Ева Ланска

Жена пРезидента

Роман

Все персонажи и имена вымышлены, все совпадения случайны

Чтобы сказать: «Я тебя люблю», надо научиться произносить Я.

Айн Рэнд

Нет на свете худшей пытки, чем любить и презирать в одно и то же время.

Сомерсет Моэм

Глава 1

Идеальный потолок. Ни единой трещинки. Белоснежный лист бумаги с открытыми кавычками светильника. Они с мужем купили его в Монако. Две параллельные серебристые дуги с парой плафонов молочного стекла так подходили к их идеальному счастью и потолку без единой трещинки… Идеальность и безысходность разве синонимы? Почему так колотится сердце? Она же лежит, а не бежит. Сейчас утро, кажется, даже солнечное…

Ей снился дурацкий сон. Размытые очертания чего-то очень большого и тёплого. Она приближается к нему, протягивает руки, пытаясь разобрать, что это и почему ее так тянет туда, а когда подходит совсем близко, понимает, что трогает огромную волчью пасть. Жадно раскрытую, слюнявую, зловонную, затаившуюся в ее ожидании. Именно ее, Саши.

Страх охватывает мгновенно, как огонь, но двинуться с места она не может. Все же откуда-то берутся силы, и она пытается бежать. Сначала очень медленно, преступно медленно, потом все быстрее…

Кругом лес, злобный и холодный, ветки хватают за одежду, бьют по лицу, волчья пасть кровожадно клацает зубами возле уха, тяжелое дыхание отдается в голове ударами. Волк лютый, настоящий, он поставил целью убить ее, и сделает это. Клыкастая пасть вот-вот вопьется ей в спину. Она не знает, что чувствуют люди, когда зубы вонзаются в тело, ей безумно страшно. Еще мгновенье – и все кончится для нее, кончится бесконечное мельканье уродливых деревьев, кончится красное марево перед глазами, ноги не слушаются, последнее мгновенье и… она замечает, что бежит по кругу.

Внезапное осознание, а затем решение выпрыгнуть из этого круга чуть не взрывает нервную систему. Неимоверным напряжением воли она собирает последние силы и прыгает вверх. Прыгает неожиданно легко и очень высоко. И уже с высоты полёта замечает, как волк, лохматый, грязный, сильный, но уже не страшный продолжает носиться по кругу за ее тенью. Она понимает, что спасена, но не чувствует облегчения, только тупую боль и усталость. Безумную усталость. Даже веки не поднять. Она делает еще одно усилие и смотрит на потолок. Белый. Ни единой трещины… Идеальный…

Когда-то в ее детской комнате причудливая трещина на потолке вычерчивала длинноногого олененка. Голова с маленькими рожками горделиво вскинута, а неуверенные ножки расползаются, упираясь в карниз. Саша открывала глаза и говорила ему: «Привет». Каждое утро. А он кивал ей и шевелил копытцем штору. А еще был след на обоях, как раз напротив ее кровати. Он остался от цветочного горшка, который отчим швырнул в стену. Но мать за это ругала Сашу:

– Что ты ему опять сказала? Я же просила тебя не трогать его, когда он пьяный! – кричала она с бледным лицом, заметая останки цветка похожим на растрепанный веер веником.

Они с матерью за глаза называли отчима «он». Мать звала его «Толенька». Саша не называла никак, а он ее не иначе как «Шурка».

– Я его не трогала, я делала уроки.

– Ну не мог же он ни с того ни с сего!

– Спроси у него сама.

– Что с него спросить-то? Трезвый – не помнит, пьяный – орет. Ты, ты виновата! Ты его задираешь, а он себя не контролирует! Если бы ты меня любила, ты бы так не делала!

– Мам… Я люблю тебя.

– Любовь – это поступки, а не слова, Александра!

– Ну, значит, ОН тебя любит. Так поступков много! Хоть из дома беги…

– А я тебя и не держу! – вскипела мать. – Вот восемнадцать исполнится, и беги куда глаза глядят! А мне с ним жить еще!

Саша сжималась в комок от материных слов. Это в сердцах, это от бессилия, мать ее любит, она понимала, но обидно было до слез…

Сейчас в Сашиной, вернее, в их с мужем квартире, нет ни синтетических паласов, ни тем более линолеума. Великолепные шелковые обои и дубовый паркет, привезенный из Испании. И мебель подобрана со вкусом, и полный холодильник и… совершенно пустая душа. Ей плохо. Очень плохо…

Саша лежала в постели и не понимала, зачем нужно вставать. Все вокруг словно старалось напомнить ей об этом. Ленивое осеннее солнце расстелило беговую дорожку из света на полу, за шторами голубело безоблачное, ни единой тучки, небо. Кровать была широкой и очень удобной, постельное белье нежным, воздух свежим, а настроение отвратительное.

Она смотрела в потолок и не могла сформулировать причину, которая ее обездвиживает. Ведь у нее есть работа, есть друзья, есть масса любимых увлечений, есть муж… Как такое может быть? Если бы она сейчас вышла на улицу и задала тысячам, миллионам людей этот вопрос, они не поняли бы ее, сказали бы, что ей просто не о чем думать. «У тебя все есть, – удивились бы они, – у тебя полный холодильник еды и потолок над головой без единой трещины. Все твои проблемы надуманы!»

Да, ее проблемы показались бы смешными на фоне их собственных, на фоне проблем любого среднестатистического гражданина нашей страны. И они были бы правы. В этом действительно есть что-то необьяснимое, когда воспеваемая всем просвещенным миром любовь становится невыносимой проблемой…

Саша вспомнила, как друзья мужа всегда улыбались, произнося: «Вы такая прекрасная пара, вы изумительно подходите друг другу, у вас даже имена одинаковые, да и внешне вы похожи!» Его лучший друг, Давид, заметил это первым. Они сидели всей компанией в клубе, она уже не помнила в каком. Давид вдруг пристально посмотрел на них проникновенным темно-карим взглядом и почти приказал:

– Саши! Ну-ка, посмотрите на меня, оба!

– Может, нам еще «чииз» сказать? – дружески огрызнулся муж.

– Скажите «съеееезд»! – заржал Давид, «фирменным» движением убрав со лба прядь черных кудрей.

Саша с мужем послушно уставились на Давида. Театрально хлопнув себя по загорелому лбу, он воскликнул:

– Вы только посмотрите, как похожа у них верхняя часть лица! Глаза и брови! Нет, вы видите?

Все дружно посмотрели на Александра и Александру.

– Слушайте, и правда! Реально похожи! – согласились многие.

– И что? Что нам за это будет? – спросил Александр, разглядывая, словно в первый раз, лицо жены.

– Длинные, изящные брови, такие как у вас, указывают на человека с заметной способностью к долголетию, хорошей репутации и процветанию. Человека, который находится в гармонии со своим окружением, получил богатое наследство, но несклонен к радикальным переменам. Женщина с такими бровями будет несчастлива в замужестве, однако, имея незаурядные способности, в случае провала с замужеством, может вести решительную, независимую жизнь, – проговорил как по написанному Давид.

Александр снисходительно улыбнулся, сжав Сашину руку.

– Слушай, брат! Я с утра волос выдернул из носа. Это, случайно, не грозит глобальной катастрофой?

– Ой! Давид! Ну откуда ты все знаешь! – влюбленно пропела очередная Давидова подруга с пухлыми губами цвета коктейля «Красный камикадзэ». – А глаза? Про глаза скажи!

Давид с загадочным лицом объяснил:

– У Александра – по древнекитайской классификации – глаза Дракона. Крупные, с веками красивой формы. Радужные оболочки четко очерчены, с живым блеском. Это глаза человека властного и авторитетного. Глаза дракона – это глаза правителей и выдающихся политических деятелей. А у Александры, – соответственно, – глаза жены дракона.

– Давид, классификация формы глаз по принадлежности к животным – это всего лишь приближение, принятое еще Аристотелем около двух с половиной тысяч лет назад. Отнюдь не аксиома, – ответил Александр.

Но Саша видела, что слова Давида были приятны мужу…

Давид прав. Они с мужем и вправду были похожи. Похожи и очень близки…

Они были женаты всего полгода, и еще несколько недель назад держались за руки и говорили, как любят друг друга, нежно смотрели в такие родные, такие похожие глаза и твердили: «Малыш, милая…» Еще вчера счастье казалось бесконечным.

Вчера и сегодня… Эти два дня порой кажутся почти не отделимыми, и все же между ними целая вечность, играющая с бледным светом на идеальном потолке. Человека, который вчера шептал: «Милая», – сегодня рядом больше нет. Он есть где-то, он просыпается в другой кровати, и нет больше никого на свете, кому бы хотелось сказать «малыш», и нет ни одного человека, от которого хотелось бы это услышать. И всё. Больше ничего страшного не случилось. Такой вот пустяк… И он способен подломить под ней каблуки, на которых она всегда так уверенно стояла, и привести всю ее жизнь в состояние сломанного механизма. И это «страшное» бессмысленно облекать в словесную форму, потому что тогда оно теряет весь свой вес, но боль от этого становится только острей.

Недавно Саша видела картину, на которой красивая молодая женщина держит нож, целясь себе в живот. На ней был строгий чёрный наряд, выдающий своей стилистикой жительницу Востока. Ее глаза горели, очертания ее тела были прекрасны, черные распущенные волосы обнимали её за плечи, словно пытаясь отвести нож от нежной кожи. Ей было совершенно не понятно, как эта воплощенная в жизнь красота может производить такие действия?

Точка на потолке, с которой она не могла сдвинуть взгляд, втолковывала Саше, что заставило ту женщину захотеть умереть. Сегодняшним неподъемным утром, с его бодрым солнцем и голубым небом, настоящая любовь к мужчине для нее выражалась только одним словом – смерть. Смерть ее как личности, как женщины, как человека, способного жить… Счастье, эйфория, восторг – не настоящие чувства. Настоящие – боль, растворение, уничтожение. Это ощущение было ясным, четким и холодным с первой секунды, как только она увидела глаза своего будущего мужа.

Ошибиться было нельзя. От первого взгляда она почувствовала первую боль и с этого дня начала умирать. Умирать не в физическом смысле слова, а растворяться, стираться, исчезать, переводя на язык её души – любить… Ничто другое, что с ней происходило раньше, не могло называться словом «лю-БО-вь», таким увесистым, объемным, выражающим самую суть и вмещающим столько БО-ли…

Саше было тридцать, когда она встретила ЕГО. Она уже внутренне съеживалась, слыша порой в свой адрес безвозрастное, шипящее «женщина». Ее жизнь меняла свои картины медлительно, как кинофильм казахского режиссера о жизни соплеменников.

Сначала действие развивалось в тесной двухкомнатной квартирке в отдаленном московском районе, бывшей деревне, проспавшей назначение «городом». Потом в институте на экономическом факультете, где девчонки-провинциалки мечтали скорее выйти замуж, потом в отделе статистики торговой конторы с желтыми стенами и женским коллективом, разочаровавшимся в замужестве…

Саша ни с кем не сближалась. Бесконечные разговоры о сериалах, о способах приготовления еды и похудении проплывали мимо нее. Мимо проплывали и переживания по поводу того, что годы идут, а она все ждет неизвестно чего. Как-то ей попала в руки папка с личными делами сотрудников. И она прочла в своей: «Пронина Александра Анатольевна. Специалист отдела договоров и статистики… Не замужем…»

Прочла безучастно, словно не о себе, а о какой-то незнакомой девушке. Она жила в своем мире ожиданием любви, верила в скорое счастье. День за днем, все выше и выше, как по канату на уроке физкультуры, она карабкалась вверх, к этой вершине. Она не боялась смотреть вниз, потому что знала – на вершине ее ждет любовь. Это придавало силы, заставляло продвигаться выше и выше… Но как только это счастье случилось в ее жизни, как только ее зрачки отразились в его зрачках, начался отсчет жизни в обратную сторону. Она так явственно почувствовала это…

В его глазах было что-то, заставившее цифры на счетчике побежать вспять: 3, 2, 1, 0, словно запуская ежеминутную, ежесекундную борьбу с собой. День за днем она все больше растворялась в человеке, не имея на это никакого права, никакого приглашения… Она сама губила их отношения, и ничего не могла изменить. Любовь убивала ее. Убивала сладко, изощренно и нестерпимо больно…

Саша была ведущей в их отношениях. Она взяла своего Александра за руку и повела, порой заводя в болота растерянности или проводя горным ущельем выбора, заставляла его смотреть вниз и вокруг и никогда не отпускала его руку. Она оказалась первой женщиной, с которой он стал жить вместе. В двадцать шесть лет. До нее он воспринимал подруг, как и его друг Давид, лишь по цвету волос: «беленькую и серенькую я возьму, а рыжую сплавь куда-нибудь».

Саша была старше мужа на четыре года. Всего на четыре. Но стала первой женщиной, рассказавшей ему о вещах, с которыми он никогда не сталкивался. Оказалось, до своей встречи они обитали в двух разных Вселенных, но их слияние не было случайным, они могли думать и дышать как одно существо. Снова она пришла к этой мысли… Они – одно существо…

Это и было самым страшным. Каждодневно сливаясь, отдаваясь, погружаясь в этого человека, она, наполняя его, теряла себя. В ее сутках не осталось и часа, в котором не присутствовали бы мысли о нем. При этом она ничем не должна была выдать свое чувство к нему. Иначе – любви конец, ведь так устроены мужчины. И это было непосильной, немыслимой для любящей женщины задачей. Откуда она это знала, не смогла бы объяснить. Из материнских слез, из женских разговоров, из книг о несчастной любви, из воздуха – просто знала и все, чувствовала безошибочно. Не нужно дразнить волка, чтобы он напал, достаточно просто испугаться. И волк почувствует, что рядом – жертва. С мужчиной так же.

Стоит только сказать, даже подумать: «Ты для меня всё», «Меня нет без тебя», чтобы повеяло холодком равнодушия. А она так боялась этого… Она не знала, что делать. Когда ты не можешь без него ни есть, ни пить, ни смотреть кино, ни читать книгу, не можешь получать ни одно удовольствие в жизни, потому что без него все кажется пресным, пустым и бессмысленным. Ты не можешь жить и дышать без него, но вынуждена играть в равнодушие, чтобы его не потерять. Когда для того, чтобы быть с ним, нужно скрывать свои чувства, потому что нельзя человека пугать таким объемом эмоций. Она знала это точно… Но чье сердце выдержит такое?

В своем обратном отсчете она дошла до «точки невозврата». И сейчас окончательно осознала это. Она казалась себе формой, залитой холодным цементом, который твердел и тяжелел с каждым ударом останавливающегося сердца. И лишь жилка на виске билась в такт слабеющим ударам…

Глава 2

Звонок телефона словно обозначил окончание технологического процесса застывания цемента в форме Сашиного тела. «Было бы весло, могла бы получиться “баба с веслом”, а так – только “баба с телефоном”», – подумала Саша, но не смогла пошевелить ни уголками губ, чтобы улыбнуться, ни рукой, чтобы взять трубку.

Телефон не унимался. Надо брать. Вдруг что-то важное. Она удивилась тяжести трубки. В ней было, наверное, килограмм сто…

Звонила Ирина, новая личная помощница мужа.

– Александра Анатольевна! Доброе утро! Извините, ради бога, что беспокою. Но у нас чрезвычайные обстоятельства!

– Да, Ирина. Что случилось?

– Мы не можем найти Александра Алексеевича! Его нигде нет! Я даже Алексею Олеговичу звонила, но он не стал со мной разговаривать, сказал, что занят… У нас же сегодня встреча с представителями общественных организаций и СМИ в «Рэдиссон Славянская»! В пятнадцать часов в конференц-зале. Как же без Александра Алексеевича? Я не знаю, как быть. Отменять, наверное, надо встречу? Вы не могли бы помочь, Александра Анатольевна?

Голос помощницы от волнения срывался на хлюпанье. Она очень переживала за порученное ей дело. Боялась ударить в грязь молодым лицом. Саше сразу стало легче. В голове зашевелились застывшие мозги. «Давно пора размять», – подумала она и спокойно ответила:

– Успокойтесь, Ирина. Ничего не отменяйте. Я буду на месте. И проведу встречу как пресс-секретарь партии, если Александр Алексеевич не появится до этого времени.

– Спасибо вам огромное, Александра Анатольевна! Вы меня так выручили! – хлюпнула помощница.

– Скажите ребятам, пусть усилители лишний раз проверят, чтобы работали. Я не могу громко говорить, у меня проблемы с голосом.

– Да, да, конечно! Обязательно проверим!

Саша села на кровати и откашлялась. Ну, всё… Слава богу, день начался. От кашля саднило горло. Но она привыкла, так происходило каждое утро. Чтобы вернуть голос, необходимо было заставлять горло работать вот таким искусственным образом.

С голосом у нее действительно были проблемы. Она не могла напрягать связки, и поэтому не могла ни повысить голос, ни говорить шепотом. Шепот – такое же напряжение для связок, как крик. Врачи сказали – результат психологического потрясения в детстве. «Как правило, голос пропадает из-за пережитого стресса или сильного испуга. Происходит спазм и паралич голосовых связок. Но если вы можете смеяться, кашлять или плакать, то не все потеряно – голос может восстановиться», – объяснил доктор.

Саша даже удивилась, впервые услышав этот вердикт. О каком потрясении или пережитом стрессе идет речь? Отчим, искавший повод, чтобы придраться к ней? Мать, готовая предать ее в любой момент из-за любви к вечно нетрезвому мужу? Но так было почти каждый день на протяжении всего ее детства.

Об отце у Саши остались лишь смутные воспоминания. Она помнила, как он брал ее за руку. Его рука была огромной и очень теплой, зимой можно было не надевать варежку. И было не холодно. А пьяный отчим – разве это потрясение? Это самое обычное дело. Миф о сказочном детстве всего лишь миф. Она очень рано это поняла. И все же, Сашины связки перестали ей подчиняться после одного случая…

На четырнадцатилетие мама подарила ей часы. Очень модные тогда часы – электронные, в белом корпусе, на белом пластиковом ремешке. В классе похожие были только у Верки, потому что ее папа работал в МИДе, и у Ларисы – ее папа работал в Исполкоме. А теперь они были и у нее, у Саши! Она закатывала манжеты, чтобы их было видно, и вообще не снимала. Даже спала в часах. В тот день отчим пришел с работы и первым делом ввалился в Сашину комнату.

– Шурка, ты чего сидишь? Иди, разогрей мне супу!

– Я уроки делаю, не могу, – ответила Саша. В ней мгновенно закипела злость.

– Уроки она делает! – передразнил Толенька. – Ученица, едрён батон! Кому нужны твои уроки? Марш на кухню, я сказал! Баба в доме, называется! Мужик с работы пришел! Матери нет, так ты за нее давай! Я жрать хочу, сказал! Я что, уже пожрать не имею права в собственном доме?

Он орал все громче и громче, пьяные глаза наливались кровью. Ему нужен был повод, чтобы начать скандал. Он всегда его находил, и все происходило по одному сценарию. Саша уже привыкла и молчала.

– Ты что, оглохла что ли? Так я тебе сейчас уши прочищу!

Он шагнул к ней, покачиваясь, источая отвратительный запах перегара, и замахнулся. Она инстинктивно закрыла голову рукой, на которой были новые электронные часики.

– А это что еще такое? – схватил он ее за руку. Рука у него была холодной и цепкой, как клещи, которые достали из могилы.

– Это часы. Мама подарила. Не трогай!

– Ну-ка иди сюда! – Он с силой потащил ее на кухню. – Смотри, что я сейчас сделаю!

Не отпуская Сашиной руки, он подцепил ногой деревянную ручку, торчавшую из-под кухонного стола, и, тяжело нагнувшись, вытащил топор. Большой старый топор, которым мать изредка рубила говяжьи кости, чтобы они влезли в кастрюлю.

Саша испугалась, не зная, что ей делать. Кричать? Звать на помощь? Или лучше не мешать этому чудовищу доделать начатое? Отчим сорвал с Саши часики, чуть не вывернув руку, и, кинув их на табурет, принялся колотить по ним острием топора.

Часам хватило двух ударов, чтобы превратиться в кучку обломков из стекла и белой пластмассы. Но отчим молотил и молотил топором по одному и тому же месту. Кучка уже напоминала кашу, из деревянного табурета летели щепки, а Саша застыла в оцепенении, не в силах оторвать взгляд от происходящего…

Потом пришла с работы мать, долго ворковала с Толенькой в комнате успокаивающим голосом, затем вынесла его штаны, рубашку и носки, аккуратно закрыв за собой дверь. Чтобы не разбудить его.

– Он тебя не тронул? – только спросила она Сашу.

– Не тронул, – ответила дочь.

– Не сердись на него. Он сам будет жалеть завтра. А часы, что часы?… Купим другие…

Утром отчим спросил, кто разломал табурет и почему топор не на месте. Мать молча доглаживала его высохшую рубашку. Он обвел глазами жену и падчерицу, потер лоб и, одевшись, ушел из дома, не сказав ни слова. Саша хотела шепотом бросить ему вслед: «Идиот», – чтобы мать не слышала. И не смогла. Горло было, словно чужое, и звука не получилось.

Откашлявшись, Александра освободилась от гнетущих воспоминаний о золотом детстве и от болезненной скованности в горле. Оставалось выпить горячего кофе с молоком и приготовиться к встрече с представителями общественных организаций и СМИ…

Глава 3

Потолок конференц-зала «Рэдиссон Славянская» показался Саше низким и враждебным. Стройные ряды круглых плафонов маршировали прямо на нее, а она должна командовать этой армией в светящихся шлемах, или они раздавят ее.

Зал был набит до отказа. Поначалу Саша не различала лиц сидящих, лишь цвета одежды и позы: в черном – напряжение, в зеленом – ожидание, в белом – расслабленность, в сером – равнодушие, в красном – провокация. Ряды бордовых кресел сливались в огромное воспаленное нёбо широко открытой пасти. И в этой пасти все время что-то шевелилось, переходило с места на место, устраивалось поудобнее, дышало и переговаривалось…

– Здравствуйте, уважаемые коллеги, друзья, единомышленники, соратники, все, кто посчитал небезынтересным для себя присутствовать на этой встрече. Надеюсь, она вас не разочарует. Меня зовут Александра Добродел, я представляю политическую партию «Молодые патриоты России». Лидером партии является Добродел Александр Алексеевич, с его биографией вы можете ознакомиться в полученном вами при регистрации пресс-релизе. По уважительной причине Александр Алексеевич не сможет сегодня присутствовать в этом зале, поэтому я, как пресс-секретарь нашей молодой политической организации, возьму на себе эти полномочия. Сочту за честь ответить на все интересующие вас вопросы, но для начала позвольте немного рассказать о нашей партии. Она образовалась относительно недавно, – заговорила Саша в микрофон и не узнала свой голос.

Он был низким и немного хрипловатым, словно после долгой болезни. Она осторожно откашлялась, отвернувшись от микрофона, коротко рассказала о политической платформе и еще раз выразила готовность отвечать на вопросы из зала.

После обязательного вступления ее волнение немного спало. Она заметила у помощницы Ирины, сидящей в первом ряду, круги пота под мышками на слишком обтягивающей белой блузке. Волнуется… Потом разглядела в зале знакомую кудрявую голову Давида, бросавшего томные взгляды на отшлифованную блондинку в соседнем ряду. Он-то зачем здесь? Они с мужем работают вместе, он его лучший друг, молочный брат, однояйцевый духовный близнец и прочее, но к политическим амбициям Александра он всегда относился прохладно. И почему же он здесь, а Александра нет? До него так и не дозвонились. Где все-таки муж?

Разноцветные люди вырастали из воспаленного нёба, как грибы, представлялись, задавали свои вопросы. Микрофон принимался гудеть, словно доктор «ухо-горло-нос» просил больного ангиной сказать: «Аааа». Вопросы практически соответствовали списку, подготовленному Ириной. Александра просмотрела его перед мероприятием. Но некоторые выбивались из заранее оговоренного плана встречи.

Молодой человек в пестром шарфике поинтересовался:

– Госпожа Добродел! Ваша партия часто проводит мероприятия в гостинице «Рэдиссон Славянская». Это потому, что гостиница принадлежит американской компании и здесь, в роскошных люксах, проживали Буш и Клинтон? Или это связано с тем, что у отца вашего мужа, бизнесмена Алексея Добродела, есть финансовые интересы в США?

– Обо всех финансовых интересах ближайших родственников моего мужа хорошо известно нашим налоговым органам. И у них нет претензий ни к одному из членов нашей семьи. А мероприятия проводятся здесь по очень простой причине. Гостиница «Рэдиссон Славянская» в десяти минутах от Красной площади и Кремля. А это традиционное рабочее место политической элиты, – ответила Александра.

Вопрос о политической элите оказался ключевым. В любой дискуссии, есть такие злокозненные вопросы, при упоминании которых она, дискуссия, выезжает на круговой перекресток. И уже никакими отвлекающими светофорами, сигналами, лежачими и стоячими полицейскими не вытолкнуть ее из круга. Это традиционные вопросы: «Кто виноват?» и «Что делать?», «еврейский вопрос», ну и, видимо, вопрос о политической элите…

– Здравствуйте, Александра Анатольевна. Вопрос от газеты «Московская…». – На втором слове больной микрофон произнес: «А-а-а». – Во многих партиях в первых рядах – люди известные, которые уже достаточно проявили себя в политике. В вашей партии «Молодые патриоты России» почти нет известных личностей, а ведь не секрет, что люди с большей охотой голосуют не за программы партий, а за личности. Собираетесь ли вы привлекать в партию известных персон?

– Ни привлекать, ни приглашать в партию известных людей, ради того чтобы они там просто значились, мы не собираемся. И никогда не ставили такой задачи. Участие в партии дело личных убеждений и дело абсолютно добровольное. Дружный костяк экс-чиновников, перетекающий из партии в партию, на наш взгляд, был бы сомнительным приобретением. Да, в этом есть свои плюсы. У них хорошо развито чувство локтя, они неформально решают многие проблемы, но это балласт, мешающий развитию прогрессивного. Мы делаем ставку на пока неизвестные имена. И это дает надежду на обновление политической элиты, приход к власти одаренных личностей, способных выстроить конструктивную государственную политику в будущем.

– В СССР не только секса не было, но и политической элиты. Была номенклатура, – заговорила представительница крупной общественной организации. – Но с момента развала Советского Союза не было и нескольких лет устойчивой политической ситуации в стране. Уместно ли сегодня говорить об элите в России?

Серьезность дамы намекала на то, что слово «секс» для нее находилось где-то между словами «секретер» и «семеноводство». Саша с трудом сдержалась, чтобы не улыбнуться.

– Говорить об элите всегда уместно, – ответила она. – Элита, без сомнения, есть сейчас и была всегда. Даже при первобытном строе. Кто быстрее бегал и доставал еду, у кого было больше тестостерона и здорового потомства, тот и был элитой того времени. Элита существовала и существует во всех обществах без исключения. Это люди, которые сами создают новое и инициируют других к новым, нестандартным решениям, а главное – заставляют думать.

После этого заявления Александры вопросы посыпались как из нелицензированного рога изобилия.

– Госпожа Добродел, вы говорите об идеальной модели, о том, как должно быть. Но на практике в элиту попадают случайные люди. Наша страна – тому прекрасный пример! Как же коррелируются теория и практика? – Вопрос поступил от плотного мужчины в рубашке цвета юной травы, диссонирующей с отросшей неопрятной бородкой.

– Элита – это необходимый и объективно существующий элемент социальной структуры любого общества. Но она не существует сама по себе и не зарождается случайно. Случайны в ней только отдельные личности. Власть не может принадлежать всем, не может быть механически равной. Власть должна принадлежать лучшим, избранным личностям, на которые возлагается великая ответственность и которые возлагают на себя великие обязанности. Это мнение русского философа Бердяева. Конечно, он был в какой-то степени идеалистом, но идеалистом в самом чистом смысле этого слова. А теория и практика коррелируются посредством усилий, в том числе и идеалистов.

– Прекрасная цитата! Но как далек Бердяев от современных российских реалий! Наша элита отдыхает за рубежом, пьет в Куршевеле, развратничает в Ницце и учится в Лондоне. Россия в этом смысле переплюнула Саудовскую Аравию, где двести шейхов сорят деньгами в Ницце, посылают своих детей учиться за рубеж, периодически приезжают к неверным, чтобы оттянуться, а внутри страны царствует мрачное Средневековье. И в России политэлита не спешит декларировать моральные принципы «строителя капитализма», в отличие от «ум, честь и совесть нашей эпохи». Так о какой элите вы толкуете, госпожа Добродел?

– То, что существует сейчас в политической элите, на самом деле «политическая пена». Девяностые взболтали и выплеснули ее на поверхность. Нам важно сейчас сформировать другую, новую, элиту, которая в будущем будет способна заместить существующую. Этот процесс неизбежен, и он должен быть эволюционным. Мы верим в закон и считаем, что это одна из тех идей, которые способны консолидировать вокруг себя новые силы. Существующая «элита», а вернее сказать, «правящая тусовка», поскольку термин «элита» подразумевает ответственность, в ходе этой эволюции уйдет в небытие, оставив нам огромное количество проблем. Придется заниматься вытаскиванием себя из этой ситуации. Вот тогда и появится «элита»: не те, кто кичливо ставит себя выше других, а те, кто требует больше от себя. Человечество радикально делится на два класса: на тех, кто требует от себя многого, и на тех, кто не требует от себя ничего, плывя по течению, не пытаясь перерасти себя… – произнесла Александра и взглянула на помощницу Ирину, которая показывала ладонь с растопыренными пальцами: значит, до конца встречи осталось пять минут и пора закругляться.

Рафинированная блондинка, к которой подбирался Давид, приблизилась к микрофону, оказавшись высокой, симпатичной девушкой с красиво уложенными волосами и глубоким декольте. Она представилась журналисткой известного гламурного издания. Голос ее напоминал звук отпущенного воздушного шарика, который мечется по комнате и визжит, пока не упадет, сморщенный, замертво. Говорила она, так же быстро выпуская слова из надутого красного рта.

– Скажите, Добродел – это псевдоним такой? Ну там как Ленин, Сталин? Или это настоящая фамилия вашего мужа? Я знаю, вы недавно вернулись из Сен-Тропе, где был весь цвет элиты. Как вам там понравилось? На каких мероприятиях вы были? Сколько стоило ваше платье? О вас говорят, что у вас с мужем весьма гармоничные отношения, это правда? И последний вопрос! Наши читательницы не интересуются политикой. Что бы вы написали о сегодняшней встрече, желая заинтересовать читательниц нашего журнала?

«Всё. Слова кончились, шарик упал», – подумала Саша. Помощница Ирина уже показывала двумя пальцами букву «V», означавшую две минуты до конца. Или победу…

– Добродел – это фамилия, – ответила она почти скороговоркой. – С мужем мы счастливы. В Сен-Тропе людно. Для ваших читательниц напишите, что бизнесмен и политик Александр Добродел, сын известного бизнесмена Алексея Добродела, регулярно свою жену бьет. Галстуком от Бриони. Можете написать, что встреча прошла в атмосфере открытости и разговор получился откровенный и живой…

В зале раздался одобрительный смешок. «Прекрасный итог для серьезных политических дебатов», – успела подумать Саша. Кто-то уже стоял в проходах, собираясь покинуть зал, некоторые пробирались поближе к трибуне, чтобы сказать еще какие-то слова, оставить свои визитки…

Через пятнадцать минут, когда представители общественных организаций и прессы, толкаясь в дверях, почти разошлись, Ирина протянула Саше телефон. Ее глаза были идеально круглыми от удивления.

– Александра Анатольевна, я дозвонилась до Александра Алексеевича… Он, кажется… Я не знаю…

Саша взяла телефон. В трубке молчали, не могли или не хотели говорить.

– Привет, – сказала Саша.

– Привет, – ответил голос мужа.

Он был явно нетрезв.

– Почему ты не приехал на встречу в «Рэдиссон Славянскую»?

Молчание.

– Ты меня слышишь?

– Я занят. У меня дела.

– Какие дела? Ты должен был быть на встрече.

– Я тебе ничего не должен! – с пьяной развязностью проговорил муж. – Я, кажется, не обязан перед тобой отчитываться! Я сказал, у меня дела!

Саша отключила телефон.

Как так могло получиться? Каким дьявольским кругом повернулась ее жизнь, что она снова оказалась лицом к лицу со слабовольным человеком, который не в силах сопротивляться соблазнам? Нет, он не глуп, напротив, умен, одарен, неординарен… И что? Просто это более высокий виток спирали, не более того…

Но почему? Она же так старалась убежать от этого, а снова несется по заколдованному кругу, откуда невозможно вырваться, спастись, выпрыгнуть…

Она прижалась виском к прохладному боковому оконному стеклу и почувствовала на себе внимательный взгляд водителя Жени, смотрящего на нее в зеркальце.

– С вами все нормально, Александра Анатольевна? – спросил он.

– Да, да. Не беспокойтесь, Женя.

– Вы отдохните, долго будем ехать. Пробки…

«Ну и хорошо», – подумала Саша и окунулась в свои мысли и воспоминания.

Глава 4

Окна ее детской комнаты выходили на овраг. На дне оврага когда-то протекала речка, естественно, Вонючка. Другого названия, даже если бы оно было известно, не могло засесть в головах счастливых новоселов. Речка исчезла вместе с деревней Владыкино, что когда-то стояла на берегу оврага, остались кривые яблони и груши, расцветавшие, как положено, каждую весну. «Туманы над рекой» тоже имелись.

От близости Дмитровского шоссе и промышленной зоны в овраге скапливался то ли смог, то ли испарившиеся слезы деревенских бабушек, переселенных в квартиры с унитазом и газовой плитой.

Эти бабушки и протоптали по дну оврага тропинку, застилаемую в слякоть досками, которая вела к источнику со святой водой. Говорили, что вода там целебная, заговоренная, и много чего еще говорили. Бабушки с бутылями и банками в любое время года кучковались у святой ржавой трубы, торчавшей из земли возле самого дна оврага. Согнувшись в три погибели, они наполняли принесенные емкости и, просветленные, карабкались по чавкающим доскам, по молодой травке или по сугробам вверх по крутому склону.

Эта картина из окна Сашиной комнаты наблюдалась почти всегда. В редкие дни никого не было у источника. Саше нравилось стоять у окна и смотреть вниз с восьмого этажа. Она чувствовала себя на границе двух противоположных реальностей. За дверью орал пьяный отчим, мать отвечала ему криком или успокаивающим воркованием, а внизу, за окном, старушки, как крупные муравьи в платочках, тащили бутыли со святой водой.

Саше исполнилось семнадцать, когда однажды, стоя у окна, за стеной она услышала совсем другие звуки. Саша уже знала, что они означают. У нее был опыт. Мать каждое лето отправляла ее от работы в лагерь «Юность». И там прошлым летом был Володя. Спортивный, загорелый, независимый. С жесткими, упрямыми глазами и нагловатой улыбкой. Случилось это в хозблоке, от которого Володя раздобыл ключи, на стопке запасных одеял в синюю и коричневую клетку. Было сначала больно и почему-то очень обидно, а потом ничего. Испорченное одеяло он подсунул вниз стопки. Они делали это еще несколько раз. В закрытой на ключ комнате вожатых, в лесу возле лагерного забора во время тихого часа, на хоздворе, и даже один раз почти получилось на дискотеке.

Ей нравилось, как он крепко держал ее за плечи, за бедра, за руки. Так держат, когда боятся потерять, так ей тогда казалось… На последней дискотеке Володя сказал, что любит ее, после смены один раз позвонил, предложил встретиться. Говорить было не о чем. Зачем им встречаться, Саша не поняла…

После невольно подслушанных стонов, Саша перестала ругаться с матерью, дерзить Толечке, доказывать что-либо своим домашним. Её верными друзьями стали книги. Она училась, вкладывая в это все силы и жила, напоминая себе юную старушку, что тащит свою бутыль вверх по склону оврага.

С этим оврагом у Саши было связано еще одно воспоминание. Однажды зимой, ей было лет одиннадцать или двенадцать, они с ребятами катались по обледеневшему склону. Саша летела вниз на куске картона, а мальчик из соседнего дома на санках. Он был далеко от нее, но на его пути оказалась бабка с полной канистрой, и он стал тормозить ногой, чтобы не сбить ее. Санки резко изменили направление и через мгновенье врезались точно Саше в спину.

От удара Саша упала навзничь и долго не могла встать. Голубое небо сразу сделалось черным, а потом, когда оно вновь начало светлеть, на нем появилось перепуганное лицо подруги Люськи, с выбившимися из-под шапки мокрыми волосами. У нее странно шевелился рот. Без звука. Саша несколько раз моргнула, и звук прорезался.

– Семью восемь сколько? Ну, пятью пять хотя бы! Ну, скажи, Сашечка! – орала Люська.

Саша почувствовала тупую боль в затылке и копчике, вкус крови во рту и проговорила онемевшими от холода губами:

– Шестьдесят три, двадцать пять…

– Дура! – просияла Люська и заревела.

С катанием с гор было покончено раз и навсегда. Мать отругала Сашу: «Надо смотреть, куда летишь, и вообще нечего тебе там делать, учись вон лучше».

Саша и так училась. После девятого класса она поступила в техникум. На последнем курсе пошла работать помощником бухгалтера. Основным ее занятием на работе было перекладывание бумаг с места на место, но ей нравилась появившаяся независимость. Потом заболела бабушка Нюра, упала и сломала шейку бедра. Мать забрала бабу Нюру к себе, а Саша переехала в ее коммуналку.

В трехкомнатной квартире в Лосинке дверь одной комнаты была наглухо забита гвоздями, из-за нее велась кровопролитная битва между наследниками, в другой, небольшой и светлой, бабы-Нюриной, обосновалась Саша, а в третьей проживал Димон, мирный алкоголик неопределяемого возраста. Алкоголиком он себя не считал, заявляя: «Могу бросить, когда захочу», – но желание это так его ни разу не посетило.

Димон был из хорошей семьи. Его папа был дипломатом, а мама переводчицей. Димона ждала блестящая карьера, но он к ней так и не дошел, увлекшись отмечанием первых гонораров. Родители Димона жили в центре Москвы, старшая сестра работала в Газпроме, а самого алкоголика, устав бороться с его увлечением, семейство выселило в коммуналку, продав квартиру сына за долги.

Димон когда-то знал несколько языков и в сильном подпитии говорил на всех одновременно. Знакомые не обращали на полиглота никакого внимания, а новые зрители проникались уважением, услышав «Данке шон, сенькью вери матч и авек плезир» в одном предложении, сформулированном в благодарность за приобретенную бутылку русской водки. Собственно, выдавая остатки знаний, уважения он и добивался.

Он считал себя представителем исчезающего вида старой московской интеллигенции, пострадавшей за идеи демократии. Вероятно, идеи демократии или принадлежность к вымирающему виду не позволяли ему пользоваться словами «да» и «нет». Вместо «нет» он обычно произносил: «На это я пойти не могу», – а вместо «да»: «Не вижу препятствий, мадам».

К дамам Димон был весьма благосклонен и соглашался на любое обращение, к мужчинам – суровее, и мог ответить «ай донт андестен», исключая, естественно, предложение выпить. У него была тонкая шея, с трудом удерживающая стриженую, с проплешинами, голову, сколиоз и кривые ноги в вечных синяках, которых он совершенно не стеснялся, предпочитая в теплое время года любой одежде шорты.

С Сашей он сразу повел себя как джентльмен. Пропуская ее в дверях, раскланивался: «Прошу вас, мадам», – при появлении в непотребном виде в местах общего пользования извинялся: «Сорри, я небрит». Когда Саша собиралась утром на учебу, а потом на работу, Димон, случайно вылезший из своей заваленной бутылками и тряпьем норы, поднимал глаза к потолку и с придыханием произносил: «Ученье – свет!»

Саше было его жаль. Но жалостью не теплой, когда сжимается сердце и хочется помочь, а злой, даже злорадной – «сам виноват…».

Она старалась никого не приводить в свою комнату, кроме Люськи. Стеснялась не столько безобидного синеногого полиглота, сколько облезлой общей кухни, тараканов, ржавого унитаза с веревочкой для спускания воды и консервной банкой с окурками, запаха безысходности. Но Люська – свой человек.

Она оказалась единственной Сашиной подругой, оставшейся от многочисленных одноклассниц, одногруппниц, коллег по работе и прочих знакомых. Не подруга, а боевой товарищ. Надежная, веселая, неунывающая. После школы Люська окончила торговый техникум и работала старшим продавцом в магазине мужской одежды. Работу свою любила.

Каждый день толпы мужчин проходили перед ее глазами. Мужчины были разные. Но в отличие от фасовщиц кондитерского производства, ненавидящих конфеты и мечтающих о куске селедки, или упаковщиц селедки, насквозь провонявших рыбой и грезящих о плитке шоколада, Люське ее конвейер не надоедал. Наоборот. Люська нашла хобби – выходить замуж. Она побывала в районном отделе ЗАГСа уже пять раз и была уверена, что пятый раз тоже не последний.

«Мужчина особенно беззащитен, когда примеряет брюки», – утверждала Люська, вовсю этим пользовалась и гордилась собой. Она даже завела отдельный фотоальбом со свадебными платьями. Она позировала в каждом специально для альбома, как на подиуме, без очередного жениха, чтобы не портил вид, и потом делала подписи к фотографиям: «Платье со свадьбы номер… Число, месяц, год, цена изделия…»

Сашиного сидения «в девках» до двадцати девяти лет Люська не одобряла.

– Вся жизнь мимо тебя пройдет, Саш! – возмущалась она.

– Мой муж еще не вырос, – шутила Саша.

– Надеюсь, ему уже купили ходунки, – бурчала подруга.

В начале прошлой зимы Люська в очередной раз решила начать борьбу с Сашиным бездействием – в смысле добычи суженого. Она позвонила в пятницу вечером и приказала:

– Завтра едем кататься на горных лыжах! И никаких возражений!

– Ты с ума сошла, Люсь? Я не умею, мне не в чем, я вообще гор боюсь с детства! Разве не помнишь, как я шлепнулась и как ты возвращала меня к жизни таблицей умножения? Не, не, только не лыжи, тем более горные! – запротестовала Саша.

– Значит, так, подруга! Слушай сюда! Мне тут дали офигенную книжку, называется «Пятьдесят способов познакомиться и понравиться». Какой-то американец написал, психолог. Я ее сегодня дочитала. В ней сказано, что по статистике знакомство на горнолыжном курорте занимает первое место среди всех способов познакомиться с будущим мужем! Представляешь? На втором – тренажерный зал.

– А на третьем что?

– Не помню уже. Бег трусцой по парку, кажется. А зачем тебе третье?

– Прикидываю культурную программу на ближайшее время.

