Ведогони,

или

Новые похождения

Вани Житного

Часть первая

ДЕВОЧКА С КУКЛОЙ

Глава 1. Ученье

Весь октябрь Ваня проболел: видать, ноги промочил, по лесу шастая, в глубокий снег проваливаясь, и пристала к нему лихорадка, по–больничному — воспаление легких.

Как всегда, выходила его бабушка Василиса Гордеевна. Отпоила травами, заговорила, закляла злых сестер-трясовиц[1], которые пытались душу из него вытрясти, и вытолкала всех семьдесят семь вон из избы.

Ваня поправился — и бабушка взялась его откармливать, дескать, отощал за время болезни‑то, ровно Кощей… Ваня подбавил, что и в пути‑то они с Шишком да Перкуном не шибко чтоб каждый день едали… Бабушка, дежурившая возле его постели на сундуке, посмотрела косо и плечами пожала:

— В каком таком пути?

— В таком — в который ты нас послала, чтоб мел невидимый добыть!

Бабушка тогда вскочила на ноги и ладонь к его лбу приложила:

— Вроде не горишь уж, а всё бредишь!

Ваня оторопел:

— Как это «брежу»?! А где ж я воспаление‑то подхватил?

— А и кто тебя, заморыша, знат, где ты трясовиц этих находишь, откуда только стрясывашь…

И Василиса Гордеевна принялась клятвенно заверять его, что нигде он дальше своей избы летось да осенесь не был, никакого Шишка она из подполья не вызывала, никакой петух к ним с небеси не валился…

А улицу их родную — да, хотели сносить, но, слава Богу, деньги городское начальство в карман положило, не на что стало строительство‑то заводить, так что оставили их пока в покое…

Ваня недоверчиво смотрел на бабушку. Неужто всё, что с ним было, — этого взаправду не было… Один бред, болезнь, морок?! Нет, не верилось ему что‑то. Ну ладно — нет так нет… Сделает вид, что верит ей. А весной, когда Шишок[2] проснется в своем подполье — вызовет его, очень хорошо он запомнил, как домового‑то вызывать, уж не ошибется…

Но до весны‑то еще дожить надо! А пока стал Ваня проситься в школу — не болеет ведь уж, чего ему дома‑то сидеть, и работы сейчас нет никакой… Но Василиса Гордеевна хмыкнула и к зеркалу его подтолкнула:

— Погляди–ко, на кого ты похож: навяк[3] навяком! Какая тебе школа! Да я тебе другую школу устрою — свою…

— Я учиться хочу, — упорствует мальчик, — математике, русскому языку, природоведению… И прочему.

— Да кто там в школе‑то этой природу ведает! — стоит на своем бабушка. — Разве только баба Груня, котора в колокольчик звонит, а больше никто! И слова‑то, писанные без ошибок, никого ведь счастливым еще не сделали! Ну а прочее… Химики да физики твои такого над природой намудрили, хоть бы им вовсе не родиться, гениям этим! Того ведь гляди, конец света учинят — а ты учиться у их хочешь! Голова‑то у тебя дурная, еще удумаешь тоже что‑нибудь разъять на мелки атомы, греха потом не оберешься, ну тя совсем к лешему с твоей учебой! Сиди вон лучше на печи!

Вот ведь! Ваня тогда испытанную тактику применил — голодовать принялся, дескать, раз я такой больной, вот и буду болеть, никогда не выздоровею! Бабушка Василиса Гордеевна, чьё печиво — желты шанежки[4] да румяны перепечки[5] — вхолостую пропадало, долго хмурилась, потом куда‑то сходила (Мекеша за ней, как собачонка, бежал), а вернувшись, сказала, что, так и быть, запишет его в школу. Ваня подскочил расцеловать бабушку — но она руками замахала, дескать, погоди радоваться, дескать, на домашнее обучение его берут, как переболевшего тяжкой болезнью… Ваня только вздохнул: вот ведь, пошла, нагородила в школе, не знай чего, дескать, внук у нее такой-сякой хворый, до школы не добредет, пять уроков не высидит! Да ладно, хоть на такое обучение уломал бабушку — и то хорошо! А там видно будет…

А Василиса Гордеевна сунула Ване лопату с обломившимся черенком и услала в сени, дескать, насаживай новый черен, готовь к весне, — хотя еще и зима‑то не пришла настоящая, — а сама в боковушку отправилась. Ваня же тайком в кухоньку завернул, там у дощатой перегородки к щели глаз приставил и увидал, как бабушка достала из сундука газетку старую… Крышка захлопнулась, Василиса Гордеевна вспрыгнула на сундук, сидит, из газеты что‑то вырезает и бормочет себе под нос: «Справку вам? Будет вам справка! С печатью?! Будет вам печать!» Вырезала из газеты пожелтевшей липову справку, печать из фартука вынула, подышала на нее — да как шваркнет на обрывок. Ну и ну!

Бабушка Мекешу в школу направила, — лишний раз, вишь, и ходить туда не хотела, — справку сунула козлу в зубы… А Ваня догнал козла на углу 3–й Земледельческой, выводящей на проспект, папироску ему сунул — и покудова Мекеша дымил, рассмотрел прокомпостированную козлом бумажонку. Вверху заголовок шел — «Правда» — вот, значит, из какой газеты бабушка документ справила, и год стоял — 1984, дальше кусок передовицы без складу и ладу, и внизу круглая печать оттиснута: кинотеатр «Спутник»… Вот ведь! Откуда только у ней печать такая?! Хотя у бабушки в сундуке чего ведь только нет!.. Мекеша папироску выкурил, Ваня справку на прежнее место — козлу в зубы — сунул, — и помчался тот, только бурый городской снег ошметками полетел из‑под копыт, да прохожие заметались в страхе туда да сюда.

«Правдивая» справка, спроворенная из пожелтевшей газеты, с дурацкой печатью, принесенная душным козлом, произвела на директора школы самое благоприятное впечатление. Ваня и не сомневался.

И вот стала приходить к нему учительница на дом. Была она старенькая, учила детей лет пятьдесят кряду, и так умаялась от этого, что спала на ходу. А бабушка Василиса Гордеевна еще и способствовала учительскому сну. Только Нина Борисовна на порог, а бабушка ее потчевать, да чайком поить — из ведерного‑то самовара!.. Пока напьются старушки… Вот учительница учебники свои достает — прежние еще, с Лениным на первых страницах, со стихами про октябрят, дескать, новые еще не напечатали или отпечатали, да к ним не поступили… Но, видать, самой Нине Борисовне привычнее по старым‑то учебникам учить, всё тут ей знакомо, на каждой странице она как у себя дома, а те‑то учебники — с новыми флагами — как кость поперек горла стоят!

Вот открывает она математику, задача про двух путников: один из пункта А идет пешим ходом, другой из пункта Б едет на велосипеде — но не успели бедолаги встретиться… Бабушка Василиса Гордеевна стянула с головы черный платок, подкралась к разморенной от горячей снеди учительнице, замахала на нее платком, что‑то пошептала… И Нина Борисовна бух носом в пункт Б, локти сложила поверх страниц, голову на руки опустила — и ну сопеть!.. Так и проспала два часа. А после очнулась и говорит: «Вот Ваня сегодня молодец какой! Ставлю тебе отлично, всегда бы так‑то!» — и с чувством исполненного долга — за порог.

Так, по большей части, и проходили уроки. Но не всегда по бабушкиному выходило! Иной раз Василисы Гордеевны дома не окажется, другой раз самовар не поспеет к учительскому приходу, а то Ваня осерчает вконец — вымолит, выкорит у бабушки урок–другой… Да и не так уж часто наведывалась к нему учительница: школьников‑то ведь тоже учить надо, дома дети–внуки дожидаются, да тетрадки еще проверять!.. И всё‑таки кое‑что и Ване удалось урвать из общего‑то образования!

Но ведь и бабушка Василиса Гордеевна учила Ваню кой–чему! Перво–наперво травы понимать: пока весна не пришла — хоть в сушеном виде, чтоб отличить сумел донник от горечавки, чабрец от лютяка… Потом, конечно, какая травка от какой хвори… И как разные травы между собой сочетать, чтоб сильнее ударить по болезни‑то. Как настои делать да отвары, мази да притирания. Сколь времени употреблять то или иное средство, чтоб не переборщить с лечением. Ну, и заговорам, конечно, учила — подходящие слова–те и на девок–трясовиц ведь действуют!

Так‑то вот Ваня и учился. Бабушка длинными зимними вечерами вышивала долгое полотенце — уж такое узорчатое!

Сплошь рушник оказался исписанный разноцветным шелком, и в каждой клеточке — то птички, то горох вьется, то оленьи рога, то лягушки распятые, то змейки, то что‑то вроде буквы «ж», то морды какого‑то животного вниз головой и вверх головой, да много всего… Мелкие узорчатые строчки с двух концов полотенце исчертили, а посредине крупная картина: какая‑то баба с воздетыми к небу руками, в каждой руке — по птице, вместо головы у ней — ромб с крючками, а с двух сторон приближаются к бабе два всадника, вместо голов у них тоже ромбы, а в руках‑то: у одного — красно солнышко, у другого — ясный месяц! Узорочье всё прирастает — и Ваня, разглядывая расписное полотенце, гуторит[6]:

— Таким ведь и вытираться‑то жаль…

А Василиса Гордеевна отвечает:

— А не для того вовсе убрус[7] вышивался, чтоб им морду–личико утирать или пакли грязные…

— А для чего ж тогда? — удивляется Ваня.

— Ить это письмо, разве не видишь?!

— Письмо–о?! — опешил Ваня. — А что ж тут написано? И кому это письмо?

Но бабушка не ответила, промолчала, будто не слышала. Ваня и так и сяк разглядывал убрус, и с одного конца, и с другого — нет, ничего не понятно… И что все эти змейки да рога значат? Зашифрованное, может, послание‑то?..

Готовое полотенце бабушка не в почтовый ящик бросила, а в сундук спрятала. Уж какие там адресаты в сундуке сидят, кто там будет читать убрус — не известно, может, мыши острыми зубами?.. А Василиса Гордеевна, с полотенцем разделавшись, за вязанье принялась — только спицы позвякивали: носки шерстяные с каемкой вывязывала, варежки с петухами и толстый свитер с оленихами да оленцами. Всё из белой шерсти, кроме свитера: он темно–синий, только олени белые. Ох, и самовяз получился, всем свитерам свитер: теплый да красивый! Ваня спрашивает с подковыркой:

— А на свитере, варежках и носках ты ничего не написала? Носить‑то их можно?

— Носи на здоровье!.. Если что и написано — так не для тебя… А кому надо — те прочтут…

Вот ведь! Ваня померил свитер, в зеркало погляделся: вроде оленихи с оленцами скакать по нему вздумали, бегают по кругу, только что на груди были, глядь — уж на спину перебрались, теперь опять вперед выскочили. И замерли, как вроде не носились только что туда да сюда. Но Ваню‑то не проведешь! Хорошо, что неугомонные и сверху и снизу в две полосы зажаты, как в клетки, никуда со свитера не денутся… Ладно. Снял свитер, сложил — ходить‑то в нем Ване всё равно некуда, не перед кем красоваться!..

Но — помаленьку зима кончилась. А весной начались огородные работы: и копать надо, и сажать надо, и тяпать надо. Солнышко пригрело сильнее, полезли из земли травы — стали они с бабушкой в лес похаживать, мураву сбирать. Перед каждым походом в лес Василиса Гордеевна окачивала Ваню с головкой ледяной колодезной водицей, бормоча: «Черному зверю, серому волку пень да колода, а Ивану–молодцу — чистая дорога», — и сенная лихорадка, злая аллергия перестала цепляться к Ване. Мог он теперь и без защитной ладанки ходить по лесам.

И вовсе забыл Ваня про то, что Шишка собирался вызвать. А когда вспомнил, чего‑то решил махнуть на это рукой — а ну как домовик рассердится!.. Просто так ведь он вытащит постеня[8] с насиженного места, безо всякого серьезного повода. Домовик вон или в войну выметается из дому, или когда избе что‑то грозит. А сейчас что? Войны вроде нет пока серьезной, избу сносить не собираются. Спросит Шишок: «Чего звал‑то, хозяин, какая беда стряслась?» А он что в ответ? Дескать, доказать хотел бабушке, что ты существуешь и что не сбрендил я, а в самом деле ходил за волшебным мелом и чего–чего только не испытал… И зачем бабушке что‑то доказывать?! Знает Ваня, что всё бывшее с ним — правда, вот и ладно. А у бабушки, значит, свои резоны доказывать обратное.

И была еще причина, по которой не стал он вызывать постеня: крохотное сомненьице всё же точило мальчика — а вдруг да не объявится Шишок, что тогда думать?!

Глава 2. Кровохлебка

В разгар лета отправились бабушка Василиса Гордеевна с Ваней в лес — и козла с собой взяли, попастись на приволье. Бабушка нацепила Мекеше на рога мешок (вроде намордника, который надевают злой собаке) и сверху еще веревкой оплела, дескать, травку пощипать хочешь — терпи!.. Мекеша тряс–тряс башкой, пытаясь содрать мешок, бил–бил зачехленными рогами по воротам, да, в конце концов, после угрозы быть оставленным дома, смирился.

Вначале ехали на трамвае, в темноте еще, после — на первой электричке. Народ в транспорте отнесся к Мекеше лояльно — и козел к народу так же.

Контролеры, по счастью, им не попались, и вот Мекеша первым — со стуком и бряком — соскочил на бетонную платформу, а за ним выметнулись и Василиса Гордеевна с Ваней. Рога Мекешины освободили — и ходко двинулись в лес. По серебряной росе травку рвали. Козла бабушка к осинке привязала, чтоб, перво–наперво, всю траву не приел, а во–вторых, чтоб не потерялся.

Потом дальше пошли — за полуденной травой, чуть не полдня шли, в такую глухомань забрались! Ваня, памятуя о прошлогоднем путешествии, стал исподтишка интересоваться, нет ли у бабушки знакомых лешаков… Василиса Гордеевна живо отнекнулась. Тогда мальчик спросил, а есть ли способ вызвать полесового, ежели, к примеру, заблудишься в лесу, так вот, дескать, чтоб лешак на дорогу навел… Бабушка покачала головой, нашел, дескать, кого просить о пути, это всё равно что Мекешу в огород пригласить, да лешак тебя в такую чащобу заведет, что на веки вечные в лесу останешься! И объяснила Василиса Гордеевна, что дружба с лешим — дело опасное и в договор с полесовыми вступают в самых крайних случаях. Но Ваня‑то не отстает, как репей прицепился:

— Ну а ежели приперло: можно лешего вызвать или нет?..

Бабушка, пожимая плечами, отвечала, что вызвать можно всякого, главное, потом суметь отвязаться от званого, но всё ж таки рассказала, как пригласить лешака на беседу.

Мекеша на разнотравье такое пузо наел, что раздуло козла, ажно набок повело, и завалился он спать под кусточком. Ваня мимо храпевшего козла уходил всё дальше в чащобу. Испил водицы в ручье, пошел вверх по течению — и набрел на пойменный луг. Травы тут такие росли — иные по колено ему, иные по пояс, а иные и по плечо.

Пробирается Ваня в цветущем травостое — и вдруг слышит шелестящий голосок: «Кровохлебка… Кровь хлебаю… Кровохлебка… Кровь хлебаю…» Ваня оторопел, слушал, слушал — тихо. Решил, что блазнится[9]. Порыв ветра налетел: травы закачались, зашуршали, заскрипели, и вдруг в шорохе опять: «Кровохлебка… Кровь хлебаю… Кровохлебка… Кровь хлебаю…» Да что это?! Пошел на голос, остановился возле высоких стеблей, увенчанных кровавыми мензурками цветов… Прислушался — вроде голосок громче тут… Вдруг сзади шаги зашебуршали — Ваня обернулся: бабушка! Палец ко рту приложил, дескать, тихо ты, кивает на растение и шепчет одними губами:

— Бабаня–а, а трава‑то лопочет…

Василиса Гордеевна усмехнулась — и говорит:

— Видать, есть у тебя слух‑то какой‑никакой!.. А то я уж боялась, что уши у тя вовсе заложены! Ходишь — ничего не слышишь, чего тебе живинки гуторят… А эта‑то громче всех орет — как ведь резаная!

Дала Ване палочку и велела у кровохлебки корень подкапывать. Ваня выкопал метровое растение, отряхнул корень от земли: а от корешка ручонки какие‑то отходят! Где три пальца, где четыре… Василиса Гордеевна велела стебель отрезать, а корень в котомку положить. Ваня повертел повертел отрезанный корешок: вылитый арапулка[10]! К уху поднес — может, еще чего скажет, а корешок своими твердыми пальцами цоп его за ухо и ну выкручивать! Ваня испугался, заорал — а вдруг арапулка укусит его сейчас да зачнет [11] кровь‑то из уха хлебать! Василиса Гордеевна подбежала — и ухо выпростала из корявых отростков.

— Вот ведь телепень[12]! — в сердцах ругнула Ваню и сунула корень в котомку. — Всё — пора, а то того гляди дождь ударит, траву‑то нашу измочит!

Мекешу отыскали, который поперек себя стал шире, — так, бедняга, огруз, едва себя нес, — и домой отправились.

Занятный корешок Ваня положил отдельно от других листьев, цветов, стеблей да корней. Все травы перебрал, в пучки связал, цветки на фанерках в тени рассыпал, корешки отдельно положил сушиться, а Кровохлебку вымыл и в литровую банку сунул. Не стал резать на куски‑то, как следовало, и бабушке не дал. Хотел в землю посадить — но чего‑то жалко стало с корешком говорящим расставаться. Погодит еще — после посадит. Через стекло и разглядывал коричневёнка. И головку у корешка разглядел, и личико сморщенное, нос вон, а рот — вон… Ручки короткие, а пальцы длинные… И ножка даже есть, хоть и одна, зато с большой подошвой.

— В землю его надо… — говорит Василиса Гордеевна.

— Похоронить, — подытожил грустно Ваня.

— Какой тебе хоронить! Земля для них — мать родна, сейчас замерла в нем жизнь, а в земле — отомрет, затикает[13]…

И Ваня, по бабушкиному наказу, отрезал корешку головку и посадил ее в землю. И скоро полез из головы отросточек. Может, тогда и заговорит Кровохлебка, когда цельным растением станет?.. Всё лето Ваня следил, как отросток к нему тянется, хочет вырасти с мальчика. Но всё ж таки не дотянулся — холода наступили. Ваня тогда в худой чугунок земли насыпал, пересадил туда Кровохлебку — и в избу унес, к окошку. Когда мороз в первый раз свою подпись на стеклах поставил, растение вновь заговорило.

— Ой, белый Змей солнце сглотнул! Ой, что теперь будет! Ой, не видать мне весны, как своих корней!

И как ведь еще тараторит — не два слова, как летом‑то на лугу, а вон сколь! Ваня, уши особо не подставляя, шею вытянул, но где рот у Кровохлебки, чем растение балакает, так и не понял. Видать, из земли гуторит — там ведь у него голова. Решил утешить живинку:

— Не бойся, малец, придет–от весна, она всегда приходит! Да и солнышко никуда не делось, на небе оно, и сейчас светит, это мороз окна–те разрисовал — вот и не видать его.

Пушистая мензурка качнулась к Ваниному носу — Ваня весь подобрался, но не отшатнулся… Нет, не схватил его цветок за нос, только щекотно стало, и пришлось ему выслушать целую отповедь:

— Какой я тебе малец! Я вполне созревшая барышня…

— А где у тебя семена — если ты вполне созревшая?

— Скоро будут! Только где тут детей сеять — прямо корней не приложу! Земля с орбиты, видать, сошла — уменьшилась до размеров горшка, места совсем нет. Одна я тут, одинешенька!

— Ая? - удивился Ваня. — Меня ты что — не считаешь?

— Ты — другой породы. Кружишь как вихорь, на месте не стоишь… — но любопытство, видать, вперед растения выросло, потому что живинка спросила: — А… и кто ж ты будешь?

Ваня представился и рассказал о себе:

— Я человек, только не дозревший. Мальчик я, отросток, в общем.

— А–а–а… Понятно. Значит, ты — малец‑то, а не я… Принеси‑ка мне воды, мальчик, я пить что‑то хочу! И побыстрее! — ему показалось, что даже чугунок брякнул — как вроде корневой ногой созревшая барышня притопнула.

Ваня сломя голову помчался на кухню, воды в ковшик набрал — и полил барышню. Хорошо, хоть не крови потребовала! А та тут же, видать, заснула — потому что, сколько ни заговаривал он с Кровохлебкой Земля–Воздух, молчало растение, будто воды в рот набрало. Так вот и стал Ваня мальчиком на побегушках у травы. Привередливая оказалась! Хорошо, что хоть не ела она, а только пила. Но зато с водой попробуй ей угоди! То кричит: ледяная, заморозить ты меня хочешь! Ну да, Ваня сбегал на колодец, воды свежей принес — и решил ее полить. (Пришлось разводить теплой водицей из самовара…) То пищит: горячая вода, сгорю я, засохну… Ну да, печь‑то топилась, а ведра рядом стояли — вот и нагрелась вода. (Пришлось на колодец бежать, за морозной водицей, подбавлять в горячую.) То — не отстоявшаяся водичка, то — взбаламученная, то такая, то сякая, и всё не этакая… Замаялся Ваня с этой травяной барышней. А она даже по имени не удостаивала его называть, всё мальчик да мальчик. Но напьется воды Кровохлебка — проспится, настроение у нее поднимется, тогда уж и поговорить с ней можно.

Бабушка Василиса Гордеевна за прялкой сидит, нитку сучит и говорит, что былину сейчас баять будет. А Кровохлебка ей с окошка:

— Былинку? Про жизнь былинок в степи? Давай! Это я люблю! Это очень–очень интересно!..

Василиса Гордеевна, покосившись на нее, но, решив, что ниже ее достоинства вступать в пререкания с травой, которой от горшка два вершка, ничего не отвечает, а бает былину–старину про Добрыню Никитича и Змея. И вот, когда после троих суточек и трех часов побил Добрыня проклятого супостата, захватившего в полон Князеву племянницу Забаву Путятичну, и Змей тот стал кровью исходить, Кровохлебка, вытянувшая в бабушкину сторону долгий стебель, выкрикнула со своего подоконника:

— Эх, и меня там не было! Я бы всю кровь‑то змеиную враз выхлебала!

— Вот ведь хвастуша! — бормочет прерванная на полуслове Василиса Гордеевна. А Кровохлебка Земля–Воздух не успокаивается:

— Не веришь?! Давай поры–те у мальчика откроем, кровь из него выпустим — я всю ее одним глотком заглотну…

Ваня испуганно смотрит на бабушку. Конечно, не верит он, что бабушка станет слушать какую‑то глупую траву, проводить над ним дурацкие эксперименты, а всё же…

— А не лопнешь? — спрашивает у кровожадной барышни Василиса Гордеевна.

— Ни за что! — сказало, как отрезало, растение. Но тут стук в окошко раздался, учительница Ванина пришла: и былина осталась недосказанной. Угощенье у бабушки оказалось не готово — и достался Ване на этот раз наглядный урок природоведения.

Тема была — деление клетки. Учительница не поленилась принести с собой микроскоп, на столике которого лежала живая инфузория–туфелька. Ваня, приставив глаз к микроскопу, увидал дрожащую живинку. Потом вдруг одна инфузория принялась делиться надвое. Ваня с бабушкой по очереди смотрели в окуляр — и видели, как нитки, вначале соединявшие клетки, перетерлись и из одной туфельки вышло две, и обе живёхонькие! Пока наблюдали за делением клетки, у Василисы Гордеевны шаньги подгорели, чего никогда еще не бывало!

Учительница с уверенностью говорила, что все состоят из клеток: и Ваня, и даже бабушка… Василиса Гордеевна как раз ушла доставать горелое печиво и, слава Богу, последнего утверждения не слышала.

Вернувшись, бабушка опять сунулась к микроскопу, долго глядела на двух живинок, потом, поджав губы, сказала, что знает, кто такая вторая Туфелька — это, конечно, ведогонь[14], не иначе…

— Что за ведогонь? — вытаращила глаза учительница.

— Ну, как же! — уставилась и бабушка на Нину Гордеевну. — У одной… этой… Зории–туфельки — душа, а у другой, значит, — ведогонь! Душа‑то ведь не могла разломиться надвое! Вот и выходит: кому что досталось…

— И что же это за ведогонь такой… или такая? — саркастически спрашивала учительница.

— Ну… — замялась бабушка. — Душа‑то она светлая, и на месте сидит, пока человеку, али другому кому, хоть этой… Зории время умирать не придет… А ведогонь — она темная, и на привязи сидеть не любит, ты в сон, а она из тебя — вон… Али вот кто долго без сознания лежит — тут уж ведогони самое раздолье. И где только ведогони не летают, чего только не видают! Быват, с чужими ведогонями войну затеют, и если другая ведогонь погубит твою, так человек уж никогда не проснется! А то еще быват: как почует ведогонь, что ейный человек вот–вот умрет, она тогда другое тело подыскивает, не хочет, значит, куда следует убираться… Правда, сказывают, ведогонь‑то не у всякого человека есть!.. Ну а что касается Зории… так вам про нее лучше знать, вы ж у нас учительша…

Нина Борисовна в ученый спор вступать не стала, поднялась да ушла.

А после ухода учительницы бабушка стала учить Ваню новому уменью: как делать любовную присушку. Дескать, сейчас‑то оно тебе, конечно, без надобности, а после, глядишь, и пригодится. Дескать, виду‑то ты плюгавого, кто на такого позарится!.. Ваня, хоть сильно огорчился, но смолчал.

Ночи дождались и под звездами, до первых петухов, варили вещу из чародейных трав. Бабушка Василиса Гордееевна, черный платок сменив на белый, процедила варево сквозь старое тележное колесо и ушла Мекешу кормить. А Ваня, чтобы водица зазря не пропала, решил полить ею Кровохлебку… Льет да приговаривает, как бабушка учила: «На море на окияне стояла гробница, в той гробнице лежала девица. Раба божия Кровохлебка!

Встань–пробудись, в цветное платье нарядись, бери кремень и огниво, зажигай свое сердце ретиво по рабе божием Ивану и ударься по нем в тоску и печаль».

Смотрит: что такое! Кровохлебка тут же пробудилась, цветики ее распустились, и вещает она своим замогильным голосом:

— Ваня, да какой же ты сегодня красивый, зеленый!

Мальчик в испуге бросился к зеркалу:

— Ничего не зеленый, обычный…

Потом осознал: она его впервые по имени назвала! Но рано Ваня радовался: это было только начало…

Теперь растение ни минуты не могло без него обходиться, из избы выйдешь — такое начинается! Ваня — за порог, Кровохлебка рвется следом: трясется, шатается, будто в избу вихорь ворвался… Один раз даже рухнула с подоконника на пол: земля‑то просыпалась, стебель измялся, листочки обломились… Но что делать: у Вани ведь и на воле дел полно, не сидеть же сиднем возле влюбленной травы! Час его нет, два — и засыхает Кровохлебка прямо на корню!

Как бабушка ни противилась, пришлось делать отсушку[15]… Василиса Гордеевна опасалась, что после отсушки‑то Ваня может предстать растению в образе листожорки[16], и тогда ей самой придется заниматься поливкой травы, потому как Кровохлебка и близко гусеницу к себе не подпустит!.. Сделала бабушка самую слабенькую отсушечку — и всё более–менее утряслось: пришла живинка в равновесие. Иногда только взбрыкивала — и начинала ревновать мальчика ко всяким предметам женского рода: к печи, к лавке или к Ваниной рубахе, дескать, она тебе ближе к телу…

Глава 3. Таинственная незнакомка

25 мая 1995 года Ваня Житный, как путный, пошел в школу на последнюю линейку.

Белую рубашку бабушка в прошлом году еще из льняной простыни ему спроворила, и черные штаны у Вани были, стрелки он такие на них нагладил чугунным утюгом, что колом штаны встали, а больничные ботинки начистил до лакового блеска. Правда, денег на дорогие цветы Василиса Гордеевна не дала, как он ни просил. Ваня ей: «Бабаня, ну, купиишь?» А она в ответ: «Кукиш!» Зато куст сирени, что у забора рос, Ваня весь обломал, и стал бабушке пенять, дескать, всё равно не такие цветы у него, как надо, не хорошие… У других ребят, небось, розы да лилии будут, в расписной целлофан замотанные, на серебряный бантик завязанные, а у него что… Бабушка Василиса Гордеевна фыркнула, выдернула растрепанный букет из Ваниных рук, сунула в него нос и принялась что‑то нашептывать цветам–от, шептала–шептала, потом с горсти брызнула на них колодезной водицей — и обратно Ване сунула. Мальчик поглядел и разочарованно присвистнул: нет, не превратилась сирень в розы, какая была, такая и осталась. Али не такая? Как будто по–другому стал рябить букет… Ага–а! Ваня обрадовался, потому что счастливый цветик нашел — с пятью лепестками. Сорвал и съел. А вот еще один, и еще, еще… Да тут вся сирень в пятиконечных цветках!.. Как бы не объесться цветами‑то! Да ведь вот оно что: не четыре лепестка теперь у цветиков, а пять! Счастливый букет у него, пускай‑ка кто с ним потягается!

Прибежал в школу, нашел четвертый класс, к которому был приписан, и с важным видом протянул Нине Борисовне букет, а та уж стояла — не женщина, ваза с ножками: вся‑то в цветах, лица не видать… Но учительница не разглядела совсем счастливого букета, взяла и Ванину сирень на скамейку бросила! Настроение у мальчика вмиг упало, и чего он тут делает — стоит дурак дураком, знать никого не знает, никто с ним не разговаривает, никому он здесь не нужен, чего, спрашивается, пришел?.. Еще и Мекеша, змей, следом увязался, и как он не усмотрел за козлом, как бы букеты–те праздничные не пожрал у людей, да и засмеют ведь его — в школу с козлом приперся…

Постоял–постоял Ваня позади «своего» класса, послушал, чего говорят дорогим выпускникам, — и потихоньку ретировался. Мекеша следом припустил. До магазина дошли, козел за глаженую штанину схватил его и к дверям тянет, пришлось зайти, купить курильщику пачку «Беломора». Дальше двинулись: Ваня так идет, козел папиросочку курит.

Вот завернули на 3–ю Земледельческую, миновали колодец, и вдруг на лавке подле ворот Коли Лабоды Ваня увидел незнакомку!.. Девочка была старше Вани и, конечно, интересоваться им не могла — но! невероятно — интересовалась… Вернее, вначале‑то смотрела без интереса, а когда он возле своих ворот затормозил, — козел ворота рогами открыл и во двор ринулся, — а Ваня тут пока топтался, она чуть с лавки своей не сорвалась. Чего это она?

На другой день пошли они с бабушкой в лес заламывать белую березу, возвращались — уж солнце за крыши девятиэтажек валилось… На лешаков были похожие — столько веток тащили.

Ваня и дорогу из‑за листвы плохо разбирает, руки затекли, ждет не дождется, когда уж домой прибудут. К колодцу подходят, глядь — а вчерашняя девчонка на своем месте сидит. Неужто весь день тут просидела?! Хотя ведь утром‑то ее не было, впрочем, они в такую рань в лес умотались, что поди‑ка их опереди…

Ване хорошо ее выглядывать, спрятался за березовую поросль — вроде и не смотрит совсем. Дак и она взгляд свой спрятала: черными очочками прикрылась. Хитрая… Но что‑то подсказывало Ване, что глаза, прикрытые шпионскими очками, следят за ним. Вот ведь: неужто она в него втюрилась?! Никогда с Ваней эдакого не бывало. И такая ведь девочка красивая да нарядная!.. Хоть и рыжая. А он‑то — зарос опять весь, одет–обут кое‑как…

Бабушка Василиса Гордеевна не придавала одежде никакого значения: сама в чем попало ходит и внука так же водит, да и Ваня не обращал большого внимания на то, как выглядит. Но сейчас, придя домой, едва свалив березовую ношу, к поясному зеркалу в прихожей подскочил, поглядел на себя — и сплюнул: скулы выдаются, нос картошкой, глазки узенькие, и росточком ведь не вышел! Нет в нем никакой корысти для такой девицы… Не могла она в него влюбиться, хоть ты тресни! Да и когда бы? А чего тогда она тут ошивается? Ваня к окошку, между двумя цветочными горшками лицо просунул, глянул: тут ли она еще… Тут. А Кровохлебка, коснувшись его щеки, спрашивает:

— И чего это ты, Ваня, как вьюн вьешься, на месте не стоишь?

Мальчик махнул рукой, не до нее сейчас. Навязал Ваня веников, развесил их на чердачных балках. Оставшиеся веточки насовал туда да сюда: и за косящеты[17] окошки, и за зеркало, и за рамку с фотографиями, где дедушка Серафим Петрович с боевыми товарищами да с домовиком; и за коврик, где сестрица Аленушка приуныла на бережку. Во все углы, во все дыры насовал березовых веток, такой дух пошел по избе, дышал бы не надышался, и нарядно!

— Вот так бы и давно! — Кровохлебка бормочет со своего окошка. — Теперь дом на жилой лес похож… А то живешь как на кладбище: кругом трупы деревьев. Срамота ведь!

А Ваня, не отвечая зеленой барышне, да и не слыша ее, с чистой совестью отправился к Коле Лабоде, вроде как за солью…

Только дорогу перешел — девочка тут как тут: поднялась с лавки навстречу ему и с ходу спрашивает:

— Ты — Ваня Житный?

Мальчик кивает.

— Тогда у меня к тебе дело. Поговорить надо, пошли, пока бабушка твоя не увидала…

И Ваня, как привязанный, отправился за ней.

Фиолетовы ноги так и мелькают в глазах, так и рябят… А в небе уж бледный месяц проклюнулся, смотрит сквозь бельмо‑то… Ушли в конец улицы, у обрыва, поросшего крапивой, лебедой, лопухом да репейником, остановились. Мусор‑то поганый кое‑как прикрыла трава, но не до конца… Девочка нос наморщила, — а на носу да на щеках конопушки, как ведь нарисованные! — двинулась вдоль крутояра, нашла местечко подходящее и уселась, не жалея блестящих лосин, прямо на теплую земельку. Ваня рядом пристроился, ноги в яму свесили. Подождал–подождал, изучая точеный профиль, — молчит девчонка, сорванную былинку покусывает. Ваня поглядел: ничего, не ядовитая травка‑то — почечуй, нехай грызет.

— Чего тебе? — спросил нарочито грубо, тут главное себя соблюсти, не показать виду, что она ему интересна… Разве взять да на ту сторону перемахнуть? Обрыв, конечно, широкий, но попробовать стоит… Только наметился, да не успел — девчонка тут огорошила его:

— Меня за тобой послали…

— Кто?! — Ваня так наземь и сел.

Но девочка не ответила, а не преминула задать свой вопрос:

— Ты радио слушаешь, телевизор смотришь, знаешь, что на свете делается?

Ваня вздохнул: когда Коля Лабода включит радио на всю мощь — тогда и у них во дворе слыхать про то, что на свете делается… А о телевизоре и спрашивать нечего, телевизору в их доме не место…

— Темнота! — вскочила девочка на ноги. — Ты, может, и про то, что на юге творится, не знаешь, в Чечне?..

Ваня пожал плечами:

— Как не знаю, повоёвывают там…

— «Повоёвывают»! — передразнила девочка. — Знаешь, сколько наших в плену кавказском томится… Ужас! Ведь выручать их надо…

— Кого? — удивился Ваня.

— Кого, кого — пленных! В зинданах[18] их держат — ямы такие — на цепи, как собак…

— А что ж те, кому надо, не выручают? — снова удивляется мальчик.

— Потому что взрослым туда ходу нет, враз башку оттяпают…

— И… и чего?

— А того… — девочка подозрительно глянула на кусты репейника и голос приглушила: — Намечается секретная операция… Набирают ребятишек, чтоб полоненных[19] русских выручать… Армию ребят. Понял теперь?

Ваня глазами замигал: как‑то всё это странно… Может, она того…

— А как тебя зовут‑то? — опомнился.

— Стеша. Степанида.

«Какое имя… степенное», — Ваня подумал, а вслух спросил:

— И… и кто ж тебя послал?

— Военная тайна.

— Вона как! — воскликнул разочарованно. — А при чем тут я… Почему за мной послали?

— Значит, доверяют тебе…

Ваня изо всех сил зачесал башку… Вот ведь! Конечно, из Москвы ее прислали, откуда же еще‑то… Но как там про Ваню Житного прознали? Как?! Бывал ведь он в столице! На Красной площади посадил Шишок самолет, его представил встречающим, как графа Ивана Житного, а людям‑то в штатском только дай наводку — мигом разузнают всю подноготную.

— И… и много уж набрали дружины? — как‑то спросилось у Вани.

Стеша заулыбалась, даже узкие шпионские очки сняла — глаза у ней оказались разные: правый серо–голубой, левый желтый, как у рыси.

— Пока нет… — и заторопилась: — Нас с тобой вперед посылают, как разведчиков, понимаешь… Они проверить хотят, справимся ли мы, ребята… Это пока еще только проект… Но если мы оправдаем оказанное доверие — тогда и армию наберут. Понял? Мы сами будем набирать, кого захотим! Здорово, да?

Здорово‑то здорово, а всё же Ваню точило сомнение…

— А они с тобой не приехали?

— Кто? — уперла руки в боки девчонка.

— Ну, эти… разведчики из КГБ[20] или из ФСБ[21] — откуда они там?..

— Нет, они не приехали. Меня послали. Тебе что — меня мало?! Тебе, может, приказ с печатью подавай?!

Ваня застыдился — и вправду, чего это он, как главврач или директор школы, выпытывает да допрашивает…

А Стеша губы сделала куриной гузкой и в рюкзак свой полезла:

— Не веришь… Хорошо, будут тебе доказательства, будут, погоди–и…

— Да ладно, — Ваня пробормотал, но в рюкзак, не утерпел, заглянул — и мелькнула ему оттуда… кукла… Вот те на! Разведчица! В куколки играет!..

Стеша, проследив его взгляд, нахмурилась — и резко задернула замок. В руках у ней оказался голубой берет, — со значком десантника, всё как полагается, — который она тут же на свою рыжую башку и напялила. Берет оказался великоват…

— Твой? — Ваня спросил.

— Нет, твой! — съязвила девчонка.

Но Ваню после такого доказательства обуяли новые сомнения… Ладно, пускай она воздушная десантница, а он кто? Как он ей поможет? Он на парашютах‑то летать не обучен, и стрелять тоже не умеет… Как они полоны русские будут выручать: сил‑то у них нет богатырских… — А сколько тебе лет? — спросил Ваня.

— Мне?! Четырнадцать, — отвечает. — Почти. Видишь, я могла тебе соврать, но не соврала же… А… тебе сколько?

— Одиннадцать, — понуро ответил мальчик. Оказывается, она почти что взрослая… Тоже ведь и он мог соврать, и хотел даже, но при его росте ему и одиннадцати‑то никто не даЕт, как тут про двенадцать‑то соврешь…

— О–о! А я думала — девять…

Ну вот…

— Не знаю уж, почему они тебя выбрали… — продолжает девчонка, с ног в отопках–сандалиях до патлатой головы оглядев Ваню. — Но мое дело маленькое… Я подчиняюсь, приказывают другие. Но это временно! Пока мы свою армию не набрали. Потом всё будет по–другому!.. Я буду полком командовать, это как пить дать, ну, и тебе, конечно, дадут хороший чин, капитаном, может, сделают или даже майором…

Ваню тут как обухом по голове шибануло: а не розыгрыш ли это?! Не сговорились ли ребята из школы или с соседней улицы подшутить над Ванькой Житным с 3–й Земледельческой?! Есть ведь всюду шутники‑то!.. Каникулы настали — скучно всем, вот и придумали… Девчонку эту подговорили… Конечно, так оно и есть! А он‑то, дур–рак!!!

Она еще продолжала свое буровить, а он, ни слова не говоря, поднялся и направился домой.

— Ты что?! Ты куда? — заорала девчонка и вдогонку бросилась, как клещами ведь в плечо впилась.

— Отстань, — Ваня клещи попытался расцепить. Но не тут‑то было!

Только изношенное полотно затрещало. Что бабушка‑то Василиса Гордеевна скажет: не по шву ведь разодралась рубаха‑то… Остановился, чтоб такую отповедь дать, но девчонка его опередила:

— Ты что — дурак или притворяешься? Куда ты бежишь, Ваня?..

Мальчик не стал отвечать, вырвался‑таки из девчонкиных лап — и чуть не бегом домой припустил. А она следом бежит — вот ведь настырная! Как бы второй рукав не отодрала…

Обогнала его — ноги–те длинные, — и поперед его на дороге стала, руки растопырила, не дает пройти.

— Ваня, ты что? Пожалуйста, ты не можешь так уйти… Мне одной не справиться! Не бросай меня…

И вроде даже слезы на глаза набежали… Неужто так притворяется? Не может того быть…

Ваня насупился:

— А ты… не разыгрываешь меня?

— Ты что — с ума сошел? — расхохоталась с облегчением, а берет‑то, пока гонялась за ним, на глаза съехал, сняла его, обмахивается головным убором и гуторит: — Фу, дурак, напугал… Я думала, ты струсил! «Разыгрываешь»!.. Кто ж так по–дурацки будет разыгрывать?! Нам с тобой к походу надо готовиться. Времени‑то у нас не так уж много…

— А как же бабушка? — подскочил тут Ваня, и даже в холодный пот его бросило, хоть поздно — да вспомнил о Василисе Гордеевне!

— А что бабушка? — нахмурилась Стеша, и опять берет на свои рыжие вихры нахлобучила (тоже ведь не шибко чтоб причесанная девчонка‑то!). — И у меня ведь бабушка есть, — продолжает, — и даже дедушка! И мама… И папа… А я ведь иду. Раз надо — значит, надо. И я, учти, девочка… А ты — пацан! Какая тебе бабушка, когда такое дело!

Стеша вновь голубой берет стащила с головы, затолкала в рюкзак, и за руку с ним распрощалась. Дескать, поздно уже, завтра утром опять приду. Жди.

Глава 4. Бешеные деньги

А Ваня промаялся в ожидании девочки до обеда — она так и не пришла. Кровохлебка, когда он в очередной раз подбежал к окошку, не утерпела — высказалась:

— Ты сегодня ну вылитая пчела! От окна к окну мечешься, будто от цветка к цветку, только какой уж ты нектар с поглядок сбираешь, не понятно мне…

— Молчи–ко, — заворчал Ваня, — а то щас во двор вынесу! Мекеша‑то ждет не дождется…

Бедная Кровохлебка тут и замолчала. Как бы не на веки! Впрочем, сегодня Ване опять было не до нее. Одно у него на уме: почему Стеша не пришла?.. С одной стороны, он почувствовал облегчение — всё само собой разрешилось. Или вправду это розыгрыш был и дальше его разыгрывать не стали, или… Вот это — или… А вдруг с ней что‑то случилось… А где ее искать, где она живет, откуда приходит — он не знает. Ничегошеньки не спросил у ней вчера, вот ведь раззява! Права бабушка‑то, когда поругивает его…

И тут Ваня увидел девочку из окна! Она как раз на скамейку усаживалась. Быстрёхонько выметнулся за ворота, успев крикнуть бабушке, что в магазин пошел. Подбежал к Стеше — и направились они на вчерашнее разговорное место: к обрыву.

Девчонка раздернула свой рюкзак, покопалась в нем и вытащила папку с надписью «Дело №». Из папки вытряхнула фотографию.

— Вот он пленник, капитан Егор Васильевич Туртыгин. На, погляди…

Фотография была маленькая, для документов, с белым треугольником в правом нижнем углу. Ваня поглядел — капитан как капитан… И отдал фотку обратно, Стеша бережно заключила ее в дело.

— И… и что теперь?

— Нам известно следующее: капитан томится в кавказском плену, в ауле Пушкин–юрт, у Магомеда Бароева. В яме с капитаном до последнего времени находился некто Николай Кучеренко, раб…

— Кто–о? — вытаращил Ваня глаза.

— Раб, раб, ты что не знаешь, что такое раб? Не перебивай меня. Этому доходяге–рабу, который перестал справляться со своими обязанностями, дали задание (потому и отпустили на свободу)… Ему было поручено передать, кому следует, что Магомед за выкуп в 10000 долларов согласен освободить капитана. Чеченец будет ждать до 1 августа. А потом… В общем, наша задача — пойти и выкупить капитана Туртыгина! Ваня, с одной стороны, был несколько разочарован, что полоненных выручают таким образом, но, с другой, обрадовался — значит, воевать с головорезами им не придется. Ну что ж, это уже легче… И значительно кивнул на набитый рюкзак:

— тут деньги‑то?

Девочка пристально посмотрела на него и покачала головой. Ну, конечно, балда он! Кто ж такие деньги с собой будет таскать, небось, в сберкассе полеживают… Да, а разве несовершеннолетней выдадут без документов такую суммищу?!. Нет, наверно, деньги у ней дома хранятся… Так, а если родители найдут?..

— А ты где живешь‑то? — догадался спросить Ваня. — В нашем городе, али… может, в Москве?

Стеша дернула плечом:

— Не тут и не там. Здесь мне сняли номер в гостинице. А насчет денег… Денег у меня нет…

— Как так «нет»?! — приужахнулся[22] Ваня. — А как же мы его выкупим, этого капитана, без денег‑то?.. И что ж, разве те, которые это нам поручили, не выдали тебе американские деньги?!

Стеша помолчала, опять травинку грызет — теперь чемерицу[23], Ваня выдернул травку у Стеши изо рта, чуть губу не порвал.

— Всё что ни попадя в рот‑то не суй! — сказал с бабушкиной интонацией и повторил свой вопрос: — А как же без денег?! Что они там наверху думают: посылают на такое дело ребятёшек и даже денег не дают?! Выкупайте, мол, как знаете!

— В том‑то и дело! В этом ведь и заключается задание! Как ты не понимаешь!.. — закричала Стеша. А потом, испугавшись чужих ушей, понижать стала голос: — А ты как думал — на всё готовенькое? Так и дурак сумеет! А нам нужно самим эту сумму раздобыть…

— Самим! — горестно воскликнул мальчик. — Десять тысяч‑то! Да не рублей, а долларов!.. Как же мы их добудем?

— Не знаю как! Меня‑то как раз уверили, что ты сумеешь деньги достать…

— Я?! — Ваня оторопел. — Такие бешеные деньги?! Да где ж я их возьму?!

— Не знаю… Подумай… Но с твоей помощью, если только я правильно поняла, мы должны раздобыть эту сумму!!! Давай вместе думать…

Ваня зачесал в голове: эх! ведь была у него когда‑то хорошая деньжура… Верть–тыща называлась, сколько ни меняй ее, кому ни отдавай, всегда к хозяину верталась, умная такая денежка была, вот только… Вот только проиграл он ее, как последний дурак!.. Да и тысяча‑то была наша, никак не американская! Чтоб ее на доллары наменять, это долгая была бы история… Долгая‑то долгая, но зато верная, через какое‑то время, так ли, сяк ли, а имели бы они эти проклятые доллары. Ну, верть–тыщу теперь поминай как звали! О ней и речи нет! А как еще он сможет добыть денежки? Больше никак!.. Разве только с бабушкой Василисой Гордеевной посоветоваться, но ни в коем случае не говорить, зачем ему деньги… У бабушки в перине каких только купюр ведь нет! Но — всё это деньги старые, вышедшие из обращения, и опять, конечно, не доллары, свои деньги–те, родные. А может, у нее в перине еще одна верть–тыща припрятана? Она ведь ему эту денежку‑то вручила!

— Ну, чего ты молчишь? — прервала его размышления Стеша. — Чего‑нибудь надумал?

— Я попробую! — ляпнул тут Ваня, и разноцветные Стешины глаза радостно взблеснули:

— Правда? Ну, Ванька, ты даешь! — и бросилась ведь обнимать да целовать его. Ваня только моргал да локоть выставлял от великого смущения. А Стеша принялась тут выпытывать да выспрашивать, каким это образом он собирается добыть такую сумму… Но Ваня молчал, как карась, только глаза пучил. Надежда была у него ничтожная, слабенькая совсем надеждишка, что–то подсказывало ему, что нет на свете второй верть-тыщи…

За разговором как‑то незаметно стали двигаться в сторону Ваниного дома и тут как раз до ворот добрели — мальчик сказал, что ему до отбытия на Кавказ надо обязательно дрова переколоть да в поленницы сложить. Тоже ведь и на это время надо выделить, поэтому пошел, де, он дровами заниматься, а попутно будет думать, как деньги доставать. Но Стеша не торопилась прощаться, мялась–мялась, а потом и говорит:

— А… может, помочь тебе? Колоть дрова я, конечно, не умею, а вот складывать… попробовала бы! Быстрее дело‑то пойдет… До 1 августа, конечно, есть время, но всё равно поторапливаться нам надо, закругляться со всякими посторонними делишками!

Теперь Ваня замялся, — чего он бабушке про помощницу скажет, кто она такая, откуда взялась и зачем… Но у Стеши еще и вопрос не прозвучал, а уж готов был ответ. Дескать, скажут, что на каникулы приехала, в гости, на соседнюю Первомайскую улицу, да скучно, де, ей стало, товарищей нет, вот и задружила с Ваней Житным, и со скуки же решила подмогнуть ему с дровами. Ваня кивнул: и он ведь подумал, что Стеша каникулярная гостья — должна бабушка поверить, да и дармовую помощь Василиса Гордеевна, скорей всего, не отвергнет!..

Так и вышло.

— Ага, — бабушка гуторит. — Гостья, значит, с Первомайской улицы… А не желает ли дровокладка с нами поисти?

Оказалось, желает.

Знакомясь с Василисой Гордеевной, девочка имя свое назвала — бабушка имя похвалила, дескать, у нее свекровь Степанидой звали. А на вопрос про фамилию, — прежде чем ответить, — Стеша глянула почему‑то на печку, вроде от нее подсказки ждала, а после уж назвалась:

— Дымова. Степанида Дымова.

Бабушка Василиса Гордеевна и фамилию одобрила:

— От бабы дымом и должно пахнуть!

Но Стеша тут стала резво отнекиваться:

— Не, я не курю!

— А я рази говорю, что куришь?.. У тебя внутри дым. Чуть что — и дымову завесу пустишь…

Стеша тихонько фыркнула.

Бабушка к ужину напекла картофельных шанег. Оказалось, что Стеша, как и Ваня когда‑то, слыхом не слыхивала про шанежки, и на вкус они ей были незнакомые. Ваня со знанием дела объяснял, что это за печиво. Стеша уплетала так, что за ушами трещало. Василиса Гордеевна только головой покачивала:

— Ишь ведь! Знать, на Первомайской улице народ‑то голодует!.. Шаньги–те только пикнули!

После ужина Стеша поразглядывала фотографии в рамке, походила возле печки — дескать, ого, какая громадина! Похвалила, хорошо, де, у них в избе, уютно и березовым лесом пахнет… Но за окошками черный всадник проскакал, а за ним другой, после третий, и каждый последующий был чернее предыдущего, — и девочка, повздыхав, стала прощаться, дескать, а то дома, на Первомайской, потеряют. Сама же незаметно Ване подмигнула — в гостиницу, де, спешу, а то не пустят. Ваня понимающе прикрыл глаза.

Совсем уже в ночь Ваня вспомнил про то, что так ведь сегодня до магазина и не добрался, проболтал с девчонкой. Важные, конечно, дела обсуждали, но назавтра-то хлебушка нет, молока тоже, да и шаньги только пикнули — чем завтракать? Ох, бабушка‑то утром задаст ему… Не хочется идти — да надо!

Вышел за ворота — а и Мекеша за ним увязался. Ваня повернул в сторону проспекта: на той его стороне, за дорогой, круглосуточный магазин работал — а козел в другую совсем сторону заворачивает, к балке… Ваня и так его, и сяк погоняет, нет, упрямый козел не туда норовит, куда следует.

— И куда тебя нечистый несет?! — Ваня кричит, козла‑то ведь запереть надо на ночь, на свое место посадить, а то еще отморозок какой‑нибудь зарежет ночью!

Мекеша по улице — Ваня за ним. Козел вдоль балки — Ваня за ним. Козел рогами книзу на дно обрыва сиганул — и Ваня туда же. Тут Мекеша затормозил — в ивовый ствол рогами уперся, и Ваня встал, будто тоже на иву налетел. Глазам своим не поверил. Туг, на дне балки, в зарослях папоротника, подсвеченная только серебристым светом месяца, спала юная десантница Степанида Дымова. Руку под щеку подложила — и сопит, а под головой красный вещмешок! Мекеша мекает тихонько, чтоб спящую не разбудить, дескать, а ты идти за мной не хотел, не зря ведь я звал‑то тебя, эх, дурень, ты дурень, языка козьего не понимаешь, учить тебя надо — да некому, и мне некогда!..

— Ладно, ладно, — Ваня ему шепчет, — молодец! Дома папиросочку получишь!

И Мекеша тут на радостях‑то как заорет во всю глотку: б–бе–е–е!

Девочка от козлиного вопля подпрыгнула на своей зеленой перине так, что чуть из обрыва не выскочила. А когда на место опустилась — увидела Ваню и насупилась. Мигом поднялась, пригладила свои рыжие космы и говорит:

— Ты что — следил за мной?!

— Очень надо, — Ваня обиженно отвечает. — Меня Мекеша сюда привел, у него нюх лучше, чем у собаки… Тебя что — из гостиницы выперли?

— Не выперли… Не хотела сразу говорить тебе — я ведь ни в какой гостинице и не жила. Это тоже проверка была. — Увидав, что Ваня нахмурился, Стеша заторопилась: — Меня они проверяли! С тобой‑то всё ясно, тебя они знают… Забросили меня, значит, в чужой город, без сопровождения, без денег — хотели посмотреть, справлюсь ли я, уцелею, нет ли… Теперь увидели — справилась. Уцелела.

— Ага. — В Ванину душу опять закралось сомнение. — А ты не врешь?!

— Дурак! — Стеша закричала. — Для чего бы?

Действительно, для чего? Совершенно не для чего… А вдруг это какая‑то игра?.. Нет, не игра. Кто так станет играть: вон, завалилась на дно балки и дрыхнет. Он козла ночью боялся за воротами оставить, а тут не козел — девочка…

— Знаешь что… — Ваня сказал, — пошли–ко к нам!.. У нас на сеновале места много, мягко там и безопасно, один Мекеша внизу шебуршится, дак он не страшный, даром что рога, как кинжалища!

И Степанида Дымова, ни слова не сказав поперек, подхватила свой красный рюкзачок, повесила на одно плечо и потопала за Ваней Житным, а козел вприскочку следом побежал.

Две ночи, два дня скрывал Ваня новую знакомую на сеновале, а на третий день бабушка Василиса Гордеевна учуяла, что дело не ладно. Только девочка спустилась с долгой лестницы — глядь! а внизу ее не только друг Мекеша поджидает, а и Василиса Гордеевна, руки в боки:

— Та–ак! Знать, в городе Чудове еще одна Первомайска улица завелась — на нашем сеновале! Уж кто ее только строил — не крысы ли с мышами?!

Стеша тык, мык, а ничего сказать не может, кроме того, что она, де, хотела посмотреть, какие сеновалы бывают, никогда, де, не видывала. Но бабушка Василиса Гордеевна только головой покачала:

— Ох ведь! Уж ври, да не завирайся! Беспризорница, что ль, жить, что ль, тебе негде? — спрашивает.

Стеша насупилась и… кивнула! Ваня, стоявший в дверях, только глаза выпучил. А Стеша на него и не смотрит, рассказывает:

— Я ведь тоже с бабушкой жила, в Новгороде-на–Волхове, в коммуналке комната у нас была, а полгода назад бабушка возьми и умри! Соседка всю квартиру на себя переписала, на лапу дала кому надо — и всё, меня в детский дом отправили! А чего я там не видала!

— Убегла, что ли? — Василиса Гордеевна спрашивает.

— А то! — Стеша отвечает. — К тетке подалась, на юг… Только не доехала еще…

Ваня к косяку дверному прислонился, руки на груди сложил и прямо из себя выходит, злится: а ему‑то, ему‑то наплела, вот ведь брехушка! Да, но ведь она знала, как его зовут, искала зачем‑то! Что‑то тут не так, не сходится что‑то, не стыкуется…

А бабушка Василиса Гордеевна повернулась уходить, ушла уж, да вдруг обернулась и говорит:

— Собирай свои манатки, ежели они есть, — и перебирайся в избу! Кто знат, когда еще до тетки‑то доберешься! Найдем уж, где положить тебя…

И Стеша мигом взлетела на сеновал за рюкзаком, а соскакивая с третьей перекладины, едва ноги не переломала. А когда шла мимо Вани, — а он так ведь и стоял укоризненным соляным столбом, — палец к губам приложила, дескать, молчи, молчи, всё потом объясню. Он и потянулся следом за бабами.

Когда же они до дровяной работы добрались: Ваня ухает колуном, а Стеша полешки складывает, — мальчик и высказался наконец (долго терпеть‑то пришлось, Стеша всё возле бабушки отиралась):

— Брехло собачье! Так бы и сказала: что жить тебе негде! Зачем наврала‑то с три короба?!

И колун засадил в суковатый чурбак, никак вытащить не может, за клином придется бежать, толстенное дерево‑то было, кто только срубил такое…

А девочка не краснеет, а только хвалится:

— Нас этому в разведшколе учили! Без вранья нельзя — «легенда» называется! А ты что думал — что я бабушке твоей всю правду выложу?! Дескать, меня послали внука у вас забрать и на Кавказ увезти, на опасное правительственное задание: полоненных русских офицеров выручать?! Ты в своем уме?! Что бы она мне сказала, подумай башкой своей дырявой?!

— Так, значит, мы всё‑таки едем на Кавказ?! — опешил мальчик. — Наш договор в силе?!

— А ты как думал! — Стеша‑то воскликнула. — Вот балда!

А Ваня не отвечает, суковатый чурбак с засаженным в него колуном поднял над головой, да как ахнет о плаху! — и раздвоил ведь кряж!

Глава 5. Врагини

Завтракали теперь втроем, Стеша любимое Ванино местечко попыталась занять — лицом к окошку, но мальчик ее вытолкал: иди–ко, дескать, на другое, стенку хребтом подпирай.

Потом Василиса Гордеевна кликнула девочку к себе в боковушку, сейчас, де, наряд тебе будем менять. Десантница заупрямилась, мне, дескать, и в этом хорошо. Но бабушка прикрикнула на нее:

— На улице вон будешь командовать, а в своей избе я покамесь командир, раз у меня живешь, всё будет по-моему! Бабушка достала из сундука один из штапельных отрезов: иссиня–черный, с пурпурными гроздочками калины. И стали они вдвоем что‑то чертить на материи, после резать. Ваня рукой на них махнул — и пошел дрова рубить. Приходилось сегодня дрова–те не только колоть, а и складывать: конечно, у них ведь там больно важные заботы!.. В паузы между колотьем слышно было, как ножная машинка стрекочет, шьют, знать, теперь платье‑то…

Когда обедать пришел — сердитый, не звала бабушка исти, ажно живот подвело, — увидал, что платье уж готово. Степанида Дымова перед поясным зеркалом выставлялась: губы поджала и то налево голову наклонит, то направо, то опять налево, то опять направо. Потом конопушки–веснушки свои потерла, — нет, не оттираются, поморщилась и у Вани зеркального спрашивает:

— Ну, как тебе?

Изменилась, конечно, десантница! Рыжие космы после вчерашнего мытья‑то заблестели, как медная руда, и в косу были заплетены, не больно, конечно, длинную, но толщиной так с Ванину руку будет косица. Платье — рукава–фонарики, впереди три алых пуговки, как вроде тоже ягоды, на поясе сборки, подол икры закрывает. А на ногах — бабушкины послевоенные баретки, тут уж без чердака не обошлось!

— Ничего, — Ваня вякнул, отводя глаза. — Только есть больно хочется! — и неодобрительно покосился на Василису Гордеевну, дескать, что ж ты — ерундой занимаешься, а работника не кормишь!

Но оказалось, что и еда у баб была готовая: рассыпчатая картошечка с маринованными грибками.

Стеша ела деликатно: издаля вилкой на сопливый рыжик нацелится, уколет его и медленно к раскрытому рту тащит. Сидела, будто аршин проглотила — царевну, что ль, в себе почуяла?.. Ужасно она показалась Ване взрослой в новом‑то наряде… Да и ладно!..

Суббота настала — только Ваня собрался уборкой заняться, а девочка уж тут как тут: не мужское, де, это дело полы мыть, иди, мол, с дровами управляйся, а я в избе приберусь. Ване‑то и лучше…

И вот дошли у нее руки до цветов… Как до Кровохлебки добралась, та вытянулась в струнку — тоже ведь барышня — и зашипела:

— У–у, корова рыжая! Твоя вода поганая, меня Ваня польет, уходи отсюда подобру–поздорову!

Степанида Дымова от неожиданности подпрыгнула:

— Ой, кто это?!

Обернулась, посмотрела: нет никого. А Ваня, как раз забежавший в избу, из‑за печки за ней наблюдал, со смеху покатывался, только про себя, конечно, прыскал, не выпускал смех наружу.

Стеша тут опять стала воду лить в чугунок с землей, а Кровохлебка понатужилась–понапружилась, дернула кореньями — и комья земли угодили девчонке прямиком в лицо.

— Да что это такое! — Стеша глаза продрала, пригляделась: — Ой, это цветок дерется, мамочки! — и отскочила подальше. А тут Василиса Гордеевна из боковушки выходит:

— Не всякому ведь дано слышать–от! — говорит. — Да только другой раз тако–о–е услышишь, что лучше б и вовсе не слыхать!

— А я лучше б ослепла, потому что я ее видеть не могу! — Растение‑то бесится в своем чугунке. — Она хуже всякого козла! И зачем только Ванька привел ее к нам! Я на него надышаться не могу, а он! Я ему весь воздух в избе очистила — а ему всё мало! Какую‑то лахудру притащил, а я ей чистый воздух делать не согласная! Пускай на улицу идет жить, пускай для нее уличные растения стараются!

Ваня вырвал у обомлевшей десантницы ковшик с ручкой в виде утицы и сам полил Кровохлебку:

— Это моя обязанность! — сказал. — Не лезь! Иди вон полы домывай!

Стеша и пошла, дверью только хлопнула.

Бабушка Василиса Гордеевна головой покачала:

— Ох ведь! Обиделась! Вот до чего злая растительность бедну девку довела!

Так вот и появилась у Степаниды Дымовой врагиня в доме, на ножах они были: девочка и цветок. Стеша к Кровохлебкиному окошку старалась не подходить. На дорогу только в другие окна выглядывала. Хорошо, Кровохлебка больше помалкивала, и то вынужденно — потому что на ярком солнышке больно уж хорошо дремлется! Но только проснется — и давай жиличку костерить.

— Это же ложный опенок! — выкрикивает. — Мухомор рыжий! Волчья ягода, злая белена — неужто ты, Ванька, не видишь? Она тебя до добра не доведет! Погубит она тебя, ох, погубит!

Девочка в долгу не оставалась:

— Молчи уж, Кровавая Мэри! Вампирша сушеная, упырь с подоконника! Сама, небось, только и ждешь, как бы кровушки его напиться!..

— Ну–ко перестаньте лаяться! Обе замрите! — Бабушка Василиса Гордеевна притопнет на них, тогда уж только замолкнут, но все друг на дружку дуются.

Десантница во дворе, где нет чужих зеленых ушей, стала Ваню подговаривать:

— Зачем она тебе нужна, эта трава подоконная? Цветки страшные, есть ее нельзя — а вони много! Она меня, Вань, со свету сживает! Я у вас не останусь, уж ты как хочешь!.. Пойду лучше на вокзал…

Ваня осердился:

— Не пойму я что‑то — ты на веки, что ли, вздумала тут поселиться?.. Чего тебе трава эта далась? Когда мы полоны–те русские пойдем выручать? Даже ведь и не заговариваешь уж — про задание‑то!..

— Когда дадут добро — тогда и пойдем! — Стеша насупилась. — И что — мы деньги, что ли, раздобыли? Где денежки‑то? На какие шиши будем выкупать капитана?..

Ты обещался деньги найти — и что? Дуля с маком! А трава твоя кровавая думать мне мешает… Поговорить чтоб, надо во двор выходить — это что, дело?..

— В любом случае совет мы можем держать только тут, в избе‑то, кроме Кровохлебки, и бабушка ведь есть! — Ваня отпарировал.

— Ладно. Только ты выбрать должен — или я, или она!

Вот те и раз! Ваня прямо за голову схватился. А войдешь в избу — живинка, едва проснувшись, на полном серьезе, начинает орать с окна, что девчонка погубить его задумала, потому и проникла к ним в дом, как ведь повилика[24] вокруг Вани обвилась, а он и не чует…

Ну, что ты будешь делать! Хоть из дому беги!

А что касается денег… Ваня давно уж спросил у Василисы Гордеевны про верть–тьщу, сделал вид, будто просто интересуется: мол, не завалялась ли в перине такая денежка, которая всегда к хозяину возвращается?.. А бабушка ему с усмешечкой отвечала, была, де, такая, да сплыла… Вот и весь сказ! Ваня даже ночью плохо спал: всё думал, где бы деньги на выкуп раздобыть, а десантница укорять его вздумала, тоже ведь это не дело!

А как‑то повела Василиса Гордеевна ребятишек в лес, траву, де, попутник будем искать. Стеша стала спрашивать:

— А что это за попутник? Подорожник, что ли?

— Какой те подорожник! Подорожник он и есть подорожник — растет при дороге. А то — попутник, другая совсем живинка, она тому, кому путь перерезали, дальше дает двигаться… Найдем дак — увидишь!

Но не нашли попутника, сколь ни искали!.. — Жа–алко! А что это все же за трава такая — попутник, ты не знаешь? — Стеша потихоньку спрашивает.

— Слыхал, да не видал! — Ваня отвечает. — Эта трава, бабушка говорила, все послеоперационные швы уничтожает, всякие шрамы на нет сводит, да и…

И замолчал тут Ваня, как вроде поперхнулся. А и поперхнулся он — мыслью своей подавился. Травы–те бывают разные! Есть ведь не только лечебные, а и денежные! Треснул себя как следует по макушке: вот голова‑то садовая! Вроде кто глаза ему замазал — а тут открылись глазыньки! Па–по–рот–ник! Как он о нем забыл! Цветок папоротника, который клады открывает! Им‑то клад сейчас в самый бы раз! Вот они денежки–те! Правда, цветет папоротник всего раз в году — в ночь на Ивана Купала, но ведь не прошла еще эта ночка…

Когда рассказал Ваня Степаниде Дымовой про цветок, особого восторга она не выказала.

— А разве это правда? Разве цветы могут клады открывать? Я думала, цветок папоротника — сказки!

— А разве могут травы разговаривать? Я думал, это сказки! — отбрил ее Ваня, и мигнул на дремавшую на окошке Кровохлебку.

— Ну, хорошо! — десантница сдалась. — Выходит, надо ждать… Какого числа, ты сказал, Купальский праздник?

— Седьмого июля.

— Вот и ладно! — вроде даже обрадовалась девочка, что столько долго придется дожидаться. — А 7–го ночью — придем и сорвем цветок! И все клады под землей будут наши, да?

— Не всё так просто! — Ваня нахмурился. — Не всякому ведь клад открывается! Цветок‑то тоже надо суметь добыть… Круг очертим перволучиной новогодней, или калиновым прутом, или… Ваня не успел договорить, Кровохлебка проснулась на своем окошке и заорала благим матом:

— Замолчи! Ваня, молчи, прошу тебя, не рассказывай ты этой козе лупатой все свои секреты!.. Она выведает всё и тебя погубит!.. Молчи, Ваня, как бревно в стене, молчи!

— Опять! — закричала тут Степанида Дымова, погромче даже злого растения. — Ну, с меня хватит! Долго я терпела ее выходки! — Бросилась девочка на кухню, нож схватила — Ваня, не ожидавший такого, и глазом моргнуть не успел — и перерезала Кровохлебке горло!..

— Ах ты, курва! Ты что наделала! — Ваня нож у ней выхватил, да уж поздно было… Лежала Кровохлебка, как скошенный колос, лежала барышня — и молчала, только три капли зеленой крови упали на руку мальчика.

Глава 6. Колыбельная

А Стеша, наделав делов, схватила свой рюкзак и убежала на сеновал. Мнила, Ванька за ней помчится — подумает, что насовсем она уходит, а Ваня и не побежал за ней, остался там с этой глупой травой. Ну и ладно! Прибежит еще, она подождет. Прибежи–ит, станет прощения просить — а она не простит!

Но всё ж таки хорошо, что бабушка Василиса Гордеевна ушла куда‑то… Но ведь придет она — и увидит! Ванька, конечно, тут же нажалуется… Или — не нажалуется?.. Ну почему она такая невезучая?

Девочка вздохнула и достала из рюкзака куклу. Это была старая фарфоровая игрушка, с руками и ногами врастопырку, в платье с горошками, в растерзанной соломенной шляпке, украшенной маком. Кончик носа у куклы был отбит, краска на губах стерлась, но ресницы не выпали, и глаза, как и положено, открывались или закрывались в зависимости от того, стояла кукла или лежала. Стеша посадила куколку в сено — а кормить‑то ее нечем… Хорошо, она в избу зайдет — но только, чтоб кусочек хлебушка взять, для Лели.

Стеша мигом спустилась с лестницы — и потихоньку вошла в дом. Послушала из прихожей — что там в зале делается. Ничего не слыхать! Заглянула в дверной проем: Ванька на диване сидит, на коленях горшок с остатками стебля держит. Баюкает он его, что ли?! На цыпочках прокралась Степанида Дымова в кухню, схватила пару пирожков — и бегом обратно на сеновал, сунула кусок печива кукле, чей крохотный роток был полуоткрыт так, что оттуда выглядывали два белых зуба. И что же? Рот раззявился во всю ширь куклячьего лица — и кусок оказался внутри. Фарфоровые челюсти мерно задвигались, что‑то булькнуло — и рот, захлопнувшись, стал прежней величины.

А девочка, накормив куклу, принялась с ней разговоры разговаривать:

— Куколка Леля, покушай, да моего горя послушай! А горе у меня нынче такое… Ну да, загубила я эту дурацкую траву… Но не со зла же! И что теперь делать — не знаю… Но она меня правда ведь со свету сживала! Я — человек, а она кто? Тварь зеленая! И еще голос ведь повышает, кто ей вообще давал право голоса?! Молчала бы в тряпочку, как все порядочные травы!..

Тут Стеша поняла, что переборщила — ведь и куколка, которой по чину не положено разговаривать, имеет голос… И завздыхала:

— Василиса Гордеевна меня, конечно, не простит. И Ванька, небось, тоже… Всё я испортила опять… Скажи же мне, Леля, что мне теперь делать?

Кукла открыла рот — и с пафосом продекламировала:

Идёт–гудёт Зеленый Шум,

Зеленый Шум, весенний шум!

Слабеет дума лютая,

Нож валится из рук,

И всё мне песня слышится

Одна — в лесу, в лугу:

«Люби — покуда любится,

Терпи — покуда терпится,

Прощай — пока прощается,

И — Бог тебе судья!»

Девочка подумала–подумала — и кивнула:

— Понятно! Терпеть, значит, и прощать! Если придут прощения‑то просить… Только боюсь — мне самой надо идти мириться… Ох, тяжело это! А ножом больше ни в коем случае не размахивать! Ладно… И не злиться.

Степанида Дымова схватила куклу и вновь как попало затолкала в рюкзак, потом спустилась с сеновала, но дальше не пошла — села на перекладину лестницы, машинально нашарила в боковине рюкзака пачку папирос, спички — и… закурила. А тут Мекеша, учуявший знакомый дым, прискакал, как конь ретивый, и встал, рогатую морду к ней тянет, дескать, угости папиросочкой‑то, жмотка! Стеша и ему сунула раскуренную папироску. Сидят — дымят на пару! Вот сейчас Василису Гордеевну‑то как принесет! — испугалась девочка и поскорее затушила окурок.

Вбежала в избу: чугунок с обрезком на своем месте стоит, на окошке, а Ванька сидит на диване, книжку читает. Стеша рядом села, за обложку взялась, глазами спрашивает: можно? Ваня, не глядя ей в глаза, плечами жмёт: как хочешь, де, мне всё равно… Девочка книжку перевернула, глянула: сборник русских сказок. Ваня молчит, и она молчит… Ну и ладно!.. Подошла к цветку — а он, хоть и больше чем на половину срезанный, вроде какие‑то звуки издает! Прислушалась: а ведь правда!

— Ой, Ванька! — Стеша обернулась, — Кровохлебка‑то живая! Сказать чего‑то хочет!

Ваня тут книжку свою отбросил, подскочил к окошку, вместе стали прислушиваться, а растение тужилось-тужилось — и выдавило:

— Дура! — и больше ни слова!

— Ругается! — закричала девочка, пихая Ваню в бок. — А ты боялся! Она еще нас с тобой переживет! И переругает!

— Да я знал, что она отрастет, — Ваня‑то, смеясь, объясняет, — только думал, когда еще это будет! Хорошо, что ты не под корень ее… Есть, значит, чем ругаться‑то…

— Есть, есть! — Стеша смеется, но в долгу не осталась: — Сама ты дура!

А помолчав, десантница и выдала:

— Всё, Ванька, приспело наше время!..

— Как это?

— Прислали мне срочное сообщение — пора, де, нам на Кавказ! Выполнять правительственное задание!

— А деньги? — Ваня удивляется. — Денег‑то ведь так и нет у нас!.. И мы же Иванова дня решили здесь дожидаться, а после уж, когда клад отыщем, за пленником ехать…

— Мы решили!!! — воскликнула саркастически Стеша. — А им там, в центре, наши планы не глянулись! Велено дожидаться 7–го июля на юге. Папоротник‑то ведь везде растет! Вот так‑то, Ваня!

— Да–а! — мальчик изо всех сил зачесал в башке. Никак не ожидал он такого поворота событий. Десантница‑то всё юлила, юлила, и сложилось у него впечатление, что никуда они не поедут… А тут — на–ко! С бухты–барахты! Ну что ж… Значит, надо вызывать постеня! Девчонке только ничего пока не объяснять, ну а когда выскочит домовик — тогда уж она сама увидит, что это за личность!

Только бы всё получилось, Шишок‑то мигом всё утрясет, разжует Василисе Гордеевне насчет полонов русских!

И, не долго думая, Ваня схватил ножницы и побежал во двор, Стеша — за ним.

«Ты чего удумал?» — кричит, а Ваня отмахивается, погоди, де. Мекеша на своем любимом месте, в сарае за пианино, полеживал, но чтоб бороду у него отхватить — это ведь умудриться надо! Ваня тогда девочке ножницы сунул и велел сделать что надо. «Зачем это?» — Стеша удивляется, и уперлась ведь, пока, дескать, не объяснишь, что к чему, не буду бороду козлу резать. «Что я, Петр Первый, что ли?» — спрашивает. «При чем тут Петр Первый?» — Ваня кричит. А Стеша ему: «Это ведь он бороды боярам резал». Вздыхал–вздыхал мальчик — да делать нечего, пришлось рассказать про Шишка, дескать, живет у них в подполе домовой рода Житных, и есть способ вытащить постеня наружу, а ежели поедет он с ними в опасную поездочку, то тогда и сам черт им не брат!.. Стеша так наземь и обрушилась! Но долго рассиживаться не стала, вскочила и с ласковыми словами к козлу подкатилась, а пока он слушал, золи развеся да млея, чикнула у него бородку‑то. Мекеша глаза открыл — ме‑ка… А бороды‑то и нет!

Клочок кудели в комоде завалялся, бороду Мекешину пополам перерезали, фонарик десантница из рюкзака своего достала. Ваня затолкал в левое ухо клок Мекешиной бороды, в правое — кудель, и со Стешиными ушами то же проделал, и — пошли они. Спустились в подполье, миновали банки да склянки, Ваня по тайной дверце ногой поколотил, землица осыпалась — а на двери‑то большой замок! Как его открыть — ключ ведь у бабушки на груди, на тесемке висит! «Делов‑то!» — девочка смеется, сунула руку в волосы, вытащила заколку, пошурудила в скважине — замок и открылся! Ване даже обидно стало за худой запор. «Не заговоренный потому что», — оправдывается.

Двинулись внаклонку по узкому подземному ходу с низкими сводами — и вот он, провал!.. Где‑то там и живет домовик. Ваня отхекался, голосу набрал и, наклонившись над ямой, как заорет:

— Эй, Ши–шок, выходи–и, хозяин тебя зове–от!

Ждал–ждал — шерсть‑то весь слух позакладывала — ничего не дождался. Да ведь в прошлый раз домовик тоже не сразу выскочил! Для верности еще по–другому решил: на Стешу оглянулся, дескать, повторяй за мной, и завопил:

— Дедушко–домоседушко! Стань передо мной, как лист перед травой! Ни зелен, как дубравный лист, ни синь, как речной вал, приходи, каков я!

Девочка послушно повторила. И — опять ничего не дождались. Светили–светили фонариком в яму — но провал шибко глубокий, свет до дна не достает. Степанида Дымова вопросительно глянула на Ваню.

— Подождем, — мальчик сказал.

Но так ничего и не дождались: не вылез домовик наружу, что же это значит?.. А Василиса Гордеевна, едва войдя в дом, тут же выметнулась обратно на крыльцо:

— А что же это с Кровохлебкой‑то? Неужто Мекеша сгрыз живинку твою?

Ваня закивал, обрадовался, что словами врать не пришлось. Да рано радовался: бабушка схватила хворостину, нашла Мекешу за пианино — и давай его хворостиной охаживать. По бокам, по бокам! Бедный козел — от нее, она с хворостиной за ним! Орет Мекеша, как ведь резаный!

Стеша исподлобья глядит — ждет, что Ваня скажет: не козел это вовсе, а паршивая девчонка!.. Нет, не сказал Ваня…

Вечером, когда всё более–менее утряслось, Василиса Гордеевна дала девочке иголку, полотно, показала, как крестом вышивать — Стеша, чтоб загладить тайную вину, старается вовсю. Хотя какое уж тут вышиванье — когда не завтра, так послезавтра опасный путь им предстоит! Бабушка глянула на долгую нитку, которую Степанида Дымова вдела в иглу, и говорит:

— У–у–у, нитка‑то ведь какая! Руку‑то разгинать приходится да далёко тянуть! Никак ведь дальняя дорога пред тобой лежит…

Стеша‑то — ни гу–гу!

Ваня тоже сидит, молчит, серп точит. А бабушка за прялкой нитку выпрядает и бает старину про то, как Добрыня женился.

Ваня тут и спроси:

— Бабаня, а домовики женятся?

Василиса Гордеевна бросила прясть, поглядела на мальчика из‑под лохматых бровей:

— А как не женятся!.. Бывает, что и женятся! Всяко бывает…

И Ваня как с горы полетел:

— А Шишок наш женатый или нет?

Бабушка Василиса Гордеевна поглядела на Ваню, после на Стешу, у которой узел на долгой нитке завязался, никак не распутается, и сказала девочке:

— Вот нитка‑то и показала, какой у тебя характер: у вредных–от девок узлы вяжутся, а добрые–те шьют да шьют!

Потом к замершему Ване обернулась:

— Про Шишка одно могу сказать: после войны‑то десять лет он в подполе безвылазно сидел — и носа в избу не казал, а не то чтобы наружу выходить… Сил набирался, высиживал плоть себе… Это ведь не простое дело для постеня — избу‑то покидать…

Ваня слушал, раскрывши рот — вот значит что! Вот значит как! Всё — было, ходили они за невидимым мелом!!! Только Шишку после той поездочки тяжелёшенько пришлось, куда тяжельше, чем Ване! Он только воспаление легких схватил, а домовик плоти лишился… Теперь, небось, опять десять лет не покажется… Нет, не десять уже — а восемь… В 2003–м году можно будет постеня звать!.. Дак Ваня к тому времени уж парнем станет… А сейчас‑то — что им делать?!

А десантница отложила тут вышиванье свое и брякнула:

— Василиса Гордеевна, зажилась я у вас… К тетке мне пора, уж вы простите меня, ежели что не так…

«К тетке… — Ваня‑то головой про себя качает. — Вот ведь вруша!»

А бабушка гуторит:

— Ну что ж — силком удерживать не стану! Езжай! Когда ехать‑то надумала?

— Да, может, завтра–послезавтра… Вот дошью узор — и поеду…

— Ладно, коли так.

Скрылась Василиса Гордеевна в своей боковой горенке, а после выходит да несет убрус, вышитый прошлой зимой! Растряхнула бабушка долгое полотенце, так что волнами оно пошло, и последняя волна до Стеши докатилась… Схватила девочка полотеничные концы, а два других — у бабушки в руках.

— Это тебе, — Василиса Гордеевна говорит, взмахнула своим краем, отпустила концы — и полотенце к девочке прилетело. — Раз ты така любительница вышиванья оказалась… Думаю, найдется местечко в твоей котомке для убруса‑то!

Стеша‑то сказала про отъезд, а Ваня не смог… И потянулись для мальчика томительные часы. И не спится ему, и не естся ему! Как бабушке сознаться в своем намерении идти незнамо куда! А десантница знай потихоньку собирается, платье‑то новое нагладила — опять надела, свое барахло в вещмешок сунула. Спрашивает у Вани, чего, де, такой кислый…

— А того, — Ваня отвечает, — не знаю, как бабушке сказаться… А не сказавшись, не хочу уезжать! Так вот и не знаю, как мне быть?!

Стеша пристально поглядела на него: нет, вроде не струсил, и кивнула, иди, де, за мной.

Десантница рюкзак схватила, шаньгу в рот сунула — и на сеновал полезла, Ваня — следом. Едва Мекешиных рогов избегли — мстительный козел преследовал теперь девчонку, так и сторожил по‑за углами, несколько раз уж доставалось ей от него.

