, кто и как мешает им помогать друг другу? Конечно, поднимая подобные проблемы, да еще порой в ироническо-гротесковом ключе, автор, несомненно, рисковал «художественностью», ибо сам по себе материал казался чересчур злободневным, а форма его подачи — откровенно публицистической. Однако талант подлинного мастера, его горячая заинтересованность в деле разумного управления и руководства хозяйством способствовали тому, что читатели, как мне представляется, смогут не только в полной мере оценить писательский сатирический дар, но и его высокое умение создавать образы общительных и щедрых сердцем людей, сознающих личную ответственность за большие и малые дела.

Если в «Кривой роста» и «Весеннем равноденствии» М. Барышев острым пером сатирика вскрывает недостатки в деятельности НИИ, показывает сложные взаимоотношения приверженцев «старых» и «новых» течений в науке, бичует себялюбцев, консерваторов, бюрократов, то в романе «Вторая половина года», за которую он был удостоен премии Всесоюзного конкурса ВЦСПС и СП СССР, автор предельно серьезен. Он документально точен, его волнуют наиболее острые проблемы, встающие ныне перед нашей промышленностью, но прежде всего — перед нашим современником, советским рабочим. Эта горячая заинтересованность в пользе каждого прожитого дня, глубокая ответственность человека, совершающего научно-техническую революцию, воспитание нового поколения в лучших, гуманистических традициях социалистического общества определяют тот большой и пристальный интерес, с которым встречаются читательской публикой новые книги Михаила Барышева.

Неприятие любых оттенков дилетантизма, скрупулезность подлинного исследователя помогли Барышеву создать яркий и впечатляющий роман о героической жизни и деятельности славного большевика чекиста Менжинского, романы «Легко быть добрым» и «Дорога в гору», посвященные деятельности рабочего класса.

В одной из статей, посвященных творчеству М. Барышева, критик Дм. Еремин писал: «Развитие нашей современной литературы показывает, что количество и художественное качество произведений на рабочую тему, к сожалению, пока еще не всегда соответствует важности и глубине задач, стоящих в этом плане перед нашим искусством. С тем большей признательностью оцениваем мы те книги, авторы которых смело, со знанием дела идут навстречу неизбежным трудностям, ставят перед собой крупные идейно-творческие задачи и добиваются пусть не великого, но все же несомненного положительного успеха».

В своем творчестве Михаил Барышев всегда ставил перед собой крупные задачи и смело решал их. Именно поэтому его книги будут жить долго, постоянно вызывая искренний интерес и признательность читателей.

Виктор Вучетич

Content

Весеннее равноденствие

ВЕСЕННЕЕ РАВНОДЕНСТВИЕ

Глава 1. Возвращение

Глава 2. Дом

Глава 3. Любимая работа

Глава 4. Личные отношения

Глава 5. Союз коня и всадника

Глава 6. Люди бывают разные

Глава 7. Воскресный обед

Глава 8. Власть на местах

Глава 9. Палки в колеса

Глава 10. Симпатии и антипатии

Глава 11. Искры из глаз

Глава 12. Старые друзья

Глава 13. День отъезда

Глава 14. Заборский фантазер

Глава 15. ОКБ не резиновое

Глава 16. Неожиданный визит

Глава 17. Муки творчества

Глава 18. Квадратура круга

КРИВАЯ РОСТА

Глава 1. Младший научный

Глава 2. Подход к вопросу

Глава 3. Держать по курсу

Глава 4. Чистота терминологии

Глава 5. Розовые „галочки“

Глава 6. Опять этот Жебелев

Глава 7. Сумма двух „дэ“

Глава 8. Ранняя морковь

Глава 9. Имеете шанс

Глава 10. За идею надо страдать

Глава 11. Бумажный крокодил

Глава 12. Готовьте совет

Глава 13. Незапланированный посетитель

Глава 14. Подул ветер

Глава 15. Казеннов против Жебелева

Глава 16. Обмен опытом

Глава 17. Нейтральная почва

Глава 18. До перерыва

Глава 19. После перерыва

Глава 20. Начало конца

Глава 21. Лаштин, Жебелев, Охомуш и другие

ОБРАЗ СОВРЕМЕННИКА