– Знаешь, что? Кончай прикалываться! Я тебе о серьезных вещах говорю! Не подскажешь, кто из нас не замужем до сих пор? И даже не собирается?

– Подскажу… – грустно ответила Саша.

– Вот и я об этом! В общем, так! Лезть на самую высокую гору тебе не обязательно. Приедем туда, возьмем снаряжение в прокате, я узнала, все это без проблем, и посмотрим, что да как. Договорились?

– Договорились… – обреченно вздохнула Саша, понимая, что подруга, конечно, права и старается не для себя. Может, и правда что-то из этого выйдет? Статистика – наука все-таки… – А где мы возьмем горнолыжный курорт? – только спросила она.

– Да я тебя умоляю! Их полно! Та же Яхрома в получасе езды от Москвы! Надо же с чего-то начинать!

В электричке Люська снова оседлала своего любимого конька:

– Сашка, на горе масса возможностей познакомиться. Вот смотри: ты можешь уронить свое снаряжение на его или попросить помочь подобрать тебе в прокате лыжи, ботинки или палки. Можно выбрать самый длинный подъемник и сесть рядом с ним.

– А как я спускаться буду с горы? Кубарем? – поинтересовалась Саша.

– А, ну да, ты же на гору не собираешься. Значит, этот способ отпадает. Ну, тогда ты можешь узнать у него дорогу или попросить дать рекомендации по улучшению техники катания. Ну, или постарайся упасть где-нибудь поблизости. Так в книжке написано! Это не я придумала.

– Здóрово! А там не написано, как заодно и врача «скорой помощи» на себе женить, который на большой белой машине за мной приедет после падения?

– Ну вот опять ты! С таким настроением вообще ни с кем не познакомишься. На вот лучше, держи! – Люська порылась в боковом кармане рюкзака и протянула Саше какую-то штучку на веревочке.

– Что это?

– Догадайся.

– Похоже не фигню, которую на одежду вешают, чтобы не перли из магазина, – предположила Саша, вертя в руках предмет.

– Точно! Молодец! – похвалила Люська.

– Это зачем? И что с ним делать?

– На шею надень, прямо сверху, на куртку!

– Ты меня по свисту искать будешь? Там что, есть такие штучки, которые свистят на выезде с горы?

– Это не для тебя, это для него!

– А! Мне надо догнать его, повесить эту фигню ему на шею, и пусть он свистит на выезде? – веселилась Саша.

Подружки ткнулись в рюкзаки от смеха. Люськин помпон трясся, словно она уже ехала по кочкам с горы.

– Объясняю! – сквозь смех сказала она. – В книжке написано, что обязательно нужно носить с собой или на себе что-нибудь необычное и интересное, что привлечет его внимание и поможет завязать разговор, преодолеть неловкость в начале знакомства. Ну прикинь, ты ему понравилась, что он может тебе сказать? Хорошая погода сегодня, не правда ли? Или что? Как пройти в библиотеку? Атак – ты ему помогаешь. Он увидит на тебе эту фигню, как ты сказала, и сразу кучу вопросов сможет задать. И разговор получится! Понимаешь?

– Люська, ты гений! – с уважением произнесла Саша. – А ты уже думала, каким будет твое свадебное платье номер шесть?

– Дура! – просияла Люська, совсем как тогда, в детстве…

Глава 5

В конторе по прокату снаряжения кандидатов на роль потенциального мужа не оказалось. Бородатый дядька в полосатой шапке, похожий на постаревшего и располневшего Буратино, пыхтя, натягивал свои деревянные ботинки.

Семейная пара в одинаковых зеленых, словно спецодежда для хирурга, комбинезонах была поглощена спором друг с другом, почему-то не о том, какой выбрать скальпель, а о том, какие выбрать лыжи.

Компания парней и девушек хохотала без остановки над всем, что попадалось им на глаза. То ли щекотал морозный воздух, то ли выкуренная накануне трава была слишком ядреной.

Люська выбрала себе лыжи и уговаривала Сашу взять хотя бы санки. От лыж Саша отказалась наотрез.

– Ну, боишься на лыжах, ладно, не надо! Но не на заднице же съезжать с горки, даже самой малюсенькой! А картонок тут не дают, бери санки. Здесь люди не случайные, никто в тебя не въедет, не бойся ты! – увещевала Люська. – И вообще, мы для чего приехали? По сторонам смотреть! А смотреть лучше, когда едешь на чем-нибудь! Лучше обзор!

– Ладно, ладно, – согласилась Саша.

Ей было стыдно за свой детский страх перед смелой Люськой, которая всего лишь второй раз в жизни вставала на лыжи. Первый был с каким-то мужем. И все для нее, для Саши.

Небо было серым и пасмурным, снег белым, деревья черными. Если бы не люди в разноцветной одежде, можно было представить себя встроенной в старую черно-белую фотографию, какие у бабы Нюры хранились в толстом бархатном альбоме.

Но люди сильно скрашивали пейзаж. Синие и красные мужчины-лыжники, малиновые и бирюзовые дети, голубые и желтые девушки. Такую забавную цветовую закономерность вывела Саша, пока осматривалась. Эта закономерность, конечно, имела исключения, но розовой шапочки не было ни на одном мужчине-лыжнике, а синего костюма ни на одной девушке.

Думая об этом, Саша осваивала небольшую горку. Съезжать было совсем не страшно. Морозный воздух сжимал лицо обжигающими ладонями, дух захватывало от скорости. Страх забился куда-то на самое донышко, уступив место детскому восторгу и радости. Саше казалось, что ей снова двенадцать лет, сейчас каникулы и можно гулять, не думая ни о чем, до самого вечера!

Откуда появился ОН, Саша не могла ни вспомнить, ни объяснить. На горе рядом с ней никого не было, каталась она у подножия, скорость небольшая, безопасность полностью соблюдена, и вдруг… Огромная, как ей показалось, фигура в красном лыжном комбинезоне выросла откуда-то слева, словно материализовалась из холодного воздуха. Она не успела ничего предпринять, чтобы избежать столкновения. Только услышала, как проскрежетали полозья ее санок по его лыжам. Звук был ужасающий и очень громкий.

Фигура в красном костюме повалилась на нее, как огромный тяжеленный мешок. Саша свалилась в снег. Лицом вниз. В глаза, в нос и в рот набилась колючая ледяная крупа. Придавленная красным мешком, она не могла ни шевельнуться, ни повернуть голову. Какое-то время они так и лежали неподвижно друг на друге.

– Ну, блин! – подало признаки жизни тело и тяжело свалилось рядом.

Саша в ужасе поднялась и наклонилась к человеку в красном.

– Что с вами? Вам больно? Вы говорить можете?

Только сейчас Саша по-настоящему испугалась. Она поняла, что произошло. Мужчина выскочил ей наперерез из кустов, что росли неподалеку слева, она переехала его лыжи, и поэтому он упал.

– Господи! Скажите что-нибудь! Вы меня слышите?

Саша встала на колени и склонилась над ним, как медсестра над раненым бойцом. Они ровесники. Ему не больше тридцати, пронеслось в голове. Саша взяла его за руку, чтобы пощупать пульс.

В этот момент парень открыл глаза и посмотрел на медсестру. Его глаза были цвета снежного пасмурного неба – серые, мутные, словно занесенные многодневной метелью. Под носом, красным и крупным, почти как у Деда Мороза, застыли маленькие сосульки. Лицо, слегка отечное, но с приятными чертами, исказилось гримасой.

– Вам больно? Вам помочь? Вы слышите меня?! – закричала Саша и сразу закашлялась. Горло сдавило болью.

– Да не ори ты! Слышу я тебя! – наконец произнес он низким голосом и отдернул руку, словно его запястье было самым интимным местом организма.

– Господи! Слава богу! – с облегчением выдохнула Саша и не смогла сдержать счастливой улыбки. – Я боялась, что я вас… что вы…

– Дурочка! – чуть мягче сказал пострадавший и улыбнулся в ответ. – Все нормально, не переживай. Говорила мама: сынок, только не в Яхрому! Вот! Слушать надо маму! Ты слушаешь маму?

– Маму? – опешила Саша.

– Ясно. Тоже не слушаешь. Как тебя зовут-то, саночница?

– Саша. Александра.

– Серьезно? Меня тоже Саша. Александр. Саша врезался в Сашу. Прикольно… А чего ты так испугалась? Я у тебя первый сбитый, что ли?

– В этом сезоне – да, – начала приходить в себя Саша.

– А! Ну, с почином тебя, спортсменка! – ответил парень, снимая лыжи и отряхиваясь от снега. Саша почувствовала легкий запах алкоголя. Этот запах она узнала бы из тысячи.

– Ну, если помощь вам не нужна, передавайте привет вашей маме и будьте здоровы. – Саша встала с колен и обернулась в поисках сбежавших от хозяйки санок.

– Ой… – охнул парень.

– Что такое? – встревожилась Саша.

– Кажется… спина…

– Похоже, помощь вам все-таки нужна. – Она подошла к парню. – Надо обязательно показаться врачу. Спина – это очень опасно.

– Да знаю. Но вроде не ударился, просто упал неудачно, хорошо хоть на тебя! – засмеялся он. – Ты хоть худовата, но в одежде самортизировала приземление. У тебя-то все в порядке?

– Вроде да. Снега наелась только, – улыбнулась Саша.

– Давай его кофе запьем? Прямо сейчас. Не против?

– Спасибо. Я не могу. Я тут с подругой. Она меня искать будет.

– Это ты чтобы не потеряться нацепила? Свистульку из магазина? – тронул он рукой Люськин талисман на веревочке.

Саша покраснела. Неудобно получилось…

– Нет. Это рация, – придумала она ответ.

– Да? – засмеялся парень. – И как же она работает? Ты говоришь в дырочку: «Первый, первый, я второй»? И к тебе прилетает подруга с такой же свистулькой?

– Волшебник прилетает в голубом вертолете. И бесплатно показывает кино, – ответила Саша.

– Слушай, я тоже могу быть волшебником в голубом вертолете. Даже в розовом. Это зависит от того, что я покурил, – засмеялся парень.

Саша улыбнулась в ответ. Шутит. На наркомана он не похож.

– У тебя очень красивая улыбка, Александра. Не прячь ее. Я всегда говорил, что мир спасут красота и массовые расстрелы. Вот, правда, насчет красоты не уверен. Шучу. Не пугайся. Я за мир во всем мире.

– Надеюсь…

Александр пристально и очень серьезно посмотрел на Сашу. Вот тогда-то она увидела его глаза по-настоящему. На мгновение время остановилось…

– Можно, я тебе позвоню? – спросил он. – Тебе же интересно, как я себя буду чувствовать после того, как меня переехала симпатичная девушка на санках? А кому я могу еще рассказать, как моя спина?

– Все хорошо будет с твоей спиной. Я тебе обещаю. Только в следующий раз не пей, когда соберешься кататься на лыжах. Это может плохо кончиться.

– Слушаюсь, мэм! – Парень приставил руку к синей вязаной шапке, по-военному отдавая честь, и щелкнул задниками лыжных ботинок. – Так я позвоню?

– Пока… – Саша отвернулась и пошла прочь.

– Девушка, девушка! – Парень одним прыжком догнал Сашу.

Она остановилась и в упор взглянула на него. Его серые глаза были по-детски растерянными. Изо рта шел пар, казалось, тоже от расстройства. Словно Дед Мороз спешил, боясь опоздать на праздник, а когда прибежал, дети в панамках уже ловили бабочек.

– Если ты сейчас уйдешь, я буду дежурить в этих кустах каждую субботу и ждать тебя.

– Я больше сюда не приеду.

– И тебе меня не жалко? В кустах очень холодно и нет элементарных удобств. Я могу погибнуть без вайфая.

– Ты будешь падать на проезжающих мимо девушек. Согреешься и развлечешься.

– Для этого занятия нужен длинный плащ, надетый на голое тело. У меня нет такого. Плаща, в смысле. Да и вместе с лыжами это будет не комильфо. Хотя, если выбирать между лыжами и плащом, я бы предпочел лыжи. У плаща, особенно надетого на голое тело, и особенно, если сидеть в нем в кустах, подмоченная репутация. Лыжи, на мой взгляд, предпочтительнее. Еще в раннем Средневековье некоторые народы использовали лыжи. Представляешь? Достоверно известно, что в шестом веке киргизы спускались на лыжах с гор и грабили монголов. Возможно, идея длинного плаща была украдена именно у них.

Саша смотрела на высокого трогательного парня и чувствовала вплоть до замерших ног и гудевших коленок, что уходить от него ей совсем не хочется.

– Ты знаешь, я вообще терпеть не могу ни Яхрому, ни прочие наши так называемые горнолыжные склоны, – заговорил он, словно продолжая прерванный разговор. – Хотя я патриот! Но истинный патриотизм и ура-патриотизм – две большие разницы, как любит повторять мой родитель. Я за справедливость в оценках прежде всего. Соотношения цена-качество не в пользу наших в данном вопросе. Вот та же Яхрома. Что про нее можно сказать? Из положительного только то, что людей на склоне минимум, несмотря на выходной день. Остальные впечатления уже не в плюс. Склон жесткий, местами выскобленный до льда. Когда под ногами изрыто до состояния «яма-на-яме», устоять подобно подвигу. Причем сровнять это безобразие никто попыток не делает, хотя лопата стоит на самом виду. Подъемник – это вообще отдельная песня, просто реальная трасса для могула! Один мой друг очень хорошо карвил на лыжах и то навернулся здесь. Чего я поперся сюда, сам не знаю. Хотя нет, кажется, знаю… – Александр улыбнулся и достал из нагрудного кармана телефон. – Диктуй номер. Я запишу. Пожалуйста.

Саша смотрела в глаза своего случайного знакомого, как в бездну. Клубок разных, противоречивых и необъяснимых чувств наматывался где-то между сердцем и саднившим горлом. Ниточки ожидания счастья, предчувствия чего-то нехорошего, близости мечты, страха неотвратимости заплетались и путались словно специально, чтобы она не в силах была разделить их снова…

– Мои родители познакомились, когда катались на лыжах. Не на горных, конечно, на обычных, – сказал он. И зачем-то добавил: – В Челябинской области это было…

Всю обратную дорогу Саша молчала. Они с Люськой еле нашли свободное место в электричке и сели на него вдвоем. Ноги отваливались, и жутко хотелось снять с себя ужасные штаны, казалось, набитые камнями, и залезть в горячую ванну. Люська привязалась с вопросами:

– Ну, Саш, ну расскажи! Я же видела, как ты стояла с каким-то высоким парнем в красном комбезе. Он все руками размахивал. Кто такой-то?

– Да не знаю я, Люсь. Человек. Я въехала в него, упали, познакомились.

– Ты прям как в кино – шел, упал, очнулся, гипс! – не отставала Люська. – Ну как его зовут? Откуда он? Чем занимается?

– Зовут Саша. Больше ничего не знаю.

– Телефон спросил?

– Спросил.

– Дала?

Саша кивнула.

– Ну и ладно, – примирительно подытожила подруга. – Главное, чтобы человек был хороший. Если человек хороший, не важно, какого цвета у него «мерседес».

Глава 6

Александр позвонил в понедельник вечером. Саша задержалась на работе, возвращаться в свой пустой «коммунальный рай» не хотелось. Он весело спросил:

– Как дела, саночница?

Она ответила:

– Спасибо, все нормально. Как ты? Как твоя спина? Ты показался врачу?

Да, он тут же, прямо на следующий день, обратился к своему врачу. Доктор, друг семьи, многим обязан его отцу, замечательный специалист, диагноз ставит без всяких новомодных приборов, одними руками. И всегда точно. У него вся их семья лечится. Так вот, доктор обнаружил смещение дисков в позвоночнике и запретил на время лечения любые лыжно-саночные приключения на неокрепшую задницу.

Александр подробно рассказал о визите к врачу, оперируя медицинскими терминами, объяснил, какое лечение ему назначили, что он уже начал делать и какие результаты принесли мероприятия. Разговор получился долгий и содержательный.

Под конец Саша сказала:

– Я очень рада, что твоя спина в надежных руках. Я так испугалась, когда ты упал. Обязательно доведи лечение до конца, не бросай и не забывай выполнять предписания доктора.

Александр ответил:

– Пожалуй, мне нужен человек, который будет контролировать этот процесс. Я жутко забывчивый и лечиться не люблю. Ты возьмешься за меня, спортсменка?

– А как же друзья? Есть у тебя друзья-приятели? – спросила Саша.

– Конечно! – засмеялся Александр. – Но с ними хорошо подрывать здоровье, а следить за ним, драгоценным, решительно некому…

Он звонил еще несколько раз, аккуратно докладывая, что происходит с дисками его позвоночника.

Саша подробно обо всем расспрашивала, напоминала об ответственности перед молодым организмом, даже вспомнила несколько бабушкиных рецептов. Бабушка мучилась болями в спине и под рукой всегда держала пояс из собачьей шерсти и пузырек с меновазином, ужасно вонючим, но действенным. Баба Нюра натирала им поясницу, вонь мази безбожно пропитала комнату.

К бабушкиным рецептам Александр отнесся очень внимательно, записал название лекарства, попросив Сашу продиктовать его по буквам.

Когда тема общения «твоя здоровая спина – это самое главное» исчерпала себя, Александр пропал.

Саша сначала ждала, ежеминутно проверяя, нет ли пропущенных звонков на телефоне. Потом, разозлившись на себя, совсем перестала доставать телефон из сумки без необходимости, пыталась уговорить себя, что ничего нет и быть не могло с этим внезапным тезкой, влетевшим в ее жизнь из яхромских кустов. Она приводила сама себе убедительные доводы с примерами, но его наивные глаза ребенка, словно запорошенные многодневной метелью, так и стояли перед ней.

Его эсэмэска: «Я скучаю по тебе, саночница», – казалось, окатила ее волной радости. Она прочитала ее много раз, словно название единственного, спасительного лекарства, и каждая буква отдавались сладким уколом в самое сердце. Пасмурное небо сразу же сделалось жемчужным, голые ветви деревьев сплелись в изысканные узоры из черных бархатных нитей, люди вокруг заулыбались, и каждое окно светилось счастьем сквозь солнечные шторы…

Саша целый час думала, что ответить на эсэмэску. Хотелось закричать огромными заглавными буквами «БЕЗ ТЕБЯ Я НЕ ЖИВУ!», а лучше тут же позвонить, чтобы услышать его низкий голос с игривыми веселыми нотками, и сказать ему это по телефону, нет, лучше не по телефону, а в глаза, чтобы видеть, как кружит в них метель, держать его за руку.

И хорошо, что она не поддалась первому порыву, а подождала…

В конце концов она ответила одним смайликом, желтым колобком с разинутым ртом во всю пропеченную лысую голову, который означал просто улыбку…

Он замолчал еще на несколько дней, но в Сашу уже вселилась уверенность, что «все будет хорошо». Этот человек ее, только ее и никуда от нее не денется. Она решила расслабиться и ни о чем не думать.

Он появился на пороге ее конторы так неожиданно, что фраза, которую в этот момент произносила Сашина сотрудница Вероника Павловна: «Девчонки, а не пора ли нам по…» – так и осталась незаконченной.

Все четыре «девчонки» от тридцати до шестидесяти двух лет, находящиеся в комнате, повернулись в сторону высокого русоволосого парня в куртке, отороченной лисой, и высоких ботинках. Он держал в руках шапку и улыбался.

– Здравствуйте, девушки! А где у вас тут Александра? – весело произнес он, ища глазами Сашу.

Саша встала из-за стола и шагнула ему навстречу.

– Как ты вошел, там же охрана… – Она все еще не верила, что видит его в собственной конторе.

– Охрана? Где?

– Внизу.

– А, этот лысый гриб в погонах? Мы с ним договорились. Он меня уже знает. И очень любит. Я за тобой вообще-то, Саш. Ты уходить-то собираешься из конторы своей?

– Собираюсь, конечно. Подождешь полчасика? Мне надо отчет доделать. Обязательно сегодня…

– Какая ответственная! Пчелка! Полчасика – это долго. Я соскучусь. Может, у тебя почитать чего есть?

– Почитать?…

Саша вернулась к своему столу и выдвинула верхний ящик. Краем глаза она видела, что в комнате продолжается немая сцена. Три «девицы» из отдела договоров и статистики не шевелясь, во все глаза и очки рассматривали гостя. Саше было приятно, но она ни за что не призналась бы себе в этом.

Она извлекла из стола книгу, которую недавно купила и уже начала читать. Роберт Музиль «Человек без свойств». Сначала, еще в книжном магазине, ее удивили названия глав. Особенно третьей: «Даже у человека без свойств есть отец, обладающий свойствами» и тридцать девятой: «Человек без свойств состоит из свойств без человека». А когда она купила книгу и начала пролистывать, глаза сразу выхватили абзац:

«Возник мир свойств – без человека, мир переживаний – без переживающего, и похоже на то, что в идеальном случае человек уже вообще ничего не будет переживать в частном порядке и приятная тяжесть личной ответственности растворится в системе формул возможных значений. Распад антропоцентрического мировоззрения, которое так долго считало человека центром вселенной, но уже несколько столетий идет на убыль, добрался, видимо, наконец до самого «я»; ибо вера, что в переживании самое важное – это переживать, а в действии – действовать, начинает большинству людей казаться наивной».

Эти слова ей показались столь же сложными, сколь и точными, о чем-то таком, что ей следовало знать.

– Это о чем? – с сомнением крутя толстую книжку в руках, спросил Александр.

– О том, как убить полчасика, – улыбнулась Саша.

– «Действие романа происходит в Вене в одна тысяча тринадцатом году, – скороговоркой начал читать аннотацию гость. – Главный герой, тридцатидвухлетний Ульрих, возвышенный мечтатель, интеллектуал и циник, уставший от себя и от мира, живет яркой, но беспорядочной жизнью. Ему не приходится заботиться о хлебе насущном, благодаря богатству и связям своего отца…» Вещь! – заключил он. – Пошел убивать полчасика. Выходи!

«Мерседес» у него действительно был. Хороший, наверное. С забавным номером ООО. Саша не разбиралась ни в номерах, ни в машинах. Новый и чистый. В салоне пахло кожей, уверенностью и сладковатым парфюмом Александра.

Он обычно заезжал за ней после работы, иногда опаздывая из-за пробок или путая время встречи, и ей приходилось ждать.

В ресторанах он был очень щепетилен в выборе еды, долго изучал меню, устраивал разносы и допросы официантам и менеджерам. Его часто узнавали, уважительно приветствовали. Как-то в одном из заведений к ним вышел хозяин и, согнувшись в низком почтительном поклоне так, что показал вытертую розовую макушку, сладко пропел:

– О! Александр Алексеевич, какая честь для нас, проходите, пожалуйста. Сегодня как никогда удался ризотто. Всё как вы любите! – В течение трапезы он, как старый лис, вилял белым хвостом-полотенцем у столика, выспрашивая: – Вы довольны, Александр Алексеевич? Вам понравилось? А вашей очаровательной спутнице понравилось? Вам десерт от шеф-повара! Передавайте огромный привет вашему батюшке, Алексею Олеговичу! Мы ждем всю вашу семью в любое время! Для вас всё самое лучшее!

Саше было стыдно и неудобно за этого пожилого, не очень здорового, судя по цвету лица, человека, так унижающегося перед парнем, которому он в отцы годится.

Александру, похоже, это тоже не слишком понравилось. «Толстяк перегнул» – было написано на его лице в течение всего ужина, но он, как ни странно, промолчал. Своей известностью в заведениях общественного питания Александр Добродел был обязан родителю. Он был сыном известного бизнесмена Алексея Добродела и трудился в одной из его разветвленных структур.

Подробнее об этом он не распространялся, хотя рассказывать о себе очень любил, и почти все время, которое они проводили вместе, они говорили только о нем. О его настроении, желаниях, снах, друзьях, о проблемах в его семье… Сашу действительно интересовало все это. Она чувствовала, что нужна ему, хотела помочь разобраться, понять…

Проблемы родного семейства волновали ее друга в первую очередь. Несмотря на свои двадцать шесть, его самосознание застряло где-то в районе подростковых обид и разоблачений. Саша очень скоро оказалась в курсе запутанной истории семейства Добродел.

История происхождения фамилии Добродел уходила своими корнями в глубь веков и там терялась в догадках. Существовало несколько противоречивых версий, ни под одной из которых не было убедительного основания. Самим Доброделам больше нравилась версия о добрых делах их далеких предков. В те некреативные времена людей часто называли по внешности, характеру или поступкам – горбонос, кривошей, пустобрех, добродел…

Отец Александра, Алексей Олегович, родился в крупном городе за Уралом, принадлежащем еще более крупной области, в которой Советская власть сосредоточила стратегические запасы предприятий горнодобывающей отрасли и тяжелого машиностроения.

Родитель окончил политехнический институт, затем аспирантуру. Потом его сокурсник и друг, работающий в местном горисполкоме, пошел на повышение и вспомнил про аккуратного, педантичного, ответственного и умеющего дружить Алексея с чудесной, говорящей и хорошо запоминающейся фамилией.

Полтора года Алексей трудился в комитете по управлению имуществом этого горисполкома, потом их с другом позвали в администрацию области. Стартовая площадка была подготовлена. Дальше в отцовской карьере проблем не было даже с маслом, по которому она шла в гору. Основную роль, по его словам, сыграл тот факт, что он был одним из немногих кандидатов, кто не являлся членом КПСС. Было время, когда он страшно сокрушался по этому поводу, но вот сейчас факт отсутствия партийного билета сыграл роль проездного.

Дальше Алексея Олеговича поманила столица, и он, доверив управление на местах старому другу, перебрался с семейством в Москву.

К тому времени у них с женой Аллой было уже двое детей – Александр и его старшая сестра Анна.

Алексей и Алла действительно познакомились на лыжне. Алла каталась на лыжах с подругой и остановилась посреди лыжни поправить слетевшее крепление. В это время пышущий здоровьем Алексей бежал на лыжах на хорошей скорости и, не успев затормозить, воткнулся в девушку сзади.

– Вот и разбери, что правильно, а что нет, – рассказывал Александр. – Надо было бы матери сойти с лыжни и поправлять свои крепления, не мешая другим лыжникам. Но если бы она сделала, как положено, я бы на свет не появился.

Манера матери всегда поступать как удобно ее левой ноге сохранилась на протяжении всей последующей жизни. Из-за этого случались бесконечные скандалы и разборки с участием разных персонажей – матери с отцом, матери с сестрой, матери с бабушкой-свекровью. Бабушка-свекровь ненавидела мать лютой ненавистью. За что, маленький Саша не понимал. Как только он оказывался в заботливых бабушкиных руках, она принималась рассказывать ему гадости о его матери. Он их воспринимал как сказки на ночь. Это же не про его маму, а про какую-то чужую злую тетю, ведь его мама хорошая.

«Она мне сразу не понравилась, как только увидала ее, – пересказывал Александр бабкины сказки “Про мать твою” ее голосом. – Невежливая такая, никогда не улыбнется лишний раз. Я строго-настрого наказала Лешеньке – до окончания института никакой свадьбы! Да он и сам сказал, что видеть ее не хочет. Она к тому времени институт-то свой забросила и болталась без дела. Но вишь ты, дружок помирил их, Игорек, чтоб ему пусто было! Хорош тоже мне друг! И Леша, как диплом защитил, сказал, что женится! У меня аж сердце зашлось! А он – люблю, все равно женюсь».

Александр любил пересказывать Саше эти семейные истории, он их горестно прозвал «Детские трамвы». Обычно в какой-то момент этих воспоминаний в уголке глаза можно было заметить проблеск слезинки.

Он каждый раз погружался в раздумья с примесью жалости к себе, к родственникам, ко всему окружающему миру. Саша, представляя маленького беззащитного мальчугана, постоянного невольного свидетеля ссор и женских разборок, почти физически слышала эти крики, и её сердце сжималось от жалости и обиды за Александра. Но он умел вывести её из этого состояния за пару минут.

Во время декламации голос Александра было не отличить от старческого. Крупный нос шевелился, как у беззубой сварливой старушки, на нем не хватало только толстой волосатой бородавки. Текст он и правда знал наизусть… Саша смеялась.

При подаче документов в ЗАГС его будущие родители выяснили, что невеста на четыре года старше жениха. Но отца это не остановило…

– А тебе сколько лет? – спросил тогда Александр.

– Тридцать, – честно ответила Саша.

– А мне двадцать шесть, – растерянно произнес он.

Получалось, что, кроме столкновения на лыжне, в их знакомстве было еще одно совпадение. Разница в возрасте между ними такая же, как у его родителей… Александр замолчал, не зная, что с этим вторым совпадением делать и как комментировать.

– Не знаю, зачем все эти женские склоки? Я в них не разбирался. И отец тоже. Он на работе всегда пропадал. Я его почти и не видел. По-моему, от этого у него сегодня чувство вины от невыполненного отцовского долга зашкаливает все допустимые нормы.

– А потом что было?

– Анька родилась, потом я, вскоре отец сказал, что его в Москву зовут и мы с матерью останемся, пока он там все наладит. И уехал. Мы жили все в одной комнате – мать, сестра и я. И я видел такие вещи, которые мальчики моего возраста видеть не должны… Отец вернулся, и они с матерью ругались несколько дней подряд. Затем нам с сестрой объявили, что родители разводятся и мы едем в Москву с отцом. Мне было десять лет, сестре пятнадцать. В Москве уже я пошел в пятый класс…

– И ты больше не видел мать?

– Видел. Она навещала, звонила, но, правда, все реже и реже. Сейчас созваниваемся по праздникам. Она приезжает иногда, видимся…

Он произнес это равнодушно, словно говорил не о матери, а о старой соседке. Ну припрется, надо чаю предложить, что делать, воспитанные же люди…

– Слушай, а кто был с вами вместо матери? Вы же были совсем еще маленькие, – спросила Саша.

– Да это как-то не было проблемой. Во всяком случае, для меня. У папы всегда были симпатичные сослуживцы, секретарши, которые обожали сюсюкать со мной и задаривали конфетами и машинками. Они сформировали мой вкус. Я до сих пор люблю женщин, сладкое и машинки, – пошутил Александр.

Глава 7

Стекло машины приятно холодило висок. Саша еще была в своих мыслях и воспоминаниях. За окном привычная московская картина – множество машин в пробке, передвигающихся со скоростью больной черепахи. К чему все эти лошадиные силы под капотом? Скорость чуть увеличилась, пробка, похоже, рассасывалась.

Перед глазами почему-то стояло лицо ее свекра, Алексея Олеговича Добродела. Рыхлое, широкое, внушающее доверие. Всеобщий родственник, добрый и малопьющий. Его глаза, большие, серые, с чуть набрякшими мешками, как у уставшего от верности пса, принадлежали человеку, не способному на дурные поступки, который не знал, где и ножи-то в доме лежат. Крупный пористый нос и цвет глаз достались мужу от отца. Форма глаз и рта, вероятно, от бабушки. Уж очень похож он был на старушку, изображая ее…

– Да чтоб тебя! – вскрикнул водитель, и машина резко тормознула.

Саша виском проехалась по стеклу и ткнулась лбом в переднее сиденье.

– Александра Анатольевна, вы не ушиблись? – Женя испуганно смотрел на нее в зеркальце заднего вида.

– Нет-нет. Все нормально. Что там?

– Да бросаются под колеса, придурки…

– Осторожнее, пожалуйста.

Она окончательно пришла в себя, даже заметила в соседней машине забавную картинку: мужчина на пассажирском сиденье, активно жестикулируя, видимо, что-то пытался объяснить женщине, сидящей за рулем. Судя по его красному лицу и ее невозмутимому виду, получалось у него не очень.

Радио в машине бубнило голосом, показавшимся Саше очень знакомым и очень похожим на голос Добродела-старшего. Саша прислушалась.

– Что у вас за станция?

– «Эхо Москвы». Переключить? – спросил водитель.

– Сделайте погромче. – Ей показалось, она услышала знакомую фамилию.

– Сегодня в продолжение темы о знаменитых родителях мы попробуем дозвониться до Александра, сына известного бизнесмена Алексея Добродела. Двадцативосьмилетний Александр неплохо зарабатывает в одной из отцовских дочерних компаний. Окончив Высшую школу экономики, он стал руководителем проекта одного из крупнейших металлотрейдеров на российском рынке. Затем возглавил аналитическое управление и руководил проектом дирекции стратегического развития группы предприятий «Комплексные системы», также принадлежавших его родителю. А в возрасте двадцати пяти лет возглавил совет директоров. Не считает ли Александр свои выдающиеся бизнес-таланты прямым следствием родственных связей? И не кажется ли Доброделу-старшему карьера сына слишком уж стремительной? Мы попытались выяснить это у удачливого молодого бизнесмена. Александр Добродел, которому мы позвонили на мобильный телефон, выслушав просьбу о комментарии, попросил перезвонить. Но затем переключил телефон на секретаршу, которая сообщила нам, что не уполномочена отвечать на подобные вопросы. Однако честнее оказался его отец. Алексей согласился обсудить снами эту ситуацию. Вот эта запись: «Сфера энергетики России настолько широка, что трудно найти область, где бы не могли работать близкие мне люди, – вновь зазвучал уверенный голос свекра. – Мне, как отцу, совершенно очевидно следующее: мои дети вправе выбирать специальность, получать образование, проходить стажировку, поступать на работу, наращивать компетенцию, менять работу и так далее. Я стараюсь не мешать детям реализовать их собственный выбор. При этом они такие же частные лица, как и вы. Я горжусь, что мой сын Александр «недалеко откатился от яблони» и работает на ведущем предприятии Южного Урала, откуда я сам родом и где у меня живут родные. Александр является наемным менеджером, начавшим свою карьеру в группе с должности руководителя проекта и успешно продвигающимся по карьерной лестнице благодаря своему образованию, деловым и личным качествам. Да, сегодня он – публичная фигура компании, у него складывается политическая карьера, но, надеюсь, это не помешает ему оставаться таким же успешным руководителем, каким он был до сих пор…»

Саша заметила, что водитель искоса поглядывает на нее. Как опытная обслуга, он пытался поймать новое настроение хозяйки, которое нарисуется на ее лице после прослушивания радиопередачи из жизни родственников.

– Политическая карьера Александра Добродела, – гнусавил ведущий, – действительно складывается удачно. Достаточно сказать, что его очередным детищем стала новая партия патриотов на политическом небосводе страны, которую так и назвали МПР – «Молодые патриоты России». О патриотичности Добродела-младшего можно судить по его поступкам. Достаточно вспомнить, что для празднования своего двадцатипятилетия, например, он арендовал для своих друзей яхту, которая, несмотря на свои огромные размеры, с трудом вмещала всех желающих повеселиться за его счёт. Тусовались у берегов Франции и Италии. Алкоголь дешевле, чем по тысяче евро за бутылку, компания не употребляла. «Живём один раз!» – кричала возбужденная молодёжь. Александр проживает в центре Москвы, столице страны, на патриотических чувствах к которой он и собирается строить свою политическую карьеру. Ходят слухи, что недавно он женился на некой Александре Прониной. Официальной громкой свадьбы у них не было. Поговаривают, что сын не осмелился пойти наперекор своему родителю, не выразившему особого восторга от единения с девушкой неподходящего добродетельной семье статуса. Получить комментарии на эту тему от виновников события нам не удалось…

Саше стоило усилий сохранить равнодушное выражение лица. Не хватало еще, чтобы водитель видел, как ей плохо… Она отвернулась к окну и постаралась взять себя в руки.

В салоне заиграла музыка. Проигрыш какой-то известной песни… «Ну а то, что ты смог убить любовь, ничего, обычные дела…» – обозначила себя певица Валерия. Ну вот, профессиональный подбор музыки. Лучше было просто не найти…

Водитель бросил осторожный взгляд в зеркальце заднего вида и снова крутанул ручку радио.

Эту композицию она узнала мгновенно – Walking in my shoes.

Да вы бы сломались под тяжестью

гнета, который я взвалил себе на плечи,

Если бы оказались на моем месте,

Если бы оказались на моем месте…

Ударник долбил по барабанам, словно судьба по больной, обтянутой кожей голове. Любимая группа ее мужа и любимая песня. Она не любила ни ту ни другую. Этого водитель знать, конечно, не мог. Под эту композицию муж становился невменяемым как обкуренный учащийся автомеханического колледжа. Он поднимал руки, отщелкивая пальцами ритм, покачивал бедрами, закрывал глаза, мотал головой из стороны в сторону.

Точно так же он мотал головой над Сашей, подписывающей последние приглашения на свадьбу. «Свадьбы не будет, милая. Мы не можем. Я все отменил…» – сказал он тогда.

И свадьбы не было…

Почти все приглашения были уже разосланы. Свадебное платье лежало дома у Александра в огромной коробке. Они долго выбирали место и наконец решили все же отправиться на замечательный остров, где они были, когда начали жить вместе. На маленький остров в Тихом океане, один из сотни на Мальдивах. Он снял весь остров под свадьбу и сотню приглашенных гостей, забронировал и выкупил все билеты, и даже меню было уже утверждено.

Они дружно занимались подготовкой к свадьбе, даже не ссорились… Только один раз. Из-за его наряда. Муж был совершенно непримиримым в вопросе соответствия галстука к костюму, рубашки к цвету глаз, носков к цвету рубашки и прочее и прочее. Носков особенно. Светло-серые были слишком светлыми, оттенка «мокрый асфальт» слишком мокрыми, фисташковые напоминали детский утренник с мороженым, розовые, по его выражению, «инициировали сомнения в твердости сексуальной ориентации будущего мужа»…

На подготовку ушло четыре месяца ежедневных совещаний. И за неделю до дня вылета он сказал:

– Свадьбы не будет, милая. Мы не можем. Я все отменил…

Немое удивление в Сашиных глазах заставило его выдавить из себя еще несколько фраз:

– Я считаю, что это просто бессмысленно. Жена отца тоже удивляется, зачем все эти безумные сборы, если мы уже женаты? Ну что ей возразить? Незачем… Мне кажется, она права…

Да. Они уже были женаты. Поженились в тот же день, когда он сделал ей предложение. Поехали в ЗАГС и зарегистрировали брак.

– А тебе интересно, что я считаю? – еле удерживаясь, чтобы не разреветься, спросила Саша.

– Здесь считаю я. Извини… Так лучше.

Саша молча дособирала чемодан и ушла. Правда, совсем не с теми вещами, что предполагались еще полчаса назад.

Потом он стоял на коленях в ее коммунальной комнатухе, клялся в любви, плакал, размазывая по щекам крупные блестящие слезы, как ребенок. Кулаки только были совсем недетского размера.

Под дверью, утирая пьяные слезы, подслушивал Димон.

– Ну ты пойми, зачем нам нужен этот маскарад со свадьбой и шумихой в прессе, мы же так любим друг друга, малыш… – говорил муж.

«А вот подишь ты, бывает ведь она, любовь та», – думал за дверью Димон.

И конечно, она простила…

Звонок телефона прервал поток свадебных воспоминаний, мутных и запутанных, как фата, которой не было.

Водитель услужливо выкрутил ручку громкости до минимума.

– Да, я слушаю, – ответила Саша.

– Сашуля, привет! Как дела?

Это был Вовик, очередной «лучший» друг мужа. Вовик обожал розовые рубашки, обтягивающие его протеиновые бицепсы, всегда расстегивал три верхние пуговицы, чтобы была видна эпилированная грудь, и на вопрос «Чем занимаешься?» отвечал: «Делаю бабулек, детка».

– Привет, Вовик.

– Чем занимаешься?

– В пробке стою на Ленинградке.

– О! Круто! А мы тут праздник празднуем.

В трубке слышались громкие голоса, музыка и смех на два голоса – мужского нетрезвого и женского визгливого.

– Поздравляю! А что за праздник?

– Утверждение учредительных документов, – с трудом выговорил Вовик и заржал. Два длинных слова оказались слишком сложными для нетрезвого Вовикова языка. – А ты знаешь, зачем я звоню?

– Зачем?

– Соскучился! – шепотом сообщил он.

– Это ты кому там втираешь? – послышался в трубке голос мужа.

– Я с твоей женой разговариваю. Говорю ей, что ты по ней соскучился! Я же твой друг! Кто ж ей еще скажет правду? Голую!

– Ты настоящий друг! – Голос мужа стал явственнее. Вероятно, он повис на настоящем друге в непосредственной близости от микрофона.

– В общем, ты уже поняла, Сашуль, – через минуту договорил Вовик. – Твой благоверный рядом и совсем распоясался. Хулиганит, домогается рядовых членов партии, занимается уклонизмом. Левым. Приезжай давай, мы у Бори сидим.

– Поехали на Арбат, – сказала Саша водителю.

Глава 8

– Вы к кому? – Квадратный охранник в холле Бориного дома привстал со своего места, готовый с лаем броситься на непрошеную гостью.

Саша посмотрела на него с сочувствием. Сколько раз ей нужно пройти туда-обратно, чтобы этот бдительный человек ее уже наконец запомнил?

– В двадцать восьмую квартиру. К Борису. Я Александра.

Охранник уставился на нее пустыми глазами, в его служебной голове происходила перезагрузка.

– Проходите.

Дверь двадцать восьмой квартиры открыл черный силуэт с бокалом в клубах мерцающего дыма и оглушающего рэпа.

Казалось, здесь курили и читали рэп все, включая Жору из песни «Про Жору» группы «Ноггано» – еще одной любимой группы мужа. Саша не смогла бы сказать, какое из двух мужниных музыкальных пристрастий она ненавидела больше, иностранное или отечественное? Уж если культурная программа вечера дошла до «Жоры», значит, праздник в разгаре…

– Входи, мать! – прокричал силуэт. – Молочка принесла?

Силуэт принадлежал Петюне – другу то ли Давида, то ли Бориса, без которого пьянка никогда не обходилась. Он шестерил на побегушках, был проворен, услужлив, незаметен, почти не пьянел, за что и вливал в себя шампанское «Кристалл» сколько в него влезало. Влезало в него немало, впрочем, Петюнину вместимость в литрах никто не подсчитывал.

– Давно вы тут отдыхаете?! – крикнула Саша и закашлялась. Горло сдавило от дыма.

– Со вчера. На, глотни. – Он протянул ей бокал. – Щас привыкнешь.

Пусть ты в погонах, или твой папа

что-то решает,

Уедешь далеко, никто не откопает… —

неразборчиво доносилось пение любимой группы.

Она кинула пальто на кучу чьей-то одежды и прошла в гостиную – огромную комнату в дыму и шуме, в которых лишь угадывались очертания людей и мебели.

Кто-то тронул ее за плечо и сказал в самое ухо:

– Привет труженикам пресс-конференций. Ты шикарно смотрелась сегодня в этом платье. Сколько стоит?

Она сразу узнала Давида. По запаху и вопросу. Его жесткие кудри щекотнули щеку и шею. Он был уже изрядно навеселе.