Уселись на сене — Стеша и говорит:

— Сейчас совет получишь, как поступить…

Ваня в недоумении — зачем за советом так высоко надо было лезть, могла бы и внизу совет свой дать. А Стеша раскрыла рюкзак, выдернула из него куклу и, не глядя на Ваню, пристроила игрушку между ним да собой, потом недоеденную шаньгу протянула мальчику и велит кукле дать. Ваня руками замахал, не буду, де… Еще чего — в куклы с собой играть заставляет! Девочка тогда сама разломила шаньгу — и кусок кукле сунула… И тут… Ваня глазам своим не поверил: распялился кукольный рот — и шаньга туда провалилась! А вслед за тем — куклячьи глаза загорелись, как уголья, вроде даже кожа на облезлых щеках порозовела… Ваня отскочил подальше. А Стеша ему:

— Не бойся! Иди сюда…

И начала с той куклой разговаривать:

— Куколка Леля, покушай, да Ваниного горя послушай… А горе у него такое… Мы… на Кавказ хотим податься, так вот он не знает, говорить бабушке про это или нет… Не сказать — нельзя, и сказать — нельзя, а ну как не отпустит! А мне без него пути‑то не будет… Так вот, что ему делать?

И кукла тут плохо ли, хорошо ли, но — заговорила! И дала такой ответ:

…Он заране

Писать ко прадедам готов

О скорой встрече…

Ваня глаза выпучил! А Стеша, погладив куколку по головке, сказала:

— Молодец, Леля!

И Ване:

— Видишь — всё ясно: напишешь письмо, и в письме всё объяснишь! Дескать, скоро вернусь… Она у меня умница! — и, опять погладив куклу по свалявшимся волосенкам, нацепила на нее шляпу с маковым цветком.

Ваня долгонько молчал, потом спросил, кивнув на полезную игрушку:

— Это они тебе дали?

— Кто?

— Ну, эти… разведчики наши!

— Ну… да! — Стеша отвечает, и — оживилась: — Слыхал, небось, и авторучки такие бывают, которые ядом плюются, и зонтиком можно до смерти уколоть. Наши не то еще придумают!

— Вот–вот! — Ваня поддакивает. — Ты через куклу связь с ними держишь, да? Внутри рация упрятана? Дайко! — и собрался у куклы голову свинтить, но девочка не дала — отняла куколку.

— Даже и не думай! — орет. — Там очень капризное техническое устройство, сломаешь еще…

— А можно я сам что‑нибудь спрошу?.. — Ваня тогда.

— Ну, спроси, — Стеша протянула куклу. — Но учти, она стихами только отвечает. Чтобы врагов запутать…

— Понятно!

— И у ней только про серьезное надо спрашивать…

— Хорошо.

Ваня уж знал, про что спросить!.. Поглядел на Стешу и попросил ее удалиться, дескать, у меня секретный будет вопрос… Десантница нахмурилась:

— Уж не про меня ли расспросить хочешь? Так учти — я засекреченный агент, она тебе про меня ничего не скажет…

— Нужна ты мне! — Ваня ей полушутливо. — Про другое совсем хочу узнать…

— Ну, смотри!

И когда девчонка убралась с сеновала, Ваня, дав куколке остатки шаньги, умильно сказал:

— Куколка Леля, покушай, да моего горя послушай… Понимаешь, у меня нет отца–матери, то есть мать‑то я, кажется, нашел, да… Да толку‑то от нее!.. Конечно, мне у бабушки хорошо, даже очень хорошо, но… Узнать я хотел, а отец мой он… где‑нибудь есть? Жив, нет ли? И… знает ли про меня?

Взгляд куколки стал живым, рот открылся, и она пропела дребезжащим голоском:

Спи, младенец мой прекрасный,

Баюшки–баю.

Тихо смотрит месяц ясный

В колыбель твою.

Стану сказывать я сказки,

Песенку спою;

Ты ж дремли, закрывши глазки,

Баюшки–баю.

По камням струится Терек,

Плещет мутный вал;

Злой чечен ползет на берег,

Точит свой кинжал;

Но отец твой старый воин,

Закален в бою;

Спи, малютка, будь спокоен,

Баюшки–баю.

Глава 7. Лешак

Ваня пристально смотрел сквозь стекло на дорогу, думая, что вот–вот он отправится по ней — а куда?.. Сердечко‑то понывало… Ох, тяжко будет без Шишка!.. Там, в горах‑то, люди серьезные, скорей всего, и не посмотрят, взрослый ты или не взрослый, у них один разговор: голова с плеч — и всё тут!..

Собраться‑то недолго — он уж давно наметил, что сложить в котомочку, и деньги у него были какие–никакие… Бабушка давала иной раз на мороженое, а он морожено‑то не ел, деньги в свинью–копилку складывал. На часы копил. Теперь денежки‑то и пригодились! Но на два билета, конечно, не хватит. Да Стеша сказала, так, дескать, поедем, зайцами… А насчет часов: есть у десантницы часы–те, ежели что — какое время на дворе, он уж узнает!..

И вдруг услышал Ваня вздох. Глянул — подрезанное растение силится что‑то сказать. Теперь живинка только по словечку в день выдавливала, да и то — скажет и сразу свянет… А тут заговорила Кровохлебка, и не одно слово вымолвила, а целых четыре:

— Возьми… меня… с собой! — и выдохлась, набок склонилась.

— Да как же я тебя возьму! — Ваня опешил, вот, разговоры‑то секретные вели при ней, а она теперь вишь что удумала! — И где это видано — растения в дальнюю дорогу брать?! Да ты и не выдюжишь — путь‑то не близкий, поливать тебя надо, а чем? И в чем тебя везти — в котомку, что ль, посадить?

Но Кровохлебка ответить уж не могла, только листочки к Ване протянула. Жалко ему стало живинку. И решился мальчик:

— У десантницы кукла в рюкзаке, а я чем хуже! Пускай у меня тоже кто‑нибудь будет! А насчет воды — вода‑то она везде есть, это ведь не пища! — И кивнул растению:

— Ладно, поехали со мной!

И Кровохлебка, как политая водой, заблестела, даже вроде вытянулась чуток!

Чугунок–от тяжелый, дак Ваня нашел для живинки легкий транспорт — алюминиевую кастрюльку. Земли насыпал — и пересадил.

Вот так дружина у него, подумалось: девчонка, кукла да цветок! Ну, и навоюют они! Вот Волх Всеславьевич[25]‑то посмеялся бы!

И тут Ваня вспомнил про лешаков! Если с Шишком не удалось, так, может, тут попробовать?! А вдруг кто из них согласится повоевать?! Хорошо бы, конечно, Цмока[26] вызвать — это лешак заслуженный, награжденный орденом! Если только не спит он беспробудным сном… А что ж: попытка — не пытка! С лешаками‑то совсем другой выйдет коленкор!

Но десантнице про свои планы Ваня, до поры до времени, решил не сказывать, а ну как опять ничего не выйдет — засмеет ведь его!

И — можно было ехать! Василиса Гордеевна ушла со двора, сказавшись, что до вечера, дескать, ешьте тут без меня шаньги, молоком запивайте. Ваня со Стешей переглянулись…

И только бабушка за порог, Ваня шаньги с перепечками — в котомку отправил, туда же топорик сунул. Увернул сменку, теплые вещи, кастрюльку с Кровохлебкой умостил так, чтобы стебель наружу торчал. Степанида Дымова, хоть выкатила глаза на растение, сидящее в котомке, но сказать ничего не посмела.

А Ваня взялся за письмо бабушке — всю ручку изгрыз, никак слова подходящие не находятся. Стеша уж поторапливать его стала. Тогда Ваня кое‑как изложил суть дела, девочка от себя приписку сделала, дескать, извините–простите, но так обстоятельства складываются, у нас с Ваней важное задание, не поминайте, де, лихом, и спасибо за всё.

Оставили письмо на видном месте. Ваня обошел избу: уж так ему не хотелось уходить в этот раз! На дорожку присели, и — пошли.

Мальчик дверь на замок запер, ключ на обычное место сунул: в мох между бревнами.

Никто их не провожал, заговор на добрый путь Ваня сам прочел, велел Стеше повторять:

— Марья Моревна лежит в горах, держит крест в руках. Я крещуся, ангелу преклонюся. Ангел мой, сохрани меня в поле, в доме, в пути, в дороге, от пули свинцовой, от ножа стального, от зверя черного, от змея ползучего. Покрой меня, господи, правой пятой, нетленной рукой. Аминь, аминь, аминь!

Степанида Дымова слово в слово повторила.

— Пошли теперь! — Ваня обронил.

Вот ворота заскрипели и — хлопнули, закрываясь…

Ваня от девочки отворачивается — крепится, чтоб не завеньгать[27]. На проспект вывернули — мальчик вздрогнул: показалось, за людьми — бабушка мелькнула… Нет, поблазнилось!

Тут и сказал он Стеше, дескать, прежде чем на юг отправляться, надо им в один лесок завернуть, а без этого, де, никак — пути, де, не будет. Десантница плечами подернула: — Надо так надо! На автовокзал приехали — Ваня посмотрел на расписание: 120–й номер до Теряева‑то идет…

В автобусе мальчик объяснил водителю, в какое место им надобно… Дескать, где‑то за Теряевом должна быть просека, вот там бы остановить…

— Ищите сами свою просеку! — шофер‑то им. — Мне еще каждую просеку в уме держать!

Вот едут, в окошечки поглядывают — вначале город за ними бежал, потом лес припустил. Автобус‑то едет поскрипывает, остановится — кого‑то впустит, кого‑то выпустит. Так и едут. Вот лес убрался к горизонту.

— Теряево! — крикнул водитель.

Ваня встрепенулся — вон оно село‑то, откуда Житные пошли, с дороги чуть видать… И укатилось Теряево под уклон, как пасхальное яичко.

— Теперь хорошенько смотри! — Стеше говорит. И сам к окошку прильнул.

А густой лес опять к трассе подступил, перешагнул через нее — и с двух сторон обступил дорогу, еловые ветки прямо в окошки ведь заглядывают: кому там, дескать, на месте не сидится!.. И вот мальчик увидел: узкий коридор протянулся по лесу, и по ту сторону шоссе продолжается, будто еще одна дорога, поперечная, легла на пути. И вон знак мелькнул: Москва — столько‑то километров.

— Остановите, остановите! — Ваня закричал. И — скорей к дверям. Стеша — за ним. Вывалились из автобуса, и стоят на росстани[28] дорог — одни. Трасса‑то пустая, а просека — тем более. Ваня сориентировался, на какую им сторону: сосна должна выситься выше всех сосен, так им туда! А Алёнушка с братьями — если мел у них еще остался! — они там, по другую сторону… Ох, не думать, не думать, не думать! Опять он сюда попал!

— Ты куда припустил‑то так? Будто кто за нами гонится… — Стеша кричит, далёко десантница‑то отстала. А он и забыл совсем про нее. Забыл, зачем они сюда пожаловали. Стороной прошли сосновый бор — мало совсем деревьев‑то осталось, вырубили, что ли?.. Вот и смешанный лес пошел, тут тоже сплошные вырубки, заросшие молодым ольшаником, не пожар ли уж случился? Но нашел он всё ж таки дерево, которое показалось ему подходящим. Достает из котомки топорик — Стеша плечиками пожимает:

— А топор‑то тебе зачем?

Ваня не ответил. Поглядел на солнышко, которое к закату клонилось, увидал мох на пне, с северной стороны лишайник–от растет, значит, юг там, а восток — вон где. Это ведь еще умудриться надо: так дерево свалить, чтоб оно вершиной на восточную сторону рухнуло. Ударил по стволу…

— Ты зачем дерево рубишь? — десантница ему.

— Не лезь под руку! — Ваня осердился. Понял, что с березой повозиться придется, топорик‑то маловат оказался. Тюк да тук, тюк да тук, — в конце концов осилил лесину! Ствол только на честном слове держится!.. Навалился всем телом и давай толкать, Стеша тут подбежала — и тоже помогает: и руками, и ногами, и спиной, и по–всякому — нет, не валится дерево! Честное‑то слово больно крепким оказалось! И вдруг заплясала береза на своем основании, повернулась! Сейчас как шандарахнет — да не на восток, а на запад, прямо на них, ведь солнышко‑то там, за их спинами! Стеша в сторону отскочила, а Ваня, как завороженный, следил за медленным кружением дерева… Соскользнул ствол с пенечка, покачнулась береза и — рухнула туда, куда надобно. Ваня воздух выдохнул: уф!

— Отойди–ко во–он туда, — Стеше приказал. — Я не знаю, может, опять ничего не выйдет… А может, что и получится… Ты… не бойся в общем…

Ваня сандалии снял и стал босыми ногами на свежий пенек — так что подошвам мокренько стало от сока‑то, а береза, сердешная, лежит головой на восток, веточки‑то переломанные, листочки перемятые, а которые целые‑то ветки — к небу потянулись, да скоро и они засохнут… Впереди него — береза вытянулась, а назади… Расставил Ваня ноги, нагнулся и поглядел промеж ног… И вспомнилось ему, как лешаки присудили ему стать деревом… А вдруг им опять что‑нибудь не понравится!.. Вдруг он что‑то не так сделал!.. Без него вон сколько деревьев погублено, да он еще тут… Не глянется им это! А Шишка‑то–выручальщика и нет!.. Но — сделанного не воротишь, поздно что‑либо менять! Глядит Ваня промеж ног на закатное солнышко и выкликает заветное слово:

— Дядя леший, покажись — ни серым волком, ни черным вороном, ни елью жаровою! Покажись моим старым знакомым!

И вот увидел мальчик в треугольный дверной проем, который сам из своего тела спроворил, что на одной из березок кто‑то есть… Толстая березовая ветка вовсю качается, а на ней кто‑то сидит… Вверх подлетает, после вниз — как на качелях… Не такой уж великан там раскачивается, не Соснач это! Неужто Цмок! Только без полушубка — дак ведь лето сейчас, зачем полушубок! Но не только шубейки не было на зыбочнике, а… совсем он был раздетый! Голый! Ваня распрямился — повернулся в ту сторону: а тот, кого он вызвал, соскакивает с березы и к ним бежит!

Стеша‑то вцепилась в Ваню — и ну визжать! Даром что десантница! А потом как захохочет! Кричит:

— Голый, голый, совсем голый! Как не стыдно! Голыш, голыш, голыш! — пальцем тычет и заливается.

И вот этот голыш подбежал к ним — и стал. Ваня во все глаза глядит: конечно, это лешак — вон и бровей нет, и глаза без ресниц, и волосом серым впрозелень порос… Не так чтоб сильно, но не по–людски… Только вовсе не знакомый лешак–от! Ростом чуть, может, выше Вани, а толще раз в пять! И какая‑то толщина в нем странная, не взрослая… И лицо… Лицо какое‑то детское.

Стеша всё хохот не могла унять, ажно закатывалась, и Ване тоже неловко было на голого‑то смотреть. А тому хоть бы хны! Уставился с интересом на хохочущую, потом рот открыл — и так же попробовал:

— Ха–ха–ха, — сказал с расстановкой. И еще раз: — Ха–ха–ха, — и рот растянул до ушей. Вышло жутковато. Может, ему до сих пор не только не приходилось видеть смеющихся, а и самому смеяться не доводилось. Потом пальцем с длинным когтем ткнул себя в грудь и выговорил:

— Не Голыш — Белезай!

Ваня вздрогнул, стал вглядываться в лешака, потом подпрыгнул, да как заорет:

— Березай! — и бросился лешаку на шею. А тот перевел круглые шары–те с хохотуньи на него, уставился и молчит — а Ваня ему:

— Неужто ты меня не помнишь, а, Березаюшка?.. Мы в гостях у вас были два года назад. Еще Шишок был со мной, и петушок–золотой гребешок… Помнишь, как ты за ним гонялся! А с тобой мы в прятки играли!

Ваня, чтоб напомнить, прикрыл лицо ладонями и сказал: «Где Березай? Тю–тю! Нет Березая!»

Лешак же замотал головой и закричал:

— Нет, есть Белезай! Белезай холоший, Белезай живой!

— Конечно, хороший, — подтвердил Ваня и повернулся к Стеше, которая наконец перестала реготать и принялась дергать его за рукав, дескать, кто это такой…

— Лешачонок это… Лесной ребенок, — шепнул мальчик.

Но удивляться времени у Стеши совсем не было, потому что лесной ребенок как свистнет в три пальца: так что уши пришлось зажимать. И на свист из леса выбежал… волк Ярчук[29] собственной персоной! Десантница сказала: «О–ёй!» — и за Ванину спину спряталась.

А волк оскалил зубы и остановился у ног лешачонка. Тот ткнул острым когтем Ваню в живот и стал представлять его Ярчуку:

— Это — Ваня!

Волк в ответ рыкнул.

— Это… — тем же манером Березай ткнул в пузо девочки и застрял на полуслове, но десантница быстро сориентировалась и подсказала: — Это Стеша.

Ярчук зарычал громче.

— Мы! — сказал Березай важно и обвел рукой то ли всех четверых, то ли весь лес.

— А где Цмок, Березай? — спросил мальчик. — Где Соснач, Додола[30]? Где родители‑то твои?..

— Нету! — развел лешачонок руками. — Ушли!

— Куда ушли?

— В длугой лес!

— А тебя бросили?!

Лешак затряс зеленоватой башкой:

— Белезай большой! Белезай сильный! — лешачонок подбежал к ближайшей березке, обхватил покрепче стволик, понатужился–понапружился — и вырвал ведь деревце из земли, прямо с корнями!..

— Вот это да! — воскликнула Стеша. — Молодец! Ничего себе лесной ребенок! — глаза ее загорелись: — Поедем‑ка с нами! Чего тебе тут сидеть?.. Мы в горы едем, одного человека выручать, нам такие, как ты, силачи во как нужны!

Но Ваня дернул десантницу за подол и зашипел:

— Ты что, не видишь: ему не одиннадцать или «почти четырнадцать», ему два годочка всего! Весной исполнилось! Не нужен он нам! За ним самим смотреть надо, куда дитёнка тащить в такой путь!

— Хорош дитёнок! — выдернула Стеша свой подол. — А сила‑то у него богатырская! Неизвестно, что там нас ждет, на Кавказе… Берем его — и всё тут!

— Дак он же голый! — вытащил Ваня свой последний козырь.

— Ничего, мы его приоденем! — отбилась девочка.

Раз уж всё равно придется брать лешачонка с собой, — видать, Стешу с этой идеи теперь не сбить, — Ваня решил, что, в самом деле, надо бы его как‑то приодеть… Магазинов в лесу нету, придется идти в ближайшее теряевское сельпо. Стеша с этим согласилась. Выходить на трассу с голышом было нельзя, но обок дороги, Ваня решил, продвигаться всё же можно. Так и сделали.

Березай безропотно побежал за новыми друзьями.

Лешачонок ходил так, что дай Бог всякому, да попутно раскачивался на ветках деревьев, да еще и круги наматывал по лесу, но неизменно возвращался на тропу. Ярчук не отставал от него ни на шаг.

К Теряеву подходили уже в сумерках — теряевские псы, издали учуяв волка, подняли такой лай, что, небось, всё село всполошилось. Было решено оставить голыша с волком в перелеске, а самим смотаться в сельпо и купить чего надо. А после уж решать, что делать дальше.

Когда Ваня со Стешей подошли к магазину, оказалось, что он уже не работает: окно было закрыто ставнями и заложено скобой с висячим замком в полпуда, такой же висел на дверях.

— Что будем делать? — спросил Ваня. Дескать, это ты хочешь тащить лешачонка с собой, так вот и решай!

— Как ты думаешь, что это? — Стеша показала на длинное строение, возвышавшееся на взгорке.

— Наверное, клуб! — решил мальчик.

— Пошли туда!

— Зачем?

— Пошли–пошли…

Клуб тоже оказался заперт, на двери висел еще один амбарный замок. И уже совсем стемнело.

— Надо бы и о ночлеге подумать, — проворчал Ваня. — Не всё же о наряде для лешака заботиться…

Стеша, не отвечая, оглянулась: окошки в домах горели, но народу на улице не было. Обошли клуб кругом, на стороне, обращенной к лесу, обнаружили черный ход, но и он был заперт. Тогда Степанида Дымова выдернула из волос заколку, подмигнула Ване — и принялась вертеть ею в чреве замочка, он тут же и сдался. Распахнув дверь, Стеша с важностью провозгласила:

— А вот тебе и ночлег!

Пробирались во тьме, натыкаясь на какие‑то предметы. Стеша нащупала выключатель — и включила свет.

— Ты что! Увидят! — воскликнул Ваня.

— Кто? Ярчук с Березаем? Окна–те на лес ведь выходят…

Дверцы одного шкафа оказались распахнуты, оттуда вывалилась волейбольная сетка, поскакали по комнате мячи, забрякали по полу «городки». Стеша своим излюбленным способом открыла и второй шкаф, оттуда вывалился красный бархатный флаг с кистями, надетый на позолоченную пику (который в падении едва не заколол девочку), лежали праздничные транспаранты. Стеша, успевшая поймать пику, в задумчивости глядела на всё это добро. А потом велела привести сюда Березая, дескать, пускай привыкает по–людски ночевать, под крышей.

Легко сказать — привести Березая! Лешачонка‑то Ваня быстро сыскал, и согласился идти с ним лешак, стоило только промолвить, что к Стеше они идут. Дак ведь и Ярчук за лешаком увязался!

— Собаки‑то не любят волков! — сказал Ваня в пространство, надеясь, что Ярчук его поймет. — А мы в лесу ночевать не будем, Березай же ночует с нами…

Волк на Ванины речи только клыки оскалил, но лешачонок что‑то провыл ему не то по–волчьи, не то по–лешачьи — и Ярчук остался на тропе. Уходя, Ваня обернулся: так ведь и сидит, где его оставили. Ученый волчок–от!..

Мальчик задами провел голыша к месту ночлега, хорошо, не нарвались по дороге на какую‑нибудь бабу, вот бы визжала‑то! Если уж десантницу истерический хохот обуял при виде голого мужичка, так о простой бабе‑то что говорить… Не будешь же каждой объяснять, что это, де, двухлетка неразумный, что с него возьмешь!

К дверям‑то Ваня подвел лешака, а вот внутрь заходить лешачонок напрочь отказался! — Не лес да не лес, — заладил. Мальчик тогда указал ему на стены бревенчатые, на деревянную дверь и сказал:

— Это был лес! Он к людям пришел — и стал домом. Смотри, — тук, тук, тук! — Ваня постучал по дереву.

Березайка послушал, потом понюхал дверь, сказал уважительно:

— Дуб! — и вошел в нее.

А войдя, тут же свалил лавку и ряд стульев, да и сам упал. Ваня попытался поднять лешачонка, но тот таким диким взглядом уставился в потолок, что Ване не по себе стало. Ткнув пальцем вверх, немногословный лесовик разразился целым потоком вопросов:

— Где небушко? Почему звезды не глядят? Кто мой месяц съел?

Ваня не знал, что и ответить. Лицо лешачонка сморщилось — и он разразился таким громогласным плачем, что Ваня решил: сейчас всё Теряево сбежится! К счастью, прибежала только Стеша из соседнего помещения.

Ребята не знали, что делать, опасаясь, что вот–вот кто‑нибудь услышит дикий рев и прибежит сюда. А в поле зрения вопящего Березая попала впопыхах вытащенная Ваней кастрюлька со всеми забытой Кровохлебкой. Внезапно рев прекратился.

— Кто это? — Березай ткнул пальцем в живинку.

— Кровохлебка, — ответил Ваня и, радуясь мгновениям тишины, протянул лешачонку кастрюлю с растением. Тот схватил ее и поставил перед собой, на лавку. Обильные слезы всё еще текли по щекам лешака — и капали в кастрюлю. И вдруг — прямо на глазах — Кровохлебка стала вытягиваться и расти… Вот она доросла до носа лешака, коснулась его и промолвила:

— Березай хороший! Березай живой!

У лешака слезы тут же высохли, и он ответил:

— Тлавка холошая! Тлавка живая!

— Вот и славно! — подытожила Стеша. — Всё хорошо, что хорошо кончается! Кровохлебка у нас нахлебалась горьких слезок и… поднялась на слезах, как на дрожжах! Пора бы и нам перекусить! Ты как, Вань? Я так ужасно проголодалась!..

Ваня со Стешей отлично перекусили шанежками да пирожками, запили печиво застоявшейся водой из графина, который обнаружили на окне. (У десантницы в рюкзаке нашлась походная алюминиевая кружка.) А Березай, после слез всё еще глубоко вздыхая, схватил городошные деревянные колбаски — и с аппетитом принялся уплетать их… Только хруст пошел по клубу. Стеша поперхнулась и закашлялась, Ваня постучал ей по спине, мальчик с девочкой переглянулись, но ничего не сказали.

А Березай, как бревно, повалился на пол и тут же захрапел. Степанида Дымова, вытащив из рюкзака черные нитки, принялась обмерять спящего лешачонка, Ваня зацыкал на нее, дескать, разбудишь, разорется сейчас, но тот, впрочем, и не думал просыпаться. Ваня попытался узнать у девочки, что это она затеяла, но остался без ответа, да и не сильно расстроился — потому что веки его, как клеем намазанные, слипались. Постель он себе устроил на волейбольной сетке. Пробормотал Стеше, дескать, и ты ложись, вон хоть на транспарантах…

— Да, да, сейчас лягу, — отвечала девочка.

Утром Ваня обнаружил лешачонка, мирно болтающего с Кровохлебкой. Стеша, свернувшись калачиком, спала в колченогом кресле. А проснувшись, торжественно объявила, что сейчас будет делать из лешака — человека…

— Как это?! — испугался Ваня.

Девочка приказала ему закрыть глаза. Он слышал только пыхтенье, какие‑то стоны, возню, потом грохот… Наконец Стеша сказала, что можно…

Мальчик открыл глаза — и те едва не выскочили из орбит. Березай оказался наряжен в какой‑то балахон не балахон, распашонку не распашонку — наряд багрового цвета сшит был из скатерти, на груди расплылось чернильное пятно, из‑под распашонки торчали короткие, багровые же, штаны… Лешак стоял, растопырив руки, и не знал, что с собой делать. На лице его было написано такое недоумение, что Ваня прыснул.

Стеша сказала, это, де, еще не всё, и жестом фокусника вытащила из шкафа бывшее знамя… Теперь оно превратилось в плащ, который тут же был наброшен на лешачонка. У накидки имелся и капюшон, спроворенный из первомайского транспаранта, на капюшоне была надпись: «1 мая». Капюшон съехал на лоб Березая, из‑под него помаргивали круглые глаза лешака. Стеша велела лешачонку покрутиться, что он беспрекословно и выполнил.

— Ну, как костюмчик? — с горделивым видом спросила девочка.

— Он в нем на палача похож, — подумав, сказал Ваня.

— Еще чего! — не согласилась десантница и обратилась к лешаку: — Тебе нравится, Березай? Правда, красиво? — чмокнула воздух и заключила: — А, цаца!

После того как все перекусили, — кто чем, — теряевский клуб был покинут. Закупив по дороге продукты и узнав, в какой стороне полустанок, дружина хоробрая направилась к железной дороге.

Глава 8. Железная дорога

По Стешиным словам выходило, что добраться до юга очень просто. Дескать, если не сможем договориться с проводником, то сядем, де, на электричку, доедем до конечной станции, там пересядем на другой электропоезд, следующий на юг, — и таким, де, макаром, пересаживаясь с электрички на электричку, в конце концов и доберемся до места назначения.

Но сразу же возникли непредвиденные осложнения… Когда вышли к железной дороге, решив по шпалам дойти до полустанка, лешак, приблизившись к рельсам, резко затормозил и сказал:

— Бобо!

— Чего ты остановился, Березаюшка, пошли, — звал его Ваня. Они со Стешей вовсю уже шагали по шпалам. Но лешачонок не двигался с места и повторял свое:

— Бобо!

— Ну, чего ты там застрял? — сказала и Стеша. — Пошли–пошли… — и, вернувшись, потянула лешака за руку. Березай сделал два шага, но как‑то очень неуверенно, ровно его на аркане тащат, и шел с оглядкой на лес. Когда босые лапы лешака оказались в непосредственной близости от рельса, он отскочил, ровно его к горячей сковороде подвели.

— Да что такое, Березай, иди же! — дергала его девочка за руку, но стронуть с места не могла.

— Бобо! — твердил лешачонок, как заведенный.

Ваня пришел Стеше на помощь: и, обойдя лешака с тыла, попытался столкнуть с места — но неудачно. Он ему и в спину упирался ладонями, и кулаками толкал - лешачонок стоял крепко, как будто врос в землю корнями.

— Бобо! — сказал опять Березай.

— Нет, не бобо! — рассердился Ваня. — Где тут больно‑то, ну, где? Посмотри — поезда нет, а как будет — мы просто уйдем с дороги, и всё!

Лешак тогда нагнулся и осторожно стал придвигать указательный палец к железному рельсу. Дотронулся — и заорал, отдернув руку. Ваня поглядел — на кончике лешачьего пальца вздулся красный волдырь, как от ожога. А к рельсу прилип кусочек лешачиной кожи — шипел, шипел да вдруг обуглился! Березай же тряс рукой и орал:

— Бобо, бобо! Гвозденье плохое!

— Какое гвозденье? — удивилась Стеша.

Ваня подумал и сказал:

— Кажется, он железо так зовет… У него, видать, на железо аллергия… А может… несовместимость какая‑то… Он же лесовик: и дерево ему — друг, а железо, выходит, — враг! Гляди, у него ожог первой степени!

— И… и что теперь?

— А то… Ему к железу прикасаться нельзя!

— И… и как же мы поедем — по железной‑то дороге?!

Лешачонок продолжал орать — и мальчик, не отвечая Стеше, подул ему на палец, заговаривая:

— У сороки заболи, у вороны заболи, а у Березаюшки заживи! — лешак сунул палец в рот, а когда вытащил его, Ваня поглядел: пузырь лопнул и ранка почти затянулась.

— Вот это слюна! — восхитился мальчик.

Послышался грохот набегающего поезда — и они сошли с железнодорожного полотна. Лешачонок же, услыхав стук поезда, повалился на землю и зажал уши пальцами, и до тех пор лежал, уткнувшись носом в землю, пока шум поезда не стих. Потом поднял голову и твердо сказал:

— Гвозденье плохое! Бобо!

Шли теперь по лесополосе, обок пути.

Ваня говорил:

— Не знаю, Стеша, как мы поедем?! Поезд железный, — выходит, на нем ехать нельзя, автобус железный — тоже нельзя, и самолет железный — нельзя, даже на пароходе всюду железо — тоже, значит, нельзя… Вот и думай!..

— На лодке? — нерешительно спросила девочка.

— На лодке?! Но только не на моторной, а на вёсельной! Представляешь, когда мы до Кавказа доберемся… Да еще речку пойди тут найди…

— Что ж ты предлагаешь — оставить его, что ли!!! — воскликнула в сильнейшем раздражении Степанида Дымова.

Они уже приблизились к полустанку под названием «Сороковой километр». Народу на бетонной платформе не было, но всё равно подниматься туда не стали, сели под деревьями. Прошел еще один поезд — в северную сторону. Появилась долгожданная электричка, следующая на юг. Остановилась, железные двери приглашающе раззявились, дескать, добро пожаловать в вагон!.. Ребята заглянули в железный зев — и отпрянули: чем‑нибудь да прикоснется ведь лешачонок к гвоэденью!.. Слюны потом не хватит залечить все ожоги…

Тронулась электричка — лешак стал махать вслед ей рукой, дескать, пока, пока, скатертью дорога!

Промчался скорый поезд «Москва - Баку», через время следующий — «Петербург - Нальчик», потом «Москва — Махачкала» — этот зачем‑то остановился на полустанке… Вот сейчас бы и сесть в поезд‑то! И укатил махачкалинский, только токоток колес завис в ушах. А они остались. Березай, похожий на красный семафор, добросовестно махал лапой всем проходящим поездам.

— И долго мы тут будем сидеть? — Ваня спрашивает. — Надо что‑то решать…

Десантница нахмурилась. Вот товарняк остановился: и как раз перед ними оказался открытый вагон, груженный лесом… Степанида Дымова шею вытянула, поглядела и закричала:

— Я знаю, что делать! Быстрее в вагон, пока поезд не тронулся! — И стала тыкать в товарняк пальцем: — Березай, там лес, бревна там — полезай скорей! Как же его, Ванька, туда бы затолкать, чтоб он бортов не коснулся?!. Нам ехать надо, Березай, понимаешь?! Видишь — даже лес едет, а мы чем хуже! Давай и мы с ним!.. — девочка от нетерпения даже подскакивала на месте.

Ваня соображал, закусив губу… Вдоль железной дороги тянулся лес живой, в отличие от мертвого, лежащего в вагоне, и как раз против вагона стояла береза… Мальчик кивнул на нее лешаку и крикнул:

— Березаюшка, видишь ветку? — Лешачонок показал, дескать, эту? — Да, да, эту! Лезь на нее! Скорее!

Березай тут же оказался на березовом суку. Мальчик махнул десантнице: быстро, де, в вагон… Стеша перелезла через железный борт — и была уже на бревнах. Ваня крикнул лешаку:

— Раскачайся — и прыгай, Березай! Ну! Туда — в вагон!

И поезд тронулся… Степанида Дымова уезжала в товарняке… Лешак качался на березе. Ваня с закушенной губой стоял между ними… И вдруг лешачонок взлетел в воздух — и в самый последний момент успел сигануть в вагон с бревнами. Ваня на ходу уже переметнулся через бортик следующего, последнего вагона — там оказался уголь… Да ничего! Главное, все теперь едут.

Мальчик, стараясь не глядеть на промельки шпал внизу, перепрыгнул в передний вагон — к своим. Лешак развалился на бревнах, как у себя дома, и, указав на одну из лесин, сказал одобрительно:

— Сосна!

А девочка была явно не в своей тарелке. Ваня подсел к ней. Да, не шибко‑то удобно сидеть на бревнах… Лешачонок же посвистывал, только что не смеялся.

— Ветелок холоший! Ветелок живой! — кричал лесной дитёнок.

Да уж, ветер подувал хороший! Котомку с Кровохлебкой Ваня пристроил так, чтобы ее не снесло. Стебель вытянувшейся благодаря слезам лешака живинки относило ветром назад. Стеша вытащила из рюкзака косынку и едва смогла надеть на голову — ветер рвал ее из рук. Поймав Ванин взгляд, девочка спросила кокетливо:

— Красивая я?

— Как кобыла сивая! — ответил Ваня и отвернулся.

— Да уж, — тяжко вдохнула Степанида Дымова, — если б у меня не было конопушек, ты бы не так запел…

— Это еще почему? — удивился мальчик.

— Да потому! — насупилась девочка. — Чего бы я только не отдала, чтоб эту пакость свести…

Ваня только головой покачал, у ней этих конопушек всего‑то, — принялся считать и насчитал, несколько раз сбившись со счету, — тридцать три штуки. У других‑то куда больше бывает — и ничего. Но когда он сообщил о своих подсчетах девочке, та обозвала его дураком и хотела по макушке треснуть, но тут лешак отвлек ее внимание: он привстал на бревнах и вглядывался в глубину бегущего обок поезда леса. Ваня поглядел туда же — но ничего не увидел. И только когда Березай заорал, ткнув пальцем в ту сторону: — Ялчук! Ялчук! — ребята приметили волка.

Ярчук выскочил из леса и припустил за составом. Вот он гигантским прыжком заскочил на насыпь — и помчался рядом с товарняком. Он не мог заскочить в вагон, но упорно бежал рядом, точнёхонько со скоростью поезда. Лешачонок махнул рукой:

— Иди домой, Ялчук! В лес, домой!

Но волк, то ли не слыша лешачьих указаний за грохотом колес, то ли делая вид, что не слышит, не отставал от поезда.

— Надо бы его как‑то прогнать! — сказал мальчик. — А то не ровён час…

Но долго еще мчался за вагоном преданный серый волк — нянька малого лешака. Потом товарняк вступил в пригород, появились первые дома, люди… Раздался вопль: «Волки, волки!» Дети взлетали на деревья, бежали прочь от путей… Кто‑то тыкал в волка пальцем, кто‑то размахивал вилами, бабы визжали… С одного из огородов, подступавших к железной дороге, раздался выстрел, потом еще один…

Лешачонок в кровавом одеянии вскочил на бревнах, собрал в легкие весь воздух, который клубился вокруг, и заорал так, что стая галок, сидящих на вязе, взмыла в облака:

— Домой, Ялчук! До–мой! Я ско–ло вел–нусь!

И волк резко дал в сторону, в ближайший перелесок. Мелькнул вокзал с названием городка, товарняк пролетел мимо без остановки. Березай, утирая слезы, которые капали на бревна, сказал:

— Ялчук холоший, Ялчук живой!

— Конечно, он живой, Березай! — подтвердил Ваня. — Не достали его железные пули… Он молодец, твой волк!.. — И мальчик с девочкой переглянулись.

Чугунные колеса выстукивали одно и то же: как дам, как дам, как дам! Лешак, свесив голову, пытался заглянуть под поезд и грозил колесам пострадавшим пальцем. Три вытянутые тени, сидящие на тени вагона, мчались по насыпи рядом с ними.

Когда стемнело, кое‑как умостились на бревнах — и попытались заснуть: звездное небо над головами тоже куда‑то двигалось. Лешачонок вовсю храпел, обняв бревно, а ребятам не спалось. Ваня, глядя на полную луну, которая плыла следом за ними, спросил:

— Стеша, а твоя мама — она… где?

Степанида Дымова долго молчала, потом ответила:

— Умерла.

— И… отец тоже умер?!

— Нет, он нас бросил, у него другая семья.

— А когда твоя бабушка… скончалась, ты разве не могла к нему пойти?.. — продолжал расспросы мальчик.

— Еще чего, я его ненавижу! — крикнула Степанида Дымова.

Ваня вздохнул. У Стеши мама умерла, а его мать на вокзальной скамейке бросила, и отцов у них обоих нет — схожие у них судьбы‑то, потому, видать, и не сидят они по домам, как путные ребята, а едут за каким‑то лешим на товарном поезде. Впрочем, не за лешим, — леший тоже с ними, — капитана едут выручать…

Тяжелая вышла у них дорога. На станциях товарняк останавливался в самых неудобных местах: где тут воду искать?.. И если себе еще можно было купить бутылочку минералки или квасу в три цены, то простую‑то воду днем с огнем было не найти! Приходилось на полив Кровохлебки жертвовать втридорога купленную минералку! Да и есть было нечего: припасы, закупленные в теряевском сельпо, скоро приели, а на станциях можно было разжиться только пирожками да картошкой с солеными огурчиками — опять же втридорога! Денежки‑то скоро и кончились! Одно хорошо: лешака не надо было кормить! Спервоначалу‑то Ваня сильно опасался, что не прокормят они богатыря–лешего, но как увидал он, чем Березай питается, так и успокоился!.. И в товарняке лешачонок быстрёхонько нашел себе пропитание: отколупывал щепки от бревен и ел, сучки тоже грыз — как только занозок в язык не насажал! Но не жаловался — видать, привычный был!..

Когда лесной дитенок начинал капризничать, Стеша совала ему свою куклу, которую Березай упорно звал Додолой… Ваня вспомнил: мать лешачонка иногда становилась ростом с локоток, то есть как раз с куколку…

На каменные вокзалы да высотные дома леший только глаза таращил. Увидав первую в своей жизни многоэтажку, Березай указал когтистым пальцем и произнес:

— Гола!

Мальчик с девочкой наперебой стали объяснять лешаку, что это не гора, а дом, но тот упрямо качал головой и, увидав очередную высотку, твердил:

— Гола! Гола больша–а–я! Там пещелы!

— Да не пещеры там, а квартиры - люди там живут! Как вот Ванька да я! — устав объяснять, сердилась Стеша. — Это кирпичные дома, или там панельные, как ты не понимаешь!

— Да ладно тебе! — сказал Ваня. — Вон немцы зовут же дом «хаусом», а англичане еще как‑то, пускай у него дом будет зваться «гора».

И десантница, вздыхая, согласилась, а то, де, все нервы себе испортишь с упрямым лесовиком.

Ну и повезло же им, что товарняк следует на юг!.. Одно было плохо — чем ближе подвигались к югу, тем жарче палило солнце, крыши‑то над головой не было!.. Но однажды — проезжали Ростов–на–Дону — попали под черную тучу, полил ливень и промочил их до нитки. Ваня со Стешей под Березайкин бархатный плащ спрятались, в один капюшон две головы сунули, а лешак тянул встречу дождю руки, как вроде обнять хотел водные струи. Потом плясать принялся на бревнах — чуть не спинал лесины за вагонные борта.

— Дождик холоший! Дождик живой! — орал лешачонок свою неизменную присказку.

И вот, переночевав еще одну ночь, ребята проснулись и увидели настоящие горы, только верхушки у них были вроде как срезаны.

— Как корова языком слизала! — сказал Ваня.

— А корова‑то эта — само время! — выпендрилась Степанида Дымова.

Девочка принялась указывать на земные вздутия лешаку, дескать, вот они горы–те! Но тот смотрел своими круглыми глазюками недоверчиво, видать, сбить лешака с засевшей в его зеленую башку мысли о прямоугольной форме гор было невозможно.

И вот, умирая от жажды, путники прибыли в город под названием Минеральные Воды, товарняк забился тут на какой‑то дальний путь — и стал, и ребята поняли, всё конец: приехали!

Глава 9. Куколка Леля, покушай,да моего горя послушай…

Поплутав среди рельсов, — причем бедный лешачонок, как кенгуру, скакал со шпал одного пути на шпалы другого, чтоб невзначай гвозденья не коснуться, — вышли к вокзалу, где нашли фонтанчик воды, бьющий из каменной чаши. Хоть простая вода — не минеральная, но и такой путешественники были рады–радёшеньки: и сами напились до отвала, и Кровохлебку напоили. Степанида Дымова достала из рюкзака свои шпионские очки, нацепила их на нос — и вмиг превратилась в курортницу!

И ребята позадумались: куда дальше‑то? Узнали, что до Грозного поезда не ходят… Но Стеша тут сказала, что в Чечню им еще рано, денег‑то на выкуп пока ведь нет… Дескать, до Иванова дня перекантуются они у тетки, а там видно будет… Ваня и глаза выпучил: — У какой такой тетки? — А десантница, нимало не смущаясь, отвечала, что у нее, де, тетка не очень далёко отсюда живет, покойной матери двоюродная сестра, так вот к ней они и отправятся!.. Мальчик только головой покачал: он‑то думал, что про тетку Стеша выдумала, а оказалось — нет. Тяжело с этими разведчицами: не поймешь, где правда у них, где ложь, конечно, для пользы дела врет девчонка, а всё ж как‑то не по себе становится, так и ждешь — что же еще‑то кривдой окажется?!

Тетка Степаниды Дымовой жила от Минеральных Вод, почитай, что в сотне километров, а денег у них ни копеечки не осталось. Можно было зайцами ехать на электричке или на автобусе, но опять ведь проблема гвозденья вставала! Стеша тогда решила у куколки своей спросить, как быть в данном случае, но прежде возник другой вопрос — что кукле в рот положить? Да и самим есть хотелось! Решили пока отправиться на базар, к еде поближе, авось, там что‑нибудь придумают…

Ваня боялся, что на лешака в кумачовой распашонке народ в городе станет пялиться — но никто на них и вниманья не обращал: по сравнению с модными панками лешак выглядел просто маменькиным сынком!.. Зато Березай, увидав чащу народу, сквозь которую ему предстояло продираться, ополоумел… Изо всех сил вцепился в Ванину руку. Прямо сплющил ведь ладошку. Больно, а надо терпеть! Если лесной дитенок расплачется посреди города, мигом народ сбежится послушать грозный рев лешака!

Добрались до Блошиного рынка, где вперемешку с промтоварным старьем и новоделом и пирожки продавались, и клубника с черешней, и шашлыки жарились… Втянули ребята в себя вкусный дух — да и выдохнули. Внутри ничегошеньки не осталось.

Тут Стеша углядела, как какой‑то дядька бросил недоеденный пирожок, хотел в урну — да промахнулся, на горячий асфальт огрызок угодил, подскочила, опередив конкурентов–голубей, — и цапнула замурзанное печиво. Ваня брови поднял: дескать, ты чего?.. А девочка нахмурилась и в тень его потащила. Устроились за ящиками, сложенными на задах какого‑то магазинчика. Березай сосредоточенно шел за ними, пробирался в сутолоке, выставив руки вперед, чтоб с кем‑нибудь не столкнуться. Добрался и сел на ящик, который тут же под ним и проломился, но лешачонок, не долго думая, вытащил из‑под себя поломанные дощечки и давай уплетать!.. Лешаку‑то хорошо!

А Степанида Дымова достала из рюкзака куколку, посадила ее на возвышение, отряхнула пирожок — и сунула игрушке. Кукла с аппетитом угощенье сжевала, и девочка принялась тогда пытать:

— Куколка Леля, покушай, да нашего горя послушай… Горе у нас такое: не знаем, как до тетки добираться, учитывая аллергию Березая на железо… На электричке — нельзя, на автобусе — тоже, пешком долго… А на чем тогда?

Кукла выслушала хозяйку и ответила хрестоматийно:

Белеет парус одинокий

В тумане моря голубом!..

Что ищет он в стране далекой?

Что кинул он в краю родном?..

Стеша с Ваней переглянулись.

— Могли бы и сами догадаться! — воскликнула десантница. — Моря тут, я знаю, нет, выходит, есть речка… Ну да, и теткин город на реке ведь стоит, на Куме! Значит, всё‑таки лодка!..

Лешак в это время, так же, как кукла, подкреплявшийся, схрумкал одну дощечку — и принялся за другую, а в той‑то гвозди оказались! С воплем: «Гвозденье!» - лешачонок отбросил огрызок доски. И угодил в прятавшегося по ту сторону сложенной тары пацаненка.

Чернявый мальчишка, лет так шести, потирая лоб, вышел из‑за баррикады ящиков.

— Ты чего подглядываешь? — рассердилась Степанида Дымова.

— Я — подглядываю?! — возмутился мальчик. — Просто мимо шел. Услышал… Кукла ученый, да?

— Ученая, ученая, проваливай давай! — командовала десантница.

— Ну, чего ты кричишь! — одернул ее Ваня. — А ты чего один бродишь? — обратился он к пацану. — Мал ты еще один ходить, где родители‑то твои? Ты часом не потерялся?

— Не–е. Я тут с дядей.

— А как звать тебя? — спрашивал Ваня.

— Надыршах. Зови просто Надыр… — отвечал мальчишка, а сам косился на куклу, сидящую на ящике. Ваня проследил за его взглядом и спросил:

— И чего же ты хочешь, Надыршах?

— Поговорить с ней можно? — кивнул мальчик на куклу. — Я ей шашлыка куплю.

Ребята переглянулись.

— Ну… давай, тащи свой шашлык, — сказал Ваня.

— Только она прожорливая, побольше тащи шашлыка‑то! — уточнила Стеша, подмигивая Ване, и уже вдогонку пацану крикнула: — И хлеба, хлеба еще…

Пацан скоро возвратился и притащил на круглых картонках три порции дымящегося шашлыка и кусков десять хлебушка в целлофане. Ребята только слюнку сглотнули: сперва надо было куклу накормить. Стеша сунула ей в пасть кусок мяса — кукла баранину съела, и глаза у ней зажглись, ровно два уголька, а Стеша, указывая на мальчугана, стала говорить:

— Куколка Леля, покушай, да Надыршахова горя послушай… — и кивнула мальчишке, дескать, говори теперь… А тот велел им отойти в сторонку, мол, секретный разговор у меня… Но Стеша уходить наотрез отказалась, тогда Надыр попросил их заткнуть уши — ребята уши заткнули, но мальчик, не доверяя им, склонился к маковому цветку на шляпке куклы и принялся что‑то шептать… И кукла в ответ на нашептанное выдала:

В полдневный жар в долине Дагестана

С свинцом в груди лежал недвижим я;

Глубокая еще дымилась рана,

По капле кровь точилася моя.

Надыр на стих только усмехнулся. Ребята же, почти не слушая, чего гуторит кукла, вовсю уплетали шашлык. А лешак, насытившийся раньше их, погрозил пацану пальцем и строго сказал:

— Гвозденье плохое! Бобо.

— Он что — дэбил? — засмеялся Надыршах.

— Сам ты дебил! — обиделась Стеша. — Он маленький просто.

— Был бы я такой маленький! — воскликнул мальчик, смерив здоровяка лешего взглядом, попрощался и ушел.

А ребята, посовещавшись, решили подзаработать: до тетки‑то ведь добираться еще и добираться… Без денег‑то ох тяжело!

— Придется использовать секретное оружие, — вздохнула Стеша. — Да ничего — всё равно никто не догадается, как оно работает…

Стали в людном месте, на солнцепеке, между ларьком, где меняли валюту, и мужиком, продававшим лотерейные билеты. Дальше стоял парнишка с китайской пиротехникой, хотя до Нового года была еще прорва времени, безногий музыкант в камуфляже — и еще самый разный народ, пытавшийся как‑нибудь подзаработать.

Стеша сняла темные очки, рыжие космы спрятала под косынку и вмиг стала похожа на цыганку в своем платье с калиновыми кистями. Заросший зеленоватыми волосами Березай, обряженный в алый балахон, вполне мог сойти за цыганского барона, только кольца в ухе не хватало, один Ваня портил картину — и отошел на задний план, к дощатому забору. Стеша водрузила куклу на ящик и принялась выкрикивать:

— Вот волшебная кукла, которая поможет чужому горю! Подходите, расскажите про свою беду — и кукла, связанная с высшими силами, даст вам дельный совет! Только куколка есть–пить просит…

Вначале никто к ним не подходил, потом подошла старушка, дала кукле, как было велено, зеленого луку — больше, де, ничего нету, и, вздыхая, принялась рассказывать:

— Куколка Леля, покушай, да моего горя послушай… У нас квартира‑то маленькая была, однокомнатная, а народишка много: я да два сына, один‑то не женатый, а у второго жена да двое ребятишек, вот и посчитай… Петя, не женатый‑то, и надумал продать квартиру — а деньги «Гермесу» отдать… Да знаешь ты, наверно, куколка, «Гермеса» этого: мужик бежит, а на пятках крылышки, как вроде у куры. «Гермес» — то этот за квартирные денежки обещался Пете втрое вернуть, три, де, квартиры, у вас будет, да не однокомнатные, а трехкомнатные… Так уж уверил, а Петя нас, дураков, уломал. А ведь и как не поверить: когда и по радио московскому, и в газетах, и в журнале «Смена», и по телевизору «Гермеса» этого расхваливали на все лады… Поверили, продали квартиру, и денежки «Гермеске» лживому отнесли. И убежал, моя куколка, тот «Гермеска», крылышками помахивая, вместе с нашими денежками. Да и не одних нас, говорят, надул, а тучу народу! И остались мы на улице… Пожара не было, землю не трясло — а жить негде! Ох, чего делать‑то теперь — не знаю!.. Перебиваемся у чужих людей. Старший‑то со снохой Петю совсем заели — из петли ведь недавно вытащили… И как дальше жить — не ведаю, моя куколка! Уж куды я только ни ходила, нигде правды не добьюся, сами, говорят, вы денежки отнесли «Гермеске» этому, никто не неволил… Вот и весь сказ! Куколка Леля, научи ты меня, дуру старую, что делать‑то нам теперь?

Куколка выслушала старухин рассказ и проговорила такой стих:

Низкий дом с голубыми ставнями,

Не забыть мне тебя никогда, -

Слишком были такими недавними,

Отзвучавшие в сумрак года.

Старуха схлопала себя по бокам:

— Да, был у меня в детстве домик с голубыми ставенками! В деревню, говоришь, подаваться? На родину, значит, ехать? Я ведь из Владимирской области сюда перебралась… Я и сама уж думала… Скажу своим: приказано, де, на родину возвращаться — и всё тут! Старший не захочет, дак с Петей поедем… А может, и они со снохой захотят — фермерское хозяйство заведем! А что, чем мы хуже людей?.. Ну, спасибо тебе, куколка Леля, за совет…

Старушка поклонилась кукле — и скрылась в толпе. Мужик, торговавший лотереей, только головой покачал:

— Не много вы так заработаете, старуха‑то ведь не заплатила–ушла…

— А чем ей платить! — воскликнула Стеша. — Ей платить нечем. Ничё — еще не вечер…

— Место‑то это золотое, — продолжал лотерейщик и попутно представился: — Меня Филей зовут, Филиппом, значит… Скоро дань с вас снимать придут, поэтому глядите — не проторгуйтесь…

У Филиппа скоростная лотерея шла нарасхват. Лотерейщик уверял, что где‑то тут среди лотереек машина закопалась… Народ‑то и пытался до машины добраться!.. Покупали люди свернутый билетик, терли, где надо, ребром монетки и… опять — одни нули–кукиши!

А к ребятам после старухи женщина подошла с потемневшим от горя лицом, но с увесистыми золотыми сережками, видать, что не бедная, накормила куклу клубничкой, сразу заплатила и стала рассказывать:

— Куколка Леля, покушай, да моего горя послушай… Дочка у меня была, красавица писаная, любимица наша… Лет ей было, — глянула на Стешу, — чуть, может, больше твоего. Пошли на дискотеку с подружкой — и не вернулись. Искали–искали, весь город на ноги подняли — не нашли… Уж год прошел. И выкупа никто не требовал, мы бы заплатили, сколь просят, не бедствуем ведь, меховой магазин с мужем имеем, всё есть — а дочки нет… Где искать девочек, куколка Леля, может, ты подскажешь?

Наевшись красных ягод, кукла отвечала:

В соседнем доме окна жолты.

По вечерам — по вечерам

Скрипят задумчивые болты,

Подходят люди к воротам.

И глухо заперты ворота,

А на стене — а на стене

Недвижный кто‑то, черный кто–то

людей считает в тишине…

Выслушав куклу, женщина воскликнула:

— Знаю дом по соседству, где желтые ставни… Там главный бухгалтер живет, одинокий интеллигентный человек… Неужто!!! — и женщина, сломя голову, куда‑то умчалась.

А десантница, получив деньги, пошла к парнишке, торгующему петардами да бомбочками, — дескать, у тетки послезавтра день рождения, устроим ей фейерверк, вот, небось, обрадуется!

Тут шелудивый пес подбежал к ящику с куклой, видать, бездомная была псина, уж такая‑то страшная, вся запаршивевшая, блохи по ней так и скакали, никого не стесняясь. Пес завернулся к хвосту, клацнул зубами, поймал, видать, блошку. Потом положил лапы на ящик, а морду сунул к самому куклиному рту — блохой, что ли, вздумал куколку попотчевать… И приняла Леля собачий дар, с удовольствием проглотила блоху, как прежде конфету, ожила — и, как всегда, заговорила стихами:

Дай, Джим, на счастье лапу мне,

Такую лапу не видал я сроду.

Давай с тобой полаем при луне

На тихую, бесшумную погоду.

Дай, Джим, на счастье лапу мне.

Хозяин твой…

Не успела кукла договорить, как пес заскулил, отскочил от ящика — и бросился к какому‑то прохожему, чуть ведь с ног человека не сбил! А тот уставился на псину, а после как заорет:

— Джим! Хороший мой, собачка! Да откуда ты?! Да где ж ты пропадал? Полгода как собака пропала, люди добрые, уж мы искали, искали, объявления писали-писали! — объяснял прохожий тем, кто оборачивался, глядел на встречу человека и собаки. — А страшон‑то! — гладил хозяин пса. — Ну, ничё, я тебя вылечу! Поехали, поехали домой, бедолага!

И хозяин с обретенным псом скрылись в толпе. Ваня со Стешей только переглянулись.

Подошли к ним новые горемыки — но, как оказалось, вовсе не затем, чтоб рассказать куколке про свое горе… Двое крепких ребят, одетых, несмотря на жару, во всё черное, и синхронно жующих жвачку, уставились на компанию. Ребята, не понимая, чего жвачные хотят, — на них. Наконец один из жующих, которому надоело ждать, обратился к Березаю, видать, посчитав лешака за главного:

— Давайте‑ка, пацаны, платите, вы уж тут хорошо наварились, доложили нам, сколь вы тут заработали! Место‑то это блатное, не за просто так вас сюда пустили! Давайте расплачивайтесь по–хорошему, а не то…

Но тут Лотерейщик подбежал к черным горемыкам, отвел их в сторону и что‑то зашептал. Горемыки перестали жевать, согласно кивнули головами — и растаяли в знойном мареве. Лотерейщик же подошел к троице и сказал, что договорился с рэкетирами, объяснил, что первый день тут ребятишки, надо бы полегче… Ваня со Стешей поблагодарили Филиппа и стали капиталы считать.

И вдруг прибежала какая‑то заполошная женщина, дескать, где тут цыгане с куклой, ей указали, а та, представившись, зовут, де, меня Анютой, принялась, то и дело вскрикивая, докладывать, что, де, хозяйка ее послала, новая русская, владелица мехового магазина, дескать, дочка у ней пропала в прошлом году, вместе с подружкой, найти не могли, а цыганская кукла указала, де, на соседа… Так вот, хозяйка живо милицию на ноги подняла, пришли к соседу с обыском — и отыскали девчоночек! В подвале, гад, держал малолеток, взаперти. Вылезли — света солнечного испугались, как две кротихи, уж такие жалкие, хорошо хоть живые! Теперь судить будут маньяка, а девчонок по домам разобрали. Хозяйка же сюда ее послала, зовет, де, цыган к себе, наградить хочет по–новорусски[31]…

Но пока слушали заполошную Анюту (целая толпа собралась вокруг ящика с куклой), откуда‑то из многолюдства рука высунулась, цапнула куколку — и поминай как звали! Ваня, как и Стеша, слушавший женщину с раскрытым ртом, глянул на ящик — а куклы‑то и нет! Заорал. Степанида Дымова словно с ума сошла: — Где, где, где? — вопит, и больше ничего сказать не может. Кто‑то рявкнул:

— Вон парень бежит!

Помчались за ним в десять ног, догнали, повалили — ничего не нашли. Оказалось, парень ежедневную пробежку делал, тренировался.

Толпа погомонила, погомонила — и разошлась, ребята остались ни с чем, сели на ящик, где каких‑то полчаса назад сидела куколка, и загоревали. Только выслушать их горе было теперь некому…

Стеша завеньгала — никогда Ваня не видал, чтоб десантница слезы лила. Березай слезинки со Стешиного лица ловил кончиками пальцев — и себе в рот отправлял, чтобы зря не пропадали. И тут подошел к ним мальчишка Надыршах, первый их знакомый в этом городе, и тихонько проговорил, что знает, где кукла, только, тихо, де, без шума, и указал глазами на Лотерейщика, который сидел как ни в чем не бывало. Ребята не поверили. Потом решили проверить. Девочка зашептала лешачонку:

— Вот этот мужик, Березай, видать, украл нашу с тобой Додолу! Пойдем‑ка поглядим!

С воплем: «Додола!» — лешак бросился на мужика, перевернул стол, лотерейный барабан упал на асфальт и покатился. Под столом стояла клетчатая сумка, которую лешачонок разорвал — и оттуда вывалилась куколка Леля! Рухнула на горячий асфальт — десантница мигом подняла ее и грозно повернулась к Лотерейщику… Но не тут‑то было! Лотерейщик Филя оказался не прост — вынул из кармана пистолет и направил на ребят… Отдавайте, де, куклу по–хорошему, а не то придется взять по–плохому! А из другого кармана вытащил сотовый телефон и стал вызывать подмогу…

Увидев стальное оружие, Березай мигом скис и с криком: «Гвозденье! Бобо!» — рухнул на землю. Стеша медленным жестом протягивала Лотерейщику куклу… И тут Ваня, стоявший возле мусорной урны, схватил ее — и изо всех сил швырнул в Лотерейщика. Пистолет, выбитый из руки, кувыркаясь в воздухе, выстрелил — но пуля попала в киоск обмена валюты! А Стеша с куклой уже припустила вниз по улице — и затерялась в толпе. Ваня, — пока суд да дело, — бросился за ней, попутно скричав лешаку:

— Вставай, Березай! Бегом за нами!

Лотерейщик, весь облепленный мусором, голова в окурках, как в папильотках[32], матерясь, расталкивая людей, стреляя в воздух и на ходу оборачиваясь, побежал за ними! Березай — за Лотерейщиком! И откуда‑то появились горемыки в черном, которые резво бежали за лешаком, но и на бегу продолжали усердно жевать жвачку.

Глава 10. Кума приводит к больнице

Ваня бежал незнамо куда, потеряв в уличной толчее Степаниду Дымову, потом Березай обогнал его — и мальчик взял за ориентир кумачовую скатерть, из которой был сшит наряд лешака. А тот несся целенаправленно, неужто приметил девчонку!.. Двое черных горемык не отставали и, время от времени постреливая в воздух, неслись где‑то сзади. А пожилой Лотерейщик бежал теперь в хвосте.

И вдруг среди домов блеснула речка. Ваня понял, что Стеша, скорей всего, двинула туда, — и свернул в проулок между домами, к водотечине. И приметно–алый Березай мчался туда же.

Выскочил мальчик к водному простору и увидал: лешак, опередивший всех, на плоту стоит, руками машет, дескать, сюда, сюда! Стеша с лету заскакивает с берега на бревенчатый настил. Подбежал Ваня — и тоже переметнулся с тверди на шаткий плот. А десантница оттолкнулась шестом от берега — и плотик поплыл. Ваня схватил весло и принялся грести, Стеша вторым веслом орудовала, а лешачонок зачем‑то плот стал ломать: крайнюю доску отхватил, пообедать, что ль, решил некстати… Глянул мальчик на берег: а вот и горе–бандиты! Стали в ряд, вытянули руки с гвозденьем на конце, наметились… Вот сейчас раздадутся три выстрела… Втянули ребята головы в плечи, а лешачонок раскрутил свою доску — и метнул на берег… И прилетела досочка куда надо: разом свалила всех трех бандюганов!

— Ура–а–а! — заорали плотогоны, не забывая веслами орудовать.

Пока вставали бандитики на ноги, хватаясь за расквашенные носы, пока пистолеты искали, — плот уж далёко уплыл, не дотянуться свинцовым пулям!

Как ведь нарочно кто‑то оставил плот! Или у лешака уж нюх такой на древесные сооруженья?.. Березай растянулся на бревнах — и глаза прижмурил, опять он на лесных боках катается, и никакого гвозденья тут в помине нет!

Вот и город миновали, пригревшийся под боком у трех гор.

Кастрюльку с растением мальчик из котомки достал — растрясло, небось, живинку, от быстрого бега!.. Поставил на край плота — и давай пригоршнями Кумой-водицей поливать. Кровохлебка, досыта напившись, проснулась и заверещала:

— Ой–ё–ёй! Сколько воды кругом! А травы–те на берегу совсем сухие! Надо бы полить! Чего вода зря простаивает, а, Ваня?! Пекло изрядно. Ребята вспотели, бросили весла — и плот едва–едва плыл по мутной водице.

Десантница, как завидит человека, вышедшего к речке за какой‑нибудь надобностью, так орать начинает, дескать, что это за село и далёко ли до города Будённовска… Там‑то ее тетка и проживала. Но все спрошенные махали им вниз по течению, плывите, дескать, дальше… Наконец какая‑то девочка, стоявшая по колено в воде, крикнула, Будённовск, де, во–он там…

Опять ребята принялись веслами работать — и вдруг увидели, что с той стороны, куда девчонка указала, летит туча птиц… Вначале черная была туча‑то: из ворон, галок да скворцов сбита, потом стала золотисто–серой — это воробьи летели, а после побелела — голуби крыльями махали…

— Куда это они? — удивился Ваня. А Березай ткнул в небо пальцем и сказал:

— Бобо!

— Всё‑то тебе бобо! — проворчала Стеша. — Ну, летят птицы по какой‑то своей надобности — ну и что?!

А Ваня ждал, когда городок появится, и волновался: как‑то примет их Стешина родня! Хотя девочка клятвенно заверяла, что тетка с ума сойдет от радости!.. Но одно дело племянницу принимать, а другое — неизвестного мальчишку, да еще лешака в придачу… Ну, пускай двухгодовалого лешачонка выдадут они за подростка–пацана… И пускай кормить его не надо, найдет себе Березай древесное пропитание, а всё ж беспокойство… Да и потом — Ваня‑то не опилками питается…

— Ничего, не обеднеет тетка, — успокаивала его Степанида Дымова, — я же жила у твоей бабушки, теперь ты у моей тетки поживешь, вот и будем квиты!

В Будённовск приплыли, когда солнце уж высоко стояло, — уточнили у встречного лодочника, что это за городок такой, — плот вытащили на берег и спрятали в кустах, а вдруг пригодится!.. От Кумушки–реки уходить не хотелось — уж такое стояло пекло! Хотя и река совсем сомлела, еле текла, и до того прогрелась, что, небось, рыба в ней стала потихонечку вариться! Вот это жара — так жара! Вот что значит юг!

Поблукали[33] среди домов, утопающих в садах, в поисках нужной улицы, и тут Стеша припомнила, что тетка ее в больнице работает, небось, в будний день на работе она, пошли, де, в больницу! Больницу‑то им сразу указали! И быстрёхонько отыскали они здание, похожее на букву «г». Ваня тут еще больше взволновался: ведь когда‑то больница — была его дом родной! Давно, правда, это было — больше двух лет прошло, а всё же… Ведь не бывал он с тех пор ни в каких больницах — эта первая…

Лешачонок наотрез отказался входить внутрь «голы» — и остался на крыльце.

Вошли в вестибюль — Ваня сразу учуял больничный дух… Как вроде вправду в ужгинскую инфекционку попал!.. Даже сердце захолонуло! А уж когда белые халаты на медперсонале увидал, так всё — хоть на шею медсестрам бросайся! Стеша же, не замечая Ваниного состояния, спрашивала, на работе ли такая‑то… Сказали, нет ее, не ее дежурство, дескать. Повернулись уходить — и тут шум какой‑то раздался, как вроде самосвал гравия на железо высыпали… Что такое! И опять сыплют… И опять…

Ваня со Стешей выскочили на крыльцо и увидали: толпа народу движется к больнице, а впереди и сзади и с боков какие‑то люди в камуфляже и с автоматами в руках… Да у каждого из камуфляжных на лбу повязка: у кого черная, у кого зеленая[34]!.. А над толпой вертолет летит… Вдруг какой‑то парень вырвался из толпы и побежал, заскочил на забор, вот–вот на ту сторону переметнется — да не успел, раздался выстрел: и парень упал.

— Ученья! — уверенно сказала десантница.

— А не война?! — неуверенно воскликнул Ваня.

Не успели ребята разобраться, что к чему, как подтолкнули их автоматные стволы к дверям, дескать, а ну живо, туда! Да еще снабдили указания автоматов крепкими матюгами! Ваня глянул в глаза человека с черной повязкой — и понял, что это не шуточки! Явно это люди гор — боевики! А малый лешак уперся, дескать, не пойду в пещелу… Десантница, уже понявшая что к чему, живо–два завязала косынкой круглые лешачиные глаза, как вроде они в жмурки играть собрались, и ребята, подхватив Березая с двух сторон, подтолкнутые сзади хорошими пинками, влетели обратно в вестибюль. Толпу, загнанную в больницу, разбили на части, и боевики с повязками погнали народ по палатам.

Ребят с лешаком и еще человек тридцать загнали в палату на первом этаже. Когда горец с зеленой повязкой, ворвавшись в помещение, дал автоматную очередь в воздух, в палате раздалось «уа–уа», оказывается, тут кормили младенцев. Видать, это было родильное отделение. Женщины закричали и прижали дитёнков к груди.

Боевик приказал всем сесть на пол, выглянул в дверь — и заорал, что тут младенцы, чтоб их убрали отсюда к чертовой матери! Женщины завыли, но боевик велел всем сидеть тихо, иначе кому‑то, де, будет очень больно… Все, даже младенцы, смолкли.

И на улице была страшная тишина: не шумел транспорт, не лаяли собаки, не пели птицы… Да, птицы! Как же Ваня‑то не допетрил, встретив тучу покидавших гиблое место птиц, что к чему… Бабушка‑то Василиса Гордеевна сразу бы догадалась — и повернула бы плот вспять… Ох, Кумушка–речка не в добрый час принесла ты их в этот город! Да реке‑то откуда бы знать про людские дела!.. А вот с птицами он сплоховал!..

Все сидели на полу. Ребят затерли в угол, рядом оказались нарядная женщина и мужчина в спортивном костюме, видать, знакомые, потому что они переглядывались меж собой. Женщина, когда боевик оказывался спиной, одними губами пыталась что‑то сказать мужчине. Тот мотал головой, дескать, не понимаю. Ваня тоже попытался читать по ее губам, — но тщетно. Она крутила перед собой указательным пальцем, потом прикладывала руку к уху, — Ваня понял так, что она куда‑то позвонила, и мужчина тоже понял, кивнул, тогда женщина принялась пальцем выписывать буквы у мужчины на спине. И опять он закивал. Женщина улыбнулась.

Может, она успела позвонить куда надо — и теперь их спасут?! Вот они полоны–те русские… Собирались капитана выручить из плена — да сами попали в полон!.. Эх, Добрыню Никитича бы сюда! Или старого казака Илью Муромца!.. И Ваня явственно услышал в могильной тишине скрипучий голос Василисы Гордеевны:

Рвал он оковы железные,

Хватал он поганого татарина,

Который покрепче, который на жиле не рвется.

Взял татарином помахивать:

В одну сторону махнет — улица,

В другую — переулочек…

Да только нет тут богатырей, а Ванина дружина хоробрая состоит из рыжей девчонки, малого дитенка-лешачонка, растения в горшке да куклы!.. Вот и все богатыри, вот и все поленицы удалые!

А тишину разодрали автоматные очереди. Стреляли где‑то в больнице. Лешак по–прежнему сидел с завязанными глазами и при каждом выстреле вздрагивал. Стеша, успокаивая, поглаживала его по кумачовому плечу. Тут в сопровождении боевика появилась чернявая женщина в белом халате, — может, детская медсестра?.. И, пробившись к мамашам с младенцами, забрала у них, невзирая на протесты, кагонек[35], положила на обе руки — и куда‑то унесла.

Лешачонку надоело сидеть с завязанными глазами, он содрал косынку — и стал в недоумении оглядываться по сторонам. Потом громко сказал:

— Пещела! — и повел рукой, дескать, вот она пещера‑то!

— Тш–ш, — зашикала Стеша. Но боевик услышал, обернулся к ним и крикнул:

— Я сказал, тихо сидеть! Кому там жить надоело, эй, ты, иди сюда! — и указал автоматом на Березая.

— Гвозденье! Бобо! — воскликнул бедный лешачонок при виде железного оружия.

Ваня стал подниматься, но десантница опередила его. Возвышаясь над сидящими в своем калиновом платьице, девочка сделала умильное лицо и зачастила:

— Дяденька, пожалуйста, он больной, не понимает, психический он… — и постукала себя пальцем по виску.

Боевик нахмурился, потом ухмыльнулся:

— Скоро все вы тут станете психическими… конечно, кто живой останется!..

И опять стало тихо. Сколько они сидели в этой пещерной палате, никто не знал. Пить им не давали, в туалет водили под конвоем, а уж о еде и речи не было… Приходило Ване в голову, что для улучшения положения, в которое они попали, можно как‑то использовать петарды, закупленные ко дню рождения Стешиной тетки, небось, тетка‑то не обидится… Но по трезвому размышлению мальчик понял, что ничего хорошего из этого не выйдет, а выйдет только плохое…

Где‑то снова раздалась автоматная очередь, — на верхних этажах стреляли, — мимо окна пролетел какой‑то человек, рухнул с глухим стуком на асфальт.

— Бух! — прошептал Березай, вытаращив круглые шары.

За окнами опустились сумерки, потом темнеть стало. Глаза лешака в темноте светились, как у кошки, — Стеша потихоньку опять надела ему повязку. Ребята, притулившись друг к дружке, попытались уснуть. И, как ни странно, уснули…

Разбудила их автоматная стрельба — в палату вбежали боевики и стали орать, нет ли тут ментов или военных из гарнизона… Дескать, лучше выдайте их, а то все, кто рядом сидел, да не сказал, в расход пойдут… Люди съежились — но молчали! В палате, в основном, оказались женщины, ребятишки да старики. Нарядная женщина, жестами рассказавшая, что куда‑то позвонила, незаметно переместилась и закрыла собой мужчину в трениках. Ваня со Стешей соединили плечи, чтоб скрыть зазор, в который видать было мужика. Наверное, он мент был или военный, небось, выходной выдался, вот и оказался, на свое счастье, без формы… Боевики грозно повели стволами автоматов, пустили над головами очередь — и ушли. Потом мужчина с женщиной перешепнулись, что город, де, взят боевиками, и даже флаг на здании администрации сменили. Ваня услышал и подумал: ничего себе! Куда ж это военные‑то смотрели?! Как можно целый город захватить? И зачем?!

А безжалостное солнце пекло сквозь окна нестерпимо, душно было в палате, и пить хотелось, просто сил нет. И видать было в окошки, — да и слыхать, — как вертолеты пролетают над больницей… Наши вертолеты?..

И тут в палату опять ворвались боевики. К своему‑то они уж привыкли, а от этих‑то, новых, кто его знает, чего ждать… И дождались!!! Нарядную женщину, хоть пригибалась она к самому полу, заметили — вытащили и куда‑то поволокли. Но не было времени жалеть хорошую тетеньку, хоть кричала она где‑то в коридоре так, что мороз по коже подирал, потому что горец в черной повязке указал на одну из мамаш, младенца которой унесли и не вернули, потом на пожилого дядьку в кепке и… Повернулся боевик в сторону ребят, переводил взгляд со Стеши на лешачонка, глянул потом на Ваню, — и ткнул в мальчика: ты! Велел всем простыни взять и становиться на окна, пожилой замешкался, дак попало ему автоматом под ребра.

Ваня заскочил на подоконник указанного окна, завернулся в простыню — стоит, ровно привидение, понять ничего не может. А боевик ногу ему подправил, дескать, вот так вот стой.

И понял Ваня, что там, на площади, за заборами, за бронированной техникой, за перевернутыми частными машинами наши прячутся, окружили, видать, больницу русские войска. Знать, на приступ пойдут! Вон тень человека видна, скрывшегося за бронемашиной, а вон еще один побежал в поисках лучшей позиции… И тут из‑за Ваниной ноги раздался выстрел!.. И упал наш солдат! Мальчик пошатнулся — но устоял. Значит, вот зачем их сюда поставили - для прикрытия. И с другого окна, из‑за молодой матери стрелять стали! Она замахала белой простыней, закричала в форточку: «Не стреляйте! Пожалуйста, не стреляйте!» И не стреляли пока с улицы! Из больницы зато стреляли — из всех окон, в каждое окошко, небось, поставили по живому человеку… А сами за людьми укрываются! Ох ведь! Вот они полоны–те русские… Где же Волхи Всеславьевичи да Ильи Муромцы с Добрынями?!

Ваня чуть не оглох от стрельбы, да на жаре стоять на узком подоконнике тяжко было, обернулся к палате — нашел среди сидящих своих, кивнул Стеше с лешачонком, ничего, дескать, выстою, не упаду…

Неужто кто‑то отдаст приказ в атаку идти, когда в больнице живые окна, нет ведь? Не дураки же там сидят… Конечно, выбивать надо боевиков из больницы, но не так же…

Вдруг парень какой‑то стал пить просить, не для себя, дескать, для пацаненка, в обморок, де, пацан упал. Ваня пригляделся — правда, еще один зеленый… На просьбы боевики не прореагировали, тогда парень поднялся и стал азартно говорить, что он, де, всегда был противником чеченской войны, да и большинство взятых в заложники — тоже, почему, дескать, они должны расплачиваться за действия властей, которые никогда не одобряли!.. Он, де, не молчал никогда, сколь писем написал в верха, и что? При чем тут простые люди?..

И боевик в зеленой повязке, тот, что вначале один сторожил их, повернулся к парню и заорал, дескать, это вам расплата за Самашки[36]! Шамиль Басаев[37], де, переговоры ведет с вашими, если не прекратят они боевые действия в Чечне, так всех живьем сожгут в этой больнице! А ежели он такой ненавистник режима, так вот, де, автомат тебе, на вот, стреляй в войска, которые больницу окружили! И протянул парню автомат. И подталкивать стали парнишку к Ваниному окну, Ваня сверху видел, как тот отшатнулся от оружия, обеими руками стал отбояриваться, я, де, не могу, пацифист, де, я… А там, на улице, в синем небе опять вертолет пролетел! Наш, наш вертолет‑то — конечно, наш!

Простыня с Вани сползла, он один конец в руке держал, а другой до полу свесился, и голову так напекло, что он только об одном думал, как бы с окна не сверзиться.

Всё теперь как в дурном сне происходило. Парень отмахнулся от автомата, а черное‑то отверстие нашло его — и выстрелило. Потом парня мимо Вани в окошко протолкнули. Он с вывернутой рукой лежал, а из‑под него кровь ручейком стекала…

— Он плохой! Мелтвый! — сказал из угла лешачонок. — А Белезай холоший, Белезай живой!

И тут еще два боевика заскочили в палату, глянули на живые окна, оглядели присутствующих, — и вдруг один из чеченцев остановил свой взгляд на Стеше… Пробираться‑то не стал сквозь сидящих, крикнул от двери:

— Эй ты, рыжая, с нами пойдешь!

Стеша побелела, как больничная простыня, голову пригнула — вроде невидимой так станет… И вдруг Березайка рядом поднялся, ровно красный флаг, стоит и головой качает: нет, дескать, нет, не трогайте ее… Ваня, как в бреду, соскочил с окна, да не удержался на застоявшихся ногах, упал плашмя. Сидящие шарахнулись в стороны. И вот, лежа на заплеванном полу, мальчик между широко расставленных ног лешака неожиданно увидел не глухую стену, не тумбочку, не ножки железных кроватей — крапива там разрослась!.. А дальше — зеленый лес… Не веря своим глазам, но, понимая, что другого выхода отсюда всё равно нет, так надо попытаться использовать хоть этот, призрачный, — бросился Ваня к своим, схватил полусогнутую Стешу и изо всех сил вытолкнул в лешачьи ворота. И… пропала Степанида Дымова из палаты!.. И вдруг оттуда — сюда влетела бабочка–адмирал… Лешак нагнулся, поглядел промеж своих ног — и тоже, конечно, крапиву увидел, и лес… А Ваня, не медля ни секунды, кубарем выкатился в эту дверь следом за десантницей… И, учуяв свежий лесной воздух, услышав пенье свободных птиц, на границе между больницей и лесом замер, развернулся, сквозь крапиву сунул руку в палату и выдернул валявшуюся котомку с поникшей Кровохлебкой. Потом схватил лешака, — который всё еще заглядывал себе между ног, — за кисти обеих рук и потянул в дверь, которую полесовый сам из своего тела спроворил. И видно в треугольный проем: на грязном больничном полу сидят отчаявшиеся заложники, обернули в их сторону зеленые лица, дальше стоят боевики с повязками на лбах, рты пораскрывали, автоматы опущены к полу. И влетела в больницу еще одна бабочка — белянка–капустница…

И вот стволы поднимаются… Ваня изо всех сил дернул лешака за руки — раздались выстрелы — но Березай, сделав невероятный кульбит, проскочил уже между своих ног…

Глава 11. Другой лес

И оказался в чистом зеленом лесу. Ваня, мгновениями раньше вылетевший из больницы, лежал на земле и тяжело дышал. Степанида Дымова сидела тут же и раскачивалась, обхватив голову руками и зажмурившись. Потом открыла один глаз, глянула на деревья, сквозь которые солнышко пробивается, и прошептала:

— Я умерла уже?..

Ваня пока ни слова не мог вымолвить - приходил в себя.

— Нет, я сошла с ума… — по–прежнему шепотом говорила десантница. — Такое бывает: на самом деле тут больница, а мне мерещится, что лес. И Ванька мне мерещится, и лешак… А на самом деле я в руках боевиков… Это просто мираж… Ну и хорошо, что мираж!

Ваня замотал головой и засипел:

— Я не мираж! И Березай тоже! Да и лес настоящий!

Но Стеша, не слушая его, продолжала разговаривать сама с собой:

— Ой, какая же я дура! Ну зачем я потащилась выручать его? Ну что он мне сделал хорошего?! И вот — попала в переделку! Нет, а всё‑таки: умерла я или только сошла с ума?

Ваня разозлился, сорвал крапиву — и хлестнул девчонку по голой ноге.

— Ай! — заорала Стеша. - Дур–рак! Всю изжалил! — но зато после крапивного доказательства девочка мигом пришла в себя, решила, что раз крапива не мираж, раз волдыри не мираж, то и всё остальное — тоже…

А Ваня, указывая на лешачонка, который уже освоился в лесу и, оторвав сухую ветку от какого‑то куста, с аппетитом уплетал, сказал:

— Вот кого тебе благодарить надо!.. Если бы не Березай… — но не стал мальчик договаривать, что тогда было бы, а объяснил девочке про лес, который увидел в лешачиных промежностях, когда грохнулся с подоконника. Степанида Дымова подскочила к лесному дитёнку и принялась целовать его и по зеленой башке наглаживать, спасибо, де, тебе, спаситель мой милый! Березай, занятый едой, только успевал отбиваться. Наконец девочка успокоилась и спросила:

— А куда это мы попали, а Березаюшка?

— В длугой лес, — отвечал лешачонок с набитым ртом.

Девочка с мальчиком переглянулись. Ваня попытался выспросить у лешака, что это за Другой лес, но путного ответа не добился.

Окончательно привыкнув к своему новому положению, ребята почувствовали, что погода в этом Другом лесу тоже какая‑то другая. Если в Будённовске было градусов 40 жары, то в этом лесу столбик термометра, — если он где‑то был, — едва, наверно, поднялся до 15. После пекла‑то показалось холодновато, ребята стали одеваться: хорошо, Стеша рюкзак с плеч не сбросила в палате, и теперь он при ней оказался. Ваня в свитер с оленихами обрядился, Василисой Гордеевной связанный.