– Дорогое. Я тоже тебя видела. Как ты к блондинке дорогу налаживал. Здесь-то ты как оказался? Такие пробки…

– Я на «харлее». Мотик пробок не боится.

– А девушка?

– Эта платиновая? Домой отправил «Камасутру» перечитывать. Я не сажаю на своего мальчика гламурных дур. Боюсь ГИБДД заругает, – засмеялся он.

– Александр где? – спросила Саша.

– Где-то тут был. Вообще я не знаю, зачем ты приехала. Отдыхает человек. Зачем его дергать? Расслабься лучше. Выпей чего-нибудь…

«Тебя забыла спросить», – подумала Саша.

Долбаный насос! Жора, где ты был?

Где, где ходил, гулял, курил? —

объяснял голос из колонки, размером с самого рэпера Жору.

Саша внимательно, насколько позволяло почти полное отсутствие света и дым, оглядела сидящих и танцующих. Прямо перед ней хозяин квартиры Борис – рыхлый блондин в стильно мятом костюме сжимал модельного вида девушку на голову выше. Она двигалась в танце, закрыв глаза, а он держал ее, уткнувшись носом ей в грудь. Вовик, приветственно помахавший Саше рукой, тоже колыхался под музыку с моделью, кажется, ничем не отличавшейся от Бориной. Как они их не путают? Откуда вообще столько народу? Какие-то непонятные люди, какие-то полуголые девушки… Она половину никогда раньше не видела, остальных видела, но не знала, как зовут, кто они и зачем здесь. Александра среди них, кажется, не было.

– Сашулька! Радость моя! Ну наконец хоть одна светлая голова в этом бардаке появилась! Как я рада тебя видеть, дорогая! – Лиза Саволайнен, неординарная личность со сложным этническим происхождением и просто классная девчонка, улыбалась Саше искренне и тепло.

– Привет. Я тоже ужасно рада тебя видеть! – обрадовалась Саша. – Хоть есть с кем перекинуться парой литературных слов, количество мата в моей отдельно взятой голове уже зашкалило.

Они поцеловались, и Лиза сказала, смеясь:

– Ну да… Когда твоя собака понимает команды «блин» и «иди на фиг» вместо «фу» и «на место», начинаешь сомневаться в верности своей воспитательной концепции.

Лиза Саволайнен была одной из немногих подруг мужа, с которой у Саши сразу сложились искренние отношения. Ее внешность балансировала на грани между красотой и, мягко говоря, «необычностью». Фамилия, пшеничного цвета волосы и рассудительность ей достались от отца-финна, увесистый нос, живые карие глаза, взрывной темперамент и язвительность от матери-еврейки.

Лиза занималась всем подряд, имеющим отношение к творчеству, – писала стихи и картины, мастерила из подручных материалов всё, что приходило в ее креативную голову: из старых плакатов – совокупляющихся гномов, из бутылочных пробок – портреты вождей мировой революции. Еще она пела, устраивала фестивали, митинги «за» и «против» и всегда появлялась там, где собиралась компания больше трех человек. «Я за любой кипеж, кроме голодовки», – утверждала она.

Любая компания – живой организм. Люди задерживаются в ней, если становятся жизненно необходимыми, как органы в этом организме. Александр всегда был головой, мозгом компании, Борис – телом, в его квартире чаще всего собирались, Давид – языком и руками – подлизывал и поддерживал «голову», Петька – продуктом жизнедеятельности организма, а Лиза – шилом в заднице. Без него тоже скучно…

Мимо подруг проплыл Боря на своей длинномерной модели. Они целовались, вернее, Боря шуровал языком у нее во рту, а она рот просто держала открытым, терпя там Борино временное присутствие. Это был даже не поцелуй, а акт взаимного гостеприимства…

– Нет, ну я прусь просто с наших малышей, – проводив пару глазами и хлебнув из бокала, проговорила Лиза. Малышами или колобками она называла всех мужчин в возрасте от семнадцати до семидесяти лет без исключения. – И потом он будет бить себя кулаком в грудь, утверждая, что не осталось честных девушек, все продажные.

Саша улыбнулась. Лизино боевое настроение подчеркивалось горящими глазами и кажущимся огромным при этом освещении носом. Она напоминала Жанну д’Арк без коня, в шлеме из белых волос и открытом платье.

– Мне тут один колобок выдал. Сидим с ним в кафешке, он нудит: жениться не на ком, все корыстолюбивые, все расчетливые, только о бабках и думают, бла-бла. Принесли счет, я заплатила за себя. Он заявил, что я слишком гордая и неженственная, могу катиться, куда хочу. Представляешь, разгул неадеквата какой в стране? Слушай, Саш, это не мое дело, конечно, но ты знаешь, что твой благоверный здесь со вчерашнего дня зависает?

– Знаю, – соврала Саша. – Только я чего-то его не вижу.

– Я видела, как Анжела заходила в ванную. Может, он там?

– Анжела? Кто это? И почему он должен быть в ванной?

– Девица новая. Давид привел. Причем такая дама, конкретная. Пятый размер, ресницы наклеенные до рогов, губищи в полморды, все дела.

– Понятно…

– Ты только не дергайся, Саш! Не стоят они того. Ни один. А твой всегда такой был, я же тебе говорила…

Последнюю Лизину фразу Саша уже не услышала. Она поставила свой бокал на столик и быстро направилась в ванную. В этой арбатской квартире, которую Борис когда-то переделал из нескольких коммуналок, можно было без карты заблудиться. Особенно, в темноте и уже не слишком трезвом состоянии.

Туалетных комнат здесь было три, одна из них с джакузи и небольшой спальней рядом. В ванную можно было попасть только через спальню, находящуюся в конце длинного зеркального коридора с парой хрустальных светильников в начале и в конце.

Саша остановилась у зеркала. Ну да… она, пожалуй, слишком худая, и груди совсем почти нет. Круги темные под глазами. И платье, кажется, немного висит на бёдрах. Неужели она еще похудела? Саша посмотрела повнимательнее, оценивая себя со стороны, словно постороннюю, незнакомую девушку, и сразу заметила погрешности.

Она выпрямилась, поправила волосы, слегка облизала губы, улыбнулась своему отражению: «Ничего, прорвемся!» – и пошла к двери спальни. На пороге остановилась и прислушалась. Тихо. Слышно только музыку, голоса из гостиной и ее собственное сбивчивое дыхание. Она уже хотела осторожно войти, как услышала голос мужа:

– Ну вот… представляешь мой график жизни. Всё расписано, как у дрессированного хорька.

В ответ раздалось негромкое женское хихиканье:

– Бедный… И что? Пожалеть тебя некому?

– Совершенно некому. Все чего-то только хотят от меня. Ну почему, я всем чего-то должен! Задолбался долги отдавать…

– Бедненький… – повторила женщина, видимо, не обладавшая вообще никаким словарным запасом.

Слушать, что будет дальше, Саша не стала. Она толкнула дверь и вошла. В темной спальне никого не было. Но в проеме двери, ведущей в ванную, перед ней предстала картина: на краю джакузи, вытянув ноги в оранжевых носках, сидел ее муж с бутылкой в руке. Галстук был развязан и сдвинут набок, как шарф, рубашка расстегнута, волосы всклокочены. Рядом примостилась девица, точно соответствующая описанию Лизы: огромные грудь, ресницы, размазанные по лицу губы. Добавились только пергидрольные локоны, короткая юбка, колготки в сеточку и шпильки. Живой протест самому понятию вкуса.

Увидев Сашу, муж уставился на нее мутным, остановившимся взглядом.

– Чего пришла?

– Спросить.

– Ну?

– Долбаный насос! Жора, где ты был?

В тусклых глазах мужа как будто что-то бултыхнулось.

– Анжела, это Саша, моя жена. Саша, это Анжела.

– Очень приятно, – выдавила Анжела.

Саша молча смотрела на мужа.

– Что ты смотришь на меня, как Запашный на тигра? – заплетающимся языком проговорил он. – Видишь, сидим, разговариваем. Ничего такого не делаем. Я могу со своими друзьями отдохнуть? Или уже нет?

– Можешь…

Саша повернулась и вышла, оказавшись снова в зеркальном коридоре. Улыбаться своему отражению не хотелось. Музыка и смех из гостиной нарастали как снежный ком. В конце зеркального туннеля появился свет: из туалета в противоположном его конце, качаясь и подтягивая колготки, вышла «модель».

«Делать здесь больше нечего», – подумала Саша.

Глава 9

Диванчик в прихожей еле держал гору из верхней одежды на своих кривых ножках. Сашино пальто оказалось погребенным в этой куче. Она стала искать его, вытаскивая то чей-то рукав, то воротник, то какие-то длинные части, напоминающие рейтузы. Чьи-то нежные руки обняли ее сзади за талию. Она обернулась и увидела Лизу.

– Саш, что у тебя с лицом? Ну-ка посмотри на меня!

Саша посмотрела. Лицо, видимо, радости не излучало.

– Ты чего, мать? Впервые обнаружила, что мужик – это животное? Из отряда членистоногих козлообразных?

– Лиз, не надо…

– Что не надо? Первобытные жи-вот-ные! – по слогам повторила Лиза. – Мозг у них выключается кнопкой, расположенной в паху, в основании члена. Никогда не видела? Маленькая такая, она легко прощупывается при пальпации. Член встает, давит на кнопку, мозги отключаются. Механизм элементарный, типа рычага, сбоев не дает. Нет, ну когда член уже не встает, мозгам, понятное дело, приходится работать без выходных. Вот тогда и начинается – диссертации, ассимиляции, аккредитации, революции и резолюции без поллюции, кажется, я пьяная уже, что-то у меня не тот ряд получился.

– Всех-то не надо под одну гребенку…

– Не надо, конечно! Есть хорошие. Я тут как-то из одного клуба вышла часа в четыре утра. Ну, ты знаешь. Цивильное место, Красная площадь, самый центр столицы нашей родины, мать ее. Шагаю красивая, на шпильках, в шикарном платье с голой спиной, шубка накинута на плечи, мне же только площадь пересечь, чтобы на другой стороне такси взять. За руль не села в таком отдохнувшем виде, как законопослушная гражданка. Спустилась в переход. Утро туманное, утро седое, ни одной рожи вокруг, ну рановато для туристов, сама понимаешь. Иду, думаю – как хорошо! Наконец и в нашу тундру цивилизация подгребла. Вышла приличная девушка в хорошей одежде из модного клуба, утро красит нежным светом стены древнего Кремля, щас, думаю, мотор возьму, и домой, спатеньки в теплую кроватку. И что ты думаешь? Чувствую, кто-то по голове так сзади – тюк. Больно. Я обернулась и глазом не успела моргнуть, как оказалась лежащей на своей собственной шубе с раздвинутыми ногами под каким-то хреном в телогрейке. То ли охранник, то ли бомж, не стала интересоваться биографией. Глаза закрыла, чтобы не видеть его рожу и расслабилась, как учили. У нас же все девочки знают, как «Отче наш», – расслабься и получи удовольствие. Удовольствие прямо скажем сомнительное, но зато жива осталась. Платье порвал, урод. Он и денег-то таких не видел никогда, сколько оно стоило. Это я к тому, что хороший мужчина попался, положительный – не ограбил, не избил. Ну, оскорбил женщину, положил, спустил свою хрень вонючую, и всё. Повезло мне. Пролечилась, и опять как новенькая. Хоть сейчас на баррикады.

– Я очень сочувствую тебе, Лиз. Это ужасно, что с тобой это случилось…

– Ты думаешь, это первый раз, что ли? Нет, ну возле Красной площади – первый. Называется – изнасилование с особым политическим цинизмом. А так – обычное дело. Пока трезвые – все друзья, приятели, речи говорят о любви, о дружбе, о верности. Как только градус в мошонку упал – всё, прощается сапиенс с хомо. И я прекрасно понимаю, почему это со мной с завидной регулярностью происходит. Потому что говорю складно, одеваюсь вызывающе, фигурой господь не обидел. Ходячая провокация, а не Лиза Саволайнен. Сама виновата. Написано же в зоопарках: животных не дразнить!

– А я и не дразню. Просто ухожу. По-английски.

– Это кто это тут уходит? – рядом возник Вовик в коронной розовой рубашке с тремя расстегнутыми пуговицами. На уголке эпилированной груди, как на сцене, плясали отблески праздника. – Ты чего, Сашуль? Щас самое интересное должно быть! Твой муж будет петь караоке. Ты как верная жена должна подпевать!

«Анжела подпоет», – мысленно ответила Саша.

– Давай-давай, пойдем, на посошок чего-нибудь скажем, – потянула ее Лиза. – Тем более уйти по-английски уже не получится. – Лиза что-то поискала глазами и, не найдя, взяла под руку Вовика. – Вовик, тебя можно использовать как мужчину?

– Тебе, Лизавета, можно всё! – изобразив галантность, уронил голову на грудь Вовик.

– Тогда метнись-ка, притащи мне пульт от этого прибора!

– И это всё? – разочарованно переспросил парень.

– Нет, это только первое задание.

Получив пульт, Лиза выключила музыку и громко заявила:

– Господа и дамы! Судари и сударыни! Модели и инженеры их туш! А кто-нибудь ваще помнит, по какому поводу мы тут пьянствуем? Уверена, что нет! И это прекрасно! Светлая голова, чистая совесть и здоровая печень – залог стабильности! Однако ж с целью придания некой концептуальности нашему безобразию я намерена сказать тост! Попрошу всех найти свои бокалы и по возможности поднять!

Народ, обалдев от неожиданности, расселся кто где. Модели, сидящие на коленях своих ухажеров, повернули одинаковые лица к выступающей Лизе. Стало так непривычно тихо, что было слышно журчание фонтана в простенке между двумя огромными окнами гостиной, задрапированными плотными бордовыми шторами.

– Итак тост! Короткий! – Лиза горько улыбнулась. – Предчувствую, женская половина компании меня поймёт с полуслова! – в унисон с журчанием сказала Лиза. – Его, наверное, следует произносить с армянским акцентом, но поскольку в моем генеалогическом древе армянских ветвей не обнаружилось, я воспользуюсь южным диалектом финского. Боюсь обмануть ваши ожидания. Однако всё просто, дорогие мои. Представьте же прекрасную яблоню. А женщины как яблоки. Самые вкусные наливные висят на самой макушке дерева и наслаждаются прямыми лучами солнца. Многие мужчины не хотят лезть на дерево за вкусными яблоками, потому что боятся упасть и убиться. Вместо этого они собирают падалицу, которая не так хороша, но зато доступна. Поэтому яблоки на макушке думают, что с ними что-то не так, хотя на самом деле они великолепны. Им просто нужно дождаться человека, который не побоится залезть на верхушку дерева. Так выпьем же за то… – Лиза выдержала паузу, – чтобы женщины научились ждать и знали себе цену! Да будет достоинство женщины отмечено свыше и вознаграждено!

Девушки зааплодировали и закричали: «О!»

Лиза раскланялась.

– Кстати, о женском достоинстве. Между прочим, Лизавета в чём-то права, – выступил из темноты Давид.

Он сидел в кресле, широко расставив ноги, и крутил в пальцах пустой бокал. Стекло бокала отбрасывало огоньки, и они перескакивали по диагонали на его светлый джемпер, джинсы и затухали на сидящих рядом людях. Новые огоньки бежали по той же траектории. Иссиня-черные, распущенные по плечам кудри Давида, его смуглое лицо и блестящие глаза в купе с журчанием фонтана дополняли картину «Сбор аборигенов у священного ручья в полнолунье».

– Абсолютно известный факт, – тоном знатока продолжил Давид. – Если женщины не имеют достоинства, то грешат они гораздо больше. Не в смысле количества, а в смысле тяжести греха. Уж если женщина пустилась во все тяжкие, она не остановится. Ее грехи всегда весомее и за всю жизнь их наберется не на один адский котёл. Мужчина переспал со случайной знакомой и забыл ее. Все мужики изменяют. Это не грех, а так, удовлетворение минутной похоти. Женщина же может долго, сознательно вести тайные игры с несколькими мужчинами, клянясь каждому в чувствах! Женщина вообще подлое и продажное существо. И не надо кидаться душить меня лифчиками. Я не обвиняю, я констатирую факт и даже где-то их понимаю. Иначе им не выжить. Женская доля незавидная…

Саша смотрела на разговорившегося друга мужа с удивлением. Обычно он помалкивал в его присутствии. Да, он был женоненавистником и всем женщинам предпочитал свою Анджелину Джоли – маленькую уродливую собачку трудно выговариваемой очень дорогой породы, которую назвал в честь актрисы. Хотя был ли этот факт честью для Джоли-актрисы – вопрос спорный…

– Это твоя Анджелина разоткровенничалась после порции «Педигри» по поводу грехов? – съязвила Лиза.

– Я не кормлю свою девочку таким дерьмом.

– Ну-ну, так и что там с несчастной женской долей?

– Доля жалкая. Жизнь большинства женщин укладывается в формулу четырех «бац», как я это называю. Каждая девушка мечтает о прекрасном принце с самого детства. Бац! в двадцать три – двадцать семь у неё ребенок от какого-то козла, бац! ей тридцать два, ребенок уже в школе, а этого козла и след простыл. Бац! – и ей сорок. И хоть она, может, и встала на ноги, да уже и шмотки не так сидят, бока свисают и туфли жмут, и никому больше не нужна. Бац! В сорок пять из неё сосет деньги очередной подонок, а еще через десять лет она стоит с сумками и бабками у подъезда и обсуждает молодежь. И жалеет о том, что не просила денег у мужчин, а строила из себя непродажную. И настоящую фирменную сумку, а не подделку смогла купить сама себе только в сорок пять, а пальто кашемировое в пятьдесят. Все искала любовь, которая и была-то у неё всего два года за всю её горемычную жизнь. Но вот вопрос, который напрашивается сам собой: а нет ли в этом высшей справедливости? Не заслужили ли это все женщины своим потребительским отношением к нам, мужчинам? И ответ тоже на поверхности: заслужили. Что отличает человека от животного, спрошу я у вас? И вы мне ответите: умение любить. Только человек способен испытывать это чувство, вдохновляться, писать картины, музыку, гениальные стихи. И замечу, что под человеком имеется в виду мужчина. Только мужчина! Я было засомневался и решил исследовать этот вопрос. Общаясь с представительницами прекрасного пола, я не смог не поддаться искушению покопаться в их психологии. Женская логика манила меня новыми темами для хохм. Но обнаружил я гораздо большее и совсем не смешное. Известно, что в силу исторических причин мужчина ухаживает за женщиной, тем самым выказывая свое чувство к ней. Но бывает, что и женщина любит мужчину, с ума по нему сходит, ревнует, а он, козел, пускается в загул. Она бьет себя кулаком в грудь – «я тебя люблю», а предмет обожания становится все холоднее. И если вы посмотрите в его глаза, то найдете там разочарование и испуг. Вот тут-то я и сделал печальный вывод и ответственно заявляю: женщины не умеют любить. Мужчина ухаживает за женщиной – это всеми признается как норма. Но кто-нибудь видел, чтобы женщина уделяла такое же внимание мужчине? Истинно любящий готов на всё, чтобы доказать свою любовь, но истинно любящая не может придумать в ответ ничего, кроме как «ну давай, сегодня можно». Женщина борется за свои права, лезет в шахту, служит в танковых войсках, работает министром. Все-то она умеет. Но любить – нет! Почему на асфальте под балконом написано большими буквами: «Маша, я тебя люблю», – но никогда «Ваня, я тебя тоже». Потому что любить – удел мужчины. Традиция завоевания женщины от прыганья на задних лапах вокруг ее пещеры до названия ее именем звезд испортила женщину, сделала ее капризной. Я пытался вспомнить времена, когда женщины что-то могли. И не вспомнил. Кто-то вспомнит жен декабристов. Но это время расцвета Великой Эмансипации и дело было политическое, так что пример не удачен. Все остальные примеры из области литературы: Ромео и Джульетта, Тристан и Изольда. Более того, все образы идеальной женщины созданы авторами-мужчинами. Женщины в литературе разные: роковые, стервы, нежные, робкие, но все любящие, потому что мужчины вкладывают в своих героинь свои чувства. Возникает вопрос: а может ли вообще реальная женщина любить с точки зрения устройства ее духовной сферы? Начинаем рассуждать: любовь – это творчество, способность чувствовать. Стало быть, логично, что чем больше человек творчески одарен, тем сильнее он способен испытывать и выражать это чувство. И что же мы имеем? Кто мне назовет женщин-поэтесс с мировым именем? Ахматова и Цветаева? Многие считают лирику этих поэтесс скорее мужской, особенно у Ахматовой. Давайте припомним парочку женщин-художниц. Великих, а не тех, кто цепляет мужские гениталии на крест с криком «Искусство вечно!», да простит меня Елизавета Саволайнен. Единственный женский пример Фриды Каллос на миллионы мужских выглядит неубедительно. В общем, их мало. Что это как не блеклость видения мира? Бывают ли женщины композиторы? После длительного обдумывания вспоминают Пахмутову. Хороший пример, но по сравнению с музой Бетховена – туфта. Итак, что получается? Женщины бесчувственны. Они скудны в выражении своих чувств, уверены, что одного их пассивного присутствия достаточно, чтобы мужчина сходил от них с ума. И только если воспринимать женщину, как воспринимаю ее я, то есть как товар, а не как человека, всё встает на свои места. Моложе, сиськи стоят, значит, дороже должна быть. Вот и вся правда, – закончил свой спич Давид, и его хрустальный бокал послал по диагонали последнюю партию цветных огоньков.

Все молчали. Кто-то от услышанного, кто-то от длины и заумности прозвучавшей речи, усваиваемой нетрезвыми мозгами не иначе как частями и с глубокомыслием на лице…

– Нет, ну так-то это, наверное, слишком, но все же факты… не поспоришь… – путано высказался Борис, придавленный моделью, которая как ни в чем не бывало посасывала коктейль.

Лиза шагнула на середину и подняла руку:

– Господа! Я снова прошу слова: у нас же равноправие, не так ли? Распинаться на тему «Сами вы козлы бесчувственные» мне, право, скучно. Хотя примеров исторических и литературных найдется предостаточно. Я посвящаю алаверды всему миру. Миру, который придумали мужчины и которым они же правят! Мужчины, вы строите систему, вы достигаете больших успехов, ваш мир красив и роскошен. Власть – какая прекрасная иллюзия всемогущества, сладчайший из соблазнов. Но я, как истинная нонконформистка, все-таки скажу: ваши игры хрупки и мимолетны. Мир – игрушка, жизнь – игра, всё лажа, кроме ядерной бомбы. Ну, давай, долбани! Чем ты будешь владеть, когда все сдохнут?! Вы строите новый мир, чтобы массы верили в вас, и сами вы верите, что этими массами правите. Люби Родину, мать твою! Правильно, народу – пахать и верить, а вам – блага. Вы покупаете машинки, домики, живых кукол и прочие товары. Да, всё товар! Искусство – тоже товар. Сильные мира сего и мусор человеческих ресурсов – тоже товар. Вы привыкли, что вокруг вас марионетки, что бабы клюют на бабки и вы хозяева этой жизни. Ан нет! Это глюк. Мир сильнее вас, и вы сдохнете в луже собственной мочи так же, как подзаборная дрянь. Ладно, пока вы – миродержцы. А если массы взбулькнут и перевернут ваши машинки с охранниками, что вы будете делать? Да, сегодня ты крутой, весь мир для тебя, и ты не сомневаешься, что на каждой вагине ценник. А я завтра встала из твоей постели, спустилась в переход на Манежке и совокупилась там с самым жутким бомжом, а потом опять пришла к тебе! И ты не узнаешь о моем приключении, зато вы теперь равны! В моей власти уравнять бомжа и высокооплачиваемого топ-менеджера крутого инвестиционного фонда! Да простит меня Давид, его доблестный работник. Знаешь такое словечко «онто-тео-телео-фоно-фалло-лого-центризм», нет? Читай Дерриду. Ломай зубы о постструктуралистский хаос! Я баба. И у меня есть, что противопоставить твоей вере в незыблемость фаллического столпа, – это месячные, схватки и роды. Это беспощадность природы и времени, это изменчивость Хаоса, в конце концов. Ваши хрустальные замки стоят на зыбкой почве, а попытки верить – как держаться за воздух. Всё, что ты построишь, как бы ты ни верил в вечность плода рук своих, – всё можно разломать. Так и передайте папе! Культура вообще – это множество белых мертвых мужчин с комплексами. Иконостас. Отец, сын и дух, а мать должна быть исключительно девственной. И конечно же, требуется верить в то, что так надо. А какова роль женщины в вашем мужском мире? Самка для воспроизводства – раз, пустоголовая кукла с безвольно открытым силиконовым ртом – два, третий типаж пострашнее – конкурент. И здесь вы будете сражаться насмерть за свое право вешать ценники на вагины, навешивать ярлыки и править миром! Всё это продиктовано вашим чёртовым мужским шовинизмом! Отец, сын, дух… Во имя овса и супа и свиного уха! – Лиза залихватски опрокинула в себя содержимое бокала, словно из граненого стакана, и поставила его, громко стукнув им о стеклянный стол.

– Так что папе передать? – раздался вдруг голос Александра.

Все обернулись. Он стоял, опершись рукой о косяк двери, ведущей из коридора в гостиную, и смотрел на всех с блуждающей полуулыбкой. За его спиной белела Анжела.

– Привет, – сказала Лиза.

– От кого?

– От дяди маво.

– Анонимные приветы не доставляются. – Он поискал глазами Сашу и подошел к ней. – Саш, не сердись… Ну действительно ничего не было… Мы просто разговаривали…

– Я рада, что тебе есть, о чем поговорить с такой интеллектуальной девушкой. Я поеду домой. Не люблю ночевать не дома, ты же знаешь… А ты решай сам…

Он помог ей надеть пальто, посмотрел вслед грустными детскими глазами, занесенными многодневной метелью, и сказал:

– Пока…

Глава 10

Дома Саша встала под теплый душ. Макушку массировали тысячи иголочек-струй, и с головы вместе с водой потекли марширующие огни конференц-зала «Рэдиссон», гламурные читательницы с их грудастой предводительницей, московские пробки, куча народа в арбатской квартире, позолоченные краны джакузи, на краю которой сидел муж, вытянув длинные ноги в оранжевых носках… Жора, где ты был? Где-где: ходил, гулял, курил… Тяжелый день…

Она заснула мгновенно, словно выключилось сознание. В последнюю секунду перед выключением огромный черный прямоугольник плазмы на стене сделался овальным и расширился до размеров перехода. По этому переходу она идет на высоченных шпильках, стараясь не попасть концом каблука в щель между плитами. Но что-то отвлекает ее внимание, и каблук заклинивает в выбоине. Она знает, что действовать нужно очень аккуратно, если резко дернуть ногой, можно испортить туфлю. Обувь жалко. Она вынимает ногу из туфли и садится на корточки посмотреть, как можно вызволить ее из западни наименее травматично для каблука.

И вдруг тяжелая массивная тень валит ее на каменный пол. Перед глазами проскакивает длинный пустой тоннель перехода, почему-то зеркальный, и облупленный сводчатый потолок с двумя кривыми трещинами. Тупая боль в затылке, отвратительный запах перегара и гнилых зубов.

Ее насилуют.

Она не видит лица, лишь чувствует сухое, болезненное проникновение и то, что лежать на каменном полу ужасно неудобно. Она пытается рассмотреть насильника, но серое расплывчатое пятно ни с кем не идентифицируется, как среднестатистический гражданин. С трещинами над головой он похож на ее оленя из детства, который вырос, превратившись в монстра, и теперь мстит своей хозяйке. За что?…

Все это продолжается довольно долго и однообразно.

В какой-то момент она даже отвлеченно думает, как надо переделать вступительную речь мужа перед поездкой в Красноярский край. Все-таки в каждом регионе своя специфика и в такой огромной и различной по менталитету стране, как Россия, неправильно обходиться одним и тем же набором слов.

С мыслей о работе ее сбивают новые ощущения «там». Серая голова переместилась вниз и, кажется, занялась кунилингусом. Сашу одновременно охватывает возбуждение и возмущение. Как это безликое ничтожество может доставить такое же удовольствие, как и единственный мужчина в ее жизни! Она решается взглянуть еще раз на насильника и не верит своим глазам.

Того уже нет, на его месте тот самый мужчина, единственный, который мог наполнять ее таким блаженством… Муж… Саша… Его волнистые русые волосы, плечи, кожа, его привычка крепко держать ее за бедра. Она хочет спросить: «Милый, ты? Почему здесь?» Но всё плывет перед глазами от неги, и она снова опускается на пол, который больше не холодный и не твердый. Ее тело сотрясают конвульсии оргазма. Не открывая глаз, она тянется вперед, чтобы обнять, притянуть его к себе, но руки трогают мягкую пустоту.

– Милый, как хорошо… – произносит она и открывает глаза.

Ком из пухлого одеяла лежит на ее животе, перед глазами темнеет черный прямоугольник плазмы, а над головой – идеальный потолок без единой трещины…

Новое утро. «Доброе…»

С остатком напряжения в мышцах, она садится на кровати, долго откашливается и смотрит на часы. Девять. Надо звонить в Красноярский край Петру, там уже давно рабочий день. В ежедневнике значатся на сегодня еще несколько дел, требующих срочного решения.

Сейчас быстро в душ, кофе, и за работу…

Сделав за утро все необходимые звонки, Саша снова направилась к Боре на квартиру, не сомневаясь, что там она застанет всех вчерашних участников в том же виде. Как раз к обеду они должны были очухаться.

Вопрос квадратного охранника «Вы к кому?» почему-то поднял ей настроение. Она представила конструкцию его туловища в виде ящика с щелью и надписью над кнопкой: «Нажмите. Говорите». Или нет, там стоит фотоэлемент, реагирующий на пересечение определенной линии в холле дома и заставляющий резиновую голову со встроенным громкоговорителем задавать вопрос: «Вы к кому?» Или он продукт предприятия «Роснано» – экспериментальный подъездный «выккомульник» на мини-кристаллах…

– В двадцать восьмую квартиру. К Борису. Я Александра, – отчеканила Саша строго как всегда, чтобы не возникло сбоев в работе экспериментальной системы под серой униформой.

На этот раз дверь открыл Борис. Вид у него был изрядно помятый. Одутловатые щеки не переставая двигались, он что-то жевал, красные глаза совсем заплыли.

– Привет. Заходи, – сказал он и отработанным жестом помог ей снять пальто.

– Хорошее у тебя лицо, – улыбнулась Саша.

– А кому щас легко, – не прекращая жевать, согласился хозяин.

Народу в гостиной заметно поубавилось. Модели то ли ушли, то ли еще спали. Лизы тоже не было. Мутный серый свет наполнял комнату, как застоявшаяся вода огромный аквариум.

Крупные рыбы мужского пола вяло кормились у стеклянного стола, заставленного едой и бутылками. Только Петюня проворно перебирал плавниками – подкладывал, подавал, убирал, выказывая явное почтение Александру, сидящему в глубоком кресле, словно в раковине. Слева от него, на диване, чернел кудрями Давид, справа розовел Вовик. Борис сел рядом с ним. Вокруг колыхались еще какие-то люди с замедленными движениями. Журчание фонтана усиливало смысл слов, произносимых Александром ровным и совершенно трезвым голосом:

– …Возьмем древнейший эпос о Гильгамеше. Юный Гильгамеш был властелином города Урука, одного из самых древних городов мира: по сравнению с ним древний Вавилон был новостройкой. Этот Гильгамеш делал в городе Уруке что хотел, совмещая в себе две власти: воинскую – у него была мощнейшая дружина – и жреческую. Он недвусмысленно дал понять жрецам города, что «все девочки – мои». Это не очень понравилось. Начались неприятности. Сначала маленькие, затем больше. И тогда его первым государственным мероприятием стало то, что он обнес город Урук стеной, более года заставляя население города трудиться над ее возведением. Зачем, спросите вы? А я отвечу – он сам ограничил минимальную сферу своей политической власти. И за стеной, в других городах, уже не все девочки были его. Гильгамеш был первым политиком, который сделал самый важный вывод о политической власти: нельзя восстанавливать всех против себя! И первым, кто понял, что политическая власть имеет два направления: одно – разбираться со своими дружинниками и со своими жрецами и совсем другое – разбираться с соседями…

На муже была другая рубашка, галстука не имелось вовсе, он сидел, закинув ногу на ногу, и держал в руках что-то съестное, откусанное. Русые волосы были зачесаны назад, а глаза воспалены. Он, наверное, почти не спал…

У Саши по-матерински сжалось сердце. Ей захотелось забрать своего умного мальчика из класса, где он вынужден выступать перед отстающими учениками, отвести его домой и уложить спать, погладив по голове. Но она сдержала порыв и лишь присела на свободное место рядом с парнем, кажется, Андреем и, кажется, адвокатом, лениво заворачивающим в лист салата ветчину.

– Так внутри забора девочки всё же мои? – заинтересованно спросил Давид.

– Теоретически – да, – ответил Александр серьезно. – Но сама идея политической власти, на мой взгляд, давно уже находится под вопросом «быть или не быть». Если «to call a spade a spade» – называй лопату лопатой, то есть называть вещи своими именами, как говорят англичане, то это было поражение, зафиксированное Горбачевым в серии договоров с Америкой. Эти семь событий показали, что идея политической власти как абсолюта не просто перестает работать, а уже начинает проблематизироваться.

– Еще одно длинное слово с утра, начальник! Добродел, ты издеваешься? И так башка опухла. – Вовик заерзал на диване, блеснув эпилированной грудью.

– Ты своей башкой жуй и глотай, – кивнул ему Александр.

– Что значит проблематизация власти, Саш? – спросил кто-то.

– Проблематизация – значит новое рассмотрение, которое ведет либо к новым альтернативам, либо к новым вариантам прежних альтернатив, либо к радикальной смене объекта.

– Переведи! – Вовик льстиво улыбнулся.

– Ну, смотрите. Возьмем спор мужа и жены, вульгарный, как вульгарна низовая политическая рефлексия. Жена говорит: «Знаешь, Вася, ты плохой муж». Муж отвечает: «Знаешь, Лена, ты плохая жена». Это не проблематизация, это перепалка. А когда Вася говорит: «Послушай, а может, это дело вообще никуда не годится? Сам брак!», – тогда понятия плохого мужа и плохой жены теряют свой смысл или становятся двусмысленными. Это пример не в порядке подрыва устоев брака, а пример того, как люди пытаются мыслить в других категориях, отчего тот же самый объект оказывается нерефлектируемым прежним образом, – это и есть проблематизация. Мы можем прекрасно жить с тем, что литература старомодна, что одежда старомодна. Но политическая власть не должна быть старомодна. Как только она становится старомодной, значит, она не просто существует, над ней уже думают, ее проблематизируют, тем самым она теряет свою мыслительную актуальность. Это ведь когда-то Гегель сказал, что всякая политическая власть имеет свою первую победу и терпит свое поражение в мышлении людей, а не на полях сражений. Вовик, ты жив?

– О! – простонал Вовик, вызвав смех.

– И что тогда? – спросил сидящий рядом с Сашей «кажется, Андрей».

– Тогда возникают альтернативы, – ответил муж, не взглянув на него и не заметив присутствия Саши.

– Какие, например?

– Какие? А что может явиться понятием, замещающим политическую власть? Политическое влияние. Так называемые несиловые способы, ибо силовые – это наследие прошлого. Есть способы экономические, они не самые сильные сейчас. Есть способы информационные, которые пока дают колоссальный эффект влияния, есть даже эстетические… Но при столкновении влияний появляется мышление, по типу совершенно иное, чем то, с которым мы имели дело, когда речь шла о власти.

– Ты имеешь в виду информационные способы, с помощью которых управляют обществом и народом в эпоху глобализма? – уточнил Борис.

– Я считаю, что мы лишь обманываем себя, вновь и вновь ссылаясь на абстрактные категории – народ, общество, все прогрессивное человечество, последний всплеск политического идиотизма – глобализм. Я уверен, что начинается постепенный возврат к приоритету индивида, который думает.

– А если он не думает? – спросил Борис.

– Думает тот, кто хочет думать. Тот, кто хочет думать больше, чем он хочет многие другие вещи. Да, Вовик?

Вовик поперхнулся, снова вызвав смех…

– Интересная мысль. Но ты никогда не был идеалистом, брат, – повернулся к Александру Давид.

– Неинтересную мысль вообще обсуждать не стоит. Обсуждать надо только интересную. Интересное – это то, что мне интересно. То есть то, что стимулирует мое мышление к следующему шагу или даже изменяет его направление. А что касаемо идеализма – я больше циник, чем идеалист. И прекрасно знаком с утверждением психолога Джеймса о том, что дефективными являются от восьмидесяти пяти до девяносто пяти процентов людей.

– А знаешь, я поддерживаю парня и со статистикой согласен. Думаю, так и есть. Особенно среди женщин. При том, что ребята производили свои замеры в Британской империи, не самой дефективной стране, – высказался Давид.

– Да ты экстремист, братишка. – Подавшись вперед из своей раковины, Александр хлопнул друга по коленке. – В конце концов, у каждого все-таки хватает мышления, худо-бедно, на то, чем он занимается. Хотя бывают и исключения.

– Ну, тогда времена были не те, другие критерии, – проговорил Давид.

– Не знаю более тупой фразы: «времена были не те». Это люди были не те. Времена – это функция от мышления, а не мышление функция от времени. Времени нет, мы есть! Мы другие – время другое.

Повисла уважительная пауза, которую следовало бы заполнить аплодисментами. Все перестали жевать и смотрели на Александра. Саша почувствовала общее настроение, состоявшее из восхищения, уважения и зависти. Зависти в общий коктейль добавлял Давид, а она, Саша, привносила свою нотку – гордость за мужа. За то, с какой легкостью, изяществом и блеском он мог привлечь внимание любой аудитории. Даже компании похмельных, плохо соображающих рыб мужского пола. Ведь в этом, как она считала, была и ее заслуга. Хотя бы чуть-чуть…

– Слушайте, народ, – сказал вдруг Александр. – Мне надоел этот пикник на обочине. Я хочу пожрать в нормальном ресторане как нормальный член. Партии.

Он выбрался из кресла и стал пробираться к выходу. Гости тоже начали вставать со своих мест.

– О, привет, – произнес он буднично, заметив жену. – Ты когда приехала?

– На перепалке Васи и Лены о пользе брака, – ответила Саша.

– Я спрашиваю не на чем, а когда, – пошутил муж и улыбнулся. Улыбка была дежурной, словно он по привычке флиртовал со старой знакомой.

– У нас самолет вечером. Красноярский край. Помнишь?

– Прекрасно помню! До вечера еще до хрена времени.

– Саш, надо ехать. Самолет в двадцать три пятнадцать, у тебя речь сырая. Там на истории и философии не выедешь. Нужно посмотреть документы.

– Кому нужно?

– Я думала, тебе.

– Вот именно! Мне! Мне, понимаешь? Можно, я сам буду решать, что мне нужно, а что нет?

Стоя близко от него, Саша чувствовала застоявшийся запах перегара. Его трезвые рассуждения, видимо, были следствием закалки и тренировки.

– Я сам приеду в аэропорт. В десять. Возьми документы. В самолете посмотрю. Ты с нами сейчас не пойдешь? – спросил он, подразумевая ее ответ.

– Нет.

– Ты не умеешь ладить с людьми.

– Ты зато умеешь…

Глава 11

По дороге в аэропорт Саша вносила последнюю правку в выступление мужа, просматривала документы в ноутбуке, делала необходимые звонки. Пробка за окнами машины слилась в одну нескончаемую гудящую массу с красными огнями по ходу движения и белыми против него. Но Саша ничего не замечала. Выехала она заранее, и работы было много.

Услужливый водитель Женя выключил музыку, чтобы не мешала. Их команда вылетела утренним рейсом, и от помощницы Ирины уже пришла эсэмэска, что они на месте, все в порядке, ждут только их с Александром Алексеевичем.

Телефон мужа не отвечал. Саша пыталась звонить несколько раз. Странно, что фразу «Зисис скрайбе из нот авэйлэбль нау. Плиз кол бэк лейте» никто не догадался положить на музыку, хотя бы на рэп. Готовая же песня о несчастной любви. «Ну, в конце концов, – думала Саша, – он обещал приехать и это его мечта – создать партию и победить на выборах». Всё, что от нее зависело, она сделала: речь готова, документы в порядке, программа пребывания подготовлена, все нужные встречи организованы».

В Домодедово Саша оказалась даже раньше, чем рассчитывала. В 21.35 она уже заняла место в одной из небольших кабинок, оборудованных компьютерами и настольными лампами с уютным желтым светом. Она вошла в Интернет, проверила почту, посмотрела новости, убив таким образом всего лишь десять минут.

Странный звук доносился из соседней кабинки. Похоже на шлепки и крики, сопровождаемые короткими фразами, кажется на французском языке. Саша отвлеклась от новостей и осторожно подвинулась к краю стола, чтобы заглянуть за перегородку, отделяющую одну кабинку от другой. Она увидела спину и затылок мужчины, сидящего за компьютером. Хороший костюм, стильная стрижка, худая кисть руки на мышке. Левая нога в дорогом ботинке отведена в сторону. На правой, надо думать, был точно такой же из крокодиловой кожи. Мужчина не отрываясь смотрел в монитор.

На экране шел захватывающий фильм: на столе в позе праздничной утки лежала обнаженная женщина с согнутыми в коленях ногами. Четверо голых мужиков совершали ритмичные движения в непосредственной близости от ее лица, промежности и рук. Вокруг находилось несколько нагих зрителей, азартно переживающих происходящее. Ритмичные мужчины напоминали поваров, которые пытались туго нашпиговать начинкой дичь, а зрители – фанатов команды мастеров. Фанаты что-то одобрительно выкрикивали, а сама дичь, когда ее рот ненадолго освобождался, страстно произносила по-французски: «Оui», – больше напоминая свинью, нежели птицу.

Собственно, никаких других действий в фильме не происходило, но мужчина следил за развитием сюжета, не шелохнувшись. Саша отметила про себя, что, несмотря на ее негативное отношение к такого рода искусству, играли актеры убедительно, даже те, кто на заднем плане выкрикивал: «Давай, давай, сделай ее…»

«Они жи-вот-ны-е, все, все без исключения, Лиза права, – подумала Саша. – Успешный мужчина в крокодиловых ботинках в ВИП-зале аэропорта смотрит жесткое порно, не смущаясь тем, что его могут застать за этим занятием, узнать, в конце концов. Смотрит с таким же интересом, как какой-нибудь обездоленный бомж в окно женской бани. Социальные различия в этой ситуации оказываются полностью стертыми. – Она перевела взгляд на аккуратный затылок и крепкие плечи мужчины. Нет, он никак не тянул ни на закомплексованного, ни на обделенного женским вниманием, ни тем более на маргинала… – Может, он ждет, что все кончится свадьбой?» – ухмыльнулась Саша и заставила себя отвлечься от неожиданной картины…

Было уже пятнадцать минут одиннадцатого. Она еще раз набрала номер мужа. У «зисис скрайбе» на этот раз со связью вроде было в порядке.