— Ничего свитерок! — похвалила девочка, сама она блестящую куртешку поверх платья нацепила и голубой берет натянула на рыжие космы, теплый, дескать. На лешачонка надели красный бархатный плащ.

— Знаменосец ты наш! — сказала десантница и поцеловала лешака в лоб — тот стукнул себя кулаком в место поцелуя.

Одевшись, решили поискать какой‑нибудь источник — пить‑то по–прежнему хотелось. Да и поесть бы не мешало! Но — вначале вода, всё остальное — потом.

И быстрёхонько отыскали водопой! Лешак отыскал: неподалеку из‑под корней дуба бил ключ. Бросились к роднику, повалились на землю — и принялись лакать в три рта. Напились — и отвалились. Потом Ваня Кровохлебку полил, та хоть и вволю напилась, но молчала, — видать, не отошла еще, засуха‑то ей досталась ого какая!..

— Да–а, — вздохнул Ваня, — деньги у нас есть, да что‑то магазинов вокруг не видать, еду покупать негде!

— Ничего, — сказала Стеша, — сейчас выйдем из леса — и купим где‑нибудь хлебца!

Только вот беда: ноги‑то они отсидели в этой проклятущей больнице, не очень‑то хотели ножки сгибаться-разгибаться! Да и дорог, али там тропок, что‑то не видать было в этом Другом лесу, зато бурелом пошел, да такой! Деревья погибшие свалились на соседей — свободного места, чтоб на землю рухнуть, не было у лесин и в помине. И мертвые стволы заплел с живыми в единое целое пятипалый плющ, поэтому солнышко к подножию деревьев, где шли путники, почти не пробивалось. Да еще терновник пёр отовсюду, цепляясь за подолы и штаны, не давая шагу шагнуть. Как по такой чащобе продираться?! Да и лес‑то не на ровном месте ведь рос — куда‑то под гору они шли. И всё же лучше было идти по этому лесу, чем сидеть в больнице города Будённовска!.. Тем более что с ними лешак был, который чувствовал себя в этом Другом лесу как в своем собственном…

С буреломом Березай расправлялся по–свойски: брал прогнившее дерево — и отшвыривал в сторону, да и терновник его миловал, не драл бархатный плащ… Поэтому лешачонок первым шагал, а уж ребята за ним… Медленно, конечно, продвигались — но всё ж таки шли, авось, куда‑нибудь да придут!

Вдруг порсканье крыльев раздалось над головой: но плющ так переплел вершины, что образовался сплошной полог, поэтому разглядеть, что там за птица пролетела, не было никакой возможности. Но только большая, должно быть, птичка‑то: потому что на мгновение темно стало в лесу…

И вот просвет наметился впереди — лешак прямо бегом побежал, ребята поотстали…

Выбежали они на поляну — и понять ничего не могут: борются тут двое… А кто? Клубок из двух тел катается по земле. Да вон же красное мелькает — плащ Березая, насела на лешака какая‑то птица — не птица и подмяла под себя… Крылатый кто‑то! Ваня со Стешей бросились на подмогу лешачонку — стали за пестрые крылья тянуть, а крылышки‑то по два метра каждое… И хлопают жесткие крылья, бьют до синяков, длинные руки в белых рукавах колошматят лешачонка почем зря, вот и десантнице досталось кулачищем… Отлетела девочка на край поляны. А Ваня выхватил из котомки свой топорик, скочил чудищу верхом на спину — прямо между крыльев попал, размахнулся топориком, чтоб по затылку тюкнуть… А на затылке‑то русые косы уложены, и оборотилось тут к нему лицо… Вовсе не птичье — а… девичье, да такое пригожее, и не злое вовсе. Ослепили мальчика синие глаза, соболиные брови, светящаяся кожа… Сам собой опустился топорик.

А крылатая женщина, бросив лешака, взлетела на ель вместе с Ваней–ношей, а на ветке у ней лук висит, натянула тугую тетиву, наложила стрелочку — махочкая такая стрелка, как раз с мальчика будет, нацелилась в девочку, потом направила стрелу в лешачонка, который сидел на земле да тряс зеленой башкой, в себя прийти не мог, после опять в Степаниду Дымову наметилась… А Ваня сидит на спине женщины, опустившей крылья чуть не до земли, знает, что должен стукнуть по красивому затылку топором — а не может, рука не подымается… И крикнула тут женщина зычным голосом, от которого травы полегли, вы, де, со мной полетите, чужестранные гости, никто, де, вас не звал в мой сырой, зеленый бор, сами пришли–напросилися, теперь, де, вам ответ держать… Вот тебе и на!

И пала крылатая красавица на траву, схватила под левую подмышку лешака, под правую — девочку (Ваня‑то верхом сидел, за самоцветные крылья держался) и взмыла кверху, в поднебесье… Уж такой свет в глаза брызнул, когда пропороли они заросли плюща и оказались над деревьями, что Ваня зажмурился. Только потом пришлось с шеи ожерелье из плюща сдирать.

Открыл глаза: лес уж далеко внизу, раскинулся зелеными волнами во все стороны, куда хватает глаз, вдали вершины сизо–голубые, до облаков — рукой подать, а в ушах ветер свистит. Ваня песню вспомнил: «Под крылом самолета о чем‑то поет зеленое море тайги», но не запел. Ведь летят они в темную неизвестность, какие уж тут песни!.. Наклонился и увидел, что Стеша висит на локте женщины, ноги поджала, а лешачонок тяжким красным плодом завис слева — так что перетянул крылатую на себя, набок ее повело. Обернулся назад и увидел, что белая рубаха женщины завилась и обнажились голые ноги, которыми красавица била по воздуху, ровно по воде. А самоцветные крылья широко раскинуты — высветили их солнечные лучи, и показалось Ване, что в пестрые перышки зашиты изумруды, рубины, янтарь да лазурит, уж так‑то сверкают крылышки! И посреди каждого — как будто мертвая голова прорисована…

Но, видать, «плаванье» подошло к концу — потому что ноги женщины кверху поднялись, а головой она нацелилась на землю, как вроде нырнуть собралась… Ваня вперед, почти на плечи женщины соскользнул и, боясь шарахнуться, откинулся назад и изо всех сил вцепился в корешки сложенных крыльев.

А внизу, окруженная лесом, показалась широкая прогалина, на которой возвышалось какое‑то огороженное строение, и за ограду вышла, стояла, приложив руку ко лбу, и смотрела вверх еще одна женщина, обычная, без крыльев.

И вот земля резко надвинулась. Крылатая пробежалась босыми ногами по тверди и затормозила. Ваня через голову с русыми косами переметнулся, как вроде в чехарду играл, и соскочил на землю. Женщина руки разжала — и выпустила Стешу с лешачонком, которые повалились как кули, видать, не просто дался им полет…

Встречавшая их девушка оказалась совсем юной, хотя такой широкой да мощной, что напоминала стог. Но лицо ее тоже светилось, как будто малое солнышко насадили на человечью шею. И на каждом плече девушки сидело по птице: на правом — соловей, на левом — жаворонок. Крылатая, назвав девушку Златыгоркой, велела запереть чужаков, и та, ни слова не говоря, чуть подтолкнула замешкавшегося Ваню в спину, а у мальчика от легонького тычка дыханье сперло…

Но когда Степанида Дымова ткнула его в бок, дескать, погляди‑ка, что тут, — Ваня и вовсе дар речи потерял. Он всё на сияющую красоту девушки смотрел, а стоило бы глянуть на забор, которым обнесен был двор. Потому что на тычинки забора насажены были людские черепа!.. Только возле самых ворот три шеста оказались пустые… Ну и ну! Про такое Ваня сколь раз читал, но чтоб своими глазами увидать!!! Вот так попали они — из огня да в полымя!

Стала Златыгорка ворота отворять — и увидел Ваня, что и ворота тут не простые: вместо запора заложена человечья рука… А когда перед ребятами вид на дом открылся, так и вовсе ноги у них подкосились: терем был сложен из людских косточек. По углам‑то парни друг на друга поставлены, вместо бревен — молодички положены, крыша крыта не тесом, а грудными младенцами… Но, к счастью, Златыгорка не повела их внутрь страшного жилища, не достроено еще, дескать… А у Вани при этом известии волосы на голове шевельнулись: кем это они хотят его достроить…

Завернули за костяной домик — а там, у самого забора, кряковистый дуб растет. Девушка кивнула им, лезьте, дескать. Делать нечего, полезли! Лешачонок‑то с удовольствием лез, бормоча на ходу: «Дубочек холоший, дубочек живой» — и ствол поглаживая. Стеша за лешаком лезла, потом Ваня, а Златыгорка — замыкающей. А птицы всё это время так и вились вокруг дуба, далёко не улетали.

И — долезли! На развилке могучего дерева настил был положен, а на нем какое‑то гнездо — не гнездо стояло, избушка — не избушка… Строение сплетено было из лещины, и крыша в домике была плетеная, и дверца, даже окошечко имелось — круглое, как вроде в скворечнике. Ваня следом за своими влез в гнездо–избушку, а Златыгорка входить не стала, дверцу с той стороны захлопнула и на зубастый запор заперла.

А в домике, несмотря на окошечко, темненько оказалось, да и прохладно… Уселись путники на плетеный пол — и переглянулись…

Вот сейчас‑то бы в самый раз спросить у куколки Лели, как им быть, да ведь куклу вначале накормить надо, а чем? Стеша оглядела все углы избушки — авось, какая-нибудь еда завалялась: нет, нету ничего! Лешак выглянул в круглое окошко — и воскликнул с восторгом: «Лес!!!» Ваня, вытеснив его, тоже голову просунул, а плечи и застряли: ясно, отсюда не взберешься… Да уж, лес так лес! И высокенько они забрались — книзу зелеными волнами лес уходит. Кто летать‑то умеет — тому хорошо…

Просидели пленники в гнезде до самого вечера, а как темнать стало — Златыгорка за ними пришла, дескать, мать вас зовет, пошлите‑ка!.. Вот так–так! Выходит, крылатая — матерью приходится бескрылой?..

Слезли с дубочка, и привела их девушка обратно к костяному домику. Светло как днем было во дворе, а за забором — темная ночь! Глянул Ваня и увидел, что черепа, насаженные на тычинки, от дороги отвернулись, а к ним поворотились, и глаза у черепов — светятся… Только Ваня собрался достать из котомки топорик — чтоб дорого продать жизнь — и свою, и товарищей, как Златыгорка провела их к местечку, где расстелена была скатерка, а на той скатерке стояло корыто с красной жидкостью… Тут же сидела крылатая женщина, подбородок на вздернутые колени положила, а самоцветные крылья шлейфом по траве раскинуты. Кивнула им, присаживайтесь, дескать. Ваня со Стешей переглянулись — и сели по другую сторону корыта. Мальчик заглянул в емкость — хоть и не прилично было так пристально изучать угощенье — и решил, что кровь в посудине, а на дне что‑то белеется… Зубы, что ли!!! Стеша, видать, была одного с ним мнения, потому что побледнела и за живот схватилась. Лешачонок же на пищу мало обращал вниманья, а, ткнув в черепа, сказал свое: «Бобо!»

Златыгорка сидела рядом с матерью. А та, нагнувшись над корытом, стала зачерпывать ладошкой кровавую пищу — и в рот отправлять… Златыгорка не отставала от матери, даже птицы слетели с плеч девушки и, усевшись на край корыта, принялись пить багровую жидкость, откидывая головки, а потом клевать с руки хозяйки то, что она выловила на дне.

Крылатая ткнула пальцем в корыто, давайте, дескать, угощайтесь, чего ждете! Делать нечего! Ваня осторожно зачерпнул ладонью красную жижу — к лицу поднес: и учуял… Да это же вино! Лизнул с ладошки — точно! Конечно, вино пить он был не приучен, но всё ж таки хорошо, что это не кровь!.. Стеше шепнул про вино, она тоже тогда зачерпнула — и попробовала. А на дне, Ваня увидел, — не зубы вовсе: зерна пшеничные! Ладно, пшеничку можно и пожевать. Достал тогда мальчик из котомки кленовую ложку, что прошлой зимой самолично сделал да расписал, Стеша, глядя на него, вынула из рюкзака походную кружку — и принялись они по–людски винную пшеницу уплетать. Конечно, угощенье всё одно было странное, но зато не ужасное, есть, во всяком случае, можно. Ребята и наелись. И опьянели…

Девочка, которая кружками вино пила, сильно оживилась и стала тыкать себя в грудь, дескать, я Стеша, это Ваня, а это — лешак по имени Березай, лешаков‑то, вы, верно, знаете? Но женщины качали головами отрицательно.

— Ну, леший, полесовый, лесовик он! — стал помогать Ваня. — Маленький лесовичок…

Но, оказалось, и эти имена ничего дамам не говорили. Вот ведь! Выходит, хоть и попали они в этот Другой лес через посредство лешака, а знакомых тут у него не водилось!

А Степанида Дымова, раздухарившись, стала спрашивать у крылатой, как, де, ее зовут, а то, де, неудобно как‑то… Женщина, нахмурившись, отвечала, что зовут ее зовуткой, величают уткой, но потом обе женщины пошептались, и Златыгорка представила мать, Вида, де, ее зовут.

— Какое имя‑то видное! — одобрила девочка.

А крылатая Вида встала, подняла корыто с вином и зерном, так что птички, всё еще клевавшие белоярую пшеничку, вынуждены были вспорхнуть с бортов, и принялась пить с узкого края посудины. Выпила всё, зерном закусила, корыто отбросила к забору с черепами — и заявила, что плясать пойдет! Ежели, де, чужане ее перепляшут, тогда могут идти на все четыре стороны, ну, а ежели нет… Тогда уж, дескать, не обессудьте, и кивнула бессердечная женщина на пустые тычинки… Глаза у черепов ярко взблеснули — и опять стали гореть вполнакала. Стеша вскочила, ногой притопнула, идет, дескать!.. Ну и ну! Ваня только головой покачал, он‑то никогда в жизни не плясал, а десантнице, видать, приходилось…

Златыгорка принесла гусли–самогуды[38] — и принялась наяривать на них, длинные пальцы залетали по струнам, как стая белых птиц. Видать, приучена была к музыке бескрылая девушка, такие ладные звуки полились, что Ванины ноги, вопреки воле хозяина, ударять стали в землю. Лешачонок рядом с ним топтался, как цирковой медведь. А уж крылатая Вида тут такое учинила!

Босые ноги женщины выписывали замысловатые кренделя, руки обняли воздуха, сколь смогли и поглаживали его, крылья развернулись и засияли при мертвенном свете черепов таинственным блеском. Схватились Вида со Златыгоркой за руки — и давай кружиться да вертеться, а соловей с жаворонком вокруг мечутся, соловей‑то еще и подпевает, выщелкивает по–соловьиному. По одной руке расцепили женщины — и, ухая, стали высоко, чуть не к носу, колени вскидывать, а руками, скрепленными замком, взмахивать.

Но и Стеша не отставала от хозяек, ох, походила, видать, девчоночка по дискотекам! Такие‑то движенья не известны оказались лесным женщинам — Вида со Златыгоркой даже плясать перестали, на девочку с раскрытыми ртами уставились. Но быстро переняли танцорки странные вихлянья, перевихляли десантницу в два счета! А после замахала красавица Вида самоцветными крыльями — и, покинув землю, кверху взлетела.

Все, задравши головы, смотрели, как она мечется в воздухе стрижом, порхает воробушком, летает ласточкой… Потом опасную игру затеяла красавица: к земле бросалась — вот–вот ударится грудью о твердь, но нет, скользнув над самой землей, кверху взмывала крылатая женщина…

Стеша явно приустала, Златыгорка выдохлась, а Вида в воздухе вертелась да вертелась. Ох, перепляшет ведь она десантницу, подумалось Ване, который по–прежнему сидел на месте и держал свои ноги в руках. Тут взгляд его упал на колодец с журавлем, стоявший у страшной ограды… А что если… Неизвестно, получится, нет ли, и ежели выйдет, то как еще подействует на крылатую?! Но попробовать стоит, утопающий хватается и за соломинку…

Ваня неприметно набрал в карман камней и танцующей походкой направился к колодцу, обернулся: никто на него не смотрит, разве только эти — черепа с глазами… Ну, они‑то уж ничего не скажут, не нажалуются… Тогда перекидал он в колодец один за другим все камни, бормоча про себя: «На море, на окияне, на острове Буяне стоит престол. На этом престоле сидит Марья Моревна. К ней приходил Гром Громович. — Ой ты, Гром Громович, ты–ко стань надо мной, посмотри на мою муку. Моя мука велика. Возьми Марью Моревну на руки и неси–ко сюда. Кинь свой молот боёвый — пусти дождь проливной, заливной, разгончивый».

И тут гром как громыхнет! Собрались на призыв тучи, взблеснули молнии и ленул такой дождь! Ваня и сам не ожидал столь быстрого результата своих действий! Прежде ему никогда не доводилось вызывать дождик, только теоретически знал он, как это делается…

Спасибо бабушке Василисе Гордеевне за зимнюю науку!..

Освеженная дождем, Стеша принялась с новой силой выплясывать в лужах и взятку дождю предлагать, дескать, дождик, дождик пуще, дам тебе гущи!.. Златыгорка бросилась птичек своих прятать в широкие рукава. А Виду‑то спрятать некому и некуда, крылышки у нее и намокли, потяжелели — опустилась она на землю, и плясать больше не смогла, так и повалилась, бедная, в грязь!..

Стеша же продолжала выгибаться, бедрами вихлять, да голубым беретом помахивать, дескать, а я еще танцую, а я еще танцую!.. Вида‑то не встает с земли, и девочка тогда закричала, в ладоши сплеснула:

— А я выиграла, а я выиграла!

Ваня попытался осадить ее, кто его знает, как проигрыш подействует на гордую плясунью… А та встала и пошла, мокрые крылья следом поволоклись, обернулась и велела Златыгорке запереть чужаков.

— Так нечестно! — заорала, выкатив глаза, Степанида Дымова. — Свое слово надо держать! А ну отпустите нас! — и ногами затопала.

Совсем разошлась, еще буянить начнет, — вздохнул Ваня, — как сосед его, пьяница Коля Лабода… А Стеша откупаться тут принялась, дескать, у них клад скоро будет, подождите, де, только до Иванова дня… Вида же отвечала, что черные деньги ей ни к чему, и желтые мониста[39] — тоже, она, де, и так хороша, а вот что с них взять, она подумает… У тебя, де, молодица, белые груди еще не выросли, придется довольствоваться парой девичьих глаз, хоть и разные, де, они у тебя, как вроде и не парные, а в придачу зенки мальчика возьмет белая Вида, и еще очи лешака. А девочка, вместо того чтобы испугаться, смертельно обиделась:

— У меня такая грудь, что всякая позавидует! Не выросла, вот еще! Скажет тоже! А еще с крыльями!..

Но Златыгорка схватила тут разбушевавшуюся девицу, на плечо закинула, а Ване с лешачонком кивнула: дескать, а ну за мной!

Нет, не стали им сию минуту глазыньки выкапывать. Вновь заперли ребят в избушке–гнезде. Повалились они на плетенье и захрапели. Пьяным‑то море по колено!

А утром солнышко ранёшенько всех разбудило: прямо в круглое окошко заглядывает, дескать, я встало, и вы вставайте, дождик давно уж кончился! Встали и они. Эх, пожалели утром‑то, что не захватили со вчерашнего пира горсточку пшеницы для куколки… Авось подсказала бы кукла выход из положения!

И опять Златыгорка пришла за ними — и во двор повела. Может, отпустить хочет?! Ведь не видно нигде белой Виды…

Но поднял тут Ваня голову — и увидал ее: камнем летела крылатая женщина с поднебесья. Только что это с ее лицом? Покрылось оно перышками, вместо носа — загнутый клюв, глаза круглые, желтые и злые! Коршуном бросилась Вида на Стешу и повалила на землю — девочка, упав, скрючилась, лицо ладонями прикрыла. Глаза хочет вырвать белая Вида, понял Ваня, и выхватил топор… И вдруг голосок раздался:

— Ой, какая бабочка! До чего красивая бабочка! Да большая! Никогда таких не видела! И девчонками питается — красота! — это Кровохлебка, вчерашним ливнем политая, проснулась в котомке за Ваниными плечами.

И оставила крылатая Вида свою жертву, ударилась о землю, повернулась к Ване — а лицо‑то у ней опять женское, не птичье, только не белое, а до того красное, что цветом может посоперничать с плащом Березая! Да что такое! Неужто смутилась злая красавица?! Но от чего? Может, знакомые, — если они у нее были, — величали ее только вороной или совой, ну, или, в крайнем случае, кукушкой…

А живинка продолжает болтать:

— А ты ночная бабочка‑то или дневная?

И такая, де, и сякая, ответствует зарумянившаяся «бабочка».

И подняла Вида девочку в растерзанном платье, отряхнула, потом подошла к Ване и велела показать растение. Мальчик повиновался — вынул из заплечной котомки кастрюльку с цветком и протянул крылатой женщине. Та долго разглядывала живинку, потом сказала: впервые, де, вижу такое разумное растение! А уж Кровохлебка при такой похвале как расцвела! И Ваня тогда тихо сказал:

— Возьмите цветок себе!

Глаза крылатой Виды заблестели, она опять зарделась, но от подарка не отказалась. А Кровохлебка завопила, ура, дескать, я у чудесной бабочки буду жить!..

И крикнула тут белая Вида во всю голову, что отныне она для этой девочки и для этого мальчика, а также для лешачонка — помайчима[40]!!! А, дескать, в свидетели она берет Старую Планину, да красное солнышко, да буйный ветер!

«Помайчима — это что ж такое?» — шепнула Ване не совсем еще пришедшая в себя Степанида Дымова. Ваня подумал–подумал и сказал: «Видать, названая мама…» Девочка оторопела, да и сам он оторопел от своих слов…

— А вот вам и посестрима[41], — указала крылатая женщина на Златыгорку, которая стояла с полным ведром у колодца, а на плечах у нее щебетали две птички: утренняя и ночная.

Часть вторая

ЗМЕЙ

Глава 1. Посестрима

В жизни путешественников мало что изменилось: жили они по–прежнему в плетеной избушке на дубу, только теперь их не запирали, гулять могли, где хотели. Помайчима с посестримой обитали в таком же гнезде, на могучем соседнем дереве. Златыгорка сетовала, что мать никак терем не достроит, уж сколь времени не могут въехать в хорошее жилище, и указывала на башню из костей. Крылатая Вида частенько куда‑то улетала, но, к счастью, возвращалась без «строительного материала»…

Кормили ребят всё той же белоярой пшеничкой, только не моченой в вине: мальчик с девочкой упросили помайчиму с посестримой выдавать им сухой паек, который запивали колодезной водицей. Женщины очень удивились, но возражать не стали, дело, де, ваше… Жаль, смолоть пшеничку было не на чем, когда Ваня поинтересовался у Златыгорки, нет ли где‑нибудь в округе мельницы, девушка только плечами пожала.

— А есть ли тут деревни, города? — спрашивала девочка. Златыгорка кивала, кажется, де, есть.

— А где? — в ответ опять пожатье плеч.

И не долго гостевали они у Виды со Златыгоркой, пора было отправляться в путь, ведь надо было как‑то выбираться из этого «Другого леса». Ноги лешачонка для этого явно не годились, уж Ваня заглядывал–заглядывал, не покажется ли в лешачьих промежностях выход отсюда… тщетно. Попасть обратно в больницу никому, понятно, не хотелось, впрочем, они шибко надеялись, что боевики там уже не хозяйничают, времени‑то прошло немало. Лешак всегда был при них, ежели выход откроется, уж они не упустят момента! А вдруг это случится не скоро?! А вдруг существует другой путь домой, а они тут будут сидеть, ждать у моря погоды?.. Одним словом, взвесив все за и против, ребята с лешачонком пустились в путь дорогу. Да не одни — ас посестримой!

Златыгорка отпросилась у матери, дескать, пусти меня, мати, людей посмотреть, себя показать, может, де, удастся крылышки отрастить, не всё же гусеницей по земле ползать… Белая Вида тяжко вздохнула — но отпустила.

Ваня пошел с Кровохлебкой прощаться — она теперь во дворе росла, под защитой страшного забора, за который ни один козел не сунется — ни дикий, ни домашний! Живинка уронила три капли росы на руку мальчика и шепнула:

— Прощай, Ваня. А всё ж таки опасайся этой белены! Ты понимаешь, про кого я?.. Ох, доведет она тебя до погибели!.. Ведь один ты теперь остаешься, без моего пригляда… Будь внимателен, следи за ней в оба глаза, которые у тебя целые остались только благодаря мне… А ежели всё ж таки вернешься домой, так передавай привет Василисе Гордеевне.

— Чего это она тебе нашептывала? — спросила подозрительно десантница, когда мальчик вернулся к двуногим. Ваня пожал плечами, так, дескать, ничего… Стеша в дорогу надела свои фиолетовые лосины, героическую майку с ухарем–мотоциклистом да медноцветную куртешку. А разодранное клювом помайчимы платьишко залатала и в рюкзак сложила.

Получив благословение крылатой Виды, путники углубились в лес. Помайчима, нахохлившись и опустив до земли крылья, осталась сидеть на воротах.

Златыгорка шла вожатой и повела всех к скопищу черных камней, один из которых сильно походил на кулак. Постучавшись три раза, посестрима что‑то шепнула — и кулачище откатился, подмяв пару ольховых кусточков. А там, где прежде стоял каменюка, обнаружился люк, похожий на канализационный, только с ручкой. Златыгорка взялась за кольцо — и открылся ход в подземелье: каменные ступеньки вели книзу.

В пещере кучей были навалены доспехи, лежало всякое оружие: мечи, луки, булавы, копья, щиты, дротики, секиры, пращи и вовсе не виданное и не слыханное вооружение. Посестрима велела выбирать оружие и доспехи по себе.

— Зачем это? — удивилась Степанида Дымова. — С кем мы будем воевать?

Златыгорка отвечала, что, может, и ни с кем, а может, и придется вступить в битву, никто ведь не знает, кто в дороге‑то повстречается, так надо, де, быть готовыми ко всему.

Ваня, восхищенный, подбежал к оружейным запасам, но быстро запал его прошел — все мечи оказались неподъемными, да и остальное оружие тоже, в конце концов остановился на кинжале в резных ножнах темного серебра. По лезвию ножа вились странные змейки с длинными утиными носами.

А девочка первым делом к доспехам ринулась, но тоже вынуждена была отступить: железные рубахи да сапоги были не по ее размеру. Разве вот только сетчатый панцирный жилетик примерить, надела под куртку — вроде ничего сидит, хотя тоже весит ох немало! А голубой свой берет на медный шлем десантница менять не стала! И осталась в кроссовках.

Потом перебежали: девочка — к оружию, а мальчик — к доспехам, едва лбами не треснулись. Ваня звонкую кольчужку отрыл, сыромятные сапожки надел, ношеные, но очень удобные, ремень кожаный с заклепками, к которому кинжал прикрепил, а на лоб островерхий шлем надвинул. Стеша же лук по себе нашла, висел он в сторонке, вместе с колчаном со стрелами, Ваня‑то его не заметил, а девочке лук открылся.

Лешак к гвозденью не подходил, зато поднял хорошую дубину — и вертел ею с такой скоростью, что вокруг него ветер завивался.

А как глянули ребята на Златыгорку — так и онемели: посестрима‑то наряжена была в кожаные порты, такой же жилет, сапожища по самое никуда, на голове завесистая шапка, спереди лица не видать, сзади — шеи, на руках — заклепистые рукавицы по локоть, ну а на плечах, как всегда, — певчие птички. И впору ей оказался блестящий меч, длиной чуть не с материнское крыло, лук девушка за спину повесила, а сама помахивала вертким шестопером…

Снарядились — и повела их Златыгорка на горное пастбище, где пасся табунок. Велела каждому свистнуть, какой, де, конь на свист прибежит, — тот, де, и ваш! Березай свистнул, — весь табун уши прижал, — и примчался на его зов белоснежный конь, посестрима сказала, что это, де, Крышегор. Десантница свистнула в три пальца — отозвался вороной конь, которого звали Вихрегон. Ваня принялся насвистывать мелодию из «Генералов песчаных карьеров», и, едва перебирая ногами, направился к ним пло–охонький жеребеночек. Вот так всегда! Заморыша кликали Буркой.

А когда Златыгорка засвистала лихим посвистом — на свист ее не конь явился, а громадный олень из чащи выскочил! Яблочко, де, его зовут. А рога‑то у Яблочка такие, что за ними спрятаться можно, ровно за настоящей яблоней!

Кони‑то не простые оказались, так понеслись, только держись да успевай пригибаться — чтоб мощными сучьями голову не своротило, а хлесткими веточками глаз не выбило. Десантница одной рукой в повод вцепилась, а другой — в берет, как бы не унесло… А Яблочко–олень впереди!

Потом смотрит мальчик: из конских ушей дым повалил, как вроде печку внутри затопили… Да, и горячими стали бока его Бурки, вокруг холодный ветер ярится, а на лошади, что на печке — тепленько. И из прочих конских голов дымок пошел, хорошо, комаров да слепней отгонять таким манером!..

А уж когда хвост Стешиного коня трубой завился, а из зада головешки посыпались — Ваня и вовсе рот раскрыл, а закрыл только через десяток верст. Приглядываться стал к передним лошадям, назад оборачиваться: да, и Крышегор, и Стешин Вихрегон, и его коник время от времени какали головешками… Вот ведь! Как бы пожара не учинили, лес не сожгли, — потому что головни‑то вовсю дымились…

И темнать стало. Тогда путники спешились и расположились на лесной опушке на ночлег. Но прежде костер разожгли, правда, не головешками, а спичками. У Вани в котомке оказался запасец. Проснувшись рано утром, Ваня увидел высоко в синем небе запятую - жаворонка и услышал славную утреннюю песнь. И пала птица из облака — прямиком на крутое плечо Златыгорки.

Посестрима спрашивает жаворленочка, ну, что, дескать, увидал сверху‑то? А тот отвечает по–своему. — Ого! — гуторит девушка. — Вот, значит, как! — И переводит ребятам, дескать, город приметил жаворонок, поедем, де, туда али двинемся в другую сторону? Степанида Дымова, которая тут же глазки приоткрыла, синий продрала, а янтарный еще нет, закричала, конечно, де, в город поедем! В какую еще другую сторону?! Посестрима на Ваню смотрит с вопросом, дескать, а ты как думаешь, побратимушко? Ваня согласился с девочкой: да, поедем, де, в город!

И скоро спустились всадники с высоких гор, покрытых частым лесом, вокруг теперь — чистое поле, никакие деревья путь не застят. Можно рядом скакать, даже Ванин Бурка не отстает.

А город пока не показывается, знать, высокенько взлетал жаворленочек, откуда далёко видать. И стал мальчик выспрашивать у посестримы, как она научилась понимать птичий язык. Златыгорка только плечиками пожимала, на которых сидело по пташке. Потом улыбнулась умильно и говорит, давай, дескать, и тебя, побратимушко, научу понимать птичий говор. Ваня обрадовался, закивал согласно. Девушка‑то рядом ехала, стремя в стремя, открой, говорит, рот… Ваня и открыл. Златыгорка наклонилась к нему — и плюнула на язык! Мальчик чуть не подавился чужой слюной. — Ты чего–о?! — кричит. Десантнице‑то Ваня такое бы сказал! А посестриме постеснялся. Но ужасно было неприятно. А Златыгорка хохочет во всю глотку, потом говорит: — Теперь ты! — и свой рот раскрыла. — Что — я? — не понял Ваня. — Плюй! — гуторит девушка, и широко рот‑то раззявила. Мальчик головой замотал, а посестрима настаивает, плюй — да и только! Ваня и плюнул! И попал — всегда метко плеваться умел, куда задумает — туда и попадет! Но на этом плевки не закончились. Златыгорка еще раз харкнула в гортань ему, а Ваня ей, и по третьему разу сделали посестрима с побратимом так же. И вот, после третьего‑то разу, когда мальчик удачно наплевал девушке в рот, — услышал он вдруг тоненький голосок, который пропищал:

— Ну вот, еще одни уши объявилися! Теперь надо улетать с плеч долой, чтоб поговорить на спокое, без под–слушки!

Это жаворонок выпевал!.. А соловей отвечал ему:

— Да, коршун побери, вот незадача!

Глава 2. Городок

И оказалось, что знание птичьего языка радости приносит мало. Вот скачут всадники, а над ними вороньё летит и меж собой перекаркивается, глядите, де, какое хорошее мясо едет.

Тут соловей, сидящий на Златыгоркином плечике, начинает снизу задираться:

— Ах вы, черные канальи! Чтоб у вас все перья повылазили! Стервы степные! Чего сгрудились, летите себе дальше! Сейчас скажу хозяйке, как тетиву‑то натянет, будете знать, коршун вас побери!

— Так она тебя и послушалась! — каркают из‑под тучи. — У нее стрелы‑то, небось, все наперечет! Станет она на нас тратиться!

Соловей же ответствует:

— А чего ж не станет — станет, стрелка‑то к ней воротится, да не одна, а с черной падалью!

Начинается перебранка, в которую и жаворонок вставляет свое словцо, и начинается такой птичий базар — что уж совсем ничего понять невозможно, даже смекающим по–птичьи. Ваня только уши зажимал от птичьего гвалта, а посестриме хоть бы хны! Посмеивалась в рукавицу. Конечно, ей‑то что — она ведь привычная!

Степанида Дымова, видевшая, каким способом научаешься птичьему языку, наотрез отказалась плевки в себя принимать — так что из всей компании только Ване, Златыгорке да жаворонку с соловьем пришлось выслушивать неприличную воронью брань.

Так вот и ехали. Местность шла холмистая, деревьев, кроме редких скоплений ольхи, почитай, что и не имелось, поэтому ехать можно было и по бездорожью.

И вот на закате солнца за очередным холмом открылся взгорок, на вершине которого показался огороженный бревенчатыми стенами город. Вскачь миновали золотое поле пшеницы, взлетели на бугор — и приблизились к зубчатым стенам, вкруг которых шел глубокий ров, а на дне ярился поток. Мост был поднят. Самшитовые ворота заперты. На створках извивался медный змей, который кусал собственный хвост. В глазу, обращенном к зрителю, горело семь рубиновых зрачков.

Златыгорка скричала громовым голосом, пускают, нет, в городок мирных путников?! Из привратной башни никто не выглянул, ничего не ответил, но мост стал со скрипом опускаться на заржавевших цепях — и рухнул к копытам Яблочка–оленя. Он первым и ступил на бревнышки, за ним Крышегор метнулся, которого Березай подгонял — видать, больно хотелось лешачонку круглые лесины лошадиными копытами опробовать. А уж Стеша с Ваней тронулись следом. Бревна моста были все черные, прогнившие, того ведь гляди проломятся! Кое‑как мостик миновали. Мальчик шепнул девочке, дескать, а может, объехать надо было городок–от?

Но уже распахнулись створки ворот — так что змей раздвоился — и четыре всадника въехали внутрь. Только разве ж это город? Ваня с любопытством озирался по сторонам: городок был не так чтоб велик и состоял из покосившихся бревенчатых строений, стоявших близко к крепостным стенам, так что посредине оказалась заросшая травой и кустарником овальная площадь. Кое–где крыши проломились, балки обрушились, бревна попадали, но главное — дома почему‑то не имели ни окон, ни дверей. Впрочем, крохотные отверстия под самой крышей всё‑таки были; с тыльной стороны зданий обнаружились, в конце концов, и дверные проемы… Но людей нигде не было: ни на улицах, ни внутри строений. Зря посестрима сторожко[42] натягивала тугую тетиву: никто их здесь не караулил. Только знакомые вороны расположились по кровлям крыш, как у себя дома, и поносили незваных гостей на чем свет стоит — но Ваня сделал вид, что ни словечка не понимает.

Всадники молча переглядывались и плечами пожимали, дескать, что это за городок такой?.. Почему пустует?

Прямо перед ними, на том конце площади, высилось самое большое здание, на высоченном фундаменте и с лесенкой, прилепившейся с торца. Окон опять‑таки не было — во всяком случае с этой стороны. Когда всадники объехали строение, то увидали, что зубчатая стена идет метрах в трех от него. Правда, заглянуть за нее не удалось, даже сидя на лошади, — слишком высокая. Ваня обернулся на дом… И кивнул на него Стеше.

Ох и странный это был домишко!.. Ваня, во всяком случае, никогда таких не видел. Цокольное основание из вертикальных лесин раза в три выше самого дома, построенного из горизонтально сложенных бревнышек. В доме три окошка, закрытых ставенками, крыша над которыми изогнулась волнами, над каждым окном — по волне. Но самым удивительным было то, что в цоколе имелись круглые отверстия, Ваня насчитал двенадцать дыр, в которые вполне могла протиснуться могучая посестрима: пять в ряд, под ними еще пять и две дыры по бокам.

Стеша сказала мальчику, а пошли, де, в дом! Раз тут нет никого, то давай, де, мы поживем хоть сколь-нибудь.

— Я весь зад себе отбила, не могу больше ехать!.. — стонала девочка. — А там, может, и кровати есть, поспим, как люди. Мечтаю на мягком растянуться, всё за это отдам… Ну, или почти всё…

И, недолго думая, Степанида Дымова направила коня на ту сторону, где приметила лесенку. Ваня — за ней. Златыгорка крикнула было, что надо бы пустить птичек вперед, пускай, де, они всё поразведают… Но Стеша уже лезла по трухлявой лестнице: дескать, не надо ей указывать, она сама разведчица! Ваня спешился — и за ней.

Вошел в темноту, попривык после света и увидел — пусто тут. А Стеша из второй горенки орет:

— Ой, тут кровать есть! Да какая! Ванька, иди посмотри!

Мальчик вошел в соседнее помещение и увидал: кроватка и вправду знатная, широкая, чуть не во всю комнату, на черных лапах, да дерево‑то позолоченное, хоть позолота и пообсыпалась! Только постель не очень свежая, плесенью от нее несет… Но Степанида Дымова и такой лежанке, видать, шибко была рада — плюхнулась на кровать, руки–ноги раскинула… И тут… Ваня пикнуть не успел, как случилось неладное: кровать сделала кувырок, стала кверху ножками, пол под нею разверзся — и Стеша с воплем ухнула куда‑то вниз. А коварная кроватка, как ни в чем не бывало, перевернулась — и опять стала на место, в ожидании следующего лежебоки… Но Ваня ложиться на нее не стал, бросился на пол и кулаками заколотил:

— Стеша, ты где? Стеша, ты живая? Отвечай же…

Ухо к половице приложил: слушает. Но ничего не услышал. Помалкивает десантница. Под кровать полез — щелки в полу были, видать, что подполье внизу, но вот как туда попасть?! Прочно тут всё. Мальчик метнулся тогда к двери, посестриму стал звать:

— Златыгорка, да Златыгорка же!

Хотел с лестницы спуститься — а той и нет! Девушка, видать, стала следом за ними подниматься, а гнилая лесенка тонный вес не выдержала — сидит посестрима на земле, ушибленные бока потирает. А лешак лестничную досочку–перекладину поднял и уминает, да нахваливает еще: вкусно, де!

Верхние‑то ступени кое‑как сохранились, а нижние все, как одна, обрушились — и лесенка в воздухе повисла, да еще повело ее куда‑то набок. А сверху‑то не соскочишь, всё равно что с третьего этажа прыгать! Ваня кое‑как объяснил девушке, что случилось. Ищи, дескать, дверцу в цокольный этаж. А сам стал верхние помещения обследовать, должен же быть ход в нижнюю часть?! Но ничего не нашел.

Златыгорка, обойдя дом кругом, тоже не отыскала дверцы — кроме двенадцати дыр, никаких ходов внутрь цоколя не вело. Тогда посестрима отправила в дыры своих пташек–разведчиц. А Ваня распахнул ставни и высунулся наружу — послушать, чего птички гуторят. И мельком увидел то, что за крепостной стеной делалось: вдали текла речка, за которую солнце сползало, за рекой — лес, и у водотечи, на этой стороне, в ограде,кучно стояли дома. И людей увидел мальчик, маленькими они казались сверху‑то, и какой‑то человечек пальцем указывал на него другому человечку… Впрочем, может, показалось ему: Ванины глаза почти и не видели того, что перед ними, потому что весь он обратился в слух — изо всех сил вслушивался в гугнивые птичьи речи. А жаворонок с соловьем чивиликали из нижнего помещения:

— Ой, какая тут вонища! Ой, я сейчас в обморок упаду и копыта отброшу!

— Откуда у тебя копыта‑то, ты что — Вихрегон? Али, может, помесь Крышегора с Яблочком? Хотя тут вправду пованиват…

Ваня не выдержал и заорал, чуть не вывалившись из окошка:

— Вы Стешу, Стешу ищите, чего расчирикались!

— А ты вообще молчи, подумаешь — понимальщик какой нашелся! — ответствовал соловей.

— Ничего ей не сделалось, — подхватил жаворлёночек, — лежит вся целенькая, только клювом в землю сунулась…

Ваня в отчаянии заметался по комнате: хоть бы веревку какую, чтоб по ней в дыру спуститься, но как назло — нет ничего! И тут увидел он какой‑то рычаг в супротивной окнам стене, нажал на него — и услыхал скрежет. Выглянул в дверной проем — и обомлел: фасадная стена цоколя, та, что к городским воротам была обращена и дырок не имела, поднялась на цепях горизонтально земле. Ваня перескочил с уцелевшей лестничной площадки на образовавшийся навес — как только не сорвался! Подбежал к краю, лег и, свесившись, постарался увидеть, что внизу: там, в вонючем подвале, посреди какого‑то кратера, лицом в землю лежала бедная десантница!

Лешачонок же едва успел отскочить, когда нижний этаж козырьком обзаводился, и теперь сидел на Крышегоре, замерев, с недоеденной перекладиной в руке… Ваня заорал ему — беги, де, в подвал, выноси скорей Стешу! И правда! Дух снизу шел такой, что в глазах темнело! Березай, не слезая с коня, въехал внутрь, соскочил на землю и, схватив девочку на руки, вытащил на закатное солнышко. Тут и посестрима подоспела, и птахи, ворча, выпорхнули наружу и уселись по местам: одна на левое плечо Златыгорки, другая — на правое.

Ваня вынужден был сверху наблюдать, как приходила девочка в себя. Эх, нашатырного спирту нет! Но вот разные глазки открылись, огляделась Стеша и первым делом увидела Ваню, сидящего на навесе, руку приподняла и помахала ему.

— Воняет! — гуторит. И на резвые ножки вскочила!

— Ты целая? — Ваня ей кричит. — Переломов нет? — Хотя и так видать, что косточки выдюжили, не сломались.

— Да целая, целая… — Степанида Дымова отвечает.

— Может, ты от вони в обморок‑то упала?! Может, там какой‑нибудь газ ядовитый в этом подвале?

Девочка плечами подернула и крикнула, слезай, де, уж оттуда, чего ты там расселся! Тут лешак бревно, валявшееся у зубчатой стены, принес и к навесу, где Ваня маялся, подставил, сполз мальчик по лесине и оказался на земле.

Опустились сумерки — и путники, посовещавшись, решили уходить из зловредного городка, пока еще какая-нибудь неприятность не случилась, лучше уж в чистом поле ночевать, чем в таком‑то месте!

Тем же путем, каким въехали в город, всадники выбрались из него, да и других‑то ворот в негостеприимном городке не оказалось.

И только миновали мост (который тут же за их спинами поднялся), спускаться стали с горы, как из зарослей выскочили вооруженные люди, и малёхонько их было — человек так сто, не больше.

Златыгорка мигом меч из ножен выдернула, Березай замахал дубиной пуще, чем когда‑либо, даже грива у Крышегора дыбом встала и завилась, как после перманента, Ваня назад оглянулся — а не вернуться ли им в городок да не запереться ли там крепко–накрепко… А Стеша, как раз накануне появления засады закурившая сигарету, — видать, сказалось волнение после приключения с вёрткой кроваткой, — выпустила дым и, не вынимая курительного средства изо рта, стала насаживать стрелку на свой лук…

И тут случилось неладное: сотня вооруженных людей, в двести глаз уставившись на десантницу, побросала грозное оружие — и десяток с горы побежал, десяток на колени попадал, а остальные так ведь и замерли с раскрытыми ртами и вытаращенными глазами. Потом кто‑то крикнул: «Змиуланка!» И все, кто не сбежал, подхватили: «Змиуланка, Змиуланка», — кто шептал, кто говорил, кто кричал. Ваня со Стешей переглядывались, ничего понять не могли.

Тут из толпы выступил седовласый старик в длинной рубахе, с посохом, из навершия которого высовывался раздвоенный язык, низко поклонился чужеземцам и пригласил в деревню. Погостите, де, у нас, дорогая Змиуланка, а также ейные товарищи, милости, де, просим к нам…

Путники, хоть и не могли объяснить резкую перемену, случившуюся с нападавшими, решили принять приглашение. «Может, хоть поедим по–человечески», — шепнула Ване Степанида Дымова, в очередной раз выдыхая дым. Потом бросила сигарету под копыта коня — и всадники, в сопровождении волшебным образом укрощенных воинов, отправились в деревню, которую Ваня приметил сверху, из городища.

Глава 3. Деревня

На узкой дороге, проложенной посреди пшеничного поля, — колоски‑то вышиной будут по брюхо коню, а зернышки‑то величиной с длинный ноготь десантницы, — их встречали. На этот раз женщины. Видать, десяток сбежавших воинов успели выслать навстречу «Змиуланке» своих, — а может чужих, — люб.

Из нарядной толпы вышла девушка в прошитой золотыми нитками рубахе, в пестрядинном[43] сарафане с серебряными пуговками величиной с кулак, в рогатом головном уборе, украшенном скатным жемчугом. Девушка была очень хороша, но путники на нее и не поглядели: на убрусе красавица несла хлеб, и такой шел от него дух, что всадники, да и копытные под ними — все вместе втянули упоительный запах и долго держали в себе. Правда, каравай был странный — не круглый, не прямоугольный, а в виде какого‑то сложившего крылышки животного, да еще и с гребешком. Девушка поклонилась и кивнула на хлеб, отведайте, де…

Златыгорка отчего‑то застыдилась и за ребят спряталась, с Березая и спросу не было, он хлебушек за еду не держал, Ваня стал выталкивать вперед десантницу, поскольку весь этот сыр–бор явно разгорелся из‑за того, что девочку приняли за какую‑то Змиуланку — вот Стеше и пришлось спешиться и выйти вперед. Женщины в длиннополых одеждах, увидав, как обряжена девочка, так наземь и сели: особенно поразили всех ее ноги, затянутые в фиолетовые лосины… Девушка с хлебом‑то едва его не выронила…

И отворотила десантница ломоть, так отворотила! Но сунулся к Стеше Вихрегон, коснулся мягкими губами щеки — пришлось и коньку уделить от вкусного ломтя. Тут из женской толпы вывернулась махочкая морщинистая старушка с курносым лицом и затрясла расписной глиняной солонкой, солонка — тут уж ошибиться нельзя было — изображала многоглавого змея. Старушонка подскочила к девочке — и давай сыпать солью из глиняных хоботов.

Вторым Ваня подошел к караваю, отломил хлебную голову с гребнем. Хлебушек был мяконький, ноздреватый, с поджаристой коричневой корочкой — нет, такого‑то хлебца он в жизни не едал, до того вкусным показался! Мальчик тоже поделился хлебцем со своим коньком, который зафыркал от удовольствия — так что ветерком, идущим из конских ноздрей, мальчику чуб вздыбило.

И тут вдруг Березай слетел с хребта своего Крышегора — бросился к хлебу и отломил кусище, дескать, что это такое, все кони ели, а мой нет?!

Посестрима, никогда, видать, не едавшая хлебца, нагнулась к караваю и долго нюхала. «Кусай, вкусно!» — Стеша ее подбадривает. Златыгорка откусила, пожевала — и даже зажмурилась. А курносая старушка каждый кусок крепко сдабривала сольцой.

Седовласый старик с посохом вышел вперед и, кивнув на старушку, сказал, что жить им суждено у нее, у бабушки Торопы… Та завздыхала, да делать нечего, повела чужан в свою избу.

Далеко идти не пришлось: домишко старухи оказался крайним, стоял он за оградой, которой обнесена была Деревня. Правда, не сразу до избушки, манящей сладким ночлегом, добрались, путь им преградило стадо коров, поднявшее столбы мучнистой пыли, куда ни сунься — всюду рога. Кони‑то взбрыкивать стали, но утянулось стадо в распахнутые ворота, за которыми виднелась узкая башня, — и лошадки успокоились…

За стадом, пощелкивая длинным бичом, шагал босой пастушонок, мальчошка лет так двенадцати, одежонка — заплата на заплате. Старушка спросила, слушаются ли пастуха коровы–те? Тот кивнул, дескать, ничего, справляюсь. — Вот и ладно, — закивала бабушка Торопа и укорила: — Сопли‑то хоть бы подтер, Смеян, до земли ведь висят! — Мальчишка зажал одну ноздрю — и дунул, пульнув соплей в пыль, потом таким же образом с другой ноздрей поступил, и ходко двинулся за стадом. Бабушка вздохнула и зашептала, дескать, прежде за гусями ходил пастушонок, а теперь, вишь, к коровкам приставили…

Во дворе залаяла собака, злющая–презлющая: дом‑то окнами в поле смотрит, и в охране нуждается особой.

— Хорта[44] Забоем зовут, — представила охранника бабушка. А тот на чужаков так кидался, чуть цепь не рвал. И тут Березай с криком: «Ялчук, Ялчук мой!» — подбежал к собаке, чуть с лап не сшиб пса.

— Да не Ярчук это, Забой, ты же слышал! — закричала Стеша. — Отойди, еще укусит!

Но хорт только что на животе не ползал перед лешачонком, хвостом по ногам колотил, облизал всего. Березаю пес волка напомнил, а кого лешак хорту напоминал, осталось невыясненным. Березай и спать собрался в будке нового знакомца, еле отговорили, дескать, собаке самой места мало, так ты еще тут… Лешачонок со вздохом отправился вместе со всеми в избу.

И вот еще и не стемнело, а Стешина мечта уж исполнилась: спала она на мяконьком, правда, не на золоченой кроватке, а на полатях, широких и низких, где рядом с ней вповалку дрыхли и Златыгорка, и Ваня, и лешак. Бабушка Торопа легла отдельно от чужан.

Утром старушка, видать, получившая свое прозванье за торопливый нрав, поторопилась накормить чужеземцев — кого чем: ребят со Златыгоркой — ячменной кашей, птичек — пшеничкой, лошадей с оленцом — овсом, ну, а Березай успел уже сбегать на речку, где раздобыл пару гнилых коряг, и теперь усердно хрустел деревяшками. Бабушка Торопа, сидя на крылечке рядом с лешачонком, только руками всплескивала. Добрый лешак, видя, что старуха прямо в рот ему заглядывает, вздохнул и протянул ей всё, что осталось от второй коряги. Та взяла корягу, понюхала, даже попробовала откусить, но, поняв, что пища не по ее зубам, — с сожалением протянула обратно. Березай обрадованно схватил остатки завтрака — и поскорее схрумкал.

Ваня со Стешей, наблюдавшие из мутного окошечка, так и прыснули.

Усевшись на верхней ступеньке крыльца, ребята принялись выспрашивать у старушки, почему пустует город. Лешачонок указал на него пальцем с длинным когтем, — и девочка тут же оговорила его, дескать, пальцем показывать нехорошо. Городок был отлично виден с бабушкиного крыльца: и зубчатый забор, бегущий по верху скалы, и дом с двенадцатью черными дырами.

Бабушка Торопа удивленно посмотрела на чужан и, пожав хрупкими плечиками, сказала, что в Змеегорске могут жить только змеи, вот как она, и старушка кивнула на Степаниду Дымову. С тех пор, как улетел их гадгосподарь и не вернулся, пустует городок…

— Какой такой гад–господарь? — удивились ребята.

— Горишняк, змейко наш, защитник, — гуторила старуха. — Он ведь, сердешный, в Змеегорске‑то жил, — ткнула старуха пальцем в город. (Стеша, конечно, не решилась оговорить ее, как малого лешачонка.) — Двенадцать глав имел, — продолжала с гордостью Торопа. Ребята переглянулись: — Во заливает… — одними губами шепнул Ваня. — Стеша в ответ шепнула: — А у нас в учебнике написано, что иногда телята рождаются с двумя головами… — Так то две–е… — Где две — там и двенадцать! — почти вслух сказала спорщица. А бабушка Торопа, нахмурившись на шептунов, продолжала:

— Сейчас уж таких змеев не бывает… Ну, там три головки, али семь, али одна, — посмотрела старуха осуждающе на Стешину голову. — Но чтоб двенадцать… таких больше нет! А сколь дыму Горишняк выпускал — от одного дыму можно было преставиться! А сколь огня! Летит за врагом — и огнем, огнем по пяткам‑то! Всех наш господарь побеждал, — продолжала хвастать бабушка. — За ним мы жили как за каменной стеной! А сейчас, ежели что, мужикам самим придется воевать, а они ведь не воины — оратаи[45]… Да и разве возможно человеку со змеем сравняться? Змеи‑то куды раньше нашего на землю пришли, это всем известно, мы‑то уж так, последыши… Да–а, — вздыхая, продолжала старушка, — плохие времена настали: того и жди, какие‑нибудь недруги придут да всех порешат… Али, того хлеще, чужой змей прилетит да девок зачнет таскать… Тяжко, ох как тяжко жить без гада-господаря!.. Мне‑то повезло еще: я его застала, своими глазками видела! — бабушка указала на свои зрачки. — Девчонушкой была, когда он полетел на бой с чужим змеем да и не воротился… Ждали его, ждали — нет, не дождались! Но и чужой гад ведь не зорил нас, оба, видать, сгинули в злой битве…

Ваня со Стешей, слушая бабушкины байки, продолжали недоверчиво переглядываться, но тут мальчик бросил взгляд на городок, на двенадцать дыр в стене — а что если это окошки, откуда выглядывали двенадцать змеиных голов?! На каждую голову — по окну… Не зря ведь дырки‑то в стене проверчены… Лежал, небось, гад–господарь в нижнем помещении — и следил оттуда за Деревней…

Небось, им всё цокольное помещение и провоняло, до сих пор змеиный дух не выветрился! И только хотел Ваня спросить, имел ли змей запашок, как десантница опередила его и спросила про вертящуюся кровать… Дескать, если этот ваш Горишняк был такой хороший, то как можно объяснить наличие страшной кроватки?! Старушка опять удивилась и сказала, что ведь кушать‑то всем надо, и змеям тоже… Конечно, в основном, гад–господарь дикими зверями обедал, но, если вдруг деревенские чужаков ловили, тогда, конечно, клали их на тую кроватку… А куда ж их еще девать?!

Но тут вернулась Златыгорка, которая ходила поглядеть на знатные пшеничные поля, и позвала всех прогуляться. Ваня живо–два вскочил, потому что ему приелся разговор о змеях, да и Стеша хотела поглядеть на Деревню, которая скрывалась за высоким забором. Бабушка Торопа отправилась вместе с чужанами. Березай же категорически отказался: — Неть — и всё тут! Ничего интересного в Деревне, по лешачьему мнению, не было. Он предпочел остаться с хортом, положил руку псу на загривок, и оба сидели, растянув рты до ушей: улыбались.

Когда широкие ворота открылись, ребята ступили на пыльную площадь, на том конце которой и возвышалась каменная башня! При том, что все остальные строения в Деревне оказались деревянными. Бревенчатые дома были похожи на бараки и стояли не ровной улицей, а вкривь и вкось. Бабушка Торопа, одна–одинёшенька живущая на выселках, с завистью говорила: живут, де, в хоромах семейно, а в семьях‑то человек по сорок!

При виде чужеземцев белоголовые ребятёшки повыскакивали из длинных домов и, держась на безопасном расстоянии, двинулись следом. Среди ребятни возник спор, дескать, сейчас Змиуланка будет в настоящую змею оборачиваться или погодит немного… Одни говорили так, другие эдак. Многие уверяли, что змея вот–вот клубы дыма зачнет пускать!.. Ваня со Стешей переглянулись: ну и ну!

— Много у тебя сигарет‑то осталось? — шепотом поинтересовался мальчик. — Надымить, ежели что, сможешь?

— Да есть пока, — с усмешечкой отвечала девочка. Взрослое население вело себя более сдержанно: оно только прилипло ко всем окошкам в домах и ко всякой щели в заборах.

— Конечно, не каждый ведь день встречаешь Змиуланку, — поторопилась объяснить любопытство деревенского люда бабушка Торопа. — Да и прочие очень будут интересные личности, — продолжала старушонка, — что Красный Древожор, — указала бабушка в сторону своего дома, где остался лешак, — что Мохната Кочка, — ткнула Торопа в Златыгорку, ну, а про Ваню старушка ничего не сказала, только мазнула взглядом, видать, он ей показался слишком обыкновенным. Вообще было видно, что бабушка Торопа, с одной стороны, гордится тем, что идет с таковскими, но, с другой, несколько опасается — неизвестно, чем в конце концов может обернуться для нее близкое знакомство с чужаками.

Башня, сложенная из толстых бутовых глыб, всё надвигалась, и Ваня поинтересовался, что это, дескать, за сооружение такое и для чего оно? Бабушка Торопа зашикала на него, но горячим шепотом и с большой готовностью поведала следующее…

В башне, де, второй уж год сидит взаперти дочь старого Колыбана, да они его видели — седой, матерый старинушка. У Колыбана самые большие пшеничные поля, у Колыбана — семья больше всех, а у семьи — лучший дом, а в доме лучшее убранство, да. И у Колыбана — самая красивая дочь… была, до недавнего времени. Сейчас‑то Соколина уж не встает, говорят. Уж и к окошечку не подходит, а прежде‑то видели ее снизу, сидела в энтой башенке — бело–желтая, как козье молоко!

Стеша спросила:

— Что же она совершила, почему ее в башне заперли?

Старушка отвечала, что ничего не совершила, да вот другой должон совершить… Дескать, когда Соколина народилась, пришла наречница[46] и нарекла, что в шестнадцать лет родит девица заугольника, который погубит деда. Вот потому‑то и заперли красавицу!

— А кто это — заугольник? — заинтересовался Ваня.

Бабушка Торопа тяжко вздохнула: дескать, известно кто — безмужний робенок, за первым попавшимся углом зачатый. Срок пройдет, семнадцать исполнится — тогда, дескать, и выпустят девицу, да и недолго уж осталось ждать‑то. Но пока — ни–ни! И ходу в эту башню нет никому из мужеского полу.

— Ой, а я знаю: ее надо замуж отдать! — воскликнула Степанида Дымова. — Хоть и рано, конечно, в шестнадцать‑то лет, ей бы еще учиться и учиться, да делать нечего. Тогда она родит не заугольника, а законного наследника! И нареченное — не исполнится!

— Отдавали — не пошла! — вздохнула старушка. — Уперлась — и ни в какую! А какие женихи к девке сватались: и свои, и чужие! Поток, кузнецов подмастерье, — чем плох парень? Или Пленко — мельников сын, тоже не лыком шит! Нет — и всё тут! Кто только ни сватался — всем отказала! Старой Колыбан–от и грозил, и подмазывал — ничем не взял! Тогда уж, конечно, пришлось запереть ее, а иначе как? Пострадает ведь дед от ейного заугольничка! Но только вот незадача: совсем плоха, сказывают, нынче Соколина, может, и не дотянет до семнадцати‑то годков — помрет, вот и не исполнится нареченное…

Тут на дороге появилась процессия, во главе которой шел — легок на помине — старый Колыбан, в руке посох, с которым старик, видать, не расставался, седые волосья подвязаны ремешком.

— А кругом — его родичи, — успела шепнуть бабушка Торопа, — только ребятёшек дома оставили.

Родичей — и за минусом малых ребят — собралось достаточно, чтоб запрудить площадь перед башней.

Колыбан остановился, низко поклонился Стеше, та — смутившись, поклонилась в ответ — и сказал, что они, де, конечно, уже знают про его беду… И зорко глянул на Торопу, а потом кивнул на башню. Степанида Дымова покивала в ответ, знаем, де. Старик продолжал: так вот он и просит госпожу Змиуланку и ее родных али друзей, — уж не знает он, кто они, — помочь ему… Известно, что змеи способны на всё — и погубить, и, наоборот, на ноги поставить…

— Вот я и прошу: вылечите мою дочь! — с твердостью закончил старик.

Увидев, что Стеша машет и головой, и рукой отрицательно, Колыбан нахмурил кустистые брови, стукнул посохом в землю и провещал, что в случае удачи щедро наградит Змиуланку и ее друзей, у него, де, есть и злато, и серебро… Только бы удалось лечение‑то… Других, де, постигла неудача…

— А где они — эти другие? — шепотом спросил Ваня у бабушки Торопы. Та крепко зажмурилась в ответ — дескать, не глядят больше на белый свет.

— Ну а ежели чужане откажутся… — Старик пронзительно глянул на девочку и сказал, что ночью Змиуланка так ведь и не показала своего истинного лица. (Бабушка Торопа при этих словах тяжко вздохнула, а Ваня вспомнил, что пару раз просыпался оттого, что хозяйка бродила во тьме, небось, на Стешу заглядывала…)

Мальчик с девочкой переглянулись и наперебой стали говорить: Ваня — про свежий воздух, которого лишена заключенная, десантница — про гиподинамию, но старика было не пронять. Он стоял на своем, просил вылечить дочь, не выпуская ее из столба, видать, по–прежнему опасался появления на свет погубителя–заугольничка.

Между тем Златыгорка, пока суть да дело, запустила кверху соловья, который проник в полуоткрытое окошечко высокой башни, посидел, склонив головку, на каменном выступе, а теперь слетел на плечо хозяйки. Посестрима дернула Ваню за рукав, дескать, послушай‑ка… И мальчик, сквозь бубнеж Колыбана, — который говорил, дескать, мы вынуждены были увести ваших коней с оленцом на свои конюшни, поскольку старой Торопе трудно прокормить их, — и возгласы Стеши, услыхал:

— Больная‑то она больная, — гуторил укоризненно соловей, — да дело свое знает! Лежит в своем гнездышке и щебечет: когда, де, уж наступит ночь, когда мой милый снова придет ко мне… Любовь — коршун ее подери!

— Вот это да! — воскликнул Ваня невпопад людским речам, а потом вышел вперед и сказал старому Колыбану, что они попробуют вылечить Соколину.

— Ты что! — вцепилась в него Стеша. Но мальчик выдрался из рук десантницы — он, де, знает, что делает. Обрадованный старик спросил, когда Змиуланка пойдет в башню, чтоб осмотреть больную… Ваня отвечал — позже, де, а сам по–прежнему отмахивался от наседавшей девчонки. Старичина помедлил, оглядел чужан одного за другим, кивнул, развернулся и ушел, толпа родичей двинулась следом — и площадь вмиг опустела.

Тогда мальчик отвел обозленную Степаниду Дымову в сторонку, подальше от навостренных ушей бабушки Торопы, и рассказал про то, что услыхал наверху соловушка. Дескать, надо только выследить, кто это повадился ходить к девушке, а потом выдать за нарушителя замуж — вот и вся недолга! Как Стеша и предлагала… Соколину выпустят из башни — и на воле она мигом выздоровеет!.. А ежели заугольничек, а вернее, столпничек уже завелся в утробе девушки, то всё равно родиться‑то ему придется самым законным образом… И все будут довольны!

Десантнице ничего не оставалось, как одобрить план.

Глава 4. В карауле

Смерив башню взглядом, Стеша указала на щели между каменьями, на плющ, кое–где оплетший сооружение, вполне, де, по стенке можно взобраться на верхотуру‑то…

— Что ж, а это мысль! — согласился Ваня. — Вот мы ночью этого альпиниста и накроем…

— Ты слыхал, — шепотом продолжала десантница, — они коней наших и оленя увели к себе — небось, боятся, что мы тайком уедем отсюда! Теперь мы вроде как в плену у них…

— Ничего, вот дело сделаем — и отправимся… Да и нам ведь всё одно — что ехать, что тут торчать…

А бабушка Торопа, подхваченная под ручку Златыгоркой, и так и сяк пыталась выдраться, чтоб услышать, о чем шушукаются чужаки, но девушка держала ее крепко-накрепко, наконец старушка была отпущена — и стрелой полетела к ребятам. Подбежала — а они уж смолкли, и не нашла бабушка ничего лучшего, как сказать: дальше, де, пойдемте… А Деревня уж кончилась, вышли в пролом общей ограды — и оказались на обрывистом берегу речки.

— Это — Кума?! — с надеждой воскликнула Степанида Дымова. Но оказалось, что водотечина зовется по–другому.

Бабушка Торопа указала по излучине реки книзу по теченью на безоконное строеньице с пристройкой, дескать, это кузня и жилье Кузнецовы. Из кузницы выскочил здоровенный кудреватый детина в кожаном фартуке, подбежал к воде, поплескал в разгоряченное лицо — и обратно в кузню.

— Вот, вот — это Поток‑то и есть, — загоношилась старушка, — сватался к Соколине, да получил от ворот поворот. С детства на нее заглядывался, уж такой был заморыш! А гляди–ко — какой справный парень вышел! Спасибо Чуриле–кузнецу, пригрел сироту у себя, мастерству обучил. У кузнеца где‑то и свое дите есть, да вот гдекося, неведомо… Чурила‑то в свое время тоже ох и хорош парень был! — продолжала старушка. — Что в длину, что в ширину — одинаковый. Все девки на него заглядывались, а ему — вот такую подавай, чтоб родни было поменьше, а лучше вовсе сироту. Сам‑то кузнец тоже не шибко чтоб родней богат, как я же, — вздохнула бабушка Торопа. — Вот и пошел по свету искать невесту по себе. И нашел — девка: обсмеешься! С лица‑то пригожая, а за спиной — горб с собачью будку! И только что на руках ее не носил! Да только…

— А это что такое? — попытался Ваня прервать словоохотливую старушку, указывая вверх по течению на запруду с мельницей.

Бабушка Торопа живо объяснила неучу про меленку. Дескать, время молоть пшеничку‑то еще не пришло, дак во–он он, Пленко–от Мельников, еще один Соколинин ухажер, на лодчонке кудай‑то подался, небось, рыбарить. Один сын у мельника‑то, вся надежда на него, но ничего парень — справный, а вон и домишко их, аккурат у запруды…

Ваня поглядел на Мельникова сына, который тоже повернул заросшее черной бородой лицо в их сторону, даже грести перестал… Стеша губёшки поджала, подозревая, что на нее бородатый таращится. Ну, как же — живая Змиуланка выставила себя на показ на обрыве…

С виду и Пленко был богатырь хоть куда, может, это он к Соколине‑то и лазает, — думал свое Ваня, — а может, и белоголовый кузнецов подмастерье. Или еще кто — глядишь, ночью всё разъяснится…

Было решено идти в ночной караул вместе с посестримой, а лешака оставить дома, поскольку шепотом лешачонок говорить не умеет и, заголосив в неподходящий момент, может нечаянно их выдать. Спрятаться караульщики надумали под небольшой деревянной сценой, стоящей неподалеку от башни — самое подходящее укрытие, да и другого‑то на голой площади не имелось. Ребята решили: если застигнут нарушителя на месте преступления, — входящим ли в дверь, или лезущим по стене, — тут же бежать за подмогой к Колыбану. А могучая Златыгорка, — которая должна была оставаться на стрёме, — не даст прохиндею улизнуть.

Только вот как незаметно выйти на волю — чтоб бабушка Торопа, явно приставленная шпионить за ними, не увидала, а хорт не поднял лай?! Стеша предложила оставить лешака на улице рядом с хотом, авось Забой тогда не станет тявкать…

Так и сделали. В глухую полночь ребята с посестримой выбрались из дому — старушка, кажется, не слыхала — хорошо, что спала она не на общих полатях, а на печной лежанке… Проскользнув мимо будки, — лешачонок спал на земле, загородив могучим телом будочную дыру, — ребята услыхали глухое ворчанье пса, но этим дело и ограничилось. Мигом выскользнули со двора. Златыгорка выпустила из долгих рукавов своих птичек. Помятые птахи тоже поворчали для порядка — и вспорхнули по местам: на левое да правое плечо хозяйки.

Обойдя башню кругом и не заметив ничего подозрительного, караульщики подошли к сцене, на нее вели три ступеньки, бока со всех сторон были зашиты досками, только в одном месте дощечек не хватало, наверно, ребятишки, играя в прятки, проломили. Протиснулись по очереди в дыру, под сценой места, чтобы уместиться, вполне хватало. Устроились — и стали ждать. У них‑то свои ведь прятки!.. Спохватились: а вдруг этот гад уж внутри?! Заслали соловейку наверх. И тот, вернувшись, пропел, всё, де, спокойно, почивает, де, Соколина одна — и устроился над ними, на дощатой сцене рядом с жаворленочком.

Время тянулось медленно, и земля к ночи остыла, бр–р, холодно! Ребята под бока к Златыгорке подкатились, та обняла их, а так‑то еще хуже — глаза стали слипаться. Как бы не проворонить альпиниста, или кто он там есть!

Тут Ване приспичило, пришлось выползать наружу. Понадеявшись, что не взбредет ходоку в этот самый неподходящий момент явиться, мальчик отбежал подальше, чтоб бабам не слыхать было журчанья‑то. А когда вернулся, сунулся под сцену, глядь, а там — сонное царство. Стал расталкивать посестриму — та храпит и просыпаться не желает, Стешу стал трясти — тот же результат… Да что это такое! И тут первые петухи заголосили. Высунулся наружу — вроде тихо всё, нет никого, глянул: а и птахи на сцене задрыхли. Мальчик дуть на них принялся — перья все вздыбились, а им хоть бы хны, головки под крылья сунули и спят! Вот ведь незадача! Ваня уколол тогда десантницу булавкой — девочка промычала что‑то во сне, но не проснулась! Это что‑то не ладно, — решил тогда мальчик, выскочил из‑под сцены, подкрался к двери башни: нет, железная дверца заперта, всё в порядке. Голову задрал — и по стене никто не лезет. Ага, это с этой стороны, а с других‑то сторон… Ваня решил обойти башню кругом, держась возле самой кладки. Три шажка сделал — и увидал… Кто‑то под окошечком стоит! Малорослый кто‑то… Справлюсь, решил Ваня, и ни секунды не раздумывая, бросился на стоящего — и свалил с ног…

— Ага, гад, попался!

А гад стонет да причитает по–женски, глядь, а это — бабушка Торопа на земельке валяется.

— А вы что тут делаете? — отскочил Ваня — и увидел, что в сторону откатился какой‑то предмет, обронила его старуха при падении. Бабушка живо на ножки вскочила и бросилась к потере, но Ваня опередил ее, поднял: камень, что ли…

— Это что такое? — Ваня строго спрашивает, поглядел: а у бабушки из кармана конец веревки свисает, и догадался: каким‑то образом с помощью вервия она хотела передать камень Соколине. Но зачем? А та повздыхала, повздыхала — да вынуждена была отвечать, это, де, камень–оберег, чтоб никто не мог девушку нарушить.

Ваня подержал камень на вытянутой руке — здоровый оберег‑то, с голову младенца будет, таким и убить можно…

А бабушка Торопа частит, только, де, старому базыке Колыбану не говори, гостенёк, а то, де, не сдобровать мне, поплачусь за доброе‑то дело, больно ведь крут старик, разбираться не станет, выгонит из Деревни — да и вся недолга, тогда придется бабушке пропадать… Ване жаль стало старуху, обещался молчать, а бабушка тут заторопилась, дескать, клятву дай: чтоб мне дороги домой не найти, ежели я выдам бабушку Торопу, — мальчик и поклянись…

— Ну, тогда я пойду, — старушка‑то говорит, и поволоклась с камнем своим обратно несолоно хлебавши.

А Ваня к сцене вернулся, залез под нее — и опять принялся будить караульщиц, но ничего у него не вышло, так и пришлось самому сторожить до рассвета: но никто больше к башне не явился. А под утро проснулись десантница с посестримой — и понять ничего не могут, как это они всё проспали!

Отоспавшись, — полдня прокемарил, — стал Ваня думать, и многое ему показалось подозрительным… Чего это Торопа Колыбана испугалась: ежели камень–оберег для того, чтобы заугольник не появился — старик только спасибо бы сказал… И потом — давно надо было оберег‑то передать: сразу, как Соколину в башню посадили, а не сейчас, когда вон уж сколько времени прошло… Или… или прознала старуха про альпиниста, дескать, именно теперь понадобится девушке оберег… Да, но почему так быстро сдалась Торопа, так и не передала ведь камушек‑то! Ох, что‑то тут не так! И еще: очень уж крепко уснули подруги его, да вместе с птичками… Как будто мертвой рукой их обвели…

Ваня улучил момент, и когда Торопа во дворе возилась, рассказал всё, что случилось ночью, своим. Мальчик рассудил, что клятва его только Колыбана касается. Десантница согласилась, что всё это очень подозрительно. Стали рыться в мешках да ларях, искать камешек–оберег, чтоб рассмотреть его как следует. Но не нашли — заховала бабушка камень так, что не откопаешь… Зато в сундуке, замок которого Стеша открыла заветной заколкой, увидели они среди всякого барахла — мертвую руку!

Десантница воскликнула, сундук мертвеца, де, это! А Ваня тут вспомнил, что на уроках Василиса Гордеевна про мертвую руку говорила, — небось, это рука казненного злодея!.. (У этой‑то костлявой ручки на мизинный палец еще и перстень был нацеплен с рубином…) Так и есть, использовала, значит, бабушка Торопа кости мертвяка, обвела караульщиков мертвой рукой — вот они и задрыхли! Хорошо, что он отлучился в этот момент, не попал под мановение руки, потому и не заснул.

— А что это за мертвая рука? — с опаской глядя на то, как посестрима достает кости из сундука, спрашивала девочка. Ваня передал всё, что знал про то, как рука действует. А Златыгорка сказала, что как раз бы им с матерью сгодилась мертвая ручка‑то, для дверного, де, запора в тереме… Но всё ж таки решили не трогать жуткую руку — положили на место. Подумали: надо только быть начеку, чтоб вновь не воспользовалась бабушка сонным средством — нынешнюю‑то ночь опять ведь решено было идти в караул!

Прокрались мимо пустующей будки, — хорт на этот раз расположился в ногах Березая, — но и леший, и зверь оба спали крепко, и не выдали своим шумом полуночников. Вот только неизвестно, спит ли бабушка Торопа… Ваня пытался у ней днем порасспрашивать, дескать, а зачем вы оберег‑то не передали Соколине, али этой ночью пойдете?.. Но старушонка отнекнулась, передумала, де…

На этот раз, чтоб не застали их врасплох, решили разделиться: Златыгорка забралась под сцену, а ребята спрятались за колодезным срубом, стоявшим позади башни, не ахти какое, конечно, укрытие, тем более что в эту ночь полная луна на небо выкатилась, но что делать… Зато две‑то стороны разом не успеет обвести мертвой рукой зловредная старушонка, ежели опять придет под башенные стены. И понадеялись еще, что нарушитель с задов, со стороны обрывистого берега, не пойдет к башне, ведь именно тут они и укрылись в тени сруба‑то…

Долгонько на темную башню глядели — даже глаза устали: никто по ней не лез… И тут Степанида Дымова зашептала:

— А может, и нет никакого любимого у Соколины? Может, врут всё Златыгоркины птички?.. А мы тут, как дураки, сидим вторую ночь… Ведь только с птичьих слов нам это известно. А почему мы должны им верить?!

И вдруг Ване на плечо жаворонок слетел — и зачивиликал:

— Ваня, поспешите к башне‑то, охальник уж внутри!

— Как! — Ваня воскликнул. — Не может быть! — И Стеше кивнул: — Слышишь!

— Ничего я не слышу, — досадливо сказала девочка.

— А–а, — махнул мальчик рукой, он совсем забыл, что десантница не понимает пернатого языка.

А птичка уж к хозяйке полетела на доклад, щебеча на лету:

— Некогда мне разговоры с тобой разговаривать, соловей там один на часах‑то стоит.

Мальчик Стешу потянул за собой, тут и предупрежденная посестрима из укрытия выбралась, у башенных стен встретились. Толкнулись - дверь в башню оказалась запертой! Что за наваждение! И по стене никто ведь не лез… Или всё‑таки лез? Может, проглядели?!

А птички на верхотуре, у открытого окошечка, сидят и докладывают:

— Да он тут не один, их тут, кажись, трое! — соловей‑то выщелкивает.

Ваня с посестримой переглянулись — что это значит?! Златыгорка по–птичьи снизу спрашивает, как это, дескать, трое?

— Да ты до трех и не досчитаешь, — Ваня шепотом ворчит. А соловей услыхал как‑то — на Ванину голову спланировал и принялся считать: — Раз, — потом Златыгорке на мягкую шапку: — Два, — а после таким же макаром на Стешин голубой берет: — Три. Что съел? Не уме–ею!..

— Умеешь! — удивился мальчик.

— Что делать‑то будем? — Ваня с посестримой перешептываются. А Степанида Дымова только глаза с одного на другого переводит, ей‑то неведомо, что там еще птички наплели. Перевел ей тогда Ваня птичьи известия на человечий язык. Попыталась десантница замок в башенной двери отомкнуть своей заколкой — но ничего у нее на этот раз не вышло.

— Видать, заговоренный запор‑то, — откликнулся Ваня.

И совместно решили: пускай птички сидят на карнизе и слушают, про что эти четверо разговор ведут, и слово в слово передают на землю. А уж, исходя из услышанного, решили действовать: прохиндеям‑то деваться отсюда некуда, а, ежели что, до Колыбанова дома — ходу два шага…

И соловей тут пропел:

— Люба моя, позволь мне испить твоей соленой кровушки…

Ваня как раз корочку хлебную жевал, поперхнулся, дернулся, чтоб за помощью бежать, — но посестрима его за рукав схватила, дескать, погоди, еще послушаем…

Жаворонок за Соколину отвечает:

— У меня уж вся грудь высохла, все соки ты из меня высосал…

— Но ты ведь любишь меня, сама говорила, — соловей заливается. — А ежели любишь, то всё для милого‑то делаешь, разве ж не так?..

— Я и умереть готова, лишь бы тебе было хорошо, — поет жаворонок за девушку. — Сокол ты мой ясный… Что — сокол? Этого только не хватало…

Златыгорка снизу пальцем грозит и ругается по-птичьи, дескать, без отсебятины, пожалуйста… А Ваня никак не поймет, где же остальная компания, судя по всему, беседуют только двое…

— Скоро срок исполнится — выпустят тебя, и не захочешь ты меня видеть… — тосковал соловушка. — Отдадут тебя взамуж — и всё кончится… Давай улетим к моим родичам, а прежде я тебе весь мир покажу, одену в златосеребро…

— Ты же знаешь — ты единственный, за кого я пойду, никто мне больше не нужен, — пел жаворонок. — Но бежать — не могу. Жаль мне батюшку…

— Батюшко‑то не пожалел тебя — засадил в башню! И никогда он не согласится отдать тебя мне в жены… Я ведь, по–вашему, урод…

— Нет, ты лучше, красивее, умнее всех, ты сам это знаешь!

— Трехголовый!

— Значит, втрое прекраснее и умнее! И потом: днем ведь у тебя одна головушка, сам говорил… А ночью только я буду видеть, каков ты… Головушки мои пригожие… Мне ведь всё в тебе нравится: и хвост, и крылья…

— Змей! — вскрикнули хором Ваня со Златыгоркой. А остававшаяся в неведении десантница дернула Ваню за рукав:

— Где Змей? Почему Змей?

Птички вверху замолчали.

— Куда ты смотришь шестью глазками? — наконец спросил за Соколину жаворонок.

— Нас выследили! Мне пора! Жди меня, любовь моя! — захлопал крыльями вошедший в роль соловей.

Ваня со Златыгоркой задрали головы кверху — но из окошка никто не показывался: да и мало ведь оконце‑то для Змея! Только птички по–прежнему сидели на карнизе, делая синхронный перевод.

— Где он? Где? — закричала, уже не скрываясь, Златыгорка пташкам–разведчицам. Ваня послал десантницу звать на помощь Колыбана, дескать, у Соколины в гостях какой‑то Змей, его надо изловить. А соловей теперь комментировал действия нарушителя:

— Ш–ш–ш, он ползет вниз по лестнице… Уходит… Уйдет ведь…

А жаворонок всё еще говорил за Соколину:

— Прощай, мой милый, я жду тебя, я всегда тебя буду ждать… До самой смерти! — и после паузы: — О–ё–ёй, как сегодня поют соловьи!.. Почему только соловьи?.. — заворчал жаворонок уже своими словами. — Тут и жаворонки есть. Ничего не смыслят эти бескрылые!

И тут на площади показалась толпа полуодетых людей с факелами, — видать, как вскочили с постели, так и побежали, — во главе с Колыбаном. Это Степанида Дымова привела подмогу! Старик собственноручно открыл дверь в башню. Прочесали столб снизу доверху — безрезультатно: Змея как не бывало!

Няньки да мамки в верхнем помещении окружили Соколину живым щитом, защищая девушку от любопытных мужских взоров — а мужчины совали факелы чуть не в лицо ей, так уж хотели полюбоваться красавицей. А та клялась и божилась отцу: никого, де, тут не было, не слыхала, де, я ничего и не видала никакого вашего Змея, а крепко спала, пока вы всем скопом сюда не явились и мой девичий сон не нарушили… Тут уж и Ваню обуяли сомнения: может, правда, брешут птички — они ведь Змея не видели и не слышали, только с птичьих слов решили, что он был в башне… Но — для чего пернатым врать?!

Соколина в белой рубахе с долгими, до полу, рукавами, с каштановыми косами, которые волочились за ней, как две змеи, смотрела сердито; она поднялась с постели, но едва держалась на ногах. Махнула правым рукавом на нарушителей покоя, уйдите, де, — и, побелев, повалилась на руки нянькам да мамкам.

Тут как раз во дворах петухи заорали. Колыбан грозно повернулся к тем, кто учинил ночной переполох, — Златыгорка схватилась за меч и вышла вперед, собираясь защищать побратима с посестримой… Неизвестно, чем бы дело кончилось, но тут появился гонец и сообщил, что внизу, в подвале башни, под бочками да старым хламом нашли подземный ход…

Все, кроме потерявшей сознание пленницы, нянек-мамок да старика Колыбана, бросились по крученой лесенке вниз. Но в подземелье полезли всего несколько добровольцев, другие‑то думали: кто его знает, вдруг Змей там и хоронится…

Ребята достали фонарики, тут же окрещенные «чудесными», и еще прибавившие чужанам сомнительного авторитета, и тоже полезли в темную дыру. А посестрима осталась — она не решилась покинуть своих птичек, которые ни в какую не соглашались лезть под землю, дескать, что мы — кроты али черви дождевые, путным птицам под землей делать нечего…

Лезли по щиколотку в грязной жиже. Подземный ход нашел мельников Пленко, ребята поняли это из разговоров. Впереди Вани шел Кузнецов подмастерье Поток, в руках он держал черные клещи и сокрушался, что не ему выпало найти Змеев ход. Эти‑то двое ничего, видать, не боялись, а может, отомстить хотели тому, кого предпочла Соколина.

И вот лаз вывел к реке — выше мельницы, в самом обрывистом месте. Стало понятно, почему подземный ход оставался тайным: со стороны реки из‑за густых зарослей дыры не видать, а с берега вниз по скале никто, конечно, не лазил. Другие пути‑то вели к водотече — более пологие.

Кое‑как выбрались наверх, огляделись: но никаким Змеем тут и не пахло, чистое поле вокруг, да и только… И еще: в подземном ходе тоже ведь змеиного запашка не было. Послали гонца доложить Колыбану о результатах, а сами у костра расположились, обогреться да промокшие ноги высушить.

Совместно решили, что Змей был пришлым, прилетал откудова‑то али по речке приплывал. Ваня тут и спроси про запах, дескать, вот когда они были в Змеином доме, в городище‑то — там так воняло в цокольном помещении, хоть святых выноси, а в башне и подземном ходе почему‑то не было змеиного духа… Тут Мельников сын стал ему втолковывать, дескать, Змеи бывают двух родов: одни всегда в своем виде обретаются, как Горишняк, гад-господарь, прежний защитник Деревни, а другие Змеями бывают только по ночам, с полуночи до петушьего крику, а днем кажут себя обычными людьми…

Ваня тут припомнил разговор Соколины со Змеем, переданный птичками, девушка говорила, что днем у него одна голова… Может, он из этих — полузмеев…

— Они и духа змеиного могут не иметь, а пахнут, как мы, — разъяснял Пленко.

Но Кузнецов подмастерье качал головой и говорил, что Змеи — они и есть Змеи, что ночью, что днем…

Кто‑то вспомнил, что чужанинка прибежала за помощью до петушьего крику, выходит, она по–всякому не Змиуланка! Стеша страшно обрадовалась, что обелилась в глазах этих людей.

— Я‑то ее не видал, — возразил Пленко, — но ежели кто утверждает, что видел ее до петухов девкой, что ж… — Но на том, что полузмеи только по ночам принимают змеиный вид, Мельников сын стоял крепко.

— Ладно, — сдался наконец Поток, — пусть будет по–твоему. Тебе‑то, Пленушко, как раз хорошо–о должно быть известно про змеиный нрав: ведь все мельники испокон веков состоят со змеями в сношениях. Горишняк‑то, говорят, улетая на последний бой, твоему батюшке доверил сокровище…

Пленко ухмыльнулся:

— А хоть бы и так! Тебя что — завидки берут?!

— Да плевать я хотел! — бросил Кузнецов подмастерье и воскликнул: — Смотрите‑ка — Заря–заряница, вон и Смеян стадо гонит, а мы галдим да галдим! Всё–ко: пора в Деревню возвращаться!

Но Пленко зачем‑то подозвал пастушонка к тлеющему костру и со смехом стал говорить, дескать, всё ты проспал пастушок, ведь тут ночью тако–ое было! Змей о трех головах прилетал!

Смеян зевал да в носу ковырялся.

— Отстань уж ты от него! — одернул соперника Поток и ласково кивнул пастушонку: — Иди, иди, Смеянко… А‑то коровы–те разбредутся, не соберешь…

Глава 5. Убийственная ночь

— А вдруг Змей‑то не пришлый, — говорил Ваня, — а свой, деревенский… — На обратном пути ребята постарались отстать от остальных.

— Если кто‑то из деревенских является Змеем, — подхватила десантница, — об этом должны знать его родичи. Такое не скроешь! А значит, родственников должно быть немного, может, только отец и мать… Мне кажется, если б были братья да сестры, тетки да дядьки — тайну сохранить не удалось бы…

— И еще, — предположил Ваня, — чтоб сохранить тайну — Змей должен жить в стороне ото всех…

— Мельница и кузня! — воскликнула девочка.

— Пленко или Поток?! — подхватил мальчик.

— О–ё–ёй! Ты их в башне видел до петушьего крика, вспомни?

Ваня покачал головой.

— Я только в подземелье их увидал… А петухи перед этим уж вовсю орали! А ты, когда за подмогой‑то бегала, звала, что ли, их? Как они в башне‑то оказались среди родичей Колыбана?

— Не знаю. Я к речке не бегала. Я их тоже только в подземном ходе встретила — и того, и другого!

— Ничего себе! Может, один из них там и прятался всё это время в образе Змея, а после обернулся человеком — и к остальным присоединился…

— Точно! — воскликнула десантница, но подумала подумала и головой стала качать: — Нет, не выходит… Почему же Соколина замуж за них не пошла, вернее, за одного из них, а как в башню ее засадили, так слюбилася с ним…

— Да–а, — почесал Ваня в голове и, хлопнув себя по лбу, воскликнул: — Знаю! Это Змей отомстить ей решил, дескать, ты меня в человеческом образе отвергла, так полюбишь в змеином!..

Тут ребят прервали: навстречу им спешила Златыгорка, дескать, где вы пропадаете‑то, Колыбан уж вас обыскался.

Старик встречал гостей, стоя на высоком крыльце. Бабушка Торопа сиротливо жалась в сторонке. Колыбан, сверху вниз глядя на пришлецов, сказал, спасибо, де, что спасли мою дочь от неминучей смерти… Известно, что бывает с девушками от любви Змеев — высыхают они, как травы в палящий зной. Ясно, что присушил Змейко Соколину, а то разве бы слюбилася она с ним?! И сейчас еще змеиная присушка действует, палит огнем, сушит ее изнутри. Потому и не может девушка забыть того, кто жизнь из нее высасывал. А пригласил он их, чтобы попросить о великом одолжении. — Ребята насторожились: что опять… — Все уж поняли, — продолжал старик, — что люди вы не простые, хитромудрые, ежели сумели прознать про Змея, который сколь времени посещал девушку, а никто про то и не ведал. А потому, дескать, просьба у него: разделить Соколину и Змейко! Ведь только тогда дочь его перестанет сохнуть — и он сможет наградить их, как обещался…

Ваня глянул на бабушку Торопу и вспомнил, как она, зажмурившись, показывала, что бывает с теми, кого постигнет неудача, ну и с теми, видать, кто откажется выполнить просьбу Колыбана… Правда, сейчас бабушка не жмурилась, а стояла, навострив ушки. Но он уж понял, что делать, спасибо другой бабушке — Василисе Гордеевне за науку, и кивнул согласно. Десантница только покосилась на него. А неумолимый старичина крикнул им вслед, только, дескать, разделить их надо нынешней же ночью, а то как бы поздно не было… Ваня со Стешей переглянулись — и мальчик вынужден был согласиться.

По дороге домой бабушка Торопа всё старалась вызнать, как они будут разделять полюбовников. Все молчали, на Ваню поглядывали. Мальчик сказал, на каждую, де, присушку есть отсушка. Старуха кивнула, ну ладно, дескать, ежели так… Только ведь в Деревне и свои знахари‑то есть, и травники, и облакопрогонники, известно им, как отсушки‑то делать, но ведь на Змея особые травы действуют, и особые слова, ежели их не знаешь — так и не выйдет разделить двоих люб…

— Ничего, — отвечал мальчик, — вечер утра мудренее.

И спать завалился. День с ночью у него совсем перепутались: днем спит, ночью дела решает. Да и остальные вповалку полегли рядом с ним, даже птички сели на вздымавшиеся вершины Златыгоркиных грудей и головки под крылышки засунули. Один лешачонок не спал, учил Забоя выть, как Ярчук.

Перед вечерней зорькой бабушка Торопа пробудила засонь, дескать, на закате спать — не к добру, закатитесь, как солнышко же… Ваня встал с тяжелой головой, Стеша тоже, а посестрима ничего смотрела — бодро.

Мальчик передал с бабушкой распоряжения для Колыбана на эту ночь, ежели тот хочет, чтоб они справились с заданием‑то… А сам и есть не стал, да и Стеше не дал, пойдем, де, по траву–мураву. Лешака опять не взяли — потому как Березай с хортом хотел идти: еще потопчут заветные травы–те… Златыгорка же, извиняясь, сама отказалась, дескать, пойду–ко в чистое поле, в широкое раздолье, давно что‑то лук свой не натягивала, пернатые стрелки не пускала, как бы не разучилась… И пошла в противоположную от ребят сторону. Птички, конечно, на хозяйке поехали.

— А какие тебе травы‑то нужны, а, Вань? — спрашивала десантница.

— Там увидишь, — отвечал мальчик.

— А куда мы идем?

— Не мешай ради Бога, — осердился Ваня, — и так не знаю — найду, нет ли травку‑то…

— Я только помочь хотела…

Миновали пшеничные нивы, овсы кончились, льны пошли, вот и в чистое поле вышли, в стороне остался полусгнивший Змеегорск, над которым вороньё скучилось, — только Ваня к их крикам не стал прислушиваться.

Девочка повалилась в траву, наблюдать стала за божьей коровкой, которая по стебельку ползла, к небу подвигаясь. Потом сорвала, в рот потянула, Ваня подлетел к ней — и вырвал с воплем: «Горечавка! Горечавка!» — «Чего ты орешь?» — Стеша вздохнула. — «Так я ищу, ищу ее, а ты чуть не сгрызла». И мальчик тонкую травку под свитер себе спрятал. Потом еще пижму нашел, донник отыскал. А Стеше велел фиалки вынюхивать. Она нашла, пахли–и! Но бессердечный Ваня отобрал их у девочки — и туда же, за пазуху себе спровадил, чтоб грелись подле живота‑то.

— Пошли теперь к речке, за мать–мачехой, она в сырых местах растет, — распорядился мальчик.

— Гляди–ко, стадо! — воскликнула Стеша. — А вон сопливый Смеян…

— У него хронический ринит, — сказал Ваня, большую часть своей жизни проживший в больнице средь медперсонала и лихо ставивший диагнозы. — А может, и гайморит…

Пастушок лежал под одиноким дубом, из листа лопуха шапку себе спроворил. Ребята подошли к нему. Пастушонок сел, высморкался, на рожке поиграл, Стеша похвалила. Смеян спросил, насовсем, дескать, уходите из Деревни‑то? — Не–ет, — отвечала Степанида Дымова, — мы просто травы сбираем. — А Ваня на ногу ей наступил, дескать, вот болтуша, а еще десантница!.. Когда для такого дела травы сбираешь — языком не трепли.

Время близилось к полуночи: Деревня как вымерла. Костер развели на горе, подальше от забора. Златыгорка принесла воды из колодца, уверяя, что в ней отразилось созвездие Волосожары[47]. Ваня достал чародейные травы, положил в новую сковороду, залил звездной водой, накрыл решетом… Стеша посмотрела на часы и махнула рукой, пора, де, двеннадцать часов — и мальчик поставил вещу на огонь. А потом велел девочке переобуться в желтые лапти да накинуть на голову белое полотно, десантница поворчала–поворчала, но кроссовки да берет сменила — и совсем стала похожа на девчонку из Деревни. Ей надо было помешивать вещу и время от времени причитывать: «Пойду я в поле… Навстречу мне бежит Вихорь из чистого поля со своею негодною силою, с моря на море, через леса дремучие, через горы высокие, через долы широкие; и как он бьет травы и цветы ломает и бросает, так бы Соколина–дева била–ломала и бросала Змея лютого и до себя вплоть не допущала». Стеша бормотала заговор, хотя всё это казалось ей весьма сомнительным — неужто слова эти такие сильные, что зелье подействует и Соколина разлюбит того, кто ей мил?!

Процедил Ваня зелье сквозь брошенное колесо, десантница взялась за ушки котла, зажмурила разные глазки — и мальчик повел ее к башне. Хорошо, что идти‑то недалече. Как Ваня и велел, меж собой они не разговаривали, дескать, ежели хоть словечко промолвишь — всё насмарку. Ежели сплеснешь вещу — тоже пиши пропало…

Включил мальчик фонарик — и ведет Степаниду Дымову под ручку, где какая кочка или выбоина, щипками предупреждает… И вдруг соловей слетел Ване на плечо и зачивиликал:

— Ой, убивают! Ой, Златыгорку убивают! Убьет, гад, хозяюшку нашу! Ой, на бой она снарядилася, полетели–ко скорей — может, вместе одолеете супостата!

Ваня споткнулся, чуть десантницу не уронил. — Но — ура! — не сплеснулось вещее варево! — и ни словечка не проронил, даже не охнул!

— Чего ты молчишь‑то, падаль? — выдал целую трель соловей. — Али воды в рот набрал? Али травы забудьки нажрался, язык наш понимать перестал?!

Молчит Ваня, думая про себя: панику разводит птица. Непонятно, с кем надумала сражаться посестрима, - но только не родился еще тот, кто одолеет могучую девушку. Хорошо Стеше — ничегошеньки не разумеет, чего гуторит соловей. А тот уж из себя выходит, драться изготовился — крылышками в лицо метит, того ведь гляди глаза начнет выклевывать! Ваня знаками показывает злой птахе, дескать, веща у нас в котле, вон башня — нам туда, сию минуту поднимемся наверх, спроворим дело - и бегом за тобой! Погоди, дескать, ради Бога, чуток! Нет, ничего не понимает птица, махнула разочарованно крылышком, напоследок покрыла Ваню такой отборной вороньей бранью, что у мальчика уши повяли, — и сломя голову улетела. Но из‑под тучи напоследок донеслось:

— Ежели надумаешь, стервец, так прилетай на поле, под которым Змеиный ход, тама–ко они!

А Ваня, прибавив шагу, но стараясь глядеть под ноги, чтоб опять не споткнуться, ведет слепушу… Вон и дверь в башню… Постучал три раза, пауза… три стука, пауза… а после еще раз — как договаривались. Открылась на знаки дверь — там уж их няньки да мамки встречают, светят факелами, подхватили девочку под другую руку. Ох, по лесенкам‑то тяжело с закрытыми глазами подыматься, и ступеньки‑то никак не кончаются… Как бы не грохнулась десантница да не разлила вещее варево!

Но с грехом пополам одолели крученую лестницу, поднялись на верхотуру, вошли украдкой в горенку Соколины, а девушка‑то спит, раскинулась, ничего не чует… Вынул мальчик пахучий базилик из‑за пазухи, окунул в котел, который Стеша держала, — и окропил девицу, так что та спросонок‑то заверещала! Теперь уж Степанида Дымова могла распахнуть глазки. Соколина‑то раскричалась, чего вам, дескать, тут надо, выдворять принялась из башенки…

Няньки да мамки бросились к Соколине, успокаивают, для твоего же блага, де, стараются, чужане! Ваня велел Стеше вылить вещу в бочку с колодезной водой, стоявшую наготове, помешала девочка зелье своей девственной рукой, покрыла бочку белым полотном со своей головушки — вот и всё, дальше уж не их дело. Теперь мамки да няньки искупать должны в чародейной воде Змееву полюбовницу…

Дернул Ваня десантницу за руку, побежали, де, — и помчались они вскачь по башенной лесенке, а на бегу‑то мальчик принялся пересказывать соловьиные вести.

Глава 6. Златыгорка и кузнецы

На какую уж битву отправилась посестрима — не могли ребята взять в толк. А вдруг Змей объявился, да не такой, что днем человеком бывает, — ведь уж рассвело, розовые облака восточную сторону расцветили! — а круглосуточный, навроде Горишняка?.. Не из Деревни, выходит, Змей‑то, как они было подумали, — чужой, вражий! Зоритель! Да, скорее всего, так! Кого еще могла испугаться Златыгорка? Или не посылала она соловья за помощью, а сам он полетел?!

Надо было снарядиться по–боёвому, ежели хотят они помочь посестриме, а кони‑то их у Колыбана на конном дворе! Как их оттуда вызволять?! Подумает старик, что слинять решили чужаки, — и не отдаст коней, а объясняться долго! Или же скликать всю Деревню на бой со Змеем?! А вдруг ошибаются они — и нет никакого Змея? Вначале поглядеть надо, а потом, ежели что, — бежать за подмогой!

Когда мимо Колыбанова двора проходили, Ваня, понадеявшись на авось, стал насвистывать мелодию из «Генералов песчаных карьеров» — и помогла песенка! Уж за ограду Деревни выскочили — глядь–поглядь: бежит косматенький Бурушко! Молодец, конек! Жаль только, что не оседланный.

По пути‑то забежали в избушку бабушки Торопы, где оружие с доспехами оставалось. А старуха у печи возилась, и, глядя, как снаряжаются чужане, закричала, чего, де, это случилось‑то? Тут надысь Мохната Кочка прибежала да ни с того, ни с сего спрашивать принялась, какого полу было дитё у Чурилы–кузнеца, вот то Горбушино… А потом умчалась, как вихорь, — и вернулась уж с оленцом своим рогатыим, снарядилась, всё оружие боёвое собрала, скочила на оленя — и была такова!

Ваня ничего понять не может, что тут к чему, а Степанида Дымова закричала:

— И какого полу ребенок был у кузнеца: мальчик али девочка?

— Известно кто, — жмет плечами старушка, — девка была.

— А как звали? — не унимается десантница.

— Вот, вот, — загоношилась Торопа, — и та точно так же стала спрашивать. А мне‑то откудова знать–помнить… Уж сколь времени прошло… Да что случилось‑то?

Но ребята уже во дворе были, и тут лешачонок проснулся с хортом своим, Ваня первым на Бурушку скочил, десантница за спину ему взлезла, а Березай заорал:

— И я с вами! — и дубину свою тащит. А за ним‑то Забой, спущенный с цепи, бежит.

А Бурушко уж через ворота сиганул — и мимо золотых хлебов мчится. Березай же сзади бежит–отпыхивается, почти ведь и не отстает, и черный хорт вровень с ним.

Попытался мальчик выспросить у девочки, что всё это значит, а та не объясняет, там увидишь, де. Вот ведь — решила реванш взять за то, что вечно всё последней узнаёт из‑за незнания инотварных языков!..

Подбегают к реке, к обрывистому берегу, на поле, под которым подземный ход прорыт, — но нет тут никого… Неужто опоздали! Или в другое место переместилось сражение, или соловей что‑то понапутал?..

Ваня лег на край обрыва, голову вниз свесил, а десантница, ловко цепляясь за выступы да кустики травы, к дыре спустилась, покричала: эге–ге–гей! — но из подземелья никто не отозвался… И вдруг Ване на голову кто‑то сел, встряхнулся мальчик — соловей к его ногам упал, глянул: перебиты у птаха оба крылышка… А тут и жаворлёночек объявил о себе — клюнул его прямо в нос.

— Больно ведь! — Ваня‑то кричит.

— А ей не больно было?! — орет заполошная птица. — Оборотить бы тебя червяком — склевал бы и даже не задумался! Эх ты!

— Да где Златыгорка‑то? — Ваня уж чуть не плачет. А лешачонок развеньгался:

— Посестлима моя милая, где она–ко?

И Забой вторить ему принялся — завыл, прямо как волк.

Жаворонок же слетел к лежащему на земле соловушке и запел:

— Как сражался‑то! Как налетал‑то! Птица Рух — не соловей! А вы!!!

Глянул Ваня — а и у жаворлёночка лапка подбитая! Хорт‑то подбежал, обнюхал нахохлившихся птичек — но и только! Тут Степанида Дымова вылезает из обрыва, смотрит на полудохлых пташек. — Что случилось? — орет. — Где Златыгорка?! Ванька! Спроси скорей птиц!!! Нет, наплюй мне сначала в рот — я тоже хочу знать! Скорее же!

Рот с готовностью раззявила — и Ваня, ни слова не говоря, плюнул девочке в зев, аккурат на гланды попал. Стеша чуть не поперхнулась — но выдюжила, проглотила чужую слюнку, собралась с силами — и ему ответно плюнула в рот. И сколько надо плевков приняла в себя десантница — а научившись птичьему языку, головой стала трясти, видать, разбирать стала в постороннем‑то птичьем гомоне всяки–разные слова, да всё не про то. Свои‑то птички молчком сидели.

— Что же вы! — кричит девочка. — Отвечайте, что тут произошло?!

И вдруг Бурушка, пасшийся в траве, прянул в воздух на две сажени и громкуще заржал. Глянул Ваня в ту сторону: возле старой головешки — это они костер тут жгли, когда из подземного хода‑то вылезли — лежит кожаная заклёпистая перчатка… Златыгоркина! Подбежал Ваня, глянул — может, мерещится?! Не пустая перчатка‑то… Нагнулся, чтоб поднять, — и увидал: внутри обрубленная рука… Заорал мальчик не своим голосом. Стеша подскочила, увидела — и в обморок хлопнулась, знать, в разведшколе‑то такого не показывают!.. Тут жаворонок вспорхнул в воздух — и полетел, но недалеким был его полет, опустился птах на что‑то и зовет его, мальчик побежал на птичий зов: валяется в густой траве высокий сапог посестримы, и тоже не пустой… Ой–ё–ё–ёй! Побрел, шатаясь, сам не зная куда…

Степанида Дымова в себя пришла, сидит на земле, голову в колени уткнула, слезами умывается. В сердце мальчика холод вступил. Всё, всё пропало! Зачем, зачем он не бросил эту затею с отсушкой, зачем сразу не побежал за соловушкой!

— Кто, кто это сделал?! — заорал Ваня и ногами затопал. — Убью гада!

Побежал куда‑то — да наткнулся на очередной кровавый ошметок, упал на землю — и зажмурился. А на плечо‑то ему жаворлёночек сел и гуторит в ухо:

— Поначалу‑то побегла она к Кузнецову дому — да кинула в окошко свою железисту перчатку, пробила перчатушка волоковое оконце, выбежал из двери злой кузнец со своим боёвым молотом. А она‑то стоит на горушке и оттелева его поругиват: уж ты, гадина, дескать, перегадина, ворона ты, дескать, пустоперая, пустоперая да одноокая, а ну, дескать, выходи на смертный бой, али бабы в куньей шапке испугался, де? Кузнец‑то выкрикиват, мол, тебя, что ли, мокрохвостая Мохната Кочка?! А девушка‑то взбеленилася, того пуще ругает Чурилу, дескать, поднимись–ко сюда дак получишь ведь по отяпышу[48], да прибавлю, гуторит, и по алябышу…

Ваня слушает да сквозь слезы и спрашивает:

— А что такое отяпыш и алябыш?

— Да хорошие ваши части телесные, — отвечает жаворонок, — только теперь‑то нету их у Златыгорушки…

— А за что она ругала его, что он ей сделал‑то?

— Значит, было за что! — вмешалась подошедшая незаметно Степанида Дымова, у которой тоже уши–те открылись на пернатые речи. В левой ладони держит девочка соловушку, правой прикрывает — чтоб тепло к нему шло.

А жаворлёночек продолжает:

— «Выходи, — гуторит Златыгорка, — туда‑то и туда‑то, силушки друг у друга поотведаем». Стала тут девка удалая снаряжатися, побежала на конюший двор, оленца своего с семи цепей, с семи розвязей снимает, кладет на него плотны потнички, на потнички мягки войлочки, на войлочки седёлышко, двенадцать подпруг вяжет шелковыих, да тринадцату черезхребетную. В стремена ступила, оленца стегнула, хороша была побежка сохатого, во чистом поле видно — курева стоит… Приезжает на место — поединщика нет. Стала Златыгорка шуточки шутить: в черну тучу стрелочкой постреливат, а на землю‑то стрелочку не ураниват, на обратном полете стрелочку подхватыват. Наезжает на нее Чурила–кузнец, оба вместе тут соехались, выхватали они мечи вострые, да и секлись, рубились, но не ранили они друг друга, никакого местечка не кровавили. Да вострые мечи их изломалися — и бросали тот боёвый лом на сыру землю. Да хватали палицы боёвые, колотились, дрались до восходу солнца — да боёвые палицы загорелися и распаялися. И бросали тот боёвый лом на сыру землю. Соскочили тогда оба на матушку сыру землю, отпускала Златыгорка оленя–Яблочка на все четыре стороны, говорила таково слово: «Побежи ты ноне прочь от меня, во леса беги во зеленые, и пасись там на привольюшке. Нам с Чурилой съезжаться — не родниться. Кто‑то да со смертушкой побратается, побратается–посестримится». Да отпускала еще нас с соловейкою с права плеча да с лева плеча, говорила таково слово: «Полетите вы нонь прочь от меня. Вы ищите себе хозяина поласковее…» Олень–Яблочко побежал в леса зеленые, мы‑то с соловейкою по плечам сидим. И пошли‑то поединщики на рукопашечку. Тут соловушка с права плеча соскакивал да усвистывал под сторону под летнюю, хотит позвать побратима на выручку. Подхватила Златыгорка кузнеца на косу бедру да и вызняла выше могучих плеч. Тут, по бесчестью по великому, левая ножка ее оскользилася, правая‑то подломилася, и падала Златыгорка на сыру землю, заскакивал Чурила на белы груди, да и разорвал он лату булатную, да и вытащил укладен нож, хочет пороть он груди белые да смотреть ретиво сердце. Да в плече‑то рука и застоялася. И стал кузнец тут спрашивать да выпытывать: «Ты по что меня на бой вызвала, ты по что меня ругала изругивала? Ты коей земли, да коей стороны? Тебя как, де, зовут, звеличают по отчеству». Златыгорка‑то над ним надсмеялася: «Ай ты, старая корова базыкая! Когда б я стояла на твоей белой груди, я пластала б твое сердце со печенью, не спросила бы твоего роду–племени. Да и роду‑то ты есть хвастливого, хвастливого да боязливого, только можешь болты болтать». И харкнула ему в бело личико, да в седую еще бороду. То Чуриле да за беду стало, за великую досаду показалося, ретивое‑то сердце разгорячилося, хватал он Златыгорку за желты кудри да и вызнял выше могучих плеч, да спустил он ее на сыру землю, да ступил он ей на праву ногу, да он дернул ее за леву ногу, а он надвое да ее порозорвал, да рубил он Златыгорку по мелким кускам, рассвистал он ее да по чисту полю. Воронам да на расклёванье, да серым‑де волкам да на растарзанье.

Мальчик с девочкой, выслушав песенные показания жаворлёночка, сидели с выпученными глазами. Никак понять не могли, за что так поступил с посестримой злодей-кузнец! Может, он и есть полузмей?!

— Ох! — вскрикнула тут Степанида Дымова, отняла правую ладонь, а на левой открылся соловушка — недвижимый. Ваня потрогал — холодный…

А жаворлёночек рассказал тут, как вернулся соловей без подмоги, как увидал он, что с хозяйкою сталося, налетел на супостата, стал крыльями бить, носом клевать, да Чурило‑то уцепил его, сломал оба крылышка, шмякнул о сыру землю, а у него‑то, у жаворонка, и допреж того лапка была переломанная, когда хотел он в людскую битву по птичьему неразуменью втемяшиться.

И вдруг увидели: Березай бежит, тащит что‑то — липкими желтыми кудрями завешено… Неужто…

— Нет, я больше не могу! — заревела девочка, затряслась, как осиновый лист. Лешачонок подбежал, положил им под ноги, что принес, гуторит:

— Чик! Бобо! Кловь! — но не сказал ведь, что Златыгорка мертвая — плохая.

А жаворлёночек чивиликает, молодец, де, лешак! И посылает всех искать Златыгоркино распластанное тело, дескать, чтобы до кусочка всё подобрали. И разбрелись все по полю собирать страшный урожай. Плакали да несли. Кровавыми слезами умывались. Без животных‑то ничего бы не вышло: Забой‑то выжлоком[49] оказался — гончим, охотничьим псом, найдет да несет. Жаворлёночек сверху высматривает. Бурушка в траве выглядывает. Девочке досталось выкладывать из кусков целое тело. На обрывистом берегу собирала страшны пазлы в одну картину. Не кричала, что болше‑то не может, обратилась в каменную деву, только руки свое делали. Вязали жилу с жилою, сухожилие с сухожилием, косточки складывали по своим местам. Не хватало печени, сердца, да левой руки по локоть, да правой ноги по колено. Жаворонок на дубу увидал черную печень, Ваня забрался на дерево, снял ее с сучка. К реке спустились, большие грабли взяли у мельников, стали в заводи искать, вылавливать недостающие части целого. Кунью шапочку нашли, всю намокшую. Забой–выжлок заплыл на середину водотечи, схватил сердце в зубы — и принес на берег. А руку да ногу до самого вечера искали — так и не нашли.

Вот и собрали посестриму, как сумели… Положили на правое плечо мертвого соловушку. Что теперь‑то? — смотрят вопросительно на жаворлёночка. Погодите, де, слетаю, погляжу ворон, весть пустопёрым снесу… Мальчик с девочкой переглядываются: не сошла ли птица с ума?

А они‑то ее слушались, выполняли страшное задание. А та велит им спрятаться, дескать, когда вороны рассядутся на кровавый пир, дак не провороньте — хватайте, де, воронёнка, и шею ему на сторону.

Стали ждать — да не того дождались. Из Деревни прибежала девушка, встречавшая их когда‑то с караваем, красавица Дена — Ваня видел ее на Колыбановом дворе. Руками машет, подолом трясет, вот, дескать, радость‑то!

Растерзанную увидала — и замерла.

— Чего надо? — Ваня‑то ей. Девушка смутилась, но, кося глазами на страшный предмет, передала, что ей дядя Колыбан велел. Дескать, ведь разделили вы Соколину‑то со Змеем, случилось небывалое: согласилась сестрица выйти взамуж! В день рождения, де, Соколины устроят состязания — и победителю девушка и достанется! Доскочить, дескать, надо состязальщикам до башенного окошечка да снять кольцо с ее белой ручушки. Все желающие в состязаниях‑то примут участие, и вы тоже, де, можете — кивает на Ваню с Березаем. В другое‑то время мальчик бы посмеялся: хороши из них с лешачонком женихи: одному одиннадцать, другому два года, — а сейчас не стал. — Всё, де? — Нет, — отвечает девушка, — дядя приготовил для вас награду: полный ларец золотых монет. — Всё?! — Ваня спрашивает, а девушка‑то не поняла, нет, дескать, еще ларец серебряных.

— Всё теперь? — Ваня тон повысил.

— Всё–о, — девушка‑то отвечает.

— Тогда иди!

Убежала огорченная вестница в одну сторону, а мальчик с девочкой — в другую помчались, прятаться в высокой траве. Бурушка‑то рядом пасется. А Березай с выжлоком наизготовке сидят в калиновых зарослях.

И вот прилетела стая воронов, расселась на Златыгоркином теле, как у себя дома, переругиваются меж собой, кому глаза девушки выклевывать, а жаворонок на калиновой изогнутой веточке сидит, насторожился. Вон и вороненок на девичий пупок опускается…

— Ату! — закричал Березай: хорт стремглав выскочил из кустов — и схватил вороненка поперек туловища. Остальная‑то стая успела в воздух порскнуть, крыла сверху выжлока по–вороньи. А как выбежали остальные из зарослей, тут и им досталось. Налетели вороны — пытаясь отбить вороненка. Ваня подскочил к хорту и без жалости скрутил черному птенцу шею. Вороны‑то заплакали, почто, дескать, так немилостиво загубили дитёку, что мы, дескать, вам сделали, девушка‑то всё равно ни на что ведь больше не годится… А Ваня подошел и на левое плечо Златыгоркино положил черную птицу.

И жаворлёночек тут зачивиликал, о чем тайно мечталось: летите, дескать, за живой да мертвой водой, и своего вернете на белый свет, и наших… Девочка с мальчиком переглянулись промеж собой: неужто правда?! Нет, не бывает такого…

Седой ворон прокаркал, дескать, ведь путь‑то туда нелегкий, нелегкий да неблизкий…

— Не прибедняйтесь! — ворчит жаворонок. — Чем раньше полетите, тем раньше воротитесь!

Вороны сгрудились над мертвыми, дескать, хорошенько сторожите‑то, стервятников да волков отгоняйте, а мы уж за ночь попытаемся обернуться.

— Сами знаем! — кричит тут десантница, впервые вступившая в диалог с птицами. — Летите уж… Стая, хлопая черными крыльями, взмыла в небо — и скрылась из глаз.

Сели вокруг посестримы с четырех сторон: с левой — жаворлёночек верхом на хорте, промеж ушей пса поместился, с правой — лешак, в головах — мальчик, в ногах — девочка. Как стемнело, развели костер. То блики от костра, то тень от дыма падают на страшное лицо Златыгорки — и кажется, что улыбается девушка, глаза пытается открыть… Глянут: нет, всё по–прежнему, лежит, не двигается собранная по частям.

Всю ночь сторожили посестриму, глаз не сомкнули. Вот и первый петух закукарекал в Деревне… Вдруг какой‑то шум раздался со стороны ночи: неужто волки! Вот перешел он в топот… Стадо каких‑то страшных зверей?.. Или это Змей?! Двуногие вскочили, оружие наизготовку: девочка лук натянула, мальчик кинжал свой вытащил, лешак дубину поднял. Жаворонок в воздух взмыл, хорт зубы оскалил, а Бурушка вдруг заржал тихонько… А из темноты ответное ржанье донеслось. И вот в свете костра показался всадник. Соскочил он с коня на землю, повернулся лицом — да это Поток…

Обрадовался почему‑то, стал рассказывать, я, дескать, после того, как мы по домам‑то разошлись после путешествия‑то по Змееву ходу, сразу отправился в горы хорошую руду искать, да, дескать, не проехал и половины пути, конь на левую ногу стал спотыкаться, да сердце чего‑то защемило, беду, что ли, почуяло — вот и решил вернуться… А вы чего, де, тут?.. Они стоят, молчат. А Поток, говоря‑то, всё высматривал, что там за их спинами на сырой земле лежит… Обошел стоящих — и увидел! Отшатнулся. Они‑то уж почти привыкли. Кто, де, это сделал?! Тут они ему и сказали, кто…

Не поверил. Чурило, дескать, конечно, горяч, ему и слова нельзя в перекос сказать; ему, де, Потоку‑то, с малолетства доставалось шлепков да пинков, но чтоб такое, это, дескать, надо так разозлить кузнеца! А после, узнав, что есть надежда оживить Златыгорку, предложил сковать девушке недостающие части тела, сносу, де, железным рукам–ногам не будет… Ваня согласился, а после другое ему в голову пришло, отвел подмастерье в сторону, пошептался с ним, и Стеше рассказал, чего надумал, — та одобрила и вызвалась к Колыбану сбегать с Потоком‑то. Умчались.

Уж светать стало, солнышко поднялось из‑за реки: из Деревни никто не идет, из поднебесья никто не прилетает. Еще полдня провели охраняльщики, отгоняя мух, слепней да выбирая муравьев с тела посестримы, когда с северной стороны показалась черная туча — и вот рассыпалась она на отдельных птиц–воронов, и каждая‑то в когтистых лапах держит не прутики для гнездовий, а дужки блестящих сосудов… Неужто принесли живую да мертвую воду? А Потока‑то со Стешей всё нет!.. Жаворонок кивнул Ване, дескать, задержи‑ка их, — и полетел в сторону Деревни.

Вороны с размаху опустили сосудики на землю, составили их в круг: и оказалось, что одни‑то пузырьки черным отливают, а другие — белым, и стоят через один. Но ни из которого не сплеснулась драгоценная жидкость — все были завинчены тугими крышками. Ваня со знанием дела стал спрашивать, точно ли это живая да мертвая вода? Седой ворон, ругаясь, дескать, вот невера‑то, вставил острый клюв в желобок на черной крышке, повел, повел крышечку против часовой стрелки — и открыл сосуд. Сказал насмешливо, попробуй, де. Ваня понюхал — и отшатнулся: тухлятиной несет! И пробовать не стал — ленул[50] на вороненка с оторванной головкой: приросла голова к тулову, но вороненок по–прежнему был мертв. Мертвая вода! А ворон уж отвинчивал крышку на белом сосуде, теперь вел клювом посолонь[51]. И тут на Ванино плечо опустился жаворлёночек, чивиликает, бегут, де, наши‑то, всё в порядке! Мальчик глянул под летнюю сторону и увидел две спешащие фигуры, широкую и узенькую: Поток и Стеша. А ворон уж отвинтил крышку и опять своё: попробуй, де, этой воды… Ваня осторожно поднес ведерко размером с детский кулачок к лицу — пахнуло оттуда таким чистым духом! Лизнул языком — чуть к облаку не взлетел, будто во рту‑то сады зацвели!

А тут и Кузнецов подмастерье подоспел с десантницей. Поток‑то снимает тяжелую котомку с плеч, бухает о землю и достает оттуда… серебряную левую руку по локоть да золотую правую ногу по колено… Присел перед мертвой девушкой, приладил недостающее на свои места. Лешачонок пальцем провел по серебряной руке:

— А, цаца! — гуторит.

Ваня объяснил Степаниде Дымовой, где какая вода, и принялись они водой из черных сосудов поливать рваные раны, мазать члены по разрезам, брызгать кости по расщепам. И приросли члены, соединились рваные куски, разрезанное срослось. И золотая нога да серебряная рука сошлись с местами отрыва, как тут и были с самого рождения посестримы! Только по всему телу тонкие шрамы остались на местах разрезов‑то… Может, и у вороненка шрам на шее есть — так под перьями‑то не видать…

А вороны ворчат, дескать, оживляйте скорее нашего… Долго мы будем ждать!..

Мальчик взял блистающе–белый сосуд — и брызнул оттуда с горсти на птенца. Глядь: встряхнулся вороненок — и полетел к своим.

А мальчик‑то с девочкой уж остальные белые крышки отвинчивают да, набрав в рот живой воды, дружно брызгают на лежащую. Как вроде утюгом собрались гладить сильно помятую одежду… На лицо брызжут, на руки — на каждый перст: от большого до мизинного, на грудь, на живот, на ноги — на каждый пальчик. Перевернули да с другой стороны брызгают — на затылок, спину, алябыш, ноги. А потом растирать принялись, мазать и втирать сверху, снизу, в середине — всю растерли… Нет, не дышит посестрима, ничего не говорит им, не хватает в девке жизни…

Что делать? Глядят вопросительно на жаворлёночка, а тот уж грозить принялся вслед улетавшей черной стае, дескать, неужто обманули лукавые птицы, порченую воду подсунули в остальных‑то сосудах… Для своего, де, дали хорошую, живую воду, а для наших… И тут вдруг скрутило девушку — дугой выгнуло, как от падучей, уж било ее о сыру землю, колотило ее, колебало ее. Кашляла она, харкала она, рвала черной кровью — и в конце концов упала без сознания.

Очнулась — порозовевшая, веки дрогнули, глаза лазоревые открылись, поглядела Златыгорка с земли на стоящих вокруг нее и заплакала, зачем, дескать, меня сюда вернули! Я так, де, хорошо спала! Такие, де, лучезарные сны видела! Вот ведь неблагодарная!

А жаворонок тут заворчал, она, де, хорошо спала, ей, де, хорошо там было, а каково нам приходилось?! Нет уж, ожила, дак живи, и всё тут! И стал Ваню под локоть головкой толкать, дескать, про соловья‑то забыли!.. Соловушка от Златыгоркиных метаний на травку рухнул да лежал в стороне. Ваня заглянул во все белые сосуды — неужто ничего не осталось?! А тут десантница достает из кармана целое ведерко, не открытое, — заначила, молодец!

Девочка и оживила соловушку — вылила воду на серое тельце не жалеючи. Тот лежал–лежал — и вдруг сердечко‑то затрепыхалось, поднял птах головку и спрашивает: — По какому, де, случаю мы тут собрались? — Видать, у пташек‑то возвращение к жизни легче проходит… Да и жаворонку лапку поправили — капнув на место перелома остатками воды из черного сосуда.

А Березай гуторит:

— Посестлима холошая, посестлима живая!

А потом:

— Соловейко холоший, соловейко живой!

Тут Златыгорка заметила Потока — и стесняться стала своего живого тела, но, увидав серебряную руку да золотую ногу, обо всем забыла, закричала: а это, де, что у меня такое? Сидит — пытается оторвать драгоценные члены‑то. Кузнец с ухмылкой отвечает: а это, де, моя работа. Ну, а материал, де, ваш: золото да серебро Колыбаново, которым наградил он вас за то, что разделили Соколину со Змеем.

Девушка пальцами серебряными пошевелила, кистью потрясла, ножкой притопнула — всё действует. Засмеялась. После под лопатками себя поскребла и стала оглядываться вокруг: чем бы прикрыться‑то, а кроме куньей шапочки — больше и нечем. Шапочкой и прикрыла, что смогла. Вот ведь — совсем об одежде‑то не подумали! А Поток тут стаскивает с себя посконную рубаху — и подает девушке. Златыгорка мигом ее на себя натянула, а кунью шапку на голову — желтые кудри–те всё ведь еще в крови… Вскочила на резвые ножки, — а правая‑то, золотая ножка, еще резвее оказалась левой, — и отправились всем кагалом в Деревню. Верные птички расселись по своим местам, лешачонок идет, за руку посестримы держится, Кузнецов подмастерье — справа шагает, чтоб поддержать в случае чего ожившую, мальчик с девочкой с боков пристроились, впереди хорт бежит, сзади конёк попрыгивает…

Из груди‑то песня рвалась — Ваня и запел, я начал, де, жизнь в трущобах городских, и добрых, де, слов я не слыхал… Кто знал — подхватил.

Глава 7. Ловушка

Когда как следует выспались, — Ваня‑то дрых без просыпу целые сутки, — стали думать, что делать дальше. Решено было до дня состязаний, когда Соколину наконец выдадут замуж, оставаться в Деревне, а там видно будет… Про Змея порешили так: или он вправду был залетный, или это Мельников Пленко, но уж никак не Поток… После того как Кузнецов подмастерье выковал для посестримы новые конечности, подозревать его вот как не хотелось! Ну а то, что Чурила никакой не полузмей, а обычный человек, опять же Поток их и уверил. Ваня поспрошал девочку, как же, де, Кузнецов подмастерье умудрился сковать драгоценные части тела для Златыгорки без ведома Чурилы?! Ведь, небось, злой кузнец не одобрил бы! Стеша отвечала, что пусто было в кузне, да и в домовой пристройке тоже.

И на другой день, и на третий кузнец не объявился… Исчез бесследно.

Ребята мечтали, что негодяя (пускай он и не Змей) сыщут и посадят в тюрьму — хотя, кроме башни‑то, засадить его было некуда, а башня была покамесь занята. Да и участкового в Деревне что‑то не наблюдалось… Поток же, узнав предысторию поединка, и вовсе уверял, что кузнец только защищался, дескать, вынудила его девушка к таким действиям! Степанида Дымова перестала после этого с подмастерьем разговаривать. Самое странное, что и Златыгорка поддерживала его, дескать, да, сама я напросилася… Стеша высказывала предположение, что Чурила кинулся в реку да и утоп… Но Поток говорил, не такой, де, это человек, в реку кидаться не будет, да и с чего бы…

Он остался за кузнеца, а в подмастерья взял Златыгорку. Как‑то само собой это вышло. Посестрима‑то после передряги, которая с ней приключилась, стала сама не своя, говорит–говорит, посреди фразы замолкнет — и стоит с раскрытым ртом, хоть соловей с жаворонком залетай туда, хоть вся воронья стая! Или идет–идет — да остановится: станет в небо пялиться или травинку немудрящую разглядывать, а пуще всего полюбила на воду глядеть. Спустится к реке — и сидит смотрит, как вода течет. Час сидит, два сидит, руку свою серебряную окунет в течение — вода струится, пузырьки мелькают, мальки в руку тычутся… Вот Поток‑то и стал ее делом занимать — дескать, когда молотом‑то помашешь целый день, дак вся блажь пройдет! В самом деле, Златыгорка стала понемногу приходить в себя. Правда, птичкам в кузнице не очень нравилось. Соловей‑то ворчал, того, де, гляди, крылышки себе подпалишь, все перья сожжешь, станешь, де, голокожим, как бескрылые двуногие. А жаворлёночек жаловался на взмахи молота, не убережешься, де, ежели, — так и расшибет в блин! Поэтому во время ковки птахи сидели на кровле кузни — дожидались, когда Златыгорка домой пойдет.

А посестрима взяла вскоре новую привычку: не на водотечину глядеть, а на лицо Потока… Что уж она там увидала — непонятно. Красная от постоянной близости к огню морда детины казалась ребятам ничем не примечательной. Поднимет, скажем, Златыгорка клещами поковку с горна да и засмотрится на кузнеца — того ведь гляди уронит раскаленное докрасна лезвие будущего меча себе на ногу, одна‑то нога золотая, ей ничего не сделается, а другая‑то — простая ведь…

И могучая Златыгорка стала стесняться того, что похожа на лоскутную куклу, старалась прикрывать те места, на которых остались шрамы. Уж какая жара стояла в кузне, а девушка на шею шарф наматывала… Перед сном всякий раз поворачивалась к Стеше толстой спиной, спрашивала, нет ли там чего… Девочка, вздыхая, отвечала: новых, де, шрамов не прибавилось, но и старые, де, не исчезли.

— Влюбилась наша посестрима, — говорила Степанида Дымова, — а Поток‑то Соколину любит, вот что теперь делать?! А тут еще шрамы эти! Вот бы вывести их как‑нибудь! Помнится, вы там, у нас… говорили с Василисой Гордеевной про траву попутник, которая шрамы сводит, может, поищешь? Для Соколины‑то нашел травы, какие надо, чтоб разделить ее со Змеем, а для посестримы не стараешься… Ладно, присушку не хочешь делать, чтоб полюбил ее Поток, так давай попутник поищем…

— Да не знаю я, как он выглядит! — сердился Ваня.

Ребята шли по‑за Деревней, собирая чернику. Не в первый уж раз обсуждали они эту тему. Девочке очень хотелось устроить счастье посестримы, а Ваня, испытавший действие присушки на собственной шкуре, уверял, что приворот — дело очень опасное, не известно, чем обернется, как для той, так и для другой стороны… Ну а шрамы… Что шрамы?! Златыгорка что без них была хороша, что с ними, да и Потоку‑то наплевать на них, ежели полюбит кузнец — дак на шрамы‑то и не поглядит. Но девочка настаивала на своем. Дескать, мало, что ли, перенесла посестрима, ей сейчас только несчастной любви не хватает! А шрамы, де, лишают девушку уверенности в себе, а без уверенности кто ж ее полюбит… Ваня только глаза таращил, удивляясь таким рассуждениям.

Тут они увидели пастушонка, стадо мирно паслось, а Смеян полеживал по своей привычке на травке да в рожок наигрывал. Издали еще стал спрашивать, опять, де, что ли, травы ищете, кого‑то разделить хотите, дак ведь вроде уж разделили Соколину‑то со Змеем? Стеша и ляпнула, что думала, попутник, де, мы ищем, и не затем вовсе! А Смеян тут и говорит, знаю, де, я эту траву! Все наши знают. Хотите, сыщу вам ее? Стеша закивала, конечно, де, хотим, как не хотим! Некоторые‑то вот никак не могут ее найти — ни там, ни тут, ни на одном пути попутник им не попадается! Ваня хмыкнул. А Смеян, пощелкивая бичом, погнал свое стадо дальше, оглянулся и крикнул, ждите, де, обязательно добуду попутник!

— Да–да, — закивал досадливо Ваня, а после Стеше: — Жди, после дождичка в четверг получишь траву свою. Ребята принесли полно лукошко ягод, бабушка похвалила их и принялась рассказывать, что кто‑то, де, повадился потравы делать на пшеничных полях, топчет, ломает пашеничку да зерна–те лущит… Да не у кого‑нибудь, а у самого Колыбана! Его нивы–те сразу узнаешь, — с завистью говорила старуха, — широкие да раздольные, а пашеничка там самый смак! Небось, Змейко это Соколинин, — перешла на шепот бабушка Торопа, — прилетает мстить за то, что разделили его с девушкой. Небось, наведался как‑нибудь ночью к башенке‑то, — это уж беспременно, — а от Соколины теперь за версту несет злыми травами!.. Улетел, небось, несолоно хлебавши. Дак он теперь со злости‑то и не то еще сделает: вот помяните мое слово — подпалит урожай! Да и не у одного Колыбана загорится, а у всех…

— А вы не каркайте! — рассердилась десантница. Ване тоже стало не по себе — а вдруг вправду подпалит, и вся Деревня с голоду помрет… А кто будет виноват?.. Вот ведь ввязались — хоть и не по своей воле, да…

Тут оказалось, что весь этот рассказ только вступление, подводила бабушка Торопа к тому, что требует, де, их Колыбан к себе. Мальчик с девочкой переглянулись. Завернули в кузню за Златыгоркой, а Березай с хортом и Торопой без задержки отправились на Колыбаново подворье.

Как ребята и предполагали, старик велел хитромудрым гостям, которые не только разделили его дочь со Змеем, но оживили также растерзанную Мохнату Кочку, выследить того, кто мнет–ломает его пашеничку, вновь обещал хорошее вознаграждение, а ежели, дескать, поймаете нарушителя, кто бы он ни был, тогда награда возрастет вдвое. И опять дал понять, что отказа не потерпит… Ну и, конечно, дескать, на любую помощь с его стороны они могут рассчитывать. Что тут будешь делать!..

Степанида Дымова подумала–подумала, после стукнула себя по лбу и сказала:

— Капкан нужен! Только очень большой! Поток со Златыгоркой скуют. Поставим его на дно ямы. Провалится — и как раз в капкан угодит. Не улети–ит!

Ваня вынужден был согласиться, что придумано неплохо.

Златыгорка, получив задание, отправилась в кузню. А ребята, высмотрев, как располагаются круги, рассчитали место — по всему тут и должна быть очередная потрава. Колыбан выделил землекопов, которые по указке ребят вырыли глубоченную яму. Поскольку Колыбановы караульщики днем никого не устерегли, а ночью сторожить пшеницу опасались, решено было идти в караул ночью. К вечеру как раз и посестрима с Потоком выполнили заказ, капкан вышел знатный, землекопы‑то вшестером поднять не могли, Поток, правда, подымал — но на пару со Златыгоркой… На веревках опустили капканище на дно, покрыли яму хрупким кустарником, сверху уложили вырезанный вместе с рослой пшеницей дерн. Неподалеку от ловушки стоял овин[52], там и решили караульщики схорониться.

А пока домой отправились поесть перед очередной бессонной ночью, приходят — а у ворот их Смеян дожидается, похлопывает себя по сумке, дескать, здесь травка‑то… Вывернул охапку Стеше в подставленный платок. Трава оказалась Ване не известная, стебель извилистый, вьющееся растение‑то, немного на повитель похоже, запах горьковатый… Стеша обрадовалась, а как, де, ее применять?

— Да очень просто, — пастушок‑то отвечает, — бают, натрешься попутником, дак все вереды[53] исчезнут, и ранки затянутся, и конопушки сойдут… Во как!

Услыхав про конопушки, Степанида Дымова чуть не подскочила: ах, даже та–ак?! — гуторит. Ваня‑то вслед ей орет, погоди, де, ведь проверить надо, что за трава… А та не слышит. Забежала в избу, достала зеркальце из своего рюкзака — и давай лицо натирать… Сейчас, де, испытания проведем! А и Златыгорка не отстает, скорее раздевается, листьями дерет себя по шрамам‑то, а на Ваню, попытавшегося войти в избу, взбалмошные бабы наорали, куда, де, — мы раздетые… Вот ведь!

И вышел этот попутник им боком — перекрыл путь в ночной караул. Вскоре визжать принялись посестримы‑то, Ваня забегает в дом: сам чуть не заорал. Девицы‑то как стенки стоят, с которых обои старые ободрали, только не до конца еще, кожа висит на той и другой клочьями. И больно, де, ужасно. Как будто в горниле, де, побывали. Куда уж тут идти… Терпеливая Златыгорка, может, и пошла бы — да не хотела в таком виде на глаза Потоку показываться. Не стал Ваня разочаровывать девушку, не сказал, что отверг предложение кузнеца пойти с ними. Всё‑таки небольшое сомнение насчет сути Потока оставалось — а ну как он всё‑таки Змей и есть… Если издали появится чудище — это одно, а если человек, рядом с тобой дежурящий в карауле, вдруг обратится в Змея — это совсем другое… Лешачонка, который не вовремя какое‑нибудь «бобо» может ввернуть, тоже не стал с собой брать.

Так вот и вышло, что Ваня Житный в карауле один оказался. Страшно — а что делать! Мальчик решился только наблюдать. И если затея с ловчей ямой не сработает, ни в коем случае ни в какую драку не ввязываться, не геройствовать, Змея (или кобылицу) не ловить.

Лежал — и в приоткрытую дверь овина вглядывался: чернота одна, и луна, и звездочки — все попрятались за тучами. Не видно ни зги. Только слышно, как колосья шуршат на ветру, вроде жалуются, вроде плачут. Долго ли, коротко ли наблюдал мальчик за пустой темнотой — неизвестно, стал носом поклевывать… На этот случай была у него булавка припасена, уколол себя в руку — очнулся. Дважды пришлось пустить в ход острую будилку, а потом закемарил Ваня так, что даже сон увидал: будто в яму угодила кукла Леля, лежит в капкане и с выражением читает детсадовский стишок:

Наша Таня громко плачет,

Уронила в речку мячик,

Тише, Танечка, — не плачь,

Не утонет в речке мяч.

Проснулся оттого, что плач и вправду слышался! Или это колосья шумят? Нет, вроде стоны… Неужто проспал он всё: и в яму кто‑то угодил? И вдруг рев раздался!

Подскочил Ваня и побежал сквозь хлесткие колосья к ловушке, — только самому‑то бы туда не сверзиться: грозный рев, перемежающийся плачем и ужасными стонами, стал явственнее. Мальчик, окруженный со всех сторон густой пшеницей, пошел, каждый раз ощупывая носком одной ноги почву: твердая ли… И вот нога зависла… Дальше — яма. Ваня лег плашмя, а пшеница‑то колется, высунул над ловушкой нос: темно, и рев смолк, но кто‑то там явно есть, неужто его учуяли?! Сколько мальчик ни вглядывался в молчащую темноту — ничего не мог разглядеть. Что делать? Бежать в Деревню? Конечно. Нарушитель пойман — а уж что с ним делать, пускай деревенские сами решают. И все‑таки Ване казалось, что не может он так уйти, нужно понять, кто там… Мальчик достал фонарик, осторожно направил книзу — и в круг света попало огромное, кажется перепончатое, крыло! Раздался визг — Ваня вскочил и стремглав бросился по направлению к Деревне.

Сердце его колотилось так, будто тоже попалось в ловушку и хотело выскочить наружу. Неужто он все‑таки попался?! Они поймали Змея!!!

Куда сначала?! К своим? Нет, они ведь от травы пострадавшие, не пойдут, небось, на улов смотреть… Надо Деревню на ноги подымать. В башне колокол есть на самом верху — правда, Ваню туда не пустят, а вот Колыбан пускай будит Деревню. Мальчик заколотил в ворота Колыбанова дома — переполошил всех, а после побежал к избушке бабушки Торопы. Пока домчался — и колокол зазвучал. Звонит, не смолкая. И светать уж стало. Березайка‑то, как штык, вскочил вместе с выжлоком. А посестримы дрыхнут без задних ног, вот ведь! С ним, может, Змей расправляется, а им и дела нет! Бабушка Торопа, услыхав, что Ваня поймал Змея, за сердце схватилась. «Не может быть!» — кричит, и побежала за ворота. Небось, первая к яме примчится…

Наконец и посестримы проснулись. Стеша скорее за нос свой конопатый схватилась — вгляделся Ваня: а вроде кожа‑то не висит на лице лохмотьями, да и… конопушек, кажись, нет?! Неужто подействовала трава!? Сказал Стеше и про Змея и про конопушки. Та скорее зеркало доставать, вглядывается, фонариком себе подсвечивает — белый нос, без всяких отметин, и щеки тоже без рыжинок. Запрыгала чуть не до потолка, — конечно, что ей поимка какого‑то Змея, когда у ней конопушки пропали!.. А и Златыгоркины шрамы тоже исчезли, увидел Ваня: на шее‑то нету рубца… Посестрима в закуток убежала, а Стеша за ней, рады–радёхоньки девицы — нету, де, шрамов, нигде нет! Десантница‑то гуторит: расцелую, де, Смеяна, хоть он и сопливый, обязательно расцелую!.. Ваня сплюнул сквозь зубы. Наконец о деле вспомнили, собираться стали, но девочка нет–нет да и доставала свое зеркальце — никак ей не верилось, что лицо теперь чистое, молочно–белое. Между прочим, десантница спросила, какой, де, Змей‑то из себя, сильно страшной? Ваня отвечал, там, де, увидишь, пошли, де, скорей, хватит в зеркало смотреться…

Когда из избы выметнулись, оказалось, что уж полдеревни к яме проследовало. Деревенские бежали кто с чем: с граблями, с топорами, бабы ухваты держат наперевес, малые ребятишки рогатки приготовили, а Колыбановы родичи большую сеть на телеге везут. Но многие были и с оружием, неужто самосуд учинят?.. Впрочем, какое им до этого дело, они, что обещали, исполнили…

Дошли до девятого поля, когда совсем уж рассвело. Над нивой кружили вороны, Златыгоркины пташки принялись с ними переругиваться. Жаворлёночек кричал:

— Вот ведь стервы чернобокие, учуяли поживу, слетаются на кровавый пир, чтоб им пусто было!

А соловей поддакивал:

— Да! Нет бы, как путным птицам, довольствоваться червяками да гусеницами, так не–ет…

Вокруг ямы народ стоял стеной, не пробиться. И возгласы, которые раздавались из толпы, удивили Ваню, странное говорили‑то, кто шептал, кто вскрикивал: вила, дескать, попалась, самовила[54]! Так ей, дескать, и надо! Ишь, курва, повадилась… Ребята переглянулись — что бы это значило? — и пожали плечами.

Деликатная Златыгорка не сумела пробиться к яме, птички, всё ругавшиеся с воронами, остались при ней. Березай и не стал лезть в людскую чащу — с хортом игру затеял в перетягивание палки. А мальчик с девочкой протолкнулись к ловушке. Наклонился Ваня и увидел на дне глубокой ямы… женщину с растрепанными косами и… с крыльями, одно‑то точно сломано, и нога изувечена — попала в тяжелый капкан. Подняла она искаженное болью лицо — и мальчик вздрогнул: это была белая Вида, их со Стешей и лешачонком помайчима, а Златыгоркина мать!

Глава 8. Самовила

Ребята так спешили как можно дальше увести Златыгорку с Березаем с места событий, что у Вани в боку закололо. Свернули к реке, оказалось — правильно сделали, потому что их непременно нагнала бы телега, в которой везли белую Виду. После уж, из рассказов Торопы да Потока, ребята узнали, как набросили сеть и вытащили самовилу из ямы, как она билась в крепкой сети, поднятая в воздух; капкан пропорол ячейки — и вила вывалилась на землю, но со сломанным крылом да ногой в капкане не смогла взлететь, хотя пыталась… Как из опустевшей ловушки достали доказательство вины: бездонные мешки, в которые вила собиралась складывать белоярую пшеничку… Как набросились на нее всем скопом, связали и положили в телегу… Как везли ее, а жители Деревни окружили повозку, понося самовилу, покусившуюся на урожай-гобино[55]… Как злые дети тыкали в нее палками… Ребята готовы были волосы на себе рвать — ведь это они, они всё сделали для того, чтобы крылатая женщина попалась. Но это было после.

Сейчас же они думали, как подготовить бедную посестриму к страшному известию — ведь долго держать ее в неведении всё равно не удастся. Начали издалека. Ваня сказал:

— Знаешь, Златыгорка, если бы в ловушку попался кто‑то близкий нам, например, Березай, то мы бы непременно придумали, как его выручить…

— Зачем лешачонку пшеничка — он же ее не ист? — удивилась посестрима и кивнула на Березая, который как раз сломил сухую рябиновую ветку и со смаком уплетал.

— Ну, это к примеру, — перебила мальчика десантница.

— Он мог бы попасть в ловушку по ошибке, — бормотал Ваня. — Шел бы, шел по своей надобности — да и свалился в яму.

— В ямку бух! — поддержал мальчика лешачонок.

Златыгорка пожала плечами, они шли мимо кузницы, девушке, видать, не терпелось показать кузнецу свою гладкую шею, и о Березае, который, по случайности мог угодить в ловушку, она явно не думала. Поток был там же, где все, но в любой момент мог возвратиться, поэтому ребята потянули посестриму дальше, вниз по руслу. Березай, наевшись досыта древесины, отстал от них, он швырял в воду палку, а стремительный выжлок плыл за ней и приносил лешачонку.

Степанида Дымова как бы невзначай спросила:

— Когда мы были у вас на Планине, вы нас зерном кормили… А откуда оно у вас?

Златыгорка, пожимая плечами, отвечала, дескать, мать летала — откудова‑то приносила пшеничку. Ваня сказал в пространство, дескать, небось, те, кто пшеничку выращивал, были не шибко‑то этому рады… А десантница обронила: если бы, дескать, попался хлеборобам тот, кто пшеничку таскает да потраву делает, несладко бы ему пришлось… Тут посестрима, витавшая в облаках, хлопнулась на землю: насторожилась, вскочила, прижала девочку к ивовому стволу и заорала, дескать, это мать в ловушку попалась, да? Стеша обреченно кивнула. Златыгорка скачками понеслась в гору, а Ваня заорал ей вслед:

— Их слишком много, сейчас не выйдет!..

— Хитростью, хитростью надо… — кричала десантница, пустившаяся вдогонку. — Мы спасем ее! Обязательно! Потом! Златыгорочка!

А пташки напевали хозяйке в оба уха, жаворлёночек:

— Они правильно гуторят. Обмозговать всё надо.

А соловей:

— Вот ведь какие жадобы! Коршун их побери! Что им, зернышек для крылатых жалко?

На вершине горушки Златыгорка всё же остановилась — села и повесила буйну голову промеж колен. Стеша подошла к ней, попыталась заглянуть в лицо — но посестрима не далась. Встала — и пошла, ребята двинулись следом.

Когда шли через площадь, народ уж расходился. Дома их поджидала с известиями взволнованная бабушка Торопа. Дескать, что на свете‑то деется! Самовила эта — и есть Кузнецова Горбуша, помните, де, я вам рассказывала?

Степанида Дымова покивала обомлевшему Ване — дескать, я давно это знала, а ты и не догадывался?! А старушка, качая головой, продолжала:

— Сразу‑то не признали ее, времени ведь немало прошло, а после и раскрылись глазки! Совсем не изменилась Горбуша, то есть, тьфу, вила, — какая была, такая и осталась. Вот ведь, оказывается, кто проживал в Деревне, а никто и не ведал, думали, обычная горбунья! Спеленал, знать, крылышки‑то Чурила, чтоб сильно не заносилась самовила…

На скулах Златыгорки заходили желваки, но девушка смолчала. А бабушка Торопа рассказывала, дескать, посадили покамесь вилу в подвал башни, а через три дня, когда Собутник‑то устроят в честь рождения Соколины, — тут и обкорнают злой виле крылышки, чтоб не летала куда не надобно, желтую пашеничку не таскала бы… Народ голосованием порешил, уж такой ор стоял на площади: одни–те предлагали сказнить самовилу — да и дело с концом, а другие, вишь, пожалели, пускай, де, станет нормальной бабонькой, как все другие–прочие… Эти и переголосили — то ли больше их было, то ли громче орали…

Ваня вспомнил: когда они сидели у речки, вправду ему многошумный крик почудился. А старушонка, выложив, что знала, собралась и помчалась куда‑то — небось, на доклад к Колыбану. Ребята боялись и глаз поднять на Златыгорку — обрезать белой Виде крылья, что может быть страшнее!!!

Златыгорка отправила на разведку пташек, чтобы высмотрели, что там в этом подвале да как: что за ловушка, много ли охраны у дверей, и еще чтоб попытались проникнуть к белой Виде с весточкой. Соловей с жаворлёночком вспорхнули с плеч хозяйки. А Ваня, чтоб отвлечь посестриму от темного настоящего, решил задать мучавший его вопрос, дескать, выходит, Чурила‑то — отец твой?! Златыгорка, провожая взглядом полет своих птичек, кивнула.

— Да зачем же ты на бой его вызвала?!

Златыгорка долго молчала, а потом достала гусли-самогуды, тронула их длинными перстами — струны зазвенели, а посестрима принялась петь высоким голосом, от которого задрожали окна в избе, половицы ходуном заходили, двери стали хлопать, а на печи закипела каша в чугунке.

Что это белеет там в долине?

Или то белеют белы лебеди,

Или тяжкие белеют снеги?

Нет, то не белеют белы лебеди,

И не тяжкие белеют снеги,

Там в долине самовила Вида,

Она стирает белое платье.

Выстирала его и расстелила

На траве, чтоб высохло платье.

Увидал ее кузнец Чурила;

Он высматривал и подбирался,

Подкрался и украл у нее платье

И зеленый девичий пояс.

Вышла самовила на берег,

Крылышки–те понамокли,

Не могут поднять ее в небо,

Высоко, под самый облак.

Оборол ее кузнец, целует,

Прямо в белое лицо целует.

Рассерчала тогда самовила -

Смогла выпить у Чурилы правое око.

Рассердился кузнец Чурила,

Ухватил он ее за косу,

За ее русую косу,

Крылышки самовильские связал–сковал,

Надел сверху серую рогожу,

К коню ее приторочил,

За хвост привязал к борзому,

Поволок, как борону, к дому.

Тут покрепче сковал виле крылья,

И поставил крепкий замочек,

Никто такой не откроет,

А ключ далёко закинул,

На самое дно синей речки.

Родила самовила дочку,

Самогорску–прекуморску,

Да только нет у бедной крыльев,

Спина — как гладкая дверца.

Сидит белая Вида у речки,

И смотрит туда, на долину,

Могла бы — полетела,

Да скованы пестрые крылья.

Дитя же в песке играет,

Роет песок, копает

И строит песчаный город.

Вдруг девойка нагнулась,

Из песка вынула железный ключик,

И хочет закрыть свой город.

Узнала ключ самовила,

Узнала и закричала,

Просит она девойку:

«Вставь поскорее ключик,

Открой злой замок на крыльях».

Дочка замок открыла, -

И Вида вверх полетела,

Высоко, под самый облак.

Свищет там по–самовильски

И обещает дочке: «Я за тобой вернуся».

Долго серчала вила,

Пускала тонкие стрелки,

Двойные и тройные,

Выпивала у коней черны очи,

У коней и у богатырей.

А после вернулась за дочкой -

За самогорской–прекуморской,

И унесла дочь далёко,

В дремучие лесные чащи,

К себе, на Старую Планину.

— Вот и вся быль, — заключила посестрима. — А узнала я отца по единственному оку. Из‑за него и родилась бескрылой… А как стала я девушкой, провещала мне мать, что крылышки–те отрастут, ежели погибнет кузнец от моей руки али растерзает меня после честного бою на части, дескать, оживят меня пташки — и стану я крылатой… Вот потому и вызвала Чурилу на смертный бой, да худо дело — не растут ведь крылья, — опустила голову посестрима.

Долго молчали ребята. Выходит, знала Златыгорка, что оживет… А они‑то с ума сходили!.. А как собирали ее по частям — это ведь кому только рассказать, что тогда перенесли!.. А ей, вишь, крылышки нужны были! Всё для этого готова отдать бескрылая девушка, разве ж можно после этого ей верить?!

Тут вернулись птахи с вестями, щебечут, дескать, двери в башню плотно закрыты, в подвале нету ни единого окошечка, да что окошка — щели даже нет, пытались, де, мы через Соколинино оконце проникнуть в башню, тут уж просто было бы: из ее горницы — в дверь, когда обед‑то девушке принесут, и вниз головой, в подвал… Но и это окошко задраили, жаворлёночек кивнул на соловья, дескать, стучал он, стучал клювом в окошко — но Соколина не открыла, уж так‑то он заливался по своей соловьиной привычке, такие трели выдавал — всё впустую.

И вдруг хорт взъярился на дворе, выглянули в окошко: у ворот Поток стоит. Забой же ощетинился — и просто из себя выходит: лает–надрывается! Березай выскочил на волю, стал его успокаивать, дескать, чего ты, это свои… Но выжлок продолжал щерить острые клыки. Кузнец стал вызывать Златыгорку, кричать принялся:

— Ведь он вернулся! Выходи скорей, моя люба!

Ребята выскочили на крыльцо, но посестрима их опередила — так понеслась, что сбила на полете жаворленоч‑ка. Упал он — а Златыгорка через него перескочила.

— Кто? — закричали все вместе.

Поток от ворот отвечает:

— Чурила! Следом за мной поехал отец в горы, да разминулись мы, когда я возвернулся‑то… Отыскал ведь он железную руду, да еще какую! Хочет добывать железо, делать голуборотую сталь, а кузню устроить прямо там — в горах… Собираться велит…

— У, гадина! — зашипел соловей с правого плеча Златыгорки. А очухавшийся жаворленочек, усаживаясь на левое, поддержал:

— И перегадина!

А посестрима ничего не сказала. Спустилась с крыльца, и мимо Потока — в ворота, он за ней, дескать, да не поеду я с ним, чего ты, мы, мол, тут с тобой останемся, будем в кузнице работать… Златыгорка упорно молчит. Потом отодвинула кузнеца — и помчалась. Ребята, переглянувшись, бросились следом, даже Березай оставил своего пса, и бегом за ними.

Но посестрима так летела, что никто, кроме Потока да лешачонка, не мог за ней угнаться. Отставшие вконец ребята промчались мимо башни, где томились теперь две пленницы, и, выскочив через пролом в заборе, на горушке замерли. Потому что Златыгорка была уже внизу, возле кузни, а оттуда выходил Чурила… в руках‑то молот держит… Увидал девушку, которую своими руками растерзал, и молот вывалился из рук. А Златыгорка что‑то сказала ему и… опустилась на колени… Прощения, что ли, просит?! Кузнец закрыл рукой единственный глаз, плечи–те трясутся, нагнулся — и… обнял девушку, да кверху поднял, да на ножки поставил. Видать, созналась Мохната Кочка, кто она ему… Тут лешачонок подоспел, грозит кузнецу когтистым пальцем, орет — на горку слышно:

— Не тлонь посестлиму! Она холошая, она живая!

Чурила‑то головой трясет, нет, де, нет. И Поток тут подбежал, стал говорить что‑то кузнецу, на девушку показывать — и теперь уже оба: и Златыгорка, и Поток на колени опустились, а Чурила над ними молотом принялся знак какой‑то вычерчивать — неужто крест?! Птички‑то вьются над головами молодых, браво, кричат, бис! Но не довершил Чурила воздушного знамения, Златыгорка вскочила с колен, головой трясет — и на башню указывает, говорит что‑то, видать, про белую Виду… Кузнец‑то опустил молот и уставился на башню так, будто взглядом хотел прошибить толстую кладку. Мальчик с девочкой переглянулись — и кубарем покатились с горы, туда, к своим.

Глава 9. Собутник

С белой Видой так и не удалось связаться. Подземный ход засыпали, и птички, которые уже согласились было наступить на горло собственной песне — и сунуться под землю, могли вздохнуть с облегчением. Проникнуть же другим путем в башню не получалось. Таким образом, оставалась одна возможность освободить помайчиму: в самый Собутник[56], когда самовилу выведут на площадь.

Ребята уже знали, что Собутник — означает большое событие, когда все жители Деревни собираются вместе, попросту говоря, праздник. А Собутник в честь семнадцатилетия Соколины собирались отмечать с особым размахом. Устраивались состязания, в которых могли принять участие все неженатые парни — за победителя и должна была выйти красавица. А после состязаний хотели совершить показательную казнь над вредительницей полей… В общем, на сладкое оставили усекновение крыльев самовилы.

Ребята ужасно переживали — удастся, нет ли, спасти помайчиму, планы‑то принимались: сегодня один, завтра другой, послезавтра третий — и ни один не гарантировал полного успеха.

За воротами Деревни к ним сунулся Мельников Пленко и попросил у Стеши одолжить на завтра Вихрегона, девочке жалко было давать коня человеку, с которого так и не было снято ужасное подозрение, но не нашла она повода для отказа, — кивнула. Пленко, несмотря на богатырский вес, чуть не подпрыгнул от радости. Дескать, вот спасибо‑то, дескать, а уж я в долгу не останусь…

— Видать, Пленко‑то всё надеется завоевать Соколину, — сказала Стеша, когда Мельников сын удалился. Ваня кивнул. Ребята были уверены, что уж Поток не станет принимать участия в состязаниях, ведь он и Златыгорка, считай, что — жених и невеста!

Посестрима вернулась из кузни поздно — ночевать она всегда приходила на старое место, в избушку Торопы. Опять завалилась спать, не раздеваясь, в полном ратном облачении.

В первую же ночь после возвращения кузнеца ребята проснулись от крика посестримы, вскочила девушка на полатях, тяжко дышит — даже бабушка Торопа прибежала из своего закутка. Дескать, что тут у вас случилося? Златыгорка головой трясет, серебряной ручкой машет, ножками — золотой да простой — сучит, дескать, ничего, просто страшный сон приснился… Конечно, приснится тут!.. Вертелась, вертелась — никак улечься не может, то на один бок поворотится, то на другой, в конце концов на живот перекатилась. Птички уж все изворчались — они ведь на могучих грудях хозяйки привыкли почивать, а не на ее спине. На вторую ночь та же история повторилась: так орала посестрима, что, небось, и в Деревне побудку учинила. Никому спать не дала, вся извертелась, будто шило у ней в одном месте.

И вот в ночь перед решающим днем так взревела девушка — что, небось, башня пошатнулась. Ваня даже оглох на какое‑то время, как при контузии. Предусмотрительная десантница в уши мха натолкала — так для нее этот крик легче прошел. А Златыгорка с места сорвалась, не могу, де, спать, скоро, де, вернусь — и куда‑то умчалась. Птички за ней полетели. Чивиликают: не беспокойтесь, ребятушки, у нас всё под контролем… Ох ведь!

Утром встали с тяжелыми головами. Наступил Собутник, которого все в Деревне так ждали. Нарядились, чтоб не отличаться от праздничного люда: Стеша напялила калиновое платье, кроссовки и голубой берет. На плечо рюкзачок повесила — без которого никуда не ходила. Ваня свитер с оленцами надел, кинжал в ножны сунул, но тяжелый шлем на голову вздевать не стал. Аппетита у ребят не было, поковырялись в каше и ложки отложили. Бабушка Торопа‑то еще до свету убежала, собиралась хорошее местечко занять. Забой выл во дворе, тоже хотел на праздник, но собак на людские сборища не пускали. А Златыгорки всё не было, ждали–пождали — не дождались и отправились без нее.

Все высыпали из бараков на улицу, но кучковались возле заборов и домов, так что площадь оставалась пустой. По краям‑то веревки натянули, чтоб народ не вздумал на открытое место соваться. Никто и не совался, вынесли из домов лавки, поставили в несколько рядов — и с комфортом устроились на них, кому мест не хватило — на своих двоих стоял. Тут же и закусывали, ребятёшки серу сосновую жевали, смачно сплевывали. Ваня со Стешей увидели бабушку Торопу среди Колыбановой родни — и, нырнув под веревку, пристроились рядом со старушкой, которая их даже не заметила: стояла, разинув рот, как маленькая девочка.

Все зашумели — это Колыбановы родичи вели трех коней в сбруе и под седлами. Поставили коней в ряд. Ребята узнали: по краям вороной Вихрегон и белый Крышегор, между ними — Бурка, и у всех на седлах укреплены длинные мечи, остриями к небу. А за ними перебирал копытами еще один конек — безоружный буланый. Несмотря на то, что головы ребят были заняты другим, они заинтересовались: это что ж такое будет? Бабушка Торопа объяснила, что состязальщик должен перемахнуть через трех ощетинившихся мечами коней и попасть в седло четвертого…

— Ничего себе соревнования по прыжкам! — в два голоса воскликнули ребята.

Оказалось, женихи находились тут же, в толпе. Мимо ребят протолкнулся какой‑то паренек, вышел вперед. За ним отовсюду стали стекаться другие, Ваня со Стешей глаза вытаращили: потому что в соревнованиях на живой приз собирались принять участие и мальчишки лет десяти, и седобородые дедки… Соколина высунулась в окошечко башни, любопытствуя, кому там не терпится на ней ожениться, русые косыньки свесились чуть не до средины высокой кладки.

— Чего это они? — спросил Ваня у бабушки Торопы. А та объяснила, дескать, каждый желающий может состязаться‑то, главное, чтоб был не женатый: вот все и лезут — и малый, и вдовый. Как только не боятся…

И вот парень, стоявший первым в очереди женихов, разбежался… и, взлетев в воздух, угодил между Вихрегоном и Буркой, хорошо что не на огнистые мечи. Поднялся и, прихрамывая да потирая алябыш, махнул рукой, дескать, что тут будешь делать! — и скрылся в толпе.

— Эх, с шестом надо прыгать‑то! — воскликнула Стеша. Ваня, кивнул, соглашаясь.

После неудачи парня, который, видать, считался не последним в Деревне прыгуном, очередь женихов заметно сократилась. Вторым стал разминаться крепкий низкорослый мужичок, хоть и не молоденький, но зато бывалый. Мужик разбежался и мячиком прянул кверху — вот–вот возьмет опасную высоту… Но… рухнул прыгун как раз на последний меч… Общий вскрик пронесся по толпе. Соколина в своем окошечке закрыла лицо руками. Стеша зажмурилась. Мужика унесли — и желающих стать мужем Соколины еще поубавилось. И тут, к ужасу ребят, оказалось, что следующим претендентом был… сопливый Смеян. На голове дурацкий венок из репейника, сам в обтерханных штанах, рубаха — заплата на заплате, и босой…

— С ума сошел мальчишка! — схлопала себя по бокам десантница, и, поднырнув под веревкой, побежала, чтоб удержать дурака. А пастушонок уже мчался по пыльной площади, обежал бросившуюся наперерез девчонку, — так что она не остановила его, а только помешала разбегу, — сиганул кверху, изогнулся дугой, пытаясь попасть в седло буланому… Но не долетел — ухнул в промежуток между Крышегором и четвертым скакуном, как раз под копыта, прополз под крупом буланого — и вылез из-под хвоста под общий хохот толпы. Потирая ушибленные места и выбивая на ходу сопли из носа, Смеян двинулся в ту сторону, где за веревкой собрались мальчишки, которые встретили его тычками и подзуживанием. Больше никто из малолеток прыгать через страшное препятствие не отважился.

А наизготовку уже вышел… Поток! Неужто?!

— Вот предатель… — распахнула глаза Степанида Дымова. — А как же Златыгорка?!

А кудреватый детина, взяв разбег аж от ворот Деревни, оттолкнулся и мощным броском перемахнул через тройную преграду — и метнулся в седло буланому. Попал! На площади загудели одобрительно. Стеша же, ругательски ругаясь, — небось, у ворон научилась, — опять куда‑то понеслась. «Ты куда?» — Ваня‑то ей, но девочка, не отвечая, махнула рукой. Мальчик увидел, как она подбежала к Мельникову Пленко, стоявшему в очереди женихов последним, и, отведя его в сторонку, что‑то зашептала на ухо. Тот послушал, согласно кивнул — и оба куда‑то умчались.

Пока оставшиеся женихи пытались одолеть препятствие — все более или менее неудачно — тут и Пленко вернулся, причем нес в руке длинномерное копье. В толпе загудели, дескать, чего это он, зачем ему копье? Стеша подбежала к Ване — он не успел спросить, в чем тут дело, как Пленко, держа копье на весу, взял по примеру Потока хороший разбег, потом оттолкнулся копьем — и прянул так высоко в воздух, что все только рты пораззявили, и ухнул из‑под тучи прямиком в седло буланому.

— Ну, как тебе шест?! — горделиво сказала Степанида Дымова. Ваня показал большой палец, дескать, во, и спросил язвительно:

— Ты что ж, решила тренером Пленкиным заделаться?

— Пускай лучше он победит, чем… — но не договорила девочка, только на Ванин манер сплюнула сквозь зубы.

Ко второму этапу состязаний оказались допущены все желающие, а не только явные фавориты.

В кладку башни на уровне человеческого роста воткнули копье, накололи на острие наливное яблочко, женихи побежали по домам за луками, начинались состязания по стрельбе. Провели черту, за которую стрелкам нельзя было заходить — стрелять приходилось издалёка, всю Деревню от начала до конца должна была пролететь оперенная стрела, чтобы воткнуться в златое яблоко. Женихи один за другим промахивались: то не долетит стрелка, упадет на середине пути, то ветром отнесет ее в сторону, а которая долетит до башенной стены, так воткнется куда угодно, только не в яблоко. Наконец к черте подошел Пленко с большим луком, натянул тетиву, полетела, запела стрела — и пробила яблочко, так что разломилось оно на две половины. Все захлопали, дескать, молодец Пленко, славный выстрел! Правда, пришлось новое яблоко на копье насаживать. У пастушонка лук был так себе, видать, сам смастерил. Сдвигает мальчишко венок набекрень, кладет стрелку на желтую тетиву, целится — и летит одинокая стрела, да куда‑то уж больно высоко! Соколина‑то, наблюдавшая в окошечко, опять свесила свои долгие косы, и стрела — бац! — прибила одну из кос к стене башни. Закричала девушка, попыталась выдернуть косицу — да не тут‑то было! Народ на площади загоготал — то ли над незадачливым Смеяном, то ли над красавицей… Девушка понахмурилась… Но тут догадливый Пленко, опережая остальных, бросился к башне и полез по стене, как черный таракан. Девочка с мальчиком переглянулись… Значит, и таким путем можно к девушке попасть… И, выходит, имеются свои альпинисты в Деревне‑то! А Пленко уж долез до злой стрелы, выдернул ее — и Соколина мигом втянула свои косыньки в башню, и окошечко захлопнула, дескать, как бы в меня стрелка‑то не угодила, уж больно вы меткие стрелки! Пленко же, когда слез, переломил стрелу надвое — и показал всем. Теперь была очередь Потока стрелять: пустил он пернатую стрелу, глядь — а на нее птичка опустилась, то жаворлёночек был, и нарушился полет стрелы, угодила пернатая, которую пернатый оседлал, острием в землю. Стеша захлопала в ладоши, а Поток нахмурился, оглянулся: а вот наконец и Златыгорка объявилась! Ребята стали пробираться к ней вдоль веревки, поминутно наступая кому‑то на ноги и извиняясь.