– Да, – услышала она голос Александра.

– Ты где?

– А ты где? – прозвучал странный вопрос.

– Я в аэропорту Домодедово смотрю передачу по кулинарии. Надеюсь, ты уже подъезжаешь?

– Нет. Не подъезжаю.

– Подползаешь?

– Смотрю, у тебя хорошее настроение. Но я плохо отношусь к самодеятельным шуткам. Я не поеду. Вы там справитесь и без меня. К тому же кто-то лихо проводит пресс-конференции, как я понял.

– Добродел, кончай свои увещевания, водка стынет! – В трубке послышался голос Давида и женский смех. Может, Анжелы?

– В общем, я все сказал. Ты же умная, придумай что-нибудь сама.

«Сама, сама, сама, сама…» – подтверждала трубка гудками.

Пригласили на посадку. Саша убрала телефон в сумочку и пошла к выходу, снова думая о муже. Почему ее не удивил его поступок? Когда она успела привыкнуть к его вранью, к необязательности, к его безответственности и рисовке перед друзьями, за которой лишь пустота безвольного человека? Он же был сильным, целеустремленным, надежным, верным, хорошим… Или ей так только казалось? Где грань между истинными качествами мужчины и качествами, которыми наделяет его любящая женщина?

Она стала вспоминать. Может, он впервые соврал, когда как-то вечером сказал, что едет на деловую встречу? Они собирались провести вечер вместе, но он извинился: «Милая, прости, мне очень жаль, но у меня сегодня очень важная встреча в шесть часов, ее никак нельзя отменить». И даже адрес назвал. Саша осталась дома. Ближе к вечеру позвонила Люська с сакраментальным вопросом: «Чё делаешь?» Саша ответила, что делать ей нечего, потому как муж внезапно уехал на деловую встречу. И они с Люськой решили «просто посидеть», чтобы вечер не пропал. Саша выбрала ресторан, который они с мужем любили, там было по-домашнему вкусно и не слишком пафосно.

В ресторане она увидела мужа. Верней, его увидела Люська.

– Где, ты говоришь, твой муж? – спросила она язвительно, разглядывая сквозь широкую арку молодого человека в соседнем зале.

Саша произнесла адрес, указанный мужем, и тут же посмотрела в ту же сторону. И тоже увидела его. Муж сидел со своими друзьями, никак не тянувшими на деловых партнеров. Абсолютно пьяный. Это было видно даже с такого расстояния. Конечно, она подошла и спросила:

– А как же деловая встреча?

– А я ее перенес, – ответил он.

– Почему?

– Сегодня друзья прилетели…

Она тогда не посчитала это ложью. Ну, ведь реально, друзья могли прилететь, и встречу пришлось отложить. Возможно же такое… Она верила ему…

А когда он объявил, что хочет идти учиться на MBA? Она поддержала его, ему действительно нужно высшее экономическое образование. Он же занимает такую ответственную должность! Да, пусть пока под папиным крылом, но он работает сам, многие бизнес-идеи принадлежат ему, конечно, это отличная идея – учиться на MBA!

Они готовились к дню сдачи экзаменов. Она заказала ему учебники, и он повсюду возил их с собой. «Как хорошо, что ты у меня есть, такая правильная, – говорил он тогда и нежно терся носом об ее щеку. – Чтоб я без тебя делал, малыш…»

В назначенный день он поехал сдавать экзамены, но… Вот это «но» случалось потом все чаще и чаще. Но по дороге позвонил Борис и сообщил, что у их общего друга сегодня день рожденья и все уже собрались, а без него, без Александра Главного, праздник не покатит. И он тут же, как потом выяснилось, развернулся и поехал к Боре. А этот экзамен принимают один день в шесть месяцев. Он не собирался его пропускать, он собирался только заехать и поздравить друга, но до экзамена так и не доехал. Поздно ночью, когда он вернулся домой, Саша бросилась к нему с вопросом:

– Ну, как ты сдал? Я за тебя весь день переживала! Ты поступил?

– Ты знаешь, сегодня экзамены отменили. Перенесли на осень… – сказал он с абсолютно честным лицом.

И она снова поверила. Ну, может же быть такое. Кто-то заболел, не смог, все же живые люди… На осень так на осень. Эта история и не всплыла бы, если бы не случайные пьяные откровения кого-то из друзей, бывших тогда на вечеринке: «А помнишь, как мы…»

Она сразу вспомнила еще один эпизод. Это была одна из их первых совместных поездок по стране после того, как партия была уже зарегистрирована и Саша стала пресс-секретарем. У них обоих были дела в разных частях города, и они договорились встретиться в аэропорту в десять часов. Самолет был в одиннадцать тридцать, – почти как сегодня. И вот с десяти часов она начала ему звонить. 10, 10.15, 10.20 – трубку он не брал.

Последний раз она набрала его в одиннадцать, когда уже сидела в самолете. Ответила домработница. Сказала, что он спит… Саша пулей выскочила из самолета, испугавшись, что мужу плохо, и помчалась домой.

Он и объяснил потом, что очень плохо себя чувствовал. Никак не мог не только приехать, но и даже предупредить… Она с трудом замяла конфликт с принимающей стороной, но в его ложь опять предпочла поверить. Выходит, это она, Саша, укутала собственного мужа в кокон из своей честности, своих принципов, не заглянув даже, какая гнилая и лживая личинка или начинка внутри.

А ведь его главный принцип – всякое отсутствие принципов. Отсюда и непоследовательность. Во всем. Если у него есть выбор – сделать дело или выпить с друзьями, – он выберет второе. Хотя… Чем не принцип? Удовольствие на первом плане, вопреки здравому смыслу. Или это просто безволие? Но безволие следствие слабоумия – так всегда считала Саша. А Александр умен, начитан, наделен прекрасной памятью, аналитическими и лидерскими способностями… Он не безвольное существо, вызывающее только сочувствие. Он интеллектуал и умница и в то же время маленький мальчик, который никак не повзрослеет. Богатый маленький мальчик. Как по-взрослому точно он находит людей, готовых служить ему, и как по-детски легко играет на их взрослых желаниях сделать карьеру, заработать деньги… Его команда старается изо всех сил. Помощница Ирина может расплакаться, если у нее не получается угодить Александру Алексеевичу, а уж Давид… Тот помчится среди ночи, если друг окажется вдруг… не в состоянии добраться до подушки самостоятельно. А он опять же по-детски верит в эту оплаченную искренность, дружбу и службу и слышать ничего не хочет о фальши… А любовь? Верит ли он в нее? И верил ли раньше? Что он сейчас думает об этом? На эти вопросы у Саши ответов не было.

Самолет, тяжело подрагивая крыльями на бетонных стыках, тронулся к взлетной полосе. Он неуклюже катился на своих маленьких шасси. Рожденный летать ездить не любит, и, только оторвавшись от земли, он вздохнул с облегчением всеми турбинами. Теперь самолет дома, в своей стихии, в воздухе…

Саша прильнула лбом к иллюминатору. Ночной город медленно превращался в светящуюся карту Москвы и Московской области. Сначала крупную, а затем все мельче и мельче, пока ее не занавесили плотные фиолетовые облака…

Глава 12

Когда самолет набрал высоту и земля осталась далеко внизу, Сашины переживания тоже съежились, спрятались за ночными облаками. Не так все плохо, решила она. Команда у них дружная, все организовано, прилетит на место, выступит, ответит на вопросы, встретится с людьми и без мужа. Ничего ужасного не произошло. В конце концов, все решения принимаются в Москве. А поездка в Красноярский край – всего лишь запланированное рабочее мероприятие. Они проведут его как положено. И всё будет хорошо…

Она откинулась на спинку кресла и взглянула на монитор на стене. Рекламные картинки сменяли одна другую. Можно было посмотреть фильм, но ей не хотелось занимать голову чужими приключениями. Она вспомнила остросюжетное кино в соседней кабинке ВИП-зала из жизни обнаженных «поваров» и их ненасытной «дичи» и подумала о сексе. О том, когда он был у нее в последний раз. Не во сне, а реальный, с мужчиной, с мужем. Когда последний – точно и не вспомнила, давно, очень давно. А вот первый…

Быстро сменяющиеся рекламные ролики на мониторе потянули за собой картины ее памяти. Она провалилась в них, как в фильм, где сразу после названия и перечня фамилий создателя фильма герой и героиня знакомятся на горнолыжном курорте, упав друг на друга…

Их отношения развивались, но не переходили грань. Время шло, а они лишь слегка дотрагивались друг до друга и только целовались. Без пошлости, нежно, едва касаясь языков друг друга.

Первой не выдержала Люська. Через три месяца Сашиного платонического романа она заорала во весь голос:

– Нет, ну убей меня, я не понимаю! Как можно общаться с мужчиной, испытывать какие-то чувства, приближаться друг к другу и – ничего! Как это вообще может быть?

– Это сложно объяснить, – попыталась оправдаться Саша. – Когда люди понимают, что каждый из них друг для друга является чем-то особенным, что такого с ним еще не было, и они оба это чувствуют и понимают, всё остальное уходит на второй план…

Люська похлопала ресницами и пожала плечами. Она могла бы взлететь от удивления, если бы не низкий потолок в ее квартире…

О сексе они действительно даже не говорили. Легкое возбуждение от поцелуев на прощание превращалось в теплое ожидание новой встречи. Сашу это нисколько не смущало, ей хватало их духовной близости. Правильнее сказать, близость была не их, а ее. Она сама проделала этот путь, приблизившись к нему максимально. Темой их нескончаемых разговоров был он, и только он. И Александр все больше раскрывался ей навстречу.

Он рассказывал ей обо всех своих проблемах, поверял свою боль. Говорил о детстве, в котором было много переживаний, о том, как ему было тяжело в большом и чужом городе, как он был травмирован невниманием отца, обо всем, что с ним происходило. Она по-прежнему почти ничего ему не рассказывала о себе, только слушала.

Так продолжалось до тех пор, пока Александр уже не мог жить без ее внимательных и любящих глаз. Желание близости проявлялось в виде нежности, внимания, потребности друг в друге. Просто ему каждый день нужно было видеть ее и разговаривать с ней.

А в ее голове постепенно собиралась картина из маленьких пазлов под названием «Мой мальчик». К началу следующей зимы картина была почти закончена.

В центре ее был молодой мужчина, не знавший, в чем ценность отношений между мужчиной и женщиной. Он встречался с девушками и всеми силами добивался от них любви. Но когда получал, ему становилось скучно. И дело здесь не в удовлетворении инстинкта охотника, а в том, что для него существовало одно понимание любви – любовь к себе. И очередное подтверждение того, что его любят, давало ему дополнительный стимул испытать это чувство. «Если меня кто-то любит, значит, я хороший мальчик», – доказывал он. Кому? Очень скоро Саша поняла кому…

Весь смысл жизни Александра, всё, что он делал, сводилось к одному – сказать своему отцу: «Папа, посмотри, я хороший мальчик, я не такой плохой, как ты думаешь…» И папа, похоже, благосклонно принимал эти жертвоприношения, словно каменный языческий бог, равнодушно взирающий на убитых во имя него молодых красавиц.

Женского внимания и любви у Александра было в избытке – благодаря богу и папе у него были и внешность и деньги, но в его глазах ребенка всегда жила тоска. От женщины ему нужно было только одно. Совсем не секс. Его цель – получить подтверждение, что для еще одной он центр Вселенной. Женщина как ступенька на пути к себе, а не объект, с которым идут равными шагами навстречу друг другу…

Тогда же на одной из вечеринок Саша познакомилась с Лизой. Они сразу нашли общий язык. Лизин «коктейль» из финской рассудительности и еврейского задора не мог оставить равнодушным. После обмена любезностями Лиза заявила, посмеиваясь:

– Ну наконец-то у подружки Добродела обезображенное интеллектом лицо!

– А до этого что было? – заинтересовалась Саша.

– До этого были модельки сплошные. Такой жуткий трабл запоминать их тупые мордашки! Только, блин, выучишь, что она Маша, а там уже Даша. Найди пять различий!

– А ты давно его знаешь?

– Кого? Принца твоего? Да хрен знает, сколько лет уже.

– Значит, моделей было столько же – хрен знает сколько?

– Ну почему обязательно столько же? Есть и другие числительные… Например, хренова туча, – хмыкнула Лиза. А потом рассказала историю…

С последней девушкой Александр встречался долго. Месяца три. Лиза даже успела запомнить имя – Лена. У них все было так замечательно, что он сделал ей предложение. Они назначили помолвку, объявили об этом друзьям, но в день помолвки он позвонил утром и сказал: «Мы должны отменить. Прости, но мы друг другу не подходим…»

Когда она примчалась к нему в слезах, он не мог сдержать довольной улыбки, даже не подошел, чтобы успокоить… Девушка отравилась. Ее откачали, но «крышак конкретно уехал» – как выразилась Лиза. Она была в больнице, помогала Лене выбраться, поэтому в курсе подробностей.

Сашу не слишком шокировала эта история. Она не оправдывала Александра, но уже понимала. Понимала, что им двигало, что происходило в его душе, откуда взялось такое отношение к женщине. Из детства…

Маленький Саша рос в одной комнате с двумя женщинами – матерью и сестрой. Мать, часто ругаясь с отцом, переселялась к детям на несколько дней и недель. Маленького мальчика никто не воспринимал как будущего мужчину, которого нужно стесняться. При нем надевали и снимали нижнее белье, раскидывали колготки и ходили полуголыми. Подруги матери обсуждали мужчин и смеялись над ними.

Саша ложился спать и просыпался в мире вываливающихся из халата материных грудей, вечно голого живота сестры и бесстыжих откровений взрослых женщин. Для него женщина и стресс слились водно пугающее слово. Он испытывал отвращение к маминым подругам, нежность к сестре, благоговение перед матерью и ужас перед всем женским родом одновременно. Он жил под деревом с запретным плодом и смотрел на него, просыпаясь и засыпая.

И еще был отец, которому надо было доказать, что он одной с ним крови, как говорили звери на пластинке «Маугли», которую он заслушал до дыр. И он не знал, как это сделать…

В Москве они с сестрой сначала тоже жили в одной комнате, и до отца снова было не добраться. Рядом с ним все время была чужая, новая тетя. Первую женщину Александр познал в четырнадцать лет. Их со временем становилось все больше и больше. Он доказывал папе, что тоже может менять тёть. Но это не спасало его от страха перед ними.

Высокий и красивый, с выразительными грустными глазами, он боялся подпускать женщин близко. Секс для него стал не связью между полами, а методом доказательства. Сексом он одаривал. Он же принц, и как бы очередная девушка ни была хороша, это не сестра и не мама, она чужая и, значит, достойна только роли жертвы языческому каменному идолу.

Он добивался от девушки слов «я люблю тебя». Он ухаживал, дарил цветы и подарки, говорил, что они блестящая пара, не отпускал ее от себя ни на шаг, сдувал пылинки, целовал пальчики, носил на руках. Когда же она произносила заветные слова: «Я люблю тебя, я хочу быть с тобой», – он говорил ей жестко: «Извини, мы с тобой друг другу не подходим» или «Хорошо, но мы должны расстаться, я не готов…»

Ее слезы падали бальзамом на его душу. Он словно хвастался: «Папа, смотри, из-за меня плачет женщина! Вот насколько я хорош!» И шел к другому объекту. И так до двадцати шести лет, до того дня, когда въехал на горных лыжах в девушку, с которой почему-то не получалось повторить знакомый алгоритм действий. Возможно, потому, что она другая, или потому, что она старше и напоминала ему и сестру и мать.

И он начал боготворить ее так же, как сестру и мать, стал послушным и безотказным, как в детстве…

Через год отношений, так и не услышав от нее слов «Я люблю тебя», он предложил ей переехать к нему и жить вместе.

И она ответила: «Я не готова». И точно знала, что была первой женщиной, ответившей ему так. Ведь он сам рассказал ей всю свою жизнь…

– Почему? – обиделся он. – Разве мы недостаточно знаем друг друга?

– Я не готова жить вместе, не разделяя за это ответственности, это не соответствует моим понятиям о полноценной семье, – объяснила она. – Посмотри на свой прошлый путь и вспомни женщин, которые связывали с тобой свою жизнь. Чем это заканчивалось для тебя и для них? Я не хочу так…

– Нет, ты другая, ты особенная. У нас все будет иначе, – настаивал он.

– И тем не менее. Давай узнаем друг друга лучше, – ответила она.

– Да, ты права, – согласился он.

Однажды он сказал:

– Знаешь, такой глубокой эмоциональной связи у меня не было ни с одной женщиной. Неплохо, если бы у нас были и сексуальные отношения.

– Да, это очень важно, но для этого нам нужно создать семью. Я мечтаю о детях. Тогда в этом будет какой-то смысл… – кивнула она.

– Я тебе делаю предложение! Ты согласна? Я хочу жениться на тебе прямо сейчас! – закричал он. – Свадьба – потом. Я тебе обещаю!

И она ответила «да». Что может быть волшебнее брака, основанного на взаимном чувстве?

Потому что она любила его такого, какой есть.

Они поженились в тот же день, просто заехав в ЗАГС, и Саша первый раз осталась на ночь в его квартире с идеальным потолком…

В первую брачную ночь до секса дело не дошло. Он целовал ее обнаженное тело и плакал, а она прижимала его к груди и гладила по голове как маленького мальчика. Как мама или как старшая сестра. Родственные чувства и эрекция оказались несовместимы.

Глава 13

На самолетном мониторе целовались герой и героиня. Камера снимала актрису со стороны подбородка, отслеживая траекторию движения языка героя у нее во рту. Язык то обозначал себя чуть выше скулы, то уходил внутрь, втягивая за собой щеку. Саша никак не могла вспомнить фамилию актрисы, хотя уже видела этот фильм во время какого-то другого рейса. Видимо, стандартизация распространялась на все аэроменю. Что с памятью случается иногда? Вертится на языке, а в слова никак не одевается, не хочет одеваться…

Муж тоже не хотел одеваться наутро после их первой ночи. Лежал голый на огромной кровати, закинув руки за голову, и улыбался…

Саша разглядывала его всего. Первый раз. У него была красивая кожа с легким загаром, упругая и в то же время нежная. Почти без волос, как у девушки.

Она погладила его по животу, по груди, по шее и улыбнулась в ответ.

– Мне хорошо с тобой, – сказала она.

– Тебе и должно быть хорошо. Я же твой муж, – ответил он.

К чему она сейчас вспомнила это, а не фамилию актрисы? Ах да, к первому сексу! Может, поэтому его нет, что даже на теме невозможно сосредоточиться?

Так продолжалось несколько дней. Они засыпали, обнявшись, и, просыпаясь, улыбались друг другу. О «записи акта гражданского состояния» он просил никому не говорить, чтобы подготовить «лучшую свадьбу в мире». Она согласилась.

По дороге в аэропорт она спросила:

– А почему мы не в Домодедово едем? Оттуда же рейс?

– Ты же не в Турцию летишь, зачем тебе Домодедово? Мы едем во Внуково-три, – ответил муж.

Во Внуково-3 их ждал чартерный рейс. Ждал только их. Других пассажиров не было.

– Это чувака одного самолет, не пугайся так, моя милая социалистка. Я его попросил, – ответил муж на удивление в Сашиных глазах.

Они устроились в удобных, просторных креслах, почти как дома, но самолет стоял и стоял без движения.

На лице мужа сгущалось недовольство.

– Долго еще? Чего вы там возитесь?! – крикнул он командиру.

– Заправиться надо, Александр Алексеевич. Только что Алексей Олегович летал, бак пустой. Сейчас заправимся и полетим. Буквально минут десять – пятнадцать.

«Вот, значит, какого чувака он попросил», – догадалась Саша, а муж досадливо поморщился. Прокололся…

Через десять минут действительно взлетели. Ощущение было не такое, как на большом самолете. Болтало и потряхивало сильнее. Но монитор был точно такой же, как в обычном самолете, как и тот, на котором сейчас продолжали целоваться. Только фильмов не было. Муж нажал кнопку пульта, и на экране появился он сам! В рокерском прикиде, он играл на гитаре, исполняя песню «Депеш мод» Walking in my shoes.

I would tell you about the things,

They put me through,

The pain I've been subjected to

But the lord himself would blush…

Александр пел, двигаясь в ритме музыки. Голос у него был высокий, диапазон пол-октавы, но ему ужасно шли кожаная куртка и грим, и он был слишком красив и легкомыслен для убойного смысла песни. Саша недолюбливала эту группу и эту песню и удивлялась, почему он именно на нее снял свой клип.

Я поведал бы вам о том,

Через что я прошел.

О боли, что овладевала мной,

Но этим я смутил бы даже Всевышнего.

В припеве он бросал гитару и протягивал руки к камере, обращаясь напрямую к зрителям с пронзительными английскими словами:

You'll stumble in my footsteps

Keep the same appointments I kept

If you try walking in my shoes,

If you try walking in my shoes…

Да вы бы сломались под тяжестью

гнета, который я взвалил себе на плечи,

Если бы оказались на моем месте,

Если бы оказались на моем месте…

Такой перевод возник в Сашиной голове. Не зря она отдавала треть зарплаты своей мисс «Донт силенс, Алекс!». Это была ее любимая фраза.

– Замечательный такой клип, – искренне сказала Саша.

– На самом деле, если бы не отец, я бы только музыкой и занимался с утра до вечера, – грустно признался муж.

– И занимайся. У тебя отлично получается.

– Нет, я все-таки мужик, должно быть дело, за которое меня можно уважать. Музыка – это несерьезно, это так, хобби. Все актёры – шуты гороховые. Представляю, как он скажет: «Ходить по сцене, обтянув жопу, и открывать рот под фанеру много ума не надо».

Муж в точности скопировал голос и манеру своего родителя. Алексей Олегович говорил резкими, отрывистыми фразами, поводя водянистыми глазами, словно огромная глубоководная рыба в тумане океанских пучин.

– В музыке тоже можно добиться многого. И ты смог бы это сделать, если бы захотел, если бы приложил усилия, – ответила Саша, подавив улыбку. «Папа» – это священная корова, и улыбки здесь не уместны. – В любом деле ты смог бы доказать, что достойный сын, и заслужить его уважение. Ты талантливый во всем, и ты это знаешь.

– Не знаю, – улыбнулся муж. – Я хочу это слышать от своей жены шестьдесят раз в час.

– Я запишу тебе песню со словами «ты мощный талант, Александр Добродел, ты сможешь, давай, давай!», – сказала Саша. – И буду ее крутить двадцать четыре часа в сутки.

– Э нет, фанера не прокатит! Я люблю живой звук! Схалявить тебе не удастся. Будешь говорить живьем, сама и с выражением! – Он засмеялся, обнял ее за плечи и громко чмокнул в щеку. – У меня есть идея, Саш. Давно хотел тебе сказать… Тебе первой.

– Я помню, открыть караоке в Монако!

– Нет, это было вчера и не правда. Я хочу создать партию. Партию, которой еще не было и в которую вступят все! Потому что ее идеи будут всем близки и понятны. В их основе – патриотизм. Простой, реальный, понятный, ощутимый. Каждый человек, живущий в стране, хочет любить ее. Это самое естественное гражданское чувство. Надо только помочь этому чувству не быть беспочвенным. Быть патриотом не значит не любить чужаков. Патриотизм и национализм – разные вещи. Истинный патриотизм сродни интеллигентности. Интеллигент с уважением отнесется к грузчику или дворнику, но не станет вступать с ним в философские дебаты, ибо понимает разницу между собой и им. То же самое патриотизм. Уважая других, мы осознаем собственную значимость в истории. МПР – «Молодые патриоты России», как тебе название?

– Отличное. Правда, ощущение чего-то знакомого.

– Нет, именно такого названия нет. Но ощущение правильное. Люди всегда инстинктивно тянутся к чему-то знакомому, нового боятся, ему обычно не доверяют.

– Согласна. Но партия – это команда единомышленников. Это люди, на которых можно положиться, которые не предадут в самый неподходящий момент…

– Ну, это не проблема. У меня полно друзей, и я верю в настоящую русскую дружбу. И потом, всегда есть дензнаки, сплачивающие не хуже веры в светлое демократическое будущее. То, что выходит за рамки дружбы, покупается. И еще… Я хочу, чтобы ты ушла из своей конторы Никонора и помогала бы мне в этом деле. Во всем.

– Я и так буду помогать тебе, а Никонор мне платит зарплату.

– Ты не совсем понимаешь. Политическая работа отнимает много времени. Налаживание контактов, поддержание связей, разъезды, встречи, пресс-конференции, вся фигня. Это трудно совмещать.

– Хорошо, милый. Как только вернемся, я сразу напишу заявление и займусь всей фигней.

Она встретилась с ним взглядом. Он смотрел на нее в упор. Смотрел жадно и благодарно. Метель в его глазах крутила свежим снежным порывом, густым и мягким…

Тогда они в первый раз целовались как мужчина и женщина, сознающие свое слияние, отдающие себя без остатка, трогающие души друг друга жадными языками…

– Ты права, надо отцу доказать, что я достойный сын. Вот стану президентом, что на это Алексей Олегович скажет? Обкакается папа Леша! – воодушевленно произнес муж после долгого поцелуя. – А музыка? Ну ее, эту музыку… Хотя жаль, что я повязан и не могу играть на гитаре с утра до вечера.

– Ты сделаешь это для себя, а не для него, – твердо сказала Саша, почувствовав неприятный укол ревности. В такой момент – и снова о папе!

– Угу! – кивнул муж, пожав Саше руку, как соратнику по партии.

К уколу ревности тогда примешалось тоненькое сверлышко первого сомнения: а правильно ли это? Надо ли его поддерживать в его новой игре в политику? Ведь это игра… Но тогда она не обратила внимания на маленькую болезненную ямку… Заглушило безумное желание отдать себя любимому полностью, без остатка, во всех смыслах, не только в политическом.

На мониторе борта «Красноярских авиалиний» больше не целовались, а наоборот, кажется, ругались. В красивом двухэтажном доме герой и героиня занимались ненавистью. Она, стоя на лестнице с коваными перилами, что-то кричала с перекошенным лицом, он зло отвечал ей с огромного дивана. Куда делась страсть, бурлившая через край пять минут назад? Куда она обычно девается? В отстойник просроченной страсти, где она обновляется и поступает к другим героям, чтобы новые он и она прополоскали в ней свои отношения и снова орали друг на друга?

Саша могла бы надеть наушники, расположенные в ручке кресла, и узнать, в чем там дело, но так было интереснее смотреть… Фамилия актрисы так и застряла где-то в подсознании. Муж бы назвал наверняка, если бы был рядом. Александр знает мировой кинематограф, как свою любимую мировую историю. У него вообще прекрасная память, он держит в голове тысячи цитат и исторических фактов.

Иногда ей кажется, что человеческая голова просто не может вмещать столько информации, если не подключена к серверу какой-нибудь мировой библиотеки. При этом муж хорошо разбирается в музыке и делает неплохие саундтреки. И еще он красивый и с хорошим вкусом, следит за коллекциями ведущих дизайнеров и модными каталогами, тратя на покупку одежды больше времени, чем на что бы то ни было. Он любит быть на виду. Боится поправиться, следит за фигурой, у него тридцать пять костюмов, он заказывает себе у портного рубашки с инициалами, предпочитая яркие цвета – красный, оранжевый, зеленый.

Александр обсуждает даже пуговицы на пиджаке, может четыре часа думать, какие носки с какими ботинками надеть. Они убили на это занятие не одну неделю, если суммировать время. Он обожает быть в центре внимания, друзья и знакомые боготворят его, но больше всего ему хочется быть хорошим мальчиком. Чтобы папа это заметил… Папа – вот ключ к его поведению… И вот как нельзя кстати он встречает женщину, которая говорит ему: «Ты будешь президентом».

Она бросает свою работу, все свои дела, посвящая ему всё свое время… Она становится пресс-секретарем партии и вкалывает, вкалывает… Знакомится с нужными людьми, организует встречи, сопровождает его в поездках по регионам, пишет и редактирует речи, проводит пресс-конференции, освобождая его от сомнений, вселяя уверенность… Жизнь посвящается ему. Она ведь любит…

А он… Он бывал иногда таким нежным… Как тогда… в их первый раз…

Почему ей все время что-то мешает погрузиться в эти воспоминания? Дальнейшие события?

Но она постарается… Постарается сосредоточиться на самом-самом приятном. Лететь еще так долго. До Красноярска можно успеть вспомнить все в мельчайших волнующих подробностях. Только это удовольствие она и может себе позволить…

Глава 14

В том, их первом совместном полете самолет коснулся земли мягко и почти незаметно. Пройдя мимо услужливой улыбки командира: «Хорошего отдыха, Александр Алексеевич, вам и вашей девушке», – они вышли из салона самолета и тут же оказались на другой планете. Не приземлились, а примальдивились.

Саша крутила головой, ища хоть что-то знакомое, за что можно зацепиться глазом, какую-нибудь точку опоры, и не находила. Она не понимала, что тут не так, потому что «не так» было все! Узнавался только муж, но и он был какой-то другой, сияющий, голубоглазый…

После недолгой дороги по нестерпимо ярким краскам они подъехали к бунгало на таинственном острове. Среди пальм, глядящих на океан, на песочном берегу под выгоревшей соломенной крышей стоял небольшой домик с приветливыми окнами и открытой верандой.

Обнявшись, они вошли в дом, где им предстояло провести десять волшебных дней. Светлые стены, деревянные темные балки под потолком, ковры на полу, текстиль с орнаментом, запах цветов – и тишина. Абсолютная, неземная тишина. Лишь звук их шагов по половицам. Низкие перекрытия увиты цветами, похожими на шиповник, но небывалого для этого растения цвета – цвета взорвавшейся от счастья фуксии. Высокому Александру приходилось нагибать голову, чтобы не задеть цветы. Пару раз лепестки все же осыпали его волосы. Дом ждал их: гостиная, кухня, ванная, спальня – всё было убрано, приготовлено, застелено.

В светлой спальне, выходящей окнами на океан, ветерок играл с лепестками живых цветов на широкой кремовой кровати. Они остановились возле нее и слились в поцелуе, начатом в небе, словно он не прерывался на дорогу и новые впечатления от другой планеты. Самое волнующее сейчас было между их языками, между их пальцами… Его губы спускались все ниже. Темные балки, увитые пёстрыми растениями, тронулись и поехали куда-то вниз по светлой стене…

– Подожди, милый, я в ванную… – на грани ускользающего сознания произнесла она.

– Не надо. Я хочу тебя такую…

Муж опустился перед ней на колени, целуя ее руки, живот, бедра. Она лежала головой на цветах, источавших одурманивающий, сладковато терпкий аромат. Деревянные балки на потолке перед ее глазами качались, словно каркас потемневшего от времени фрегата в волнах прилива. Она трогала волнистые волосы любимого, а он крепко держал ее за бедра.

Остов фрегата разнесло в мелкие щепки оглушительным оргазмом, и с потолка брызнуло солнце. Шум в ушах смешивался с шумом океана за окном. Она притянула голову любимого к своему лицу и поцеловала, ощутив во рту его мягкий язык со вкусом своей страсти…

Саша почувствовала, что перевозбудилась, окунувшись так глубоко в воспоминания об одной из самых чувственных волшебных ночей. Она встала со своего места и пошла между рядами кресел к светящейся надписи «WC». Из зеркала в тесной кабинке на нее смотрели глаза, в которых отражался остов фрегата. В глазах отражалась память о уже не существующем острове. Сделав над собой усилие, Саша вернулась на своё место 4А и постаралась поудобнее устроиться в кресле.

В сердце что-то кольнуло, желудок отозвался коротким спазмом. Она подумала, что последние три месяца спит по три часа. Ничего не остается, как взять себя в руки, железным призывом к воле. Впереди работа, надо быть в форме.

Она постаралась переключиться на что-нибудь и огляделась. В иллюминаторе висела гудящая темнота. Даже облаков не видно. В кресле через ряд спал дядька лет пятидесяти, по виду советский профсоюзный работник, но в дорогих часах, похоже, местный депутат. Саша видела его ухо, часть щеки, подпертой кулаком, и сложившийся в толстую гармошку подбородок. В этом ракурсе и при таком освещении он напоминал морду рыбы Манты, с которой она встретилась, что называется, лицом к лицу, ныряя на острове. Его сложенный кулак походил на передний плавник этой рыбы, расположенный у ротовой полости и направляющий поток воды и еды Манте в рот.

Вот только часов у Манты не было. «Одной Манте – один мандат…» – подумала Саша и улыбнулась. Ей захотелось снова вернуться туда, к ласковому океану и мужу, к этим краскам, к этим запахам, к этим странным рыбам в форме дельтаплана. Они машут крыльями в воде или лежат на поверхности, будто плавая в небе. Вид у них добродушный, хотя они близкие родственники акул, но какой-то неземной. Как у всего на Мальдивах. Ощущение присутствия на другой планете у Саши не исчезало ни на минуту, пока они с мужем были на острове.

Небо, песок и океан… Океан цветов самых необычных, и небо бескрайней ширины и высоты. И ты наедине со всем этим… Целыми днями можно никого не встретить из землян. Ей не хватало глаз, чтобы всё увидеть, всё вместить, осмыслить, понять. Как? Ну как такое можно было создать, придумать? Поневоле начнешь верить в Создателя, когда на каждом шагу доказательства его творений. Ее поражало всё: огромные стаи разноцветных рыб, буйство растительности, а главное – цвета! Цвет неба, песка, океана!

Обычное, человеческое, земное цветовосприятие: если светит солнце и погода ясная – море синее, небо голубое, песок золотой, а если пасмурно – небо серое, море темно-серое, золотой оттенок из песка уходит, и он становится тускло-бежевым.

Здесь же всё было не так. Всё жило по законам свободы от законов, от погоды, от времени года и времени суток, от земного времени… Здесь всё могло быть такого цвета, какого ему вздумалось в этот момент: океан изумрудный, как весной, небо ярко сиреневое, как на закате, солнце рыжее, как на пожаре, песок жемчужный, словно ранним утром. И даже когда пасмурно, цвета не желали подчиняться законам логики, света и природы.

Небо могло быть все в лиловых тучах, а волна смеялась прозрачной голубизной, рисуя на белоснежном песке разноцветных рыб. А на закате – сумасшедшее солнце, словно художник на палитре, снова перемешивало цвета золотыми лучинами. Рисовать каждый вечер одно и то же ему было скучно, и оно устраивало карнавал из цвета и света.

Море могло стать малиновым у берега и цвета индиго у горизонта, небо изумрудным с сиреневыми облаками, песок розовым, с длинными зелеными тенями. И эти цвета на следующий вечер были снова другими, не похожими на вчерашние. За десять дней не было ни одного одинакового заката…

Это был, кажется, их третий или четвертый вечер. Они сидели на берегу океана, глядя на закатное цветопредставление. У Саши стучало сердце от восторга, муж курил, пил шампанское и время от времени ловил фотоаппаратом понравившиеся кадры.

– Нереальная красота, – выдохнула она. – Просто не верится, что мы здесь и видим это. Наяву, а не во сне. Такое не могло бы, наверное, и присниться.

– Да, это место считается лучшим в мире. Я не езжу в другие, – буднично сказал он.

На острове они находились не совсем одни. Был еще повар. Смуглый приветливый человек запекшегося на солнце неопределенного возраста со странным именем Жюстин и непонятным английским. Он жил в соседнем маленьком бунгало и приходил только приготовить еду. Готовил Жюстин необыкновенно вкусно.

Кто-то убирал в комнатах, но Саша не видела человека ни разу. Они с мужем много времени проводили на берегу, в океане, на лодке…

Однажды Жюстин устроил дегустацию разных сортов шоколада. В специальных мешочках разложил шоколад всех цветов и оттенков. Из него можно было лепить фигурки и домашние конфеты. Жутко вкусные. Муж загорелся этим занятием и лепил два часа подряд, пока весь не перемазался шоколадом. Саша помогала ему, а Жюстин добродушно улыбался.

– Я бы еще и отличным поваром мог быть, не только музыкантом! – гордо заявил Александр, пробуя свое шоколадное произведение.

– Вы чудесный кондитер, мистер Алекс! – с уважением похвалил Жюстин.

Вдохновившись своими кулинарными успехами, муж попытался приготовить еще какие-то блюда. Жюстин незаметно исправлял мужнины поделки. Сашина роль сводилась к дегустации и похвале. Независимо от результата говорить «невкусно» было нельзя. Давись, но хвали. Иначе настроение мужа было бы испорчено на весь день, голова болела, а она стала бы врагом на всю жизнь. И Саша хвалила. Жюстин смотрел на это с отстраненным пониманием. Видимо, перевидал здесь всякого…

Муж полепил пару дней конфеты и фигурки, поготовил супы и салаты и остыл к этому занятию, как к музыке. А Сашиным предназначением было всерьез верить в его слова. Вскоре она снова застала его с бутылкой виски.

– Ты пьешь? Один? Почему? – опешила она.

– Скучно…

– Со мной?

– Нет, – помедлив, сказал он с несчастным выражением лица. – Вообще…

Несколько раз приезжала тренерша по йоге, высушенная женщина, похожая на воблу. Занималась с мужем йогой на расстеленном коврике, складывала ему пятки, следила за дыханием. Саша уходила к океану на это время. Плавала с рыбами, сидела на берегу, любовалась планетой.

«Изумрудное море, сиреневое небо, жемчужный песок, как можно быть при этом несчастным, как можно скучать…» – думала она. Но они были вдвоем, много разговаривали о будущей жизни, о его друзьях, о политике и о любви. И Саша старалась не обращать внимания на его появления с бутылкой. А он заказывал для нее букеты, в их кремовой спальне с меняющим цвет океаном в раме окна всегда стоял сладковато-терпкий аромат живых цветов и любви.

Она не заметила, как заснула.

Местный депутат в кресле через ряд, тот, что похож на рыбу Манту, зашевелился и потер щеку плавником с дорогими часами. Как и рыбе, часы были ему не нужны: он проснулся автоматически к концу четырехчасового перелета. Попросили пристегнуться и приготовиться к посадке. Саша взглянула на свои часы и перевела их на местное время – разница между Москвой и Красноярском четыре часа. Здесь уже было раннее утро, люди собирались на работу.

Кресло рядом с Сашей, на котором должен был сидеть муж, оставалось пустым весь полет. Вопреки законам жанра фортуна «Красноярских авиалиний» никому его не отдала…

Глава 15

В аэропорту ее встретил очень молодой и очень не выспавшийся человек, почти мальчик, Влад – помощник Петра, руководителя их филиала. Представившись и поздоровавшись на автопилоте, он тяжело взял ее небольшой чемодан, словно тот был набит гирями.

– А почему вы одна, Александра Анатольевна? – перекосившись на правый бок, спросил Влад. – Петр Игоревич сказал, что вы вдвоем будете.

– Я одна за всех, – улыбнулась Саша и взяла его под руку для равновесия.

Через час после размещения в гостинице она привела себя в порядок, собрала всю команду из четырех человек и начала работу. Программа была согласована, но лишний раз проговорить по пунктам и напомнить людям обязанности не помешает.

Программа предстояла не слишком обширная, но плотная и ответственная: она ознакомится с работой Красноярского регионального отделения партии, встретится с представителями общественных и молодежных организаций, примет участие в дискуссии по модернизации молодежной политики в крае и в публичных слушаниях по проекту краевого бюджета на следующий год. В редакции газеты «Наш Красноярский край», где состоится прямая линия, пообщается с людьми и ответит на интересующие их вопросы. Это основное. Есть еще кое-что более мелкое, но не менее важное. Все тексты отредактированы, речи подготовлены, документы в порядке, у людей хороший настрой, можно начинать работать.

Отсутствие лидера партии Александра Добродела она объяснит срочной необходимостью принять участие в ответственной акции. Лидер партии молодых патриотов не может в ней не участвовать. Бог политического успеха должен простить ей эту ложь во спасение. И, в конце концов, вместо Александра Добродела прилетела Александра Добродел. Формальности почти соблюдены…

Прямая линия в газете «Наш Красноярский край» оказалась самой прямой и самой горячей. Разгорячившийся сибирский электорат задавал вопросы, на которые убедительнее всего лучше было отвечать прямо и честно.

– Госпожа Добродел, объясните, чем МПР отличается от кучи остальных партий? – интересовался «электорат». – Молодые патриоты, старые или среднего возраста – какая разница? А другие партии что? Они против патриотизма, что ли? На словах-то все «за». Все выступают за Россию, за то, чтобы простому человеку жилось лучше. А на деле – одна говорильня! Им всем нужно уболтать простого человека да урвать кусок пожирней. И как этому самому простому человеку разобраться, кто хороший, а кто плохой?

– Да, разобраться в этой политической каше сложно, но сделать это необходимо, – отвечала Александра. – Есть расхожее выражение – если вы не занимаетесь политикой, политика занимается вами. И это, к сожалению, правда. Я попытаюсь обрисовать российскую партийную палитру так, как я ее понимаю. Во-первых, есть партия власти «Единая Россия». К ней можно относиться по-разному, но именно она является ответственной за жизнь страны на протяжении последнего десятилетия. «Единая Россия» объявила своей идеологией российский консерватизм. Но этот консерватизм, по нашему убеждению, оторван от реальной жизни страны. Мы не поддерживаем тех, кто настаивает на повышении налогов для бизнеса, стремясь заткнуть дыры в бюджете. Лидера партии ЕР нельзя отнести к противникам радикальных перемен в экономике. Но такая позиция не находит отражения в идеологии всей «Единой России». Во-вторых, есть коммунисты – главная на сегодня оппозиционная партия, ориентированная на малообразованную, беднейшую, преклонных лет часть населения. КПРФ эксплуатирует ее ностальгические эмоции по бывшему СССР, полагаясь в своей деятельности на идеи столетней давности. В-третьих, ЛДПР. Для избирателя это – успешный политический или артистический проект Владимира Жириновского, построенный на обещаниях омыть русский сапог в Индийском океане, дать «каждой бабе по мужику» и защитить всех бедных русских. Те, кто любит цирк, голосуют за ЛДПР. В-четвертых, есть «Справедливая Россия», пришедшая на смену националистическому проекту «Родина». Партия остается непонятной для избирателя, но преодолевает проходной барьер на региональных выборах во многом благодаря благосклонному отношению к ней части элиты, хотя этот ресурс близок к исчерпанию. Далее следует блок малых партий, почти неразличимых для избирателя, поскольку он, избиратель, не может объяснить, чем, например, «Яблоко» отличается от «Правого дела». «Яблоко» – древний бренд и еще более древний плод, но что это за партия, чьи интересы она сегодня представляет, не понятно, впрочем, как и «Правое дело». В результате складывается картина, когда практически все оппозиционные партии, которые должны объяснять, доказывать своему избирателю, чем они отличаются друг от друга и чем они лучше других, вместо этого пытаются доказать, что они больше других против «Единой России», полагая, что тем самым получат голоса избирателей. Однако же всё ровно наоборот: чем больше они критикуют партию власти, тем менее отличимы друг от друга в глазах избирателя. В результате об очередной партии избиратель не знает ничего, кроме того, что она «против» и у нее симпатичное название. Он вынужден выбирать не между носителями различной идеологии, а между «Единой Россией», Жириновским и теми, кто общей толпой против единороссов.