Златыгорка жалась к стене крайнего от ворот дома — и была сама не своя. Но лук был при ней. Степанида Дымова выразительно поглядела на посестриму, а после на предателя Потока, дескать, бедная, бедная! Ваня в этих делах ничего не смыслил — и потому только плечом подернул. Поток подошел к Златыгорке следом за ними, сказал добродушно, дескать, хотел немного поразмяться, удаль свою показать, да вот, дескать, птичка твоя маленько помешала, ну, дескать, что уж тут… Стеша только щеки от злости надула, но сказать ничего не посмела. К ее удивлению, и Златыгорка говорить ничего не стала, только кивнула.

Тут к ребятам подбежал Смеян и, отведя Ваню в сторонку, мол, разговор есть, стал просить у него Бурочку, дескать, нет у меня конька‑то, а без скакуна не допускают до основного состязания. Мальчик на секунду замялся — и пастушок стал настаивать, вы ведь, дескать, в долгу передо мной! Ваня вопросительно вздернул брови — в каком таком долгу? Тут Стеша подскочила и показала на свой белый, без рыжих отметин, нос. «Дай ты ему коня, Ванька», — гуторит. Ваня кивнул, ладно, дескать, бери. Смеян улыбнулся, что ж, говорит, я тебе этого не забуду, и побежал на конный двор. Таким образом, у двоих состязальщиков оказались кони ребят.

А на площадь уже выезжали на оседланных конях всадники. Оказалось, что всё, бывшее до сих пор, только разминка перед главным. И желающих состязаться осталось всего ничего. Шуточное ли дело: допрыгнуть на коне до высокого окошка башни и сорвать перстень с пальца Соколины. Кому это удастся — тот и будет мужем девушки. Поток‑то возле Златыгорки остался, не пошел снаряжаться, гуторит, я мог бы, конечно, прянуть к окошку, да желания нету — и хотел приобнять девушку, но Златыгорка еще крепче прижалась к стене, и Поток вынужден был убрать руку.

А Соколина уж свесила из окошечка свою шуйцу[57] с перстеньком — багровый камень‑то так и вспыхнул в лучах заходящего солнца!

Вот первый жених помчался, да конь перед башней затормозил — не стал дуриком кверху сигать. Народ на площади загоготал. Второй‑то прянул с конем кверху, но до окошка‑то локтей двадцать не хватило — и приземлился конек неудачно, ногу сломал. Третий претендент рукой махнул — да с площади потихоньку смылся. Тут и Смеян на Бурочке показался, всё в том же венке из репехов, босой, но конь оседлан — всё чин чинарем. И направился конек к большим воротам, прочь из Деревни, пастушок его поворачивает, а конь не слушается, идет вон, да и только! Народ‑то за животики схватился. Наконец удалось всаднику развернуть лошадку, помчался Бурка к башне…

Вблизи стены башенной стащил пастушок с головы колючий венок и стегнул им коня по горячим бокам: как всхрапнет Бурочка, как взовьется кверху, да только тут из зада разгоряченного конька головешки посыпались одна за другой… Люд в толпе от хохота повалился один на другого. Но Смеян уж протянул грязную руку к Соколининой белой ручке, чтоб сцепить перстень с пальца, да девушка‑то вдруг как толкнет мальчишку — и свалила с коня… Ахнула толпа! А пастушок как‑то за луку седла зацепился и сбоку повис, ноги–те подтянул — ухнул конек обратно на землю, и Смеян кое‑как приземлился, пробежался по площади — да и рухнул на колени. Не свернул всё ж таки шею! Ребята кинулись к нему, бабушка Торопа тоже — ничего, живой вроде! Побледнел только очень. Нет ли сотрясения? Головы не поднимает, слезы по щекам катятся… И уполз за башню.

Ребята с Торопой за ним пошли. Ваня приставать стал — чтоб Смеян за кончиком его пальца следил, которым мальчик водил у пастуха перед носом (так всегда невропатолог в больнице делал)… А Смеян его по руке треснул. Вот ведь — хочешь, как лучше, и получаешь!.. Тут Степанида Дымова утешать пастушонка вздумала, чего ты, гуторит, она ж лет на пять тебя старше, да на фига тебе эта старуха сдалась, подрастешь, да и найдешь себе девчонку своего возраста… А Смеян ни к селу, ни к городу спрашивает, а правда, дескать, бают, что ты Змиуланка?

Стеша глаза вытаращила:

— Вот еще! Кто это тебе сказал? Глупости какие! Давно уж все поняли, что я обычная девочка! Это вот из‑за чего так решили, смотри! — достает сигареты из пачки, спички, и давай дым пускать. — И ты так сможешь! Тоже ведь, поди, скажут, что Змей…

Пастушок улыбнулся, дай, гуторит, попробую. Ваня только головой покачал: вот ведь, теперь станет дурные привычки в иных мирах (али временах) насаждать. Но Смеян вдохнул дым, глаза выпучил, закашлялся — и отбросил сигарету, ну и га–адость, гуторит. А после и спрашивает: — А кудай‑то ваш Красный Древожор запропастился? — Ваня со Стешей быстро переглянулись, и Ваня ответил, да сами, де, удивляемся…

А площадь тут как взревет! Завернули за башню — чуть под копыта вороного Вихрегона не угодили, который как раз на землю опускался. Пленко‑то чернобородый и не заметил их, орет, десницу кверху поднял — а в кулаке‑то перстень зажат. Народ тут ринулся смотреть, все преграды веревочные смёл: счастливый Пленко всем желающим золотое колечко с огненным рубином демонстрировал. Ребята тоже подошли посмотреть — и показался Ване перстень смутно знакомым… А Мельников Пленко насадил перстенек на мизинец, и ходил с отставленным пальцем — всем на показ. Выступал важно — выпятив грудь.

Тут двери башни распахнулись — и под ручки торжественно вывели Соколину в синей клетчатой понёве. Шла–шла девушка — и подломились ножки, разучилась ходить, в столбе‑то своем сидючи. Но Пленко был тут как тут — подхватил невесту на руки, поднял и к речке, на Мельницу, понес… Но Колыбан посохом дорогу к своему дому указал, дескать, не промахнись, пока что не жена она тебе…

Тут факелы зажглись на стенах башни. Деревянный помост напротив башни оказался ярко освещен, и на сцену взобрался человек в красном балахоне, лицо‑то черная маска скрывает, в руках — топор да пила… Палач. Народ запрудил всю площадь, кольцом окружил сцену, готовясь к новому развлечению, дескать, вот уж Собутник так Собутник!

Ваня постучал сбоку по настилу — дескать, крепкий ли. Тут, откуда ни возьмись, Забой бежит, с цепи, видать, сорвался, и давай лапами землю рыть возле помоста, хочет туда, под сцену залезть — вот ведь гад! Оглянулся мальчик: Златыгорка по–прежнему к крайнему бараку жмется, Стеша от ворот деревенских ему машет, а в кулаке‑то петарды зажаты… Поток в толпе стоит неподалеку, подмигивает: всё, де, идет как надо. А вон и Чурила рядом с ним… Бабушка Торопа смотрит с любопытством. Ваня глаза отвел — еще догадается… Протолкнулся к старушке и говорит: — Сдурел, видать, выжлок‑то — как бы не помешал показательной казни, Колыбан‑то вдруг озлится, надо бы пса домой отвесть… — Торопа, хоть и боялась пропустить действо, подскочила, схватила воющего Забоя за ошейник и поволокла прочь.

И вот дверь в столбе вновь отворилась — вывели пленницу в белом балахоне!.. Руки–те кандалами скованы, концы длинных цепей у стражников, крылышки сзади по пыли волочатся, изувеченную ногу подтягивает… Бедная, бедная помайчима! Идет, головы не поднимая. А стражников вокруг!..

Народ на площади взъярился, заорали кто что: дескать, крылышки‑то тебе сейчас подрежут, белая вила! Не сможешь больше, курва, летать, куда не надо! Будешь, как все люди, по земле ходить! Камнями швырять принялись, грязью белое лицо залепили… Молчит самовила, ни на кого не смотрит, глаза к месяцу — золотые рожки, серебряные ножки — подняла. Только когда несколько камней в стражников угодили — угомонился народ.

И уже по ступенькам волокут белую вилу, на лобное место, где ее красный палач дожидается. Тут откуда ни возьмись — пташки, опустились на плечи виле, зачирикали, запели. Грязное лицо Виды осветила улыбка, глянула она в темную толпу — и приметила Ваню, а в стороне, у самых ворот — Стешу и… Златыгорку у черного дома. И вот встретились глазами кузнец и самовила. Чурила‑то руку поднял — кажет, что на пальце обручальное кольцо… Но у белой Виды никакого кольца нигде не было — ни на руках, ни на босых ногах. Качнула вила головой отрицательно. И кузнец тяжко вздохнул.

А палач уж правое крыло вилы распялил, к столбу прижал, бьется самовила, да стражники крепко цепи натянули — не вырвешься. Вынул красный палач молоток из кармана, гвозди во рту держит, достает по одному — и приколачивает. Прибил одно крыло к столбу, заплакала вила, заголосила. Вот второе, больное, крылышко прибивает палач к левому столбу… Прямо по сердцу колотит молоток!

Да где же он там? Заснул, что ли? Ваня ногой принялся бить в дощатый бок помоста. Вот и всё: распяты широкие крылья, прибитые к двум столбам — вилины крылатые объятья. Наедине с палачом оставили белую вилу стражники — спустились со сцены вниз и окружили со всех сторон деревянный помост. Нагнулся красный палач, чтоб взять пилу да топор, до поры лежащие на помосте — а их и нету! Никто не заметил, куда девались инструменты!.. Один Ваня видел — и то потому, что ждал: пока стражники спускались по ступенькам, сдвинулась на сцене доска, высунулась с‑под низу рука и утащила в подпол железные орудия казни.

Заметался палач по сцене, ничего не нашел, толпе погрозил кулаком — и домой побежал, за новыми инструментами. Стражники–те понахмурились, удвоили бдительность… И вдруг сухой гром раздался — а на небе‑то ни тучки! И вот в ночном небе букет алых роз расцвел — да рассыпался на отдельные цветы, опять громыхнуло — и букет незабудок ввысь взлетел и погас, а после — желтые лютяки рассыпались сверкающими звездами… А настоящие–те звезды вмиг померкли. Все, как под гипнозом, в небо уставились, совсем забыли про лобное место, где, словно бабочка, была пригвождена самовила. Кое‑кто в толпе даже присел, кто‑то пальцем в небо тыкал, кто‑то про знамения говорил… Может, де, отпустить уж виду, что‑то, де, это не ладно, пускай, де, домой летит, только слово даст, что больше сюда не сунется… Но Колыбан крикнул палачу, который успел уже вернуться, продолжай, дескать, казнь, дескать, само небо радуется тому, что самовила будет наказана… Вот гад! Но какова десантница‑то — молодец, не подкачала! И опасная пиротехника, купленная в Мин. Водах по случаю теткиного дня рождения, — тоже…

А палач в красном плаще, на капюшоне которого почему‑то значилось «1 мая», вместо того чтобы пилить да рубить виле пригвожденные крылья, подбежал к крылушкам и, пока все в небо пялились, повыдергал гвозди один за другим. А теперь стоял, склонив голову подле самовилы. Знал, знал Ваня, что он там делает: пытается запасным ключом, который выковал кузнец Чурила, отомкнуть кандалы на руках помайчимы… Бедный лешачонок — всё ведь сделано из гвозденья: гвозди, ключ, кандалы! Но справился Березай — звякнули упавшие цепи.

Почуяв свободу, тотчас взвилась белая вила кверху! Боком, правда, летела — на одном крыле, сломанное‑то бездействовало, и нога была поджата. А Златыгорка, теснившаяся у стены дальнего дома, побежала вдруг, да так побежала, как будто взлететь хотела, вот–вот в толпу врежется — прянул народ в стороны, а посестрима… и вправду взлетела!.. Ваня глаза зажмурил — мерещится ему, что ли? Открыл: нет, летит! Повернулась посестрима боком, а за спиной‑то у ней — крылышки! Торчат из спины, прорезались сквозь кожаный жилет! Маленькие такие, с локоть, но — крылья! Машет она ими, работает — и… летит! Зависла девушка над толпой, а в руках‑то у ней огого какой лук! Но тут стражники очухались, тоже подняли луки — и стали вслед улетавшей самовиле пускать стрелу за стрелой… Но не тут‑то было! Златыгорка‑то как зачала отправлять свои стрелки, завертелась в воздухе юлой — и все чужие стрелы расщепила своими шибко стремительными. Как и планировалось, прикрывала девушка отлет белой Виды… Только не с земли — с воздуха!

Ваня, у которого не было в этом спектакле никакой роли, пришел наконец в себя — и кликнул Березая, пока стража не повернула свои луки в сторону малого лешака. Впрочем, им хватало забот со Златыгоркой. Красный «палач» ничего из происходящего не видел, стоял на сцене и плевал на обожженные гвозденьем руки, лечил, как мог, во рту, небось, сухо стало — всю слюнку извел на раны!..

…С ночи сидел лешачонок под сценой. Ваня одного боялся — как бы он там не заснул в самый неподходящий момент али с голодухи‑то всё лобное место не схрумкал. За состязаниями, которые шли весь день, Березай мог только в щелки наблюдать. А в минуту «икс», во время невиданного в этих местах фейерверка, пока все таращились в небо, — и был введен вторым составом новый палач. Красный Древожор, как прозвала лешачонка бабушка Торопа, заранее выгрыз себе в досках люк, — и под шумок оказался на сцене. Одет он был в точности как палач: в красном бархатном плаще, сшитом Стешей еще там, дома… и в маске, сделанной той же Стешей по описаниям кузнецов. Настоящего палача Поток нейтрализовал, когда тот понесся домой за запасными орудиями казни: Кузнецов подмастерье пошел за ним следом, оглушил, связал и для верности запер.

Услыхав сквозь гомон толпы Ванин зов, Березай, кое-как залечивший ладони, соскочил с помоста — и помчались они прочь из Деревни. О, как они бежали! Правда, в конце концов лешак всё ж таки обогнал Ваню.

Примчался мальчик к назначенному месту: к полю у речного обрыва, под которым засыпанный змеиный ход, — а все уже тут. И белая Вида (как ей птички нащебетали, так она и сделала). И Степанида Дымова: льет мертвую воду из заначенного черного пузырька на сломанное крыло помайчимы, полпузырька на крыло пошло, остальное — на покалеченную ногу. Вдруг птички прилетели, гуторят, увела, де, Златыгорка преследователей за собой, в противоположну сторону… Да только ладно ли это, вот что?.. Как бы ведь чего не вышло… Самовила понахмурилась, спешно распрощалась с назваными детьми, расцеловала всех троих в щеки — и полетела выручать крылатую дочь. На мгновение темно стало, хоть глаз выколи — это раскинутые крылья вилы месяц сокрыли.

Глава 10. Похищение

И позадумались ребята, что делать дальше… Коней бы выручить надо! А то как дальнейший‑то путь продолжать?.. Да и с бабушкой Торопой проститься не мешает, спасибо за хлеб–соль сказать. Боязно, конечно, в Деревню возвращаться, особенно за лешака страшно — а вдруг кто‑нибудь догадался, что тут к чему!.. И всё же решилась троица вернуться! Только алый плащ с Березая сняли да в котомку сунули.

На пути нагнал их соловей, уселся Ване на плечо, дескать, на тебе поеду, дескать, разговор есть. Сообщил, что улетели хозяйки на Старую Планину, а преследователи остались с клювом. Так, дескать, уже летает Златыгороч‑ка — залюбуешься! Ни за что ведь не скажешь, что первый день как стала на крыло… Крылья–те у девушки не первый, конечно, денек… Как орала‑то краля по ночам, помните? Так это у ней крылышки пробивались! Не просто ведь крылья–те обрести, приходится муку мученическую вытерпеть. Кожу‑то людскую пропороли крылята — да и высунулись. Перышки–те еще не выросли — так, пух один, но ничего, скоро оперится хозяйка! А уж как белая Вида довольна, вы бы видели! Сзади летит и любуется на дочернин полет, хотя в два счета могла бы ее обогнать! Но, правду сказать, не плохо и Златыгорка летает, для первого‑то дня — просто отлично! А кто обучал девушку? Они с жаворлёночком. Весь сегодняшний день потратили на учебу. Как проснулись под утро от хозяйского крику — поспешили к обрыву, и давай учить новопризванную. И как крыльями махать, и как ноги вместо хвоста использовать, и как парить в вышине, как ветер оседлать — всё ведь надо было показать необученной. Всё с азов пришлось объяснять — хуже, чем птенцу желторотому. Так до позднего вечеру и промучились. Но зато как Златыгорка полетела!!! Ногами так и стрижет воздух, так и стрижет — лучше всякого стрижа!

Тут восторженную речь соловья прервали: Поток попался им навстречу, который ни бельмеса не понимал в пернатом языке. Кузнецов подмастерье, завидев ребят, с ходу стал о Златыгорке спрашивать, где, дескать, онако?.. А соловей тут и гуторит: и для него, де, есть заветное словечко, переведите‑ка олуху!.. Степанида Дымова протянула руку ладошкой кверху, на которую перелетел соловей, и с большим чувством перевела…

Улетела, мол, Златыгорка туда, где вилы живут, где девичий источник, вертающий девушкам девичество. Улетела, мол, самовила и наказывала юному кузнецу: только тогда, де, меня сыщешь, когда скуешь железны сапоги — да их износишь, когда скуешь железну шапку — и ее изотрешь, когда скуешь железный хлеб — да об него все зубы обломаешь!

Сел Поток при дороге и стал слезы лить в три ручья. Как бы новый поток не образовался! А соловей распрощался со всеми, от жаворлёночка привет передал — и сделал ноги, вернее, крылья.

Воротами вошли: а в Деревне вовсю гуляют, хороводы водят. Что‑то очень знакомое поют. Ну да: каравай, каравай, кого хочешь выбирай!.. Хоровод‑то огромный, во всю площадь, небось, вся Деревня в хороводе участвует, а посредине, на сцене, как на блюде… пригляделся Ваня — каравай! В точности такой, как тот, что им в первый день красавица Дена поднесла: хлебный Змей с двенадцатью головами! Только этот‑то каравай величиной с овин будет! Вот кто‑то из хоровода схватил ребят с лешачонком за руки — и оказались они тоже в кругу. Запели со всеми вместе: — Как на Соколинины именины испекли мы каравай… — А вон и Соколина в общем кругу, едва ногами перебирает, но Пленко–от рядом, не даст девушке упасть. Хоровод то сжимается, то расширяется, сцепленные руки дружно кверху вздымаются, потом опускаются к земле… — Вот тако–ой вышины, вот та–ако–ой нижины! Каравай, каравай, кого хочешь, выбирай!

Месяц да чадящие факелы на башне освещают действо.

Вдруг из хлебного чрева донеслось:

— Я люблю, конечно, всех, а… Соколину больше всех! — и выбежал оттуда Поток… как только успел их опередить! Схватил девушку и потащил внутрь хлебного Змея!

Нет, он только помог ей взобраться на помост — и обратно вернулся, в общий круг встал. Теперь Соколина водила — и выбирала того, кто ей больше всех люб, кто достоин стать начинкой для каравая–Змея.

— Каравай, каравай, кого хочешь, выбирай — пел многоголосый хоровод.

— Я люблю, конечно, всех… — крикнула девушка, держась за одно из хлебных крылышек, и призадумалась…

— А Смеяна больше всех! — вдруг выкрикнул пастушонок, забежал к Соколине на сцену и стал что‑то горячо говорить девушке, та же только отстранялась и нос воротила. Тут Пленко подскочил — да и дал маленькому наглецу по алябышу, да еще прибавил по отяпышу[58]. Поток бросился на защиту мальчишки, дескать, уж пошутить, что ли, нельзя, подумаешь, какой жених выискался, тили-тили тесто… И чей‑то женский голос из общего круга (уж не Торопин ли?) выкрикнул:

— Пусть Смеянко водит!

И с разных сторон донеслось:

— Обидели пастушка!

— Пускай Смеян водит!

— Дайте хоть раз пастушонку поводить!

Счастливый Смеян мигом нырнул внутрь двенадцатиглавого Змея.

Опять закружился хоровод, запел хор:

— Как на Соколинины именины испекли мы каравай, вот тако–ой ширины, вот такой ужины, вот тако–ой вышины, вот такой нижины, каравай–каравай, кого хочешь, выбирай!

— Я люблю, конечно, всех… — раздался вдруг из змеиного чрева низкий, вовсе не Смеяна, голос!

Хоровод замер. «Двенадцать часов, одна минута», — сообщила Степанида Дымова, взглянув на часы. Подул ветер — и факелы на башне погасли! Двенадцатиглавый хлебный Змей на помосте шевельнулся… Может, чудится? Нет, хлебная гора повернулась — и… обрушилась. А на сцене кто‑то остался… что‑то темное там шевелилось… Вон, кажется, крыло… Да. Три головы! Змей Соколины!

— Змей! — закричали в хороводе. — Змейко! Чужой Змей! Зоритель[59]!

А Змей расправлял крылья, готовясь взлететь! Хоровод распался. Все что‑то кричали, кто‑то падал на колени, кто‑то мчался домой, в укрытие. Многие в поисках родных заметались по площади. Началась общая паника. «Стеша, Стеша, Березай!» — закричал и Ваня, потому что людской поток размел их в разные стороны. А потом мальчик понял, что сейчас будет. Змей и… Соколина!

Ваня повернулся в сторону сцены: Змей поднимался в воздух… Поджатые лапы с острыми, как кинжалы, когтями… Перепончатые крылья — но не такие уж широкие, размах крыльев поменьше будет, чем у помайчимы. И три головы… Что‑то странное с головами… А где же Соколина? Ваня завертел головой в поисках девушки. Факелы снова зажглись — и он увидел Соколину, которая стояла, прислонясь к стене башни, едва держась на ногах, и почему‑то совсем одна… Ваня бросился в ту сторону. Где же Пленко‑то? Мальчик ничего не мог понять. Кто же все‑таки превратился в чудовище?!

И многие осознали то же, что и Ваня: Соколине грозит страшная опасность. Когда он подбежал к башне, мужчины кольцом окружили девушку, был тут и кое‑кто из бывших женихов. Но где Пленко?! И Поток?..

Ваня развернулся и увидел: над площадью, по которой без толку сновали люди, кружил, рассекая крыльями воздух, Змей. Мальчик уразумел наконец, что было не так с головами… Головы были — человечьи!!! Из широкого змеиного туловища, как из вазы, торчали три длинных стебля с человеческими головами! Крылья были, как у Змея, и хвост, как у Змея, и лапы, и туловище, а головы…

Змей как раз пролетал мимо башни, наклонился, одна из голов посмотрела Ване в глаза! Это была голова… это была голова — пастушонка Смеяна!.. Самое страшное, что венок из репейника по–прежнему сидел на его встрепанных волосах, а на длинной змеиной шее болталась пастушья сумка… «Небось, и рожок там», — мелькнуло в голове.

А Смеян ухмыльнулся ему с недосягаемой высоты! Две другие головы — были: голова парня и мужика с седеющей бородой. Что же это такое! Ване даже показалось, что в небе неведомый летательный аппарат, и три человека просто высунули головы из иллюминаторов, которыми заканчивались три длинных коридора… И всё‑таки, — он понял, — это было одно цельное существо!

Кто‑то из бывших женихов за спиной Вани выкрикнул: «Ракшас[60]!» — и показал пальцем на Змея. Соколина тут же присела — и чудовище в вышине ее не заметило. А слово подхватили, и уже десяток голосов шептал, шелестел, кричал: «Ракшас! Это ракшас! Смотрите — это ракшас!» И еще вопили: «Триглав! Тоткогонадоопасаться!» И опять: «Ракшас! Ракшас!!!» А Змей, или ракшас, парил над площадью, высматривая кого‑то внизу… И вдруг выдохнул три языка пламени! Мальчик так был поражен — что на минуту забыл обо всём на свете, всё казалось ему нереальным: людские волны на площади, ракшас в небе. Он забыл о Соколине, Березае, даже о Стеше. Проснуться, нужно проснуться — твердил ему мозг. Но Ваня не проснулся — открыл глаза: а перед ними всё то же… Только диспозиция изменилась: Змей, или ракшас, приземлился, а верхом на чудище, между черными крылами, сидела перепуганная до смерти бабушка Торопа.

Только этого не хватало! Ваня бросился несчастной старухе на выручку, но не успел добежать, потому что Змей повернул шею с головой Смеяна и что‑то сказал Торопе. Та стала отказываться, попыталась даже слезть со спины чудища, но тут бородатая голова прикрикнула на бабушку — и Торопа достала из кармана… мертвую руку и обвела ею площадь, воскликнув при этом: «Замрите!»

Тут же всё, что двигалось, бежало, кричало — замерло в самых немыслимых позах! И Ваня тоже замер — превратился в скульптуру бегущего мальчика. Впрочем, скульптура всё чувствовала, видела и слышала, только не могла стронуться с места. Видимо, так же было со всеми. Неподалеку замер с протянутым вперед посохом старой Колыбан, колоколом надулась юбка Дены, а коса девушки изогнулась дугой, взметнувшись кверху. Стоял с растопыренными руками Березай — хорошо, что не в березу лешак обратился! Увидел Ваня и Пленко: Мельников сын выглядывал из‑за угла ближайшего барака, в руках у него был натянутый лук, и даже стрела, которую он успел пустить, замерла в полете — так и висела в воздухе, чуть–чуть не долетев до Змея–ракшаса. И вон Поток, бежавший со стороны реки с молотом в одной руке и раскаленными клещами в другой, тоже остановился на бегу. Все на Собутнике к ночи остались безоружными — и только Пленко с Потоком при виде Змея, видать, сообразили, что надо делать…

И лишь двое на этой площади застывших фигур могли двигаться и говорить: сам Змей–ракшас да бабушка Торопа. Старушка сползла со спины триглава и стала рядом с ним. Змей же легко, несмотря на тяжкое туловище, помчался в сторону Пленка, по пути сбив и стоптав несколько фигур. И средняя из голов по–собачьи схватила зубами замершую в воздухе стрелу. Вот Змей приблизился к Мельникову сыну и выплюнул стрелу под ноги Пленки. Смеянова голова повернулась на змеиной шее и позвала Торопу, которая безропотно повиновалась. Бабушка по–прежнему держала мертвую руку, на мизинце которой сверкал перстень с рубином.

— Покажи ему, — приказала бородатая голова триглава. Старуха поднесла мертвые кости к глазам Пленко. Раздался жуткий смех трех глоток, потом голова Смеяна спросила:

— Узнаёшь?!

Ване показалось, что даже на таком расстоянии он увидел, как глазные яблоки в глазах Мельникова сына зашевелились, будто глаза хотели выскочить наружу.

— Это твоя десница[61], Пленко, — продолжала средняя голова. — И перстень твой…

— Верней, Соколинин, — уточнила пастушья голова. — Хочешь — примерь! — пастушонок что‑то шепнул Торопе, и та приладила мертвую руку рядом с живой: и у той, и у другой на мизинном пальце сверкало по кольцу с рубином…

И Змей–ракшас троекратно взревел:

— Я — настоящее, я — прошлое, я — будущее! Во мне сошлось время! Во мне три возраста! Всё происходит сейчас! И я знаю, что произошло, — а для тебя еще только произойдет. Смотри: ты мертв! Это твои кости! Это твоя рука, Пленко, я достал ее из твоей могилы! Ты станешь страшным злодеем, а я спасу Соколину!

— Ну а пока мне Соколина без надобности! — продолжала голова парня.

— Отвергла меня — что ж… Пускай теперь локти кусает, — проворчал Смеян.

— Можешь доесть надкусанное яблочко! — припечатала старообразная голова.

Змей–ракшас развернулся — и полетел на бреющем полете над землей, маневрируя среди живого леса, но при каждом неудачном маневре сбивая фигуру за фигурой. Бабушка Торопа, семеня, бежала следом за триглавом. А тот не к Соколине летел, о которой Ваня стал было беспокоиться: не локоть ли мертвой руки хочет дать укусить девушке отвергнутый Змей… Нет, триглав не долетел до башни, а затормозил перед фигурой, которая, сложив рупором руки, кричала что‑то неслышное — рот был открыт, а звук как будто выключили. Это была Стеша, повернутая в Ванину сторону. Змей что‑то приказал старухе, Торопа взмахнула мертвой рукой над головой девочки и воскликнула: «Отомри!» И Степанида Дымова докрикнула то, что начала перед тем, как замерла: «а–а–аня–а». И поперхнувшись, замолчала. Шесть глаз триглава в упор уставились на нее.

— Хоть ты и не Змиуланка, — сказала ей голова Смеяна, — но ты мне нравишься! — и ракшас, обернувшись, троекратно подмигнул неподвижному Ване. Мальчик изо всех сил пытался сойти со своего места — и не мог, сдавленный страшной тяжестью.

— А звать меня… нет, не Смеян — Змеян! Во как! — воскликнула голова пастушонка, увенчанная венком из цветущего репейника.

Тут закричал первый петух в Деревне — и ракшас, видно было, приужахнулся: присел на задние лапы, шеи втянул в плечи и замолчал. Ваня обрадовался: вот сейчас Змей обернется обычным мальчишкой, и тогда десантница сможет справиться с ним, если, конечно, Торопа опять не направит на нее мертвую руку… Пока‑то Стеша никак еще не могла прийти в себя. Но вот и третий петух прокукарекал, и пятый, и десятый… А ничего не происходило — Змей оставался Змеем. Триглав захохотал так, что прибитая пыль поднялась с дороги.

— Не у одной ведь Соколины день рожденья‑то! — вскричала голова пастушонка. — Нынче и мой Собутник! Сегодня мне исполнилось 13 — и теперь и днем, и ночью, и всегда я буду Темкогонадоопасаться!

— А мне сегодня 26, — сказала голова парня.

— А мне — 52 — тряхнула бородой третья голова.

— Ей дарили подарки!.. — продолжала меж тем юная голова Змеяна. — А мне нет! Этак ведь негоже! Потому я сам выбрал себе подарок! Мой гостинчик — ты, чужанинка! — чудовище вытянуло шею, и голова Смеяна нависла над десантницей в голубом берете. Степанида Дымова взвизгнула и бросилась прочь от ракшаса, он кивнул Торопе, та направила мертвую руку вслед бегущей — но выронила ее… Кажется, нарочно… Триглав, взвыв в три глотки, принялся наперебой хватать костлявую руку зубами… Стеша почти уже выскочила за ворота Деревни, когда Змею удалось поддеть мертвечину кинжальным когтем, он нацелил чужую пятерню в сторону бегущей девочки и в три глотки гаркнул: «Замри–и!» И бедная десантница замерла в самых воротах. Змеян подлетел к ней, сбив с ног, — и Стеша с размаху рухнула на спину чудищу.

Змей–ракшас вместе со своей добычей поднимался в воздух, а бедная десантница, как кукла, лежала между крыльев… «Да и кукла Леля ведь там же лежит, в рюкзаке», — подумал мальчик.

Вдруг Змеян, сделав круг над Деревней, развернулся и вновь стал снижаться, пробежался по площади — и остановился как раз перед Ваней, столкнув Колыбана и даже не заметив, и мимоходом раздавив его посох. Из‑за длинных шей и крыла виднелась девочка, лежащая полубоком, головой к хвосту.

Триглав что‑то шепнул бабушке Торопе — и та, когда он склонил шею, сняла сумку пастушонка. — Сюда! — приказал Змеян, старуха положила сумку перед головами. — Достань! — Старушка сунула руку — и вытащила то, что лежало внутри. Торопин камень–оберег, узнал обомлевший Ваня, зачем он ему?!

А Змеян, не обращая на старуху внимания, заговорил с нехорошей усмешечкой на каждом лице (причем одна голова перебивала другую).

— Я обещал тебе, мальчик, кое‑что припомнить, а я свое слово держу… — сказал пожилой. — Потому что если одна моя голова что‑то забудет, так другая живо напомнит!

— Одна голова хорошо — а две лучше! — похвалился пастушонок. Ваня вспомнил окончание поговорки: «А три — хоть брось!» — но высказать язвительную концовку не имел возможности.

— Коня Бурку пожалел, если бы не девочка, так и не дал бы!.. - продолжал меж тем Смеян.

— И уж больно ты любишь в чужие дела мешаться! — восклицал парень.

— Взял и разделил Соколину со Змеем — вишь какой доброхот нашелся, — осуждающе говорил парень.

— Дескать, не годящий женишок для такой раскрасавицы! — кривил лицо бородатый.

— Что ж — выходит, тебе не нравятся такие, как я!!! — вскричали все три головы разом, и из человеческих ртов вырвались языки пламени, которые пролетели у мальчика над головой, едва не опалив ему волосы.

Ваня же и слова не мог вымолвить в ответ на этот огненный наскок…

— А вот будь ты таким же!!! — воскликнул Змей. — Только не летучим, как я, а ползучим! — И с этими словами триглав ударил по булыжнику мощной лапой — камень взлетел в воздух и попал мальчику в живот. В тот же миг что‑то странное случилось с нижней частью туловища — ноги его больше не держали — и рухнул Ваня в пыль. Но увидеть, что с ним такое, не мог, лежал колода колодой: голова‑то, как у всех фигур на площади, не ворочалась. Вот тебе и оберег! Старушка, охнув, бросилась подымать булыжник, а Змеян захохотал в три глотки, после чего велел бабушке Торопе положить камень на место, а сумку повесить ему на долгую шею, что бабушка, помедлив, и сделала, видно было, что больно ей не хочется выполнять повеление чудища, да боязно ослушаться. Ракшас же вновь засмеялся, и так, смеясь, взмыл к облаку, похожему на красного змея — восточная сторона неба разгорелась от алой зори, скоро должно было взойти солнышко… И шкура самого Змея тоже отливала красным — то ли Заря–Заряница, красная девица, ее подцветила, то ли от природы был Змеян багрового оттенка. И долго еще доносились из кровавых облаков раскаты громового хохота.

Бабушка Торопа, приставив руку ко лбу, глядела вслед улетавшему, потом опамятовалась, достала мертвую руку и, направив ее в сторону черной точки на багровом поднебесье, крикнула: «Девица, отомри!» — затем повела окольцованной костью над площадью с замершими фигурами и вымолвила: «И вы отомрите!»

И тотчас всё живое задвигалось, заговорило, закричало. Мог теперь и Ваня двигаться — правда, как оказалось, только ползком…

Глава 11. Стеша и Ракшас

Роскошное багряное небо, подбитое иссиня–черной тучей, подкрашенное чем‑то цитрусовым, стремительно приближалось. Стеша не чувствовала ни рук, ни ног, тела как будто не было вовсе. Ей хотелось закрыть глаза, но она не могла и этого. Глазам было больно от небесной красоты, которую уже не в силах был вместить взгляд, не привычный к близости небес. Слышался мерный скрип крыльев, рассекающих воздух.

Вдруг что‑то случилось, ее как будто включили — она могла теперь двигаться. И тут же села — и вовремя: потому что еще немного — и она бы соскользнула со спины Змея вниз. Вон ее голубой десантный берет — летит, летит к земле… Как голубой лепесток… И скрылся из глаз!

Стеша переползла поближе к развилке трех шей, но обнять эти жирные чешуйчатые отростки не решилась. Тем более что крайняя шея изогнулась, и голова Смеяна, обернувшись, подмигнула ей. Вот ужас! Куда же чудовище несет ее?! И что ему надо?.. Жалко, что она не успела захватить свой лук… Но где же Деревня? Стеша посмотрела назад — но никакой Деревни под ними уже не было. А блестящий, как расплавленное олово, клинок реки вон он — далеко, далеко внизу.

За что‑то надо было держаться: рюкзак был при ней, и Стеша умудрилась достать из него полотенце, которое дала ей бабушка Вани Василиса Гордеевна. Полотенце было такое длинное, что как раз могло сгодиться… Только бы ветер не вырвал конец… Девочка пропустила полотенце между средней и правой шеями чудища и с третьей попытки поймала трепещущий край.

Средняя голова — это была голова парня — обернулась и заорала:

— Ты чего это делаешь? Выкидываешь белый флаг? — И ракшас расхохотался всеми тремя глотками.

— Пытаюсь не упасть, — крикнула в ответ Стеша. Но триглав, не слушая, продолжал реготать.

— Ужасно смешливый Змей мне попался, — не удержавшись, — хотя ей было страшно рассердить чудовище, — сказала девочка.

Теперь средний отросток оказался как бы в белом шарфе, концы Стеша перетянула на шее сзади, а потом завязала крепкий узел у себя за спиной. Она обхватила мерзкую шею руками, но поверх льняного полотнища. Теперь девочка была привязана к Змею.

И вот из‑за края темно–золотого леса показался солнечный диск… Лучи так и брызнули в глаза, едва не ослепив ее, и, видать, не только ее — потому что Змей смачно выругался устами парня и стал снижаться. Покружив над лесом, Змеян выбрал подходящее местечко — и приземлился на опушке. Стеша, едва живая, отвязала убрус и соскользнула со спины триглава в траву. Так хорошо было ощущать под собой твердую почву — просто великолепно! И вдруг голос Смеяна произнес:

— Надеюсь, тебе не трудно подтереть мне сопли!

Стеша так и подскочила — и уставилась на голову пастушонка, которая нависла над ней: да, ничего не изменилось — несмотря на то, что Смеян стал страшным чудищем, он по–прежнему был соплив! И положение усугубилось: ведь теперь ему нечем было вытирать зеленую жижу, текущую из носа. Фи, какая мерзость! Девочка перевела глаза: у двух остальных голов соплей не было. Понимая, что ей не отвертеться, Стеша полезла в рюкзак, достала косынку — и как следует высморкала Змея.

— А теперь я посплю, — сказал Змеян, — ведь я Летающий Ночью! До заката можешь делать что хочешь… Но не вздумай бежать — найду, и тебе не поздоровится!

Змей свернулся клубком, уложив головы подле хвоста, кончик которого по строению напоминал стрелу. И захрапел — так что пар струйками выбивался из носов и глоток. Не пар - дым, внезапно поняла девочка. Несмотря на человечьи головы, Змей всё равно был огнедышащим!..

Стеша обошла чудище кругом. Ни на широком брюхе Змея, ни на груди, ни на спине, вопреки ожиданиям, не было никаких драгоценных каменьев, толстый панцирь красно–коричневого оттенка — вот всё, что его защищало. Да еще когти — как лезвия ножей, все когти черные, а один вроде как серебряный, и вдвое длинней других. Стеша протянула палец, коснулась блестящего когтя — и отдернула руку: ей показалось, ее ударило током. Но Змей не пошевелился.

А головы‑то ведь человечьи: тонкая кожа, слабая плоть… Взять и воткнуть в закрытый глаз что‑нибудь острое!.. Нет, невозможно. Не то чтобы лежачего не бьют — и всё такое, хотя и это тоже… Стеша поняла, что просто не сможет проделать то, что пришло ей в голову — конечно, пока Змей не нападет на нее…

Недалеко Стеша ушла‑то — без дорог, петляя звериными тропами, — когда солнце упало за лес и сумерки опутали чащу. И тут стало еще темнее: над деревьями, низёхонько, — верхушки‑то почти скребут по брюху, — летел Змей! Головы в три стороны разом заглядывают. Стеша прижалась к калиновому стволу, стараясь слиться с ним. И губы сами зашептали:

— Сестрица Калина, помоги мне!

К удивлению девочки, ветви с кистями зеленоватых еще ягод наклонились почти до земли — или то был порыв ветра?

Змей не заметил ее — и пролетел мимо. А Стеша в своем платьице с калиновыми кистями поклонилась деревцу и побежала дальше.

Какой‑то просвет замаячил среди деревьев, ей нельзя было на открытое место, она оббегала полянку стороной — и вдруг краем глаза увидела нечто странное. И остановилась. Печка — коршун побери! Большущая печь стоит на опушке — и дым валит из трубы! Невероятно! Вокруг никого, домов нет, людей тоже… Девочка поглядела в небо — оно было чистым: но Змей, полетав туда–сюда, в любой момент может воротиться!.. Стеша подбежала к печи, открыла чугунную дверцу — яркий огонь горит в печном зеве! А на земле, в долбленом ведерке, подымается квашня! Невероятно! Печка, конечно, молчала, но девочка и без подсказки знала, что нужно делать! Правда, это займет немало времени! Но зато печь потом укроет ее! Тесто, правда, не совсем подошло, и начинки для пирожков нет!.. Можно, конечно, поискать черники, потом растолочь ее — нет, это слишком долго, а ведь скоро стемнеет, а Змей‑то в темноте, небось, видит лучше, чем днем! Напечет пирогов с таком[62] — да и дело с концом!

Девочка открыла заслонку, тяп–ляп — налепила перепечек, накидала на лист и сунула в духовку! Хорошо бы сюда Василису Гордеевну — уж она бы таких пирожков настряпала! Но, как говорится, на нет — и суда нет! Да, выходит, теперь еще надо дождаться, когда печиво поспеет!

Стеша села у печи, в тревоге поглядывая на часы… Печеным пока и не пахнет! Надо дров подложить! Побежала в темную чащу за сухим буреломом, подбросила сучков в печь. Эх, огонь‑то как вспыхнул! Принюхалась — вроде горелым пахнет!

— О–о–о! — Стеша распахнула заслонку: точно, сгорели пирожки с таком! Ничего, сойдут и такие — тем более что есть их, кроме нее, некому! Да, и надо поскорее выстудить печной зев — а то как же она там спрячется?! Это уже получится печеная Стеша — сюрприз для…

— Ага–а, вот ты где, паршивка! — услышала девочка и в страхе обернулась: Змеян, видать только приземлившийся, сидел позади, изо всех сил стараясь сдержать смех. Потом не выдержал — и расхохотался!

— Я так и знал, что она попадется на удочку! — кричала голова Смеяна. — Спасибо, печка, что задержала дурищу! А вы не верили! — обратился Смеян к двум другим головам.

Те укоризненно покачивались на своих шеях. И бородач сказал:

— Что ж — и на старуху бывает проруха!

— Я думал, она умнее! — ответствовал парень.

— Дай–ко попробовать твого печива, — нагнул шею к пирожкам пожилой.

Стеша, скрепя сердце, сунула ему в пасть горелый пирожок. Старик пожевал–пожевал, скривился — и выплюнул:

— Ну и дрянь!

Но и две другие головы раззявили рты, как галчата, — Стеше пришлось и им дать откусить от печива. Парень, в свою очередь, не признал угощенья, а Смеян ничего, проглотил. Стеша обрадовалась и тоже откусила от пирожка: внутри не пропеклось, снаружи сгорело в уголь — есть нельзя, пришлось незаметно выплюнуть.

А Змеян рассказывал:

— Я давно эту печку приметил, протапливал ее, чтоб помнила меня! Приручал!

Триглав длинным блестящим когтем умудрился отворить дверцу — дохнул туда огнем, и погасшие было дрова разгорелись с новой силой.

— Во как! Я ведь знал, что ты не выдержишь — сбежишь, и наставил на твоем пути ловушек, которые тебя задержат! Не в эту, так в другую непременно бы попалась… — самодовольно подытожил ракшас. — На первый раз тебя прощаем! — промолвила голова парня. — Его вон благодари! — кивнул парень на пастушонка. А тот велел девочке незамедлительно высморкать его. Что Стеша и выполнила.

Когда девочка вскарабкалась на спину чудища и ракшас стал взлетать, то, оглянувшись, она увидела, что вороны расклевывают ее стряпню, ворча при этом:

— Ну и гадость!

— Дерьмо и то вкуснее!

— Не ешьте, братья, не надо! Это западня!

— Точно! Девчонка отравить нас вздумала! А когда будем лежать кверху лапами — вернется да расклюет нас, курва!

Вороны пристроились в хвосте у Змея и долго еще летели следом, понося Стешу на чем свет стоит. Девочка сидела, втянув голову в плечи. Одна была надежда: что трехголовый не понимает птичьего языка! Небо вызвездило, луна посматривала на Летающих Ночью с осуждением. Сплошная чернота была внизу: ни огонечка, — впрочем, даже если где‑то там и жили люди, света по ночам они не жгли. Летели так высоко, что стало холодно — и всё равно у Стеши неудержимо слипались глаза. Змеяну‑то хорошо — выспался днем, вот и мчится, сломя… головы. А как ей быть? Девочка умудрилась надеть панцирный жилет, сверху куртку, и, крепко привязав себя к средней шее, легла на спину, а под голову, — хотя больше под плечи, — пристроила рюкзак вместо подушки. Авось теперь не упадет… Над лицом плыло звездное небо, иногда Змей залетал в облако — и обдавало ползучей влагой. Стеша непроизвольно улыбнулась — до того было хорошо, несмотря на то, что каталась она на змеиных боках. Девочка почти уснула, когда голова Смеяна, изогнувшись на длинной шее, нависла над ней и, кивнув на полотенце–страховку, с усмешкой сказала:

— А ведь аккурат таким убрусом связывают руки жениха и невесты…

И ракшас захохотал в три глотки. Стеша выпучила глаза, дернулась — и быстро нашлась:

— Шея — не рука. Я скорее запрягла тебя, как лошадь! — Она прижухла: вдруг Змеян разозлится на «лошадь». Но, кажется, обошлось…

— Да ладно — это ж шутка! — сказал бородач. — Не бери–ко в голову!

— Ладно, не буду, — согласилась Стеша, но хорошее настроение вмиг улетучилось. Впрочем, сон скоро сморил ее.

Тонкие ноздри затрепетали от чудесного запаха — ни с чем бы она его не спутала! Раз в жизни (ей было лет пять) Стеша оказалась на море — и полюбила его на всю жизнь. Ей снилось, что она убежала от взрослых, уснула на берегу — сейчас ее найдут и разбудят. Она проснулась сама, увидела сбоку огромное крыло, похожее на крыло летучей мыши, — закричала: «Мама!» — дернулась, поняла, что привязана, — и всё вспомнила!

Поглядев вниз, девочка обомлела: она не ошиблась — море! Куда ни кинь взгляд — бесконечная синева, переходящая в лазурь, а та — в бирюзу, бирюза — в ультрамарин. И свежий соленый ветер в лицо! Но куда они летят?! Стеша огляделась: земли не было видно…

Две крайних головы разом повернулись к ней — и бородатая сказала:

— Эх, всегда мечтал покорять моря!

А пастушонок воскликнул:

— Что — не жалеешь теперь? Глянь — какая красотища!

Тут и средняя голова вставила свое словцо:

— Вот чего никогда не увидит Соколина! Всё благодаря вам…

Стеша решилась промолчать. Как же Ваня теперь найдет ее?!

— Мы давно над морем‑то летим? — стараясь говорить небрежно, спросила девочка.

— Всю ночь! — отвечал Змей устами старшей головы. Стеша прикусила губу. С какой скоростью летит ракшас, рассчитать, конечно, невозможно — и всё же они, видимо, уже очень далеко от берега…

Солнце еще не встало — но Заря–заряница расцветила полнеба. Девочка испугалась: им же надо куда-то садиться, ведь Змей летает по ночам, а днем дрыхнет…

Тут вдали она увидела полоску суши. И, забыв о страхе, мигом развязала страховку, вскочила на ноги и, держась за змеиную шею и размахивая полотенцем, заорала: «Земля! Вижу землю!»

— Молодец! Глазастая… — похвалил ее бородач. — А я вот ничего еще не вижу…

— Вам очки надо выписать, — посоветовала девочка.

Две другие головы, оказалось, тоже видели землю, причем, кажется, не в первый раз. Потому что средняя голова уточнила:

— Это остров!

Они облетели гористый островок, очертаниями как раз и напоминавший летящего триглава… И с первыми лучами солнца Змей приземлился, взрыхлив желтый песок прибрежной полосы.

Стеша приуныла — здесь никто никогда ее не сыщет, хитер Змей… А ракшас велел ей самой о себе позаботиться, а мне, дескать, туда — и указал на синеющую вдали полосу гор.

Девочка, обнаружив на ближайшем склоне дикую грушу, немного подкрепилась, поблизости же бил из‑под корней бука прозрачный ключ — можно было напиться. Но долго на фруктах да ягодах она не протянет… Но ведь в море, наверно, полно рыбы! Стеша вспомнила про рыболовные снасти в рюкзаке, нет только удила, но это не проблема! Она отыскала отличную ветлу, выломала подходящую вицу и соорудила удочку.

В море выдавалась длинная песчаная коса (хвост острова–триглава), поросшая редким кустарником, девочка отправилась по ней, нашла подходящее местечко — и быстро поймала с десяток барабулек. Тут же запалила костер — и в котелке сварила рыбу. Только Стеша собралась позавтракать, как со стороны острова прилетел Змей.

— А ты чего это не спишь? — удивилась Стеша.

— Сейчас не время спать, — ответствовал ракшас, и стал жадно принюхиваться. — Угостишь ушицей‑то?

Пришлось с ложечки кормить головы. Причем Смеян всё время норовил сунуться без очереди. Девочка пару раз треснула его по лбу — и старшие головы ее действия одобрили.

— Ничего ушица, — рыгнув, сказал бородач. — Повкуснее будет, чем пирожки‑то!

— Только маловато, — пожалел парень.

— В другой раз больше вари! — приказал пастушонок.

И Змей устами парня велел ей лезть на него, дескать, надо слетать в одно место.

Приземлились на лукоморье, где и впрямь рос дуб — всем дубам царь! Правда, кота на дубе не было, и златая цепь по ветвям не вилась, зато к стволу была прислонена заржавевшая лопата с почерневшим черенком. Змеян велел ей брать лопату в руки и копать. «Вот здесь», — указал триглав, блестящим когтем начертив на земле что‑то вроде ромба. Пришлось выполнять распоряжение чудища.

Копала она, копала — и нажила на ладонях кровавые мозоли. «Хоть бы знать, зачем копаем, что ищем…» — ворчала девочка, она уже по пояс была в яме, гора земли выросла рядом, а Змей велел, копай да копай. Вдруг гнилой черен переломился — но тут лопата звякнула обо что‑то…

— Давай, давай, руками греби! — заорал ракшас. — Руки‑то тебе зачем‑то дадены! Действуй!

Стеше и самой уже было интересно — что там, она принялась и с обломанным черенком отгребать лопатой землю. Вон блеснуло что‑то: железные набойки на… крышке! Неужто это сундук с сокровищами!!! Она быстро смела остатки земли, схватилась за кованую ручку — но вытащить сундук не смогла, больно уж тяжелый!

— Я же говорил: не провалится клад–от! — сказал Смеян.

— Ас чего бы ему проваливаться? — удивилась Стеша, она продернула в ручку всё тот же убрус Василисы Гордеевны, а концы крепко–накрепко затянула на средней шее Змея — и скомандовала: «Тяни!». Змеян попятился — сундук выпростался из глины и, взлетев в воздух, рухнул на землю! Хорошо, что полотенце выдержало, вот уж крепкое!

Только сундук–от оказался заперт пудовым замком, а ключика что‑то не видать!.. Змеян пригорюнился — а Стеша жестом фокусника достала из волос заколку, сунула остриё в чрево запора, повернула — раздался щелчок, девочка выдернула замок из скобы и, воскликнув: «Опля! Оваций не надо!» — откинула тяжелую крышку.

И замерла, завороженная открывшейся картиной! Четыре головы склонились над сундуком. Две руки нырнули внутрь, пересыпая потускневшие золотые монеты, иные денежки оказались собраны в низки[63] — мониста. Под деньгами обнаружились золотые чаши и амфоры, муравленые[64] блюда, серебряные головные сетки, золотые пряслица, застежки–фибулы, ожерелья из золотых месяца и солнышка, соединенные попеременно, витые браслеты — на шарнирах и съемные, подвески–лошадки, подвески–утки, височные кольца, на концах закрученные спиралью… Чего там только не было! Солнечные лучи, преломляясь, играли на гранях драгоценных каменьев.

— Сокровища! — воскликнула Стеша, не в силах больше сдерживаться. — Класс!

Змей тут же отозвался, уста наперебой зашептали:

— Я давно этот сундук приметил! Я ведь сквозь землю вижу — все клады на земле мои!

— Вот чего лишилась Соколина, бедняжка, всё из‑за вас!

— Та, что полюбит меня, будет в золоте купаться! — подмигнул Смеян.

— Ладно, нечего рассиживаться, — заключил бородач, — надо работать!

Оказалось, что клад нужно унести отсюда в пещеру, которую Змей присмотрел в горах. Девочка не стала задавать лишних вопросов: зачем да почему, не до того ей было… Да и что ей от этого клада — разве поможет он вернуться хотя бы в ту же Деревню… а не то что в свой мир…

И опять Стеше пришлось потрудиться: надо было наполнить золотом рюкзак, который по такому случаю она опростала, постаравшись прикрыть куколку Лелю барахлом. Нагруженный рюкзак водружался на спину Змея, девочка садилась рядом с грузом — и ракшас летел в горы, к пещере. Скорее, это был грот в неприступной базальтовой скале — сухой и чистый.

Перед пещерой имелся выступ — хорошая посадочная площадка для Змея. Стеша соскакивала со спины чудища, волокла в угол пещеры рюкзак с драгоценным содержимым, — которое, кстати сказать, было невероятно тяжелым, — вываливала сокровища, и они, налегке, возвращались к дубу.

Стеша сбилась со счета — сколько раз они летали к лукоморью и обратно, но вот наконец сундук опустел, а в углу пещеры выросла груда сокровищ. Триглав взобрался на нее, так что монеты растеклись по гроту. И так и этак крутился Змеян на кладе: и шеями терся, и брюхом, и спиной — лапы кверху задравши — только что не мурлыкал… «Видать, сокровище для Змея — всё равно что для кота валерьянка», — решила Стеша. Шеи нагибались — и головы выбирали зубами монеты, а подержав их во рту, выплевывали, с тем, чтобы схватить что‑нибудь еще, что было им по зубам.

Натешившись вдосталь, Змей захрапел, выпуская из носов струйки дыма. Но девочка растолкала его: дескать, отнеси–ко меня прежде на берег. Купаться в золоте, конечно, хорошо — но по ней куда приятней искупнуться в море! Голова парня проснулась — и нахмурилась, а юнца со стариком было не добудиться, но, оказалось, чудище и с двумя спящими головами способно летать. Принес ее Змей куда надо и понесся обратно в пещеру, досыпать.

Первым делом девочка вернула свои вещи на место, в рюкзак. А после до самого заката купалась, загорала, рыбу удила, — на этот раз постаралась наловить побольше, чтоб и самой хватило. Только собралась запалить костерок, глядь — спички кончились! Что делать?!

Стеша отыскала пару громовых стрелок — и пыталась с их помощью высечь искру, когда из пещеры вернулся выспавшийся Змей. Стеша оторвалась от своего занятия, глянула на него — и обомлела: на голове Смеяна был надет рыцарский шлем с забралом, видать, шлем был из чистого золота — потому что сверкал в лучах до рези в глазах. Небось, напялил, чтоб ложкой по лбу не получить! Но девочка удержалась от замечания. Ракшас же, наблюдая за ее тщетными попытками получить огонь, расхохотался, потом, когтем открыв Смеяново забрало, дыхнул из всех трех глоток огненным пламенем. Сухие сучья мигом вспыхнули — и костер разгорелся. Стеша проворчала:

— Мог бы и сразу запалить костерок…

После того как уха сварилась и все поужинали — теперь Стеша кормила по очереди четыре рта, свой в том числе, — Змей устами старшей головы стал рассказывать, как из лещины нужно плести клетки…

— Зачем нам клетки? — удивилась девочка.

— Много будешь знать — скоро состаришься! — прикрикнула на нее голова парня.

— Слушай, что старшие говорят — и учись! — под–тявкнул из‑под забрала Смеян.

Чудище отвезло девочку на гору, к зарослям лесного ореха, Стеша наломала молодую поросль, нагрузила на Змея — и они прилетели обратно к морю. До полночи в свете костра девочка пыталась плести клетки, как учил ее ракшас, — правда, без особого успеха.

Потом она уснула, а утром, лишь только проснулась, Змей дал ей задание: велел за день сплести хотя бы пару клеток, а не то…

— Вот ведь косорукая! Кто только тебя замуж возьмет такую! — ворчала старшая голова.

— Даже я бы не взял, — соглашалась средняя.

— А я бы взял! — неожиданно не согласился Смеян.

— Ты бы взял — да я бы не пошла! — пробормотала Стеша. — Словами‑то легко клетки плести — а руками бы попробовал! — и, вспомнив, что у чудища нет рук, прикусила язычок.

Змей заснул тут же, на песчаной косе, но на этот раз головы спали по очереди: две спят, одна бодрствует — и следит за тем, как идет работа, то и дело вякая: не так ты делаешь, да не этак…

— Не говори под руку! Спи вон лучше! — огрызалась девочка.

С грехом пополам удалось ей к закату сплести пару клеток: и как раз такого размера, как было заказано. Она даже за третью принялась, но тут все головы проснулись, и Змеян, оглядев работу, трижды кивнул, сойдет, де, за третий сорт, схватил клетки и куда‑то унес, а вернувшись, велел лезть на него, полетим, дескать, в одно место.

На сей раз приземлились на другом конце острова, у подножия белых скал, на которых гнездилось видимо-невидимо птиц. Стеша тут же оглохла от их криков: правда, ни слова в таком гвалте разобрать не смогла, как ни старалась. Змей указал ей на серенькую утицу, которая качалась на волнах, время от времени ныряя в воду — так что только хвост да лапы торчали наружу. Девочка недоуменно подняла бровь: это что ж, Змей теперь охотиться ее заставит?! Только этого не хватало! У самого‑то такие когти, что медведя можно продырявить… Но сомнений не осталось, когда триглав устами Смеяна глухо скомандовал:

— Поймай–ко мне ее!

Стеша одарила его таким взглядом… Но ослушаться приказа не посмела, не раздеваясь, поплыла, надеясь, что утка сейчас вспорхнет — и улетит, ну, или уплывет… Утица, завидев ее, и в самом деле попыталась отплыть, — но не слишком далеко… Девочка увидела: у птицы сломано крылышко…

— Давай быстрей! — кричал Змей, кружась над ними…

Девочка едва двигалась, надеясь, что утке удастся уплыть… Та опять шарахнулась в сторону. Но в третий раз фокус не прошел — ракшас так взвыл, что всех птиц поднял в воздух. Стеша протянула руку и, пробормотав: «Прости», — цапнула забившую целым крылом уточку.

— Держи крепче!

— Лезь на меня!

— Скорее! — орали головы — причем все одновременно.

Триглав приводнился — и ждал неподалеку, в нетерпении колотя хвостом по воде. Девочка прямо из волн, с трепещущей утицей в руках, вскарабкалась на спину чудища — и они взлетели в воздух, едва пробившись сквозь разноцветный фейерверк птиц.

Утка так дрожала, что за всю дорогу и слова не вымолвила.

Змеян приземлился на площадке у пещеры с сокровищами, Стеша чуть не на лету еще соскочила с его спины. Что же, он на ее глазах устроит кровавую трапезу?! Хорошо, что она не успела познакомиться с уткой, — а то как бы выдержала это… Змеян кивнул ей на клетки, которые стояли подле груды золота. Девочка не поняла:

— Туда? Посадить ее — в клетку?!

— Ну да, — подтвердил ракшас устами Смеяна. — Куда ж еще‑то…

— И ты не будешь ее есть?!

— Еще чего! — воскликнул парень.

— Мне ушица больше нравится, — заключила старшая голова.

Стеша мигом посадила утицу в клетку. Это что ж — ракшас решил живой уголок тут устроить?.. Девочка попыталась сквозь прутья погладить утку, бормоча: «Бедная Серая Шейка, вечно тебе не везет», но, получив крепким клювом по пальцу, отскочила в другой конец пещеры. Эту ночь она провела тут же, подле клетки с уткой, тем более что на воле зарядил дождь. Змей же, невзирая на погоду, опять куда‑то улетел.

Весь следующий — ясный — день Стеша плела клетки, сидя на берегу, а триглав храпел неподалеку. И когда на закате они опять отправились на охоту — девочка уже не волновалась. Небось, за следующим экземпляром для живого уголка. Да и клетку Змеян велел прихватить с собой.

На сей раз полетели в глубь острова. Стеша давно уже не боялась летать: сядет поближе к основанию средней шеи и ноги свесит. А тут еще и закурить вздумала, но, получив от Змея хороший нагоняй, заканючила:

— Сам‑то дымишь почем зря, а мне, значит, нельзя…

— У меня природа огненная, а тебе дымить не след! — строго сказала бородатая голова. Но тут парень с пастушонком зашикали на них, дескать, тихо вы, вон, смотрите…

На лесную полянку упала тень от триглава, а на полянке‑то… кормится заячье семейство! Ракшас поднял длинным когтем забрало на золотом шлеме Смеяна, наклонился и — зайцы застыли как вкопанные… Змеян приземлился — девочка, соскочив с его спины, побежала к зайчатам, восклицая: «Ой, какие миленькие!» Но чудище зашипело: «Молчи–и!» — и Стеша, получив внушительный шлепок змеевым хвостом по алябышу и пару раз перекувыркнувшись, вынуждена была замолчать. А заячье семейство кинулось врассыпную — все, кроме зайца–отца. Это был здоровенный русак, девочка никогда еще не видела таких огромных зайцев. А триглав всеми шестью глазами уставился в глаза несчастному зайцу, который почему‑то не убегал, он, казалось, не мог сдвинуться с места.

И вот этот великанский зайчище, не сводя со Змея глаз, двинулся к нему: подползет — и сядет, потом еще шажок сделает, сядет… Стеша поняла, что происходит: Змей по–удавьи гипнотизирует беднягу. Неужели заяц полезет в пасть одной из голов… Да нет, зачем же они тогда взяли клетку!.. А Змеян, не сводя с зайца глаз, кивнул девочке на отлетевшую в сторону плетенку, мол, дело за тобой. Стеша поспешила к клетке, и когда заяц оказался на расстоянии вытянутой руки, цапнула его за длинные уши, сунула в плетенку — и захлопнула дверцу.

— Молодца!!! — воскликнул триглав. А заяц заверещал и забил лапами в плетеные прутья, так что мочало полетело во все стороны. Но клетка оказалась сплетена на славу — зайчик не смог ее сломать.

С новой добычей прилетели в пещеру, но тут Змей велел зачем‑то прихватить клетку с уткой, — что Стеша и сделала, — и уже во тьме они отправились на лукоморье.

У девочки вновь возникли нехорошие предчувствия: небось, Змей захотел рагу из зайчатины с утятиной… Нашел себе кухарку! Да еще с ложечки корми его, сопли утирай, всё за него делай — просто как за дитем малым приходится ходить!..

Подле царь–дуба зияла разверстая яма со сломанной лопатой на дне, а рядом валялся опустевший сундук. Змеян велел ей достать утку и положить на крышку сундука. Конечно, сейчас зарежет! Утка затрепыхалась и принялась орать: «Караул! Спасите! Помогите! Птицы добрые!» Стеше хотелось заткнуть уши, но руки были заняты: держали утку. Ракшас с размаху вонзил блестящий коготь в брюхо несчастной птицы — девочка зажмурилась — и распорол его. Но утка, несмотря на кровавую рану, не замолкала: «Ой, ратуйте[65]! Ой, рушат меня, серую утицу, несносные чудовища!»

Но девочка не обратила внимания на то, что ее тоже причислили к чудовищам — то, что приказывал ей сделать триглав, заставило ее забыть обо всем. Змей, кивнув на пастушью сумку, с которой не расставался, велел достать камень — Стеша достала — и положить утке в брюхо!!! Девочка вытаращила глаза.

— Давай, давай, суй его туда, — подтвердил устами старшей головы Змеян.

Стеша сунула камень, куда велено. А утка завертела шеей, забила крыльями, едва не вырвавшись, и заорала: «Ах ты, мерзкая кукушка! Дрянь! Всякий стыд потеряла! Прямо в глаза мне глядит — и делает! Да не в гнездо сует — а прямо в меня! Пойди потом докажи, что это чужое ЯЙЦО!»

Слово огрело Стешу так, что она пошатнулась. Яйцо!!!

— Разве это не камень? — уставилась она на Змея. А тот, не отвечая и мерзко ухмыляясь, провел по рассеченным краям серебристым когтем — и концы раны тут же склеились. Утка вскочила на ноги — и собралась лететь.

— Держи ее!!! — заорал ракшас. Девочка молча повиновалась и посадила ругавшую ее в хвост и в гриву утку обратно в плетенку. А на сундуке уже распростерся сонный заяц — Змей опять держал его под прицелом шести гипнотических глаз. Русак, в отличие от утки, молчал, впрочем, его речей девочка и не поняла бы…

И зайцу ракшас распорол брюхо, велев Стеше засунуть туда… утку! Ну, это уж слишком!.. Змей завертел своим хлестким хвостом — и девочка, поджав губы, повиновалась. Вот, теперь он сделал из нее операционную сестру!.. «Тоже мне — хирург!» — пробормотала девочка. Утка же, сидя внутри зайца, сквернословила так, что хоть беги на другой конец острова. Триглав опять провел своим блестящим когтем по краям заячьей раны — и они сошлись. Заяц тут же вскочил, как ни в чем не бывало.

— Сажай его в сундук! — вскричал Змей, и девочка сделала, что приказано, а заяц принялся барабанить в стенки не хуже Ларса Ульриха из «Металлики».

Потом сундук с новым содержимым пришлось опустить в готовую яму — и закопать. Стеша забрасывала сундук глиной — а из‑под земли всё еще слышалась барабанная дробь и глухие проклятья несчастной утки. Заровняла землю, бросила лопату, поглядела в небо: а с луны на нее укоризненно глядит заяц!.. Девочка опустила глаза.

Змей сказал ей, чтоб набрала побольше хвороста, — и отнес вместе с грузом к пещере. Там, запалив костер, устами старшей головы торжественно велел выбирать подарок… И указал блестящим когтем на гору сокровищ. Стеша закусила губу — на каждый подарок бывает отдарок: ей‑то нечего подарить чудовищу! Девочка стала отказываться. Но ракшас разозлился и заорал, дескать, должен же он расплатиться с ней за работу, вон сколь ей пришлось хлопотать, ведь без нее он, как без рук!

Стеша подумала–подумала и кивнула — и впрямь она на этом острове трудилась как никогда в жизни, но велела Змеяну самому заплатить ей, чем не жалко.

Триглав принялся разгребать кучу золота, подцепляя на серебряный коготь то одно, то другое — и раз за разом отбрасывая: подвески в виде крылатых собак, червленые браслеты для поддержки долгих рукавов (глянул: рукава‑то у Стешиной куртки были неприлично узкие да короткие — кисти рук наружу); бусы из лалов[66], сапфиров, скатного жемчуга… Стеша, не зная цены изделий, не могла понять — то ли Змеян ищет, что получше, то ли, наоборот, что поплоше. Наконец триглав выбрал — и протянул на кинжальном когте алмазное ожерелье, дескать, это будет в самый раз. Девочка осторожно сняла украшение со змеиного пальца и надела себе на шею, потом не выдержала, вытащила из боковины рюкзака зеркальце — и погляделась: красотища!!! Головы, довольные, заулыбались. И вдруг Смеян, глядевший на нее в немом восторге, рявкнул из‑под забрала:

— Всё–ко! Мы и так тут задержались — пора лететь! Остальные головы закивали, дескать, действительно пора.

— Ведь я Летающий Ночью!!! — воскликнули головы хором. И Стеша, вздыхая, уже привычно вскарабкалась на спину Змея — и они, сделав круг над островом, полетели в неизвестное далеко.

Часть третья

СИНИЙ КЛУБОК

Глава 1. Хрустальная гора

Ваня дневал, пережидая летний зной, в леваде, за Деревней, — Забой, завидев его, переползающего с улицы во двор, сорвался с цепи и стал бросаться на извивающийся хвост… Хорошо, что Березай, задержавшийся на площади, подоспел вовремя и отбил Ваню у выжлока[67]. Но полученные раны причиняли мальчику (если при наличии двухметрового хвоста он еще мог называться мальчиком) дикую боль. Ваня даже стал пенять на судьбу, дескать, почему он не превратился в ящерицу, сбросил бы хвост — и вся недолга… А сейчас, что остается — только терпеть и всё… Но хорошо было уже то, что, кроме змеиного хвоста, — который при желании он мог завивать в красивейшие кольца, — больше ничего змеиного в нем не было: две руки остались человечьи, и голова была одна, и крыльев не имелось. Но от пупа и ниже был он настоящей ползучей змеей, может, даже королевской коброй или удавом — Ваня не очень‑то разбирался в породах змей. (Хотя сейчас очень жалел об этом: всё‑таки не мешает знать, кто ты есть такой…) В этом было много неудобного даже и с физиологической точки зрения — Ваня вначале испугался, что вообще теперь не сможет ходить в туалет, и что с ним тогда будет…

Но оказалось, что и у змей имелись для таких дел подходящие отверстия, и с этим всё в конце концов утряслось. Да и раны он почти залечил. В леваде отыскалась нужная травка, Ваня съел ее — и боль стала утихать, и раны затягиваться. Эту траву он прежде не знал, и решил запомнить, чтоб потом похвалиться перед бабушкой Василисой Гордеевной…

И вдруг появилась другая бабушка — Торопа, которая показалась ему необычайно высокой: ну да, он же лежит в траве и может только на высоту рук приподняться над землей.

Старушка опустилась рядом с ним и сказала, что уходить ему надо из Деревни, у нее ведь он жить не сможет — всех несушек распугает — и протянула Ванину котомочку. Да и Колыбан сильно недоволен, дескать, как это они не сумели распознать Змея в человечьей шкуре, а он‑то им сколь денег отвалил: и злата, и серебра, — вот, дескать, как разбазаривать имущество! Ладно, и они пострадали от Змея — дак сами, де, виноваты, надо было лучше по сторонам глядеть… И белую вилу — кто освободил?! Мохната Кочка‑то из их же компании была! Да и палача кто‑то связал, а заместо него на лобное место вылез — подозревают, что Красный Древожор то был. Всё одно к одному…

Ваня, выслушав бабушку, отвечал, что и не думает оставаться в Деревне, ведь надо идти… ползти… выручать Стешу, вот только дождется Березая, который во дворе с хортом прощается, — и унесет отсюда ноги… вернее… хвост.

Потом мальчик спросил:

— А вас‑то они не тронут? Ведь могут посчитать пособницей Змея–ракшаса?..

Бабушка Торопа ответствовала, дескать, я была сама не своя и действовала не по своей воле… Так все в Деревне и поняли!

— А как же мертвая рука?! — спросил Ваня.

— И рукой махала не по своей воле, а всё по его, — не сморгнув глазом, сказала старушка. А на вопрос, откуда у ней эта ручка, отвечать не стала.

— Ну а… камень?! — изогнув вопросительно хвост, спросил мальчик. — Это ведь был ваш камень? И никакой это не оберег… Он желания исполняет. Захотел триглав — и оборотил меня в полузмея… Камешек‑то у чудища, и чего–чего он только не наворотит с ним… И… и как мне теперь прежним стать?.. И где Стешу искать? Куда Змей унес ее?!

Ваня долго крепился, но очень уж положение его было незавидным, как тут не завеньгать: ручьем полились слезы–те…

Бабушка Торопа завздыхала, затрясла головой и, в конце концов, вымолвила:

— Небось, на Хрустальную гору полетел Змеян–от, дам уж я вам проводника, доведет до места… Там, может, и в себя придешь, прежний вид примешь. Ну а… касательно камешка… Ведь не камень то был, неужто ты не понял?!

— Как не камень?! — воскликнул Ваня. — А что ж тогда?

— Яйцо. Змеиное яйцо…

И рассказала старушка небывалое… Дескать, когда была она молоденькой, слюбилася с гадом–господарем… Давненько это было, больше полувека минуло. Горишняк‑то из всех ее выбрал, хоть и была она малорослой, да и, — все говорили, — невзрачной! А вот ему полюбилась! Да за один полет над Деревней она бы всё отдала, никто на Змее не летал, только она, Торопа! Принес ее двенадцатиглавый в Змеегорск, а там чего только нет! Да вы и сами видели! — сказала бабушка. Но Ваня покачал головой, дескать, ничего такого они не видели, пусто было в городке‑то, кроме верткой кровати, никаких достопримечательностей!

Но никогда она не думала, продолжала бабушка, что самой ей придется снести яичко! После любви‑то с Горишняком! Уж такой срам! Змейко–от улетел на бой — да и не воротился! А она осталась. И вот, ровно хохлатка, выкинула яичко, да таковое большущее, как раз с головку младенца будет! Положила в сундучок — с глаз долой, а сундук–от закопала под дубом, на поле. Долго яйцо там лежало, больше четверти века минуло — и вот любопытно ей стало, как же там ее яичко! Собралась однажды да и выкопала сундук, открывает: яйцо, какое было, такое и осталось, ничего с ним не сделалось. Ладно. Обратно положила, да вновь закопала. А тринадцать с чем‑то лет назад Колыбан решил то поле распахать, чтоб пашеничку[68] посеять. Пришлось спешно вырыть сундучок да домой унесть. Второпях‑то спрятала яйцо в навозной куче, на заднем дворе. Думала потом перепрятать, да так и оставила, дескать, никто там его не найдет. Вот лежало там яичко, лежало — и росло, а она и знать про то не знала. Но однажды ночью услыхала плач, кинулась туда, сюда, потом поняла — что на заднем дворе кто‑то веньгает. Прибежала, глядь — а навозная‑то куча шевелится… Тут и догадалась, что к чему! Бросилась раскапывать — едва ведь успела, а то бы задохлось дите в навозе. Вытащила на свет — а он весь черный, вонючий… Давай отмывать.

— Это… трехголовый был? — спросил Ваня.

— Тогда‑то одна была у него головка, как у простых людей. И с виду дите было самое обычное — после того, как отмыла‑то его. Толстую скорлупу из навоза вытащила — яйцо‑то на две части раскололось, да таковое ведь большое выросло в тепле‑то навозном, как раз такое, чтоб кага в нем уместилась, свернувшись калачиком. Долго думала, что с дитем этим делать?!Хотела себе оставить… Да куды мне — в мои‑то годы! Да и расспросов боялась — дескать, откудова дитёка у тебя… Вот и подбросила на богатый Колыбанов двор, думала, тут ему лучше будет, а вышло…

— А когда же Смеян превратился в Змея?

— А вот как взрослеть стал — так и зачал по ночам оборачиваться! Днем‑то он как все, а ночью…

— Знаю: переходный возраст называется, — кивнул Ваня. — Но как же никто про это не прознал?

— А кому он нужон — смотреть за ним… Спал в свинарнике — дак свиньи‑то, небось, знали… Да никому не сказали!.. Я одна только про то и ведала, но рази ж могла я его выдать… И так он вырос без ласки, на одних побоях…

Вдруг шорох раздался, Ваня ухо к земле приложил и услышал: кто‑то сюда шагает… Сделал старушке знак замолчать, вытянулся вверх, на кончик хвоста стал — далёко теперь видать: Березай это идет. Повалился в траву — с непривычки‑то стоять на хвосте тяжко. А лешачонок подошел и с размаху уселся рядом, да хвост–от и отдавил! Мальчик подскочил и свернул конечность кольцами, ворча, мол, глядеть надо, куда садишься. Наконец беседа продолжилась, и Ваня смог задать очень интересовавший его вопрос:

— А Смеян… знал, кто вы ему?

— Догадывался. Ведь я ему про Горишняка‑то рассказала, да про гору Хрустальную, на которой Змеиное царство, вот он, знать, туда и подался — к своим…

Ваня угрюмо сказал:

— Летел бы один, зачем Стешу утащил…

— Стеша бобо, — поддержал его лешачонок.

Старушка тяжко вздохнула, дескать, а это уж его воля…

— Но то было другое яйцо, — продолжал Ваня, — из него Смеян вывелся, а это…

— А это Соколинино. Ну, и Смеяна, конечно. Из него‑то и выйдет теперь заугольник…

— Тот, что деда Колыбана погубит?

— Вот–вот. Соколина‑то выкинула яичко до того ведь, как ей 17 исполнилось, значит, наречница‑то всё верно нарекла… Передала девушка мне яйцо с башни, как вышло оно из нее, — а тут ты подвернулся — хорошо, не догадался, что это такое… Яйцо я спрятала, думала, нехай Колыбан своей смертью помрет, хоть и не видели мы от него ничего хорошего, а всё ж… Да нашел яйцо Смеян и унес с собой… Если сразу положит в навоз–от, а не будет ждать полсотни лет, как я, дак скоро и выведется из него губитель–заугольник. Тоже ведь Змеем станет, как в… этот… в переходный возраст‑то войдет…

— Но змеиное яйцо, выходит, всё ж таки волшебное: ведь им Змеян меня ударил и… и стал я таким…

— Может, и волшебное. Я ничего про то не знаю. А может, оно только и способно, что людей в змеев обращать, вот и все его волшебные свойства!

Тут Ваня топот услыхал, опять стал на хвост, закачался из стороны в сторону, как кобра, — наконец увидел: Крышегор скачет, а на нем… Пленко с Соколиной… Этим‑то что надо! Пополз на локтях, чтоб в бурьяне схорониться, а хвост такой долгий — высунулся… Эх, не успел спрятаться! Соскочил Мельников сын с коня, помог невесте спуститься и говорит, еле, мол, Соколине удалось скакуна с конюшен Колыбановых свести, садитесь, де, скорей верхом и дуйте отсюда, пока старик не хватился да погоню не снарядил. Березай нахмурился и ответил:

— Клышегол холоший, он как ветел, его никто не догонит! — и взобрался на своего коня.

Ваня котомку надел, за стремя ухватился, подтянулся, сел задом наперед, вкруг пояса лешака дважды обвился — ох, как неудобно‑то! Да делать нечего! Да, а куда скакать? Где обещанный бабушкой Торопой проводник?

Тут старушка подскочила к всадникам, достает из кармана синий клубок не клубок, шарик размером с клубок, вокруг шарика туман клубится, из тумана нитка тянется, — а может, проволока, — дескать, это подарок Горишняка, хватайтесь, дескать, за нитку да следом за клубком идите, он доведет, докуда надо. А напоследок бабушка Торопа молвила, дескать, ежели надумаешь со Змеем сражаться — хоть с тем, хоть с другим, так помни, что только тот Змея‑то одолеет, в ком есть хотя бы капля змеиной крови. Ваня отвечал, дескать, учитывая то, как я сейчас выгляжу, так у меня есть хороший шанс… Кто мог, рассмеялся. А он спасибо старушке сказал, поблагодарил Пленко и Соколину за коня, крикнул: «Не поминайте лихом!» — лешачонок гикнул зычным голосом — и понеслись они!.. Ваня только представил: белоснежный Крышегор с седой гривой, на нем лицом вперед леший в алом балахоне, а лицом к хвосту обвившийся вкруг седла с лешаком человекозмей — вот уж, небось, картина!

Ваня держался за конец синей нитки, похожей на леску, как уж мчался снежный Крышегор, ажно седой хвост всё лицо Ване залепил, а только клубок скакал впереди. Умный конь мчался вслед за проводником.

Ване удобнее было лежать на крупе коня, чем сидеть, только трясло так, что зубы клацали — вот–вот вылетят.

Мальчик подумал–подумал и решил сменить позицию, спросил у Березая, дескать, а если он на закорки к нему сядет, так не тяжко ли ему будет? Лешачонок, широко улыбаясь, как научился за время общения с людьми, отвечал:

— Белезай большой, Белезай сильный!

Сделали остановку, и Ваня, выкидав из котомки всё, кроме фонарика и спичек (жаль было топорика — да и что бабушка Василиса Гордеевна‑то скажет, когда он вернется без топора, но делать нечего, пришлось оставить и его), и свернувшись кольцами, залез в вещмешок: по пояс‑то снаружи, а змеиная часть внутри. Раздуло котомочку так, что того гляди треснет по швам. Лешачонок надел лямки на спину и взобрался на коня. Теперь Ваня высовывался из котомки, как некогда Кровохлебка. Вот уж не думал он, что придется когда‑то самому в котомке сидеть, из‑за чужой спины на мир выглядывать… Синий клубок выбирал нетореные пути, впрочем, тореных‑то путей что‑то и не видать было! Перелески пошли, а после леса клубок то промеж развиленного ствола проскочит, то в лисью нору нырнет — под землей пробурится и через запасной ход на поверхность вызнется. Приходилось бросать свой конец нити, чтоб следом за проводником в лисью нору не лезть. Тут уж в оба гляди, чтоб не потерять проводника. Потом лес так загустел, что конь только шагом и мог передвигаться, Ваня еле клубок–от удерживал — ему что: везде просвет найдет, вот и летит вперед!

На привале развел Ваня костер, расположился подле, ладони грея, да стараясь своим непослушным хвостом в огонь не угодить. Лешак в отдалении храпел, Крышегор в сторонке пасся, а синий клубочек тут же, у мальчика под рукой, лежал. Сполохи‑то огненные осветили синий шар — и показалось Ване: вроде очертания какие‑то проступили на нем, есть пятна темнее, есть светлее. И поблазнилось: вроде это маленький глобус! Вот ерунда‑то! Придет же такое в голову… Но мальчик к самому лицу поднес клубок — и увидел: точно — вон абрис Африки, ни с чем не спутаешь, океаны вон, и другие материки… И возле костра‑то шар нагрелся, теплым стал, Ваня погладил его, руку туда сунул — и… исчезла рука! Ну и ну! В какую же это часть света он угодил: вроде в Америку? Нащупал какое‑то строение, пошарил–пошарил там, и достал… гамбургер, ну и ну! Опять руку протянул, боясь людишек помять, и кто‑то в горсть ему вложил бутылку, вынимает — кока–кола! Тьфу ты! Но на пустой желудок‑то и этому будешь рад–радёшенек! Умял в одну минуту, и темной водой запил. Вот так клубочек! Ну, теперь он с голоду не подохнет, накормит синий шар! В карман клубок положил — и уснул почти счастливый.

Утром дальше отправились, крутился клубок исправно — и куда‑то вел путников. Только всё холоднее становилось! Хоть и разгорячился Крышегор, стал дым из ушей пускать, головешками какать — да ведь не внутри коня они сидят, снаружи, мороз–от до костей пробирает! Ваня попытался вытянуть из клубка что‑нибудь полезное — и не сумел: видать, без обогрева шарик не работает! Но на следующем же привале разжег огонь — и в тепле шар ожил: опять проявились на нем материки да океаны. И после нескольких неудач, — когда вытащил Ваня сюда телевизор, старое колесо от машины да шариковую ручку, — где‑то в Скандинавии попалась ему отличная куртка, отороченная мехом.

И вовремя он приоделся — потому что повалил снег! Березай кутался в свой бархатный плащ — другой одежды лешак не признавал. Лес давно кончился: они мчались заснеженными полями, белоснежный Крышегор был в своей стихии — и летел за клубком так, что казалось, они стоят на месте, а всё вокруг стремительно уносится назад. Ваня несколько раз обмотал нитку вокруг руки, пропустив между большим пальцем и указательным — теперь клубок не потеряется и не ускользнет от них.

Долго ли, коротко ли ехали всадники — неизвестно: часов‑то у Вани не было, у десантницы часики остались. Бедная Степанида Дымова — что‑то она сейчас поделывает, где она, что с ней?! А неутомимый Крышегор всё мчался и мчался, не сбавляя хода — хотя вокруг мела метель-заметуха и не видно было ни зги.

Когда развиднелось — оказалось, что вокруг расстилается белая пустошь без конца и без края, будто других цветов, кроме белого, еще не придумали. Даже небо было белёсое, бессолнечное. Только они, чужане, окрашены по–другому: лешак в красном, человек — в коричневом. И синий клубочек резво катится впереди лошадиных копыт — никак Крышегор не может угнаться за шариком, как ни старается.

А скоро немного потеплело — и такой туман опустился, не видать стало не только клубка, а и головы лошадиной! Да что: руку вытянешь — и собственная рука в тумане скрывается. Но клубок и в тумане находил дорогу! Хорошо, что нитка у Вани в ладони — вперед, вперед за синим клубком!

И вдруг Крышегор тихонько заржал — и остановился! Березай нагнулся, и Ваня наклонился, вытянул руку из‑за плеча лешака — и достал кончиками пальцев до холодной стены. Что это? Подергал–подергал нитку — клубок–от на приколе стоит, не двигается. Это… что же? Место назначения? Прибыли, что ли? Березай соскочил на побеленную снегом землю, Ваня велел ему поднять клубочек и сунул драгоценный шарик в карман. Мальчик встал на седло и, вытянувшись во весь свой трехметровый, — благодаря хвосту, — рост, попытался достать до края стены, но не сумел, уходила она ввысь… Включил фонарик — и осветил белую сверкающую поверхность. Ледяная глыба? Нет, на лед не похоже… Может, это и есть — Хрустальная гора?! Точно!

Попытались объехать хребет — но, сколько ни скакал Крышегор, гора не кончалась, и была со всех сторон совершенно гладкой, без уступов, без расщелин, без пещер. Будто взяли и вбили в землю хрустальный клин. Так, так, так… А вдруг они объехали гору кругом — и вернулись на старое место, могло ведь и такое быть… Из‑за этого тумана ничего не поймешь! Надо взобраться наверх — но как?!

И тут Ваня придумал! Только из чего костер развести: когда на много миль вокруг ни деревца, ни кустика? Попытался светом фонарика обогреть синий клубок — не вышло. Тогда спичечный коробок запалил — и вот проявилась на шарике знакомая земная поверхность, мальчик нашел Альпы, и после пары неудачных попыток вытащил то, что хотел: альпинистское снаряжение. Порядок! Березай только глаза вытаращил — попытался сунуть внутрь синего клубка свой длинный нос, но Ваня живо отобрал у него шарик и спрятал в карман.

Долго пытались человек и леший покорить Хрустальную вершину, но гора не поддавалась. Ване хвост мешал, лешачонок высоко уж поднялся, да не выдержали его веса веревки да крепления — и с жутким воплем рухнул Березай вниз, хорошо, что позвоночник не сломал.

Это не Хрустальная гора — это какой‑то Эверест! Эх, десантницу бы сюда! Уж она‑то бы сумела покорить вершину! Но где же, где Степанида Дымова, неужто там, наверху?..

Ваня долго глядел в непроглядный туман, куда уходила вершина, а потом взял и стукнул себя по дырявой башке: вот балда! Вместо альпинистских штучек надо было вертолет доставать, лешак помог бы, да еще Крышегора бы запрягли, вытянули бы втроем, правда, управлять вертолетом никто из них не умеет, но ведь можно было б попробовать… Впрочем, поздно было жалеть о вертолете — спички кончились, нечем было согреть синий шарик.

Сели двое путников, прислонились спинами к Хрустальной горе и стали думать, как быть дальше. Белоснежный Крышегор неподалеку стоял, фыркал и перебирал копытами. А потом туман сгустился — и белый конь пропал из глаз.

Глава 2. Людинец

Ваня уж носом стал клевать, как вдруг из тумана раздались глухие голоса. Неужто блазнится[69]?..

— Мы ее опередили!

— Как есть обогнали!

— Коршун побери — вот хозяйка‑то будет локотки кусать!

И из белого тумана выметнулись… соловей с жаворлёночком! С размаху уселись Ване по плечам, вопя:

— Я его первый увидал!

— А я первый оседлал!

— Ой, чего это у него? Хвост, как у змеи!

— А он нас не сожрет?! — и обе птички мигом вспорхнули со своих мест, обратно в туман ринулись.

Мальчик чуть не расплакался, закричал:

— Вернитесь! Не съем я вас — что я: озверел, что ли… Меня Змей Соколинин заколдовал!

Но тут из тумана появилась куда более крупная птица! Посестрима то летела! Опустилась на землю — а крылышки‑то у ней выросли такие, что и сложенные из-за плеч торчат! Златыгорка наклонилась, чтоб расцеловать Ваню — и взгляд ее упал на хвост, который мальчик тщетно старался подобрать под себя… Но ничего не сказала деликатная посестрима, повернулась к лешачонку и спросила, дескать, не холодно ли тебе, молодец, не холодно ли тебе, красный? Красный Древожор, как прозвала Березая бабушка Торопа, расплылся в счастливой улыбке, помотал головой и в свою очередь провещал:

— Златыголочка живая?

— Живая пока, — отвечала посестрима и смачно чмокнула лешака в круглую щеку.

— Как же ты нас сыскала? — удивлялся мальчик.

Оказалось, кузнец Чурила отправился в горы, чтоб устроить кузню с плавильной печью возле найденной руды, и случайно встретил белую Виду, попытался вернуть самовильскую жену — да неудачно. Обмолвился, что названых детей вилы уж нет в Деревне: девочку Змей унес, — по словам Торопы, на Хрустальную гору, — а мальчик, де, с лешаком поехали ее выручать… А самогорская‑то Вида все ведь горы на свете ведает, а уж Хрустальную тем паче, — вот Златыгорка и полетела сюда, им на помощь.

Решено было, что посестрима по очереди подымет побратимов на гору, двоих‑то ей не осилить: мальчик–от легонький, — когда бы не хвост! — зато лешак не пушинка!

Пока Березай прощался с Крышегором, которого решено было отпустить домой, на Старую Планину, Ваня сел на спину крылатой девушки — и взмыли они кверху!

Долго поднимались‑то: Златыгорка без устали махала крылышками — но всё выше и выше вздымалась бескрайняя вершина, обернутая в туман. Ваня, чей хвост всё время норовил свеситься вниз, подхватил его в очередной раз, едва не сверзившись с девичьей спины.

Наконец белая ткань тумана перестала быть сплошной, поплыла клочьями, солнечный свет стал пробиваться в прорехи… И вот — поднялись они: свет–от после молочного тумана едва не ослепил их!

Впереди раскинулось широкое плато, покрытое изумрудной травой… Ваня на лету еще соскочил на землю — и пополз, посестрима тогда и приземляться не стала: указала на темно–желтое дерево вдали — небось, заболело, али тут уж осень наступила — и велела ждать под ним. Они, де, сейчас с Березаем живо подымутся — не скучай! — и бросилась с края скалы вниз.

Здесь было тепло — Ваня скинул меховую куртку и затолкал в свою тощую котомочку. Мальчик, едва только дополз до травы, понял: что‑то с ней неладно… Не живая то была травка, и цвела ненастоящими цветиками: сама‑то вся перисто–изумрудная, а вместо цветов — самоцветные камни, всех расцветок и оттенков. Вершинный ветер с трудом раскачивал тяжелые цветики: звон и скрежет стоял в ушах, когда соседние травинки‑то соприкасались.

И Ваня едва ведь дополз до ориентира — всё брюхо себе изранил, все руки искровавил об остро–каменную траву!.. Всё равно что ножей да иголок понатыкали в землю вместо мягкой растительности. Пока полз, слышал мелодическое дребезжание, поднял голову к дереву — и обомлел: дерево‑то не простое — медное! Ваня стал на хвост, дотянулся до нижней ветки — и попытался сорвать медный осиновый листочек, величиной с два пятака, да не сумел, листок держался на своем месте крепко! Вдруг окрик раздался:

— Кто это тут хозяйничает: чужие листья обрывает!

Ваня обернулся — и увидел зависшего над землей крылатого трехголового Змея… У этого‑то Змея головы были такие, какие надо, — змеиные, ужасные!!! Из ноздрей, величиной с мышиные норы, выбивались струйки дыма, глаза горели красным огнем, а из‑под крыла торчало длинномерное копье… Мальчик втянул носом воздух: да и попахивало от Змея впечатляюще, тухлыми яйцами! Цветом же Змей был красно–бурый, и весь в каких‑то шипах и буграх.

А душной Змей, в свою очередь, оглядев мальчика с хвоста до головы, учинил допрос:

— Ты кто таков будешь?!

Ваня, сморщив нос, пробормотал:

— Ну… я тут мимо проползал, и…

— Нечего с ним цацкаться, разговоры разговаривать! — воскликнула одна из голов. — Надо его отвезти, куда следует, пускай начальство разбирается!

— Живо полезай на меня! — прикрикнул Змей. Ваня, тщетно оглядываясь, — Златыгорки всё не было видно, — принялся подтягиваться на руках и медленно вскарабкался на мощное бугристое тулово. Только уселся между крыльями, как откуда‑то сзади соловей упал ему на плечо, шепнув, я, де, с тобой полечу, а жаворолёночек пускай тут остается, доложит девушке, что случилося. И пташка нырнула Ване за пазуху — мальчик захихикал: щекотно. Одна из Змеевых голов грозно обернулась, и со словами: «Сейчас тебе будет не до смеха!» — чудище взмыло в воздух и с такой скоростью понеслось куда‑то, что в Ваниных глазах всё окружающее завилось вихрем. Только разноцветные полоски рябили в глазах: а мимо чего да чего они летели — мальчик разглядеть не мог.

И вот Змей завис над каким‑то бесконечно широким строением, которое показалось Ване похожим на лабиринт, примерился, опустился в один из отсеков, велел мальчику слезать — и был таков. Ваня увидел, как он промелькнул в квадрате голубого неба над головой.

Теперь Ваня мог осмотреться: главное, в месте, куда его поместили, не было крыши! Чем мальчик тут же и воспользовался, выпустив соловья, с тем, чтобы птах запомнил местоположение этого отсека и доложил Златыгорке. Соловей со словами: «Будет сделано!» — выпорхнул наружу, а мальчик остался внутри.

Высоченные, — с двухэтажный дом, — стены оказались медными и не имели ни окон, ни дверей: видать, вход в помещение был один, с неба. Крылатым‑то очень удобно, а вот ползучим… Ваня исследовал стены, надеясь отыскать хотя бы щель, чтоб поглазеть сквозь нее на окружающий мир, — но они были совершенно гладкими. Таким же был и пол. Мальчик вычислил размер помещения: тринадцать на тринадцать — Ваниных шагов. Больше делать было нечего. (А посестримы всё не было…) Впрочем, он мог сколько угодно любоваться квадратом неба, в который, время от времени, заползали белые облака. Всего удобней было делать это лежа — но долго на медном полу не полежишь: шибко холодно! Глядеть же вверх сидя — неудобно: затекает шея, но таращиться‑то в пустую стену еще хуже! Чем же заняться?

Мальчик совсем было решил нацарапать на стене лезвием кинжала: «Здесь был Ваня», как вдруг внимание его привлек странный звук… Крылья рассекают воздух! Он задрал голову — и увидел, что к нему гости… Нет, не Златыгорка! Прежний трехголовый Змей привел еще одного — раз, два, три… семиглавого! Новый Змей имел темно–синюю окраску, схожую с цветом ночного неба, ну и пахло от него посильней еще, чем от первого. Впрочем, мальчик стал уж привыкать к крепкому змеиному духу.

Вдвоем в тесном помещении Змеям было не развернуться — и Трехголовый завис в воздухе, наблюдая за действием с бельэтажа. Ваня сделал вид, что не видит гостей — и скрежетал острием по стенке…

Приземлившийся Семиглавый молча понаблюдал за невежей, потом крикнул вверх Трехголовому:

— Нет, это не гибрид!

— Может, оборотень? — заорал из‑под тучи Трехголовый. — Застрял на средней фазе превращения?

— Не похоже… Мне кажется, хвост — это маскировка… А вот мы сейчас узнаем, что это за фрукт! — с этими словами Семиглавый вытащил из‑за пазухи коричневое яйцо… Ваня краем глаза заметил это — обернулся: а Змей уж ударил его яйцом (в точности такое было у Змеяна!) по нижней части туловища… Ваня, зажмурившись, заорал — а когда открыл глаза, увидел: ноги! Две ноги — и никакого мерзкого хвоста! И штанцы на нем были прежние! Только сыромятных сапожек не хватало — да это‑то что! Мальчик тут же вскочил на ноги — и заскакал по медной комнате. Он плясал вокруг Семиглавого, исполняя танец собственного изобретения: помесь казачка с лезгинкой. А когда наконец остановился, синий Змей крикнул висевшему в воздухе красному товарищу:

— Видишь теперь, кто это…

Трехголовый кивнул троекратно. А Семиглавый заорал:

— Посадить его в людинец!

— Отлично! — воскликнул Трехглавый и приказал мальчику садиться на него верхом. Как же теперь посестрима найдет его?

И опять они неслись с такой скоростью, что Ваня мало что мог разглядеть — разве что злато–серебряные промельки. Когда Трехглавый замедлил скорость и стал снижаться, Ваня увидел внизу рощу деревьев, откуда исходило такое сиянье, что больно было глазам. Но в рощу они не полетели, свернули в сторону: к ряду блестящих клеток… Вот, значит, какой это людинец — зверинец понашему!.. Все клетки, как успел заметить Ваня, были пустыми.

Змей приблизился к одной из клеток в середине ряда — мальчик обомлел: прутья явно были золотыми… Ну и ну! Наверное, ни один заключенный в мире не мог похвалиться подобной тюрьмой!..

Перед Змеем дверца клетки автоматически отворилась — Ваня невольно замер на пороге… Но Трехглавый хлестнул его хвостом по алябышу — и мальчик влетел внутрь. Дверь захлопнулась.

Клетка была обставлена, как человеческое жилье. Здесь имелась кровать с парчовым балдахином, занимавшая большую часть помещения, — правда, парча была вся в дырах и масляных пятнах, небось, об нее, за неимением ничего другого, вытирали руки. Впритык к кровати помещался круглый мраморный столик и такой же стул. На столе стояла чернильница с воткнутым в нее гусиным пером. На полу валялись пожелтевшие листы бумаги, Ваня поднял несколько — и разочарованно бросил: алфавит был совершенно неизвестный, какая‑то клинопись. Под кроватью обнаружился золотой горшок…

Мальчик услышал шум и вынужден был прекратить осмотр своего нового жилища. Обернувшись, он увидел толпившихся у клетки змей, самого разного вида: и ползучих, и летучих, правда, у всех было только по одной голове. Змеи были разной величины, толщины и окраски: синие, красные, желтые, зеленые, черные — в разводах, полосках, пятнах, волнах. Их было столько! У некоторых имелись зачатки лап — или рук — Ваня решил, что это ящеры. Вся площадь перед клеткой оказалась запружена полчищами змей. Ползучие поднялись на хвосты, чтоб лучше видеть. Летучие роились в воздухе, как стаи осенних птиц перед отлетом на юг. Имеющие руки приветливо ими взмахивали. Задние напирали на передних — которых почти расплющило о золотые прутья. Ваня боялся, что тощие змеи провалятся в промежутки между прутьями — и посыплются сюда, к нему… Он прижался к задней стене клетки.

Вдруг раздался писклявый голосок:

— А огня он боится? — и крохотный, величиной с курицу, летучий змееныш дыхнул в клетку пламенем, точно сработала зажигалка.

— А можно его ужалить? Он не сразу умрет? — раздалось с разных сторон.

Ваня стал с опаской поглядывать на тощих несмышленышей, которые запросто могли заползти к нему… Взрослых змей он не боялся: кажется, те были настроены миролюбиво…

И особого отвращения к змеям Ваня не испытывал: сам недавно был таким!.. Да и со змеиным духом он уже свыкся, кроме того, ползучие‑то змеи вовсе и не воняли: погребом от них несло, и только… Но тяжко было сидеть, как зверю, в клетке! И от вида разноцветных змей, которые бились о прутья, блестели, извивались, складывались кольцами, ползли серпантином, — у него рябило в глазах и кружилась голова. Если бы отвлечься… Но заняться было нечем! Разве что…

Когда Ваня поднял с пола исписанный лист бумаги, перевернул его чистой стороной и, обмакнув перо в чернильницу, принялся рисовать: домик, дерево, человечка и солнышко — раздались изумленные возгласы: — Ого! — Вот это да! — Ну и ну! — Вот значит как!

Ваня, против воли, напыжился: картинка и в самом деле показалась ему ничем не хуже тех, что выставляют в музеях! Косясь на Трехголового, он изобразил над трубой Змея о трех головах. Трехголовый, поглядев на картинку, ухмыльнулся, довольный. Остальные змеи одобрительно прищелкивали. Тогда Трехголовый насадил на копье кипу чистых листов, протянул их сквозь прутья — и велел Ване писать…

Мальчик чесал в голове, не зная, что бы такое написать, а Змей, подумав, сказал:

— Напиши, как тебя зовут, сколько тебе лет…

— Пусть напишет, кем он хочет стать! — раздался из змеиной толпы очередной писклявый голосок. Ваня покосился и увидел метрового змееныша из ползучих, медной окраски, с длинным утиным носом примерно в четверть змеиного роста. Змееныш стоял на хвосте и, раскачиваясь, горящими глазами глядел на Ваню. Рядом возвышалась медянка с таким же странным носом, раза в два выше малыша.

— Да, напиши всё это, — подытожил Трехголовый.

Ваня небрежно, с ошибками, написал, насадил на протянутое Змеем копье — и тот торжественно вручил листок с Ваниными каракулями утконосому змеенышу. Малыш взглянул — и запищал: «Мама, я не могу прочесть, это по–каковски? Мама, прочитай, пожалуйста». Взрослая змея взяла длинным носом листок, уставилась на него близко посаженными глазами — и помотала головой, дескать, не понимаю. Окружающие стали заглядывать в написанное — и хоть никто ничего не понял, восторгу змей не было предела.

— А что он ест? — спрашивал любопытный утконос. — Он, как мы, камень лижет, да?

— Нет! — строго отвечала мама–змея. — Он морковку ест, капусту ест, горошек ест, и еще, пожалуй, мышей!..

— Очень хорошо, пойду наловлю ему мышей, я знаю, где они водятся!

— Не надо! — испугался Ваня. — Я не ем мышей!

— Он разговаривает! — заорал змееныш. — Он говорить умеет! Вот здорово! Я говорил, он настоящий, а вы не верили!

— Я только в Книге Жизни двуногих видел, а живьем никогда, я думал, там всё невзаправду. А ты, мама, видела настоящих людей?

Утконосая змея отвечала, что ей приходилось видеть человека, правда, это было очень и очень давно, она была тогда такой же маленькой, как он. Тот двуногий здесь же, в людинце сидел, как раз в этой самой клетке…

— И где он теперь? Куда девался? — спрашивал змееныш. Ваня тоже ждал ответа, хотя и делал вид, что рисует.

— Туда же, куда все они деваются, — отвечала противная змея. Змееныш же воскликнул:

— Я пойду посмотрю в Книге Жизни, что там показывают, может, и про нашего найду…

— И расскажи мне, — шепнул сидящий вполоборота Ваня.

Змееныш смигнул, ничего не ответил — и вот уже он следом за матерью плашмя упал на землю и уполз, скрывшись в змеиной толпе.

Когда наступил обед, Трехголовый подал Ване печеную картошку на копье, причем пек он ее тут же, выдыхая из пастей пламя. Первые картофелины сгорели в уголь, затем Змей поубавил пылу–жару — и картофелины испеклись как надо. Жаль только, соли не было!

К вечеру Ваня почти привык к своему положению — и старался не обращать на посетителей внимания. Впрочем, и толпа зрителей поредела. Но к ночи он почувствовал себя выжатым лимоном: хотя целый день, считай, пробездельничал.

Утром Ваня поднялся чуть свет — не только от укусов клопов, но и от мелодичного звона, которым сопровождалось его пробуждение: это пели чудесные деревья, чьи листья, трепеща, соприкасались меж собой. Посетителей, к счастью, еще не было: и он смог без помех полюбоваться на сияющую рощу, которая находилась метрах в ста от людинца. К сожалению, разглядеть деревья в подробностях на таком расстоянии было невозможно.

До вечера ничего не произошло, а на закате появился вчерашний медноцветный змееныш с утиным носом. Ване казалось, что где‑то он уже видел таких утконосов, мальчик долго вспоминал и наконец сообразил: на лезвии его кинжала извивались похожие змеи!

На этот раз утконос был один, он держал во рту морковку — и сунул ее сквозь прутья Ване. Мальчик взял морковку за хвостик — и тут же схрумкал.

— Разве здесь растет морковь? — насытившись, спросил Ваня.

— У нас на окошке растет! — отвечал горделиво змееныш. — Мама говорит, она очень редкая… И дорогая…

Ваня, надеясь, что малыш–змей приползет, еще утром нарисовал картинку со смешным змеенышем в цилиндре и галстуке–бабочке… Схватив рисунок, утконос впился в него взглядом, но картинку быстро отобрали другие змеи — которым тоже не терпелось увидеть Ванино произведение. Рисунок буквально разодрали в клочья. Небось, если бы не прутья, такая же участь постигла бы его самого… Тут Ваня понял, каково приходится поп–звездам! Хорошо, что Трехголовый был начеку, он велел ретивым посетителям расходиться, дескать, поздно уже, дайте человеческому недорослю передышку, дескать, не отдохнувши, он устанет — заболеет и умрет. Ваня был рад–радёхонек, услышав, что его рабочий день подходит к концу, и в самой вежливой форме попросил у своего сторожа разрешения поговорить с таким же, как он — недорослем из породы змей…

— Вот с этим… — указал мальчик на утконоса.

— Можешь звать меня Шешей, — заявил змееныш. Ваня назвал свое имя.

— А написанное имя у тебя такое же? — спросил Шеша. — Которое ты вчера на листочке чернилами писал.

— Ну да! — удивился мальчик.

— А у меня написанное имя другое, — сообщил Шеша. — И тебе его ни в жизнь не прочесть!

— Ладно, можете поболтать, думаю, греха тут нет, — добродушно вмешался Трехголовый, и принялся покалывать оставшуюся публику под бока своим копьецом.

— Я вроде нашел про тебя в Книге Жизни… — сообщил змееныш. — Меня ведь уже пускают туда одного, без мамы… А других змеят еще нет… Потому что они не такие умные…

Ваня попросил змееныша без долгих предисловий приступить прямо к делу. Шеша немного обиделся, проговорив: «Ух, долго пришлось искать‑то, едва ведь кожа с меня не слезла! Не больно‑то ты важная птица!»

— Ладно. Ну, и что там про меня написано? — спросил мальчик. — Вырасту я? Женюсь? Будут у меня дети? И… — последний из вопросов он задать не решился.

— Сейчас я не могу тебе сказать, — вздохнув, отвечал Шеша. — Иначе всё лопнет, а покажется другое… Может, в сто раз худшее…

— Тьфу! — от души сплюнул Ваня, и, помолчав, решил разузнать про Стешу и остальных, дескать, а нет ли тут другого людинца, и не поступала ли туда девочка, да лешак, да еще крылатая девушка…

— Крылатая девушка! — воскликнул змееныш. — Кого ты имеешь в виду? Уж не самовилу ли?! Тьфу, тьфу, тьфу, я их не поминал, чтоб им пусто было — это всё ты виноват!

Мальчик удивился такой реакции и сказал, что вилы бывают разные, например, его знакомая вила — прекр–расная девушка, просто лучше не бывает! Но змееныш стоял на своем, и уверял, что хуже самовил никого в целом свете нет. Хорошо, что он таких созданий не видел — а то бы со страху помер! Ваня прыснул (сам‑то змееныш выглядел не лучшим образом…). А Шеша продолжал:

— А про девочку, и как его… ле–ша‑ка я скажу, только если ты мне что‑нибудь подаришь! А то хитренький: я тебе всё выложу, а у меня что останется?!

— Вот ты какой! — воскликнул мальчик, но быстро нашел выход из положения. Ведь у него в кармане синий клубок. А как разогреть его?! Да проще простого!

Утконосый змееныш, по просьбе мальчика, подышал на клубок своим горячим дыханием — и на шаре тут же проявились океаны и материки, будто на морозном стекле вытаяли проталинки. Ваня долго шарил по театрам Европы — попутно натаскав пирожков себе на ужин — и наконец вытащил то, что надо: галстук–бабочку и черный цилиндр! Мальчик нацепил на шею змеенышу бабочку, водрузил шляпу, сползшую на длинный утиный нос, так что Шеша ничего уже не мог видеть, но был страшно доволен, надулся — и стал раза в три шире, чем был, так что Ваня испугался, как бы змееныш не лопнул… Но, впрочем, всё обошлось.

— Теперь я как картинка? — спросил змееныш. Ваня сказал, что лучше, чем картинка, — и Шеша совсем задрал свой утиный нос. И даже на летающего неподалеку Трехголового стал поглядывать свысока.

— Ну?! — сказал мальчик.

— Что «ну»?! — удивился Шеша. — А–а–а, это ты про девочку и лешака… Про них мне ничего не известно!

Ваня страшно рассердился: очень ему хотелось отшлепать несносного змееныша, да руки были коротки, но тут Шеша решил продолжить:

— Зато я знаю, что где‑то в Лабиринте сидит страшный ракшас с человечьими головами!..

— Ну да! — обрадовался мальчик. Если это Смеян, то и Стеша где‑то здесь… Но где они ее прячут, может, тоже в Лабиринте? — А нельзя ли как‑нибудь поговорить с этим ракшасом? — полюбопытствовал Ваня, хотя очень ему этого не хотелось — только–только он вернул себе ноги… а кто знает, чем может кончиться новая встреча с бывшим пастушонком!..

— Кто ж тебе разрешит! — насмешливо воскликнул утконосый змееныш. — За это знаешь что бывает?.. Ух! Мигом станешь безголовым! Не у всех же змеев есть запасные головы! — Шеша кивнул на Трехголового и с завистью продолжил: — У некоторых‑то и по двенадцать головок имеется!

— У кого это? — заинтересовался Ваня.

— «У кого, у кого»! Известно у кого — у нашего царя!

— А… как его зовут?!

— «Как‑как»! Известно как — Горишняк!

— Вот это да! — не смог удержаться от возгласа мальчик. — Тогда мне надо обязательно с вашим царем поговорить!..

Этого заявления Шеша не выдержал: упал на землю — и уполз, едва не потеряв цилиндр.

Глава 3. Змеиный царь

— Конечно, таких маленьких‑то к царю не пускают! — крикнул Ваня вдогонку змеенышу — и Шеша остановился. Утконос опять поднялся на дыбы и, заломив шляпу на затылок, надменно произнес:

— Кто это маленький?! Да я скоро тебя перерасту, я и сейчас толщиной с твою руку! А когда вырасту, смогу вокруг твоей клетки десять раз обмотаться! Понятно? Ма–аленький… Да я, если захочу, могу, могу, могу… сжечь тебя!

— Но к царю тебе всё равно ходу нет! — поддразнивал змееныша мальчик. — Спорим?!

— Давай! — Шеша приполз обратно: — А как?

Ваня рассказал, как полагается спорить, но корыстный змееныш ничего, кроме синего клубка, на кон ставить не захотел — пришлось согласиться. Кроме того, они должны были вместе отправиться к змеиному царю — что Ваню вполне устраивало… Змееныш со своей стороны обещал, — в случае, если он проиграет спор, — разузнать, где находится девочка.

Мальчик сунул руку между золотыми прутьями, Шеша вложил в Ванину ладонь кончик хвоста, мальчик разбил хвост и длань — пари состоялось. Дело было за малым — выйти отсюда…

Прошлую ночь Ваня не видел Трехголового — наверно, он улетал домой. Но как открывается дверь? Никакого запора не было, и мальчик даже не мог с точностью определить, где находится выход: дверца попросту слилась со стеной из прутьев. Шеша вновь пополз прочь, обещая вернуться, как только стемнеет, — и всё устроить. Ване ничего не оставалось, как довериться змеенышу.

Он как следует подкрепился: пирожки, конечно, были не такие, как у бабушки Василисы Гордеевны, но он так давно не ел печеного, что умял стряпню в минуту.

Скоро стемнело — змееныша всё не было, и Ваня уже решил, что змей обманул его, когда, шурша, приполз Шеша. Змееныш уверял, что Трехголовый спит на посту, и посетителей не видно — самое время выползать…

По словам утконосого, дворец змеиного царя находится за чудесной рощей, правда, Шеша там никогда не бывал, и даже маму его туда не звали, но, говорят, дворец просто удивительный!

— Я думаю! — воскликнул Ваня, памятуя о том, какая трава тут растет да в какой клетке он сидит, и стал поторапливать змееныша. Шеша прошипел какое‑то слово — но не «сезам» и не «сим–сим», кажется, «рожь» — дверь бесшумно отворилась: и Ваня оказался на свободе! Не теряя ни минуты, мальчик и змееныш направились к роще, которая и при лунном свете сияла и пела.

Жаль, что этот змей не был летучим, впрочем, полз он очень сноровисто — Ваня в свое время никогда так не ползал, правда, ему мешали руки… Чем ближе они подходили, тем громче становилась музыка, роща звучала лучше любого симфонического оркестра.

Немыслимо.

— А у вашего царя есть дети? — мимоходом поинтересовался Ваня у ползущего товарища.

— Не–ет, — отвечал змееныш. — Откудова?! Нет и никогда не было! Двенадцатиглавый давно из своего дворца не вылетает, у него там есть своя Книга Жизни, вот он в нее и пялится целыми днями… А что ему еще делать!

Ваня слушал и мотал на ус.

— А если бы он вдруг узнал, что у него есть сын — как ты думаешь, что бы он сделал? — спросил мальчик.

— Ну, я не знаю, — отвечал змееныш. — Наверное, взлетел бы в небо — и на радостях проглотил луну!

И Шеша, поднявшись на кончик хвоста, с подозрением уставился на мальчика:

— Это ты, что ли, его сын?!

Ваня оторопел от такого предположения.

Роща теперь голосила так, что продолжать беседу было немыслимо. И вот — они вошли в нее! Здесь оказалось светло как днем: роща была окутана сияньем, подобным северному. Состояла она из деревьев и кустов, похожих по природному строению, по форме веток и листьев на обычные, но все эти растения были металлическими или каменными. У корабельных сосен были адамантовые стволы, а на ветвях — длинные нефритовые иголки, ивы трепетали листвою лазурита, виноградная лоза была увешана гроздьями сердолика, яблоня плодоносила круглощекими рубинами, лещина давала янтарные орехи, черемуха цвела жемчугом, с дуба сыпались агатовые желуди… И в то же время чудесная роща казалась по–настоящему живой, все эти деревья были когда‑то саженцами, потом росли, цвели, давали плоды! Рука так и тянулась сорвать какой–нибудь цветок, например, алмазную гроздь акации: но Ваня чувствовал, что это может плохо кончиться — и рук не распускал.

Но скоро деревья поредели — и музыка стала тише, и сумрачнее стало вокруг. Зато под ногами вновь оказалась островерхая драгоценная трава, сквозь которую и пешком, а не то что ползком пробираться тяжко, — так что пришлось посадить Шешу на плечи. Змееныш обмотался вокруг Ваниной шеи в виде шарфа и, выставив по ветру свой утиный нос, командовал, куда сворачивать. Мальчик изранил босые ступни, и, стукнув себя по лбу, достал синий клубок; с помощью тепла, которым поделился змееныш, обогрел его — и добыл себе болотные сапоги. Теперь можно было двигаться дальше.

— Отличный клубок! — с завистью заглядывая вниз, на Ванино приобретение, говорил Шеша. Хотя сапоги — даже один сапог — были змеенышу ни к чему, уж Ване‑то это было отлично известно.

— Да, неплохой, — согласился мальчик, а про себя подумал, что расстаться с клубочком будет ох как нелегко! И вот роща осталась позади, а впереди солировало одинокое дерево, окутанное радугой: это был высоченный ясень с серебряным стволом и трепетными золотыми листочками в тончайших прожилках. Вдруг в таинственные звуки, которые издавало дерево, вклинился крик петуха… Как будто Ваня всё еще находился в Деревне! Мальчик поднял голову и увидел: на верхушке золотого ясеня сидит небольшой, — декоративный, — золотой петушок и, задрав головку, радостно кукарекает.

Петушок перестал кукарекать — и дерево тоже смолкло.

— Кто это? — шепотом спросил Шеша, видать, никогда не бывавший в деревнях. Ваня просветил неуча, и только они собрались обогнуть золотое дерево и идти дальше, как вдруг петушок, свесив голову, брюзгливо спросил:

— А разве ты не хочешь узнать, что есть и что будет?

Ваня стал как вкопанный — и поглядел на змееныша:

— Разве можно говорить про то, что в Книге Жизни написано… Ты же сказал…

— Может, сейчас и можно, — прошипел Шеша в самое Ванино ухо, так что оно едва не воспламенилось. — Тем более ему…

— Ай–я–яй, как нехорошо шептаться! — скрипучим голосом проговорил золотой петушок.

— Тогда скажите, что знаете, — произнес Ваня и, вспомнив про вежливость, добавил: — Пожалуйста.,.

— Это строго конфиденциальная информация, — слетев на нижнюю ветку, отчеканил петушок.

— Да я своими глазами видел, что с ним будет, чем дело кончится и чем сердце успокоится, — проворчал Шеша, но соскользнул с мальчика — и отполз на некоторое расстояние.

— Во–первых, я знаю, что ты не там, где думаешь! — начал петушок.

Ваня не имел представления, где находится, и давно об том не думал — но кивнул.

— Во–вторых, опасайся подпоясанного черного человека меньше себя ростом.

— Ладно, — сказал Ваня.

— В–третьих, ты никогда не доберешься до дома! — припечатал золотой петушок, так что Ваня совсем приуныл.

— А в–четвертых? — спросил мальчик, но золотой петушок уже взлетел на верхушку золотого ясеня, сунул голову под крылышко — и продолжать явно не собирался. Ваня подождал еще немного, в надежде, что несносный петух одумается, но тот крепко спал. А ясень вновь осторожно зазвучал, листочки мелодично зазвенели, и Ване в золотом звоне явственно послышались звуки колыбельной: «Спи, моя радость, усни…».

Шеша поднялся на кончик хвоста и, коснувшись горячим носом Ваниной щеки, произнес:

— Он больше ничего тебе не скажет — до самого судного дня.

— Тогда пойдем, — вздохнул мальчик.

Им пришлось спускаться, светящаяся роща осталась позади, а тьма впереди сгустилась. Потом начался довольно крутой подъем — а под ногами по–прежнему путалась драгоценная трава. Шеша сидел на Ваниных плечах и командовал: сворачивай налево, иди прямо… Но дворца всё не было видно, и у Вани волей–неволей возникли подозрения: а туда ли ведет его змееныш…

Когда мальчик взобрался на вершину холма, то увидел: вдали, над следующим холмом, вновь висит марево света, отраженное в небе. Но источник света на сей раз был неизвестен: вершина холма оказалась ограждена высокой стеной. Шеша воскликнул:

— Гляди — Молочная река! Красотища! Люблю молочко! — и ринулся по Ваниному колену вниз.

Мальчик тоже услышал шум водотечины и разобрал серебристый блеск реки, которая текла внизу, огибая холм. Когда Ваня подбежал к речке, змееныш, оставив шляпу на берегу, вовсю уже резвился в воде и громко, взахлеб пил ее. Мальчик зачерпнул беловатую жидкость ладошкой, — она оказалась горячей, — и поднес к губам: неужто вправду молоко? Только бы не кипяченое — Ваня терпеть не мог пенки! Действительно, по вкусу похоже… Но всё же чувствовалось, что это речная вода!

Молочная река была не слишком широкой, но бурной, да притом нестерпимо горячей — Ваня решил поискать брод, как вдруг заметил, что противоположный берег шевелится…

— Ой, что это? — воскликнул мальчик.

Подползший к своей шляпе змееныш обернулся и сказал:

— Не что — а кто. Это мой дедушка. — Шеша поддел шляпу носом — и ловко закинул на затылок.

Ваня вытаращил глаза и понял, что холм у реки огибает гигантская мерцающая полоса двухметровой ширины: видать, это и вправду был Змей. Отблески сиянья высветили густо–черную кожу, которая странно дымилась… Где хвост, где голова, понять было трудно… Вдруг в сплошном кольце появился разрыв, загорелись семь багровых зрачков, и еще семь — и поднялась страшная голова. Из дымящейся пасти выскочил раздвоенный язык и дотянулся почти до средины реки. Мальчик невольно попятился. А змееныш закричал:

— Доброй ночи, дедушка Шеша!

Змей зашипел — а Ване показалось, что в горах начался камнепад:

— Доброй ночи, Ш–шеш–ша–внук!

— Нам с товарищем нужно на тот берег, дедушка, можно?

Из змеиной пасти вновь вылетел стремительный раздвоенный язык — и Змей прошипел:

— Ты же з–знаеш–шь, что нельз–зя!

Но маленький Шеша принялся нудить:

— Конечно, летучим‑то можно, а ползучим — нет! Летучие‑то перелетают через тебя — и хоть бы хны, тебе до них не дотянуться! Плевать они на тебя хотели! А ползучие — даже твои родные — не могут к царю пробиться… Так нече–естно…

Семь зрачков старшего Шеши загорелись мертвенным светом — и Змей сделал движение, как будто собирался наброситься на вредного внучонка… Река‑то для такого существа — не преграда… Ваня попятился еще дальше. Но Змей, изогнувшись, завис над рекой:

— Летучие у царя на пос–сылках, а тебе что там надо?

— У нас важное извес–стие, — зашипел на дедушкин манер змееныш. — Царь обрадуется. А летучие ничего не з–знают — проморгали! Пусти нас, дедушка Шеш–ша!

Змей–охранник долго молчал — Ваня уже решил, что им не попасть на тот берег, но вот черный мост повис над рекой: это страшный Шеша перекинул свой хвост навстречу внучонку. Змееныш пополз по дедушкиному телу, Ваня ступил следом: мост оказался скользким, и поручней по краям не было, но мальчик, скользя и падая, мчался следом за утконосом, он так боялся отстать от змееныша, что чуть не отдавил ему хвост. В мгновение ока они перешли на противоположный берег Молочной реки и проскользнули под поднявшейся аркой змеиного туловища.

За рекой сияла неоновым светом новая лесная чаща — зеленовато–голубая. Ване даже показалось сначала, что вокруг настоящие ели — обычные лесные и голубые, как возле Кремлевской стены: но, увы, это малахиты и бирюза в виде елок росли и тянулись к свету.

Уже светало, когда мальчик и змееныш миновали каменные заросли. И вот Шеша воскликнул, дескать, добрались, вот он удивительный дворец!

На холме возвышалось черное строение, в котором обомлевший Ваня узнал точную копию змеиного дома в Змеегорске: те же прогнившие стены, те же двенадцать круглых окошек в цокольном помещении, та же волнистая крыша и закрытые ставни верхнего этажа… Неужто и верткая кроватка там!.. Змееныш, глядя на Ванину реакцию, которую он принял за восторг, кивал, дескать, да, да, ты не ошибся, дворец сделан из чистого дерева — вот ведь чудо‑то!

— Да–а–а, — только и мог произнести мальчик, и тут он увидел Трехголового, который летел со стороны ельника! Ваня упал на землю и пополз к каменному лесу, змееныш, и так лежавший брюхом в пыли, рванул следом — но было поздно: Трехголовый заметил их!..

Тогда Ваня развернулся — и помчался к «дворцу», змееныш, не поспевая, но изо всех сил стараясь догнать мальчика, извиваясь, пустился следом. Но летучий Змей, конечно, обогнал их: резко спикировав сверху, он опустился на землю и поднял при этом фонтан пыли.

Когда мальчик продрал глаза — Трехголовый, сложив крылья, сидел у него на пути и укоризненно качал всеми тремя головами, потом принялся отчитывать неслуха, дескать, зачем порядок нарушаешь, дескать, чего тебе в золотой клетке не сиделось, еще и малолетнего змееныша с пути сбил, и не стыдно тебе… При этом Змей поигрывал своим копьецом, острие которого нет–нет да и оказывалось в непосредственной близости от Ваниного лица…

— Ну–ко, живо садись на меня — и полетели! — закончил отповедь Трехголовый. Но тут из круглого отверстия «дворца» высунулась беловатая змеиная голова с блестящим гребнем и пророкотала:

— Что за шум, а драки нету?!

Ваня, хоть уж свыкся со змеиным душком, принужден был отпрянуть: запах нового Змея прямо с ног сбивал!

А следом за первой головой из разных окошек высунулось еще несколько голов на чешуйчатых белесых шеях (видать, этот Змей был альбиносом!), ворча, которая что:

— Безобразие — отрывают от Книги… кхе–кхе!

— Да уж, с утра начинается!

— А что дальше будет — кхе–кхе–кхе–кхе…

Остальные дыры бревенчатого строения оставались пустыми и черными. Трехголовый быстро повернулся к «дворцу» передом, а к Ване с Шешей хвостом — и отчеканил:

— Исполать[70] вам, великий государь! Простите, что отрываю от важного дела! Побег у нас случился — из людинца‑то! Вот этот заключенный сбежал! — отлетев в сторону, Трехголовый указал на Ваню. — А этот ему помогал, — сторож ткнул копьем, сбив с Шеши шляпу. Змееныш лежал не шевелясь, точно умер. А может, и вправду коньки отбросил, Ваня наклонился, потрогал медноцветного утконоса — холодный как камень! Бедный, бедный змееныш!

Мальчик, несмотря на протесты Трехголового, — дескать, а ты куда это собрался, — ринулся к «дворцу».

— Государь, выслушайте меня, пожалуйста! У меня важное сообщение! — орал Ваня.

Копье Трехголового преградило ему путь — но мальчик, не долго думая, перескочил через него и побежал к черной бревенчатой стене, продолжая на бегу вопить:

— Я из Деревни! Вам привет от Торопы–ы!

Тут из дворца высунулось еще три головы — и, принюхиваясь, провещали:

— Фу, фу, фу! Прежде человечьего духа и слыхом было не слыхать, и видом не видать — а тут нате вам: человечек воочию проявился!

Ваня покачал головой: еще и фукает! Кто бы уж говорил‑то! На себя бы обернулся! Но, конечно, вслух своего неодобрения не высказал. Ну а присловье было очень знакомое…

Из стены теперь торчало семь голов — но пять дыр всё еще пустовали. Вот высунулась восьмая голова… А девятая, показавшись, полунасмешливо провещала:

— Исполать тебе, добрый молодец!

Ваня приободрился и, не уловив насмешки, а также припомнив былины–старины Василисы Гордеевны, отвечал, как следует:

— Исполать и вам, Змей Горишняк, извините, не знаю, как по батюшке…

— Вестимокак — Горыныч…

— Исполать вам, Горишняк Горыныч!

— Тебя Торопа прислала? — спросила девятая голова.

Ваня замялся:

— Не то чтобы прислала. Я сам пришел, но она дала мне клубок! — Тут Ваня услышал, как кто‑то шепчет: «Это мой клубок! Ты мне его проиграл!» Мальчик обернулся — и увидел, что Шеша, казалось по–прежнему бездыханный, лежит почему‑то гораздо ближе. Ваня сморгнул и, повернувшись к царю Змей, выпалил:

— Горишняк Горыныч, вы, наверно, не знаете: но у вас есть сын! Он ваш и бабушки Торопы!

При этом известии из окошек «дворца» высунулись остальные головы, так что теперь все двенадцать торчали из отверстий, уставившись на Ваню горящими, как красные уголья, и остывшими, как черные уголья, глазами. Мальчик, запинаясь от волнения, поведал обо всем, что узнал от старушки, начиная с яйца.

— Говорят, где‑то в Лабиринте сидит Змей–ракшас с человечьими головами — так это ваш сын Змеян! — с торжеством закончил Ваня.

Наступила гробовая тишина. Которую прервал шепот Трехголового, он, точно попугай, бормотал за Ваниной спиной: «Ой, дурак, дурак, дурак!» А двенадцать голов Горишняка Горыныча принялись вдруг хохотать, выдыхая языки пламени вперемешку с клубами черного дыма, — так что Ваня закашлялся. Но и Змей принялся кафыкать[71], видать, собственный дым самому ему был не в пользу… А потом поднялся ветер — и у мальчика едва не улетели все волосы с головы, а Шешину шляпу унесло в неведомые края, но зато и клочья дыма разнесло в стороны.

— Кхе–кхе, сын! Фу–у, ракшас — мой сын! — хохотал Змеиный царь. — Мой — и…кхе–кхе и… бабушки Торопы! Ой, кхе, кхе, кхе, не могу! — Что ж тут такого, — сказал обиженно мальчик: совсем не такой реакции он ждал, и резонно заметил: — Прежде ведь она была молодая…

Впрочем, не все змеиные головы смеялись: например, девятая голова была серьезна… Но вот и остальные прекратили реготать. И заговорили наперебой:

— Ракшас был у меня!

— Но ни слова не проронил о том, будто бы он — мой сын…

— Теперь понятно! Теперь всё понятно! Он требовал, чтобы я ушел — а он стал бы править в змеином царстве!

— Грозил смертью — мне!

— Дескать, он знает, что моя смерть в яйце, дескать, он сам заключил мою смерть на острове… А какой это остров — мол, тайна!

— И если я не отдам ему власть, он вытащит яйцо — и… Теперь понятно! Теперь всё понятно!

«Шантажист», — проворчал за Ваниной спиной Трехголовый.

А двенадцать голов белого Змея, поворачиваясь друг к другу, стали шепотом переговариваться промеж собой, время от времени кашляя и пуская струйки дыма. Наконец Горишняк Горыныч вновь заговорил, головы перебивали друг друга, иногда дополняя, иногда запутывая, но в целом речь была вот какой:

— Я решил… Мы посовещались — и решили: мы скажем тебе! Ты пришел от нее!.. Поэтому мы скажем… Но ты не знаешь, кто мы! И этот ракшас Змеян понятия не имел о том, кто мы! Да! Мы - Наблюдатели! Я был Наблюдателем в той Деревне, про которую ты говорил. Где жила девушка Торопа. Улетая, я дал ей клубок, велел следовать за ним — сюда, ко мне! Она не пришла… Что ж… Она говорит, что выносила яйцо! Глупости. Она была несчастной и одинокой, у ней на роду было написано жить безмужней… Да, в конце концов, она могла поверить в то, что яйцо — ее детище… В какой‑то мере так оно и есть…

Нам стало скучно просто наблюдать, и наш разум стал создавать новые виды: соединять разных — в одно, скрещивать тех и этих.

Все семена жизни попали сюда в яйцах, поэтому решено было создавать новые, небывалые виды, помещая их в такие же оболочки! Наш разум создал много новых видов — одни были удачными, другие нет… Некоторых мы отправляли вниз — люди назвали их ракшасами. Но основная часть гибридов здесь, наверху! Не скрою, в яйце, из которого вывелся ракшас Змеян, есть частичка меня и… Торопы, но это вовсе не значит, что он — мой сын! Или ее сын! Это обычный гибрид, и я сказал ему об этом! Думаю, он мог и не стать ракшасом — а вырасти в Змея или в обычного человека… Пока неизвестно, от чего это зависит… Правда, еще не всё потеряно: он станет тем, во что сам обратит себя!..

Горишняк вновь закашлялся, и одна из голов, у которых глаза горели угольями, зло воскликнула:

— И он хотел занять мое место, глупец!

А Ваня подумал про Соколину: а как же ее яйцо? То, ударив которым Змеян заколдовал его?! Не всё так просто с этими яйцами… Мальчик спросил:

— А какие дети рождаются у этих ваших новых существ? Например, какие дети будут у Змеяна?

— Не известно. Никто из гибридов до сих пор еще не обзаводился потомством, и пока не ясно, сможет ли вообще обзавестись…

— Но ведь Соколина выносила яйцо! — перебив Змеиного царя, воскликнул Ваня. — Яйцо получилось от любви этих двух: вашего ракшаса и девушки! Она вправду его выносила, потому что вас тогда уже не было в Деревне — значит, оно не из тех яиц, не из ваших… Ведь это было совсем недавно! Ой, я понял, — Ваня в нетерпении закружился на месте, — я всё понял! Из этого яйца появится заугольник, который, как предрекла наречница[72], погубит своего деда! Какой же я болван! Ведь не только Колыбан — дед заугольника, но и вы тоже!!! Змеян‑то сразу понял, о чем речь, потому до поры до времени и припрятал яйцо на острове! Он знает, что тот, кто должен родиться, погубит вовсе не Колыбана, а царя Змей! Может, даже всё ваше змеиное царство разрушит! Должен родиться богатырь — вот что! Небось, в вашей Книге Жизни про это сказано!

— Всё, что там сказано, касается только людей, — сухо отвечал Горишняк Горыныч. — Про наше будущее или про будущее новых созданий там ничего не говорится!

— Сказки! — горячо воскликнул Ваня. — Сказки надо читать! Я вам говорю, что так и будет! Тут одна из голов Горишняка Горыныча — та, что с погасшими глазами, — брюзгливо воскликнула:

— Если ты такой великий провидец и наречник, как можно подумать из твоих слов… так ведь я сейчас отправлю тебя в Лабиринт загадки отгадывать! Отгадаешь — получишь всё, о чем спрашивал… и даже о чем не спрашивал… Не отгадаешь… — шея изогнулась, голова поглядела в сторону верхнего этажа, где, небось, кого‑то дожидалась верткая кроватка, — и Ваня задрожал, как живой осиновый лист…

С последними словами Горишняк Горыныч целиком и полностью исчез за стеной своего бревенчатого «дворца», источенного жуком–точильщиком. А Ваня вместе со змеенышем, от страха заползшим в его длиннющий сапог, оказался на спине Трехголового, который, ругаясь, как три сапожника, взмыл в небеса.

Глава 4. Лабиринт

Трехголовый сбросил скорость и завис над медным сооружением: с перегородками, с ходами и переходами, с тайными комнатами, с тупиками и коридорами, которое раскинулось там, внизу, во все стороны, на сколько хватало глаз, так что казалось, весь мир — это сплошной Лабиринт. Все ходы и отсеки Лабиринта раскинулись перед ними, как на блюдечке, но Ваня, бросая пытливые взгляды туда и сюда, никого внизу не заметил: блюдечко было пустым… Впрочем, Змей тут же полетел дальше: а за несколько мгновений обозреть всё не представлялось возможным. А Трехголовый подлетел к краю Лабиринта, куда вело великое множество ходов — выбирай любой, — опустился на землю и велел пассажирам слезать. Ваня соскользнул с чешуйчатой спины, а змееныш выбрался из сапога и принялся нудить, чтоб ему отдали проигранное, мол, ему домой пора, мол, его мама, небось, уже заждалась…

Ваня сунул руку в карман — приходилось держать слово: ведь Шеша выиграл спор! Но тут Трехголовый погрозил змеенышу длинномерным копьем, дескать, за свои поступки надо отвечать, дескать, он наказан за то, что провел человека к Змеиному царю — и теперь пойдет вместе с мальчиком… Выберется тот — выберется и Шеша, а нет — так нет… А маме его он обо всем доложит… Она поймет!..

Змееныш всхлипнул — и надулся. А Ваня сказал, что в Лабиринте он получит свой клубок — и Шеша немного утешился.

Трехголовый указал на Восток, где как раз всходило солнце, и провещал, дескать, у вас есть время до заката, вам повезло, государь расщедрился — и дал вам прорву времени. Ваня глянул в восточную сторону и едва не ослеп: вдали сияла одна из здешних чудесных рощ, правда, оттуда лились шибко печальные звуки — роща исполняла реквием.

— Ничего — выберемся, я мастак загадки‑то отгадывать! — шепнул мальчику Шеша.

Трехголовый объяснил, что любителей загадывать загадки в Лабиринте найдется немало, но, дескать, учтите: не после каждой отгадки бывает награда и не после каждого проигрыша бывает наказание. Одним словом: «Forse che si, forse che no![73]»

— Чего это? — удивился Шеша. — Это по–каковски?

А красный Змей важно перевел:

— Что означает: «Возможно — да, возможно — нет!» Дерзайте! — и Змей указал копьем на один из медных проемов, куда первым ринулся змееныш, посчитав это за подсказку. Ване ничего не оставалось, как двинуться следом за ним. Они уже пару раз свернули гулкими коридорами в какие‑то загогулины, когда со стороны входа раздался трубный голос Трехголового, который эхом прокатился по Лабиринту:

— Скоро по вашему следу пойдет Верлиока[74]! Берегитесь! Загадок не любит Верлиока — намнет бока, и всё‑ка!

Ваня с Шешей переглянулись, мальчик сказал:

— Кажется, я слышал про Верлиоку, а ты?

— Слыха–ал! Поползли скорее!

И они бросились вперед, то и дело попадая в тупики и возвращаясь назад. Долгонько они блуждали по медным коридорам, натыкаясь на преграды и перегородки, пока Ваня не допёр: клубок! А вдруг он знает дорогу?! Дорогу — куда, Ваня не стал уточнять, а бросил синий клубочек на медный пол: и тот резво покатился вперед, только знай поспевай!

Тупики на пути теперь перестали попадаться — клубок явно вел их куда‑то! Ваня держал нить в руке. А змееныш стал укорять мальчика, дескать, вот он держит конец нити от его клубка, а ему, бедному Шеше, не дает… Пришлось Ване сунуть леску змеенышу в пасть — и клубок потащил утконоса вперед, как на аркане. Мальчик стремглав бежал за Шешей.

Вдруг в очередном медном коридоре из‑за двух углов слева и справа выскочили одновременно двое — таких Ваня и во сне не встречал: туловище заканчивается единственной ногой с большущей ступней, из груди торчит рука, голова, как тыква, волосы топорщатся, во лбу над носом — круглый глаз. Двое, став плечом к плечу, образовали одного: двуногого, двурукого и двуглазого — и преградили путникам дорогу. Хорошо, что Шеша, проскользнув между босыми ступнями, успел схватить синий клубок. Правда, теперь он не мог говорить…

— Исполать вам, добрые молодцы, — делая вид, что ничего необычного не происходит, сказал Ваня — и протянул руку.

«Добрые молодцы» молча пожали руки друг другу, проигнорировав Ванину. Мальчик опешил. Почесав в голове, он неуверенно сказал:

— Может, вы нас пропустите… Или…

— Для начала не мешало бы познакомиться, — проворчал выскочивший справа и, угрожающе указав пальцем, представил товарища: — Не рыба…

— Не мясо, — продолжил выскочивший слева, ткнув в свою очередь в соседа.

— Ваня, — указал мальчик на себя.

— И давно вы бродите по Лабиринту? — спросил Нерыба.

— С самого утра, — с готовностью ответил змееныш.

— А мы с самого рождения, — вздохнув, сообщил Немясо.

Неожиданно Нерыба отскочил от соседа — и оба стали крениться: вот–вот упадут, но в последний момент половайники успели прислониться к стенкам друг против друга. Ваня заметил, что в боках у половайников: у одного отверстия, а у другого — в тех же местах — какие‑то стерженьки…

Один половайник постучал кулаком в медную стену — и Ваня напрягся: неужто за стеной кто‑то есть?! Нерыба тут же спросил у соседа:

— Чего к стене не приставишь?

Немясо уставился в глаз Нерыбы и, не ответив, задал свой вопрос:

— А чего из стены не вырубишь?

Половайники подскочили друг к другу — стерженьки вошли в пазы — и Нерыба с Немясом вновь воссоединились. И в оба глаза уставились на Ваню.

— Думай давай, шевели мозгами‑то, — шипел Шеша, забравшийся на Ванины плечи. Мальчик наконец сообразил, что половайники загадали загадки. Солнце стояло уже высоко, тени были короткими, но тень Шешиного утиного профиля как раз упала на стену…

— Из стены тени не вырубишь! — радостно закричал Ваня.

— Точно! — обрадовался Шеша. — Тени не вырубишь… А двери можно прорубить, и окна тоже! Всё‑ка — мы отгадали, — решил смазурничать[75] змееныш. — Давайте нам дорогу!

Половайники глянули друг на друга, вздохнули — и, взвизгнув, сиганули через путников… Ваня едва успел пригнуться. Мальчик обернулся: на своих общих двоих половайники мчались так, что запросто могли выиграть любые соревнования по бегу.

— Я их надул! — закричал Шеша, когда от половайников и след простыл.

— Не–ет, — засмеялся мальчик, — ты просто дал правильный ответ.

— Я–а–а? — удивился змееныш. — Когда?

— Когда попросил у них дорогу! Ведь это дорогу к стене не приставишь!

— Ну да, точно! Я это и имел в виду… — подумав, сообщил Шеша. — А теперь вперед за моим любимым клубочком!

К полудню путники сильно проголодались, змееныш весь изворчался, дескать, почему Ваня не догадался захватить с собой камень, вот Шешина мама, когда они идут куда‑нибудь, всегда берет в дорогу камушек — полижешь камень: ни есть, ни пить не хочется…

— А сейчас что: язык прямо к нёбу присох! — вздыхал змееныш. — Ох, я бы испил сейчас живой водицы‑то, или речного молока… Или хоть сильной воды…

Ваня попросил Шешу обогреть синий шарик, — и после того как на поверхности проявились материки с океанами да города с пригородками, — растворил его: и достал пару городских булок с докторской колбасой да бутылку газировки. Змееныш недоверчиво обнюхал угощенье, но потом умял и булку, и полпалки колбасы, а газировку всю выдулил — оставив мальчику на донышке.

Насытившийся змееныш лежал, пару раз обмотавшись вокруг синего шара, и уверял, что его пращур великий Шеша[76] тоже так делал: когда разделил небо‑то с землей… Ваня недоверчиво хмыкнул, но противоречить не стал, он попытался разузнать, что это за камешек такой, полижешь: и есть не хочется?.. Шеша отвечал, камень, дескать, как камень — белый такой, они тута на росстанях дорог поставлены, а у многих осколочки и дома имеются, вот у них, например… Ваня покачал головой: и чего, дескать, только на свете нет! Шеша согласился: на свете, де, очень много такого, что с первого взгляда даже и не знаешь — верить ли своим глазам! Вот разве думал он когда-нибудь, что будет путешествовать с двуногим — да ему такое и в страшном сне не могло привидеться! Ваня, покосившись на ползущего попутчика, подумал, что и ему никогда не снилась дружба со змеенышем… Синий клубок опять вел их запутанными ходами Лабиринта. Вдруг вдали послышался какой‑то то ли топот, то ли грохот… А может, и не вдали: звуки, ударяясь о медные стены, многократно усиливались, бесконечные коридоры, расходящиеся во все стороны, резонировали, — поэтому определить, где находится источник звука, было сложно. Ваня с Шешей переглянулись: неужто Верлиока? — и прибавили ходу, а клубок покатился со скоростью футбольного мяча, пущенного форвардом в ворота противника.

Шум усиливался, к нему примешался какой‑то жуткий вой — и мальчик со змеенышем, влезшим ему на плечи, бежали не хуже половайников.

Путь им преградила стена — и синий клубок вместо того, чтобы покатиться в один из боковых проходов, с разбегу заскочил наверх, только нитка свисала до полу. Шеша живо вполз следом. Один Ваня оставался внизу. А топот приближался.

— Быстрее! — шипел змееныш. — Что же ты! Сейчас велетень[77] будет тут!

Ваня бросил взгляд на мирно покоившийся рядом с Шешей клубочек и попросил разогреть его, змееныш дыхнул на шарик жаром — и сбросил клубок Ване. Мальчик, ловко поймав шар, растворил его, отыскал подходящее место — какая‑то стройка: и вытащил длиннющую стремянку. Грохотало уже за спиной! Змееныш подпрыгивал от нетерпения на кромке медной стены и вопил:

— Ой, веляк[78], веляк, веляк! Вот он — Верлиока! Мама, какой огромный! — и Шеша исчез, видать, не удержался — и сорвался на ту сторону.

Ваня, не оглядываясь, приставил лестницу к стене, взлетел по ней, втянул стремянку наверх, и краем глаза увидел: вдали бежит великан, высотой вровень с медной стеной! Мальчик мгновенно сверзился по лестнице на другую сторону и ударом ноги сбросил ее на пол. Великан пробежал мимо: его голова оказалась даже выше края стены, он часто–часто дышал, и так топотал, что медный Лабиринт сотрясался!

— Ты его видел, видел?! — в восторге и ужасе восклицал Шеша. — Рассказать дома — не поверят!

Грохот затихал, Верлиока уходил в другую сторону.

А здесь их встречал гибрид: откуда ни возьмись, выскочил крылатый черный пес с горящими глазами, из пасти слюна капает — и очень хорт похож на Забоя бабушки Торопы. Так что у Вани возникли подозрения, что тут не обошлось без генов деревенского выжлока… И нрав у псины оказался забойный: бросился пес на бедного змееныша, цапнул и подбросил в воздух — хорошо Ваня успел подхватить утконоса на лету. Шеша, как кот, мигом вскарабкался мальчику на голову и, свернувшись тут беретом, принялся изрыгать перистое пламя… Едва Ване волосы не опалил… Но и хорт оказался не промах: открыл красную пасть — и тоже выдохнул жар. Мальчик оказался на линии огня и заорал:

— Но, но, но! Может, остановитесь!

— Он первый начал! — кричал сверху змееныш.

К Ваниному удивлению, пес, ворча, отвечал:

— Р–р–р, нечего огнем плеваться!

— А кто меня укусил! — шипел Шеша. — Вон зубы остались! А может, они у тебя ядовитые — откуда мне знать!

Тут крылатый хорт стал в истерике кататься по полу и орать:

— Кровь мою пьют! Кости мои жгут! Моими руками один другого бьет!

— Неправда! — заорал в испуге змееныш. — Наговор! Я его крови не пил!..

Ваня почесал в голове — и понял: опять загадка! Загадки‑то они разгадывают — а толку что‑то нет, и пожаловаться ведь некуда и некому! Кровь пьют, кости жгут, и… Что же это такое?

— Это не Змеи, — шептал Шеша в самое ухо. — У нас рук нету… Хотя… Может, это ящеры — у них руки пробиваются…

— Не мешай! — проворчал мальчик. Отгадка прямо крутилась в голове. Тут Ваня явственно увидел распаренную бабушку Василису Гордеевну, она замахнулась — в руке у нее был березовый веник…

— 0–о–й! Береза! — закричал Ваня. — Березовый сок, березовые дрова, и — березовый веник! Береза?.. Березай! — завопил Ваня так, что Шеша шмякнулся на пол, и одновременно с Ваниным воплем из Лабиринта выбежал лешачонок, ухмыляясь во весь рот. Мальчик и лешак бросились друг к другу — и с размаху стукнулись лбами, Березай так стиснул Ваню в объятиях, что едва не раздавил в труху. Шеша лежал в сторонке, на всякий случай притворившись шнурком. Крылатый хорт выискивал блох в помятых во время катанья по полу крыльях.

— Это — Пелеплут! — с гордостью сказал лешак, когда друзья наобнимались вдосталь, и потрепал пса по загривку.

— Переплут[79], — поправил лешачонка хорт, не отрываясь от своего занятия.

— Я и говолю — Пелеплут! — подтвердил Березай.

— А это — Шеша, — Ваня представил «шнурок», который по такому случаю решил ожить и занять свое законное место на Ваниной шее.

Мальчику не терпелось узнать, где Златыгорка, где птички, что с ними случилось на Хрустальной горе… Лешачонок, как сумел, рассказал, дескать, их поймали в Лабиринте, едва они опустились в заданном квадрате, пришлось бой принять, но всех схватили, а где теперь кто, он не знает, их разлучили, и его заперли тут одного.

— Пелеплут охланял меня, молодец! — воскликнул Березай, погладив пса. Крылатый хорт был явно смущен похвалой, а лешачонок тут еще подбавил:

— Пелеплут холоший, Пелеплут живой!

Но пора было двигаться дальше — тем более что забытый синий клубок в нетерпении подскакивал на месте, словно детский мячик.

— У тебя опять ноги, — ткнул полесовый в Ванины конечности, когда они двинулись вслед за шариком. Мальчик нехотя кивнул. Шеша мигом среагировал, дескать, а что ж у него вместо ног было?! Ваня не рассказывал змеенышу о своем змеином прошлом, и развивать эту тему не стал, хорошо, что лешак болтливостью не отличался — и Шеша остался ни с чем.

Теперь за клубком шли четверо: к Ваниному удивлению, крылатый хорт решил присоединиться к ним. Но когда мальчик заговорил о том, что неплохо бы взлететь и, обозрев Лабиринт сверху, поразведать, где находятся девочка и девушка, Переплут сделал вид, что не слышит. Ну и ладно, подумал Ваня. Шеша же заворчал, вот, дескать, дают крылья кому ни попадя, а толку от них никакого, помощи не дождешься… Но крылатый пес не реагировал — бежал за клубком, держа в пасти конец нити, лешак топал следом, а Ваня, которого оседлал змееныш, замыкал процессию.

Глава 5. Секретарша

А клубок завернул в один из ходов и остановился… перед медным домом в три окошка — вот те на! Это была точная копия их избы… И медные ворота при доме были, и баня, и сарай с медным пианино! Переплут сел в сторонке, и лешак остановился, пропуская мальчика вперед.

Ваня взбежал по медному крыльцу, распахнул дверь: медная лавка, и такой же стол, и умывальник, и вон — медная печь… Как‑то всё это…

Мальчик пошел прямо — всё здесь было таким, как в их избе, только всё медное: и стены, и стол, и фотографии в простенке, и Кровохлебка на окошке!

А в кухне… стояла бабушка Василиса Гордеевна, только–только успела достать из печи лист с шаньгами — и так и застыла, не успев разогнуться… Бабушка была медной: и руки, и глаза, и фартук — всё, всё, всё было медное! Даже шаньги…

Ваня завеньгал, подбежал к бабушке, попытался расшевелить ее — вдруг оживет, нет, бабушка не оживала… Всё такая же была медная, холодная… Бабушка, бабушка… Шеша приполз и зашипел:

— Она не настоящая… Не бойся… Я такие медные лбы уж видал…

Но Ваня ничего не хотел слышать, тряс бабушку, пытаясь вернуть к жизни, пока не уронил, — эхо грохота прокатилось по Лабиринту, и где‑то кто‑то закричал!

Ваня очнулся и, утерев слезы, вернулся к товарищам, а клубок уж покатился в боковушку (где висел медный коврик с медной же Аленушкой), после в окошечко выскочил, они полезли за ним, а там… еще одна комната! В бесконечную перспективу уходят ряды полок, заставленных папками, толстыми и тонкими, с надписью «Дело №», и потом ужасно много цифр. У стен стоят несгораемые шкафы — похоже на архив. А клубок бежит себе между рядами — и… остановился: ни тпру ни ну!

Промежуток между полками, в закутке стол стоит, с тумбами, со множеством ящиков, столешница затянута зеленым сукном. За ним — секретарша, что ли… В черном твидовом пиджаке и черных же очках (где‑то он похожие очки видел), что‑то записывает левой рукой, а правую держит в кармане. За ее спиной железная дверь… Там кто — начальник? Только Ваня хотел про бабушку спросить, как Секретарша, не поднимая головы от стола, сделала знак рукой, дескать, я всё вижу, но шибко занята, не мешайте…

Ваня уставился на ее очки — где же он мог их видеть… Неужто?! Точно! Это Стешины очки! Почему они у… этой? Что это значит?! А Секретарша, вынув кулак из кармана и обе руки пряча за спину, продолжала:

— Угадайте: что у меня в руке… живое или мертвое?

Надо разгадывать… Так… Предположим, у нее за спиной что‑то живое, но… если он скажет «живое», оно тут же станет мертвым… Если же он скажет «мертвое» — то опять‑таки не отгадает загадку, потому что ему предъявят что‑то живое, например червяка… В любом случае он проигрывает…

Шеша, выглядывая из сапога, канючил:

— Так нече–естно… Такие загадки не разрешается загадывать…

— Хорошо, — сказал Ваня, — пусть будет… мертвое!

Секретарша вытащила из‑за спины правую руку, зажатую в кулак, раскрыла ее: на ладони лежал… жаворлёночек… со свернутой шеей…

— Ты угадал! Молодец какой! — засмеялась Секретарша, опустила руку — тельце жаворонка упало — а она весело захлопала в ладоши: — Браво, браво! C'est charmant[80]!

Ваня с тяжелым сердцем наклонился, чтоб поднять мертвое тело — в этот момент порыв ветра приподнял белый подол ночной рубахи, и мальчик с ужасом увидел, что ноги у нее — лошадиные, даже подковы есть… Поняв, что Ваня всё равно уже заметил ее изъян, Секретарша нарочито задрала подол и подняла ногу, чтоб раздавить жаворонка, мальчик выхватил его из‑под самого копыта.

Тут синий клубок, всё это время остававшийся на месте, дернулся, проскользнул между копытами Секретарши, покатился мимо стола, мимо полок с делами… Переплут, первым заметивший движение клубочка, помчался за ним, лешак бросился за крылатым псом, а Ваня — замыкающим. Но Секретарша с воплем: «Не спеши–ите!» — зацокала следом…

Мальчик вскрикнул и полетел вперед, задев локтем полку: папки с делами посыпались — и преградили Секретарше дорогу, а он вдруг оказался в кромешной тьме.

— Ва–аня–а! — услышал мальчик голос Степаниды Дымовой, и только собрался заорать: «Я здесь», — как хвост Шеши залепил ему рот. Змееныш зашипел:

— Это же она зовет тебя… Если отзовешься — всё!.. Ее ни звать нельзя, ни откликаться на ее зов нельзя. Скажи спасибо: спас тебя, а то бы поминай как звали…

Когда Шеша соизволил вытащить свой хвост из Ваниного рта, он смог поблагодарить своего спасителя.

Ваня положил жаворонка в карман и пошел куда‑то, выставив руки вперед: боялся опять папки свалить — и упасть али упереться в медные стены, но никаких препятствий, никаких преград не было. Что это значит? Неужто они выбрались из Лабиринта?! Но ведь до заката еще далеко — не могла же ночь наступить так скоро!

Он стал окликать Березая с Переплутом — и те отозвались из какой‑то неведомой дали. Змееныш заворчал, дескать, где теперь мой клубочек — ничего не разглядишь в темнотище‑то…

— И как я дорогу домой найду? — нудил Шеша. — Связался с тобой…

— Чем ныть, лучше бы посветил огоньком‑то, — миролюбиво сказал Ваня. Змееныш выдохнул пламя — и осветилось пространство впереди. Где‑то вдали мелькнул и погас огонек — небось, Переплут подсвечивает дорогу. Ваня надеялся, что Березай не отстанет от крылатого пса — так и вышло: скоро они оба появились в свете огненного Переплутова дыханья. Синий клубок лешачонок крепко сжимал в руке. Шеша намекнул, что надо бы поосторожнее с чужими‑то вещами, но лешак намека не понял — и отдал клубок Ване.

Мальчик бросил проводника, сжимая в руке конец нити, — и тот покатился вперед. Скоро стало светлее, — они увидели совершенно круглую дыру: и клубок метил туда же…

Ваня полез в отверстие за клубком — и оказался в очередной медной комнате без крыши и потолка: солнце светило здесь вовсю! Ослепленный светом, мальчик не сразу разглядел, что…

Зал был овальным, медный пол поднимался к центру, и здесь, на возвышении, стояли качели. К столбам с поперечиной крепились золотые цепи, на четырех цепях и висели хрустальные качели… нет, это было корыто… Или… гроб?!

С упавшим сердцем Ваня устремился туда, еще издали уловив отвратительный запах. А то, что он увидел, ошеломило его. В хрустальном гробу, полном гноя, блевотины, какой‑то слизи, лежала…

Кто это?! Это не Стеша и не Златыгорка! А кто тогда? Какое‑то страшилище с еловой кожей, плавающее в гноище: только черное лицо снаружи. Ваня задержал дыхание, стараясь не вдыхать вонь. Не заметил, как подошли остальные. Шеша пропищал:

— Фу–у–у! Хоть бы кто мне нос зажал! — и с Ваниных плеч с опаской поглядывая на чудо–юдо, продолжил: — Надо убираться отсюда — вдруг оно оживет?!

Переплут, поставив передние лапы на край гроба, заглянул внутрь и проговорил:

— Подумаешь… Не такое уж оно страшное… Некоторым бы не мешало на себя оглянуться!

Но все были единодушны — надо уходить, зловоние стояло такое, что больше пяти минут тут просто не выдержишь (уж насколько крылатые Змеи были душными, но по сравнению с запахом страшилища во гробе они пахли, как весенние ландыши!).

Ваня подхватил клубок, почему‑то не желавший катиться дальше, и пошел, а после побежал по медному полу вниз. Мальчик обернулся: все, кроме лешачонка, устремились за ним.

Березай же, склонившись над хрустальным гробом, что‑то разглядывал и… вдруг заорал:

— Ваня! Сюда! Ваня, это моя Стеша!

Мальчик бросился обратно: лешак высвободил из мерзкой жижи прядь рыжих волос…

Дальнейшее как‑то смешалось в Ваниной голове… Вместе с Березаем они вытащили тело Степаниды Дымовой из ужасной усыпальницы и отнесли подальше от наполненного гноем хрустального гроба.

Всё тело девочки было затянуто еловой корой — даже закрытые веки, даже губы… Но, тем не менее, она была жива — приложив ухо к черной груди, Ваня слышал глухое биение сердца. А он хотел уйти… Если бы не Березай… Мальчик достал из ножен кинжал, по лезвию которого вились утконосые змейки, и замахнулся…

— Правильно, чем такой жить — лучше умереть, — согласился Шеша, а увидав змеек, завопил: — О, там мой портрет! — Но Ваня, не слушая змееныша и не отвечая ему, разрезал панцирь, сковывавший тело девочки — со лба до пальцев ног, от шеи — и до пяток. Еловая кожа плохо отходила, но тут свою роль сыграл лешак, наголодавшийся в медном Лабиринте: он принялся отгрызать отделявшуюся от тела кору — и наворачивать за обе щеки, и дело пошло! Начали с ног… Платье, сшитое Василисой Гордеевной, пришлось изрезать в куски, да и истлело оно, — так что девочка на глазах обнажалась. Но делать было нечего! На шее десантницы обнаружилось чудесное ожерелье — откуда оно у нее?

К лицу приступили в последнюю очередь — Ваня осторожно содрал корку. И — вот оно ее лицо! Неужели! «Щекотно», — просипел кто‑то, Ваня не мог поверить, что это Стеша…

— А она очень даже ничего! — сказал Шеша, приподнявшись на хвосте. — Мне нравится! Если умыть, да одеть, да причесать — просто царевна!

Десантница с трудом разлепила веки и произнесла пароль:

— Ах, как долго я спала!

Шеша тут же дал отзыв:

— Если б не мы, спать бы тебе до скончания веков!

Девочка приподнялась и села, повела перед лицом рукой, — видать, все они плавали в тумане, — и воскликнула:

— Ой, Ванька, дурак! Это ты меня щекотал! Березаюшка! Дай я тебя расцелую! — лешачонок с готовностью подставил щеку и, радостно улыбаясь, сказал:

— Голышка!

Стеша вскрикнула, но лешак уже стащил с себя алый плащ с первомайским капюшоном — и Ваня набросил его на девочку. Но одним плащом тут было явно не обойтись, да и искупаться ей не мешает — пованивало от десантницы так, что даже Шеша всё еще воротил свой утиный нос.

Пришлось опять прибегнуть к помощи синего клубочка: первым делом мальчик вытащил пару ведер воды, умыкнув их в Архангельской области у какой‑то женщины с коромыслом, потом перенесся в Париж, где нащупал модный магазин, но долго выбирать не приходилось, схватил первое, что попалось под руку. Степанида Дымова во все глаза глядела на чудо с клубочком. Когда же Ваня положил к ее ногам цветочное мыло, маленькое черное платье, ботинки на толстых каблуках, кружевное исподнее и французские духи, — девочка чуть опять не упала, вскрикивая:

— Ванька, ты гений! Всегда о таком прикиде мечтала!

Пока мужчины всех мастей стояли, деликатно отвернувшись, девочка вымылась, оделась и надушилась, явно вылив на себя весь флакон! Когда десантница разрешила повернуться — все, как она и предвидела, ахнули. Правда, платье было коротковато, а ботинки высоковаты — но Стеша уверяла, что всё в самый раз! Бархатный плащ лешака из клубного знамени и алмазное ожерелье довершали картину. Но тут девочка хлопнула себя по лбу и бросилась обратно к хрустальному гробу с нечистотами и, невзирая на вонь, выудила оттуда свой красный рюкзачок — пришлось Ване опять лезть в синий шар за водицей.

Первым делом девочка проверила, на месте ли ее куколка, успокоилась — и задернула молнию. Пока Стеша застирывала рюкзак и охрипшим от долгого сна голосом рассказывала про свои приключения, а Ваня — про свои (с большими купюрами), клубочек нетерпеливо подскакивал в сторонке, поторапливая путников. Мальчик глянул на небо: а солнышко‑то уж косые лучи посылает из‑за медной стены. Правда, пришлось еще немного задержаться: оголодавшую десантницу‑то накормить надо было — и опять не обошлось без синего клубочка.

— Пора! — наконец воскликнул Ваня, синий шарик был такого же мнения и бойко покатился вперед. Все двинулись за ним.

Глава 6. Побоище

Стешу, отвыкшую от ходьбы, посадили верхом на Переплута, крылатый пес даже в воздух взлетел — чего с ним до сих пор не случалось. Правда, выше медных стен черный хорт не стал подыматься.

И вдруг в небе над Лабиринтом показался Трехголовый и принялся грозить своим длинномерным копьем, дескать, что это за самоуправство! Дескать, приказываю: немедленно покиньте воздушное пространство! Дескать, мало того, что Загадыватель загадок с отгадчиками в путь пустился, так теперь еще и основное правило вздумал нарушать!

Сконфуженный Переплут рухнул на медный пол, а Стеша, чудом не получившая сотрясения мозга, принялась тыкать пальцем в небо и спрашивать, что это за Змей такой… Ваня в двух словах поведал о своем стороже. Девочка же стала говорить, что, небось, и трехголового ракшаса где‑то здесь держат, надо бы и его тоже выручить…

— Кого? Ракшаса? — воскликнул Шеша с Ваниной шеи. — Мы так не договаривались!

Мальчик попросил его замолчать и сказал, что Змеян сам виноват: зачем прилетел сюда, да еще и Стешу умыкнул, вон что с ней тут сотворили! Хотел триглав свергнуть двенадцатиглавого, власть в Змеином царстве захватить — да ничего у него не вышло, кишка оказалась тонка! Угрожал законному царю, шантажист он, и всё, а она его защищает, с чего бы это… Небось, от того, что он ей веснушки свел…

Десантница тут прямо взбеленилась, села на крылатого хорта задом наперед и принялась Ване, идущему в хвосте, доказывать, какой Змеян хороший, да как они распрекрасно на острове жили, драгоценные клады выкапывали… Мальчик только головой качал, хотелось ему рассказать, как в это же время бедный лешачонок пер его на себе, потому что до пояса он был ползучим змеем — а всё из‑за кого! Но при Шеше не стал Ваня колоться. В конце концов Переплут не выдержал и прервал их спор, гавкнув, дескать, они не сами идут, а синий клубок их ведет, всех путей клубка они не знают, ежели намечено освободить ракшаса, так и приведет клубочек к нему, а нет — так нет, нечего и лаяться…

— Вот именно! — неожиданно поддержал Переплута Шеша.