– О вашей партии тоже ничего не известно, кроме симпатичного названия и симпатичного зам. лидера.

– Спасибо. Для этого наша команда и прилетела к вам, чтобы рассказать, чем мы отличаемся от других и какие взгляды стоят за нашим симпатичным названием. В названии «Молодые патриоты России» нет случайных слов. Молодые – это те, за кем будущее страны, кто не отягощен стереотипами, предрассудками, страхом. Это люди любого возраста, родившиеся и выросшие в нашей стране, в нашем общем доме, в котором никто не наведет порядок, кроме нас с вами. Патриоты – это мы все, живущие на этой земле, ведь гордиться свое страной – естественная базовая потребность любого человека. Вот понимание патриотизма – как раз то, где можно расставлять акценты и объяснять, чем мы отличаемся от других. Какие ассоциации приходят вам в голову при слове «патриотизм»? Тем, кто постарше, – детские лагеря, игра «Зарница», конкурс строя и песни, линейки, фильмы и рассказы о войне. Те, кто помладше, вспомнят спортивные матчи и зависть к старшему поколению: у них была страна, которой можно было гордиться. А у нас ее нет. Возникает вопрос: почему патриотизм, кроме спорта, ассоциируется только с войной, жертвами, насилием, с размышлениями о прошлом, о смерти? Почему речь всегда идет о военно-патриотическом воспитании? Почему нет места мирному пониманию патриотизма в нашей сложной и многообразной жизни? Безусловно, победа в Великой Отечественной войне – единственный в нашей стране праздник, примиряющий все социальные группы. Но мы ведь живы не только памятью о войне. Если понимать патриотизм только в военном смысле, неизменно вырастают сопутствующие представления: иностранцы страшно опасны, главное дело – охрана границ, государство – это в первую очередь охраняемая территория, важно подготовиться к будущим агрессиям… Специальное воспитание патриотизма внутри страны кончается либо Союзом русского народа, либо «Нашими». А когда говорят «наши», то сразу подразумевается, что есть ещё и «не наши», тут начинается поиск врага народа. Эта идея способна поднять людей, объединив их в толпу, стаю… Сегодня патриотизм, вернее, его политическую составляющую, используют как инструмент. Чтобы отмежеваться от власти или, наоборот, примкнуть к ней. Нас как партию, как команду, как патриотов не интересует ни то ни другое. Нас интересуют реальные процессы, происходящие в стране. Нам очевидно, что сегодня, на наших глазах завершается многовековая история России как великой империи. Мы довольно быстро превращаемся в малонаселенную слаборазвитую страну, где по тридцать – сорок тысяч человек в год гибнут от водки, где дети не рождаются, детское воспитание и образование уничтожаются, где никаких современных индустрий не предвидится, большие заводы приходят в негодность, а металлургические монополии воюют друг с другом. Где, может быть, еще на двадцать – тридцать лет хватит нашей нефти и лесов, а что будет потом? А потом не будет ничего, если мы, лично мы, не перестанем сидеть у телевизоров, где нам в глаза и уши закладывают кашу из пережеванной для народа действительности. Сейчас на основных и сетевых каналах осуществляется до пятидесяти показов сериалов в сутки, за героями которых следят от двадцати до шестидесяти миллионов человек каждый вечер. Что же они там видят? Они видят, что в них не только никто не работает, там нет и речи, например, о здоровой конкуренции, о терпимости к инакомыслию, там нет творчества, там примитивное понимание успеха. В сознании людей выращена целая мировоззренческая система, в которой трудолюбие, творчество, активная жизненная и гражданская позиции не являются ценностями. А ведь все то, что беспокоило думающих людей в России в конце девятнадцатого века, живо до сих пор. И мы считаем, что проблему патриотизма не надо усложнять. Она довольно проста. Патриотизм – это не идея, не инструмент и не военный лагерь. Это инстинкт. Есть инстинкт у человека – гордиться. Он рождается с ним. А наша задача, как для политического будущего страны, все сделать для того, чтобы нашей родиной можно было гордиться…

У Саши уже сильно болело горло, и кончилась вода в бутылке. А вопросы зам. лидеру партии «Молодые патриоты России» всё задавали и задавали.

Редактор газеты «Наш Красноярский край», седой дядька с умными глазами, похожий на подстриженного Венедиктова с радиостанции «Эхо Москвы», прекратил Сашину пытку своим волевым решением. Он поблагодарил участников, примирил всех нужными словами, улыбнувшись Саше тепло и, как ей показалось, по-отечески. Ей захотелось расцеловать его в благодарность…

После недели напряженного графика встреч и мероприятий Саша была как выжатый лимон. Выступать, убеждать, держать удары, да просто так много говорить, общаться с таким количеством совершенно разных людей, быть постоянно на виду оказалось значительно труднее, чем она рассчитывала.

Ей едва хватало сил доползать до своего номера и падать на кровать, чтобы утром, приняв холодный душ, снова надеть бодрое, уверенное лицо и начинать сначала. К тому же необходимо было вставать на полчаса раньше обычного, чтобы хватило времени привести в порядок свое измученное горло, которому не помогали уже ни кофе со сливками, ни горячее молоко, ни лекарства, ни уговоры.

В последний день предполагался отдых и культурная программа с экскурсией по краю. Она уже мечтала об этом последнем дне, как пони, катающая в парке детей по кругу, мечтает о понедельнике, потому что в понедельник парк не работает и детишки остаются за забором…

Утром долгожданного последнего дня маленький заслуженный автобус вез их к Большому Салбыкскому кургану. Только сейчас Саша, как обыкновенная туристка, смотрела в окно, а не в ноутбук и документы.

Сибирская осень укладывала жирными слоями добротные местные краски. Никаких размытостей и недоговоренностей, как в средней полосе России. Все основательно, ясно и на века. Сочные зеленые холмы с яркой золотой пеной лесов, густо-голубое небо и темно-стального цвета река, холодно напоминающая о неминуемых суровых морозах.

Огромные, около шести метров в высоту, каменные монолиты Большого Салбыкского кургана были насыщенного цвета незыблемости и вечности, если такой цвет вообще существует.

Курган представлял собой остатки грандиозного погребального сооружения четырехтысячелетней давности, от которого остался только каменный скелет из плит и возвышающихся над землей каменных монолитов. Считалось, что захоронен здесь царь государства динлинов, человек, могущественнее которого не было в здешних местах. За своим владыкой в могилу сошли шестеро его верных слуг: два молодых воина и четыре женщины-служанки, призванные охранять, обслуживать и любить своего правителя на том свете.

– …Салбыкский курган свидетельствует о существовании сильной власти степного вождя и зависимых рядовых членов общества того времени… – монотонно-заученно объясняла сухонькая женщина-гид, сама похожая на небольшое незамужнее каменное изваяние.

Как должно выглядеть замужнее каменное изваяние, Саша не успела подумать. Зазвонил телефон. Она отошла от группы, чтобы не мешать, и взглянула на экран. Это муж. Он звонил первый раз за все время ее одиночного плаванья по Красноярскому краю. Она набирала его несколько раз сама, но он не брал трубку. Может, что-то случилось?

– Да. – Голос ее был сух и неприветлив.

– Привет, милая… – Его голос был нежен почти как раньше. Или даже совсем такой же.

– Привет.

– Как ты?

Она хотела крикнуть в тысячекилометровую тишину: «Какая тебе разница, как я? Тебя не интересовало это всю неделю! Тебя вообще давно перестало это интересовать!» Но вместо этого она промолчала и, выдохнув, ответила:

– Нормально всё, Саш. Штатно. Можно даже сказать, хорошо. У тебя как?

– У меня? У меня все о’кей. Я видел, ты звонила. Я был на переговорах.

– Я так и подумала.

– Знаешь…

– Что?

– Мне тебя не хватает.

Саше показалось, что каменные монолиты тронулись со своих мест недружным строем, собравшись прогуляться по сочным зеленым холмам. Слезы выступили в уголках ее глаз, и в носу защекотало. Господи, как давно она не слышала от него ничего подобного! Саша чуть не ответила: «Мне тебя тоже, любимый. Очень! Очень!» – но сдержалась по уже устойчивой привычке и лишь произнесла:

– Я завтра ночью буду в Москве.

– Я тебя встречу, – сказал муж.

– Хорошо…

– Это Александр Алексеевич звонил? – спросила вездесущая Нэля, помощница Петра, молодая полноватая девица с зашкаливающим политическим энтузиазмом и преданным взглядом, когда Саша убрала телефон.

– Да.

– Как у него дела?

– Всё отлично. Акция прошла замечательно. У нас появилось много новых друзей. Он передает всем огромный патриотический привет!

– …По старинным преданиям это «дорога духов», она вела души умерших через гряду холмов на восход солнца в «верхний» небесный мир… – вещало незамужнее изваяние.

После звонка Александра Саша уже была в верхнем небесном мире. «Ну не дура?» – спросила она себя и не смогла сдержать счастливой улыбки.

После обеда в небольшом уютном ресторанчике с убойными порциями и таким же сервисом их повезли на Тиумский провал. Это место называют ещё Медной горой. Она находится недалеко от посёлка Туим, на месте старой шахты. Поначалу опустошённая гора не представляла опасности, пока в дыру на вершине горы не стали проваливаться животные. Гору взорвали, и образовался огромный провал, со временем заполнившийся водой. Глубина получившегося озера составляла около сорока метров, а вода в нем была ярко-бирюзового цвета из-за растворенных солей меди.

Совсем такое же, как небо над Тихим океаном на одном из бесчисленных островов…

Глава 16

В зале прилета Домодедова мужа не было. Саша стояла с чемоданом, держа его за выдвижную ручку, словно раскормленного щенка на поводке, и озиралась. Он же обещал встретить… Сам же сказал… Пробки, наверное… Конечно, пробки. Сегодня же пятница. И час пик к тому же. Они вылетели из Красноярска в семнадцать с минутами. Сейчас было 17.42. Четыре часа полета минус четыре часа разницы во времени между Красноярском и Москвой – и вот чудо перемещения в остановившемся времени.

Местные таксисты, выгуливаемые местными милиционерами, толпились вокруг, доверительным шепотом предлагая отвезти «куда захочищь», только для нее снизив цену. Через двадцать минут ожидания Саша перестала их отличать друг от друга. Казалось, одни и те же темные личности, гремя ключами, водят вокруг нее хоровод. Только поют не: «Как на Сашины именины испекли мы…», что было бы более естественно, а почему-то: «Поедем, едем, едем…»

Она набрала номер мужа.

– Привет! – довольно бодро ответил он на фоне каких-то непонятных звуков: то ли музыки, то ли криков. – Ты где?

– Я где?! – От возмущения она взмахнула рукой, больно ударившись мизинцем о ручку чемодана. – Я-то в Домодедове! Где и должна быть! Вот ты где?

– Блин… Прости, замотался совсем с этим подарком, забыл тебе сказать. У брата же моего молочного день рождения сегодня!

– У кого?

– Как у кого! Что за вопрос! У Давида, конечно! Он один мой дружище на все времена!

По тону мужа Саша поняла, что молочный брат рядом и все слышит, возможно, даже дружески теребит друга за «вымя».

– Давид? Я думала, он у тебя винный брат или шампанский на худой конец. И не он один. У тебя много таких друзей. Настоящих.

– Я тебя, кажется, просил не высказываться по поводу моих друзей. Я никому не позволяю этого делать! Забыла?

– Я забыла сказать водителю, чтобы встретил. Думала, ты приедешь…

– Ну что за проблема на ровном месте, ей-богу! Я не понимаю! – вскипел муж. – Ты уже большая девочка, возьми такси и приезжай! Что за манера устраивать скандал из ничего! Давай! Приезжай к нам, мы в «Империи», – примирительно добавил он.

«Ага. Еду, – подумала Саша. – Только пьяной тусовки и убойной музыки мне не хватало после недели вкалывания и семичасовой дороги».

Она выбрала из хоровода дядьку поприличнее и назвала адрес. Пока знакомые московские пейзажи с еле ползущими машинами, серыми заборами и многоэтажками обступали буксующее в пробках такси, Саша приняла другое решение. Поехать всё же надо. Давид, этот хитрый кисломолочный брат, способен на любую подлость по случаю дня рожденья. А его наивный родственник принимает всё за чистую монету. Лучше ей быть рядом с мужем.

Дома она быстро приняла душ и переоделась. Чемодан, открыв пасть, следил за ее стремительными перемещениями по квартире. Надо спешить! Если не поторопиться, она застанет мужа бездыханным. Повод-то какой напиться! День рожденья почти молочного брата!

Давид был первым, как рассказывал муж, его настоящим другом, случившимся, как только тот переехал в Москву. Он попал в класс, где учился Давид. Это была нежная мужская дружба с первого взгляда. Их многое связывало: первая сигарета, первая бутылка пива, подсунутая Давидом, первая девочка, подсунутая им же, первый привод в милицию за разбитую автобусную остановку, первое вмешательство папы… Романтика!

После школы Александр, по настоянию папы, несколько раз посетил Финансовую академию. Посетил по делу: с оплатой за семестры. Давид тоже попытался учиться, но не потянул. В скучном учебном процессе ему не хватило масштаба и разнообразия. И то и другое он сполна получал от нежной мужской дружбы, которая довольно быстро начала приносить ему плоды. Чаще лимоны и еще ни разу фиги. Александр был очень хорошим другом. А молочный брат умел дружить…

Водитель ждал внизу. Саша впрыгнула на заднее сиденье, скомандовав:

– На Пресню, в «Империю».

На Садовом позвонил муж:

– Ну, ты где?

Саша удивилась. Муж в трезвом-то виде редко интересовался ее местонахождением. А сейчас в его голосе уже чувствовался хмель. Тем более странно… Но через секунду она догадалась, в чем дело.

– Вопрос от Давида?

– Ага. Ошпарился горячим приветом парень. Спрашивает, когда ты уже приедешь, чтобы передать тебе его, – хмыкнул Александр.

– Пусть подержит на коленях, – предложила Саша.

– Чтобы яйца всмятку? – засмеялся муж. – Кстати, мы из клуба свалили, у Давида сейчас сидим. Ты когда будешь?

– Не знаю. Как пробки. Скоро.

– Давай…

Его внимание и звонок были настолько непривычными, что она заволновалась – к чему бы это? Неужели он позвонил только затем, чтобы удовлетворить интерес Давида, сколько еще ему греть для нее привет? Она и молочный братец Александра давно недолюбливали друг друга.

Давид откровенно льстил мужу, выслуживался, всеми способами стараясь завоевать доверие и перетянуть одеяло его внимания на себя. Он жаждал единолично властвовать в их общем нежном мужском пространстве и, словно ревнивый пес, не впускал туда больше никого, с язвительным лаем бросаясь на всех, кто пытался приблизиться к хозяину. Сахарная косточка должна была доставаться только ему. Он открыто ненавидел Сашу за то, что она быстро разглядела его халдейскую сущность и отнимала у него часть внимания молочного брата.

В успехе последнего Саша уже сама не была уверена, но Давид продолжал скалить на нее зубы и рычать из своей всегда загорелой отъевшейся будки с черными вьющимися кудрями…

Давид жил на Пресне, недалеко от «Империи» в чопорном сталинском доме. В подъезде в стеклянном «стакане» сидела далекая от нанотехнологий бабка-консьержка, подрабатывающая внукам на киндер-сюрпризы.

На Сашино «добрый вечер» она приветливо потрясла головой с помидором во рту. Кусок красной помидоровой плоти торчал из тонких фиолетовых губ. На тарелке ждали своей очереди вареное яйцо, сосиска и ломоть серого хлеба.

Набор продуктов демонстрировал бабкино презрение к научному мнению о вреде бессистемных ночных перекусов, и даже стекло кабинки не могло это презрение скрыть. Саша вдохнула запах свежего хлеба, вареного яйца и распаренной сосиски и почувствовала, что ужасно проголодалась.

За дверью квартиры на четвертом этаже она услышала заливистое тявканье Анджелины Джоли, любимой собачки Давида трудно выговариваемой породы, и голос ее не менее породистого хозяина:

– Опять к нам идут! Анджелина, девочка моя, успокойся. Сейчас посмотрим, кто там!

Несколько звонких щелчков, и Саша увидела Давида с Анджелиной на руках. На нее смотрели две пары черных блестящих глазок. Пара глаз Давида смотрела разочарованно, а собачья – напротив, заинтересованно. Однако во всех четырех читалась некоторая надменность.

Сходство собаки и хозяина на этом не заканчивалось. Розовый живот Анджелины был в цвет Давидовой рубашки, а ее черный носик под бежевой челочкой подходил к его обтягивающим черным брюкам и бежевым домашним туфлям. Трезвой, правда, из этих двоих была только сука. Она потянулась носом к Саше и, окончательно идентифицировав гостью, тявкнула последний раз радостно.

– А, это ты… Привет, – с деланным равнодушием буркнул Давид и ушел в обнимку с Анджелиной в глубь квартиры.

Можно было сказать, что квартира по праву принадлежит «этой суке». Анджелина была здесь полновластной хозяйкой. На стенах висели ее портреты, сделанные в самой разной технике, и фотографии из серии «Я со звездой». Звездой была Анджелина. Она профессионально скалила свои мелкие желтые клычки со всех сторон, по-модному причесанная, или с бантиком, или смотревшая из-под челки прямо в объектив глазками-вишенками.

На фото возле зеркала в прихожей на ней был обруч с диадемой и милое розовое платьице. Большие волосатые уши и торчащие из-под платьица четыре лапы несколько портили образ гламурной звезды. Изображений любимой собаки Давида было так много, что Саша удивилась, не обнаружив на себе треугольных ушей и черного кожаного носа, когда взглянула в зеркало.

Она выглядела уставшей. Сухие губы слегка потрескались, она попыталась на ходу обнаружить помаду в казавшейся необъятной сумке.

Из гостиной доносились негромкая музыка и мужской голос, из-за музыки и шума неузнаваемый. Она прислушалась.

– …они на другом склоне были, мы бы все равно не успели. А он пошел с этой своей новой девчушкой, ей семнадцать лет. Говорил, она профи, типа с детства занималась, спортсменка, все дела.

– И чего? – спросил другой мужской голос.

– Да хреново, чего… Дал ей страховку, она не удержала. Он слетел, ноги сломал. Обе, прикинь! Здесь и здесь.

– На себе не показывай!

– Это еще повезло, можно сказать…

– Да, жалко чувака.

Сашина рука остановила помаду посередине нижней губы, не удержавшейся от злорадной улыбки. «Ага, жалко чувака! Жалко, только ноги сломал. В следующий раз шею сломает, пусть еще помоложе девочек возьмет…» – подумала она и тут же испугалась. Она что, уже такая старая, если несчастье с любителем девчушек вызывает у нее такую реакцию?

Она внимательнее посмотрела на себя в зеркало. Усталость, умело замаскированная косметикой… Больше ничего возраст не выдает. У нее красивые глаза и хорошая кожа. Или она просто привыкла к своему лицу и не замечает признаков старения? Вот этой морщинки под глазом, кажется, не было раньше. И волосы за год незаметно утратили свой блеск.

Она подумала, что давно не слышала ничего хорошего от мужа в свой адрес. Слова, конечно, не главное. Но так хочется их слышать от любимого. Хочется даже тогда, когда уже почти не осталось никаких отношений… Она и раньше не задавала ему дурацких вопросов: я красивая? Я хорошо выгляжу? Я тебе нравлюсь? Или еще хуже – ты меня любишь? А теперь, когда они все больше отдаляются друг от друга, в этом и вовсе не было никакого смысла.

Ей нравилось стоять у зеркала в чужой прихожей, чувствуя, что совсем рядом, за тонкой стенкой, увешанной собачьими портретами, возможно, куча народу, но ее никто не видит, ее словно нет. Было в этом какое-то знакомое детское ощущение. И ей хотелось его продлить…

Разговор в гостиной перешел на другую тему. Говорили об «Империи».

– Горо умеет удивить. Это круче Jet Set’а и «Шамбалы».

– Да ну, такую б фантазию да в мирных целях. Кидается из крайности в крайность. От киберпанка в Jet Set’е до тухлого востока в «Шамбале».

– А «Дягилев»?

– Там тоже был перебор с театральной патетикой.

– Не знаю, мне девочки в «Шамбале» нравились! – воткнулся в спор третий голос, точно принадлежащий Давиду.

У него была очень узнаваемая манера смягчать букву «р». Не картавить, а именно смягчать, словно после нее стоял мягкий знак. Получилось не «нравились», а «нрявились».

– Куклы везде одинаковые. Их вон «незалэжная» вагонами поставляет.

– Не скажи, «прёсто» ты не умеешь их готовить, – не согласился Давид.

Раздался недружный и нетрезвый мужской смех.

– А что это за люди на лонжах под потолком? Цирк уехал – клоуны остались. А гриб светящийся в качестве лампы, апофигей креатива? Джинса от производителей галлюциногенов, что ли?

– А что? Не креативно, скажешь? В одной только шляпе гриба пять километров диодных линеек, мне Горо сам говорил.

– Подумаешь! Удивляет первые пять минут. Столько бабла выбросить ради этого…

– Не согласен. Многоуровневый танцпол по любому круто. Я такого нигде не видел.

– Самое крутое в «Империи» – продуманная система пожаротушения. Это сейчас самая модная паранойя, – раздался голос Александра. – А Горо, по любому, крутой чувак. Вложился не столько в стены, сколько в технологию. Это реально круто.

После замечания мужа спор прекратился. Он был явно в «авторитете». Дальше вступить в разговор мог только Давид, как особа, приближенная к императору на правах молочного родственника. Саша затаилась у зеркала с интересом. Жаль, нельзя было сделать ставки. Она бы поставила всё на Давида.

Несколько секунд стояла тишина, из которой музыка ритмично выбивала пыль и признаки нахождения большого количества людей в одном помещении.

– Мне вообще московские клубы не катят, – произнес-таки Давид. Ставка сыграла. – В большинстве своем вычурно, помпезно, безвкусно. Ну, навешали на старую котельную диодов, пальмы завезли, всё равно совок. Особняки, переделанные не лучше. Народ отрывается, а запах крови невинно убиенных всё равно есть. В Европе всё более сдержанно, стильно и без лишних прикрас. И народ другой. Нашим важнее прикинуться подороже, чем помыться. Мылом хотя бы. Там проще с этим – джинсы, майка, люди пришли отдохнуть. Никто не смотрит, почем на тебе штаны.

– Совок, потому что форевер, – рискнул кто-то поддержать разговор.

– Не совок, а Восток. Показуха во всем. Так было и так будет. Ничего не меняется, – ответил Давид.

– Противопоставление Запада и Востока – пример человеческого идиотизма, – зазвучал снова голос мужа. – Почему? Потому что любые две культуры на выбор, например, древнеиндийская и древнекитайская, отличаются друг от друга больше, чем вместе взятые от британской.

– Но такое деление мира давно закрепилось. Значит, оно имеет под собой почву? – осторожно возразил Давид.

– Мир как только не делят: на третий, развивающийся, четырехсполовинный – последний всплеск шизофренического мышления. Есть еще «большая восьмерка» – символ европейской политической иллюзии. Это делается политиками только потому, что средний хомо сапиенс лучше верит во всё, что обозначено цифрами.

– Но кажется, твой любимый Киплинг написал: «Запад есть Запад, Восток есть Восток. И пока светят луна и звезды, они останутся Западом и Востоком».

– У этого опуса есть продолжение. Дальше мой любимый приписал: «Но есть рубеж, на котором Запад встречается с Востоком, и они – одно. Когда сильный с сильным лицом к лицу у края земли встают». Всегда была и есть сфера, где нет ни Запада, ни Востока, – это сфера силы и ума.

– Брат! Ты гений! Гений! Гений! Кто, кроме меня, тебе скажет это прямо в лицо, без жеманства и лицемерия? Никто!

– Короля делает свита, – скромно ответил польщенный муж.

– Свита не дура и вокруг пустого места не собирается, – подлил елея молочный родственник. – Ты реально король!

– Не собиряется, – шепотом передразнила Давида Саша в зеркале и даже стала немного похожа на него.

– Еще вино есть, свита? Давай… – с королевской усталостью подытожил муж.

Кодовое слово «вино», произнесенное мужем, распахнуло в Сашином сознании дверцу в детскую комнату. Вот почему она не может отойти от зеркала, слушая, что происходит за стеной. Она снова оказалась на границе двух реальностей, как тогда, в детстве. Пьяный отчим за дверью и святые старушки, ползущие вверх по оврагу за окном ее комнаты. Реальности повторялись. В одной – не чужой ей человек снова произносит слово «вино», а в другой, противоположной, таращится со всех стен гламурная собачка Анджелина. Хотя нет… Собачка и муж принадлежат одной реальности. В другой – старушка-консьержка в своей стеклянной будке доедает сосиску и отламывает кусок серого хлеба костлявой рукой…

– Кстати, брат, тут есть тема одна. Надо бы перетереть… – деловито произнес Давид, видимо, уже налив мужу вина.

– Не вопрос, – ответил муж. – Ща.

Саша поняла, что пора выходить из укрытия. Она щелкнула косметичкой и шагнула от зеркала к гостиной, но в этот самый момент ей навстречу вышел Александр. Он был в длинном бордовом халате, надетом на брюки и рубашку. Она улыбнулась. Он посмотрел на нее подозрительно:

– Привет… Ты здесь? Давно? И что ты делала?

– Собак считала… – ответила она.

– А-а… Я щас, – поднял он палец и, покачиваясь, направился к туалету.

Глава 17

Через минуту оттуда послышались последовательно: шум спускаемой воды, удар в дверь чем-то твердым, возглас «блин!» и вопрос:

– И сколько здесь этих тварей ты насчитала?

– Кого ты имеешь в виду? – спросила Саша.

Муж вышел, потирая ушибленный лоб.

– Вот все у тебя с намеками какими-то. Будь проще, и люди к тебе потянутся! Я имею в виду собак.

– На этой стене – восемь, – ответила Саша.

– Вот, – удовлетворенно кивнул муж. – Что от тебя и требовалось!

– Если что, я умею считать до десяти.

– Ммм, я удачно женился!

Их уже привычная словесная перепалка продолжалась бы неизвестно сколько, но рядом с мужем вырос Вова в таком же, как у него, длинном бордовом халате, в вырезе которого не смогла остаться незамеченной эпилированная грудь.

– О! Семейство Доброделов в полном составе! Сашуля, привет! – радостно воскликнул он, тоже пробираясь к туалету. Видимо, одновременно выпитое достигает конечной точки своего путешествия по организму в одно и то же время.

– У вас здесь халат-пати, что ли? – спросила Саша.

– Типа того, – хмыкнул Вова. – Это я шампанское открыл. Облился весь. А твой муж переодел всех в халаты из солидарности. Чтобы не культивировать во мне комплексы по поводу подмоченной репутации. У Давида обнаружился полный шкаф бордовых халатов. Представляешь? Солит он их, что ли? Мне идет, Саш?

– Очень. Еще бы синие волосатые ноги в клетчатых тапочках.

– Май вайф любит пошутить. Ей кажется, у нее это получается, – заметил Александр, криво ухмыльнувшись. – Пошли, Петросян несостоявшийся… – Он слегка, по-дружески, приобнял ее за талию и повлек в гостиную.

От близости его тела у нее сбилось дыхание, несмотря на шедший от него отчетливый запах алкоголя. Она хотела бы замереть, чтобы чувствовать его так близко как можно дольше… даже в этом дурацком халате дурацкого молочного брата…

Гостиная Давида была стилизована под ВИП-кафе. У стены барная стойка, стеллажи с цветными бутылками и подвешенными за ножки бокалами, высокие барные стулья. Посередине – большой темный диван и кресла, образующие квадрат со столиком в центре.

На стенах подсветка, выгодно подчеркивающая блеск в глазках-вишенках Анджелины Джоли, взирающей на собравшихся со всех фотографий. Народу в комнате оказалось не очень много. Меньше обычного. Сидели на диване, в креслах, на барных стульях, танцевали, двигаясь вяло и нетрезво. Занимались своим обычным делом – напивались.

Количество стоявших на виду бутылок превышало количество голов. Саша знала всех, кроме двух девушек модельного вида лет двадцати, которыми обложил себя с двух сторон Давид. «Беленькая» и «черненькая», как он говорил.

Давид сидел, развалясь на диване, с Анджелиной на коленях, а девушки пытались делать ему приятное. «Черненькая» поглаживала его левое бедро, а «беленькая» преданно заглядывала в глаза, соревнуясь с Анджелиной. Пока лидировала собака.

Муж посадил Сашу в кресло напротив Давида, сам опустился рядом с ним. Стол был завален едой. Петюня, расплывшись в улыбке, подпрыгнул услужить: подвинул тарелку с фруктами, сыром, орешками, налил вина.

– С опоздавшего тост! – напомнил он этикет.

Саша подняла бокал:

– Давид! Ты всегда великолепен! Тебя любят друзья, женщины и собаки. И ты отвечаешь им взаимностью. Ты как никто умеешь дружить, умеешь любить, умеешь быть верным своей мечте! Так вот – здоровья тебе, побольше настоящей любви и, собственно, сбычи всех мечт! С днем рожденья, дорогой!

Муж кинул на нее одобрительный взгляд.

– Спасибо. Жена моего брата – моя сестра, – ответил Давид, деланно улыбнувшись.

Официальную часть можно было считать законченной.

– Ну, так что там у тебя за тема? – спросил Давида муж.

– Потом, брат. Ладно? – ответил Давид, глянув на Сашу. – Сегодня отдых.

Освещение гостиной было тщательно продумано. Ряд светильников располагался под высоким потолком, делая его похожим на ночное городское небо, где не видно звезд за отсветами огней. Сходство с небом добавляло прикрепленное к потолку сооружение причудливой формы, похожее то ли на помятое НЛО, то ли на сплющенное облако, из-под краев которого тоже исходил рассеянный таинственный свет. Каждая фотография любимой собаки подсвечивалась отдельно, снизу или сверху, отчего Анджелинина морда принимала самые разные выражения, и вся комната напоминала гламурный питомник под открытым ночным небом.

Рассеянности добавляла пара высоких напольных светильников. Один из них в упор смотрел на обнаженную металлическую женщину-манекен, отражаясь в изгибах ее идеального тела. Она словно прилетела вместе с НЛО и осталась у красивого землянина Давида, решив навсегда покинуть свой помятый неопознанный объект.

На самом деле эту фигуру Давиду подарил какой-то модный дизайнер. Давид вешал на нее свои пиджаки и очки, клал на плечи носки. Сейчас она была голой, и если бы у нее были руки, то наверняка бы прикрыла отполированные железные груди или отодвинула от себя светильник…

Саша обвела взглядом гостиную. Продуманность освещения создавала странный эффект всеобщей осмысленности. Казалось, эти довольные, успешные, хорошо выглядящие люди собрались, чтобы обменяться важной для человечества информацией или выработать план по окончательному искоренению мелких недостатков, мешающих этому самому человечеству быть полностью счастливым.

«Умный» свет делал лица собравшихся глубокими, а цели просветленными. Обычный серый, но правдивый дневной свет нарисовал бы в этом «ВИП-кафе» совсем другую картину: заваленная бутылками большая комната с бесформенной нашлепкой на потолке и собачьими портретами, в которой собрались так называемые «друзья», чтобы тупо напиться. Друзья того, кто сегодня в силе. Собственно, только поэтому они и здесь… Но эта правда была тщательно замаскирована продуманным дизайном искусственного света.

«Вот так и с Александром, – размышляла Саша. – Выданный папой свет денег и личного благополучия искажает реальность до неузнаваемости. Да, он настоящий патриот, он этим пропитан, он в это верит, но с чего начинается его Родина? С картинки в меню дорогого ресторана? С должности в преуспевающей компании, на которую его назначил родитель? С последних коллекций рубашек и костюмов? С карточек «Амекс» и «Виза», о денежной сумме на счетах которых он имеет такие же расплывчатые представления, как свет в этом «ВИП-кафе»? С надежных и верных товарищей, которые надежные и верные до тех пор, пока у него есть имя и деньги. И которые испарятся, как только, не дай бог, он останется без того и другого. Но нет, он этого не понимает. В упор не видит, что тот, кого называет своим братом, просто продвигается в его компании по службе за его же счет. А он свято верит в братство, ведь у него нет родного брата, и он уверен, что лучший друг ему заменил недостающего родственника. Он разглагольствует о настоящей мужской дружбе, искренне веря в ее идеалы, и считает врагом номер один ту, которая пытается заставить его взглянуть на мир реально. Получается такая грустная взрослая сказка: хороший мальчик рос на перине, видел жизнь в телевизоре и из окон машин и ресторанов. А потом встретил плохую девочку, у которой отчим пил и мама в столовой работала, и сама она пошла работать раньше, чем узнала, как выглядит бюстгальтер. И девочка стала говорить ему: посмотри, как все на самом деле, твой мир нарисован и твои друзья – иллюзия! Один за твой счет живет, другие тебя обманывают, эти льстят, эти врут. Для нее этот цирк очевиден, а он не верит, не видит, не понимает, продолжая жить в розовых очках. Она пытается сорвать с него эти очки, но они прилипли намертво… Не снимаются, потому что он не хочет их снимать. Ведь без розовых очков настоящая жизнь, в которой нужно самому принимать решения. Он этого не умеет, да и не хочет. Ему нравится быть маленьким, любимым, играть в игры. Он, как Дориан Грей, не взрослеет, взрослеют лишь его игры. Поиграл в музыку, бизнес, любовь, семью, в политику… Вот теперь носится с новой партией, в которую вступят все, потому что идея патриотизма всем понятна, но кто такие «все» и чего они на самом деле хотят, он тоже не догадывается. Посидел бы на «горячей линии» в редакции газеты “Наш Красноярский край”, ответил на вопрос въедливого читателя о…»

– Тяв! Тяв-тяв-тяв-тяв! – Возмущенная Анджелина прервала Сашины мысли.

«Беленькая» перестаралась с почесываньем любимицы Давида, пытаясь сделать ему приятное, и ткнула звезду куда-то не туда. Почему маленькие собачки не могут с достоинством тявкнуть один раз, а обязательно выдают семиэтажную тираду, как скандальная баба на рынке?

– Кто обидел мою девочку?! – запричитал Давид. – Сейчас мы его накажем! – Он поднес собачку к губам и громко чмокнул ее в волосатую щеку, потом с тем же звуком чмокнул «беленькую».

Все сразу помирились.

– Ну, ну, что там с деньгами? – спросил он у того, кого тявканье Анджелины прервало на полуслове.

– Деньги считаются главным и единственным условием для всякого, кто решит создать партию, – продолжил, видимо, давно начатую тему незнакомый парень с ранними залысинами и в жилетке. – Нет, вру. Есть еще одно непременное условие – административный ресурс. То есть «хотят ли наверху», чтобы ты создал партию. Если эти два условия соблюдены, то тебе все покажут большие пальцы и признают «перспективным партийным лидером». Останется только название придумать и всем рассказать, что есть такая партия. И всё. Этого достаточно. Не так что ли?

– Так, так, – засмеялся Александр. – Вот моя жена как раз и занимается чёсом по стране с репертуаром «Есть такая партия». Я ей доверил эту сложную работу. И она, кажется, справляется!

– Я вас сейчас напугаю, Александр Алексеевич, – вклинилась в разговор Саша, неожиданно для себя назвав мужа по имени и отчеству. Ну, в конце концов, звала Крупская своего супруга Владимиром Ильичом. Только она из уважения, а Саша от обиды…

– Это чем же? – с готовностью поддержал муж традиционную семейную перепалку.

– А тем, что вы, возможно, не подозреваете, но даже регистрация партии это еще не окончательная победа. Статья двадцать седьмая, пункт один «Б» закона о партиях требует, чтобы «партия ежегодно представляла информацию о численности каждого из региональных отделений, о продолжении своей деятельности с указанием места нахождения постоянно действующего руководящего органа, о своих структурных подразделениях, не наделенных правами юридического лица, но обладающих в соответствии с уставом партии правом принимать участие в выборах и (или) референдумах, а также годовой финансовый отчет», – процитировала наизусть Саша.

– Вот-вот! – встрял Давид, укоризненно качнув головой. – А я всегда говорил – лишние знания плохо влияют на девушку, на ее фигуру. Особенно на форму губ и груди. Губки становятся узкими, тоненькими, некрасивыми, а грудка может и вовсе пропасть. Учиться красивой девушке очень вредно! Ты, надеюсь, не учишься в каком-нибудь тухлом институте, лапуля? – спросил он блондинку, погладив ее по коленке.

– Учусь! – гордо ответила блондинка.

– Ой, как нехорошо! И что ж ты там изучаешь?

– Основы маркетинга.

– Основы маркетинга? Ах, ты моя хорошая! Это очень сложный предмет. Я тебе его сейчас объясню, а ты обещай, что бросишь свою шарагу. Не могу позволить таким шикарным формам погибнуть. Обещаешь?

– Хорошо, – согласилась лапуля.

– Вот смотри, – улыбаясь, начал Давид, – на вечеринке ты видишь симпатичного парня. Ты подходишь к нему и говоришь: «Знаешь, со мной классно в постели». Это называется прямой маркетинг. Запомнила?

Ученица молча надула губки и кивнула.

– Хорошо. Дальше. Ты пришла на вечеринку с друзьями и видишь симпатичного парня. Один из твоих друзей подходит к нему и говорит: «С ней классно в постели». Это называется реклама. Не сложно? Дальше. На вечеринке ты видишь симпатичного парня. Ты подходишь к нему и просишь номер его телефона. Он тебе обязательно даст, ты же еще не испортила свои волшебные губки и грудки. А на следующий день звонишь ему и говоришь: «Знаешь, со мной классно в постели». Это – телефонный маркетинг. Дальше сложнее. Будь внимательна! На вечеринке ты видишь симпатичного парня. Ты поднимаешься, поправляешь платье, подходишь к нему и наливаешь ему напиток. Ты говоришь: «Позвольте»– и приближаешься, чтобы поправить ему галстук, одновременно касаешься своей великолепной грудью его руки, а затем произносишь: «Кстати, со мной классно в постели». Это уже пиар. И наконец последнее: на вечеринке ты видишь симпатичного парня. Он подходит к тебе и говорит: «Я слышал, с тобой классно в постели, детка». Вот это уже называется «узнаваемый бренд». Поняла?

Дружное ржание всей компании добило ситуацию. Вслед за ним семиэтажно затявкала Анджелина, но на этот раз по делу. Звонили в дверь. Давид вынул одну руку из-под брюнетки, вторую снял с колена блондинки, бережно переложил на диван Анджелину и, поправив рукой черные кудри, пошел открывать.

Анджелина лишь проводила его взглядом, полным превосходства. Не царское это дело – бежать в прихожую наперегонки с хозяином и обнюхивать гостей.

Глава 18

Саша прислушалась. Из прихожей донесся обрывок фразы, произнесенной голосом непонятной половой принадлежности.

– …а Александр Алексеевич назвал этот адрес. Вот. Мы принесли…

Черные кудри Давида появились в дверном проеме.

– Брат! Тут тебя хотят!

Муж допил бокал, который держал в руке, тяжело поднялся, не сразу поймав полы халата, и направился к Давиду. Через секунду показался угол чего-то большого и квадратного, завернутого в бумагу.

– Сюда ставьте, – руководил муж двумя грузчиками – большим темным мужиком и худым лысым парнем. – Разверните. И свободны. И бумагу заберите. Аккуратно только!

Он включил верхний свет, после полумрака больно резанувший по глазам. В центре помятого НЛО оказались еще несколько круглых светильников, напоминавших столовые тарелки. Только очень яркие. Кто-то недовольно замычал. Грузчики, кряхтя, раздевали квадрат. При свете темный грузчик чуть посветлел, а лысый заблестел.

Народ потянулся к зрелищу. Наконец последний упаковочный лоскут был снят. Квадрат оказался произведением искусства. Однако, что хотел сказать художник, и без обертки оставалось непонятным. То ли мохнатые цветы, то ли волосатые лапы торчали вверх из разноцветной бесформенной банки. Анджелина, бодро тявкающая с дивана, пока картину разворачивали, жалобно заскулила.

– Переверните. Не видите, вверх ногами поставили?! – крикнул Александр.

Грузчики перевернули картину, и замысел художника встал в буквальном смысле с ног на голову. Зрителям предстала Анджелина, исполненная в масштабе 5:1 в царском одеянии. Стоячий воротник платья доходил ей почти до ушей, на груди путался в шерсти жемчуг, а собачья талия была утянута корсетом. Из-под богатого одеяния торчали задние лапы и хвост, уже не похожие на мохнатые цветы и точно принадлежавшие собаке. Она вполоборота взирала на зрителей, напоминая сразу все портреты императриц и дворянок, написанные разными мастерами в различные эпохи. Собственно, чистотой породы Анджелина им ничем не уступала.

Давид смотрел как завороженный.

– Нравится? – спросил его Александр. – Это тебе подарок от меня.

– Это чудо! Это гениально! – восторженно произнес именинник. – А кто это написал?

– Как ты думаешь? – довольно спросил муж.

– Ну, не знаю. Боюсь предполагать. По манере похоже на Глазунова. – Давид склонился над каракулей в нижнем правом углу произведения. – Подпись вроде его… Но это же безумие! Это же нереально дорого, брат! – Голос Давида завибрировал от прикинутой стоимости подарка.

– Ну… У меня же один брат… – скромно ответил Александр.

– Я в шоке! Это невозможно! Это охренительно! Ну ты гигант! Ты просто бог! – захлебывался от восторга Давид.

– Понравилось? Я рад, что угодил брату.

– Понравилось?! Да я мечтал о таком подарке всю свою жизнь! Угодил! Ты выбил сто очков из десяти возможных! Это же чумовой бренд!

Давид еще несколько минут восхищенно цокал языком, рассматривая и трогая картину.

Александр положил руку Давиду на плечо.