И все замолчали — потому что за очередным поворотом Лабиринта открылась… пустыня! Настоящий желтый песок был за медным порогом — и синий шарик уже катился по нему. Все двинулись следом. По совету Переплута шли за проводником гуськом, как караван верблюдов, крылатый пес уверял, что в пустыне только так и надо ходить, а почему — объяснять не стал. Никто не протестовал — надо так надо! Один Шеша принялся ворчать, дескать, некоторые, — коль у них крылья есть, — воображают о себе невесть что…

Поднявшись на очередной бархан, путники увидели вдалеке гору, она так сияла на солнце, что больно было глазам, столб, казалось, выходил из ее срезанной вершины. Змееныш, глянув на разинувшего рот Ваню, проворчал:

— Ничего особенного — обыкновенная Златая гора!

Когда, вконец измучившись, добрались до подошвы горы, клубок ловко заскакал по острым золотым уступам кверху. Все полезли следом: солнце скрылось за горой — и понять, когда оно закатится, стало сложно. Задыхаясь, поднимались всё выше и выше. Переплут, помня о запрете, крыльями не размахивал, а Стеша то ехала на черном хорте верхом, то шла пешком, давая псу роздых. На золотой скале, конечно, не было никакой растительности — голый металл, ухватиться не за что. Однажды десантница, оступившись, едва не сверзилась в пропасть, прямо в зыбучие пески, хорошо, лешачонок успел подхватить девочку. А Шеша теперь ехал на Ваниных плечах — и с каждым шагом вверх казался мальчику всё тяжельше. Ваня ворчал:

— Как будто я дедушку Шешу тащу на себе, а не внука…

Змееныш помахивал хвостом перед Ваниным носом, дескать, а зато я тебе ветерок делаю!

Столб отчетливо вырисовывался на нарядном небосклоне — оказалось, что он, как и Лабиринт, сделан из меди…

Первым — после клубка — к широкому столбу выскочил Березай, который никого на себе не нес. Лешачонок заорал:

— Посестлима моя милая! Златыголочка! Ты живая?!

Ваня, выкарабкиваясь из‑за златого уступа следом за Переплутом, на котором восседала Стеша, — увидел: к столбу, на высоте, была прикована Златыгорка. Посестрима не откликалась на зов побратима, серебряная ручка не махала им приветно, головка свесилась набок, желтые волосы свалялись, крылышки обвисли, была она в одной рубахе с жилетом, и ножки: золотая да простая — оказались на виду. Змееныш, при виде крылатой девушки, завизжал:

— Это же вила! Смотрите — самовила самогорска-прекуморска! Ой, мамочки мои! Сейчас зачнет коней своих да оленей мною запрягать! Ой, что со мной будет! — и Шеша нырнул в Ванин сапог.

— Замолчи! — приструнил Ваня утконоса. — Очень ты ей нужен… Да и жива ли она еще…

Ваня со Стешей бросились к лешачонку, который пытался вскарабкаться по гладкому столбу. Но — тщетно: ничего у него не выходило, он всё время сползал книзу.

— Переплут, миленький! — завопила Стеша, поглаживая пса. — Поднимемся туда, к ней…

Но крылатый хорт воротил морду в сторону и косил глазами — молчаливо давая понять, что просьба ее неуместна.

Всё тело Златыгорки было перевито цепями. Березай воскликнул:

— Гвозденье — бобо! — и принялся загибать пальцы, считая цепи, своих пальцев на руках не хватило, пришлось загнуть пару Стешиных. И ведь ключей от этих двенадцати цепей у них не имелось, и кузнецов среди них не было!

А Шеша вдруг заскользил по Ваниному колену вниз и, извиваясь по золотому песчанику, — всё плато было занесено золотоносным песком, — пополз куда‑то…

С левой и правой стороны основания могучего столба стояли чаны с водой — и Шеша, видать решив, что самовила сейчас для него не опасна, решил наконец напиться. Он нырнул в левый чан — и что‑то долго из него не показывался… Сейчас было совсем не до змееныша, сердясь на себя, Ваня подбежал к чану — и выудил его оттуда. Шеша лежал не шевелясь — шланг шлангом… Едва смог открыть глаза и пропищал:

— Слабая вода… Ой, хвостом не могу пошевелить, ой, носа не могу поднять! Скорее, дайте мне сильной водицы! Вон же она… — и указал хвостом.

Ваня схватил змееныша и сунул в соседний чан: Шеша напился — и, выскочив из чана, прыгнул на Ваню и опрокинул наземь — мальчику показалось, что его сбила машина. Вот это вода! Все бросились к чану с сильнеющей водой… Но тут очнувшаяся Златыгорка крикнула сверху:

— Скорее поменяйте чаны местами, вижу — летит мой страж!

Ваня со Стешей подхватили чан со слабой водой и отнесли его на правую сторону. А Березай попытался поднять чан с сильной — и хоть воды оставалось на донышке, не сумел даже с места стронуть тяжкий сосуд, но, наклонившись и сделав всего один глоток, поднял и отволок куда надо.

И тут из‑за горы, со стороны заката, налетел трехголовый Змей, на головах‑то золотые шлемы с забралами, так и сверкают в косых лучах, так и горят, а шкура отливает красным. Уж не сторож ли это Ванин нацепил головные уборы? Но где тогда его длинномерное копье? Ваня принюхался: чем пахнет? Но Стешин запашок всё перебивал: несмотря на два ведра воды, вылитые на девочку, несло от нее могилой — и всё тут!..

А Степанида Дымова уставилась на рыцарские шлемы — похожий был на голове ракшаса, у Смеяна… Правда, у этого Змея шлемы были на всех трех головах…

Обрушился Змей на плато, пробуровив в песке колею, и закрыл своим телом подходы к столбу, а значит, и к чанам с водой. «Эх, не успели они со Стешей глотнуть сильной водицы!» — пожалел Ваня. А Шлемоносец сквозь щели в забралах уставился на компанию, собравшуюся на Златой горе, и прогудел:

— Фу–фу–фу! До сих пор таких вонючих тут сроду не бывало! Кто такие? Дело пытаете? Али от дела лытаете?

Змееныш, наглотавшийся сильной воды и осмелевший, тоже решил сделать летучему Змею внушение, выглядывая из‑за Ваниного сапога, Шеша (у него и голос изменился!) прохрипел:

— Тебя поставили — дак стой на часах, а ты где‑то валандаешься, сам от дела‑то лытаешь… Кто только тебя сторожем поставил?! Вон ползучих‑то безработных сколько — любой бы за такую работу ухватился! Взять хоть мою маму!..

Шлемоносец, остолбеневший от такой наглости, пришел наконец в себя: подцепил Шешу кинжальным когтем (все когти оказались черными — и Стеша вздохнула: нет, не то, она ошиблась) и сунул в чан… со слабой водой! Ух, змей — значит, он видел, как они подменили чаны! И, небось, он столько выдул оказавшейся в его распоряжении сильной воды, что поднять Шешу, — хоть и были в змееныше десятки лошадиных сил, — не составило для трехголового труда.

Когда же обессиленный Шеша свернулся на дне чана кольцом, Змей заорал:

— Пришли воры! Хозяев украли! А дом в окошки ушел!

Ваня, услыхав про воров, вздрогнул — совесть его была не чиста: ведь сколько всего он утащил из синего шара, пользуясь своей безнаказанностью и успокаивая себя тем, что находится в безвыходной ситуации!.. Но потом с облегчением понял: никто его не собирается обвинять, это всего–навсего новая загадка!.. Но прежде чем думать над ней, Ваня подскочил к чану и во второй раз вытащил змееныша наружу. Повис Шеша веревкой на плечах мальчика. Шлемоносец, не помешавший Ване спасти медноцветного, стал спрашивать у змееныша:

— Что ж ты замолчал, ползучий? Али всю храбрость на дне оставил — вместе с силушкой?

А бедный Шеша утиный нос поднял — пискнул что‑то в ответ — и опять голову свесил, мальчик на всякий случай обмотал его петлей вокруг шеи, чтоб не потерять. Но надо было отгадывать загадку. Поглядывая на Златыгорку в вышине, вновь потерявшую сознание, а также на солнце за ее спиной, неумолимо клонившееся к закату, мальчик понимал: надо поспешать! Но, как назло, в голову ничего не лезло. Ваня наморщил лоб — и кивнул десантнице, дескать, думай, думай, Степанида Дымова!

А Стеша, глядя на то, как Ваня вытаскивает змееныша из воды, вспомнила почему‑то о рыбалке на острове. Как уху варила, Змеяна рыбкой кормила… Рыба… Ее дом — вода! Она удочкой ловила рыбу, а если ловить сетями… Тогда вода в дырки… то есть в окошки, уйдет!

Девочка закричала:

— Я знаю, знаю! Воры — рыбаки! Хозяева — рыбы! А дом — вода в неводе! Отпускай Златыгорку!!!

Но Змей, качая золотоносными головами, молвил, дескать, у меня три головы, и загадки будет тоже три… Что ж, против силы не попрешь — и девочка с мальчиком вынуждены были согласиться на эти условия. Только скорей бы загадывал трехголовый! И Шлемоносец не стал медлить, одна из голов провещала новую загадку:

— Матушкина сундука не поднять, сестрина столечника не скатать, братнина коня не поймать!

Березай, услышав про коня, принялся, как заведенный, бормотать:

— Клышегол! Где мой Клышегол? Где мой конечек?

Ваня, отмахиваясь от лешачонка, который мешал думать, стал соображать: сундук — непонятно, столечник — значит, скатерть… Белая скатерть! Теперь ясно, какая это скатерть! Ваня пошептался со Стешей — и та предположила, что может означать «сундук», мальчик согласился… Он сунулся было к Переплуту, но тот делал вид, что загадки его не касаются — и позевывал… Конечно, по болыному‑то счету — он не отгадчик, а совсем наоборот… Лешак же по–прежнему бормотал: «Мой Клышегол, как ветел, его никто не догонит!» Ваня в досаде глянул на Березая — толку от него нет, так хоть бы не мешал! И вдруг уловил смысл последней фразы — теперь всё стало на свои места! Ай да лешачонок! И заорал: «Мы знаем, знаем разгадку!» Вместе с девочкой они дали ответ.

— Земля! — крикнула Стеша, и ей почудилось, что где‑то кто‑то сказал: «Остров — тоже земля». Девочка вздрогнула и уставилась на Шлемоносца: но непонятно было — он ли это произнес, а всё эти забрала!

— Снег, покрывший землю, и ветер! - докончил Ваня, в нетерпении поглядывая на солнце, — уже последние лучи его золотили подвешенную на цепях крылатую девушку. Жива ли она там?! — Давайте же третью загадку!

Трехголовый, усмехаясь, промолвил:

— Без крыльев летит, без кореньев растет!

Так–так–так… И снег, и дождь может лететь без крыльев, и туча, и облако… Туча и расти может… Вдруг Переплут задрал голову к небу и завыл. Только этого не хватало! На кого это он? Или просто на луну воет? Да, солнце еще не успело закатиться, а на востоке уже проявился бледный месяц… Что — месяц?! Ваня не успел дать ответ, как десантница, тоже заметившая молодик, заорала:

— Месяц! Месяц, месяц! Летит без крыльев и растет — в луну потом вырастет!

И как раз солнце зашло, только румяные облака заполонили полнеба. Ребята кинулись к Змею, тыча пальцами в крылатую девушку, дескать, освобождайте уж ее скорей — во рту так пересохло, что слова в глотке застревали. Но не успел Шлемоносец ничего ответить…

Из обрыва вдруг показалась голова: волосы щетиной, лоб скошенный, шары–те, как у кабана, усы свесились на грудь… Нет, до колен висят усищи — и вот уж весь велетень выбрался на плато.

— Ой, Верлиока! — пискнул Ване в ухо очнувшийся Шеша, и опять утиный нос повесил.

А веляк‑то вышиной в два этажа, кулаки размером с веляцкую голову, в одном кулаке палица зажата, в другом — вострый меч, но не серьезным кажется людское оружие в руках перемерка.

Ваня со Стешей ринулись к чанам с водой — а воду Змей сторожит, хвостом так колотит, что песок в петли завивается. Что делать? Куда деваться? Оружия‑то у них, кроме Ваниного кинжальчика, нет ведь никакого… Разбежались ребята в разные стороны. Ну, сейчас начнутся ловитки–догонялки!

А Верлиока — ни здрасьте вам! ни добрый вечер! — размахнулся палицей — и ударил: если б Ваня не отскочил в сторону, только бы мокрое место от него осталось, ну, может, еще вместо болотных‑то сапог — сдутые резиновые шины. Лешачонок же вперед выступил и руки в боки упер!.. Напрасно Стеша кричала, отойди, дескать, скорее, тут одним глотком сильной воды‑то не обойдешься, тут ведро надо выдуть, чтоб справиться с таковским… И отбросил велетень[81] малого лешака одним пинком — хорошо, что не в медный столб угодил Березай. Сидел, потирая бока, да головой встряхивал.

А веляк за девочкой устремился: видать, красный плащ на него, как на быка, подействовал! Ударял палицей — но всё мимо: Стеша зайчихой скакала из стороны в сторону. И меч пока вхолостую вжикал — девочке удавалось уворачиваться. Не применяла десантница никаких приемов — конечно, разве с веляком каратэ или дзюдо поможет?! Плато было широкое, но и у него края имелись… Загнал велетень девочку к северному краю, к самому обрыву. Гнусно ухмыльнулся — Степанида Дымова зажмурилась… Скорым поездом промелькнуло перед ней всё прошлое: всего тринадцать вагонов было в составе, и половина из них оказались призрачными, не видать, что в них делается… И вот сейчас случится крушение, рухнет поезд под откос…

Ваня, круживший сзади Верлиоки, стараясь, и чтоб не стоптал его веляк[82], и чтоб ситуацию держать под контролем, взмахнул кинжалом… но сам попал под замах палицы — и отлетел в сторону. Завертелся столб с прикованной девушкой, точно электродрель в голове включили… А веляк ударил — Стеша, взвизгнув, снова увернулась, но деваться‑то ей всё равно ведь некуда! Ваня пытался подняться — и не мог, голова гудела, как медный колокол, а ноги подламывались. Лешак, шатаясь, вставал — но он был далеко, не успеет… Зато крылатый пес рядом…

— Переплут! — заорал мальчик. А хорт занял позицию невмешательства: выискивал у себя блох, будто всё происходящее его не касается. Вот собака!

И вдруг Змей, жавшийся к столбу, поднял кинжальными когтями забрала, в мгновение ока подлетел к веляку — и опалил его своим огненным дыханьем… Тем временем Стеша обежала Верлиоку стороной и оказалась подле столба — в безопасности. Опаленный велетень развернулся, руки расставил… На лице его, помимо боли, было написано такое недоумение, такая детская обида, что Ване стало смешно. А расправивший крылья Змей, не медля ни минуты, пальнул ему в лицо пламенем — и усы Верлиоки, которыми он, видать, сильно гордился, загорелись. Пламя мгновенно добралось до носа великана. Замотал веляк башкой, заревел: «Не по правилам!» — оказалось, он и говорить умеет, выхватил меч — и единым махом снес две головы Змея…

Кровь брызнула фонтаном. С грохотом покатились золотые шлемы, сталкиваясь меж собой. Стеша завизжала. А Змей взмахнул лапой, слетел с блестящего когтя черный напальник, чиркнул себя по шее когтем раз — кровь остановилась, чиркнул другой — на месте прежней головы выросло две новых: только, конечно, без шлемов! Страшенные головы–те! Из пастей пламя так и пышет! И еще раз таким же образом поступил ловкач. Получалось: лишившись двух голов, Змей приобрел четыре новых!

Но Верлиока разошелся не на шутку, хоть и палил в него Змей огнем, не щадя жара, велетень методично взмахивал мечом — и головы слетали с плеч Змея, как трухлявые грибы. А тот, пуская в ход серебряный коготь, возвращал себе головы, планомерно увеличивая их количество. Вскоре у него уже было восемь голов новых, да девятая прежняя — та, что в шлеме… «Если так дело пойдет — он переплюнет двенадцатиглавого! — подумал Ваня. — Потому что веляк, скорей всего, не допетрит, что надо срубить серебряный коготь!»

Стеша же, пока происходило побоище, старалась уговорить Переплута взлететь к прикованной девушке, дескать, ведь она такая же крылатая, как ты, а свояк свояка должен видеть издалека и, конечно, из беды выручать… Потом нашла новые резоны: дескать, они все загадки разгадали, а с ними вот как, да? Напустили великана, чтоб он их тут перебил. Нечестно, де, это. Ваня, безуспешно пытаясь подняться (с ногами было что‑то неладное), краем уха слышал разговор десантницы. И ведь уговорила девчонка крылатого пса — неизвестно только, какой из резонов подействовал!

— Ладно уж, садись на меня, только не знаю, выйдет ли из этого что‑нибудь путное… — проворчал Переплут.

— Выйдет, выйдет, — забормотала Стеша, мигом вытащила из рюкзака свою походную кружку, набрала сильной водицы — по дну скребла кружечка‑то — но еле–еле подняла девочка кружку с четвертушкой воды! Села на крылатого хорта верхом, и взлетели они к Златыгорке. Пес парил — и Стеша на лету дала прикованной посестриме напиться…

Пока десантница верхом на Переплуте поила Златыгорку сильной водой, а Ваня, задрав голову, наблюдал за ними, внизу происходило вот что: Змей отступил. Он бросился к медному столбу — и пока полуослепший от огня и дыма Верлиока впустую махал мечом — змеиные головы выхлебали весь чан… со слабой водой! Мальчик, заметив наконец, что происходит, заорал, дескать, не та это вода: но было поздно! Видать, в пылу боя Змей забыл о том, что чаны переставлены — и змеиные головы, словно куры кормушку, окружившие чан, успели глотнуть бессильной воды…

И вот обладатель девяти голов рухнул в песок: он так ослабел, что не мог удержать на плечах свои многочисленные тяжеленные башки. Чем Верлиока тут же и воспользовался: он молча подскочил к Змею и стал срубать буйны головы одну за другой, а девятиглавый пытался — и никак не мог оторвать от земли пудовую лапу со спасительным когтем… Ваня полз по песку к месту поединка. Вот уж восемь голов отделены от шей, осталась последняя — та, что в золотом шлеме… Кровь текла ручьями, мальчик, весь испачканный в змеиной крови, подползал…

Верлиока поднял меч, чтоб отсечь девятую голову — страшно закричала вверху Степанида Дымова — Ваня замахнулся — и всадил в толстую икру веляка свой кинжал! Велетень в недоумении оборачивался, он еще не почувствовал боли, мальчик пытался выдернуть нож — и никак не мог, он, как заноза, застрял в ноге. Веляк поднял свой кровавый меч… Ваня пригнулся — и понял, что сейчас его голова окажется девятой в этой сече! А ведь у него нет волшебного когтя, даже ногти, сидя в людинце, он обгрыз…

Вдруг Березай, успевший схватить брошенную Верлиокой палицу, ударил веляка — туда, докуда смог дотянуться. Но великан, хоть и согнулся от боли, довершил замах мечом — Ваня, пытаясь спрятать голову, сделал кувырок, а Шеша, всё это время висевший у него на шее, отлетел к краю обрыва. Промах! Обозленный велетень опять взмахнул мечом — и разрубил плечо лешаку, вновь выступившему с захваченной палицей вперед: брызнула зеленая кровь! Так вот какого цвета кровь у полесовых! И палица вывалилась из руки Березая! На ходу выдернув из ноги кинжал и столкнув с дороги лешачонка, Верлиока шагнул к Ване, который отползал в сторону… Разъяренный велетень приближался, он был уже рядом! Вверху, за спиной веляка, Златыгорка, отведавшая сильной воды, натужившись, рвала цепи… Они со звоном падали вниз, к телу обезглавленного Змея… Не успеет… Переплут, ссадив десантницу, летел сюда… Не успеет…

Ваня глянул — а сзади обрыв… Дальше некуда! Верлиока близоруко наклонился, чтоб получше разглядеть противника, ухмыльнулся, обдав мальчика вонью гнилого дыханья, поднял меч… Широко расставленные ноги веляка… Вспомнив о змеином прошлом, мальчик в мгновение ока проскользнул между ногами Верлиоки, краем глаза заметив, что Переплут, взмахивая черными крылами, летит над пропастью… Веляк, затоптавшись, сделал по краю обрыва несколько шагов — тут канатом растянулся несчастный Шеша, уткнув в песок свой утиный нос… И… Верлиока споткнулся о «канат»! Змееныш от могучего удара взлетел над пропастью высоко в воздух… Но и велетень потерял равновесие — он зашатался, взмахнул руками и… и… с ужасным воем рухнул вниз!

А бедный змееныш?! Перевернувшись в воздухе, он угодил на спину летящему над обрывом Переплуту!

Все, кто мог, подскочили к краю пропасти: Верлиока лежал внизу — голодные зыбучие пески почти уже засосали веляка…

Шеша, лежа поперек спины крылатого пса, умудрился поднять свой утиный нос и крикнуть: «Я лечу! Я лечу! Я летучий Змей!» — и веревкой повис между крыльев черного хорта.

Глава 7. Медная труба

Ваня стоял у края — ноги, хоть и дрожали в коленках, но слушались его! Рядом с ним всё еще заглядывал в пропасть Березай, по другую сторону возвышалась Златыгорка. Посестрима обняла побратимов — оба вмиг ощутили, что силушки у ней прибавилось! Но нужно было сказать ей! Мальчик достал мертвого жаворлёночка и молча протянул виле. Посестрима вздрогнула, осторожно погладила тельце — и опустила в жилетный карман. Ваня рассказал, как это случилось, и спросил, а где же соловушка? Неужто тоже…

— Нет, нет, — замотала головой Златыгорка. — Он спасся, он улетел…

Тут приземлился крылатый хорт — Шеша свалился со спины Переплута и, в ужасе оглядываясь на самогорску вилу, пополз к чану с сильной водой. Черный пес, указывая на Ванины ноги, спросил:

— Всё в порядке?

Ваня кивнул — тяжкое сомнение угнетало его: неужели от страха у него отказали ноги, ведь вот же — опасность миновала, и ноги двигаются, как ни в чем не бывало!.. Переплут понюхал кровь, в которой был перемазан мальчик, и сказал:

— Это змеиная кровь излечила твои ноги!

Ваня вновь слабо кивнул: что ж, выходит, есть надежда, что он не трус… И нашел глазами десантницу…

Стеша осторожно сняла залитый кровью шлем с уцелевшей головы, взглянула: это была человеческая голова — так она и знала! Это был… это был пастушонок Смеян! Девочка подошла к скатившимся первыми головам в шлемах, подняла забрала: седобородый и парень… Страшные лица, ужасные глаза, перекошенные в детской обиде рты… Стеша закрыла глаза мертвецам.

Восемь змеиных голов валялись тут же. Златыгорка принялась сбрасывать их вниз, в зыбучие пески, Березай помогал ей. Ваня заметил: когда кровь одной из змеиных голов попала на рану Березая, края ее стянулись, значит, вправду змеиная кровь лечит…

Вдруг треснул чан с сильной водой — змееныш вылакал остатки водицы, и чан не выдержал Шешиного веса. По виду утконос оставался прежним, а силушки‑то у него явно прибавилось: Златыгоркины цепи, которые переползал змееныш, лопались, как гнилые нитки. А в песке оставалась глубокая колея.

— Эй, вила, я тебя не боюся! — вновь заговорил хрипатым голосом Шеша. — Я теперь сильный, как дедушка! Ну — что ты со мной сделаешь?!

Златыгорка, продолжая очищать гору, отвечала:

— Я с детенышами‑то ведь не воюю! А тем паче — с ползучими!

— Ах, вот как! — встал на дыбы змееныш. — Ты, значит, ползучих презираешь!

— Ну, а против ползучих Змей я ничего не имею, а тем более таких — с бабочками… — И Златыгорка мимоходом погладила Шешу по голове! Змееныш только пасть раззявил!.. Но тут же переключился на другое, он вспомнил о выигрыше и заорал:

— А где мой синий клубочек? — и повел из стороны в сторону своим утиным носом.

Клубок лежал подле медного столба, только не синим он был — а красным: утонул в змеиной кровищи. Шеша выхватил его из крови — и вынужден был замолкнуть: клубок заткнул ему пасть.

— Хоть бы спасибо сказал! — проворчал крылатый пес, подойдя к кровавой луже, возле которой расположился змееныш. — За спасение‑то! Держал бы сейчас пески пустыни на себе, вместе с Верлиокой, ежели б я спину вовремя не подставил!

Шеша выпустил клубок — сжатый с полюсов, он превратился в эллипс! — и прохрипел «спасибо», а, дескать, от его мамы Переплуту будет особая благодарность! Ваня, взяв деформированный клубок в руки, осерчал: видать, змееныш, надравшись сильной воды, сильно придавил шар челюстями, и как же он теперь покатится? Рассерженный мальчик брызнул на силача из чана со слабой водой! И змееныш запищал прежним голосишком:

— Ну, что ты натворил! Сильной‑то воды ни капли ведь не осталось! Мне дома‑то не разрешают ее пить… — и Шеша, дергая утиным носом, пустил слезу.

Златыгорка подошла к тулову Змея, чтоб и его сбросить в пропасть, Стеша сказала: «Погоди!» — она наклонилась, чтоб закрыть Смеяну глаза, — и, как обещалась когда‑то, поцеловала пастушонка в запекшиеся губы. И тут же, будто на мир черный мешок набросили, наступила кромешная тьма! Разве сегодня затмение? Загремел гром, молния располосовала небо, угодив в медный столб, которого касалось темечко Смеяна. Змееныш мигом влез на Ванины плечи, бормоча: «Я грозы боюся!»

Вновь развиднелось: змеиное тулово пропало, а в крови Змея… лежал мальчик неземной красоты.

— Ой, кто это! — отскочила от красавчика Стеша.

Мальчик открыл бездонные глаза, задергал носом, сел — и вынужден был высморкаться.

— Хронический ринит, а может и гайморит! — определил подошедший Ваня. — Теперь понятно, кто это…

— Смеян! — воскликнула Стеша. — Не может быть!

Это и вправду был пастушонок, только он ничего не помнил ни о своем змеином, ни о своем человечьем прошлом. Бой с Верлиокой, жизнь в Деревне, остров, о котором пыталась напомнить Смеяну девочка, — всё оставалось для него тайной за семью печатями. Он только улыбался и пожимал плечами, даже имя свое красавчик запамятовал.

— Амнезия! — поставил Ваня еще один диагноз, заподозрив, что всё это дело рук Горишняка Горыныча, который постарался стереть воспоминания из несчастной, оставшейся в целости головы — теперь остров, где запрятана смерть змеиного царя, никто никогда не сыщет…

— Бобо! — заорал вдруг лешачонок, указывая пальцем на восток. Ваня поглядел в сторону медного Лабиринта: пески в одном месте странно шевелились, как будто кто‑то порол ткань пустыни ножницами… Это тропой, по которой вел их синий клубок, ползли змеи…

Шеша, вытянув свой утиный нос по ветру, воскликнул:

— Ой, там мой дядя, вон он ползет, самый длинный…

Шешин дядя растянулся на добрый кусок пустыни… Змей заметил племянника, сидевшего на Ваниных плечах, поднялся на хвост и, застопорив движение, принялся отчитывать, дескать, там мать его обыскалась, а он вон куда забрался! Ну, погоди, хулиган, достанется тебе дома на золотые орехи!

Змееныш, от греха подальше, спрятался в Ванин болотный сапог. А зоркий Березай, выкрикивая свое «Бобо!», уже тыкал в полночную сторону. Повернулись туда: наступали сумерки — уж Венера–зверяница[83] взошла на небосклоне, а выше чернела туча. И… туча как‑то очень уж скоро двигалась! Внезапно Ваня понял: это не туча — это…

— Крылатые змеи! — охнул мальчик. И в хорошие намерения змей как‑то не очень верилось… Если бы им надо было что‑то сообщить, послали бы одного, а тут… целые полчища: и летучие, и ползучие! Может, змеи соскучились и решили вернуть его в людинец? А Стешу тогда — в хрустальный гроб, Березая — в Лабиринт, а Златыгорку вновь приковать к столбу?!

И тут из летней стороны показалась еще одна темная туча, помельче… Это что ж такое?! Глазастый Березай, глядя на юг, заорал:

— Волоны!

Действительно, огромная стая воронов летела сюда! Тоже воевать с ними?! Златыгорка разбежалась и прянула в воздух навстречу птицам, потом, оглядываясь на оставшихся, заорала, тыча пальцем в воронью тучу:

— Там соловушка! Там мой птах!

Маленькая серенькая пташка летела во главе стаи вещих птиц, каждая из которых что‑то держала в клюве… Тут Ваня разглядел что: пернатые стрелы! А десяток воронов несли, ухватив с разных концов, огромный лук, видать, Златыгоркин! А еще пяток тащили гусли–самогуды! Ну и ну! Вот так соловей! Вот так помощник! Как только он уговорил пустоперых?!

Златыгорка подлетела к птицам, которые несли ее лук, на лету перехватила его, и вороны тут же повернули вспять.

— Хоть будет чем отбиваться, — сказала Стеша Смеяну — и тот, широко улыбаясь, закивал: красавчик явно мало что понимал в происходящем.

Пять воронов пронеслись над вершиной, разом отпустив гусли, которые на лету поймала Стеша. Птицы со стрелами, скользнув над самой горой, сбросили пернатый груз на плато и поднялись в воздух, в ответ на «спасибо» каркая, дескать, нам тут с вами валандаться некогда, мы свое дело сделали и полетели до дому! Ваня с лешачонком мигом подобрали стрелы. Возвратилась Златыгорка, а на правом плече ее, заняв свое законное место, сидел соловей.

— Какой же ты молодец! — воскликнула Стеша, поглаживая соловушку.

— А где носит этого любителя утреннего пенья, коршун бы его побрал? — спросила пташка. Но ответа соловей не получил, Златыгорка, как бы не слыша, стала пробовать, остры ли стрелки, да тугой ли лук, да откуда ветер дует, да командовать, кому куда становиться… Смеяну велено было играть на гуслях — на рожке, дескать, умел наигрывать, сумеешь и тут.

— Но струны пока не теребить! Играть по моей команде! — строго–настрого велела самовила. Неземной красоты пастушонок взял гусли и кивнул: лицо у него было напряженное, видать опасался, что не сумеет сыграть как надо.

Змеи с полночной стороны надвигались, Ваня разглядел своего сторожа Трехголового с длинномерным копьем, и Семиглавый летел рядом с ним, а позади них махали крылами одноглавые змеи.

Шеша в суматохе поскорее цапнул синий клубок, чтоб никто не отобрал. Переплут же, подбежав к медному столбу, что‑то там вынюхивал, а потом принялся рыть лапами землю — косточку, что ли, закопал и теперь ищет, подумал мельком Ваня. А крылатый пес подлетел к ставшим на изготовку и затявкал:

— Хоть вороны вам и подсобили, но деваться‑то вам всё равно некуда, только вниз!

— Ку–уда?! — удивилась десантница. — В зыбучие пески, что ли?

— Нет, ниже… — отвечал хорт. — В самый низ.

И Переплут рассказал, что медный столб как раз и соединяет верх с низом, где‑то в столбе должен быть ход — туда, — и черный пес стегнул хвостом по песку, указывая направление. А потом продолжил, поскольку, де, дверцы в столбе что‑то не видать, значит, ее песком занесло, видать, этим ходом давно не пользовались, остается одно: разрыть песок вкруг столба и разыскать дверку.

Решили, что Ваня со Стешей будут наперебой подавать Златыгорке стрелы, а Березай с Переплутом попробуют покамесь отрыть ход… Чувствовалось, что дело это ох нелегкое: кто его знает, сколь сюда песку‑то нанесло…

А первые ползучие змеи уже высунулись из обрыва, чуток опередив летучих — копье Трехголового, чиркнув по мочке Ваниного уха, воткнулось в землю. Мальчик потер палец о запекшуюся змеиную кровь на свитере, помазал ухо — и боль унялась.

А вот и сам Ванин сторож, — а с ним и Семиглавый, — оба с растопыренными крылами, с налитыми кровью гребнями, обрушились на плоскую макушку Златой горы.

— Мы окружены! — крикнул соловей то, что и так было ясно. Ваня сказал посестриме:

— Мы‑то без крыльев, а вам с соловушкой нужно спасаться! Всех‑то ты на себя посадить не сможешь: поэтому бери Стешу и — летите… А мы, как отыщется дверь, — тоже убежим.

— Еще чего выдумал! — осердилась десантница. — Я тут останусь!

А Златыгорка и отвечать побратимушке не стала, взмахнула, как дирижер, палочкой–стрелой — Смеян тут же ударил по струнам, гусли заиграли разухабистую мелодию и… все пустились в пляс! Ползучие змеи встали на хвосты и принялись извиваться, как ручьи в горах, летучие взмахивали крыльями и тяжеловесно трясли головами — у многоглавых они стукались одна о другую, видать, многократно увеличивая полученное изображение. Большинство летучих не успели приземлиться и в воздухе исполняли плясовые движения, очень похожие на брачные танцы журавлей. Но и отгадчики загадок не смогли удержаться — и принялись выделывать такие коленца! Десантница при этом еще и ухала, как филин! Да что! Златыгорка со Смеяном тоже ведь плясали: она — трепака, он — гопака. А Березай с Переплутом — один вприсядку, другой, кружась в собачьем вальсе, — попрежнему рыли песок, который летел во все стороны. Соловей, пританцовывая в воздухе на манер белой Виды, чуть в пасть к летучим змеям не залетал, но последнюю черту всё ж таки не переходил. Даже Шеша, стараясь не сронить клубок, червяком извивался по земле. И тут крылатый пес тявкнул:

— Вот она!

Все, танцуя кто во что горазд, бросились к столбу — из песка показалась верхняя часть двери. Златыгорка, хоть и экономила стрелы, всё ж таки держала пляшущих змей на расстоянии, Смеян наигрывал пастушеские мелодии, все остальные принялись помогать землекопам.

И вот высвободили дверцу из песка. Она была низкая, полукруглая, и вся испещрена какими‑то надписями, в которые песок набился. Но главное: у дверцы не было ни ручки, ни замочной скважины. Как ее отпереть?! Ваня попытался кинжалище просунуть в щель — но дверь не подалась, он испугался, что лезвие сломается — и отступился.

— Может, надо слова какие‑то произнеси»? — закричала десантница, по–цыгански тряся плечами.

— То, что на двери написано, вслух сказать? — предположил Ваня, а девочка вытащила из рюкзачка убрус Василисы Гордеевны и принялась протирать им дверцу, стараясь вымести песок из буквенных прорезей.

Обнаружились слова, сложенные из странных букв не букв, изображавших вьющийся горошек, оленьи рога, каких‑то птичек, распластанных лягушек, потом кружочки с точками посредине, ромбы, разбитые на четыре части, тоже с точками, морды какого‑то животного то вниз, то вверх головой, извивающихся змеек, одна буква Ж — оказалась известна…

— Кто знает, по–каковски это? — спрашивала Стеша, продолжая обметать дверь. — Я ведь только английский учила…

Ване азбука показалась смутно знакомой — ну да, вон же на бабушкином полотенце схожие письмена… А в дверце что‑то вдруг щелкнуло — и… она приоткрылась! Оставалось только довершить дело: сунуть пальцы в образовавшуюся широкую щель, ухватиться — и открыть дверь. Тут уж лешачонок взялся за дело!

Пробуровив в песке колею, дверца отворилась! Только вот незадача: вела она в темную пустоту! Ступенек внутри не было! Полая медная труба тянулась кверху и книзу!

— У–у–у, — разочарованно выдохнули мальчик с девочкой, отшатываясь от медной пропасти. А Переплут, взмахивая хвостом в такт музыке, проворчал:

— Не «у–у–у», а прыгайте вниз, пока не поздно… Труба выведет куда надо! Это ваш единственный шанс!

Стеша подумала вслух:

— Надеюсь, это не ловушка?.. — и покосилась на хорта.

— Пелеплут холоший, — рассердился Березай, как‑то учуяв, куда ветер дует, и погладил крылатого пса. А Ваня спросил:

— А ты, Переплут… с нами?..

Черный пес отнекнулся, дескать, Загадыватель загадок должен находиться в Лабиринте…

— Значит, это выход из Лабиринта?! — поразился мальчик. Оставалось надеяться, что крылатый хорт под конец не подведет их!

— Давайте–ко побыстрее! — крикнула Златыгорка. Первому велела лететь соловушке — птичка помянула коршуна, но послушно нырнула в медное жерло!.. Вторым пошел Березай, он потрепал Переплута по холке, а тот сказал, а может, дескать, тут останешься, я тебя научу загадки загадывать… Полесовый тяжко вздохнул и, помотав головой, сиганул в медный люк. Посестрима кивнула десантнице… Ваня подумал, что это, небось, всё равно что прыгать с вышки без парашюта… Стеша кивнула, и, ухнув в последний раз, сверзилась в медный колодец, далеко внизу мелькнул красный плащ. Теперь была Ванина очередь…

Златыгорке всё сложней было сдерживать змейплясунов: руки ее не слушались, вихляли из стороны в сторону, норовили использовать стрелу, как платочек в танце, поэтому заткнуть огненные пасти ей никак не удавалось. Змеиный огненный круг сужался… Ваня оглядел остающихся, взгляд его упал на Шешу: утконос, извиваясь у входа в медный столб, изо всех сил старался удержать в пасти синий клубок. — Бедный змееныш! — подумал мальчик, — ну и влетит ему дома! — И с криком: «Спасибо тебе, Шеша, за всё–о! Проща–ай!» — шагнул в медную тьму. Вслед ему донеслось: «Проща–ай, двуногий!» — и что‑то крепко стукнуло Ваню по макушке. Разбираться, что это было, он не стал.

Мальчик ждал, что тут же упадет, но этого не произошло. Он попытался заглянуть вниз: но в трубе было темно, дна не видать. И оказалось, что лететь даже приятно. Ваня со скуки и руки сложив на груди летел, и кверху тормашками, и залихватски сунув большие пальцы в карманы… В одном месте пахнуло дымком: небось, десантница, пролетая тут, закурила.

И вдруг мимо него просвистел… синий клубок! Ага, так вот что треснуло его по затылку!.. Значит, змееныш пал жертвой вежливости: решил ответно попрощаться, открыл пасть — да и уронил клубок в медный колодец… Но Ваня вздохнул тут с облегчением: несмотря на всё его хорошее отношение к Шеше, ему бы не хотелось, чтобы клубком владел змееныш. Очень уж похож был синий шарик на его родную планету… Мальчик попытался догнать клубок — и не сумел… Бросил эту затею, стал засыпать на лету — и пропустил миг приземления: проснулся — а он уж не в трубе, а по горло в чем‑то мягком, сером и теплом. Неужто в пепле?!

Ваня повертел шеей: Златой горы нигде не было, вокруг — серая равнина. Вот те и на! И медных заборов не видать — значит, они вправду выбрались из Лабиринта! Глянул вверх: может, там отверстие трубы‑то? Но никакой трубы в небе не было, только серая туча над головой, может, он из тучи и вывалился?

Стараясь высвободиться из пепла, мальчик затрепыхался и — вывернулся наружу. Ему послышался отдаленный зов, Ваня заорал: «Я зде–есь! Сте–еша–а, где вы–ы?»

И вот, загребая ногами пепел, падая и спотыкаясь, из серой мглы показался лешачонок, а вслед за ним десантница. Только Ваня хотел поинтересоваться, что это за место такое, как вдруг увидел, что с неба вроде как звезда упала… И все побежали в ту сторону. Это оказалась не звезда…

Смеян, как и Ваня, сидел по горло в пепле, вызволили пастушонка, а скоро и Златыгорки дождались — свалилась девушка с неба. Самовила падала со сложенными крылышками, голова на грудь свесилась — тоже, видать, спала. Но здешний мягкий покров сработал как амортизатор — никто из них не разбился.

И тут вдруг еще «звезда» в небе показалась — свистнуло сверху каким‑то камнем, аккурат Смеяну в голову угодило! Пастушонок без слов на спину опрокинулся. Стеша к нему бросилась. А Ваня камень поднял: оказалось, это — хрустальный шар, величиной с голову младенца. Мальчик поднес его к глазам, покрутил: а внутри огненные всполохи, дальше — золотые, серебряные, медные промельки…

— Что это? — спросил он у подошедшей Златыгорки. А та приняла от него хрустальный шар и, подняв кверху, торжественно провозгласила:

— Это Хрустальное царство!

— Че–го?! — удивился мальчик.

— То царство, где мы были, — ответствовала посестрима и больше ничего объяснять не стала. Ушла к Смеяну, возле которого Березай со Стешей толклись. Ваня тоже двинулся к пастушонку — тот уже пришел в себя, и… неожиданно вспомнил девочку! Знать, как царство в голову ударило — так он тут же в память пришел! Спросил, дескать, не потеряла ли она его подарок — и ткнул в драгоценное ожерелье… Понятно — значит, это он Степаниде Дымовой дороги подарки дарил… Ну и ладно! Про змеиное прошлое мальцу не стали напоминать — да сам, небось, себя до донышка припомнил. Голову потер, где вскочила шишка, — правда, не с голову младенца величиной, но с куриное яйцо будет! — и вызнялся на резвы ножки. Дескать, куда путь держим? Это бы и всем хотелось знать!

Ваня с надеждой поглядел на хрустальный шар — может, он им дорогу‑то укажет: но тот стоял на месте, подле Златыгорки, и не думал двигаться. Ваня в досаде пнул ногой серый пепел — и выбил из него… синий клубочек! Клубок взвился в воздух — рухнул на землю и, не останавливаясь, покатился вперед!.. Знать, и эллипс может вести их за собой! Ваня с Березаем переглянулись — и бросились за проводником. А остальные, не теряя времени даром, поспешили следом.

Мальчик оглянулся и увидел: хрустальный шар сноровисто катится позади всех, стараясь не отставать от самовилы.

Глава 8. Огненная река

И становилось всё жарче. Все уже разделись до пределов приличия, сложив всё лишнее в Ванину котомку да Стешин вещмешок, — и всё равно потом обливались. Пепел стал раскаленным, дышать было тяжко, да и видать плоховато. А синий клубок катился себе в серой мякоти да катился. Хрустальный шар повсюду следовал за Златыгоркой, куда она — туда и он, будто боялся потеряться. А Смеян держался поближе к Стеше, идут рядышком и о чем‑то шушукаются, опять, небось, об острове… «Вот еще ухажер выискался, хоть бы сопли‑то вначале подтер», — шипел Ваня на Шешин манер, правда, себе под нос.

И вдруг развиднелось… Пепел сдунуло — под ногами была земля, хоть и голая да растрескавшаяся, а всё ж… И какое‑то светящееся марево висело вдали изогнутой полосой — от края и до края. Слышался утробный гул. Синий клубок устремился туда.

Потом стало видно, что впереди разлом. Что там — пропасть? Проводник остановился на краю. Первая, на крыльях, подоспела к клубочку Златыгорка, в опасной близости от ее головы летел хрустальный шар. Оба одновременно опустились на землю. Шар, как в бильярде, с лёту сбил клубок, — но подоспевший Березай умудрился поймать его, так что клубочек всё же не сверзился вниз…

Ваня подбежал: это было чудовищное зрелище, казалось, землю разрезали гигантским кривым ножом, достав до огненной начинки. Пламя далеко внизу переливалось всеми оттенками красного, оранжевого, желтого, голубого, складываясь в какие‑то образы, в слова, в знаки… Знать, еще не протопилась печка‑то!

Разрез был широкий, и там, на другом берегу, виднелись в бугристом далеке какие‑то чахлые деревца… Здесь было пусто, голо, бесприютно, там — что‑то росло. Значит, им — туда… Но как? Разлом уходил в обе стороны, и чтобы обойти его, — если это вообще возможно, — потребуется столько времени, что…

Внезапно Ваня понял… А крылья‑то им зачем дадены? Посестрима по очереди перенесет всех на ту сторону! Но когда он сказал об этом, самовила покачала головой, дескать, она слышала про Огненную реку‑то, на той стороне запретные места, им туда нельзя… Что ж — нельзя так нельзя, придется возвращаться: идти влево, или вправо, или назад… Но синий клубок вдруг заартачился, никуда не желая двигаться отсюда: сколько Ваня ни бросал его в разные стороны, он упорно возвращался обратно. Что же делать? И малый лешак упорно тыкал пальцем в противоположный берег, крича, дескать, там делевья, там лес, дескать, туда надо идти‑то!.. Десантница молвила, сейчас, де, попытаемся у куколки Лели поспрошать, что им делать, авось ответит… Полезла в свой рюкзачок и нечаянно вытряхнула убрус Василисы Гордеевны. Смеян ухватил его, себе на шею повесил и начал что‑то на ухо девочке нашептывать — Стеша, держа куклу под мышкой, усмехнулась, сорвала с пастушонка полотенце, и, шуточно сердясь, взмахнула убрусом, чтоб огреть красавчика, — как вдруг…

Ваня глаза вытаращил: над Огненной рекой возник мост, только что его не было — и вот… Впечатление было такое, будто до этого он левым глазом смотрел, а правый прикрыт был, и мост ушел из поля зрения — а теперь появился! Мост дугой изогнулся над огненной пропастью, это было довольно шаткое деревянное строение с перилами, черное, частично обгоревшее. Но всё же это был мост! Стеша, не сдержавшись, воскликнула:

— Ну, ни фига себе! — и все, кроме Златыгорки, бросились вверх по деревянному виадуку, посестрима же осталась на берегу. Ваня, сделав пару шагов по черным лесинам, вернулся к девушке, дескать, ну что ты, пойдем с нами… Златыгорка же упорно отнекивалась, дальше, де, пути для нее нет, соловей поддакнул: — Нам, де, и тут хорошо… — Хрустальный шар жался к золотой ножке девушки, но и синий клубок лежал неподвижно возле простой ее ноги.

Но тут и те, что побежали вперед, вынуждены были остановиться — путь им преградили. На самой высокой точке моста, видать, выйдя встречу им с той стороны, стояли трое… Это были такие трое, что и девочка, и лешак, и бывший змей попятились назад.

В середине возвышалась высоченная женщина, держащая в каждой из поднятых рук по громадной птице, которые бились и рвались, пытаясь улететь — но мощные руки крепко обхватили птичьи лапы. Голова женщины была странной ромбовидной формы, вместо волос какие‑то крючья, а может антенны, но главное: лица, как такового, не было — провал на месте лица, да и вся женщина, строго говоря, была какой‑то сквозящей, не вполне явной… И птицы были такими же. С двух сторон от женщины, верхом на лошадях, сидели всадники, один держал круглое солнечное колесо, у другого в руках серебрился серп месяца… Всадники, хоть и на лошадях, были вполовину ниже гигантши. Головы всадников были той же странной формы, что у женщины, и также безобразны лица. И кони, и всадники, да и оба светила — тоже отличались прозрачностью, они как бы не вполне воплотились.

Шестеро на мосту, и Златыгорка с Ваней на берегу, замерли. Молчанье нарушила женщина с птицами — она застонала. Всадники обернулись к ней. Женщина выпустила из рук рвущихся птиц, а те ринулись к стоящей на берегу Златыгорке и, каким‑то образом проникнув сквозь ткань жилета, выхватили из кармана вилы тельце жаворлёночка и, к всеобщему ужасу, бросились с ним вниз, в Огненную реку, и пропали из глаз — никто не успел и слова молвить… А гигантша, протягивая руку к убрусу, который Стеша не успела убрать в рюкзак, произнесла: «А, а, а»…

Девочка обернулась к Ване, дескать, что делать… Мальчик подбежал к стоящим на мосту, на ходу приговаривая: «Отдай, отдай им полотенце!» (Может, это и есть те, кому адресовано послание Василисы Гордеевны?..) Десантница послушалась — и убрус оказался в руках гигантши. Женщина, тыча прозрачным перстом в бабушкину вышивку, пропела: «О, о, о» — кажется, она была довольна. Всадники, нагнувшись с двух сторон, тоже изучали убрус, но когда подняли головы, не проронили ни звука. Гигантша же, ткнув долгим пальцем в Ваню, — мальчику показалось, что перст прошил его лицо насквозь, — сказала: «И». Потом, указав на Стешу, опять пропела своё «И». А в третий раз с возгласом «И» пронзила пальцем Березая. Мальчик с девочкой переглядывались, не понимая. А женщина, от которой пошли холодные волны, обернулась к противоположному берегу Огненной реки и показала туда пальцем, молвив: «У». Теперь ребята поняли: их приглашали на тот берег…

— А Златыгорка?! — воскликнул мальчик.

— А Смеян?! — вскричала девочка.

— Ы, ы, ы, — отвечала женщина, покачивая ромбической головой из стороны в сторону.

Значит, только те, что пришли сюда из… другого мира… А что это значит? А это значит… Ваня бегом бросился назад, уткнулся Златыгорке в живот, а та, бормоча: «Ну, ну, ну!» — точно заразилась от гигантши, — гладила его по голове. Стеша со Смеяном тоже сошли с моста, они стояли, уставившись друг другу в глаза долгим взглядом, и молчали. Вдруг Ваня услышал знакомые переливчатые трели — мерещится ему, что ли? Но не ему одному мерещилось‑то — все задрали головы к седому небу: никого нет!.. И тут из пропасти, из Огненной реки, вылетел… жаворлёночек, живой и невредимый! Да еще какой дивновидный: крылышки‑то чем‑то снизу подсвечены, перышки‑то в огненной бахроме! Птах опустился на свое место — на левое плечо Златыгорки. Соловей с правого плечика зачивиликал:

— Это ведь таперича не жаворонок — это какая‑то жар–птица, коршун его побери!

— Уже побрал! — задорно отвечал жаворлёночек, и все, сквозь подступившие слезы, рассмеялись.

— Ну–у, он теперь и разговаривать‑то с нами, простыми птицами, побрезгует, — не успокаивался соловей. А жаворонок, выругавшись по–вороньи, ответствовал:

— Не мели–ко ерунду!

А с моста раздалось: «Э, э, э» — это женщина звала их. Поочередно троекратно расцеловались, даже Ваня со Смеяном, даже птичьих личиков коснулись губами, приняв в ответ удары клювов по щекам. У каждого был теперь свой путь, хоть и камень лежал на душе, но что делать — надо уходить… И девочка с мальчиком и малым лешаком вновь шагнули на дымящийся мост. Остальные, махая, кто руками, кто крыльями, остались на другом берегу.

Ни всадники, ни гигантша не посторонились, а женщина всё манила, звала, пришлось идти напролом. Ване, который оказался посредине между Стешей и Березаем, досталось проходить сквозь женщину — он зажмурился, шагнул… Ему показалось, что воздух натянулся и… лопнул, будто износившаяся ткань. Девочке досталось идти сквозь коня, потом сквозь всадника, а солнечное колесо оказалось над ее головой. Лешачонок прошел сквозь лунного всадника, а выйдя наружу, отряхнулся, будто вышел из воды и сказал: «Замёлз я, колшун побели!»

Оставалось только пробежать по обгорелым бревнам — и они на другом берегу. Оглянулись — трое на мосту стоят как ни в чем не бывало: всадники по краям, женщина посредине, на них не оборачиваются.

В одном месте бревна сгорели дотла, образовался провал, и виднелись огненные сполохи далеко внизу. Ваня с лешаком перепрыгнули через поперечную дыру. А когда десантница перескакивала сквозину[84], у рюкзака, висевшего у ней на одном плече, оборвалась лямка, и красный рюкзачок со всем содержимым соскользнул и… сквозь дыру ухнул в огненную пропасть.

— Кукла! Леля! — завопила девочка, бросаясь на мост ничком, и чуть сама не отправилась следом за вещмешком, потому что черные бревна стали подламываться… Дым повалил из всех щелей. Дерево занялось, мост затрещал по всем швам, в черных бревнах-головнях проявились багровые письмена, и головешки вспыхнули… Лешак подхватил девочку, поставил на ноги, Ваня взял ее за одну руку, Березай за другую — и они помчались.

Едва успели перескочить на другой берег, как мост заполыхал! Но тех троих, что стояли на мосту, — уже не было видно… Может, вслед за своими птицами нырнули в Огненную реку?! Виадук как‑то очень уж скоро сгорел — и рухнул в пропасть, оставив после себя лишь дымный след.

А на том берегу стояли Смеян и Златыгорка. На каждом плече посестримы — по птичке, всё как положено. Бывший Змей не отрываясь глядел на чумазую, плачущую Стешу, потом утер сопли, молча развернулся — и пошел. Златыгорка, последний раз взмахнув серебряной рукой, отправилась следом за Смеяном. А два царства: Хрустальное и Синее — катились за ней….Чем дальше удалялись от жаркой огневицы, тем холоднее становилось. Давно достали из Ваниной котомки все теплые вещи и натянули на себя. Ваня куртку Стеше отдал, а сам в свитере с оленцами да в Березайкином плаще мерз — лешак почему‑то ни в какую не хотел его надевать, да мало того: он и красную распашонку скинул, хорошо, что багровые штанцы не стал снимать!

Ваня думал, стоит им ступить на другой берег — и они окажутся дома… но, увы… Люди им не встречались, городов и поселков не было: всё то же самое, что и прежде. Или уж в такой тундре безлюдной они очутились… Постепенно тундра — если это была тундра — к несказанной радости лешего, перешла в лесотундру, потом в настоящий лес. Правда, облетевший, зимний… Голые деревца, каждое из которых стремился обнять лешачонок, росли теперь в таком количестве, что не наобнимаешься! Брели молча, каждый свою думу думал. Животы, конечно, подвело — но о еде заботиться не хотелось… Один Березай был сыт и доволен, правда, он и ребятам находил то подмерзшую клюкву, то советовал сосновые иголки пожевать — очень, де, вкусно… Жевали — что ж делать… Лешачонок вообще оживился среди деревьев‑то — конечно, сколь времени полесовый леса не нюхал… «Мой лес!» — восклицал Березай и величаво поводил рукой. «Твой, твой, а то чей же», — бормотала десантница, она всю дорогу была не в духе.

Этот утес в стороне стоял, можно было и промахнуться, обойти его, но — не промахнулись… Лешачонок, заметив скалу, остановился, а после как припустит туда!.. Ваня со Стешей едва его из вида не упустили. Степанида Дымова стала ворчать, дескать, ну куда его леший понес, ну, что им там делать, шли бы по ровному, нет… А Березай, не дожидаясь ребят, лез да лез на верхотуру. После обернулся и закричал, указывая куда‑то пальцем:

— Хорошая сосна! — остановился, их поджидая, и улыбаясь во все свои сорок два лешачиных зуба.

— Тут много хороших сосен, — решила осадить его девочка, потом опомнилась: — Как ты сказал, повтори? — и к Ване повернулась:

— Ты слышал?

Ваня не мог понять, в чем дело, пока Березай отчетливо не повторил:

— Сосна хор–рошая!

— Он «Р» научился говорить! — воскликнула Стеша. — Молодец какой!

— И правда! — удивился мальчик. — Вот здорово!

— Совсем как большой! — продолжала радоваться девочка. Путь на высокий утес казался теперь гораздо более легким, да и согрелись они, подымаясь‑то. Одно было плохо, здесь снег лежал — впрочем, им‑то что, они‑то оба обутые, а вот лешак босой!

Когда поднялись — увидели: полесовый обнимает очередное дерево, как раз, видать, ту хор–рошую сосну. Сосна и вправду была хороша — вечнозеленой вершиной тучку подцепила, из которой валил снежок. А ствол‑то у сосны такой, что лешачонок едва ведь сумел его обхватить! И что‑то бормотал Березай по–своему, уткнувшись носом в смолистую кору, и… и… вдруг заплакал — слезы–те покатились по лесине, да и застыли вперемешку с янтарными каплями смолы. И вдруг порыв ветра налетел — Ваня зажмурился, а когда открыл глаза… сосны уж не было! На краю утеса стоял Соснач собственной персоной! Лешак подхватил Березайку — и чуть не в тучу забросил, а после поймал и на землю рядом с собой поставил. Лешачонок стал тыкать пальцем в мальчика и девочку, представлять, значит: — Это Ваня… Это Стеша… Они хор–рошие — они живые…

— Да уж не мертвые, — пробормотал мальчик. А десантница с опаской прошептала:

— Кто это — не велетень ли опять?

— Не–ет, это лешак, отец Березая — Соснач…

А тот внимательно поглядел на мальчика — и признал…

— Да ты никак на нашей свадьбе гулял?! — гуторит. Ваня кивнул.

— А где моя Додола? — стал тут спрашивать лешачонок, оглядываясь по сторонам, но ни за что не выпуская отцовской руки.

Соснач отвечал, дескать, нет тут Додолы, но, дескать, она обязательно прибудет, не минует Другого леса, это уж как пить дать. Березай тогда успокоился.

А могучий лешак принялся объяснять людям, дескать, пожар–от когда случился, когда лес–от горел, так матери лешачонка в лесу, де, не оказалось, она аккурат в это время отца пошла проведать. Додола ведь полевица, вот в поле к батьке и отправилась, так их пути‑то и разошлись… А теперь сгоревший лес здесь растет, — Соснач указал вниз, на лесистую долину, — а Додола покамесь там остается. Но подождет он, когда‑нибудь и она сюда придет, что ж, вот и Березай к нему пожаловал, дождался малого, теперь они вместе. Тут неплохо — только одному‑то шибко скучно было, а теперь ничего… Теперь всё будет хорошо…

И пока лешак рассказывал свою историю, Ваня, мельком глянув между широко расставленными долгими ногами Соснача, увидел вдруг картину, которая вовсе к этому месту не пристала… Летняя была картинка‑то, и какая‑то очень уж суматошная: вот мужик прошел в кепке, другой остановился прямо против них, чемодан поставил, потную лысину протер, подхватил багаж — и исчез из поля зрения… Видать, солнце там жарит вовсю!.. Вот женщина тащит за руку пацаненка в шортах, тот конфету ест, увидел Ваню — глаза выпучил, пальцем тычет, но мать мальца за руку дернула, ушли. Ваня решил, что блазнится ему — как вдруг оттуда сюда влетела обертка от конфеты «коровка». Мальчик подхватил ее — держал в руках, нюхал, после к Стеше повернулся: а и десантница рот раззявила, тоже смотрела в чуждый летний день… Ваня знал, что Соснач стоит на самом краю высокого утеса, что в проеме сосновых ног не может быть того, что ему мерещится — обрыв там да и всё, сверзишься вниз: костей не соберешь…

И вдруг из лета влетела сюда бабочка–адмирал… в лоб Стеше ударилась, в Ваню ткнулась, заметалась и… обратно вылетела, спаслась. Девочка сделала движение, будто собралась прыгнуть вслед за бабочкой, но Ваня отстранил ее — твердо зная: упадешь — костей не соберешь, — и, зажмурившись, не веря, что окажется там, где надо, вкатился в летний день…

Он лежал на горячем асфальте, вдыхая запах города, всей кожей ощущая полдневный солнечный жар… Стеша вывалилась следом. Они лежали, часто–часто дыша и, не веря своим глазам, смотрели на два столба электропередачи, скрещенные буквой «Л», там, в раме этих столбов, брезжила картина: сумеречный зимний день… Вот сбоку появился Березай, Стеша села на корточки и, сунувшись в проем, закричала:

— Березаюшка, сюда, к нам! Скорей!

Лешачонок замотал головой, замахал руками и заорал: «Я тут останусь, тут Соснач… Пр–рощайте! Прро–стите!»

И зимняя картинка, помещавшаяся между двумя скрещенными столбами, стала дрожать, таять, Ваня едва успел выдернуть Стешу, которая наполовину была там, наполовину здесь, — и всё исчезло. В проеме скрещенных столбов мелькнул вагон уходящего поезда, стал виден вокзал…

Глава 9. Адинапетс и Нави

Они сидели на грязном асфальте — Стеша горько плакала, Ваня ее утешал, хотя самому впору было разреветься. Вокруг стала собираться толпа отъезжающих-приезжающих, говорили, вот, дескать, развелось беспризорников‑то, прямо ведь под ноги людям кидаются, ничего не разбирают, нанюхались, небось, дряни какой‑нибудь, куда только милиция смотрит!

И вправду были они похожи на ребят без призору: одетые по–зимнему (она в теплой куртке, ботинках, он в болотных сапогах, свитере, заляпанном змеиной кровью, в бархатном плаще, спроворенном из знамени), грязные после долгого пути, немытые, неухоженные…

Ребята поднялись с земли. Степанида Дымова обошла столбы кругом, восьмерками ходила — но никакого Другого леса, другого мира уже не было… Они находились в своем родном мире. К которому еще предстояло привыкнуть.

Первым делом надо было разоблачиться — здесь стояла сорокоградусная жара. Степанида Дымова скинула куртку — и Ваня обомлел: на шее у ней заместо алмазного ожерелья висели черные уголья… Девочка, когда увидела, во что превратилось чудесное украшенье, страшно побледнела. Ваня хорошо ее понимал: не так, наверно, жаль было подарка, как обида разъедала сердце — ухажер‑то ведь ей сильно нравился… Особенно в последнее время, когда совсем голову‑то… вернее, головы… потерял. Десантница сорвала с испачканной шеи низку угольков, размахнулась — но… не швырнула, дескать, всё равно ведь память… Ну, что ж… Ваня, при виде подмены, тотчас схватился за свой кинжал, висящий в ножнах на заклепистом поясе — кинжалище был на месте! Полученное от Златыгорки не изменило сути, оставалось тем, что было, как там, так и тут. С помощью кинжала Ваня превратил болотные сапоги в калоши, а после спрятал оружие в котомку — а то ведь окружающие не так поймут… Стеше пришлось остаться в ботинках, зато платьице на ней было подходящее для юга, безрукавое. Зимние вещи опять спровадили в Ванину котомку, десантница‑то осталась без вещмешка…

Место, куда вернулись, было известно: на здании вокзала корежилась вывеска «Минеральные Воды». Хорошо, что не в будённовскую больницу попали. У прохожего выяснили, в каком времени находятся: год был всё тот же, 1995–й — и то ладно! А то ведь, как стала уверять вдруг Степанида Дымова, вполне могли угодить в далекое прошлое али, наоборот, — ухнуть в какой‑нибудь 2080–й, скажем, год, где никаких знакомых у них не водилось. И день оказался подходящий — накануне захвата больницы. Ваня вначале стал пенять Стеше, дескать, а прежде ты другое говорила, мол, они вернутся точнехонько в ту минуту, и даже секунду, из какой выпали… Но десантница нашла что ответить, дескать, балда ты балда, ведь зато они теперь могут предотвратить теракт…

Нашли телефонную будку, которая стояла на задворках вокзала, и стали набирать 02[85]. Вначале их и слушать не стали, обзывали хулиганами, грозились прихватить у телефона–автомата, а после дать родителям хорошую взбучку, да еще большой штраф; потом трубку стали бросать. Наконец сдались, пригласили кого‑то толкового, тот сказал: «Дети, откуда вам может быть известно, что завтра в такое‑то время в таком‑то городе состоится захват больницы?» Десантница — ее очередь была разговаривать с ментами — выругалась по–вороньи и ответила так: не сомневайтесь, де, сведения самые верные, очень, де, просим поднять всех, в том числе военных, на ноги и предотвратить страшный теракт. Иначе, де, кровь невинных младенцев будет на вашей совести… Ваня, стоя рядом, потакивал[86] — сказано было здорово! По ту сторону провода долго молчали, потом выговорили, доложим, де, куда следует. Ребята успокоились. Неужто ж после такого — не примут меры?! Должны же принять? Обсуждая свое нынешнее положение, ребята двигались вдоль товарных составов, стоящих в тупике. Как раз подходил очередной товарняк, остановился, и вдруг из вагона, груженного лесом, соскочили трое: неказистый мальчишка, а с ним… еще одна Стеша и… лешачонок… В первое мгновенье Ваня подумал, что тронулся умом — в такой жаре еще и не то привидится… Но, взглянув на десантницу, по ее ошеломленному виду понял, что Степанида Дымова видит то же, что и он… Кошмарная троица, шагая через путаницу рельсов, направлялась в их сторону…

Ваня схватил девочку за руку — и они укрылись за углом бетонного забора. А те — прошли мимо них так близко, что мальчишка, размахивая руками, едва Ваню не задел.

— Березай! — прошептала девочка, указывая пальцем на лешачонка, как будто он не остался в том, Другом лесу, с отцом–лешаком… Ване показалось, что она сейчас грохнется в обморок, он и сам был в таком же состоянии.

— Кровохлебка, — указал мальчик на котомку, висящую за спиной у этого… Называть этих двоих по именам у них язык не поворачивался, а говорить вон «я» пошел — это выглядело таким бредом, что… Но как же теперь быть? Ему показалось, что нельзя их упускать из виду! Вот нельзя и всё! Придется за ними следить…

Прячась в толпе, он двинулся следом за кошмаром, — благо Березай, одетый, как семафор, был виден издалека. Стеша поплелась за Ваней, время от времени щипая себя за щеку и хватаясь за голову, дескать, такого просто не может быть!

Девочка ткнула в красный рюкзак за спиной у той, целый и невредимый, и прошипела:

— У ней моя кукла!

— Это ведь… и есть ты! — поправил ее мальчик.

— Нет, не я — я тут! — осердилась девочка. — Разве она посестрима Златыгорки? Разве она жила в Деревне? Разве она была на острове? Разве она лежала в гробу? Она ничегошеньки про это не ведает…

Ваня был полностью с нею солидарен: и всё же — как им теперь быть? Степаниду Дымову мучил тот же вопрос, она бормотала:

— Как же мы теперь будем жить: тех двое, да нас двое…

— Да–а, — проговорил мальчик. — Это называется: волос в волос, голос в голос! — Потом, подумав, примирительно сказал: — А знаешь, у некоторых же бывают близнецы! Давай воспринимать их именно так!

— Да, только почему‑то зовут этих близнецов в точности, как нас с тобой… — проворчала Степанида Дымова, потом остановилась и воскликнула: — А знаешь что: мы их переименуем! Хотя бы для себя… Я придумала, как в «Королевстве кривых зеркал», там имена читались задом наперед. — И девочка медленно выговорила:

— Адинапетс! И — Нави!

Ваня покачал головой — ну и ну! Адинапетс и Нави! Получалось загадочно. Впрочем, как раз по ситуации… Ну да, надо же их как‑то… отделять от себя. Лешачонка решено было оставить Березаем.

А те пошатались по вокзалу и вышли на площадь…

— Нам можно и не идти за ними, — сказала десантница. — Мы даже можем опередить их! И так ведь знаем, куда они сейчас отправятся: на Блошиный рынок. Шашлычка там отведают… А мы с тобой так ведь еще и не завтракали…

— Получается, нам известен каждый их шаг! — воскликнул Ваня.

— Не каждый… Если не будет теракта, с ними не случится всего того, что случилось с нами… Видать, в той больнице мы оказались в безвыходной ситуации — потому и попали в Другой лес…

— Хорошо, что лешачонок был с нами, — вздохнул Ваня.

— Надо бы перетянуть его на нашу сторону, — проворчала десантница, указывая на мелькавшего впереди красно одетого лешака.

Добрались до Блошиного рынка. Когда Адинапетс, опередив голубей, бросилась к брошенному прохожим пирожку, — и голуби, недовольно курлыкая, взлетели, — ребята, которые из голубиных речей не разобрали ни словечка, догадались, что перестали понимать птичий язык… Послушали, что воробьишка, тоже оставшийся ни с чем, чирикает, — но и тут их ждало разочарование… Всё было кончено: хоть и не ели они траву забудьку, а пернатый язык позабыли… Э–эх!

А те в это время уже устроились за ящиками возле магазинной подсобки… Надо было поторапливаться: Степанида Дымова внедрилась в рыночную толпу, распялила перед собой Ванину куртку и принялась ее торговать, дескать, отличная куртка, на меху, фирма, это вам не Китай, кому надо — налетай! Ваня шел рядом с девочкой и удивлялся — вот ведь торгашка! Покупатели подходили, щупали, говорили, ношеная, дорого, де, просите… Но Стеша уступила — и куртку сбыли с рук. Тут же купили новые шпионские очки (прежние‑то Стешины у Секретарши остались), решили, что и Ване очки не помешают, — и еще приобрели пару кепок на обе головы. Снарядились — и отправились в забегаловку, взяли по шашлыку и… увидели мальчишку Надыршаха, который выскочил из кухни через служебный ход, неся шашлыки — тем…

Ребята пригнулись к столу — хоть лица и прикрыты кепками и черными очками, да и одеты они по–другому, а всё ж… Когда мальчишка скрылся из глаз, Степанида Дымова сказала, вот, де, интересно: они там лопают шашлык, а мы — тут… А вдруг мы всё будем делать синхронно?! И вот, де, хорошо было бы, если бы они там ели — а в наши желудки попадало… И тратиться не надо!

Ваня усмехнулся, потом подумал–подумал и сказал:

— Знаешь, пускай в Будённовске не будет захвата больницы, но ведь может случиться бой… И если их… там вдруг кокнут… то, вполне возможно, и мы тут копыта отбросим… Как думаешь?

Десантница чуть куском не подавилась и ответствовала:

— Вполне возможно… Что ж, значит, нельзя их пускать в Будённовск! Пускай лучше тут где‑нибудь околачиваются, под нашим присмотром.

Совместно составили план, как не дать Нави и Адинапетс уплыть по Куме–реке…

Стеша приметила стоявшую в углу забегаловки метлу и решила, что она может пригодиться… Зная, где те устроятся, чтобы с помощью куколки Лели подзаработать, ребята издали осмотрели место действия: забор, который вплотную к нему примыкал, был признан подходящим наблюдательным пунктом. Ваня легко преодолел дощатую преграду и спрятался против того места, где, по расчетам, должны были находиться те. Кинжалом расширил щель между досками — чтобы видеть происходящее. С тыла никаких неожиданностей быть не должно: забором была обнесена заброшенная стройка — видать, владелец, не успев достроить высотку, обанкротился.

И вот те появились… Нави время от времени закрывал ему обзор, становясь против щели, — но всё же Ваня мог наблюдать за происходящим. Так как все, включая Лотерейщика, стояли спиной к забору, мальчик иногда вставал на продольную перекладину и, повиснув на заборе, сверху обозревал место действия, оставаясь незамеченным.

Время шло — куколка работала вовсю. Ваня, следивший за Лотерейщиком, приметил, как тот отошел и принялся звонить по сотовому телефону — небось, вызывает рэкетиров. Тут появилась Степанида Дымова, в надвинутой на глаза кепке, черном французском платье и с метлой, которой девочка вовсю орудовала, изображая усердную дворничиху. За плечами у ней висела Ванина котомка… впрочем, Нави не смог бы опознать ее, — после долгого пути и всяческих передряг сума очень напоминала нищенскую.

«Дворничиха» сделала замечание Лотерейщику, дескать, следите за своими клиентами, чтобы они не мусорили лотерейными билетами‑то, а то ведь замаешься за вами убирать… Ваня прыснул. Те не обратили на «дворничиху» никакого внимания — к ним как раз подбежал потерявшийся пес.

А скоро и бандиты в черном появились, стали требовать нал[87]…

Лотерейщик отвел рэкетиров в сторону, потом подошел к тем, дескать, я договорился, всё в порядке… Скоро должна была появиться заполошная женщина с известием о том, что пропавшая девочка нашлась… А со стороны Блошиного рынка показался мальчишка Надыр — именно он в прошлый раз заметил, кто украл куклу! Надо его отсюда спровадить… «Дворничиха», словно прочитав Ванины мысли, подошла к пацану и сунула денег, дескать, сбегай за сигаретами, сдачу оставь себе… Надыршах повертел купюру — и умчался…

Ваня повис на ограде и увидел: вот и женщина спешит с верхнего конца улицы, как же ее звать‑то, ну да, кажись, Анюта! Скоро должна собраться толпа. Он перемахнул через забор за ларьком, где меняли валюту, протиснулся между задней стеной ларька и оградой — и в тот момент, когда женщина уже подбегала, подошел сбоку к Адинапетс и сказал: «Адевочка‑то нашлась… У соседа в подвале…» Та в удивлении воззрилась на Ваню - хоть очки с кепкой и скрывали лицо, но голос, видать, показался ей сильно знакомым… А Ваня увидел на лице той веснушки, — даже очки сдвинул, чтоб убедиться: точно! Он уж привык к молочно–белой Стешиной коже, а тут опять на носу да щеках рыжинки, ну и ну!

Но уже подбежала Анюта и принялась орать:

— Где тут цыгане с куклой? — увидала тех и, вскрикивая, начала свой ужасный рассказ… Те слушали раскрыв рты. Мгновенно собралась толпа, в центре внимания была женщина со своим рассказом о соседе–маньяке, на ящик с куклой никто и не смотрел. «Дворничиха» протиснулась поближе к ящику. Ваня умудрился стать перед Лотерейщиком, то и дело подпрыгивая, якобы для того, чтобы лучше видеть, — а на самом деле закрывая тому обзор и не давая приблизиться к ящику, на котором сидела кукла. В конце концов мальчик получил пару тычков в бок, но это были сущие пустяки.

И — медлить было нельзя… Ваня сделал десантнице знак приготовиться — и позвал того по имени… Нави завертел головой… Адинапетс посмотрела на Нави, дескать, ты чего сам себя зовешь?.. Главное: было отвлечь их внимание от Лели… И в тот момент, когда Стеша схватила куклу, Ваня особенно высоко подпрыгнул, не дав Лотерейщику, — который свистнул куклу в прошлый раз, — разглядеть, кто умыкнул занятную игрушку.

А девочка, сунувшая куклу в котомку, уже выбралась из толпы, Ваня устремился за ней. За спиной раздался вопль Нави, который заметил исчезновение куклы. Потом закричала Адинапетс.

Но Ваня со Стешей уже скрылись за углом, где перелезли через всё тот же забор, и под его прикрытием вернулись к месту событий. В тот раз за забор в поисках похитителя никто ведь не сунулся, наверное, и в этот не полезут… А тех нельзя терять из виду!.. Какими будут их дальнейшие шаги — теперь, когда кукла пропала? Степанида Дымова уверяла, что без куклы Адинапетс никуда из Мин. Вод не двинется… Обязательно, де, попытается отыскать потерю. Что ж — кому, как не ей знать, как поведет себя та…

Там, за забором, орали и суетились, пытаясь отыскать вора. Лотерейщик в гневе потрясал кулаками — оно и понятно, увели полезную вещь из‑под самого носа… Кто‑то — как и в тот раз — побежал вдогонку за парнем, но куклы у него не было, он просто делал ежедневную пробежку.

Потом толпа разошлась, те остались одни, Адинапетс плакала навзрыд. Степанида за забором морщилась-морщилась, терпела–терпела — и тоже стала слезы проливать. Оправдываясь, шепнула:

— Я ж говорила — всё будет синхронно…

Анюта стала приглашать тех к хозяевам, дескать, они богатые — страсть, дескать, раз вы без куклы остались, дак хоть наградят вас по–новорусски… И… ведь уговорила! Те — оправились с ней. Ребята переглянулись — и, со своей стороны забора, бросились за ними. В конце ограды нашли плохо пригнанную доску, отодвинули, выскочили на улицу — и продолжили слежку.

Глава 10. Коттедж

Идти оказалось недалече: Анюта привела тех к дому, стоящему за высоким кирпичным забором. Красные железные ворота захлопнулись перед носом Вани со Стешей. Впрочем, и кирпичный забор не казался мальчику таким уж великим препятствием… Просто незачем пока туда лезть. Обследовали ограду со всех доступных сторон — и удостоверились, что другого выхода из сада нет. Очень хорошо.

Ребята не стали торчать поблизости от нужного им дома, а принялись прогуливаться под акациями туда да сюда: но так, чтобы ворота оставались в поле зрения. Перед одним из домов, стоящим наискосок от замка, увидели небольшую толпу. Окна особняка были закрыты желтыми ставнями, а ворота опечатаны.

Потолкавшись между зеваками, ребята из разговоров поняли, что тут побывала милиция, что именно здесь жил бухгалтер, который держал девчонок в темном подвале.

Некоторые из любопытных, время от времени, так же, как они, подходили к дому с красными воротами. Тяжело было здесь находиться, а каково родителям?! А каково самой девочке!.. Но выхода у них не было: надо было дождаться, когда те выйдут.

Но никто из дома не выходил, зато друг за другом, почти одновременно, вошли двое мужчин, один‑то скоро наружу показался, другой оставался дольше. А тех всё не было…

Конечно, говорил Ваня, покамесь угостят, шанежек напекут, то да сё… Стеша ворчала, что и она бы не прочь шанежек‑то отведать. Деньги на прокорм у них были — но отлучаться отсюда ребята не могли, и по очереди караулить — тоже: вдруг да пока один побежит в магазин, те выйдут, а тому, кто в карауле останется, идти ведь придется за ними, и где его (и их) потом искать — этому, который за едой‑то отправится. Оставалось только ждать. В итоге прождали до темноты, а те — так и не вышли.

Надо было подумать о ночлеге — но опять‑таки от коттеджа ведь не отлучишься: они оказались привязаны к этому месту. В конце концов решили заночевать в саду, а с утра пораньше убраться; в такую‑то теплынь на улице спать — милое дело. Забрались на акацию, и с толстого сучка, — хотя порядком искололись, — перемахнули на кирпичный забор. Да уж, колючей проволоки на заборе не имелось — зато акация ее с успехом заменяла!

Ваня первым вниз соскочил — все ноги отбил, Стеша кувыркнулась в траву следом за ним.

Ребята двинулись вдоль забора по периметру, на задах дома увидели подходящие кусты жасмина — и направились туда. И вдруг из пахучих зарослей выскочил громадный ротвейлер… Они кинулись наутек, но знакомый голос позвал пса: «Полкан!» — и тот, скуля и хвостом повиливая, нырнул обратно в жасминовый куст. А оттуда показался… лешачонок! Стеша заорала: «Березай!», накинулась на полесового, принялась обнимать, целовать, Ваня присоединился к ней: ведь уж, казалось, навеки распрощались — а тут на тебе, опять вместе! А лешак только глазами хлопает. После на дом показывает, гуторит: «Гола плохая! Пещелы! Стеша и Ваня тут бай–бай?» Ребята, вытирая набежавшие слезы, кивают. Девочка отметила, что Березай «Р» не выговаривает, вот, дескать, ничего себе! Попытались разузнать у лешака о планах тех, но ничего, конечно, не добились.

Вытянулись в кустах на травке: пес Полкан, рядом лешак Березай, после двое людей. Хорошо в июньскую‑то ночь под жасминовым пологом!

Утром поднялись от криков: звали ротвейлера, тот повилял хвостом, дескать, что делать — завтракать пора, служба! Облизал Березаю харю и умчался. Ребята, поглядывая на забор, — надо было поторапливаться, чтоб их тут не застукали, — послали лешака за Полканом, дескать, как поест, приведи его сюда… Березай, сломя голову помчался выполнять приятное поручение, а ребята под прикрытием жасминового куста вскарабкались на забор — и… сверзились в крапиву.

Здесь был бугристый проулок, с тропкой посредине, ребята, ругаясь по–вороньи, выбрались на улицу, и, обогнув крайние дома, вернулись к воротам коттеджа. Неумытые, да грязные, да голодные, еще и в крапиве изжалились, а те в замке на перинах, небось, полеживают да разносолы едят… Что за несправедливость!

И ведь никуда не денешься!

Наконец дождались: те вместе с Березаем выметнулись из красных ворот, ребята тотчас спиной к ним поворотились — как вроде в рядошний дом стучатся. Держась на безопасном расстоянии, двинулись следом, — но тут Ваня заметил, что у Нави Кровохлебки нет в котомке, что за притча? А Стеше показалось, что рюкзачок у Адинапетс стал жидковат, как будто половина вещей из него вынута… Что это может означать? Только одно: те собираются вернуться в коттедж!

Нави, Адинапетс и Березай явно шли к тому месту, где куколка зарабатывала для них денежки. Ребята надвинули кепки пониже. Хорошо хоть вышли в такие места, где были лотки да киоски — здесь Ваня со Стешей, не теряя тех из виду, купили пирожков на завтрак да по бутылке сладкой воды. Десантница предположила, что те на месте преступления хотят повыведать насчет пропажи, только ничего, де, у них не выйдет… Куколка‑то у нас! Те подошли к Лотерейщику, поговорили с киоскершей, которая валюту меняла, постояли, постояли - да несолоно хлебавши двинулись дальше.

В толпе ребята подошли к тем совсем близко и подслушали, как они узнают у встречных о том, где тут ближайший телеграф. Им отвечали, далековато, де, надо ехать на таком‑то автобусе, до такой‑то остановки. Стеша дернула Ваню за руку, дескать, остановись, они отстали от тех, и девочка сказала, небось, де, тетке в Будённовск телеграмму хотят отбить, с днем рожденья поздравить, пока будут ездить — часа два пройдет, не меньше… И предложила такое, что Ваня только ахнул: если удастся — будет здорово! Но… мальчик ткнул в Стешин нос и рассказал про веснушки Адинапетс. Девочка хмыкнула:

— Она конопатая, я — нет, вот и отлично! Но я тоже скажу, как тебя можно от Нави отличить: у тебя волосы длиннее!

Но решили, что это дело поправимое…

Оставили тех идти своей дорогой — и ринулись на Блошиный рынок, где купили ножницы да коробку цветных карандашей. В крапивном проулке Стеша второпях обкорнала Ваню — теперь волосы у него были такой же длины, как у того. А мальчик оранжевым карандашом — по памяти — нарисовал на лице девочки 33 веснушки. Тут же обговорили примерный план действий. И — бегом к красным воротам.

Позвонили — их без разговоров впустили в коттедж. Теперь — если повезет — обиняком удастся выведать планы тех, а попутно по–человечески поесть. Ваня еще хотел с Кровохлебкой перемолвиться словцом, а Стеша мечтала ванну принять, дескать, мне всё кажется, что гробовым гноищем от меня несет, — если, де, поторопимся, за час успеем обернуться…

И — первым делом направились в ванную, как следует умылись с дороги, и Стеша не вынесла‑таки искушения — выгнала мальчика и полезла под душ. А Ваня покамесь отправился разыскивать комнату, где те ночевали, — решил заглядывать во все двери подряд, авось углядит Кровохлебку. Поднялся на второй этаж - там, небось, спальни‑то: две двери оказались заперты, а за третьей был человек… наверно, хозяин дома. Мужчина сидел в кресле и, уставившись в стенку, курил. Ваня поглядел на стену и глаза вытаращил — кругом оружие развешено: мечи, сабли, ножи, ружья, пистолеты… Ну и ну — почти как в оружейном подземелье Златыгорки! Ваня не знал, видел ли Нави эту коллекцию, поэтому сказал только одно:

— Здорово!