– Рад, что тебе нравится, брат. Но на самом деле это не совсем Глазунов. То есть совсем не Глазунов. Глазунов слишком грузит. То сроки не те, то занят, то понос, то золотуха. Это другой художник. Он работает в глазуновской манере. Я сам его нашел. Даже спец не отличил, я показывал. Такой мощный дядька.

– Да ну, какая разница, Глазунов, Пупкин! – тут же перестроился Давид. – Главное – это от тебя! От души! Только ты с твоим тонким чутьем, с твоим великолепным вкусом мог сделать такой подарок! А какие цвета, какая колористика! Какая техника филигранная! И какой глубокий подтекст! Моя девочка в правильном прикиде смотрится не хуже всех этих исторических баб в кружевах и атласе. Я прав, лапули? – Он обернулся к своим контрастным подругам.

Они оскорбленно переглянулись.

– Э! Не ревнуйте! Вас я тоже люблю! Но в верности с собакой не сравнится ни одна самая верная женщина.

– А девушки? – убила логикой блондинка.

– А девушки как печеньки – ломаются, пока не намокнут, – засмеялся Давид. – Ни от одной сучки я не видел такой благодарности, как от моей девочки. – Он подошел к картине поближе, потом снова отошел на несколько шагов. Склонил голову вправо, влево. – Супер! С любого ракурса! Я подумаю, куда ее поместить. Может, стеллаж выбросить и на его место? Вот на эту стену? Или лучше в спальню? Как думаешь, брат? И свет. Обязательно свет на нее! Это будет лучший шедевр в моей коллекции!

Не в силах больше справляться с переполнявшими его чувствами, Давид кинулся с объятиями на дарителя.

Народ одобрительно шумел. Картина нравилась всем. Гигантская Анджелина в королевском наряде с высоты двух метров благостно взирала на всеобщее братство. Ее живой прототип с дивана отслеживала действия хозяина одним глазом, не закрытым челкой.

– Ну, если тебе так понравился подарок, ты попал, брат! Придется продолжить вечерину по всем правилам настоящего ДР! – произнес Александр. – Люди, тащите стул!

Леньчик метнулся на кухню и через мгновенье вбежал со стулом в руках.

Александр поставил его напротив картины.

– Лезь, именинник!

– Зачем?

– Как зачем? Будешь стиш гостям рассказывать. Ты уже большой мальчик. Тупо напиваться в этот знаменательный день, неправильно! – засмеялся он. – Так! У всех нóлито?

Под звон и бульканье Давид влез на стул. Картинным жестом он скинул с плеч халат, выставил вперед ногу и поднял бокал, став похожим на монумент А.С. Пушкина, если бы ему предложили выпить.

– Свое выступление я хочу предварить эпиграфом, – начал он. – Это цитата из воспоминаний великого нашего современника Михаила Тимофеевича Калашникова. В день своего девяностолетия он сказал чудесные слова: «Я создал свое оружие, потому что я всю жизнь встречаюсь с замечательными людьми!»

– Страхуй Пушкина. Щас рухнет, – тихо сказал муж Вовику.

– А теперь, собственно, стих! – объявил Давид и начал декламировать с выражением:

В целом я люблю людей…

Дальше пошел поток мата, непереводимый на на один язык. Даже запятые и точки звучали на этом фоне изысканно.

Под бурную овацию Давид пытался раскланяться на стуле, но не удержался и рухнул на руки Вовику. Вовик вынес его как трофей с поля боя и посадил на диван. Мужа тоже пора было выносить. Он был уже в двух шагах от состояния «бесчувственное тело».

Сделали музыку громче и погасили свет. Помятое НЛО под потолком снова распустило свои таинственные рассеянные лучи, маскирующие реальность… Но только не для Саши. Она видела глаза мужа, в которых сейчас не было ничего человеческого. От того человека, которого она любила. В них стояло, покачиваясь, одно слово: «пьянка».

Таких пьянок она уже видела достаточно, чтобы выучить их сценарий. Они были и по поводу, и без. В первом варианте – больше было так называемых «друзей», то есть людей, с которыми уже пили. Во втором – могли прихватить случайных знакомых из клуба. Начинали обычно с розового вина «Домен дю отт», шампанского «Кристалл». Дальше развивались творчески и могли пить что угодно. Это происходило у кого-то дома, чаще у Бориса, в клубах «Калина», «Империя» или в других, не важно. Потом могли вернуться домой. Но не бывало такого, чтобы не пили.

Этот процесс обычно сопровождался «деловыми и политическими» разговорами. Обсуждали, кого выдвинуть депутатом и как это устроить, предвыборную программу партии, дальнейшие действия по ее продвижению и всякое такое. Потом забывали об этом. Мужа сносило в политологию, философию и исторические примеры, коих в его голове хватило бы не на одну пьянку. Потом забывали и об этом, врубали музыку, пели и снова пили… К пяти утра разбредались спать, а утром начинали сначала.

А ведь ей почти удалось вытащить его! Тогда, на острове, он твердо решил сделать что-то сам, без помощи папы. «Ты понимаешь, как мне сложно? – говорил он ей. – Я могу вообще ничего не делать, и буду в шоколаде. Папа позаботился, блин. Но я же мужчина, я не могу так жить. Я не должен так жить! Я хочу уважать себя, хочу, чтобы папа видел во мне равного, чтобы моя жена могла мной гордиться…»

Она понимала, как это важно для него – сделать что-то самому, без помощи папы, ведь все, что он делал до этого, было не его рук дело. Муж тоже понимал это, и каждый вечер, откупоривая бутылку вина, говорил, что когда-нибудь обязательно сделает что-нибудь сам…

Это выглядело совсем по-детски, несерьезно. Но она была уверена, что если немного ему помочь, совсем немного, он сможет, он войдет во вкус и дальше пойдет сам, как малыш, который, однажды научившись ходить самостоятельно, больше не нуждается в ходунках.

«Тебе никто не нужен, ты такой талантливый, ты умный, у тебя великолепная память, замечательное образование, ты очень способный, ты всего можешь добиться сам», – повторяла она ему как молитву каждый день, чтобы эти слова стали его собственными мыслями, чтобы он поверил в себя. И он действительно расцвел, создал партию, собрал команду – и перестал общаться с отцом. Он все время проводил с ней, уже намного реже срываясь в пьянки, после которых неизменно просил прощения, обещая, что это никогда больше не повторится. Она верила. Но это повторялось…

«Тебе нельзя пить, – убеждала она его. – Ты слишком неординарен, слишком открыт, слишком чувствителен. Ты разрушаешь себя!» Из ответов мужа на ее аргументы Саша могла бы составить коллекцию. Лучшими экспонатами были: «Прости, малыш, это самый последний раз. Я клянусь нашей любовью» или «Кажется, напиваться – это единственное, что я могу делать без родителя» и еще «Я отдыхаю со своими друзьями. Не нравится, уезжай. Мне надоела твоя вечно кислая рожа…»

– Сашуль, ты чего стоишь, втыкаешь? Пьяненькая? – засмеялся рядом Вовик, обняв Сашу за талию.

Саша убрала его руку и обернулась в поисках мужа. Группа в бордовых халатах, держась друг за друга, недружно пела на балконе: «Взвейтесь кострами, синие ночи! Мы пионеры…» Балкон выходил на Пресненский вал, звуки улицы заглушали пение не отличимых друг от друга махровых пионеров. «Из этого хора мальчиков мужа не выдернуть, он будет петь и пить, пока не упадет, – подумала Саша. – Что же делать?»

Не успела она сформулировать извечный русский вопрос, как бесчувственное тело мужа само отделилось от хора и рухнуло в комнату. Остальные трое певцов свалились рядом большой кучей. С матом, смехом и чертыханиями они попытались подняться, но ничего не получалось. Оказалось, на балконе они решили связаться, кроме уз дружбы, еще и поясами халатов и таким сплоченным коллективом одновременно влезть в дверной проем комнаты. Но главный член выпал, повалив за собой остальных.

Саша бросилась к мужу. Его глаза были закрыты, а на лбу виднелся след от удара о твердый предмет. Она слегка пошлепала его по щекам, пощупала пульс. Он не реагировал. Лежал перед ней беспомощный, немного отекший, совсем как тогда, в Яхроме… Безысходная нежность наполнила Сашу. Она смотрела на мужа и не знала, что ей делать с любовью к этому великовозрастному чаду…

– Об косяк долбанулся, – сказал Давид. – Вроде несильно… Он жив, вообще?

– Жив. «Скорую» вызывай, – ответила Саша.

– Не, не, – зашевелился муж. – Не надо «скорую». Я сам «скорая».

– Ооо! – дружно встретила вся компания воскресение пионера.

– Поехали домой, милый, – сказала Саша. – Я тебя забираю из пионерского лагеря.

– Да… – устало согласился он.

Странно, что он не возразил и не съязвил в ответ, а слабо и как ей показалось, снисходительно улыбнулся…

– Брат! Ты что, позволишь ей себя увести?! – возмутился Давид, выделив местоимение «ей».

– Ну, мне правда хреново, брат. Перегулял я сегодня, видимо, – оправдывался Александр.

«Ну вот, – подумала Саша. – Спасибо “хреново” за идеального мужа».

Пьяно распрощавшись с молочным братом, с поцелуями и зависаниями друг на друге, Александр наконец взялся за ручку двери, как вдруг снова остановился.

– Чего-то я еще хотел… – задумчиво проговорил он.

– Халат сдать, – подсказала Саша.

– Точно! Всё ты знаешь! – Он попытался поймать конец пояса, но тот всё время ускользал.

Давид тут же бросился на помощь.

– Угу. Спасибо, – буркнул Александр, освободившись от халата.

– Всегда пожалуйста, – расплылся в сладкой улыбке Давид, манерно убрав локон с лица. – Ты же знаешь, брат, я для тебя в лепешку расшибусь!

– В лепешку не надо! Ты мне нужен целый! – поправил муж.

Саша поймала себя на мысли, что больше не может видеть Давида, слышать его беззастенчивую лесть в адрес мужа и отвратительную кляклую «р» – рясшибусь… Она взяла мужа под руку и вывела из квартиры Давида…

Глава 19

Закрыв дверь за семейством Доброделов, Давид с досады пнул ногой кучу чужой обуви, наваленной в коридоре. Ботинки и туфли громоздились друг на друга, как корабли в тесной гавани в шторм. Досталось и его замшевым мокасинам. Он чертыхнулся и бережно перенес их на полку выше. Давид был недоволен результатом этого вечера, верней, отсутствием всякого толкового результата. Зачем эта гребаная тезка, Доброделова жена припёрлась? Всё следит, вынюхивает. Он собирался кинуть молочному брату хорошую тему по бизнесу, когда «клиент будет в нужной кондиции», он людей нужных подогнал познакомиться, он, в конце концов, заплатил за выпивку в клубе и дома. Этот хренов брат лишь бы что пить не станет. Нехило вышло на круг. И всё впустую. Придется начинать по новой.

– «В общем… я люблю людей! Не забыл я про…?» – процитировал себя Давид перед зеркалом, откинув черную прядь. – Нет. Ну зачем она приперлась? Кто ее звал-то? Как он старался отгородить этого инфантила Добродела от девушки из народа Саши Прониной. Уговаривал, аргументы приводил, моделей ему таскал пачками! Одна лучше другой! Из самых крутых агентств! Все равно женился, засранец, хоть и без свадьбы. Как заколдовала она его, сука худосочная! Ну ничего… Как гласит старая еврейская мудрость, перевернется и на его улице грузовик с пряниками! На Анжелку добродетельные глазки таки засветились! Анжела – убойный вариант. Грудь пятого размера и ноги от подмышек! Себе берёг, но что ради дела не сделаешь! Уж она сможет отклеить его от жены. Даже если не «съест, то понадкусывает», навредит в любом случае, а ему, Давиду, чем хуже, тем лучше. Он потратил годы стараний, чтобы приручить этого долбаного маленького принца. И только он имеет право пользоваться им! – Он говорил вслух со своим отражением в зеркале, не заметив этого: – Ты делаешь основную работу, а я тебе лишь помогаю. Я должен скармливать тебе маленькие кусочки, заставляя тебя поверить, что ты сам их выиграл. Потому что ты умен, а я, стало быть, глуп. В каждой игре всегда есть тот, кто ведет партию, и тот, кого разводят. Чем больше жертве кажется, что она ведет игру, тем меньше она ее в действительности контролирует. Это игра. Жертва затягивает на своей шее петлю, а ведущий ей помогает…

К концу монолога Давид так ушел в себя, что не увидел своего отражения в зеркале. Ему стало страшно. Получается, ты есть, только пока контролируешь ситуацию, пока осознаешь. Немного отвлекся – и можно исчезнуть! Исчезнуть незаметно для себя самого… Он сделал усилие и всмотрелся в свое отражение. «Я-то чего, как дебил, в этом халате? – подумал он, окончательно укрепившись в зеркале. – Вечно Добродел чего-нибудь намудрит. Скучно ему, видите ли…»

Он скинул халат, погладив свой заметный животик под розовой рубашкой. Животик ему нравился – мужика от бабы отличают мозги, а не форма задницы, считал он. Пусть телки крутят жопами в фитнес-центрах, ложатся под нож хирургов, это им, безмозглым, надо выглядеть на все сто. Иначе не прожить. У него и так всё путем. Спортом, может, и займется, когда грянет сорокез, а пока других дел до фига…

Из «ВИП-кафе» послышалось пьяное ржание табуна гостей. Музыку сделали еще громче. Убойный ударник пытался настучать по голове сразу всем жителям района Красной Пресни.

– Что за кретин там ручки крутит? Мне еще жить здесь! – возмутился Давид и направился в комнату. Он выключил звук, зажег свет и объявил: – Чуваки, сорри! Мне завтра вставать рано. Работа, дела. Так что – всем спасибо. Все свободны! Приходите еще.

– Ну ты чё, Дэв, какая работа! Зачем на нее ваще вставать! Да успеешь ты всё! – раздались было разрозненные голоса, но Давид молча стоял посреди комнаты, не оставляя сомнений в своем решении.

– А мы? – игриво спросила брюнетка.

Улыбнувшись, он обнял девушек за талии и привлек к себе. Брюнетка запустила руку ему под рубашку. Он одной рукой трогал ее спину, а другой повернул голову блондинки к себе, слившись с ней в поцелуе.

– Ага… Вставать ему рано, мачо! Делиться не хочешь, так и скажи! – пробурчал Вовик, пробираясь мимо скульптурной группы «Давид, обнимающий змей».

Змеи тащили Давида к дивану.

Когда дверь захлопнулась за последним гостем, Давид поднялся, резко оторвавшись от извивающихся женских тел.

– Ты куда? – поинтересовалась блондинка.

– Давайте, барышни, прощаться. Вам такси вызвать, или вы метро предпочитаете? Оно уже работает, кстати, – равнодушно произнес он, посмотрев на часы, словно не целовался взасос минуту назад.

– Ты чё, дурак? – не догнала брюнетка.

Блондинку в принципе интересовал тот же вопрос.

– Вам сколько лет, лапули?

– Ну, допустим, двадцать два, а при чем здесь это? – ответила за двоих брюнетка.

– Ну, допустим, больше, – уточнил Давид.

– И что?

– А то! – вальяжно проговорил Давид. – Объясняю: вербальные фрикционные выпады, в народе вынос мозга, я принимаю только от барышень в возрасте восемнадцати – двадцати лет. Ибо в данном диапазоне девиации ментальных механизмов всё еще достаточно поляризованы, вследствие чего неплохо поддаются коррекции, да и компенсационный момент гораздо приятнее. В более зрелом возрасте, как показывает практика, процесс патологий практически неустраним, а я еще не обрел благодать космического человеколюбия, чтобы за здорово живешь макиварить маниакальные потоки сознания.

– Чего? – подняла бровки блондинка.

– Наташ, он импотент! Не понятно, что ли! – сделала вывод брюнетка.

– Импотенция – это когда хочешь, но не можешь, лапули. А когда можешь, но не хочешь – это философия… Ну если вам такси не нужно, не смею задерживать, – проговорил Давид, улыбнувшись, и направился к выходу.

– Ты ведь даже не знаешь, какая я! – тоном обиженной девственницы выкрикнула блондинка.

Он обернулся:

– О, уроки маркетинга не прошли даром! Я рад. И какая же ты?

– Я океан… – загадочно закатила нетрезвые голубые глаза блондинка.

– Умница! Но знаешь, жизнь показала, что как только девушка заявляет: «Я – океан», – так готовься вляпаться в лужу…

– Дебил! – уточнила диагноз брюнетка уже в прихожей.

– Что за идиотская манера выливать на себя флакон духов! – поморщился Давид, закрывая дверь за контрастными девушками. – Самцов они привлекают, видите ли! Так последних распугаешь! Правда, девочка моя? – Он взял на руки Анджелину, притрусившую в поисках хозяина, уткнулся носом в ее шерсть. – Ну не люблю я их! Подлые дешевки и твари! Все! Все! Зачем они вообще нужны? Если только выгодно жениться. Остальное – бессмысленная трата времени и денег. Никто меня не будет любить так, как моя мамуля и моя девочка. Да, моя сладкая?

Анджелина одобрительно лизнула его в щеку.

– Ты моя радость, ты моя принцесса, ты моя девочка любимая! – Шепча нежности в собачье ухо, Давид обходил квартиру с Анджелиной на руках. – Терпеть не могу гостей! Только бардак после них. Свиньи! Галя надбавку запросит опять за уборку! Та еще сука тоже.

Анджелина недовольно тявкнула.

– Нет, нет, не ты! Домработница сука! Ты – девочка моя! – Возле подаренной картины он остановился. – Нет, ты видела, какого твоему папочке говна надарили! Куда теперь эту дрянь, у меня лишней комнаты под склад нету в квартире, как у некоторых, между прочим. И блин, не выбросишь. Или тебе нравится, Энжи?

Анджелина почесала ногой ухо и громко протяжно пукнула.

– Ну что ты! – отвел нос Давид. – Тебя же учили манерам, разве так можно себя вести?

Собачка виновато посмотрела в глаза хозяину.

– Ну, не переживай. Папочка не ругается. Папочка любит девочку! Пойдем, я тебя покормлю, и ляжем уже отдыхать. Устал папочка сегодня… А кто сейчас будет кушать?

На слово «кушать» Анджелина радостно затявкала, спрыгнула с рук и припустила на кухню.

– Все ты понимаешь, сладкая моя! Пошли, пошли…

Наконец-то Давид вытянулся на своей шелковой постели. Белье приятно холодило кожу. Он всегда спал голым.

Анджелина пристроилась рядом на одеяле, лениво почесывая бок. У нее была своя постель с настоящими перинкой, подушками и маленьким одеялом, но она предпочитала спать с «папочкой». Стены спальни тоже были увешаны ее портретами. Года два назад, пытаясь приобщить Анджелину к живописи, Давид заказал несколько натюрмортов в старинном голландском стиле. На картинах со столов свисала дичь с отрубленными или еще целыми головами, возвышались золотые кубки и горы съестного, призванного тронуть чувствительное собачье сердце. Но Анджелина искусство не оценила. Она скулила на дичь, тявкала на горы фруктов и мяса, особенно невзлюбив незнакомых нарисованных собак. Гончие или охотничьи, все они вызывали в ее породистой душе недружественные переживания. И только когда Давид заменил «голландскую» живопись портретами самой Анджелины, собачка успокоилась. Она проявляла к работам неподдельный интерес, могла подолгу задумчиво сидеть у полотен и фотографий, благодарно взирая на хозяина из-под челки глазками-вишенками…

Засыпая, Давид подумал, что надо будет в ближайшее время встретиться с Доброделом без его законной жёнушки, перетереть тему. И даже хорошо, что сегодня не получилось. Легче будет подсунуть ему болванов. Особенно вот этого, с залысинами, в жилетке. По кадровым вопросам он имел карт-бланш у молочного брата. И еще обязательно поговорить с Виктóром. Завтра же. Он стал просто невыносим со своей ревностью. Может, подарить ему что-нибудь? Очередную блестящую безделушку. Он их любит, как стареющая африканская женщина.

Он представил, как Виктóр в набедренной повязке и с кучей цветных бус на шее исполняет у костра ритуальный танец. А над костром на вертеле приготовляется Добродел горячего копчения… Этой картинке Давид улыбнулся и сладко заснул под мирное сопение Анджелины.

Посреди ночи, вернее, уже утра его разбудил отвратительно резкий звонок телефона. Он протянул руку и, не открывая глаз, сказал в трубку:

– Да.

– Давид! Это Саша! Выручай, брат!

– Брат? Что случилось? Ты где?

– Я на Боровском. Авария. Моя вина, машина в хлам! У тебя начальник был знакомый гаишный, ты говорил. Помоги, брат!

– Сам как?

– Жив… вроде.

– Так. Стой на месте. Я сейчас всех на уши поставлю. Я сам сейчас приеду! Без меня ничего не делай! Слышишь, брат? Я уже еду! Единственная ценность в жизни – мужская дружба! Все остальное дерьмо собачье! Ничего не стóит… Ты слышишь?

– Да, да! Спасибо тебе, братишка. – Голос в трубке всхлипнул от счастья. – Ты настоящий друг. Мама… то есть Елена Петровна тебе будет очень благодарна…

– О чем ты говоришь, Сань! Какая благодарность! Ты мой брат! Эээээ… какая Елена Петровна?

– Мама моя… Елена Петровна Семыкина… Помнишь ее? Она тебя борщом кормила. И блинчиками с печенкой. Тебе нравились…

– Какой борщ? С какой печенкой? Ты кто вообще?

– Как кто? Я Саша Семыкин. Одноклассник твой… Мы с тобой вместе пили, ты сказал, что ты мой брат навеки, я тебя еще от физички спас в девятом, помнишь? – Голос сделался беспомощным и тусклым.

– Ты чего, какая физичка? Я сплю вообще…

– А как же…

– Я тебе перезвоню потом, – ответил Давид и раздраженно вдавил кнопку отключения телефона. Он рухнул на подушки и выругался: – Быдло! Никакого такта. Ночь не ночь, он в бидэ, блин. Давай трезвонить! – Давид повернулся на другой бок, уткнувшись в свои же черные кудри, разбросанные по подушке. Он приподнялся на локте, с остервенением промял в подушке яму кулаком и угнездил туда голову.

Анджелина следила одним глазом за его движениями, недовольная тем, что ее трясут. Он протянул к ней руку и погладил.

– Девочка моя, спи…

Глава 20

От дома до офиса Давид добрался без проблем. С его графиком – в двенадцать душ и завтрак, в два в офисе – пробки не страшны. Идеально было бы совсем не появляться на работе и следить за пополнением счета, лежа на теплом песочке возле океана, но это пока мечта. Еще не все сделано в этой жизни…

Зеркальный лифт быстро поднимал Давида и три его отражения на десятый этаж. Он кинул оценивающий взгляд на себя в правое зеркало. Черные кудри лежали идеально, соприкасаясь с кашемиром джемпера цвета юных сливок, очень идущего к его смуглому лицу.

Весь образ Давида излучал цельность, легкость и обтекаемость. Лишь карман брюк слегка оттопыривала маленькая бархатная коробочка, которую он приобрел по дороге в офис. Он казался себе пузырьком в бокале шампанского «Кристалл». В этом качественном напитке пузырьки всплывали с достоинством, по одному, а не бесформенной толпой, как в «Советском». Он уже и не помнил, когда последний раз пил эту гадость, годившуюся только для соревнований «Кто громче рыгнет». Его нынешний уровень жизни подразумевал совсем иные соревнования…

Постучав, в его кабинет вошла секретарша Ксения – худая девица в очках и неопределяемой личной жизнью.

– Давид Михайлович! Доброе утро! Вы до вечера или забежали?

– Привет, Ксень. На часик, два, я думаю. Срочное что есть?

– Из банка звонили по поводу кредита. Я вам все бумаги подготовила, и Лора Моисеевна вас искала. Сказала, утром не могла дозвониться. Волнуется.

– Спасибо, Ксень. Я буду занят сейчас.

– Хорошо, Давид Михайлович, – послушно кивнула Ксения и вышла из кабинета.

Давид проводил глазами ее мальчишескую попу со странным двойственным чувством. Для девушки эта попа не годилась. Она не вызывала никаких, хоть мало-мальски эротических желаний, потому как была слишком мальчишеской. Но образ невинного подростка не давали завершить юбка, тонкие ноги в колготах, узкие плечи и конский хвостик, схваченный резинкой. К этому «набору школьницы» мальчишеская попа совершенно некстати. Кто из них кому больше не соответствовал – не понятно, но даже развращенной бисексуальной фантазии Давида не хватало, чтобы найти применение такой невыразительной части тела, кроме как принадлежать его секретарше Ксении. Секретарша, однако, была толковой и исполнительной, чего, собственно, было вполне достаточно… Он вспомнил о звонке матери и потянулся к телефону.

– Мамуля! Ты звонила?

– Звонила не то слово! Я трезвонила все утро! – Голос Лоры Моисеевны был встревоженным. – Почему ты не брал трубку?

– Потому что сегодня утром я ничего не брал, я спал.

– Опять гулянки до утра? Давид, ну когда ты повзрослеешь! Когда ты возьмешься за ум!

– Мам… Я вот сейчас прямо за него взялся. Он очень болит. Особенно виски и затылок. Какой-то козел ни свет ни заря разбудил, Энжи ворочалась как бегемот, всего меня истоптала, дор-блю мой кто-то вчера сожрал, а я собирался его на хлеб мазать толстым слоем. Видишь, какой я несчастный, а ты на меня ругаешься!

– Давидушка, ну я же волнуюсь. Ну заведи себе автоответчик какой-нибудь, который бы рассказывал твоей матери про козла, про твою собачку и про то, что ты всего лишь спишь, когда твой телефон не отвечает!

– Хорошо, мамуль! Для тебя я заведу кого угодно!

– Я хочу, чтобы ты заехал ко мне сегодня. Я сделала твою любимую фаршированную рыбу.

– Мама, это шантаж. Я тебя люблю не только за рыбу.

– Я знаю, сынок. Я хочу познакомить тебе кое с кем.

– Очередная правильная девушка? Мам, я тебя умоляю! У меня уже на них аллергия. Я потом опухаю и мучаюсь изжогой.

– Вот эта твоя манера разговаривать с матерью как с последней идиоткой мне очень не нравится. Нет, не девушка, хотя я считаю, что по тебе давно плачет хорошая жена, которая научила бы тебя порядку и ответственности! Твоей несчастной матери это не удалось, как видно.

– Вот поэтому я и не женюсь. Избавляю от рыданий хорошую жену.

– Скоро я начну рыдать! – пообещала Лора Моисеевна.

– Мам, что мне сделать, чтобы ты этого не начинала? – устало спросил Давид.

– Приезжай к семи.

– Хорошо.

– Ну вот. Мамочка тебя целует и ждет.

Способность Лоры Моисеевны вытрясать согласие из всех окружающих ее мужчин не поддавалась объяснению. Она это просто умела, и всё.

Давид посмотрел на часы и направился в дальний угол кабинета, где между стеллажами с папками находилась еще одна дверь. Он толкнул ее и вошел в небольшую комнату без окон. Возле стола стоял навытяжку молодой человек в джинсах и великоватом джемпере, со светлыми, причесанными на прямой пробор волосами, похожий на известного фигуриста. Он улыбался, готовый в любую секунду выехать вперед под музыку, гостеприимно разведя руки.

– Привет. Ты ждал меня? – удивленно спросил Давид.

Они обнялись.

– Здравствуй. Я слышал твой голос. Ты разговаривал с мамой?

– Да. Она опять тащит меня знакомиться с кем-то. Придется ехать. Не могу отказать мамочке, а она этим пользуется. А чего ты не вышел из своей конуры, если слышал, что я здесь?

– Я наслаждался твоим голосом.

– Виктóр… – Давид досадливо покачал головой, словно строгий учитель.

– Да, Давид, – послушно ответил молодой человек.

– Ну я же тебя просил…

– Да. Просил. Но ты понимаешь, что я чувствую, когда слышу твой голос? Я чувствую, что…

– Перестань, пожалуйста! – перебил его Давид. – Голос любого человека имеет определенную высоту и окраску. Альт, сопрано, тенор, баритон, бас. Наши уши воспринимают частоту и длину звуковой волны. Это чистая физика. Ты заморачиваешься на ерунде, Виктóр.

– Нет, это не ерунда! – капризно протянул молодой человек и пригладил волосы над ухом. – Голос это не длина волны, это душа. А ты знаешь, что по голосу можно судить о духовной эволюции человека? С каждым шагом духовной эволюции происходят изменения в голосе. Голос говорит, насколько человек развит и какой у него характер. Даже не обязательно видеть его.

– И что говорит о моем духовном развитии мой голос? – заинтересовался Давид.

– Твой голос для меня – это голос бога…

– Виктóр, ты опять? Ты ставишь меня в ужасно неудобное положение. Разве ты сам этого не понимаешь?

– Но здесь же нет никого. Нас никто не слышит…

– Мы работаем в одной компании. Для всех ты – мой помощник. Как Ксения, как другие сотрудники. Ты знаешь, что я отношусь к тебе не как ко всем, но ты не должен злоупотреблять моим хорошим отношением. Иначе мы можем всё испортить, выдать себя. Кто-то увидит, услышит, начнутся сплетни, дойдет до Добродела, и тогда я не ручаюсь ни за себя, ни за тебя. Понимаешь, насколько всё это серьезно?

– Да, Давид. Я провинился. Я достоин наказания. Я готов принять его от тебя, когда ты сочтешь нужным наказать меня…

Давид схватил молодого человека за плечи и с силой тряхнул. Тот закатил глаза от счастья.

– Виктóр! Игры кончились! Если ты сейчас не поймешь и не изменишься, нам придется расстаться! – произнес Давид раздраженно.

– Ты меня не любишь… – плаксиво протянул Виктóр, и слезы заблестели в его бледно-голубых глазах. – Мне незачем жить… Лора Моисеевна сегодня познакомит тебя с девкой, и ты меня бросишь… – Он всхлипнул. – А я возбуждаюсь даже от твоего безумно сексуального мягкого «р».

– Так. – Давид отошел от Виктóра и сел в кресло. – Сядь туда. – Он указал на соседнее кресло.

Молодой человек с несчастным видом покорно сел.

– Повтори, что я сейчас сказал, – приказал Давид.

– Не говори со мной таким тоном, пожалуйста, я перестаю соображать, – попросил Виктóр.

Давид молча ждал ответа.

– Ты сказал мне сесть сюда, – выдавил Виктóр.

– Раньше.

Виктóр, горестно качая головой, смотрел на предмет своего обожания.

– Ну?! – повысил голос Давид. – Я подожду, – холодно продолжил он и отвернулся к стене, на которой висела его фотография в костюме и галстуке. Галстук он терпеть не мог. Когда он последний раз был в таком виде, да еще позировал фотографу?

Раздались учащенное дыхание и сдавленный, негромкий стон. Потом возня на кресле и застывшая тишина.

– Давид. Я все понял. Больше этого не повторится. Я твой помощник, такой же, как Ксения и остальные сотрудники. Мы работаем в одной компании, – словно зомби повторил Виктóр сказанное Давидом.

– А теперь подойди, – проговорил Давид и только сейчас вновь взглянул на своего помощника.

Парень сполз с кресла и приблизился походкой человека, которого раздели догола перед комиссией по защите нравственности и приказали выйти на середину зала.

Давид сунул руку в карман брюк и протянул молодому человеку коробочку. Теплую, бархатную, словно живую.

– Это тебе. Чтобы ты не сомневался в моих чувствах, – сказал он нежно.

Виктóр сжал коробочку в руке и поцеловал. Он открыл ее бережно и медленно, как великую драгоценность. Его глаза вспыхнули восторгом.

– Ах! Какая красота!

– Нравится?

– Мне всё нравится, что ты… – начал Виктóр и осёкся. – Да. Очень…

– Ну вот и хорошо. Значит, мы договорились. Что там по работе? Помнишь, я тебя просил по фонду посмотреть?

– Все готово, Давид Михайлович. Сейчас покажу.

Помощник достал из шкафа папку и открыл нужный файл на мониторе компьютера. Его голос сейчас звучал ровно и уверенно. Информация, цифры, выкладки, графики – всё было логично, грамотно, по существу.

Давид поймал себя на мысли, что сам бы он не только не провернул такую большую работу за столь короткий срок, но и не сделал бы таких смелых и в то же время взвешенных выводов. «Все-таки очень толковый этот странный паренек из Ташкента, – подумал Давид. – Хорошо, что он сам об этом не догадывается. Пока».

Слушая Виктóра, Давид намеренно сохранял скучающее выражение, чтобы не заронить в помощнике мысли о равенстве или еще хуже о его превосходстве. Но похоже, такого рода мысли еще не посещали светлую влюбленную голову финансового гения. Его плебейская услужливость: «Да, Давид Михайлович», «Конечно, Давид Михайлович», «Как скажете, Давид Михайлович» – даже слегка раздражала. Однако Давид сам поощрял такое к себе отношение и сейчас был рад, что укрепил в их общении с Виктóром негласное соблюдение субординации – разговор о деле только на «вы» и по имени-отчеству. Это дисциплинирует и ставит на место. Может, ташкентский паренек и умен, но зато он, Давид, как никто, умеет управлять людьми. Именно управлять. Он не любил слово «манипулировать». В нем не было души и творчества…

Глава 21

По дороге к матери Давид думал о Виктóре. О том, как быстро этот «гейоныш», как он называл его про себя, пролез в самую потаённую серединку его жизни. Он в курсе всех его дел по бизнесу. Более того, он их за него и делает. И обойтись без него Давид уже не может, вот что хреново. Этот факт был самым большим секретом Давида. Большим секретом для немаленькой финансовой компании. А состоял он в том, что Давид совершенно не разбирался в бизнесе, которым занимался. Он пытался тщательно скрывать это обстоятельство, и ему это пока удавалось.

Энтузиазма и умения воздействовать на людей ему было не занимать, а недостаток знаний он компенсировал различными уловками. Поначалу производил впечатление, заучивая наизусть целые параграфы из учебников, куски из аналитических статей, цитаты из интервью. Расчет был не сложен – молочный брат Добродел смотрел на него с восхищением, а остальные равнялись на мнение руководства. Пока руководство в силе и довольно, подчиненные не посмеют вылезти из щелей со своим мнением. Даже если кто-то чего-то и понимает. Пирамида, построенная на настоящей мужской дружбе, достаточно жизнеустойчива.

Хуже то, что через какое-то время он сам начал ощущать дискомфорт, особенно на переговорах, в ситуациях, когда надо высказывать свои идеи, где голые цитаты и общие умные слова не прокатывают. Давид задумался. Идти учиться азам профессии значило открыто признать свою несостоятельность. Некоторое время он сомневался, не зная, что делать, пока не увидел перед собой симпатичного молодого человека Виктора Степанова.

Виктор пришел устраиваться секретарем. Сходство с фигуристом Плющенко априори вызывало к нему чувство уважения его талантом и работоспособностью, хотя он еще никак их не проявил. Но при общении парень не разочаровал, а его манера внимательно слушать собеседника и, не отводя взгляда, убирать спадающую на лоб светлую челку Давиду сразу понравилась. Возможно, потому, что эта манера Виктора была словно зеркальным отображением его собственной.

Выяснилось, что Виктор родился в Ташкенте, его родители – русские, приехавшие в Узбекистан как молодые специалисты в советское время. Виктор – победитель кучи олимпиад по математике, с красным дипломом окончил физмат Ташкентского государственного университета, «сейчас он называется Национальный университет Узбекистана имени Мирзо Улугбека» – уточнил молодой человек. И это вроде бы не относящееся к делу уточнение тоже понравилось Давиду.

После окончания университета Виктор приехал в Москву. Работал где придется, но уверен, что способен на большее. Хочет применить свои знания в реальном деле, в крупной компании, такой, как эта. Мечтает начать с самых низов, чтобы разобраться во всем самому и знать свое дело досконально…

Давида удивило слово «досконально». Почему-то он не ожидал его услышать от «прославленного фигуриста из Ташкента».

Чтобы «утеплить» контакт с претендентом, он спросил: «Давно ты был дома?» «Позапрошлым летом, полторы недели в июле», – четко ответил на поставленный вопрос Виктор. «И как там?» «Нормально, – смутился молодой человек. – Напиться никак не мог водой из-под крана. Пил, пил и не мог напиться…»

Эта неожиданно прорвавшаяся искренность в сочетании с известной внешностью и четкостью в ответах, а значит, и в мозгах, окончательно убедили Давида попробовать Виктора Степанова в качестве секретаря.

Очень скоро Давид начал замечать на себе долгие взгляды Виктора, полные нежности и надежды, и одновременно понимать, что его мозги годятся не только на то, чтобы держать документы в порядке, отвечать на телефонные звонки и варить кофе… Четкость, точность, организованность позволяли парню выполнять все более ответственные поручения. Виктор не покидал рабочего места до тех пор, пока очередное задание «шефа» не было выполнено с максимально возможным качеством. Давид видел, что слово «досконально» не пустой звук для этого его секретаря. И вскоре понял, что Виктор Степанов – реальная находка для него.

Их сближение началось с какого-то пустяка… Давид подколол помощника по поводу одной и той же голубой рубашки, которую тот, кажется, не снимал уже третью неделю. Виктор, смущаясь, ответил, что это та самая рубашка, в которой он пришел на собеседование. Она счастливая, потому что в ней он понравился и его взяли на работу.

Давид хмыкнул.

– Вы не любите голубой цвет, Давид Михайлович? – двусмысленно спросил Виктор.

– Цвет? – улыбнулся Давид. – Знаешь, я раньше любил лето. Очень. А потом понял, что лето может быть в любое время года, были бы деньги. Теперь я люблю деньги. А рубашки должны быть разные…

– А можно мне вашу? – робко попросил Виктор и смутился.

– Мою – что? – не понял Давид.

– Рубашку. Одежду, которую вы уже не носите…

– Зачем?

– Ваш запах… Я… я… Извините меня. – Виктор, красный, как помидор, выбежал из кабинета.

«Что делает недостаток тестостерона с парнем, – подумал, глядя ему вслед, Давид. – Ну, красна девица, ни дать ни взять! Хорошо хоть мозгов не касается… А почему это ни дать ни взять? Взять-то как раз можно…»

Мужчина сказал, мужчина сделал, вернее, взял.

На бизнесе перемена в их отношениях никак не отразилась, даже наоборот: более преданного и грамотного помощника трудно было представить. Давида все больше напрягало зазубриванье параграфов из учебников, цитат из интервью и финансовой терминологии, ничего в этой «шняге» он не понимал.

Однажды на переговорах, зачитывая подготовленные Виктóром документы и мучительно удерживая на лице маску финансового гения, Давид подумал, как было бы круто подключаться к мозгам Виктóра в режиме он-лайн, чтобы этот компьютер с голубым экраном мгновенно выдавал ответ на любой вопрос. Идиотская улыбка аборигена, размечтавшегося догнать болид на верблюде, на секунду испортила маску финансового гения, но потом Давид подумал: «Черт! А почему бы и нет! Двадцать первый век на дворе!»

И Давид занялся изучением вопроса досконально и скрупулезно – еще одно слово, помещавшееся в его голову в исключительных случаях. Этот был именно такой. Через две недели он вышел на «людей» и «организации» и получил, что хотел. Очередные переговоры стали испытанием возможностей новой техники и нового Давида.

Со стороны для непосвященного наблюдателя все выглядело вполне безобидно: в своем кабинете без окон сотрудник Степанов сидит перед монитором, внимательно следя за ходом переговоров и не вызывая никаких подозрений – работа как работа. Давид же, снабженный маленьким, незаметным наушником, с опозданием в доли секунд повторяет вслух то, что слышит в наушник. При этом он производит весьма положительное впечатление человека, думающего перед тем, как сказать…

Результатами испытаний Давид остался не просто доволен, он был в восторге от собственной гениальности и от четкой работы Виктóра. Он наградил помощника запонками или браслетом, уже не помнил, – первой блестящей безделушкой, от которой его глаза вспыхнули счастьем, как у влюбленной малолетней девицы.

Всплывающие дамские образы в поведении Виктóра – от африканской старухи до плаксивой содержанки – были хорошо знакомы и понятны Давиду: этот набор в различных сочетаниях часто встречался в женщинах. «Голубая» же часть его души оставалась загадкой. Он видел, что является фетишем для «гейоныша», что, заставляя его быть своим рабом, причиняя ему страдания, он только больше распаляет его страсть, вызывая острые приступы наслаждения. Природу этих явлений он не понимал. И это было минусом. Чтобы управлять, надо понимать…

Случайно увиденное высказыванье австрийского психолога Жерара Аардверга, посвятившего себя терапии гомосексуальности, натолкнуло Давида на размышления. Психолог утверждал, что «гомосексуал бессознательно ищет партнера не для того, чтобы найти и насладиться, а для того, чтобы, не найдя, причинить себе боль и пострадать, подпитывая тем самым ненасытную потребность в самодраматизации…»

Не об этом ли эмоциональный речитатив под музыку Б. Моисеева: «Боль – это всё, что я могу тебе дать, боль и радость от этой боли»?

«Откуда берется это желание “не найти, чтобы сделать себе больно”? – задавал себе вопрос Давид. – Вот всё у них через…» Тем не менее эти вопросы не давали ему покоя. Он стал больше общаться с Виктóром, расспрашивать его, подталкивать к откровенности. Помощник охотно делился откровениями. Казалось, ему даже нравится устраивать перед Давидом душевный стриптиз…

Отец Виктора, Степанов-старший, хмурый, замкнутый человек, не обращал на сына никакого внимания. Его целиком занимала работа, а когда наука развалилась, так же целиком заняла обида на жизнь. Взгляды, которые он бросал на сына, никогда не выражали ни любви, ни одобрения. Он смотрел лишь с озлоблением или откровенной издевкой. «От его взгляда у меня всегда шел мороз по яйцам», – признавался Виктóр.

Не получая отцовской поддержки ни словом, ни взглядом, ни прикосновением, он начал искать любви там, где ее нет. Он ловил себя на том, что ищет внимания мужчин, заглядывает в лица и встречные машины в надежде увидеть мужчину, который ответит на его взгляд. Вскоре он понял, что хочет, чтобы кто-то из мужчин захотел его… Эти попытки привлечь к себе внимание были не чем иным, как извращенным способом получить замену отцовскому взгляду, который наконец сказал бы ему: «Я люблю тебя. Ты мне нужен». Но между «я люблю тебя» и «я хочу тебя» такая тонкая грань…

Рассказ Виктора о первой близости с мужчиной тронул Давида за живое. Помощник краснел и смущался, с мазохистским удовольствием смакуя подробности, а Давид чувствовал, как живо реагирует в нем его «живое»…

– Мне было девятнадцать с половиной, я учился на втором курсе, – со своей обычной точностью в цифрах говорил Виктóр. – Мы встретились на улице. Он что-то спросил у меня. Я обернулся и увидел тот взгляд, который давно искал… Он был немного старше. Может быть, двадцать пять или чуть больше. Мне понравились его глаза – веселые и добрые, а я был готов и одинок. У него была приличная квартира, обставленная со вкусом. Он дал мне выпить. Это помогало. Потом он прямо сказал, что хотел бы переспать со мной. Я согласился. Он был очень нежен, и мне было так хорошо. Я остался у него на всю ночь. И мы делали всё, что можно и нельзя представить… Потом мы сидели голыми и разговаривали. И это тоже было очень приятно. Я никогда раньше не сидел так расслабленно и голым с партнёром. Он говорил мне разные вещи о моем теле, которых я никогда не слышал от девушек. К тому времени у меня был небольшой, но не слишком удачный опыт с ними. Говорил, что у меня стройные ноги и красивый член. И это было так приятно слышать. Потом я звонил ему раз в неделю или примерно так, и он делал со мной всё, что хотел, как хотел…

Это было сказано тоном, которым говорят о самом приятном и сокровенном. Вот это самое «трахал меня, как хотел», то есть сознание того, что он целиком в чьей-то власти и его хотят, и доставляло Виктóру наивысшее наслаждение, сделал вывод Давид. И не стоит мучаться лишними вопросами и уж тем более совестью. Рабу, который получает оргазм от того, что его крепче приковывают, не нужны ни рассуждения о свободе, ни сама свобода…

– А где сейчас тот парень? Вы всё еще вместе? – спросил Давид.

– Нет, – тихо ответил Виктóр. – Я больше не звонил ему с тех пор, как увидел тебя, Давид…

Сзади раздался резкий автомобильный гудок, и Давид вернулся в реальность. К концу рабочего дня на дороге собиралась пробка. Он глянул в зеркало заднего вида. Здоровый «Land Rover», за рулем такой же, как машина, крупный дядька лет сорока пяти, рядом с ним телка в очках с длинными светлыми волосами и ярким ртом. «Красивая, – подумал Давид и посмотрел на них еще раз. – Любовники, сто пудов. Он уверен, что отымеет ее, а она уверена, что всё у нее впереди».

Поток встал. Впереди, видимо, была авария. Для такой мертвой пробки – рановато. Хотя никогда не угадаешь, где и когда она вдруг возникнет. Давид положил обе руки на руль и размечтался, поглядывая в зеркало на парочку сзади. Представив себя на месте дядьки, мысленно он уже трогал девицу правой рукой, левая держала руль под контролем. Он воображал, как незнакомая, чужая, пахнущая сигаретами и недавним сексом баба опускает свой красный широкий рот всё ниже и ниже… Её мужик в это время безмолвно поглядывает на эту картину с заднего сиденья, как бы одобряя происходящее…

У Давида вспотели ладони. Эта фантазия всегда уносила его. Неплохое средство убить время в пробке. Он восстановил дыхание и осторожно глянул назад. «Land Rover» не было. Другая машина. Полный дядька с залысинами и обрюзгшим лицом нетерпеливо постукивал по рулю. Значит, он не заметил, как его мечта скрылась из виду… Жаль… «Да и не может комфортно получиться в “Land Rover”… Это должен быть большой американский джип типа “Lincoln”, или “Expedition”, или пикап – “Ford F150”, или “Dodge”. В больших американцах ручка переключения передач на рулевой колонке и можно делать большой диван впереди, чтобы расположиться втроем…» Трезвые мысли из реальности отвоевывали территорию в его сознании. Но он позволил себе еще немного поплавать в остатках фантазии, пока не услышал телефон.

– Ты не забыл о матери? – Лора Моисеевна как обычно делала контрольный звонок в голову.

– Забыл. Но еду, – честно ответил Давид, окончательно успокоившись.

Глава 22

Пирожками пахло уже на лестнице. Давид с удовольствием втянул носом знакомый вкусный запах и нажал на кнопку звонка.

– Ты опоздал на пятнадцать минут! Я уже волновалась. А позвонить не могу, руки в тесте! – Лора Моисеевна впустила сына в квартиру, подставив щеку для поцелуя.

Она была в новой золотистой блузе, в фартуке с петухами, с прической и густо накрашенными губами.

– Какая ты красивая, мамуля! Так что там за гость? – спросил Давид, проходя на кухню.

– Имей терпение! Он приедет попозже.

– Он? Ты решила познакомить меня с мужиком? Всё? Не осталось больше правильных еврейских девушек? – засмеялся Давид.

– Ничего смешного! Представь себе, не осталось! Дочка Зои Ароновны, Леночка, такая хорошая девочка, тебе не понравилась. Усики у нее, видите ли! Племянница Петра Абрамовича, Роза, помнишь? Слишком скромная, ты сказал. А Лариса? Чем она тебе была не такая?

– Какая Лариса?

– Во! Он уже не помнит! Дон Жуан! Лариса, то ли филолог, то ли геолог, помощник ученого секретаря из Академии наук, Венечкина сестра. Хорошая женщина, серьезная, ну старше чуть-чуть, подумаешь! Зато из какой семьи!

– Так. Я понял. Ты напекла пирожков для конспирации, чтобы соседи не поняли, что здесь пытают.

– Давид, Давид… – покачала головой Лора Моисеевна. – Это не нами придумано. Господь создал мужчину и женщину, чтобы они были вместе. Так положено, так правильно…

– Мам, ну честное слово, дня не проходит, чтобы я не был с кем-то вместе. И это чаще всего женщина. Клянусь! А что делать с помощником ученого секретаря, то ли филологом, то ли геологом, кроме как перечитывать реферат, я даже не представляю. Ты хочешь развить во мне комплексы?

– Очень хорошо! Вот очень хорошо! – Лора Моисеевна уперла руки в бока. – Тогда объясни наконец своей отсталой матери, почему из всех женщин, которые рядом с тобой каждый день, ни одна не хороша? Ладно, не нравятся те, с которыми мать тебя знакомит. Мать старая, отсталая, ничего не понимает! Но ты ведь и сам никак не остановишься! А тебе не двадцать лет, между прочим, а уже скоро тридцать! И твоя несчастная мать хочет дожить до внуков! И я сегодня специально позвала тебя пораньше, чтобы услышать наконец от тебя что-то вразумительное по этому поводу!

– Что-то вразумительное? – переспросил Давид, вздохнув. – Ты испачкалась в муке, мам.

– Давид! – крикнула Лора Моисеевна срывающимся голосом и строго поджала губы.

Эти поджатые губы и нервный голос Давид помнил с детства. Он не предвещал ничего хорошего.

– Хорошо… Я объясню. Только обещай мне, что не будешь перебивать и становиться несчастной!

– Ну! – Лора Моисеевна села напротив и приготовилась слушать.

– Все дело в том, мама, что я не настоящий мужчина. Я понимаю, тебе неприятно это слышать, но это так.

– В каком смысле не настоящий? – встревожилась женщина.

– В самом что ни на есть осязаемом. Я сам это понял относительно недавно. Я понял, что разрушаю детскую мечту всех без исключения девушек и не отвечаю их главному требованию! Наши девушки прекрасны! Они умны, тонки и изобретательны, они сами зарабатывают, умеют так одеться и наложить макияж, чтобы заставить даже меня на минутку перестать думать о твоих пирожках, мамуля! Но только на минутку!

– Подхалим! – отрезала Лора Моисеевна.

– Да! Так вот. У всех этих прекрасных девушек есть один недостаток, который перевешивает их многочисленные достоинства. Этот недостаток – вечная и неразделенная любовь к Настоящему Мужчине. Каждый, кто имел сомнительное счастье родиться на просторах нашей Родины с членом в штанах, прошу прощения, но ты этот факт моей анатомии должна помнить, слышит с самого детства: «Не плачь – Настоящий Мужчина так не делает!»; «Не играй с пиписькой – Настоящий Мужчина так не делает!»; «Как Настоящий Мужчина и честный человек, ты просто обязан жениться на этой бедной девушке!»; «Настоящий Мужчина не лежит на диване, а идет и зарабатывает больше денег!» А если твой сын когда-нибудь, не дай бог, женится, то, еще не отработав медовый месяц, он непременно услышит: «Если бы ты был Настоящим Мужчиной, у нас была бы сейчас не эта развалюха, а вон та “Ауди”!» и «Если бы ты был Настоящим Мужчиной, летали бы мы отдыхать не как лохи, в Хургаду, а на Бали! И лицо я накрашивала бы в салоне “Жак Дессанж”, а не в малюсенькой ванной, опираясь на унитаз!» Ну, а зачем ему это? У него и так перманентный медовый месяц. Да, с разными девушками, и что? Зато, как только очередная открывает рот, чтобы сказать «Если бы ты…», ее уже не помнят, как звали. И что самое интересное, никто не может толком объяснить, что это за монстр такой «Настоящий Мужчина»? Какие террористы из какого говна его слепили в своем вонючем подвале, чтобы убить рождаемость в стране? Никто его никогда не видел, но каждая нормальная мать в свое время говорит дочери: «Ты, доча, обязательно встретишь Настоящего Мужчину, а не такого мудака, как твой папаша драгоценный! А делать ничего для этого ты не должна! Настоящий Мужчина полюбит тебя такой, какая ты есть!»

– Матери всегда хотят лучшего своим детям, – вступилась за матерей Лора Моисеевна. – А мужчина все-таки должен развиваться, он не должен стоять на месте…

– Ну вот. Опять «должен», «не должен». Некоторые, знаешь, пытаются. Рвут свою мужественную попу, стараясь превзойти Его в крутизне и джентльменстве. Зарабатывают вагоны бабла, покупают «Астон-Мартины» и футбольные клубы, становятся кумиром миллионов, совершают безумства и подвиги. Но когда усталый герой, на которого дрочит полмира, падает в свою кровать, что он слышит? «Как же ты, Вася, пукаешь во сне! Что за скотские выходки! Настоящий Мужчина должен уметь как-то сдерживаться!»

Лора Моисеевна молча присела у плиты, достала двумя прихватками противень из духовки. Румяные кругленькие пирожки наполнили своим запахом небольшую кухню.

– Ма, я заслужил пирожок? – спросил, улыбаясь, Давид.

– На, клоун. Осторожно, горячие, – устало проговорила женщина, поставив перед сыном тарелку с пирожками. Она снова села напротив и укоризненно посмотрела на сына.

– Вкусно! – Давид уминал угощение, облизывая крошки с пальцев. Он потянулся за следующим пирожком, виновато добавив: – Ну, мам… Ну, не сердись на меня. Я же не виноват, что девушки бывают трех видов – или умная, или красивая, или добрая. Смешение этих качеств приводит к еще большему недоразумению: умная и красивая – стерва, умная и добрая – страшная, добрая и красивая – тупая. А если и умная, и добрая, и красивая, значит, живет с идиотом, который ее не ценит… Это не я придумал. Но точно ведь…

– Мальчик мой… – Лора Моисеевна погладила сына по черным кудрям, таким же, как у нее были когда-то, и, вздохнув, посмотрела на часы. – Должен уже подойти…

В этот момент в дверь позвонили. Женщина охнула и побежала открывать, сорвав с себя фартук с петухами. Два соседних петуха, сложившись вместе на спинке стула, слепились в огненном поцелуе.

– Шалом, хозяюшка! В доме, где пекут хлеб, живет бог! – услышал Давид из прихожей и, сунув в рот еще один пирожок, пошел встречать гостя.

Пожилой сутулый мужчина, построив ступни эскадрой из двух кораблей, стаскивал с ноги один ботинок носком другого. Справившись с этим трудным делом, он протянул руку:

– Здравствуйте, юноша! Я дядя Арон.

– Давид, – представился Давид и сунул кусок пирожка за щеку. – Очень приятно.

– Глотайте пищу, Давид, и пойдемте знакомиться, – улыбнулся дядя Арон.

– Проходите, пожалуйста, к столу, Арон Генделевич! – суетилась Лора Моисеевна. – Мы вас давно, давно ждем!

В большой комнате был накрыт стол, украшением которого служило большое овальное блюдо с фаршированной рыбой.

Дядя Арон потер руки от удовольствия, приговаривая: «Ах, какой стол, ах, хозяюшка…», – и уселся во главе стола, словно других мест не существовало. Пристально посмотрев на Давида умными, чуть прикрытыми глазами, он спросил:

– Вы давно были в синагоге, Давид?

– Никогда не был, дядя Арон. Я как-то чужд религии.

– Вы думаете, у вас есть выбор, юноша?

– А разве нет? Разве не я решаю, идти в синагогу, в католический храм, в церковь, в клуб, в цирк, в Дом культуры? Или не идти?

– Вам кажется, что вы что-то решаете, юноша. Есть только две дороги – к Богу или от него. Вторая, по сути, тоже дорога к Богу, но более длинная. Заходите вы в перечисленные заведения или нет – вы всегда идете одной из двух дорог. Как-то Баал-Шем-Тов, я вам потом расскажу, кто это, сказал ученикам: если ветер перевернул лист, значит, на то есть воля Бога. Ученики не поняли его, но через некоторое время увидели, как маленький листик, перевернувшись, накрыл своей тенью червяка, погибавшего на солнце… У Бога, как у хорошей хозяйки, нет случайных вещей, все имеет свое предназначение и место.

– Вы принесли с собой книжки о пути к Богу? – улыбнулся Давид. – Давайте. Я таких недавно выбросил несколько. Какие-то светлые люди в подъезде навалили.

– Ну что ты, Давид! Разве можно так? – вмешалась Лора Моисеевна, расставляя тарелки. – Давайте я вам рыбки положу, Арон Генделевич!

– Я принес с собой душу старого еврея, – ничуть не смутившись, ответил гость. – Если она стоит чего-нибудь, я буду рад… Рыбки с удовольствием!

Давиду стало неудобно за свои слова и за свое непонятно как угаданное гостем «чего-нибудь стоит». Случайно ли?

– Свет Бога в душе, религия – тьма. Каждому свое… – произнес он, чтобы выйти из неловкой ситуации.

– Именно так. Именно так. И видите, будучи далеким от религии, как вы утверждаете, вы, по сути, повторяете слова Иисуса: «Воздавайте Богу – Богово, а кесарю – кесарево». Иисус, правда, говорил о деньгах, но эта формулировка стала пониматься в христианской культуре как общий принцип, разделяющий мир на область духовную, находящуюся в ведении религии, и область светскую.

– Вот это разделение меня и не устраивает, – сказал Давид. – Почему религия считает область духовную, как вы говорите, своей епархией? Если я когда-нибудь и соберусь заняться разборками в своей душе, мне для этого не нужен ни батюшка, ни падре, ни раввин. Вообще никто. И почему религией жизнь поделена на духовную и мирскую? Может, мою душу волнует вопрос: как получить с друга бабки, не испортив дружбу, или как объяснить влюбленному гею, что я никогда не буду с ним, при этом не потеряв его? Куда мне с этими бездуховными вопросами? В церковь? Чтобы услышать, как я грешен? Но это моя жизнь! Понимаете, моя! И мне, по большому счету, срать на мнение непромытого дяденьки в рясе с остатками полезного геркулеса в бороде.

– В ваших доводах я узнаю себя, Давид, – покачал головой дядя Арон. – Я думал точно так же в вашем возрасте. Какого хрена, думал я, они делят меня, живого и неделимого, на хорошую, духовную, часть и плохую, плотскую? Я люблю свою плохую часть не меньше хорошей. А главное, у плохой части всегда больше вопросов. И вопросов жизненных, не абстрактных! И так я рассуждал, пока не нашел ответы на свои вопросы, то есть понял, где их надо искать…

– И где же?

– В иудаизме…

– Бог един, как установили ученые, чем же раввин лучше батюшки?

– Да. Бог един. Но отличие между двумя уважаемыми служителями культа кардинальное. Видите ли, Давид, христианская концепция построена на разделении «религиозных» и «светских» сфер человеческой жизни. О чем вы уже сказали. Там содержание религии – это прежде всего вопросы веры человека в Бога, которые рассматриваются отдельно от «мирских» сфер жизни. В иудаизме же подход совершенно иной. Иудаизм – учение о том, как следует жить, а не только о том, как следует верить. Сотни страниц Талмуда посвящены тому, какие правила следует соблюдать при обработке земли, сборе урожая, постройке домов, ведении торговли. Рассматриваются, например, вопросы о том, как правильно поступить, если две стороны претендуют на один и тот же предмет или сумму денег; как судить те или иные финансовые или уголовные правонарушения; на каких принципах строится государство, как правителю следует управлять народом, в каких случаях объявлять войну и как ее вести. Эта разница в подходах зачастую вызывает недоумение у представителей других конфессий, но тут все дело в том, как вообще понимать, что такое «религия». Иудаизм – это не религия в общепринятом смысле слова, это цивилизация, культура, цельная система, по которой должна строиться жизнь человека, народа, государства. В иудаизме все области его жизни представляют собой сферу религии, ибо каждая из них является одним из элементов диалога человека с Богом.

Из кухни послышался голос Лоры Моисеевны, приглушенно говорившей с кем-то по телефону, чтобы ее не слышали:

– Да, да, приехал. Да, разговаривают. Слава богу, да, слава богу…

Давид улыбнулся этой незатейливой материной хитрости.

– Мама позвала вас направить меня, заблудшую овцу, на путь истинный? Я очень рад с вами познакомиться, дядя Арон, но, ей-богу, вы зря теряете время.

– Она заманила меня пирожками с картошкой и фаршированным карпом. Я не мог отказаться. Она делает это лучше всех еврейских хозяек, у которых я это пробовал! – серьезно ответил дядя Арон, густо навалив бордового хрена на кусок фаршированной рыбы. – И вы не заблудшая овца, Давид. У каждого свой путь к Богу… Я тоже любил женщин и блуд, хотя сейчас по мне этого, может, и не скажешь. Помните песню Гребенщикова «Старик Козлодоев»? Она была бы про меня, если бы я однажды не задумался над тем, как живу. Мы с вами евреи. А у евреев свой взгляд на жизнь и своя религия. Своей непохожестью они и раздражают окружающих. Я вам просто расскажу об этом. А вы решайте сами – нужно вам это или нет. А хотите, спросите, что вас интересует…

– Хорошо. Спрошу. Что говорит иудаизм о сексе?

– Этот вопрос, кстати, один из главных камней преткновения между двумя религиями – христианством и иудаизмом. Различия начинаются с самого описания последовательности событий, разыгравшихся в Эдемском саду. Согласно христианской трактовке, Адам «познал жену свою» после того, как Адам и Ева нарушили божественный запрет и сорвали плод с Древа познания, а их дети – Каин и Авель родились после изгнания, вне пределов Эдемского сада. Христиане при этом считают, что «познание», о котором идет речь, – это сексуальные отношения между Адамом и Евой и они являются прямым следствием греха. Из этого христиане заключают, что сексуальные отношения между мужчиной и женщиной изначально таят в себе греховное начало. Поэтому принципиальной важностью обладает для христиан чудесное рождение Иисуса «от девы, не познавшей мужа». Сам Иисус никогда не вступал в брак и с похвалой отзывался о тех, кто «сам сделал себя скопцом ради Царства Небесного». Павел в Первом Послании к Коринфянам вообще отменил заповедь «плодитесь и размножайтесь», заявив: «Если можешь не жениться – не женись». С этим же связано христианское представление о том, что для достижения святости человеку следует отказаться от сексуальных отношений. Отсюда обет безбрачия монахов и священников. Совершенно иное отношение к сексуальной сфере в иудаизме. Иудаизм категорически отрицает монашество и безбрачие, рассматривая сексуальные отношения в браке и рождение детей как величайшую заповедь, а отказ от этого как «форму убийства». Еврейская традиция иначе толкует и описания событий, связанных с Сотворением мира, и, соответственно, делает иные выводы о божественном пути человека. Согласно пониманию текста Торы, дети Адама и Евы родились в Эдемском саду еще до изгнания, причем Каин родился до того, как первые люди сорвали плод с Древа познания. То есть грех Адама не связан с сексом, а «Древо познания Добра и Зла» не имеет прямого отношения к тому, что «Адам познал Еву»…

Лора Моисеевна на минуту заглянула в комнату и, просканировав ситуацию, укоризненно покачала головой. Дядя Арон поспешил исправиться:

– Ну, мы излишне углубились в Эдемские дебри. Основное же – это то, что иудаизм считает: человек может обрести счастье только в семье. Тора запрещает мужчине быть неженатым. В Талмуде сказано: «Мужчина, не имеющий жены, – не человек». И действительно, можно целиком отдавать себя своему делу, политике или бизнесу, и даже достигнуть в этом больших высот. Но жизнь таких людей далека от того, что называется счастьем. В иудаизме секс с любимой женщиной считается великим благом, источником радости и счастья. Ничего греховного, запретного или грязного в этом нет. Сексом нужно заниматься только в периоды радости. Секс ради собственного удовольствия, без учета необходимости доставить удовольствие партнеру – это ошибка и зло. Секс запрещается использовать как оружие против супруга, лишая его секса, либо принуждая к нему. Использование секса для наказания или манипуляции супругом – это серьезное нарушение. И секс – это право женщины, а не мужчины. Мужчина обязан регулярно доставлять сексуальное наслаждение своей жене и обеспечивать, чтобы секс действительно приносил удовлетворение. В обязанности мужа входит улавливать сигналы, что его жена хочет секса, и предлагать его ей, не ожидая, когда она попросит об этом.

– Что-то мне снова жениться расхотелось, – резюмировал Давид, потянувшись за салатом.

Дядя Арон пожевал губами с выражением досады на лице.

– Анекдот! – задорно произнес он. – Ортодоксальный раввин ведет беседу с молодой парой перед свадьбой: – И еще запомните, что мужчины танцуют отдельно, а женщины отдельно.

– Рэбе, а как же насчет секса?

– Секс, это можно, даже нужно.

– А какой секс можно? Если жена снизу, муж сверху, можно?

– Можно.

– А если муж снизу, жена сверху?

– Это тоже можно.

– А если стоя?

– Можно всё, что приятно обоим».

Давид улыбнулся, а дядя Арон вдохновенно продолжил:

– Тора говорит: «Человек должен оставить своих отца и мать и прилепиться к жене». Подчеркивая, что «прилепиться» – обязанность мужчины, а не женщины. Женщина несет в себе колоссальный потенциал, который мужчина призван раскрыть. Ее духовные силы находят свое выражение через достижения мужчины. Мудрецы Талмуда говорят: «Если хочешь узнать, кто муж, посмотри на жену». Иногда истинные свойства мужчины трудно определить: никто не знает, является его поведение искренним или притворным, намерения чистыми или извращенными. Жена может стать разгадкой: ее характер и поведение помогут расшифровать состояние души мужа, так как оно во многом зависит от потенциала, заложенного в его жене. Безбрачие отвратительно для иудаизма и с моральной точки зрения приравнивается к такому тяжелому преступлению, как пролитие крови. Тот, кто стремится к святости, должен двигаться в этом направлении, не отрываясь от жизни, привнося наивысшую духовность во все аспекты материального мира. Талмуд утверждает: «Тот, кто живет без жены, не знает добра и пребывает без радости, благословения, помощи и искупления грехов».

Лора Моисеевна внесла в комнату поднос с чашками и чайником.

– Чаек? – спросила она услужливо.

– Благодарю. Не откажусь, – отозвался дядя Арон.

Давид молча крутил скомканную салфетку, потом встал из-за стола.

– Мне пора. Извините. Очень рад нашему знакомству, дядя Арон. Обещаю, что вы не зря потратили на меня время, – улыбнулся он и пожал гостю руку.

– А как же чай, Давидушка! – всплеснула руками Лора Моисеевна. – Ну что же ты уходишь!

– Чай в следующий раз, мамуль. У меня девушка голодная дома, Анджелина Джоли. Ты же знаешь.

– Где-то я слышал это имя… – прищурился дядя Арон.

– А-а-а… – махнула рукой Лора Моисеевна и поплелась закрывать за Давидом дверь.

Глава 23

Сашиных сил еле хватило, чтобы довести мужа до дома. Пока она открывала ключами квартиру, он несколько раз норовил сползти по стенке, и ей приходилось возвращать его тело в вертикальное положение. Просить водителя помочь ей было стыдно.

Заснул Александр мгновенно, как только рухнул на их огромную супружескую кровать. Саша сняла с него туфли и положила ноги по очереди на покрывало, укрыв пледом. Она вдруг почувствовала себя своей матерью, которая точно так же укладывала своего пьяного Толеньку. Мать умудрялась еще и стащить с его бесчувственной тушки брюки и рубашку, чтобы к утру привести одежду в порядок.

Саша вспомнила, как мать всегда появлялась из комнаты с его штанами в руках, осторожно закрывая за собой дверь: «Заснул!» – и ей стало невыразимо грустно и жаль себя. Раздевать мужа она не стала, чтобы хоть этим отличаться от матери, да и ворочать пьяную тушу ей было уже не под силу. Она лишь развязала галстук и расстегнула верхнюю пуговицу рубашки.

Быстро приняв душ, она легла рядом. Глядя в исчезнувший в ночи потолок, она чувствовала тепло тела мужа, слышала его дыхание. Это было странное ощущение. Они так давно не спали вместе, не спали в одной кровати, их кровати. Вскоре глаза привыкли к темноте, и она стала различать знакомые очертания. В слабом ночном свете она дотронулась ладонью до его лба. Кожа была прохладная, с легкой испариной.

– Мммм… бра… – промычал муж и отвернул лицо.

«“Бра…” – это брат, видимо… Значит, они и сейчас не вместе. Он, пьяный, просто спит рядом с ней. Рядом и вместе, оказывается, не одно и то же. Вместе он со своим “бра”, а не с ней. Почему так?» Саша всматривалась в темноту и думала о Давиде, этом первом друге мужа, считавшем ее своим первым врагом.

Его смуглое лицо с колючими карими глазами тут же возникло перед ней. Воображаемый Давид наклонил голову, прядь черных кудрей наползла на скулу, и он откинул ее своим фирменным жестом. Он весь состоит из таких вот фирменных жестов, поступков, слов, воззрений. Начиная с его маниакальной любви к деньгам, загару и своей собаке, манеры мягко произносить «р», убирать прядь волос и заканчивая двуличностью, рационализмом во всем и женоненавистничеством.

Женщин он презирает всех. Всех, кроме своей мамы, Лоры Моисеевны, и своей собаки, Анджелины Джоли. И ещё, конечно, супруги Добродела-старшего. Для них он делает исключение. Все остальные считаются бесполезными, либо достойными лишь потребительского отношения. Он уверен, что выгоды от них никакой. Вот если жениться по расчету, тогда да, всё остальное бессмысленно. Впрочем, он всех и всё видит в сугубо рациональном свете, без эмоций.

Люди представляются ему пазлами в картине, которую он собирает. Человек либо соответствует, входит в отведенное ему посадочное место, либо нет. Если входит – надо его поставить, если нет – надо сделать так, чтобы этого человека не было поблизости. Все вокруг нужны лишь для того, чтобы ему, замечательному, проложить путь к звездам. А звезды для него – это материальное благосостояние и ничего больше. Он все оценивает в денежном эквиваленте. Можно при нем восхищаться фильмом с потрясающей игрой актеров и съемками, каким-нибудь замечательным домом или картиной – первый вопрос Давида: сколько стоит?

И в отношениях для него есть только один критерий – цена? Вопрос о стоимости не касается лишь его любимой болонки, или каких она там других голубых кровей. Он запросто покупает ей позолоченный ошейник с бриллиантом. У нее есть собачьи часы, которые он надевает ей на переднюю лапу, персональные парикмахер и тренер, он учит ее правильному собачьему этикету. А картины с ее изображениями и фотографии, которыми увешана вся квартира? Или обращение к собаке: «Никто не понимает меня, как ты» и «Всех женщин мира я не променяю на тебя»? Это ли не тревожный сигнал для вызова бригады психиатров? Но нет. Никто из их окружения не считает его нездоровым. Вокруг Давида полно друзей, смотрящих ему в рот и в карман, и девушек, смотрящих туда же, но в обратной последовательности.

Истинная причина упорной дружбы окружающих и любви женщин – его друг Александр Добродел. Друг, в упор не видящий неприкрытой лести и принимающий всё за чистую монету. Ситуация стара, как басня дедушки Крылова. Ее муж, Александр Добродел, сидит на ветке с папиным сыром под мышкой, а Давид поет: «Какие перышки, какой носок!» Правда, в этой басне у лисы более творческий подход к делу. Давидово пение: «Мне бы такой ум, такую память, такие мышцы, такой голос…» – звучит уже как фон, к которому привыкли, к которому он сам приучил. «Я-то ничто, я из себя ничего не представляю, да кто я такой по сравнению с тобой, да как я вообще директором работаю?» – этот сироп Давид льет в уши Александру, пока на его лице не появится надпись «Достаточно». Он внимательно следит за реакцией. Когда видит, что перегнул, делает сироп пожиже: «Ну что ты, брат! Я в этом (музыка, история, философия, политика, да всё, что угодно) не разбираюсь так, как ты. Это ты – профессионал». Такое «разжижение» имеет свою цель. Менее сладкий сироп выглядит просто-таки голой правдой после первого. И как он сам умеет выглядеть честным и незаменимым на фоне тех никчемных людей, которых же рекомендует Александру в качестве «классных специалистов». К тому же так приятно, а главное, полезно еще ближе сдружиться против того, кто завалил порученное дело…

Саша почувствовала, что начинает закипать от несправедливости и собственного бессилия. Редкие всполохи света от проезжающих машин на черной шторе напоминали, что жизнь не заканчивается даже ночью. Она потянулась к часам. Почти четыре. Ночи или утра… Муж спал в том же положении. А Саше было совсем не до сна.

Она повернулась на бок, но физиономия Давида, стоящая перед глазами, переместилась вместе с ней, словно перед ней стоял рекламный щит с изображением молочного брата. Ей даже показалось, что он смотрит на нее с ненавистью, как смотрел всё последнее время. Для Александра у него имелся совсем иной взгляд – слащавый, обожающий и преданный. Все это замечали, но и всем было плевать. История, случившаяся месяца два назад, была ещё одним тому подтверждением. Муж сам рассказал об этом.

Для предвыборной речи он решил пройти курс риторики и сказал об этом Давиду.

– Ты великолепно говоришь, но если считаешь, что надо, то конечно! Я тебя поддерживаю! Давай я пойду с тобой! – с готовностью ответил тот.

Давид поехал. Но до преподавателя риторики они не доехали. Давид предложил заехать «смочить горло» в ближайшем ресторане…

– Я же не успел к риторичке, – вспомнил уже вечером Александр.

– Да ну, не парься! Пошли ее подальше! Это ей надо у тебя поучиться! Ты же гений риторики!

Муж рассказал это как шутку, но Саше было не до смеха. Она понимала, что двигало Давидом. Он настроен негативно и ни на минуту не может представить, что его «брат», практически его собственность, может кого-то предпочесть ему, провести с кем-то больше времени, чем с ним. Отсюда же и ненависть к Саше. Давид был против нее с самого начала, и она это знала. Он говорил Александру: «Она старше тебя, ты представь ее через десять лет, у тебя не будет к ней никакого желания. Одумайся, пока не поздно, потом будут общие дети, вообще не избавишься». Когда Александр сделал ей предложение, он немедленно послал Давиду эсэмэску: «Представляешь, я женюсь!» И получил ответ: «Ты чего, дурак?»

Эсэмэски муж потом показал Саше. Мол, вот какой у него настоящий друг, как за него волнуется и переживает… Факт, что они стали мужем и женой, Давида не смущал и не останавливал.

Он продолжал приходить на встречи в компании разных девушек, пытаясь обратить на них внимание друга, сбить с истинного пути, разрушить духовные ценности, упорно пытаясь с кем-то его познакомить. У него это не получалось, но он не унимался. Девушек он выбирал самых красивых, из самых крутых модельных агентств. Ведь это его фишка. Все знали – самые красивые девушки всегда у Давида…

Саша вспомнила лица этих красавиц, похожих друг на друга, как участницы фольклорного ансамбля «Березка». Девушки поплыли перед ней в медленном хороводе, кружа за собой Давида, пока не утянули наконец молочного брата со сцены ее засыпающего сознания…

Когда она открыла глаза, было уже совсем светло. Она повернула голову к мужу. Он спал. На его лице застыло выражение детского, беззаботного счастья. Ей захотелось дотронуться до него. Она поднесла руку близко-близко к его ресницам, провела по глазам, лицу, губам, не касаясь, чтобы не разбудить, стараясь запомнить и сохранить в ладони это чудо. Кожа на ладони начала гореть от впитавшегося счастья.

Приступ обычного утреннего кашля заставил Сашу сесть на постели. Она отвернулась от мужа, закрыла лицо руками, чтобы подавить и приглушить кашель. Справившись с приступом и глотнув воды, она тихо легла на спину. Перед глазами был идеальный потолок. Ни единой трещинки. Белый лист бумаги с открытыми кавычками светильника, который они с мужем купили в Монако. Две серебристые параллельные дуги с плафонами молочного стекла, так подходившие когда-то к их идеальным отношениям и потолку без единой трещинки…

В Монако они были полгода назад… Эта маленькая страна, вся уместившаяся в одной бухте и похожая на гнездовья белых чаек, качающихся маленькими яхтами на волнах, осталась в Сашиной памяти восторгом и болью. Окна их апартаментов выходили прямо на казино «Монте-Карло» и огромную зеркальную полусферу, установленную перед его входом. Похожая на гигантскую каплю ртути, она отражала вверх ногами окружающую жизнь. Жизнь, которая удалась. Яркие туристические паровозики, объезжающие всю страну за полчаса, и радостное синее небо, уличные палатки, в которых запросто можно взять напрокат «Bentley» и «Lamborghini», и улыбающиеся люди, чьих денег хватило бы, чтобы жить счастливо вечно. Казалось, здесь не могло быть места для грусти.

Они гуляли по великолепным паркам, сидели в многочисленных ресторанчиках, заходили в шикарные магазины и бутики. Светильник из двух серебристых параллельных дуг с плафонами молочного стекла был уже куплен, и коробка стояла в большом шкафу в прихожей.

В тот день муж преподнес Саше кольцо с двумя небольшими бриллиантами, спросив: «Ты не мечтала о таком?» «Не успела», – ответила она и поцеловала его.

Вечером, освещенные закатом, они стояли на пирсе и смотрели, как огненное солнце тонет в море.

– Вот о такой яхте я мечтаю, – вздохнул муж и показал на большую яхту неподалеку, казавшуюся сейчас огромной розовой льдиной.

– А какая она вообще, твоя мечта, которая сделает твой взгляд счастливым? – спросила Саша.

– Мечта? – Он задумчиво посмотрел вдаль. – Вот она идёт, скользит ожившая по морю. Представляю, что стою на носу огромной стометровой яхты. Нос судна разбивает волны. Средиземное море, ночь, лунная дорожка, ветер развевает мои волосы, капельки соленой воды попадают на ресницы. Немного щиплет глаза, но я счастлив. Я знаю, что где-то здесь, рядом, моя семья, мои дети, родители и главное – эту яхту я сам купил, сам, понимаешь!

– Но ведь я же твоя семья… – растерянно проговорила Саша. – Разве мы не счастливы сейчас? Если ты не можешь быть счастливым на суше, то я придумаю, как купить для нас море.

– Ну… понимаешь… Я же говорил о мечте, а не ореальности. Я имел в виду ту семью, которая будет у меня на тот момент, когда я куплю такую яхту, – объяснил он, положив ей руку на плечо.

После возвращения из Монако Саша заехала к Люське с подарками. Люська набросилась с расспросами, но Саша отвечала вяло и без энтузиазма.

– Как ты можешь так говорить! – возмущалась Люська. – Меня девки в магазине замучили! Ты даже не представляешь, как тебе все завидуют! Он такой молодой, красивый, богатый, он дарит тебе подарки! Он в тебе души не чает!

Саша рассказала о разговоре с мужем на пирсе.

– Ну и что! – не понимала подруга. – Что он такого сказал?

– Он не сказал…

– Слушай! Он кольцо тебе подарил? Он апартаменты снял? Что ты к словам прицепилась?

– Как ты не понимаешь? Любая женщина хотела бы услышать, что на этой яхте стою я. Он, я и наши дети. А этого не прозвучало. Почему Александр этого не сказал? Чтобы сделать мне больно, или он на самом деле не придает значения своим словам и нашим отношениям? И вообще, что это за муж, который думает о другой в будущем, он же предаст в любой момент?

– Ну перестань, Саш. Не зацикливайся на мелочах. Помни одно – тебе офигенно повезло! Ты вышла замуж за мил-ли-о-не-ра! – по слогам просмаковала Люська это волшебное слово. – Тебе все завидуют! Ну, кроме меня, конечно!

– Ага… – тихо ответила Саша. – Хотите в ад? Могу подсказать адрес…

Глава 24

Саша подумала, что последний раз они виделись с Люськой, когда она вернулась из Монако, то есть три месяца назад. Так незаметно пролетело время…

Она еще немного полежала, глядя на серебристые параллели светильника, пока не услышала шумный вдох мужа, говоривший о том, что он проснулся.

– Какой сегодня день недели? – спросил он, открыв один глаз.

– Воскресенье.

– Блин. У меня встреча сейчас. А Люды нет?

– Она отпросилась на сегодня.

– Черт. Свари мне кофе. Пожалуйста.

– Хорошо. Как твоя голова? Не болит? – напомнила Саша.

– А почему она должна болеть?

– Потому что вчера ты упал, ударился головой, заблудившись в халате. Не помнишь?

– Нет.

– У Давида. После исполнения песни «Взвейтесь кострами» на всю Пресню. И сейчас не помнишь?

– Халат помню. Давида помню. Кстати, надо позвонить ему, спросить, как он. Видела, как ему картина понравилась? Красавчег мой братик. Правда?

– Правда, – согласилась Саша и пошла варить кофе вместо домработницы Люды, кругленькой, опрятной, бывшей учительницы.

Люда была хорошая домработница – услужливая и незаметная, но Саша не любила посторонних в доме и была рада, что ее сегодня нет.

Через двадцать минут муж в халате, на этот раз своем, сидел нога на ногу перед открытым ноутбуком, держа в одной руке чашку кофе, а в другой телефон, в который он кому-то отвечал: «Да, да. Сегодня. Я же сказал!»

Саша поставила перед ним свежие тосты, он выражением лица и одним свободным пальцем показал, что, мол, «спасибо, но ты видишь, как я занят».

Саша ушла в другую комнату и набрала Люськин номер.

– Люсь, привет. Ты чего сегодня делаешь?

– Да ничего такого не делаю. Только встала. А что? Тебя совесть замучила, что единственную любимую подругу сто лет не видела?

– Ну да, – улыбнулась Саша.

– Давай, приезжай! Мой как раз сегодня на футболе целый день. Уже умотал с утра пораньше.

Саше стало неловко от того, что она не помнила, кто это «мой», как его зовут и какой он по счету у Люськи. Как-то она совсем обособилась от своей действительно единственной подруги.

– Сейчас приеду, – сказала она.

Когда она уже собралась выходить из дома, муж еще разгуливал по квартире в халате, обещая кому-то в телефон: «Да, это тема конкретная. Обсудим. Без вопросов…»

Хорошо бы ей остаться и выяснить, что это за конкретная тема и кто так хочет обсудить ее с мужем, но это было бы слишком явно. Она решила оставить выяснение на потом. Если тема и правда «конкретная», разговор о ней обязательно всплывет еще раз.

Водителя Саша отпустила еще вчера и с удовольствием сама села за руль своей «девочки», вспомнив, как это приятно. Ей нравилось водить машину. Сегодня воскресенье, и в Люськину Марьину Рощу она доехала за пятнадцать минут. В подъезде пахло старым мусором, а на Люськином этаже жареными котлетами. Где-то уже обедали. Подруга в новом халате в активный цветочек по своему обыкновению набросилась на Сашу прямо с порога:

– Сашуля! Классно выглядишь! Как я давно тебя не видела! Какая ты молодец, что приехала! А я еще вчера подумала о тебе. Девки мои за город поперлись сегодня, там типа Дома отдыха выходного дня – природа, прогулки, лошадки, аниматоры, мужики, все дела. Меня звали. А я прям, как знала, что ты позвонишь! Не поехала, представляешь?

– Люська, ты неисправима! Какие мужики? А твой как же? Который на футболе?

– Да хрена ль нам, красивым бабам, теряться-то! – задорно ответила Люська, но когда Саша сняла пальто, оставшись в облегающем платье, вся ее активность сдулась как воздушный шарик. – Ой, да какой он мой, Саш. Так, прибился какой-то… Игорек. Нервы мотает только, больше ничего, – произнесла она растерянно, оглядывая Сашу.

– Зачем он тебе тогда?

– Зачем, зачем! Спать хоть не одной. Помнишь, как в школе было просто. Поцеловались – значит, уже встречаемся. А тут трахаешься, трахаешься – и все не понятно, как это называется…

– А где муж? Последний?

– Валерка-то? Развелись. Четыре месяца назад. Выгнала его. Не стала тебе говорить. Самой уже смешно, Саш… Так что у меня сейчас междумужье.

– Это я вовремя приехала, – улыбнулась Саша.

– Ну да… тебе-то чего не улыбаться, – сказала Люська зло, как показалось Саше. – Твой-то вон, во всех газетах. Александр Добродел то, Александр Добродел сё… Надежда нашей политики. А всё ты! Зря ты его пиаришь, уведут ведь…

– Люсь, ну что ты. Не надо так… А Валерка? Гулял, что ли? За что выгнала?

– За что выгнала тебе не понять. – Люська тяжело вздохнула и отвернулась к окну.

Окно выходило на большую детскую площадку, заросшую нечесаным кустарником. Саша обняла подругу. Люська пахла дешевым парфюмом и старой кухонной тряпкой. Такой запах одинокой пожилой тетки. А ведь они ровесницы…

– Ну, Люсь… Жизнь полосатая, сама знаешь. Не стоит так расстраиваться, – выдавила слова утешения Саша.

– Да, тебе хорошо говорить! – крикнула подруга, готовая сорваться на плач. – А если мужик меньше тебя зарабатывает? Не знаешь, как это?

– И что такого? Если любишь…

– Любишь – не любишь! При чем здесь это… Я же говорю, не поймешь…

– А ты объясни. Только не реви, пожалуйста, я тебя прошу. – Саша пригладила выбившуюся из Люськиной прически прядь волос.