Мужчина кивнул, потом пригласил:

— Заходи, чего в дверях‑то стоять…

Ваня вошел — он не знал, как к мужчине обращаться, поэтому помалкивал, только на оружие смотрел. Тот сам заговорил:

— И всё же вы так ведь и не сказали, кем вам приходится этот человек?

Ваня насторожился: какой, де, человек? А мужчина ворчливо отвечает:

— «Какой–какой», конечно, капитан этот, который в чеченском плену…

Выходит, те уже успели доложить, зачем явились на Кавказ, вот ведь! Мальчик пожал плечами:

— Да он нам никто, просто… мы должны выкупить его — и всё…

— Это я уже слышал. Но ведь в плену много людей томится, почему именно он?

Ваня опять пожал плечами, он стоял, закусив губу и уставившись в стену: одна мысль забрезжила в нем… Он достал из котомки свой кинжал, вынул его из ножен и спросил, сколько может стоить этот нож… Солнечный луч скользнул по лезвию, высветив переплетение утконосых змеек. Мужчина заинтересовался: - Ну‑ка, ну‑ка! — унес кинжал к окошку, вертел и так и этак — и ножик и ножны, — наконец заговорил: — Я никогда такого не видывал! И даже не слыхал о таком… Узор какой странный! И металл какой‑то чудной… Мне кажется, нож чуть не доисторический, но этого не может быть — он отлично сохранился! Думаю, кинжал стоит очень дорого… Откуда он у тебя? Можно, я покажу его другу–историку?

Мальчик кивнул, но про то, где взял ножик, колоться, конечно, не стал. Ваня готовился задать свой вопрос:

— Скажите, а… 10000 долларов такой кинжал может стоить?

— Зови меня дядя Коля, я ж просил, — ввернул мужчина, и только потом ответил: — Думаю, что… да… Уж больно редкий!

И Ваня тогда воскликнул:

— Дядя Коля, купите его у меня!

— Ты… хочешь продать кинжал, чтобы выкупить капитана?

Мальчик кивнул. Мужчина почесал подбородок:

— Я ведь сказал, что поговорю со знакомыми чеченцами, можно ли еще иметь дело с этим самым Бароевым…

Но… если деньги будут на руках, всё будет гораздо проще, мы уже сможем договариваться… 10000 долларов! Конечно, я куплю у тебя кинжал — и разговоров быть не может… Вы… нам так помогли, что… Мы ведь уж не надеялись, мысленно похоронили ее… Ты оставишь мне кинжал, я сегодня же покажу его другу?

— Конечно, — кивнул Ваня, он услышал, что Стеша зовет его, извинился и понесся вниз по лестнице, перескакивая через три ступеньки разом, чуть шею не свернул. Ему не терпелось поделиться новостью с десантницей.

Стеша, вопреки логике, нахмурилась, потом сказала:

— Никогда не думала, что ножи стоят так дорого… — но, взглянув на вытянувшееся Ванино лицо: совсем не такой реакции он ждал, — проговорила:

— Ладно, чего ты — конечно же, я рада! Именно об этом мне и говорила… говорили, дескать, ты тот, без кого я не смогу выручить Егора Туртыгина… Только… обидно мне, ведь… мое ожерелье, если бы не превратилось в угли, тоже можно было бы продать… А теперь выходит, что тебе пришлось пожертвовать единственной памятью о… том месте.

— Ерунда, — сказал Ваня. — Мы и без кинжала не забудем про то, где были… про то, что с нами было…

Они вышли в холл и, уловив аромат жареной картошки, переглянулись…

— Тысячу лет не ела картошечки! — воскликнула Степанида Дымова.

— Я тоже!

По запаху живо отыскали кухню. А тут Анюта сидела, чаевничала, с ней еще одна женщина, которую звали Люба. А картошка стояла на плите — видать уж пожарилась. Увидав, какими глазами ребята глядят на сковородку, их тут же посадили за стол, вот, дескать, наголодались‑то, второй раз за сегодня завтракают, ешьте, ешьте, мол, а то тощие оба, как драные котята.

Из дальнейшего разговора ребята почерпнули массу полезных сведений, оказалось, что Анюта в доме прибирает, а Люба готовит, что хозяйку зовут Ирина Михайловна, хозяина — Николай Кузьмич, он бывший военный, а теперь коммерсант, фамилия их Соколовы, и у них шикарный меховой магазин неподалеку от рынка. И главное то, что их (вернее, конечно, тех) оставили в доме… Так хозяин распорядился, дескать, коль отказались от подарков, гостите, де, сколь хотите, вот добрый человек, всем доверяет, хотя они, конечно, так помогли, так помогли, что… Но дурачок, де, ваш, всё равно ведь на улице дрых, горбатого, де, могила исправит, видать, уж как привык всю жизнь, так и тут… Хоть вы, мол, и говорите, что вовсе не цыгане, а повадки‑то вас и выдают…

В коридоре второго этажа столкнулись с несчастной матерью Лины, — сразу узнали ее, хоть давно не видели, — кивнули. Она удивленно взглянула на них — но кивнула в ответ, ну да, она‑то их (то есть тех) утром, небось, видела… Но, впрочем, Ирина Михайловна почти и не замечала ребят, наверно, и веснушки Стеше можно было не подрисовывать… Пройдя мимо, женщина вдруг приостановилась и спросила: «Уже вернулись? Вроде к вечеру обещались… Узнали что‑нибудь?» — «Нет», — ответила на всякий случай Стеша, не зная, о чем идет речь. Но Ирина Михайловна уже поднималась кверху — витая лесенка вела, видать, в башню. А ребята перемигнулись: выходит, у них есть время до вечера — отлично!

Женщина остановилась возле какой‑то двери, постучала и позвала: «Лина, открой!» — но, ничего не дождавшись, подошла к перилам и жалобно проговорила: «Не открывает… Может, еще разок попробуете? Стеша, пожалуйста! Вдруг она с собой что‑нибудь сделает! Я этого не вынесу…»

Стеше с Ваней ничего не оставалось, как подняться на третий этаж. Постучали — за дверью было тихо. Женщина сказала, что она уйдет, чтоб не мешать, будет ждать внизу. Ребята покивали ей, но Ваня, которому не хотелось торчать под дверью, предложил разделиться — дескать, ты попробуй поговорить с Линой, а я всё ж таки пойду поищу Кровохлебку…

— Иди уж, ботаник, — ворчливо сказала десантница и, оставшись одна, позвала девочку по имени — та не отзывалась. Стеша поглядела в замочную скважину — ей померещилось, что оттуда тоже смотрят… Тогда она уселась под дверью и громко сказала:

— Знаешь, я ведь понимаю, каково тебе, сама была заложницей… Рассказать?

За дверью молчали, но Стеша продолжала:

— Боевики больницу захватили, а мы с Ванькой и Березаем там оказались…

И Степанида Дымова, глядя в пустоту, поведала про всё, что перенесла в Будённовске, остановившись на том, как боевики окликнули ее: «Эй, рыжая!» Стеша замолчала, за дверью было тихо — может, ее вовсе и не слушают… Но тут из‑за запертой двери раздался глуховатый голос:

— И что было дальше?

Но десантница не стала рассказывать про «дальше», а попросилась войти, после мгновений тишины дверь приоткрылась — на пороге появилась бледная светловолосая девушка в дымчатых очках, она посторонилась, и Стеша вошла.

Эта была как раз такая комната, какую, — правда, в прошлой жизни, — хотелось иметь Стеше, будто из журнала про гламурную жизнь. Девушка, точно чужая, стояла посреди картинной комнатки, как будто не знала, куда себя тут пристроить, темные очки были уставлены на Стешу. Криво усмехнувшись, Лина произнесла:

— То были боевики, чужие… А это — свой… Мы думали, что свой… После дискотеки хотел нас подвезти до дома, я же видела его на нашей улице — и поверила… А он усыпил нас — хлороформом — и запер в подвале, в наручниках держал, как преступниц… — девушка закатала рукава и показала кровавые браслеты на руках. — Это днем, когда его дома не было. А по ночам… Он заставлял нас танцевать, иногда мы танцевали ночи напролет… Он и на дискотеке нас выбрал, потому что мы лучше всех танцевали. А он не умел, рассказывал, что в школе на вечерах всегда стенки подпирал, боялся кого‑нибудь пригласить… Представь, он же старик — ему больше сорока! Оказалось, мы год провели в подвале — а мне казалось, прошла целая жизнь! Я чувствую себя дряхлой и грязной старухой, и… и… я ненавижу танцы! Никогда, никогда в жизни не стану танцевать! Никогда!

Назревала истерика, Стеша по себе знала, что, если выплакаться, будет легче… Может, и в этом случае слезы помогут…

Когда Лина успокоилась, Стеша промолвила, что тоже терпеть не может танцы… после одного случая, когда ей чуть не выкололи глаза… Правда, потом эта женщина, — то есть вила, — так вот, потом она стала для них троих помайчимой!

— А что это такое: помайчима?.. — помолчав, всё же купилась на незнакомое слово Лина.

— Названая мама. У меня ведь нет матери. И у Вани… И у Березая…

— А у меня есть, — вырвалось у девушки.

— Да, — кивнула Стеша. — И ты с ней не разговариваешь…

Лина ушла к окну, и, стоя спиной, произнесла:

— Понимаешь… мне стыдно… Мне так стыдно! Я боюсь коснуться ее, мне кажется… я ее запачкаю.

— Если бы я поднялась из гроба и мама была бы жива — я бы всё равно обняла ее, я бы не боялась ее запачкать, даже если бы вся насквозь пропахла гноищем… — на одном дыхании произнесла девочка. — И… и она бы не побоялась, что я запачкаю ее… Поверь!

— Ты… еще не знаешь всего — ведь… ведь у меня будет ребенок! — воскликнула Лина. — Выскочка из подвала… Дитя тьмы.

— Заугольник, — машинально проговорила Стеша.

— Что? — не дослышав, переспросила Лина.

— Это еще одна история… - заторопилась Стеша, испугавшись, что Лина обидится. - Я знала девушку, которую тоже держали в плену, — правда, не в подвале, — а в… башне и…

Но тут беседе помешали — Ваня просунул голову в дверь и позвал Стешу, дескать, это очень–очень важно… Степанида Дымова, которая после тяжкого разговора тоже чувствовала себя старухой, распрощалась с Линой. Но та остановила ее:

— Ты расскажешь, что было дальше, ну… там, в больнице? И про помайчиму? И… про девушку из башни?..

Стеша закивала: Ваня торопил ее, строя страшные рожи, указывая пальцем себе за спину и закатывая глаза — из чего девочка поняла, что те вернулись…

— Но, — обернулась она к Лине, — когда я надену другое платье, я не смогу говорить об этом… Не получится… Я буду рассказывать тебе о том, что случилось с нами, только если буду в черном платье…

— Почему? — удивилась девушка.

Но тут Ваня, до тех пор показывавший им одну свою голову, целиком очутился в комнате, захлопнул за собой дверь и прислонился к ней спиной — будто боялся, что сюда войдут… Стеша поняла, что дело плохо: видать, те тоже жили где‑то тут, на верхотуре. Ребята услышали «свои» голоса, конечно, и Лина их услыхала — Степанида Дымова умоляюще посмотрела на нее и прижала палец к губам, дескать, ни слова! Где‑то хлопнула дверь, голоса смолкли.

Стеша повернулась к девушке и ответила на невысказанный вопрос:

— Это страшная тайна, я… всё потом тебе объясню! А сейчас нам пора… И — помни, только если я буду в черном платье!

Лина кивнула. Ребята выскочили за дверь и рванули вниз по лестнице: второй этаж, первый… Но в холле их поджидала Ирина Михайловна:

— Ну… как?

Неужто им повезло — и хозяйка не видела, как те появились… с улицы!.. Может, куда‑нибудь отлучалась?.. Стеша, то и дело оглядываясь на лестницу, сказала:

— Не знаю, мне кажется, она захочет поговорить с вами… Попробуйте постучать… А может быть, дверь будет не заперта… И еще: вы знаете, что у вас… будет внук?

Женщина потрясла головой, как будто на нее что‑то сверху упало — и понеслась вверх по лестнице, а ребята, набрав полную грудь воздуха, ринулись к входной двери… Выбили поднос из рук Любы, оказавшейся не ко времени не в том месте, но не остановились, с разгона перескочили через осколки и выметнулись за дверь, а затем в два счета домчались до ворот — и вылетели на улицу. Только тут они выдохнули: «Уф!»

Глава 11. На нелегальном положении

Когда удалились от коттеджа на значительное расстояние, в безлюдном месте у Кумы–реки девочка решила спросить у вновь обретенной куколки, как им на этом свете жить–поживать: две пары одинаковых…

Кукле дали поглодать кусок купленного пирожка — и Леля, ожив, отвечала так:

«Черный человек!

Ты прескверный гость.

Эта слава давно

Про тебя разносится».

Я взбешен, разъярен,

И летит моя трость

Прямо к морде его,

В переносицу…

…Месяц умер,

Синеет в окошко рассвет.

Ах ты, ночь!

Что ты, ночь, наковеркала?

Я в цилиндре стою.

Никого со мной нет.

Я один…

И разбитое зеркало…

Ребята переглянулись: выходит, всё ж таки не всегда они будут глядеть на тех — как на свое отражение. Справедливость восторжествует: коль родился один мальчик, а не два — значит, один в конце концов и останется… То же самое с девочкой… Надо только подождать. А сколько ждать? Хоть бы не до старости!..

Но в этот день их ожидало еще одно потрясение. На обратном пути они сели в автобус, и в салоне из разговоров людей узнали, что в Буденновске боевики захватили больницу… Ребята чуть дара речи не лишились — друг на друга смотрят, рты пораскрывали, а слова не идут, как вроде у рыб, выброшенных на берег! Наконец включился звук, ребята заорали в два голоса, переполошив пассажиров:

— Не–ет!

— Не может быть!

Старушка какая‑то им ответила:

— Чего орете‑то! Сейчас всякое может быть — таковские времена настали!

Ваня со Стешей, ошеломленные, ехали дальше молча, когда сошли на нужной остановке, решили, что жаловаться на тех, кому они загодя дали знать про нападение на город, — пустой номер. Откажутся от всего, дескать, знать ничего не знаем, ведать не ведаем, никто нам про захват больницы не говорил — и кому поверят: ментам или им, считай что беспризорникам?

Шли, повесив головы, вспоминали про больницу…

— Конечно, мы‑то тоже виноваты, — подумав, сказал Ваня, — понадеялись на милицию, а надо было не так, надо было, как куклу‑то своровали, тут же твоему начальству доложить про захват, вот что!

— Да–а, — неопределенно протянула десантница.

Они знали, что завтра днем заложников не освободят, но, может быть, ночью или… послезавтра? Надо бы как‑то добраться до телевизора и посмотреть новости, но… это только в том случае, если те уйдут из дома.

Лешачонок уже поджидал ребят в жасминовых зарослях, может, полесовый думал: им, так же, как ему, нравится ночевать на воле, но, чтоб не обидеть гостеприимных хозяев, они приходят сюда тайком?.. Лешак с аппетитом наворачивал засохшую ветку, дал понюхать Полкану, но тот разочарованно отворотил морду.

— Ты смотри, Березай, потихоньку грызи дерево‑то, — сказала девочка. — Чтоб никто, кроме нас, не видел, а то всех угощать придется… — и подмигнула Ване.

Девочка стала просить лешачонка, дескать, Березаюшка, когда мы будем уходить из дому, так ты, де, вывешивай за окно свой красный плащ… Это, де, очень–очень важно… Дескать, даже если Ванька станет тебя просить не делать этого, ты его не слушай, а вывешивай флаг… И хозяев, де, не слушай, а как мы — трое — вон из дома, твой алый плащ должен висеть в окошке!

— Даже если я сама стану убирать плащ или говорить, что ни о чем тебя не просила, — продолжала Степанида Дымова, — ты на меня не гляди, а делай, что должен, ладно?

Лешак, конечно, не мог понять, зачем это нужно (да и никто бы на его месте не понял), но твердо обещал десантнице выполнять порученное. А Ваня, уразумев, в чем дело, попросил его следующей же ночью принести плащ сюда, и шепнул девочке, дескать, я к нему древко приделаю. (Другой‑то плащ лешака после передряг выгорел до розового цвета, истерся, и полеживал в котомке — тоже ведь память о том месте…)

Вот так знамя опять стало знаменем. Теперь ребята могли не торчать целыми днями перед домом, а, по мере надобности, хотя бы ненадолго, отлучаться.

О том, как был захвачен город, о трагедии в больнице, об освобождении заложников ребята узнавали из новостей: едва попав в дом, бросались к телевизору. Планы по освобождению капитана Егора Туртыгина пришлось отложить в долгий ящик — в Чечню сейчас нечего было и соваться… Но, впрочем, ящик оказался не таким уж долгим: спустя неделю, через каких‑то посредников, переговоры с Бароевым всё же начались…

Конечно, Ваня казался хозяину усадьбы странноватым: забывал, о чем говорил только что, по нескольку раз спрашивал об одном и том же; уходя из дому, тут же возвращался, — вместе со своей рыжей подругой, — отсылая по делу мальчика–олигофрена, как будто от него мог быть какой‑то толк… Но то, что ребята вернули им дочь, — да не просто вернули домой, а потихоньку возвращали к жизни, — стоило того, чтобы держать их в доме и помогать им. (Про будущего внука коммерсант старался не думать.) Не говоря уж о том, что, приобретя у них загадочный кинжал, Николай Соколов совершил очень и очень недурную сделку… Впрочем, он честно расплатился с ребятами: ведь, связываясь с чеченцами, он страшно рисковал, причем не только деньгами, — теперь это были деньги мальчика, — но и головой. Николай договорился с армейскими товарищами, которые обещались отвезти его на встречу с Бароевым, он должен был отдать чеченцу выкуп, — и если всё пойдет без обмана, — чеченцы должны были в указанное место привезти капитана.

И вот наступил долгожданный день: Николай Соколов накануне отправился на встречу с Бароевым, и сегодня должен был возвратиться. Ваня со Стешей страшно переживали, они никак не могли попасть в коттедж — потому что те весь день не выходили из дому. Вдруг есть какие‑то известия, ведь Соколов мог позвонить… Удалось ли ему выкупить капитана, всё ли идет как надо, — а вдруг чеченцы деньги‑то взяли, а дяде Коле вместе с капитаном головы–те отрезали… Всяко ведь может быть…

Деньги у ребят подошли к концу, и весь вчерашний день они, с помощью куколки Лели, как могли, зарабатывали. Отправились на другой конец города, подальше от этих мест, где о кукле–вещунье могли быть наслышаны, и заработали достаточно для своих планов.

И вот Ваня увидел, как из красных ворот выходит Анюта, небось за продуктами… Первыми ее словами были:

— А вы чего ж это капитана своего бросили?!

Запыхавшиеся ребята так и замерли! Стеша даже рот раскрыла и за сердце схватилась, и вырвалось у нее: — А разве он уже… — хорошо вовремя спохватилась и быстро нашлась:

— А ты чего его бросила?..

— Как «чего»? Я ж по делу…

— И мы по делу! — воскликнул Ваня.

— Мы тебе поможем! — сказала десантница.

— А чего мне помогать, я и сама справлюсь… — пожала плечами Анюта. — Да уж ладно, коль так, хоть не скучно будет…

Некоторое время шли молча, ведь даже ничего не спросишь — Анюта‑то думает, им всё известно… Хорошо, на их счастье, женщина любила поговорить… Дескать, вот ведь — страшной такой, на капитана‑то и не похож вовсе, оно, конечно, в плену‑то не сахар… И мы бы, небось, сами на себя перестали походить, когда б в яме на цепи год просидели; хозяин говорит, это уж постригли его, побрили, а то, дескать, бородища была — во! Хорошо хоть бороде‑то было на чем расти… да добрые люди помогли с выкупом, а то бы… поминай как звали! Дескать, она, конечно, недолго видела его и не говорила с ним совсем — провели капитана к вам в башню, а он‑то вам чего‑нибудь рассказывал али нет?

— Нет, — покачала Стеша головой.

— Оно и видно, не до разговоров ему сейчас… Нет бы отлежаться у нас, в себя прийти…

Тут только ребята заметили, что идут не в сторону рынка и магазинов, а на остановку… Но спрашивать — куда направляются, не решились, вдруг ее при тех посылали по делу (по какому такому делу?)? Тут Анюта, отдалившись от темы «капитана», принялась ворчать, дескать, нанималась в горничные, а сделали девочкой на побегушках: Анюта пойди туда, Анюта сбегай сюда, вот как безответный характер–от иметь, заездят!

Только когда сели в автобус, идущий на «вокзал», ребята догадались, по какому делу послали Анюту… Степанида Дымова, притворившись недотепой, спросила:

— А на какой день билеты‑то будем брать?

— Как «на какой» — на завтрашний, я ж и говорю, чего так рано надо было уезжать, хоть бы оклемался маленько, и хозяин то же говорит — дак нет: капитан ваш уперся, поедем, мол… И вы туда же! Ну, езжайте…

Ваня со Стешей переглянулись. В кассы были очереди, но Анюту они не касались, она подошла к нужному окошечку, а там ее уж дожидались билетики — видать, у коммерсанта везде имелись нужные люди. Только женщина собралась спрятать билеты, как Стеша, — со страхом глядевшая на исчезающие в портмоне зеленоватые купоны, — попросила поближе взглянуть, ведь всё равно, дескать, это наши билеты‑то…

Так вот ребятам и стал известен № поезда и вагона, а также места будущих пассажиров.

Ребята распрощались с Анютой, дескать, нам надо еще кое–куда заскочить — но потом, де, мы тут же обратно в коттедж… Ваня сказал:

— Спорим, мы еще раньше тебя дома будем?

— Да уж, конечно, у вас ноги‑то молодые, — проворчала Анюта, которой едва минуло тридцать. А Стеша решила следы за собой подчистить: дескать, нас ведь подругому делу‑то послали, так ты уж не говори никому, что мы с тобой на вокзал поперлись…

— А чего поперлись? — удивилась Анюта, потом плечами пожала: — Вот уж секрет какой, никто и спрашивать не станет… Ладно — спросят, дак не скажу… Чего мне… Всё у них тайны какие‑то…

Отделавшись от Анюты, ребята бросились к кассам — для них‑то никто ведь билеты не приготовил, пришлось выстаивать очередь. Ой, как хорошо, что они заранее о деньгах позаботились — а то бы что сейчас делали!

Пока Ваня в очереди маялся, Степанида Дымова купила в ближайшем ларьке парфюмерию, намалевалась, как фурия, чтоб за взрослую сойти, — и раздобыла‑таки билеты… В кассе сказали, что ей крупно повезло: кто‑то сдал, вот ей билетики и достались, еще и купейные… Целых четыре штуки!

Глава 12. Стоянка поезда 15 минут!

На следующий день ребята, ко всему (ну, или почти ко всему) готовые, при полном камуфляже: в кепках, черных очках — стояли возле своего вагона и поглядывали на соседний. Им и вправду крупно повезло — вагон тех был 8–й, их следующий, 9–й. Нумерация вагонов с головы поезда…

Стеша опять была размалевана сверх всякой меры, за спиной у ней красовался новенький красный рюкзак, очень похожий на прежний, и возвышалась десантница на таких каблучищах, что время от времени ее покачивало, будто стояла она не на платформе, а на палубе, и для устойчивости девочке то и дело приходилось опираться на Ванино плечо.

И вот наконец те проявились в пассажирской толпе… Их провожали все Соколовы, и даже Анюта с Любой притащились на вокзал. Ваня среди толчеи провожающих-отъезжающих вначале и не разглядел капитана: он оказался невысоким, белобрысым, похож на парнишку, а не на взрослого мужика, наверно, исхудал в плену, и еще Егор Туртыгин прихрамывал… Ну, а так ничего — улыбается… Вещей у капитана не было — очень хорошо…

— Хромает, — пробормотала Стеша, и на удивленный Ванин взгляд торопливо ответила, что, дескать, про хромоту в приметах капитана Туртыгина, которые были в деле, не указано, небось, это… последствия плена. Мальчик кивнул.

Ребята никак не могли понять, каким образом те собираются везти в поезде Березая, ненавидящего всё железное, теперь увидели как… Лешачонок был похож на голкипера: в трениках, в футболке с длинными рукавами, в бутсах и перчатках… Ну да, теперь лешак мог разве только носом зацепить гвозденье…

А в котомке у Нави не было Кровохлебки — Ваня уж и так, и этак заглядывал… Потом понял, что растение кому‑то подарили, скорей всего, гостеприимной хозяйке…

Соколовы распрощались с теми, все перецеловались меж собой. Лина о чем‑то долго говорила с Адинапетс («Как будто это она рассказывала девушке истории, а не я», — шепнула ревниво Стеша); капитан пожимал руку Николаю Соколову; Ирина Михайловна потрепала по волосам Нави, потом поддернула Березаю перчатки — значит, была в курсе злой аллергии — и вот отъезжающие полезли в вагон. Поезд тронулся — и Ваня со Стешей уже на ходу вскочили на подножку.

Ребята отправились в свое купе; на платформе черноусый проводник лишь мельком глянул в билеты — всё таращился на Стешу: так уж она поразила его своим изысканным видом. Они заняли целое купе, против всяких правил купив четыре билета на двоих, но до проверки билетов было еще время…

В купе девочка живо стерла косметику, подрисовала конопушки, переобулась в кроссовки — и ребята, подхватив вещмешки, пошли на дело. Стеша уверяла, что капитан Егор Туртыгин обязательно должен выйти в тамбур покурить.

Они перебрались в соседний вагон и двинулись по узкому проходу: и вдруг капитан показался из своего купе!.. Он что‑то договаривал, стоя в коридоре, но обращаясь к тем, кто оставался внутри. Ребята ворвались в купе, мимо которого проходили, задвинули дверь — и стали спрашивать у пассажиров, тут ли такие‑то места… Им сказали, нет, де, вы ошиблись, вы же видите: тут всё занято. Ребята кивали, как заведенные, извинялись — но выходить не спешили, прислушиваясь к тому, что делается в коридоре. Кажется, капитан смолк… Стеша, улыбнувшись самой взрослой из своих улыбок, извинилась в последний раз — и ребята выметнулись в коридор. Капитана не было… Куда он пошел — и один ли?.. Вперед или назад?.. Туалеты пока что заперты, может, вправду покурить… Двинулись назад, в сторону своего вагона, больше из‑за того, чтоб не проходить мимо купе Адинапетс и Нави, скорей всего так и оставшегося открытым. Стеша выглянула в тамбур и увидела капитана… одного…

Дорога была каждая секунда: вернувшись к площадке перед туалетом, у мусорного бачка десантница в мгновение ока натянула фиолетовые лосины, точь–в–точь такие, как у той, майку с героем асфальта (всё было куплено вчера на Блошином рынке), сдернули с себя кепки да шпионские очки — и влетели в тамбур.

— Ой, — сказала Степанида Дымова, — потрясая билетами и демонстрируя багаж: свой рюкзак и Ванину котомку, — представляешь, оказывается, мы ошиблись вагоном, проводник только сейчас заметил, пошли… — и потащила Егора Туртыгина в 9–й вагон. Капитан пожал плечами, дескать, как же так, не может быть… — Может, может, — уверяла десантница, судорожно вцепившись в локоть капитана. — Ну ладно, — с угрозой в голосе заговорил тот, — сейчас пойду поговорю с проводником, что за ерунда, я сам видел: в наших билетах указан 8–й вагон… — Не надо ни с кем говорить, — испугалась девочка, оглядываясь на дверь, из которой могли показаться те, — мы уже поговорили, в кассах продали двойные билеты: нам и еще одним… пошли, пошли… Нам другие дали, гляди, — и опять потрясла зелеными купонами…

Капитан пожимал плечами и бормотал, ну ладно, ну хорошо, де, пойдемте туда — мне, дескать, всё равно, где ехать, но что за спешка такая, дайте хоть докурить…

Но Стеша была непреклонна, дескать, всем велели срочно занять свои места, проверка билетов, сейчас, дескать, строго, ты же знаешь про Будённовск‑то… Пришлось капитану затушить окурок — и следовать за ними…

Ваня покашивался на десантницу: не совсем удачно удалось ей соврать, и почему она вздумала тыкать незнакомому взрослому человеку, да еще побывавшему в плену, неудобно‑то как, раньше за ней такого не водилось! Получается, раз они помогли его выкупить — так уж могут тыкать?!

Они вошли в свое купе и на всякий случай задвинули дверь — хоть и духотища была, зато раздернули окошко… Усевшись на место, капитан спохватился, а где, дескать, ваш товарищ, как его… Березай, что ли? Девочка отвечала, что наш товарищ боится переходить в другой вагон во время движения поезда и попросил пока оставить его там, а как будет остановка, так они, мол, и приведут его…

— Он всякого железа боится, — поддержал Ваня. — Аллергик. Не поверите, от железа пузыри остаются на теле, ровно ожоги… А на стыках вагонов — ведь сплошное железо, с перепугу еще сверзится вниз…

Капитан сказал, ну да, я уж слыхал об этом, ну, раз, дескать, так, то что ж…

Лешачонка еще предстояло увести от тех — это была вторая часть операции, первая так–сяк удалась, а вот как будет со второй… Имелась еще и третья, заключительная фаза: на первой же крупной станции ребята собирались устроить так, чтобы те отстали от поезда, только тогда они смогут ехать дальше спокойно. Правда, в любом случае все направлялись в одну сторону… и встречи было не избежать… Но лучше, конечно, было опередить тех. Ваня уж примеривался, как они станут жить у бабушки Василисы Гордеевны — два Вани… Правда, представлялось это ему с большим трудом. Степанида Дымова же была непреклонна — и пускать Адинапетс в свою жизнь не собиралась…

За окном каруселью кружилась степь. Капитан Егор Туртыгин сидел у вагонного окошка, напротив ребят и, улыбаясь, смотрел на Стешу — и такой был у него взгляд, как вроде насмотреться не может!.. Никто никогда не смотрел так на Ваню… Даже бабушка…

А десантница, добившись своего: по–змеиному умыкнув капитана из‑под носа у тех, — вдруг закуксилась, настроение у ней отчего‑то испортилось, и… из глаз покатились слезы… Что ж это такое?! И капитан также воскликнул:

— Что же это такое?! Мы же договорились…

— Ничего мы не договаривались! — озлилась Степанида Дымова, видать, позабывшая, что есть еще та, с которой у капитана мог быть какой‑то уговор.

— Ну, опять двадцать пять! — проворчал капитан. — Степанида! Я же всё объяснил: ну, откуда, будучи в плену, я мог узнать, что… твоя мама умерла в этой проклятущей больнице, что бабушка — вслед за ней… Если бы я был в Новгороде, никогда бы ты не оказалась в детдоме… Конечно, Таня виновата, что не пригласила тебя жить к нам, я с ней поговорю — и всё наладится… Конечно, ты будешь жить у нас!

Ошеломленный Ваня переводил взгляд с одного на другого — мало–помалу картина для него прояснялась… Так вот в чем дело! Вруша!!! Всё это время она его обманывала! Брехло собачье! Армия детей!!! Как он мог поверить?! Десантница! Да из нее такая же десантница, как из жаворонка — коршун!

А девочка и внимания на него не обращала — вся устремленная на выяснение отношений со… своим отцом.

— Твоя Таня! — вскричала девочка. — Разве твоя Таня поехала выручать тебя?! Разве твоя Таня сделала для твоего спасения невозможное?! Она и не почесалась, узнав про выкуп, могла бы квартиру продать — это ведь твоя квартира! Сказала бы я тебе, где сейчас твоя Таня, да…

— Какое‑то дежавю! — вскочил с места капитан. — И слова одни и те же… Вчера про это, сегодня про это — сколько можно! Мы же обо всем договорились!.. — потом в недоумении уставился на лицо девочки и воскликнул: — Стешка, а где твои веснушки?!

Ваня поглядел: и вправду слезы смыли карандашные рыжинки… Стеша, ойкнув, схватилась за нос, но быстро нашлась:

— Я их свела… Но чтоб тебя не пугать — подрисовала на прежнем месте…

Капитан покачал головой:

— Степанида, ты как малый ребенок, ей Богу! А ведь вон какая дылда вымахала, папку переросла, пока я там… в зинданах[88]‑то рассиживался… — капитан уместился между Ваней, отодвинувшимся от Стеши, и дочерью, и обхватил обоих за плечи: — Ох, ребята, ребята, спасибо вам огромное, без вас бы я пропал… Да что говорить!.. Товарищ у тебя, Стешка, надежный, с таким не пропадешь!

Девочка из‑за профиля отца выглянула на мальчика и кивнула. Им очень хотелось поговорить — но как выяснять отношения при капитане, и выходить в коридор — нельзя, вдруг те уже хватились Егора Туртыгина и рыщут по вагонам… И всё‑таки надо было до конца всё прояснить — ведь им нужно быть заодно, держаться друг за друга… И Стеша не выдержала — будь что будет! — и выговорила:

— Ванька, я давно тебе хотела сказать… И всё не решалась…

— Значит, ты никакая не Дымова?..

— Туртыгина я, Степанида Туртыгина, а Дымова, считай, — девочка усмехнулась, — подпольная кличка…

— А голубой берет откудова? — угрюмо спросил мальчик.

— Достала.

— А кукла?

— Какая кукла? — вмешался капитан. — Не та ли, что пропала?

— Она нашлась, — быстро сказала Стеша и полезла в рюкзак, чтобы продемонстрировать свое сокровище.

— Ну, я же говорил — найдется! — обрадовался капитан, и, повертев игрушку в руках, воскликнул: — Не может быть! Это ж твоя первая кукла! Ну да, сейчас таких и не делают, старая игрушка‑то, еще твоя мать ею играла… Отыскалась, значит, потеря! Я ж говорил… Для своих дорога, как память, а чужим зачем…

В это время пришел проводник, но с ним быстро всё уладили, сунув, сколь надо, и объяснив, что пассажир с четвертого места на следующей станции появится…

Когда проводник убрался, разговор о Леле продолжился, капитан припомнил, что Галине Серафимовне, Стешиной матери, куклу подарил отец, кстати, девичья фамилия Гали была Житная… Выходит, — поглядел Егор Туртыгин на Ваню, — вы с ней по детству однофамильцы…

Стеша, глянув на мальчика, спросила, дескать, как же так: ведь баба Люся Лыжина была, а мама — Туртыгина…

Егор Туртыгин отвечал, что Галина Серафимовна после замужества стала Туртыгиной, а до тех пор жила Житной, ну а почему у тещи была другая фамилия — ему не известно, впрочем, де, часто бывает, что женщина, выйдя замуж, оставляет свою фамилию, видать, и Людмила Ивановна так же сделала.

Ваня настороженно вслушивался. Его дедушку тоже звали Серафимом, по отчеству Петрович. Правда, то, что это мог быть один и тот же человек, было совершенно невероятным — ведь у дедушки имелась своя жена, Василиса Гордеевна, Ванина бабушка, и дочка была — Валентина, так что там, в Новгороде, проживал, видать, какой‑то другой Серафим Житный. Ваня всё ж таки поинтересовался отчеством Стешиного дедушки, но капитан его не помнил, дескать, тестя он никогда в жизни не видел, да и Галя смутно помнила отца. А куклу эту Галина, дескать, берегла как зеницу ока, и вот игрушка к дочке перешла. Куклу, правда, забыли, — когда на новую квартиру переезжали…

— Как же она опять‑то у тебя оказалась?! — спохватился капитан.

Стеша, прежде чем ответить, задала свой вопрос, как же так, дескать, берегли игрушку, как зеницу ока, а бросили в старом бараке?! Егор Туртыгин отвечал, дескать, ты‑то мала была во время переезда, чтоб о куколке думать, трех лет, пожалуй, не было, а Галина, де, как раз в больнице лежала, без нее переезжали, а я, дескать, об игрушках‑то не сильно заботился… Другие были заботы…

Стеша рассказала, как нашла игрушку, дескать, барак наш так ведь и не снесли, правда, там одни бомжи сейчас обитают… Накануне, де, я как раз была у твоей Тани и узнала про то, что ты нашелся, что находишься в плену, дескать, приходил человек от Бароева, по поводу выкупа…

— Мне так хотелось помочь тебе! — воскликнула Стеша. — Но где взять деньги, и вообще, как одной соваться в такое дело?! В детдом неохота было возвращаться и потянуло отчего‑то в барак, пошла на старую квартиру и нашла куколку… У нас фотография была, — объяснила девочка Ване, — я с куклой Лелей, так‑то я забыла совсем про эту игрушку… Она за печку завалилась, лежала никому не нужная под половицей… Я случайно ее нашла и… — Стеша значительно глянула на Ваню, — и не могла не взять… Мороженое ела, и кусочек сронила на лицо куколке, тут всё и началось…

Егор Туртыгин удивился, дескать, что началось‑то? А Стеша отвечала, дескать, мне показалось, что куколка заговорила…

Капитан покачал головой, ну это, де, обычные детские игры… Но Стеша уперлась: ничего, дескать, не детские игры, куколка, мол, и привела меня к Ване, без которого бы не удалось тебя выручить из чеченского плена!

Девочка принялась объяснять, дескать, там в бараке я ведь как раз думала про выкуп, размышляла, где деньги‑то взять, может, и вслух задавалась этим вопросом, а тут кусочек мороженого провалился кукле в рот — и она вроде как ожила… Ну я и… сама не знаю как, — вспомнила, наверное, как Василиса Прекрасная в сказке с куколкой разговаривала, — задала вопрос по всей сказочной форме, дескать, куколка Леля, покушай, да моего горя послушай, ну и… как мне, дескать, выручить тебя из плена… А кукла мне вдруг отвечает: «Муха, муха–цокотуха, позолоченное брюхо, пошла муха на базар и купила самовар!» — я чуть не упала. Потом решила: будь что будет, послушаюсь совета, чем черт не шутит, авось что‑нибудь прояснится… Пошла на базар, самовара не нашла, зато купила семечки в газетном фунтике, когда семечки съела, фунтик развернула — а там обрывок статьи про… мальчика Ваню Житного, живущего в больнице, в городе Ужге… Может, думаю это и есть ответ… Поехала в этот городок, нашла больницу, мальчика там не оказалось, но одна санитарка мне подсказала, куда мальчика увезли…

Тут поезд остановился — и девочка торопливо задернула шторы, мало ли, вдруг те станут снаружи заглядывать в окна… Впрочем, это оказался всего лишь полустанок, и через минуту поезд тронулся.

Ваня поинтересовался, а кем Стешина мама работала — почему‑то семейная история Туртыгиных задевала его за живое. Капитан отвечал, что Галина Серафимовна преподавала в школе русский язык и литературу, до тех пор, пока… не заболела…

Ваня спросил, а чем Стешина мама болела, и… отчего она умерла? Оба Туртыгиных одинаково нахмурились, как будто отвечать на этот вопрос им было крайне неприятно, наконец капитан промолвил, дескать, Галина маялась головой и часто лежала в психушке… Там‑то, — Стеша вчера поведала, — и скончалась. Первый приступ был еще до рождения девочки, через пару месяцев жену выписали, врачи сказали, что она вылечилась… но… оказались не правы… Рецидив случился как раз тогда, когда они получили новую квартиру… Это было связано с… рождением второго ребенка…

Стеша ойкнула:

— Ка–кого еще второго ребенка?!

Капитан Егор Туртыгин, помолчав, промолвил:

— Тебе никогда об этом не говорили, но… ты теперь уже взрослая, вон какое дело провернула — отца вытащила из чеченского плена, значит, можно рассказать тебе об этом… У тебя был брат, — отчеканил капитан и, собравшись с силами (видно было, что и сейчас рассказ о давней истории дается ему с трудом), рассказал следующее:

— Галина Серафимовна, едва выписавшись из роддома, исчезла вместе с младенцем. Отыскали ее через два месяца, за сотни километров от дома, босую, раздетую, но… ребенка при ней не было… Она уверяла всех, — капитан нахмурился, — что я собирался убить ее и малыша, дескать, потому она и сбежала… Сколько потом ни искали ребенка, найти не могли: она ехала на перекладных и могла оставить младенца где угодно… Вернее, я… надеюсь, что она его бросила, а не… Сама она, что случилось с мальчиком, не помнила… Прежний ее диагноз был: мания преследования. Врачи сказали, что на старую болезнь наложился послеродовой психоз, а потом еще частичная амнезия… После того, как ребенок пропал, болезнь усугубилась, в конце концов жена… стала буйной, и… хотя иногда ее выпускали домой, жила она потом в основном в лечебнице для умалишенных… Вот такая история! — закончил капитан и, похлопав себя по карманам, достал пачку и с третьей попытки выщелкнул сигарету — руки у него тряслись.

Капитан вышел покурить, а Стеша не сделала ни единого движения, чтоб остановить его. Девочка сидела, опустив голову, ей было горько и стыдно, она не могла глядеть на мальчика, ей казалось, он смеется над ней или, того хуже, — жалеет…

Ваня же, слушавший рассказ капитана со всё возрастающим напряжением, с нетерпением ждал, когда Егор Туртыгин вернется… Он сопоставлял… Получается, Стеше было около трех лет, когда они получили новую квартиру, — то есть когда родился этот ребенок, — а ведь у него с девочкой именно такая разница в возрасте!.. Ну да, Галина Серафимовна могла указать в записке, что была пришита к покрывалу младеня, свою девичью фамилию, поскольку злилась на мужа… Поэтому он и стал Житным, а мог бы быть Туртыгиным… Ване казалось, что всё начинает проясняться, ему оставалось задать всего пару вопросов — чтобы всё окончательно встало на свои места: в каком году пропал ребенок капитана, в какое время года — и… и было ли у него имя? Неужели… Стеша — его родная сестра?! Невероятно!!! Но всё, кажется, сходилось! Неужто ж не только в том неведомом мире будет у него посестрима, но и здесь появится сестра и… и… главное — настоящий отец!

Ване ужасно хотелось поведать о своих выводах Стеше, но… он пока поостерегся… вдруг незаметно для себя (но явно для других) он подтасовал факты — и что тогда?! Нет, сначала надо задать последние вопросы — и вот тогда!..

Поезд приближался к станции Армавир. Именно здесь они собирались задержать тех, а Березая доставить в свое купе, поэтому Стеша взяла себя в руки и угрюмо, не глядя Ване в глаза, сказала:

— Надо дело делать, — и пошла за отцом.

Капитан курил в тамбуре, Степанида Туртыгина нахмурилась — хорошо еще, что он не столкнулся с теми… А Егор Туртыгин, как назло, собирался выйти на станции, подышать свежим воздухом. Стеша умоляюще смотрела на отца, шепча, что он не должен выходить из вагона, это, де, очень–очень важно, капитан вопросительно поглядел на нее, девочка потянула его в купе, дескать, там всё скажу… Егор Туртыгин, вздохнув, отправился следом за дочерью.

В купе Стеша принялась уговаривать отца, дескать, если ты меня любишь, то не покинешь вагон — иначе может случиться непоправимое… Капитан нахмурился — ему показалось, его хотят отгородить от какой‑то неведомой опасности, он сам собирался быть защитой для своей семьи, а вовсе не прятаться за чьей‑то, тем более детской, спиной… Но девочка замахала руками, дескать, это совсем не то, что ты думаешь, это никакие не чеченцы, это совсем из другой оперы… Это просто спор…

Егор Туртыгин вздохнул: опять, дескать, детские игры, но всё ж таки обещался не выходить из вагона.

— Даже… даже если случится землетрясение, — просительно сказала Стеша.

— Даже если случится землетрясение, — усмехнувшись, повторил капитан. — Только это уж в последний раз, хватит с меня ваших игр и споров…

Девочка радостно закивала и схватила свой красный рюкзак.

Вагон дернулся в последний раз — и стал: они прибыли в город Армавир. Ване пришлось отложить свои последние вопросы, но через 15 минут, — именно столько стоял здесь поезд, — он всё узнает…

Мальчик захватил свою котомку. Ребята, оставив капитана в купе, заскочили в тамбур, где Стеша вновь напялила свое маленькое черное платье, переобулась в красные туфли–ходули, оба вновь нацепили черные очки да кепки — и выметнулись из вагона.

Степанида Туртыгина достала из рюкзака загодя заготовленную записку. Написана она была почерком капитана, якобы от его имени, вчера, когда записка писалась, Стеша уверяла, что в деле был образец его почерка, теперь‑то Ваня знал, что просто отцовский почерк хорошо знаком девочке. Впрочем, он бы ни за что не сумел подделать никакой, даже очень хорошо знакомый почерк, не имея перед глазами образца, даже и имея, не сумел бы… Стеша же подделала, и уверяла, что Адинапетс клюнет: дескать, уж, конечно, почерк отца та помнит не лучше самой Стеши… Да и дело, де, не в почерке, а в содержании записки. Там было написано, чтобы те вышли на привокзальную площадь и на автобусной остановке дожидались Егора Туртыгина… Те уж, небось, извелись, бегая взад–вперед по всем вагонам в поисках пропавшего капитана, — а тут от него записка! Клюнут! Не могут не клюнуть! Ваня тоже считал, что клюнут… Само собой, никого они не дождутся, а поезд ту–ту! — уедет!

Надо было только умудриться отделить от тех Березая… Тут имелся свой план: была заготовлена смачная коряга, которой они хотели приманить лешачонка, который успел, небось, проголодаться в железной посудине. Но сначала записка…

Стеша собиралась сама передать тем послание — Адинапетс и Нави как раз вышли из вагона, стояли и горячо о чем‑то спорили… А Березай вдруг отошел от тех! Он увидал на перроне деревцо с засохшей веткой и направлялся к нему… Ваня тут же вытащил из котомки вкусную корягу, а Стеша принялась ему нашептывать, дескать, иди скорей и постарайся так сунуть деревяшку, чтобы те не заметили… Ваня кивнул, дескать, что ты меня учишь, сам всё знаю — и направился к лешаку.

А Стеша вдруг увидела в толпе пассажиров мальчишку Надыршаха из Мин. Вод — что он‑то тут делает? Да, впрочем, всё равно… У нее тут же возникла новая идея: отправить с запиской Надыра… Конечно, на высоких каблуках, да в кепке, да в черных очках, да еще без веснушек — ее трудно идентифицировать, но всё же вдруг те что‑нибудь заподозрят, и всё сорвется… А Надыра те знают, доверяют ему… Она ему денег даст, чтоб сказал, что записку велел передать хромой мужчина, ждет, дескать, на остановке… Согласи-ится!

Размышляя таким образом и попутно доставая из рюкзака деньги, Стеша в пассажирской кутерьме двигалась наперерез Надыршаху. Те ушли от своего вагона и, как и предполагалось, принялись заглядывать в чужие окошки. Бдительная Стеша нашла окно своего купе и убедилась, что шторки задернуты…

Ваня шел к Березаю, он оглянулся: те были далеко — и сорвал с себя очки, чтоб лешачонок мог признать его. Березай остановился, увидав мальчика, а Ваня, улыбаясь, манил его корягой. Если лешак пойдет за ним — надо завести его в свое купе и там задержать, пока Адинапетс и Нави не получат записку… Расчет был на то, что те в суматохе решат бежать за капитаном без лешака, дескать, он где‑то здесь и без них не уедет…

А пути Стеши и Надыршаха уже пересеклись: он слегка опередил ее, направляясь к поезду. Девочка тронула его за плечо — Надыр вздрогнул и обернулся: глаза у него были… Никогда она не видала таких глаз — будто два пути во тьму. Стеша начала говорить про записку и совать мальчику деньги… Но Надыршах, ей показалось, не понимает ее. Несмотря на страшную жару, мальчик был почему‑то в черной куртке, причем застегнутой на все пуговицы, и вообще одет во всё черное, правую руку он держал под курткой…

Ваня обернулся на Стешу: что она там замешкалась, почему не передает записку? И увидел, что девочка стоит с маленьким черным человеком… В глазах у него всё поплыло… Ване вдруг отчетливо вспомнились слова золотого петушка: «Опасайся подпоясанного черного человека ниже себя ростом…» И: «Ты никогда не доберешься до дома!» Но тут он разглядел, что это просто шестилетка Надыр! Ваня вздохнул с облегчением. Но почему он так странно одет?.. Надыршах прятал руку, как… Секретарша-Смерть, которую нельзя звать и на зов которой нельзя откликаться… Что он там прячет?! Ведь не жаворонка же?.. Подпоясанный человек… Надыр–шах… Пояс шахида[89]!

Стеша еще договаривала про записку, но Надыр, стряхнув ее руку со своего плеча, выругался вдруг так страшно, как никаким воронам и не снилось, — девочка опешила…

Ваня, отбросив корягу, с воплем ринулся к этим двоим… Березай за его спиной заорал: «Стеша, бобо! Гвозденье — бобо! Стеша!» Надо только не дать Надыру… схватить его за руку и не дать, он успеет, он обязательно успеет, он должен успеть… Ваня мчался, расталкивая пассажиров… Нет, не успеет… Люди‑то в чем виноваты? Закричал: «В стороны! Уходите! Все уходите, это шахид! У черного пацана бомба!»

Мальчик и лешак одновременно подскочили к девочке и маленькому шахиду, — в этот момент Надыршах, страшно закричав, соединил проводки, раздался взрыв: и мальчик с девочкой побежали по двум тропкам, ведущим во тьму.

Глава 13. Ведогони

Ваня со Стешей возвращались к своему вагону, — они прошли вдоль всего состава и нигде не обнаружили следов капитана, — как вдруг мальчик увидел Березая, бегущего в противоположную от них сторону с диким воплем: «Стеша, бобо!» И тут, не веря своим ушам, он услыхал собственный голос: «В стороны! Уходите! Все уходите, это шахид, у черного пацана бомба!» Взгляд его метнулся — и напоролся на… Надыра из Мин. Вод, одетого во всё черное… Почему‑то Ваня послушался голоса, бросился на землю и Стешу потянул за собой, но по–прежнему видел Надыршаха, рядом стройную девушку в черном платье и красных туфлях, к ним подбегал какой‑то мальчишка, его нагнал Березай и… тут раздался взрыв! Ване показалось, что из эпицентра огненной бучи вылетели две бабочки, они летели прямо к ним — нет, это не бабочки, это гвозди: они ударили остриями его и Стешу в лоб, расписавшись на плоти, — и ребята рухнули на землю.

Когда Ваня открыл глаза, вокруг метались перепуганные люди, кто‑то стонал, всюду были кровавые лужи, асфальт оказался разворочен, и посреди этого месива стояла чудом сохранившаяся березка, под которой лежал красный Стешин рюкзачок… «Ведь рюкзак остался в вагоне», — было первой Ваниной мыслью. А где же Стеша?! Девочка оказалась под вагоном. Мальчик бросился к ней: — Живая? — Она кивала головой, бормоча: — Что мне сделается‑то! — Ваня подал ей руку, помогая выбраться.

И тут, из дыма, прихрамывая, выбежал капитан Егор Туртыгин! А они‑то его обыскались, где же он был всё это время?! Капитан склонился над дочерью, которая опустилась на землю, потом подскочил к Ване: — Все живы? — Ребята машинально кивали, вытирая струйки крови, стекавшие по лицу, и тут мальчик вспомнил про лешака. Оскальзываясь в кровавых лужах, где почему‑то валялись гайки, болты, гвозди, — ну да, теперь бомбы наполняют добрым железом, чтоб разлеталось во все стороны, убивая людей, — он искал Березая… «Вот оно гвозденье‑то!!!» — дошло до Вани. Но где же, где полесовый?! Мальчик бросался из стороны в сторону в поисках лешака: его нигде не было…

Стеша, споткнувшись о слетевший с чьей‑то ноги красный туфель на шпильке и едва не упав, подбежала к Ване и указала на березку, дескать, до взрыва здесь не было березы, я точно помню… Мальчик не мог поверить: неужто это и есть Березай?! Он… стал деревцем? Ребята медленно подошли к березке, дотронулись до испачканных в крови зеленых листочков, — и им показалось, что ветви в ответ погладили их руки мягкой листвой… Девочка не выдержала и заплакала.

Капитан подошел к ним и обнял за плечи.

Ваня указал на красный рюкзак, лежащий под деревом, дескать, похож на твой… Стеша покачала головой: — Нет, мой в вагоне… — Но капитан сказал, что она, де, вышла на платформу с рюкзаком, видать, взрывной волной его унесло сюда. Ребята переглянулись: но спорить не стали.

Капитан подобрал вещмешок, раздернул молнию и показал: «Твой рюкзак, видишь — кукла!» Стеша, не веря своим глазам, схватила куколку — это была Леля! Девочка засмеялась — на нее посмотрели как на сумасшедшую, впрочем, сейчас многие вели себя неадекватно. Куклу Стеша взяла, а рюкзак оставила — не ее…

Уже бежали врачи скорой помощи, прикатила милиция, место взрыва оцепили, раненых повезли в Армавирские больницы. Говорили, что террористом–смертником был маленький парнишко, небось, еще дошкольник… Говорили, что жертв могло быть гораздо больше, но за несколько мгновений до взрыва какой‑то мальчик закричал о том, что у черного пацана бомба — и многие поверили (после Будённовска‑то как не поверить!), упали на землю или успели отбежать, тем и спаслись. Точно было известно о трех погибших: сам шахиденок, мальчик, предупредивший о взрыве, девушка, и толстый парень из 8–го вагона — то есть Березай!..

Стеша с Ваней, перед взрывом узнавшие Надыршаха, рассказали, что видели его в Мин. Водах на Блошином рынке, что он вроде как с дядей там обретался. Но что это за дядя, они не знают. Показания ребят записали, но прежде обработали им кровавые отметины на лбах антисептиком. Хотели даже отправить в больницу, но мальчик с девочкой воспротивились, а капитан был на их стороне, дескать, это просто царапины, до свадьбы заживет — и их оставили в покое.

Состав задержали, но через несколько часов отправили, так что все, кто не пострадал, могли ехать дальше. В нескольких вагонах оказались выбиты стекла, но это были такие пустяки, что…

…Ночью, под стук колес, Ване снился странный, очень разветвленный сон: правда, утром он мог припомнить только то, что во сне был наполовину змеем… Оказалось, Стеше тоже снились змеи, да какие! Будто бы она летала на трехглавом змее, причем головы у него были человечьи! Ребята дружно решили, что змеи им приснились от потрясения — ведь не каждый день попадаешь в такую переделку!

Вторые сутки они ехали в поезде, приближалось расставание, следующая станция была Ванина — город Чудов, капитан с дочерью следовали дальше. Ване бы побеспокоиться о том, как встретит его, беглеца, бабушка Василиса Гордеевна, небось, достанется ему дома на орехи, но мальчик об этом и не думал!.. Он никак не мог отделаться от тревожного чувства, что забыл что‑то очень важное… Но что?! В последнее время у него было стойкое ощущение, что за ними следят, может, от этого на душе такая тяжесть? Но ведь сейчас это чувство пропало — значит, дело в другом. А в чем? Может быть, загадочное поведение капитана не дает ему покоя? Но о капитане пускай Стеша заботится — это ведь ее отец…

После взрыва они повели Егора Туртыгина в 8–й вагон, а он всё метил в 9–й, дескать, нам туда… Капитан твердо стоял на том, что никуда не исчезал, что они все вместе — правда, без Березая — ехали до Армавира в 9–м вагоне!!! Капитан даже говорил, что они сами привели его в этот вагон! Он потащил ребят в купе, в котором они трое якобы ехали — но никаких следов их пребывания там не нашлось. Стеша думала, что отец, не выдержав в чеченском плену издевательств, потерял на некоторое время рассудок — и просто-напросто спрятался от них, а во время взрыва, испугавшись за их жизнь, пришел в себя и выскочил из укрытия.

Был еще загадочный красный рюкзак, в котором, как ни в чем не бывало, лежала украденная в Мин. Водах кукла Леля! Правда, поразмышляв, они пришли к выводу, что рюкзак был Надыров, и куклу украл тоже он, но… Но что‑то не сходилось: зачем, идя на такое дело, брать с собой куклу, пусть даже предсказавшую его смерть… Да и… не помнил Ваня, чтобы у смертника был красный рюкзак за спиной: шахид виделся ему сплошь черным, без единого яркого пятна.

Жаль, что они оставили рюкзачок в Армавире, интересно было бы взглянуть, что в нем, помимо куклы, находится. Они бросили его на перроне, а капитан, увидав в купе Стешин вещмешок, был уверен, что это тот самый и есть — и переубедить его было невозможно. Капитан даже ногами топал — так сердился на них за то, что они якобы вовлекают его в свои детские игры и споры… В конце концов, чтобы доказать, что они до Армавира ехали все вместе, Егор Туртыгин повел их к усатому проводнику из 9–го вагона, и… тот подтвердил, дескать, ну да, вы все из моего вагона, значит, живы, де, и не в больнице! вот, де, хорошо‑то, а то пропали, я было и подумал…

Капитан, настоявший на своем, довольный, ушел курить. А Стеша сказала:

— Знаешь, отцу просто стыдно сознаться, что он был не в себе… Он всегда был очень здоровым в этом отношении человеком, а мама моя наоборот… Ну… да это к делу не относится… Знаешь, я думаю… он просто подкупил проводника, чтобы тот сказал, что мы ехали с ним в 9–м вагоне! Давай больше не будем об этом говорить, только травмируем его…

Ваня, конечно, согласился. Но сейчас ему стало казаться, что проводник говорил правду, так не врут, а это значит… А вот что это значит — понять было совершенно невозможно… Может, это они вдвоем со Стешей сошли с ума‑то — а вовсе не капитан?!

Ведь в этом путаном путешествии были и другие совершенно необъяснимые вещи. Например, эта история с кинжалом, который он якобы продал дяде Коле Соколову… Когда он стал отнекиваться, коммерсант, — так же как Егор Туртыгин, — просто вышел из себя, дескать, ты что же это: передумал продавать?! другого нашел покупателя, который больше дает, дак я же, дескать, вам помогаю, а другой, думаете, поможет, эх, вы! Так что Ване даже стыдно стало и пришлось согласиться и на помощь, и на все условия Николая Соколова. Но сейчас ему вдруг показалось, что коммерсант негодовал как‑то уж слишком натурально, как будто и вправду купил у него кинжал, ведь он даже показывал ему этот загадочный ножик… От всей этой неразберихи просто голова шла кругом… Да еще предстоящее расставание со Стешей — пускай она не десантница, пускай всю дорогу врала как сивый мерин, но он к ней привык! В голову приходили даже такие дурацкие мысли: вот бы хорошо было поселиться всем вместе, ходить в одну школу… Но понятно, что это было совершенно невозможно — у каждого своя жизнь, своя дорога: ему выходить на своей станции, им с отцом — на своей…

И вот уж мелькает за пробитым окошком, в которое ветер свищет, промышленный город Чудов, и вот он — Чудовский вокзал с колоннами… Ваня нацепил на плечи котомку и пошел было, но капитан со Стешей заторопились следом. Вышли на перрон, под моросящий, холодный дождь — здесь ведь не юг, надо привыкать к своему климату… Егор Туртыгин поглядел на ребят и вдруг засмеялся:

— У вас на лбах одинаковые отметины, по форме напоминают бабочек…

Ваня со Стешей схватились за лбы — и кивнули, они уж и сами заметили: когда зеленка, которой обработали лбы, от умываний смылась, обнажились шрамы, было похоже на то, что в их головы влетело по алому мотыльку — угодили аккурат между бровей, чуток выше (но, конечно, со временем крылышки бабочек выцветут, побелеют).

— На память, — сказала Степанида ТУртыгина. Она не знала, о чем говорить в эти последние томительные минуты. И Ваня тоже не знал — только сердце страшно щемило. Наконец нашелся:

— Как бы не срубили там, в Армавире, березку‑то… Не на месте ведь совсем растет…

Стеша нахмурилась, потом покачала головой:

— Не должны… Береза для юга — экзотика…

И вот раздался разлучающий голос, дескать, осторожно, поезд отправляется, просьба пассажирам занять свои места. И вот уж пассажиры заняли свои места, поезд тронулся, Егор Туртыгин и Стеша высунулись в дырявое окошко, машут руками, кричат: «Прощай, Ваня! Может, еще свидимся…» — и вот он остался один… Нет, не один — дома его ждет бабушка, Василиса Гордеевна!..

И в трамвае Ваня всё пытался вспомнить, что же такое важное он мог забыть… Но — никак… Трамвай остановился, и вот она, родимая улица: «3–я Земледельческая» гласит таблица на стене крайнего бревенчатого дома.

Бабушка его вправду ждала, я, дескать, знала, что ты нынче пожалуешь, но не с пирогами встречала — а… с длинной хворостиной! Ваня, завидев ее у колодца, — бросился, чтоб обнять, и… получил. Впрочем, от трех ударов ничего с ним не стряслось — ведь не превратила его Василиса Гордеевна в медного Ваню, не поставила навеки у ворот, — мальчик еще и рад был, что так легко отделался. Мекеша тоже наизготовке стоял: выскочил из‑за крыльца, чтоб со своей стороны поучить гулену, но Ваня стремглав взлетел по ступенькам — и оказался в избе, счастливо избежав Мекешиных рогов.

Ну а через некоторое время Василиса Гордеевна всё ж таки не выдержала — завела шаньги… А после и баньку истопила, чтобы путник смыл с себя чужую южную пыль.

Только после этого бабушка упомянула про отметину на Ванином лбу, но сказала что‑то несуразное:

— Недавно, видать, ведогонь‑то вернулся?

Мальчик, давно ждавший своего часа, чтоб поведать о взрыве и обо всем остальном, воскликнул, выпучив глаза:

— Какой тебе ведогонь!!! Это нас со Стешей осколками задело, али гвоздями! Бомба на нас свою подпись поставила! — и, упомянув о маленьком смертнике, Ваня вернулся к самому началу, к тому, как решил позвать с собой на Кавказ лешака из Теряевского леса…

Когда у соседей началась программа «Время» (в окошки было слыхать), мальчик как раз перешел к подробностям взрыва на Армавирском вокзале, подумав, что, небось, в новостях‑то как раз об этом и сообщается. Бабушкино лицо оставалось непроницаемым. Наконец история подошла к концу — Василиса Гордеевна, которая, слушая, одновременно накручивала на веретено черную нитку, покачала головой, дескать, и это всё?!

Ваня обиженно воскликнул:

— А тебе мало?! Чего ж ты ждала? Еле ведь живы остались…

Бабушка, вздохнув, отвечала, что у него не память, а решето, в которое просыпалось самое важное. Но когда удивленный мальчик попытался выяснить, что же такое важное в решето ускользнуло, Василиса Гордеевна уточнять не стала, дескать, сам должон вспомнить, а не вспомнишь, так что ж я могу поделать… Зато, де, ты задачки хорошо решаешь, вон Нина Борисовна‑то как хвалила тебя!.. Ваня махнул рукой на издевательскую похвалу и стал наседать на бабушку, чтоб она хоть что‑то ему объяснила…

Тогда Василиса Гордеевна сказала мудреное, дескать, я ведь, внучок, и сама толком не знаю, что ж с тобой произошло‑то, только, де, по метке на лбу и догадалась, что ты еще где‑то побывал, а не только на Кавказе… Вернее, не совсем, дескать, ты, а… ведогонь твой…

Ваня припомнил, что уж что‑то слышал от бабушки про ведогоней… А Василиса Гордеевна продолжала:

— Видать, с тобой такое стряслось, что ты оказался на перепутье, когда наречница надвое речёт: может, сгинешь, может, нет!.. Вот в такую минуту ведогоню и удалось вырваться — и тем спасти тебя. И пошел он, сердешный, плутать по темным мирам… А тебя, видать, отбросило назад — подальше от злой минуты… А вот где ведогонь твой блукал — это только ты ведаешь: ведь он воротился и, значит, воспоминанья его где‑то внутри тебя осели… А поскольку и у Степаниды, вруши этой, такая же отметина на лбу, да еще в одно время с тобой полученная, то и выходит, что ведогони ваши вместе бродили — вместе и назад воротились…

Ваня только головой качал: ничего себе! Потом спросил:

— Ты говоришь — воротились, а что ж: могли и не воротиться?!

— А то как же! У–у, воли им ни в коем случае давать нельзя, обычно‑то они только, когда ты спишь, выходят из тебя, али вот еще когда человек занеможет да сознание утратит — тогда тоже ведогонь выскакиват и бродит по своей воле не пойми где… Или вот в такие развилистые минуты: когда — может, да, а может, нет… А уж когда ведогонь волю почует — то уж, конечно, ему неохота на место вертаться и быть в твоей воле… Он уж привык жить наособицу! Кому ж охота в клетку‑то, в яму‑то, в подвал‑то ворочаться!.. Да хоть бы и в башню!..

Ваня, нахмурившись, вспоминал все нестыковки пути и всё больше убеждался, что бабушка права — что‑то тут такое было, вернее, кто‑то там такой был… Мальчик спросил:

— А… какие они из себя — ведогони? Призраки, что ли?

— Каки тебе «призраки»! — рассердилась Василиса Гордеевна и плюнула на нитку, чтоб не мохрилась. — Я ж говорю: вылетат ведогонь из тебя в виде бабочки… Ударится обо что‑нибудь живое — и станет человеком! Ведогонь в точности похож на свого хозяина: голос в голос, волос в волос! Один к одному! И никакой он не призрак: из того же теста слеплен, что и мы с тобой…

Но Ваня покачал головой: не очень‑то ему верилось, что ведогони состоят из плоти и крови.

— Бабаня, а скажи, — ему всё до донышка хотелось выяснить про этих странных существ, — а когда ведогони не возвращаются в человека, то куда ж они тогда деваются?

— Вселяются в кого–ни‑то… Иной раз ведогонь, почуяв, что пришел твой смертный час, — а значит, и его, — загодя выскакиват на волю, чтоб найти друго тело, которо еще долго протянет… Чужого ведогоня выгонит и… шасть туда!

— Как лиса зайца?

— Как лиса зайца. Но тут уж никакой петух не под–могнет. Ведогонь может и в какой‑нибудь людской образ вселиться… Хоть вот в куклу…

— В куклу!!! — воскликнул Ваня. — Это интереесно…

— А еще ведогонь, не пожелав вертаться на законно место, может уйти туда, где на неведомых путях-перепутьях свое сердечушко оставил, где дорогие для него воспоминанья. Я даже думаю, что ведогони умерших людей с того света в наш ворочаются, когда что‑нибудь важное тут забыли — вот тогда ведогонь в людской образ и вскакиват: в картину, в фотокарточку, в журнальну картинку…

— В куклу, — договорил Ваня.

— Во–во… — кивнула бабушка и рассеянно спросила: — А у этой‑то… Стешиной куклы: платье в горох, что ль, было?

Ваня, недоумевая, кивнул.

— А на шляпе маков цвет?..

Ваня опять кивнул.

— Ну ладно, — вздохнула бабушка. — О чем бишь я? Ну да: а есть таки настырные ведогони, которы пытаются тебя выжить из родной твоей жизни! Хотят, значит, занять твое место!

— Как так? — удивился мальчик.

— А вот так: приехал бы ты днем позже — а тут уж другой Ваня живет–поживат, говорит, что он настоящий Ваня и есть, а ты не пришей кобыле хвост!

— Ого!

— Вот тебе и «ого»! Пошлялся бы еще маленько — и дождался бы! Да ладно, не пугайся: никому почти из ведогоней занять хозяйско место не удавалось… Бывают, конечно, такие случаи. Но редко.

Тут Ване пришла в голову совершенно фантастическая мысль:

— Бабаня, а… мы с тобой не ведогони чьи‑нибудь?!

Василиса Гордеевна зыркнула на мальчика из‑под нависших бровей и пожала плечами:

— А кто ж его знат! Может, и ведогони… Я даже так тебе скажу: может, и все люди на земле чьи‑нибудь ведогони!

Ваня охнул. А бабушка выпятила нижнюю губу и склонила голову набок, дескать, вот так‑то, внучек!

А когда мальчик лег спать на свое законное — не занятое никаким настырным ведогонем — место: на полати — и заснул крепким сном, Василиса Гордеевна, подсвечивая себе керосиновой лампой, полезла в подпол. Там вытащила из тайника, сооруженного в бревне, синюю шкатулку, облепленную мелкими речными ракушками, и, охая и хватаясь за поясницу, полезла вверх по лестнице. Расположилась за кухонным столом. Вынула из шкатулки связку пожелтевших писем, развязала засаленную тесемку и, быстро перебирая пальцами, отыскала нужное письмо. Очень не хотелось ей перечитывать его — да… кукла не давала ей покоя. Та ли это кукла‑то?! Может, всё ж таки другая?.. И ежели та — то… чей это ведогонь в нее вселился?

Письмо хранилось в конверте, обратный адрес был такой: город Новгород–на–Волхове. В письме содержалось вот что: «Здравствуйте, неизвестная мне Василиса Гордеевна, пишет неизвестная вам Людмила Ивановна. Вы, Василиса Гордеевна, знаете, конечно, что ваш муж Серафим Петрович не может с вами жить, потому как вы его заели и заездили. А он человек смирный, безответный, а вы ему спуску не даете. Он говорит, что от вас хоть в омут, но в омут он не пошел, потому что встретил меня, вы знаете когда — когда его отправляли к нам в Новгород на курсы повышения. Потом он говорил вам, что ездил в командировки, но это он ездил ко мне.

Отпустите вы его, за ради бога, ну зачем силком держать человека? Я знаю, что у вас есть совместная дочь Валентина, теперь уж школьница, круглая отличница, но у меня ведь тоже дочка имеется, назвали Галей. Ей два годика недавно исполнилось. Серафим, как поедет до вас, так и скажет: что уж на этот раз всё вам выложит… И в последний раз тоже… А вот уж сколь времени прошло, а он всё не возвращается, выходит, опять забоялся сказать про нас, а ведь храбреюший был человек, на войне воевал. Гитлера не боялся, а вас боится! А я не боюся. Я бы тоже не написала вам, а всё ж таки дождалась бы, пока он сам скажет, но тут Галя у меня приболела, а так тяжко одной… Ваша‑то Валя, что ни говори, уж большенькая, а эта… Он Галинке в прошлый раз куклу привез, котору в Берлине нашел, в разбомбленном доме. Знаю, что Валя тоже той куколкой игралась, но потом забросила ее — да она уж большая ведь у вас, ей игрушки ни к чему, знаю, певунья она у вас, на балалайке играет. Это очень хорошо. Но всё ж таки возвращаюсь к нашему предмету: прошу вас, как женщина женщину, — отпустите вы этого человека с миром. Не устраивайте холодных войн на земле! Людмила». Василиса Гордеевна долго хмурилась на письмо, потом плюнула, — попав аккурат в подпись, и пробормотала какое‑то застарелое проклятье. Почесав в голове, Василиса Гордеевна подожгла письмо, держа в пальцах до тех пор, пока оно не превратилось в абрис легчайшего черного человечка, и вот черный человечек, на глазах разваливаясь в клочья, упал на подоконник. Бабушка раскрыла окошко, изо всех сил дунула — и сажа скользнула в ночь. А Василиса Гордеевна, пошептав что‑то, уставилась в дождящее небо.

В это время двое пассажиров поезда «Мин. Воды — Ленинград», отец с дочерью, одновременно повернулись во сне лицами к стене, а в купе в рваную сквозину толстого стекла влетел темный вихорь, — быть может, вызванный встречным скорым, — и утащил с собой куклу, оставленную на столике. Леля, переметнувшись через истошно воющий встречный состав, невредимой свалилась в некошеный ров. На лицо ей упали капли дождя — зубастый рот с готовностью открылся, кукла проглотила небесную влагу и, таращась в темную тучу, ответила на чей‑то невысказанный вопрос словами колыбельной:

Сам узнаешь, будет время,

Бранное житьё;

Смело вденешь ногу в стремя

И возьмешь ружье.

Я седельце боевое

Шелком разошью…

Спи, дитя мое родное ,

Баюшки–баю.

Стану я тоской томиться,

Безутешно ждать;

Стану целый день молиться,

По ночам гадать;

Стану думать, что скучаешь

Ты в чужом краю…

Спи ж, пока забот не знаешь,

Баюшки–баю.

2009

* * * * * * * * *

Примечания

1

Трясовицы лихорадки - Русские демоны болезни, упоминаемые в заговорах. Их представляли в виде двенадцати безобразных женщин, насылавших на людей различные болезни. В некоторых текстов заговоров подчеркивается их связь с нечистой силой, поэтому говорится о том, что Трясовицы появляются у постели больного в дьявольском обличьи.[Ред.]

2

Шишок - в народных поверьях: дух, живущий в лесу, на болоте, в омуте, в бане, в сарае. Шишок - праздный шалопай, вор, плут и мошенник; в доме может жить на чердаке; большого вреда не приносит, однако в лесу может напугать женщин или детей.[Ред.]

3

Навяк - видимо житель нави(потустороннего мира, мира мертвых)[Ред,]

4

Шаньга - лепешка со слоем масла или сметаны; ватрушка.[Ред.]

5

Перепечки - небольшие лепешки из простого теста, пожаренные на сковородке с небольшим количеством растительного масла или смальца (вытопленный животный жир) [Ред.]

6

Гуторить - говорить, разговаривать [Ред.]

7

Убрус — Расшитое ритуальное полотенце. Полотно играло роль иконной доски задолго до принятия христианства, а узоры на нём несли сакральный смысл: оберегали дом, его хозяев, привлекали здоровье и благополучие. Традиционно изображались Макошь (богиня судьбы, удачи и плодородия) и рожаницы (спутницы Макоши, покровительницы родов) [Ред.]

8

Постень - синоним домового [Ред.]

9

Блазнится - казаться, мерещиться, причудиться. [Ред.]

10

Арапулка - персонаж сказки. [Ред.]

11

Зачнет — начнет [Ред.]

12

Телепень - неповоротливый, вялый, неуклюжий человек.[Ред.]

13

Затикает - начнет. [Ред.]

14

Ведогонь - живущий в человеке дух, который во время крепкого сна может покидать на время тело и странствовать по белу свету; то, что Ведогонь. в это время видит, после пробуждения от сна кажется человеку сновидением. [Ред.]

15

Отсушка - отворотный заговор. Главной задачей этого заговора является разлучить одного человека от другого. [Ред.]

16

Листожорка - вид гусеницы. [Ред.]

17

Косящет - окно с косяком. [Ред.]

18

Зиндан - подземная тюрьма, темница в Азии [Ред.]

19

Полоненных - взятых в плен. [Ред.]

20

КГБ - Комитет государственной безопасности СССР. Создан для борьбы с внутренними и внешними врагами государства. (При этом интересы государства и народа могут не совпадать). [Ред.]

21

ФСБ - Федера́льная слу́жба безопа́сности Росси́йской Федера́ции (ФСБ России). Преемница КГБ. [Ред.]

22

Приужахнуться -ужаснуться, испугаться [Ред.]

23

Яд чемерицы имеет нервнопаралитическое действие.[Ред.]

24

Повили́ка — растение паразит. Повилика обвивается вокруг растения-хозяина, внедряет в его ткань «присоски» и питается его соками.[Ред.]

25

Волх (Огненный Волх, Волхов Всеславич) – сын Матери Сырой Земли и Огненного Змея, единственного наследника Горына Змеевича. Бог-оборотень, воплощение непоколебимого мужества и ярости русских воинов. [Ред.]

26

Цмок - Леший, лесовик. [Ред.]

27

Веньгать - хныкать, плакать. [Ред.]

28

ро́сстань - перекресток двух дорог.[Ред.]

29

Ярчук - Собака, чуявшая приближение демонов, называлась ярчук. Верили, что у таких собак будто бы во рту волчий зуб, а под шкурою сокрыты две змеи-гадюки. Ярчук обладает чудесным свойством чуять черта и наносить колдуньям неисцелимые раны. [Ред.]

30

Додола у древнейших славян была богиней лета, как времени года и лета человеческой жизни – молодости. [Ред.]

31

«Новыми русскими» называют стремительно разбогатевших (как правило, сомнительным или незаконным способом) людей. Можно сказать бандитов.

32

Папильотка - бумажка или тряпочка, на которую накручивается прядь волос для завивки.[Ред.]

33

Поблукать - поблуждать, поплутать, потеряв дорогу.[Ред.]

34

Атака чеченских террористов на город Будённовск (Ставропольский край) с последующим захватом больницы и заложников 14 — 19 июня 1995 года. В результате погибли 129 человек. [Ред.]

35

Кагонька - младенец, грудной ребенок. [Ред.]

36

При зачистке чеченского села Самашки (1995 г.) от боевиков, также были убита часть местных жителей. [Ред.]

37

Шамиль Басаев - командир чеченских боевиков. [Ред.]

38

Гусли-самогуды: сами заводятся, сами играют, сами пляшут, сами песни поют. [Ред.]

39

Мониста — ожерелье из золотых и серебряных монет.[Ред.]

40

Помайчима - названая мать по слову, уговору или обычаю. [Ред.]

41

Посестрима - названая сестра, та, с кем кто-нибудь побратался. [Ред.]

42

Сторожко — осторожно, осмотрительно.[Ред.]

43

Пестрядь - Грубая льняная или хлопчатобумажная ткань из разноцветных ниток, обычно домотканая.[Ред.]

44

Хорт - борзая собака, ловчая, для травли. [Ред.]

45

Оратай - землепашец, пахарь.[Ред.]

46

Наречница - пророчица. [Ред.]

47

Волосожары - созвездие Плеяд. [Ред.]

48

Отяпышу - Задней части. [Ред.]

49

Выжлок - охотничья собака. [Ред.]

50

Полил. [Ред.]

51

Посолонь (буквально: по солнцу) это движение совершаемое по часовой стрелке. [Ред.]

52

Овин -хозяйственная постройка, в которой сушили снопы перед молотьбой.[Ред.]

53

Вереды — чирьи, болячки.[Ред.]

54

Самовилы (вилы) - Согласно повериям южных славян, это подобие добрых русалок. Однако среди вил существуют и недобрые, завидующие людям, насылающие болезни. У злых вил — ноги с копытами, крылья, чудовищные груди, переброшенные за спину. Злюки вредят скоту, топчут посевы, иссушают водоемы — правда, в наказание за людские грехи. [Ред.]

55

Гобино - богатство, довольство, достаток; в том числе и урожай. [Ред.]

56

Собутник - праздник. [Ред.]

57

Щуйца — левая рука.[Ред.]

58

По отяпышу — по задней части. [Ред.]

59

Зоритель - разоритель, опустошитель. [Ред.]

60

Ракшас - тварь, демон-людоед, многорукий и многоголовый. [Ред.]

61

Десница - правая рука. [Ред.]

62

Пирог с таком - пирог без начинки.[Ред.]

63

Низка — нитка, на которую что либо нанизано.[Ред.]

64

Муравленые — покрытые глазурью.[Ред.]

65

Ратуйте — спасите, помогите.[Ред.]

66

Лал - собирательное название для большинства драгоценных камней красного или кроваво-красного цвета: в основном, красной шпинели, рубина, граната (пиропа и спессартина) или красного турмалина (рубеллита).[Ред.]

67

Выжлок - охотничья собака. [Ред.]

68

Пашеничку - пшеницу. [Ред.]

69

Блазнится - мерещится. [Ред.]

70

Испола́ть - хвала, слава.[Ред.]

71

Кафыкать - кашлять. [Ред.]

72

Наречница - пророчица. [Ред.]

73

Итал. [Ред.]

74

Верлиока - сказочное одноглазое чудовище у славян, обитающее в глухом лесу, разрушитель и истребитель всего живого. [Ред.]

75

Мазурничать — жульничать.[Ред.]

76

Шеша - в индуистской мифологии тысячеголовый змей, который поддерживает землю и служит ложем для Вишну, когда тот спит в океане в интервалах между творениями мира.[Ред.]

77

Велетень - великан, исполин. [Ред.]

78

Веляк - великан. [Ред.]

79

Переплу́т — бог у восточных славян.[Ред.]

80

C'est charmant - Это прекрасно [Франц.] [Ред.]

81

Великан. [Ред.]

82

Великан. [Ред.]

83

Зверяница - Первая звезда на небе Зверяница (ибо в ту пору ночные хищники выходят на охоту). [Ред.]

84

Сквозина - яблоня. [Ред.]

85

02 - Номер милиции (сейчас полиции). [Ред.]

86

Потакивать - приговаривать: да, так. [Ред.]

87

Нал - Наличные деньги(сленг). [Ред.]

88

Зиндан - тюрьма — яма или подвал. [Ред.]

89

Пояс шахида - пояс смертника со взрывчаткой (шахид «мученик» в исламской религии). [Ред.]

Content

Ведогони,
или
Новые похождения
Вани Житного

Часть первая

Глава 1. Ученье

Глава 2. Кровохлебка

Глава 3. Таинственная незнакомка

Глава 4. Бешеные деньги

Глава 5. Врагини

Глава 6. Колыбельная

Глава 7. Лешак

Глава 8. Железная дорога

Глава 9. Куколка Леля, покушай,да моего горя послушай…

Глава 10. Кума приводит к больнице

Глава 11. Другой лес

Часть вторая

Глава 1. Посестрима

Глава 2. Городок

Глава 3. Деревня

Глава 4. В карауле

Глава 5. Убийственная ночь

Глава 6. Златыгорка и кузнецы

Глава 7. Ловушка

Глава 8. Самовила

Глава 9. Собутник

Глава 10. Похищение

Глава 11. Стеша и Ракшас

Часть третья

Глава 1. Хрустальная гора

Глава 2. Людинец

Глава 3. Змеиный царь

Глава 4. Лабиринт

Глава 5. Секретарша

Глава 6. Побоище

Глава 7. Медная труба

Глава 8. Огненная река

Глава 9. Адинапетс и Нави

Глава 10. Коттедж

Глава 11. На нелегальном положении

Глава 12. Стоянка поезда 15 минут!

Глава 13. Ведогони

* * * * * * * * *

Примечания