– Да чего объяснять-то… Валерка тоже все про любовь плел сначала. Потом меркантильной меня называл, слово ему это нравилось очень. А при чем здесь меркантильность, если наше счастливое социалистическое детство с иллюзией равенства давно кануло в Лету? И хочешь не хочешь, а слои-то расслоились. А мужчина, по моему глубокому убеждению, должен быть на голову выше женщины, по всем критериям, включая финансовый, иначе ничего у них не получится. Вот и выходит простая схема: мужчина с заработком в пятнадцать – двадцать тысяч может позволить себе женщину с доходом в десять и выражать ей «респект» покупкой пива и пиццы раз в неделю. Мужчина с заработком тридцать – сорок тысяч может себе позволить женщину с заработком в двадцать и ходить с ней каждую неделю в кино или театр, раз в месяц купить ей вина, конфет и цветы. Мужчина, зарабатывающий пятьдесят – восемьдесят тысяч, может себе позволить женщину-главбуха небольшой компании и ездить с ней в дома отдыха или за границу раз в год. Но зато поход в ресторан для этих людей просто обед. Заработок в сто – двести тысяч и выше дает мужчине иллюзию, что он может иметь любую женщину. Потому как мужчины уверены, что женщина больше шестидесяти – семидесяти тысяч мозгами заработать не может. Заходят к нам такие иногда холеные дяди. Смотрят на всё как на товар. Не важно, брюки, продавщица, начальница отдела…

– Валерка же не такой.

– Все они такие. Есть два пути стать выше женщины на голову – подняться самому либо ее опустить. Я еще не встречала мужика, чтобы выбрал первый путь…

– А любовь-то где в твоей схеме доходов и расходов, Люсь? – спросила Саша.

– Где-где… Где рифма! Чего я тогда с той горы не поехала? Тебе вот жизнь устроила, а сама… Простить себе не могу…

Саша удивленно и расстроенно молчала, а Люську уже несло:

– С жиру бесишься, подруга, понимаешь ты это? Живешь как у бога под мышкой. Водитель тебе, домработница, платье вон какое, выглядишь моложе меня лет на десять, а мы ведь одноклассницы с тобой! И всё не так чего-то тебе…

– Люсь… – Саша не знала, что сказать.

– Что Люсь! Я уже тридцать лет Люсь! – захлюпала подруга и вдруг повисла на Саше. – Сашуль, извини…

– Я поеду… – сказала Саша. – Мне, правда, пора. Самолет во вторник в Челябинск. Дел много… Симпатичная сумочка какая, – заметила она, одеваясь в прихожей.

– Вот эта?

– Да, вот эта кожаная. Классная, – Саше хотелось поддержать подругу. – Где купила?

– Ты не поверишь, – усмехнулась Люська. – Соседка выбросила. Тут мент квартиру купил. Так его жена, добрая женщина, все время чего-нибудь выносит к мусоропроводу. То сапоги, то вот сумки. Там еще другие были, я девчонкам отнесла в магазин, продала. Сумки новые, с ценниками, по триста, пятьсот долларов, натуральная кожа! Представляешь, как она, бедная, мучается? Не лезет хламье в квартиру уже…

– Здорово… – только и смогла сказать Саша.

Мужа не было дома. О его недавнем уходе сообщали запах парфюма, пара цветных галстуков, кинутых на диван, и вскрытая упаковка от новых носков. На кухне стояла недопитая чашка кофе, валялись скомканные салфетки, крошки на столе. Люды не было, убрать было некому. Саша не спеша принялась наводить порядок. Открытый работающий ноутбук привлек ее внимание не сразу. На мониторе висело письмо от Давида, пересланное от какого-то Виктора Степанова.

Саша прочла:

«БПЛА появились в середине 1930-х годов. Это дистанционно управляемые воздушные мишени, используемые на учебных стрельбах. В 50-х годах были созданы беспилотные самолеты-разведчики, в 70-х – машины ударного назначения. Разработками занимались конструкторские бюро П.О. Сухого, А.Н. Туполева, В.М. Мясищева, А.С. Яковлева, Н.И. Камова. Из туполевского КБ вышли беспилотные разведчики “Ястреб”, “Стриж”, “Рейс” (на вооружении и сегодня), а также ударный “Коршун”. Беспилотные самолеты мини-класса разрабатывались в КБ Яковлева. Наиболее удачный из них комплекс “Пчела”. ОКБ В.М. Мясищева разрабатывало машину макси-класса “Орел”, но дальше макета дело не пошло. Программу “Орел” закрыли. Та же судьба у БПЛА “Ромб”, оснащенного радиолокационной системой “Резонанс” конструктора Шустова. Сегодня БПЛА мини– и миди-класса производят во многих странах, эта задача под силу небольшим производствам. Для создания аппаратов класса макси нужны ресурсы авиастроительного комплекса.

В 70-80-е годы СССР был одним из лидеров по производству БПЛА. Сегодня российские беспилотники не удовлетворяют требованиям рынка по скорости, высотности, разрешающей способности аппаратуры. Минобороны РФ потратило на разработку БПЛА 5 млрд рублей, но вложения не принесли результата.

Основной лидер по производству БПЛА сегодня – Израиль.

Преимущества БПЛА по отношению к пилотируемым самолетам.

1. На порядок дешевле. Их не нужно оснащать системами жизнеобеспечения, защиты, кондиционирования. Отсутствие затрат на подготовку пилотов.

2. Легче по массе, поэтому потребляют меньше топлива. Для них более реальна перспектива перехода на криогенное топливо.

3. Не нужны аэродромы с бетонным покрытием. Достаточно грунтовой взлетно-посадочной полосы 600-м. Это серьезный аргумент, поскольку из ста сорока наших аэродромов 70 % нуждаются в реконструкции, а темпы ремонта – один аэродром в год.

4. Ниже стоимость. Благодаря удешевлению компьютерной техники дешевеет «начинка» беспилотников.

Потребность мирового рынка в БПЛА представлена в виде диаграммы на рисунке 1…»

Далее шли диаграммы, графики, таблицы, встроенные в еще несколько страниц текста.

Саша дочитала до конца и задумалась. Письмо от Давида, подготовленное неким Виктором Степановым. Откуда эта тема про БПЛА? Какое Давид имеет к этому отношение? И кто такой Виктор Степанов? При чем тут Александр? И почему муж оставил ноут включенным? Он не страдал рассеянностью. На все эти вопросы не было ответов. Но похоже, это не простое совпадение. Если бы Люда сегодня работала, крошки и галстуки были бы убраны и по поводу забытого ноута она непременно позвонила бы мужу, напомнив своим скрипучим, ответственным голосом: «Александр Алексеевич! Могу я выключить ваш переносной компьютер?» Она его так именовала. Из уважения перед неизведанным.

Саша закрыла ноутбук, словно крышку шкатулки, в которой спрятаны до поры вопросы без ответов, и принялась за работу. До поездки в Челябинск оставалось меньше двух суток.

Глава 25

Самолет Москва – Челябинск, задрав нос, набирал высоту. Бугристые серые облака шевелились у поверхности земли, словно гигантские мозги. Похоже, Земля задумывается только над Российской Федерацией, над Монако, например, не думает ни о чем вообще, там всегда чистое небо… Муж пытался устроить свои длинные ноги между креслами, но они с трудом помещались даже в бизнес-классе. Локоть мужа ткнулся Саше в бок. «Сорри», – буркнул он, не поворачиваясь. Но Саша была рада и такому проявлению его присутствия рядом. Наконец-то они летят вместе!

Она ждала отказа Александра в любую минуту и подготовилась провести поездку без него: наметила план действий, согласовала мероприятия и встречи, заранее предупредила встречающую сторону, что, возможно, будет одна. Но он не отказался. Очень ответственно с его стороны. Причина этой ответственности в том, что в Челябинске, своем родном городе, помимо рабочих встреч, он собирался навестить мать, Аллу Васильевну, старого отцовского друга дядю Игоря и еще каких-то одноклассников… Впрочем, всё равно, почему он не отказался, быть снова вместе было так хорошо.

«Вас приветствует командир корабля…» – прозвучало в салоне.

– Представляешь, в ближайшем будущем пассажирские самолеты будут беспилотными. Робот будет сообщать не фамилию, а свой номер и тип модификации, – проговорил муж, кое-как устроив ноги под передним сиденьем.

– Я бы не хотела так, – ответила Саша. – Как-то спокойней, когда пилот боится за свою жизнь, а значит, и за мою. За беспилотниками будущее в сфере исследовательских полетов, разведывательных, военных. У людей не исчезнет желание исследовать, разведывать и воевать, а гибнуть при этом никому не захочется.

– Согласен. Но эмоции пилота это и плюс и минус. Он с любовницей поругался, к нему родня из Запердищенска приехала, сердце прихватило, геморрой воспалился, да мало ли что может случиться с живым человеком? Зачем пассажирам от этого всего зависеть? А у робота голова не болит, и денег у него никто не занял.

– Ты всегда находишь аргументы, с которым невозможно спорить, – улыбнулась Саша.

Он вдруг посмотрел на нее тепло, как раньше:

– Знаешь, я думаю заняться этой темой. Создать компанию, акционеров найти. Хочу взять Давида.

– Давида? Почему его? – равнодушно спросила Саша, чтобы не выдать, что два дня готовилась к этой новости. – Он не сможет сделать ни материальных, ни интеллектуальных вложений в бизнес.

– Почему? Он готов отдать последние деньги, – хмыкнул муж.

– Деньги лучше взять у «спящего» инвестора, который не будет тебе, молодому руководителю, никаким образом вредить. Спящий партнер, для которого эти вложения не будут основной частью его капитала, доверит управление тебе и не станет дергать: «Когда прибыль?» А друг, даже хороший, который отдал последние деньги, будет постоянно влезать, не даст тебе самому развиваться. Непрактично, недальновидно и неправильно брать в дело человека, для которого это единственный шанс и последние деньги! – Саша сама не заметила, как изменился ее тон. Эмоции выдали ее чувства.

– Не перевариваю твой менторский тон, – резко перебил ее муж.

– Прости. Я не о Давиде, я о сути ситуации.

– Ты за ситуацией людей не видишь. В этом твоя проблема. И ты прекрасно понимаешь, что я не могу его не взять. Он мой друг, он мой брат, у нас одна кровь, никогда такого не было, чтобы я что-то делал без него. И не будет! Ты его просто ненавидишь. И закроем эту тему. Ты слишком умная для женщины, тебе не кажется? В общем, зря я тебе сказал, – произнес он и отвернулся. Профиль обиженного ребенка диссонировал с недетскими, длинными ногами.

Саша поняла, что первый раунд в «беспилотной теме» она проиграла. Но сдаваться не собиралась…

Просторный светлый зал бывшего Дома культуры напоминал актовый школьный. Казалось, сейчас из президиума на сцене поднимется пожилой директор, постучит концом ручки по столу и произнесет: «Так! Ребята!» И недисциплинированное эхо разнесет по гулкому залу: «ее-бя-бя-та». В Сашиной школе директор часто собирал «коллектив учащихся» по любому поводу, чтобы «донести информацию».

В этот зал за информацией собрались взрослые люди, представители местной прессы, общественности и промышленности, активисты, менеджеры, рабочие с соседних предприятий и те, кто «не считает Россию “этой страной”», как было написано на агитлистках. Три больших, с решетками, окна зала Дома культуры справа выходили в палисадник, где стоял посеревший от времени бюст Ленина. Вид у бывшего вождя мирового пролетариата был соответствующий: кончик носа отбит, лысина в голубиных приветах. Но, как и везде по стране, Ильича не выбросили, а лишь временно сослали на задний двор.

Отмыть помет, приделать нос и вернуть свергнутый символ на свое место – дело одного рабочего дня и одной лошадиной силы. Он и сейчас словно подслушивал под окнами, чтобы, когда придет его время, быть в курсе происходящего. Сквозь размышления Саша слышала глубокий, убедительный голос мужа, который она так любила. Этот голос казался ей необыкновенным, чарующим, завораживающим. Все выступления мужа были подготовлены, но Александр, как в музыке, любил аранжировку и импровизацию. Помимо безносого гипсового Ильича под окном, его внимательно слушали и в зале.

– …Я часто слышу фразы: «Я не разбираюсь в политике», «Я далек от политики». А что такое политика? В вашем городе, в области, да и в стране разбитые дороги, вам задерживают зарплату, и в Москве куча проблем. Глухие пробки на дорогах, например. «Что это? – спросите вы. – Какая область человеческих интересов?» Я могу на это ответить, как мне ответил один полисмен в Лондоне после того, как мы простояли в пробке два с половиной часа: «Ну что делать, это политика…» «Почему, сэр? – спросил его я. – Почему это политика? Просто надо это устроить». Вот в этих трех словах: «Надо это устроить» – два, кроме слова «это», – политика. Первое слово «надо», а второе «устроить». Ведь простой человек думает как? «Надо на это дело, какое бы оно ни было, подкинуть денег и поставить умного человека». То есть дело в деньгах. Политика – это деньги! И вот здесь как раз начинается самое интересное. Кто-то должен дать денег. Но кто-то должен ЗАХОТЕТЬ дать денег, а кто-то должен ему сказать: «Дай денег». Недумающие люди будут повторять фразу: «Все дело в деньгах». «Все дело в деньгах» – только если ты сам с собой об этом договорился и не хочешь больше думать. По сути, все дело в тех порой элементарных, а порой и крайне сложных отношениях между людьми, которые, начиная с Сократа, всегда были чисто политическими. И не надо думать, что мы живем в самое ужасное время. Вот вам один общеизвестный пример из времени, сильно отдаленном от Сократа. 1933 год. США. Все плохо. Процент безработных – за критической чертой, стотысячные очереди за горячим супом в Детройте, Чикаго и Нью-Йорке, голодающие дети. И еще не пришедший в себя после первых, как любят наши историки говорить, «проколов» президент Франклин Рузвельт. Он устраивает совещание в верхах. Сидят он и полтора десятка людей, в кармане которых две трети американских денег – всех денег, которые вообще есть в Америке. Все согласны – положение катастрофическое. Все ноют, разводят руками – надо что-то делать. Рузвельт говорит: «Нужны деньги». – «Кто даст деньги?» «Вы дадите», – отвечает Рузвельт. Тогда глава одной из двух самых могущественных мафий Калифорнии спрашивает: «А если не дадим?» Рузвельт ему: «Послушай, Джимми, что я могу с тобой сделать: у меня на тебя давно лежит дело, я могу прислать к тебе шерифа, прокурора, полицию, ты можешь получить пять лет, шесть, десять. Но, дорогой мой, пойми, если будет революция, тебя убьют в первый день». «Так тебя тоже!» – кричит ему глава мафии. Рузвельт отвечает: «Да!» – «Тогда, по-моему, в этом нет никакого смысла». Поднимается другой человек: «Мистер президент, эти люди никогда не смогут изменить свою психологию». «При чем тут психология? – отвечает Рузвельт. – Это политика». И они дали деньги, огромные деньги. Через два дня. Потом были объятия и рукопожатия. И начались общественные работы, через четыре месяца количество безработных уменьшилось на два миллиона в результате одного разговора. Чтобы разбираться в политике, следует оперировать двумя словами «хочет» и «не хочет». Вместо того чтобы на десятке страниц говорить: «Сложилась чрезвычайная ситуация, основными факторами которой…» и прочий бред. У нас только за последние десять лет в двух языках, английском и русском, появилось около сорока бессмысленных и всеми принятых политических клише, таких как «урегулирование политического кризиса», «достижение взаимопонимания по ряду вопросов» и так далее. И никто не задумывается над смыслом этих фраз. Над тем, что если кризис, то его нельзя урегулировать, а взаимопонимание может быть либо полным, либо никаким. Но нет. Всякая ложь и глупость на рынке расходятся отлично!

Шум в зале усилился. Кто-то одобрительно засмеялся. Саша посмотрела на мужа. Он был в образе. Вдохновенный, убедительный. Александр улыбнулся залу и продолжал:

– Основная проблема в том, что мы всегда думаем, что у нас плохо, а где-то, наверное, было и будет гораздо лучше. Ерунда! Есть только одно место, где плохо, – дефектное мышление людей, их упорное нежелание мыслить, вот где плохо. И это нежелание мыслить плохо на любом уровне. Русский царь Николай Павлович, Николай Первый, искренне считал, что думает о политике в России он один. Он говорил: «Со всем можно жить, все можно перенести, кроме одного – взяточничества». Так ведь перенес же, не умер! Почему? Потому что чем выше, тем больше сутью политики становится вопрос о политической власти. А что такое политическая власть? Президент Линкольн сказал: «О, политическая власть – это когда они делают то, что я им говорю». Американский политолог Стенли Шехтер отметил: «Политическая власть – это когда один человек посылает другого к третьему, чтобы другой заставил третьего сделать так, как хочет первый». Двумя людьми политика не делается. Политика начинается там, где появляется третий. Вспомните эту историю, когда первый говорит второму: «Иван, пойди, скажи Петру, если не отдаст коров, то мы его убьем». Кто ж тут над кем властвует? Первый над третьим. Потому что пока все спокойно, третий ест свою корову. И если первый говорит: «Дай мне половину», – ничего не происходит. Никто ничего не даст. Нужен второй в политике. Но нужно еще и знание о том, что такая власть есть, одно и то же знание у всех троих. Никто и не подумает отдавать вам половину или четверть своей коровы, если он не знает, что первый это власть. Если этого знания нет, не может быть политической власти! Это, конечно, схема. Но она в основе любого, самого сложного механизма. Я сейчас упрощаю сознательно. Наша партия – за простоту, открытость, прозрачность, понятность всего, что происходит в политике. Свобода, воля и разум – вот, пожалуй, три главных понятия, которыми мы руководствуемся в своей деятельности.

– А что такое свобода, по-вашему? – прозвучал голос из зала, принадлежавший темному пятну с начинающейся лысиной.

Александр кивнул ему:

– Спасибо за вопрос. Я как-то спросил своего знакомого, американского журналиста, написавшего политическую статью: «В какую газету пойдет твой материал?» «Ты знаешь, я не помню, в какую газету это пойдет, – ответил он. – Я пишу по ночам и обыкновенно полупьяный».

Вы можете себе представить русского журналиста, который не помнит, в какую газету пойдет его статья? Будь он пьяный или трезвый? Вот это и есть свобода, по моему глубокому убеждению.

– Против чего выступает ваша партия? Какие ваши идеи, – спросил мужчина в сером «советском» костюме, сидящий у окна с подслушивающим Ильичом.

– Основная идея нашей партии обозначила себя в ее названии. На программе и плане конкретных действий я подробно остановлюсь отдельно немного позже. Если сейчас и коротко, то мы против идеи комфорта любой ценой, выдаваемого за высшее благо, самой отупляющей идеи современности. Наша идея – осознанный патриотизм. Мы за то, чтобы демократия и казнокрадство не были в нашей стране однокоренными словами. За общими словами не всегда видна суть. Я родом из Челябинска. Наш город в годы Великой Отечественной войны тянул на себе всю страну. Не даром его называли «Танкоградом». И не зря на Кировке, нашем Челябинском Арбате, есть нулевая верста. Это символ, отправная точка, чтобы двигаться вперед! Здесь мы снова начнем гордиться нашей страной. Мы верим в это! И знаем, что для этого нужно делать! И будем это делать!

Они превысили регламент встречи почти на сорок минут. Александр был в ударе: объяснял, отвечал на нескончаемые вопросы. Саша еще раз убедилась – ее муж гений, да и люди в провинции другие. Более открытые, простые, заинтересованные. Они никуда не спешили, а обступили их, задавая и задавая свои вопросы. «Чем дешевле часы, тем больше времени на главное», – подумала Саша, глядя на этих людей.

Обедали они всей командой в ресторане «Dior» гостиницы «Алмаз». Первая же строчка в ресторанном меню: «Филе цыпленка под соусом «Альбуфера» с ароматным рисом «Жасмин и овощами» – 280 руб.» – удивила доступной ценой, а после и вполне приличным качеством. Еды заказали много, все устали и проголодались, но были возбуждены и довольны. Александр много говорил, команда много ела. Вечером предстоял визит к свекрови, с которой еще ни разу не встречались, и Саша, ковыряя филе цыпленка под соусом «Альбуфера», с тоской подумала, что наедине с мужем она останется только поздней ночью…

Глава 26

– Мам, познакомься, это Саша, моя жена, – представил ее Александр, зачем-то неуклюже чмокнув Сашу в щеку. – Я говорил тебе, что женился, если помнишь…

Невысокая светловолосая женщина красиво, натянуто улыбнулась.

– Да, мне кто-то говорил, что ты совершил этот необдуманный поступок. Ну что же, как говорится в таких случаях, очень приятно. А кто ее родители? – спросила мать сына, словно Саши не было рядом.

– Мама в столовой работает, папа давно умер, зато отчим – настоящий алкоголик из Москвы, – с готовностью ответила Саша, улыбнувшись в ответ.

Свекровь хмыкнула, зло зыркнув на невестку.

– Ну что же, давайте знакомиться, Саша. Для вас я Алла Васильевна, – царственно подала худую руку свекровь. – Проходите, что в дверях толкаться. Тапочки в ящике слева. Саша знает.

Большая двухкомнатная квартира задыхалась в заботливых руках хозяйки. Не было ни единого места, не занятого ковром, панно, картинкой, эстампиком, фотографией в рамочке, кашпо или вазочкой с цветами.

Цветы были везде, и все они были искусственные – пластмассовые гиацинты, тряпичные розы, силиконовые тюльпаны, длинные ветки из неопознанного материала, тянущие крашеные руки к свободному пространству на потолке, отделанном пластиковыми квадратами, словно уже разлинованном под скорое заселение такими же украшениями.

Саша прошла на кухню и, поздоровавшись с суетившейся у плиты женщиной, ниже ростом и полнее свекрови, предложила свою помощь. Та обернулась и ответила:

– Нет-нет, спасибо. Ничего не надо, девушка. Проходите в залу.

У нее было большое скуластое лицо и полукруглые татуажные брови, словно две дуги, нарисованные на почтовом ящике. Женщина оказалась тетей Олей, свекровиной подругой, знающей «Санечку вот таким».

В гостиной был сервирован стол. На цветастой скатерти огромными таблетками белели тарелки. В центре толпились бокалы, приборы, хлеб, тарелка с колбасой, помидорами и огурцами, нарезанными крупными кусками, блюдо с блестящими зелеными яблоками, служившими баррикадой для нечищенного чешуйчатого ананаса. Его жухлый сизо-зеленый хвост довершал картину маминого гостеприимства.

– Ну что ты, мам, – услышала Саша голос мужа из кухни, – ну зачем ты? Мы только что поели, не беспокойся. Мы просто так заехали, познакомиться.

Окно гостиной выходило на здание из стекла и бетона, самое высокое строение Челябинска – торговый центр «Челябинск-Сити». Его верхние этажи отражали серые облака, а нижние – жизнь простых челябинцев. Средним этажам отражать было нечего. Высотных зданий поблизости больше не наблюдалось.

На столе появились отварная картошка и куски чего-то сильно зажаренного с запахом курицы.

– Садитесь к столу, молодожены, – пригласила Алла Васильевна.

– Мам, ну ты же знаешь, я не люблю жареное, – скривился Александр, придвигая стул к цветастой скатерти.

– Ты не любишь! – передразнила свекровь. – Ты теперь не один. Не любишь, не ешь! Сашенька поест. Да, Саш? Она наверняка и курочку любит жареную, и картошечку с удовольствием навернет, и макарошки. Это ты у нас принц голубых кровей. То не люблю, это не ем! Разбаловал тебя отец совсем. Как он там, кстати?

– Нормально, мам. Жив-здоров, тебе привет передает.

– Привет передает, – повторила свекровь. – Лечиться потом после его приветов только.

– Ну зачем ты так, Алла, при ребенке, при посторонних… – покачала головой тетя Оля.

– Это кто тут ребенок? Вот этот молодожен двухметровый? – засмеялась Алла Васильевна. – И посторонних тут нет. Эта девушка теперь не посторонняя. Пусть тоже знает.

– Мам… – поморщился Александр.

– А ты не мамай! Не мамай! Тебе скажу, а ты отцу своему расскажи, это, между прочим, абсолютно установленный факт: ни одна сексуальная связь между мужчиной и женщиной не проходит бесследно. Это вам всем кажется, что переспал с Наташей, Машей, Сашей и забыл про нее. Всё не так просто. Совершённое между вами остается в подсознательной памяти, и в ее и в твоей. Навсегда. Во время полового акта происходит обмен энергетикой, и у вас с этого момента устанавливается кармическая связь. Слушайте внимательно, если времени нет читать. Сейчас всё в умных книгах написано. Секретов нет.

– А что, и презерватив не спасает от обмена энергетикой? Фигово… – улыбнулся Александр. – А как же про безопасный секс ты мне рассказывала? И здесь обман?

– А ты не ёрничай, а слушай, что тебе мать говорит! – строго сказала Алла Васильевна.

– Ой, я не знала об этом… Выходит, у нормального мужика за всю жизнь счет на сотни идет? Связей этих кармических… – впечатленно протянула тетя Оля, продемонстрировав во рту зеленый недожеванный огурец.

– Именно так. Сколько у него было сексуальных связей, у мужика твоего, столько и кармических. И тем сложнее его духовный путь. Потому что он, поучаствовав в сексуальной связи с женщиной, принимает на себя часть ее энергетики и, соответственно, часть ее проблем. И даже если она через много лет плохо себя почувствует, это может ему передаться. Он тоже может плохо себя почувствовать или заболеть, если их связывает всего-навсего лишь одно свидание и он не помнит о ней. Это не важно. Всё запоминается на энергетическом уровне.

– А с женщиной как? Тоже небось не безнаказанно? – озадаченно спросила тетя Оля, задрав брови к самому краю своего «почтового» лица.

– Вот именно! – подтвердила Алла Васильевна. – Я, например, абсолютно уверена, что сексуальная связь старит женщину. Потому что на каждого мужчину ты выделяешь новый кусок энергии. Женщина всегда отдает, а мужчина подпитывается. Не важно, живете вы вместе или просто спите, ты для него являешься определенным источником энергии, на который он подсаживается как на батарейку. Он от него заряжается. Женщина потому и способна быть матерью и давать жизнь, что она постоянно перерабатывает энергию, которую получает из космоса. Мужчина не получает энергию из космоса вообще. Он черпает энергию от женщины – это один из его постоянных источников. Сначала от матери, потом от женщины, с которой живет. На определенного мужчину ты открываешь определенный канал, который для другого мужчины не подходит. И чем больше мужчин появляется в твоей жизни, чем более теплые отношения, тем больше ты отдаешь своей энергии. Вот так. И это не я придумала. Многие прогрессивно мыслящие женщины разделяют эту теорию, что каждый новый контакт, особенно не завязанный на истинных чувствах, приближает старение женщины и омолаживает мужчину.

– Так все-таки «ура» беспорядочным связям? – сделал вывод сын.

– Связь омолаживает мужчину внешне, но внутренне вкладывает в него карму этой женщины, даже если они больше никогда не встречаются. Он записывает на свой энергетический блок, вместе с ее энергией, и все ее проблемы. Мои подруги, постоянно меняющие партнеров, выглядят старше, чем те, которые живут с одним мужчиной или вообще без него. А после каждого нового партнера у женщины появляется дополнительный седой волос или морщина. Это научно установленный факт!

– Поэтому у старушек седая голова? По количеству сексуальных партнеров? – пошутил сын.

Но Алла Васильевна к шуткам была не расположена.

– Нет, вопрос не в этом. Все люди стареют, но женщины, которые часто меняют партнеров, стареют гораздо быстрее. Может, не сразу после нового партнера появится морщинка, но она зародится во время этой связи.

– Ты потрясающе выглядишь, мам, но откуда ты взяла эту теорию? – серьезно спросил Александр.

– Говорю же, читаю я, интересуюсь, сынок. Да и жизнь научила. А ты тоже подумай над этим на досуге…

– Подумать о чем? Я женат. У меня два года одна женщина. Вот она, рядом сидит.

– Подумай, подумай… – повторила Алла Васильевна и, повернувшись к Саше, спросила: – Есть о чем размыслить, правда же, Сашенька?

– Давайте, я помогу убрать? – предложила Саша.

– Да-да, неси все на кухню, милая, – разрешила свекровь.

На кухне тетя Оля заняла Сашу рассказами о безоблачном Санечкином детстве.

– Он хорошенький такой был! Кудряшки белые, глазки голубые, ножки колесиком! В машинки обожал играть и в Анютины куклы, сестры его, Анютки. Ты общаешься с сестрой-то?

– Конечно, – соврала Саша.

– Она обижалась на него, что куклы ее брал. Она их оденет, рассадит по местам, а он раздевает и разбрасывает, она в слезы! Ох, ругались они, когда маленькие были… А вы чего ж мать на свадьбу не позвали? Она обиделась, до сих пор переживает.

– Да не было еще свадьбы, тетя Оль. Мы только расписались, а свадьбу решили потом. Как деньги будут. Сейчас так принято. Все так делают.

– А-а-а, ну это другое дело. Денег-то много нужно… Отнеси, пожалуйста, сахар на стол.

Не доходя до гостиной, Саша остановилась с сахарницей в руках, услыхав приглушенный голос Аллы Васильевны:

– У нее свои волосы-то каштановые или хной подкрашивает?

– Свои, мам, и хватит уже об этом.

– Ну как же хватит, я же переживаю! Ты же мне не чужой. Не пойму, что ты в ней нашел! Тощая, у нее болезнь, наверное, какая-то. Ты обрати внимание, круги под глазами, не дай бог забеременеет, она же ребенка угробит.

– Мам, ты можешь на другую тему говорить? Или мы уедем сейчас.

– Сашенька, сынок, ну кто же тебе, кроме матери, это скажет-то? Такие красотки у тебя были… А это что? Ну, просто смотреть жалко! А где эта твоя мисс Сургут? Алёна, кажется?

– Мисс Сургут в Сургуте, мам. А я уже же-нил-ся. Всё! – по слогам проговорил сын.

– Жена не стена, можно и подвинуть, как в народе говорят… – пробурчала Алла Васильевна, и Саша, сжав сахарницу за белые уши, вошла в гостиную, не дожидаясь конкретных предложений по сносу стены.

– Извините, Алла Васильевна, – сказала она, – у меня что-то голова разболелась. Сегодня у нас с мужем был трудный день. Вы не обидитесь, если мы поедем?

– Да, мам, мы правда устали. Мы здесь еще четыре дня будем, заедем в следующий раз, – поддержал ее муж.

– У тебя со здоровьем-то все нормально, милая? – недоверчиво спросила свекровь.

– Я диспансеризацию только что прошла. Медицинскую карту вот только не захватила с собой, – ответила Саша.

– Мы вместе ее проходили, – добавил, улыбнувшись, Александр.

Сашу наполнило теплое, почти уже забытое чувство единения с мужем. Она тайком улыбнулась ему, чтобы свекровь не видела.

Последний взгляд Аллы Васильевны, брошенный на невестку при расставании, выражал несложную, хорошо оформленную мысль: «Я тебя уничтожу, гадюка! Не будь я Алла Васильевна Добродел!» Возможно, свекровь использовала менее литературную речь, но Саша предпочла мысленно приподнять духовный уровень новой родственницы.

Муж полулежал на кровати гостиничного номера с ноутбуком на животе. Откинутая пола казенного махрового халата обнажала его красивые ноги, покрытые светлыми волосками. Он только что вышел из душа.

В номере «люкс» челябинской гостиницы «Алмаз» имелись гидромассажный душ, беспроводной Интернет, мини-сейф, мини-бар и мини-ощущение домашнего уюта.

Саша устроилась рядом. Она смотрела, как муж гоняет пальцем курсор по монитору, легко трогает кнопки, читает, и почувствовала, что возбуждается.

Она провела рукой по его бедру вверх, глядя ему в лицо, пока он не оторвал глаз от экрана и не посмотрел на нее.

– Что ты делаешь? – спросил он.

– Хочу тебя…

– Давно? – улыбнулся он, откладывая ноутбук.

– Очень…

– Ну, добивайся своего, ты же умеешь, – съязвил он по привычке, но голос его дрогнул.

Она взяла его лицо в ладони, наклонясь к самому уху, прошептала:

– Поцелуй меня. Там… – Кровь бросилась ей в лицо.

Он ничего не ответил, повернул ее на спину, крепко сжав руками бедра. Ее тело содрогнулось от долгожданного ощущения его языка, нежно проминающего себе норку поглубже в бутоне ее губ…

Мини-сейф с мини-баром растворились в тумане наслаждения, заполнившем всю ее целиком. Ей казалось, гостиница «Алмаз» вместе с городом Челябинском остались где-то в другой жизни. Их вообще нет, нет больше ничего, есть только ОН, превращающий ее тело в раскаленную материю…

– Я хочу от тебя ребенка… – прошептала она пересохшими губами, словно в бреду.

Саша не собиралась это говорить. По крайней мере сейчас. Да, мечтала об этом, думала, как много она бы могла дать ребенку, но говорить не собиралась. Слова как-то сами выскочили, словно выкидыш. Она выдала себя случайно, потеряв контроль над собой…

Он резко оторвался от нее и посмотрел ей в глаза. Она съежилась под его взглядом, еще долю секунды по инерции паря в нежном небе наслаждения, но уже начав стремительно падать вниз, на землю, на красный диван номера челябинской гостиницы с мини-сейфом слева и мини-баром справа.

– Ты с ума сошла? – произнес он трезвым, четким голосом. – Ты хочешь меня без копейки оставить? И ребенка, кстати, тоже.

– Почему без копейки?

– Не тупи, дорогая. Ты прекрасно знаешь, откуда растут ноги у моего бизнеса. Я еще не готов уходить в самостоятельное плаванье. Представь, какая будет реакция, если мы объявим папеньке о ребенке. Они с женой мой поход в ЗАГС-то пережить не могут. Женился на бесприданнице, говорят…

– Но ты же сам работаешь… – слабо возразила она, чтобы не молчать.

– Слушай, не беси меня! Сам – я смогу снять нам двушку во Владыкино, рядом с твоим настоящим алкоголиком из Москвы, как ты сегодня матери его представила. И в «Пятерочку» ездить раз в неделю на «Daewoo Nexia». Я, знаешь, не готов так шиковать. Если ты ЭТОГО хочешь, то без меня, пожалуйста.

Саша почувствовала, как горло сдавило, словно грубой безжалостной рукой. Нос и глаза защипало. Она села на кровати и отвернулась, чтобы муж не видел ее изменившегося лица. Приступ кашля, раздирающий пересохшее горло, настиг ее. Она глотнула воды, но кашель не проходил.

– Может, тебе еще раз провериться у врачей? – брезгливо спросил муж между приступами. – Вот и мама заметила, что круги у тебя под глазами нехорошие…

Саша больше не могла сдерживаться. Приступы кашля уступили место слезам. Сидя на краю двухметрового гостиничного ложа, она тихо плакала, чувствуя себя совершенно раздавленной.

Муж слегка дотронулся до ее локтя:

– Милая… Ну ладно тебе. Успокойся… Ты же видишь, как много я делаю, чтобы мы могли быть вместе. Ведь знаешь же, что люблю.

– Да, милый, вижу. Ты молодец, – вымученно поддержала Саша, почему-то подумав, что нежным он становится, обычно доведя её до слёз…

Утром он как ни в чем не бывало спросил, зевнув:

– Что у нас сегодня?

Саша процитировала наизусть страницу ежедневника.

– До хрена… – разочарованно протянул муж. – Слушай, я хочу фоно поставить в угловую комнату. Какое-нибудь поприличнее, «Стейнбек», там, или что-то типа. По-моему, пора мне замахнуться на нашего Рея Иваныча Чарльза. А? Как думаешь?

– Замахнись, – удивленно согласилась Саша.

– «Замахнись», – передразнил муж. – А где же «Ты гений, милый, ты бог ремикса! Только самое лучшее фоно достойно твоего мощнейшего таланта!»?

– Ну видишь, ты и сам все знаешь.

– Я знаю, это одно. А жена мне зачем? – улыбнулся он, направляясь в ванную.

– Не представляю… – грустно ответила Саша.

– Ну, вот вернемся из города Челябинска, и замахнусь, – ответил сам себе муж и с шумом включил воду.

Глава 27

– Помнишь, у нас был разговор о беспилотниках? Ты сказал, что думаешь заняться этой темой, создать компанию, акционеров найти? – напомнила Саша мужу недели через две после их разговора в самолете. Это был редкий совместный домашний завтрак. Обычно они не пересекались по утрам. Муж спал, и чаще всего не дома.

– Ну помню. И что? – насторожился Александр.

– Есть израильский фонд, который заинтересовался твоей идеей и готов участвовать финансово. Я подготовила документы. Вот, посмотри. – Она протянула мужу внушительную стопку листов в прозрачной папке.

– Потом посмотрю, у меня встреча сейчас, – отозвался муж. – А, хотя нет, давай. – Он опустился на стул, подвернув под себя ногу, что означало заинтересованность.

Саша большими глотками пила горячий кофе с молоком, успокаивающий ее саднившее горло, и смотрела, как муж водит глазами по тексту, слегка приподнимая у начала и конца строчек свои длинные, загнутые вверх ресницы со светлыми искорками на концах.

– Слишком хорошо, чтобы быть правдой, – с сомнением поднял глаза муж, дочитав последний лист и даже перевернув его.

– Я провела предварительную встречу. У них представительство в Москве есть. Их заинтересованность имеет хорошую гососнову. Они готовы к переговорам и готовы работать.

– Вообще-то я тебя не уполномачивал проводить за моей спиной какие-либо переговоры по моим делам.

– Я провела не переговоры, а разведку боем. Мы же одна команда? Так? – бодро произнесла Саша.

– Молодец, молодец, разведчица, – похвалил муж. – Я заберу бумаги.

На следующий день утром Саша завтракала одна. Муж, как обычно, не пришел ночевать, видимо, снова зависнув у кого-то. Она уже привыкла к этому. Поначалу пыталась звонить и изредка слать эсэмэски, спрашивая, все ли с ним в порядке, нервничала из-за того, что не отвечал.

Но один раз он ответил: «Оставь эту дебильную привычку меня пасти! Ничего со мной не случится, я не в лесу, я с друзьями! А если вдруг что, тебе все расскажут в программе “Время”».

Она перестала «пасти» ночью, но продолжала вытаскивать на следующий день его обмякшее и уже послушное тело из квартир «друзей». Часто водитель доставлял домой посылку в девяносто кг живого полупьяного веса, передавая ее буквально с рук на руки. Против доставки по Москве муж уже не мог возражать. Этой ночью он наверняка у Бори… Саша почему-то вспомнила Анжелу с ее грудью пятого размера и сосисочными ногами, обтянутыми колготками в сеточку, и поправила на своей небольшой груди шелковый халат.

Горло снова засаднило, пришлось сделать большой глоток теплого, забеленного молоком кофе. Телефон, лежащий рядом на столе, завибрировал.

– Да, – ответила Саша, проглотив кофе.

– Доброе утро, дорогая, – услышала она голос Давида.

– Здравствуй, дорогой.

– Найдется минутка в твоем загруженном графике? – Голос в телефоне с трудом сдерживал раздражение.

– Смотря для чего.

– Ну как для чего? Пообщаться.

– О чем?

– Ты считаешь, нам с тобой не о чем поговорить?

– Нет, не считаю. Как самочувствие твоей Анджелины Джоли? Покушала ли она сегодня? Повесил ли ты картину, которую тебе «брат» подарил на день рожденья? Не мешают ли остальные сто сорок ее портретов восприятию шедевра? Вот сколько тем у нас с тобой для общения. Только у меня сейчас совсем нет времени, к сожалению. Давай в другой раз?

– Я тебя не задержу, – процедил Давид. – Знаешь, меня сегодня мысль одна философская посетила, и мне безумно захотелось ею с тобой поделиться. Вот она: что бы ты ни дал женщине, она сделает из этого что-то еще более лучшее. Если ты дашь ей продукты, она сделает вкусную еду. Если ты дашь ей квартиру, она сделает уютный дом. Если ты дашь ей сперму, она родит ребенка. Женщина все приумножает, развивает, улучшает. Поэтому, если ты сделал ей какую-нибудь малюсенькую какашку, будь готов получить обратно тонну дерьма!

– Ты о чем? – равнодушно спросила Саша, подумав, что вот оно – то самое слово для Давида, «дерьмо», – в нем уже есть мягкий знак после «р». «Рязвивает» и «обрятно» все же немного режут слух…

– О чем?! – Голос Давида приблизился к точке кипения. – Об израильском фонде по беспилотникам и о фразе твоего мужа: «Знаешь, брат, мы не можем с тобой вместе делать бизнес. Это испортит нашу дружбу». Я же знаю, каким ветром надуло это его решение! Какого хрена ты лезешь туда, где ни фига не понимаешь?

– Я не буду разговаривать в таком тоне.

В трубке замолчали, видимо, справляясь с эмоциями.

– Да. Извини. Александра. Я был груб, не вежлив, не учтив. Исправлюсь, искуплю, – доброжелательно проговорил Давид через секунду. – Я не хочу с тобой ссориться. Ты ещё пока жена моего лучшего друга. Но зачем ты постоянно встаешь между нами? Что ты хочешь? Скажи. Может, мы сможем договориться?

– Это действительно его решение, Давид. Я тут ни при чем, – твердо сказала Саша.

– А-а-а, ну-ну… Ладно, пока. Увидимся.

– Пока… – повторила она, не в силах скрыть победную улыбку. Муж все же послушался ее совета. Странно…

Странно, потому что в последнее время он лишь отдалялся от нее, и она бы не удивилась, если бы он послушал Анжелу, а не ее… Это Давид познакомил его с Анжелой, вспомнила Саша новость от Лизы Саволайнен. «Может, мы сможем договориться…» – подумала она, решив сейчас же заехать в офис к Давиду.

Зеркальный лифт офиса поднимал Сашу на двенадцатый этаж в компании трех ее отражений. В левом зеркале она видела свою маленькую грудь, которую не увеличивал даже хорошо сидящий короткий пиджачок.

Саша поправила шпильку в пучке, пригладила ладонью каштановые волосы, казавшиеся в ярком белесом освещении почти рыжими, и вышла из лифта. Секретарское место пустовало. Отодвинутый стул, нетронутая чашка кофе и надкусанная булочка на столе говорили о том, что собравшуюся было перекусить Ксению согнало с нагретого места срочное секретарское дело.

Саша толкнула дверь с золотой табличкой, на которой были указаны фамилия и должность Давида, и вошла. В кабинете тоже никого не было. «Куда это все подевались?» – удивилась Саша. На огромном угловом столе Давида как всегда был идеальный порядок, но компьютер включен, значит, Давид здесь.

На стене в логичной последовательности фотографии: Алексей Олегович Добродел с президентом, он же с премьером, Давид с Алексеем Олеговичем и Александром, Давид с Александром и, наконец, Анджелина Джоли одна с заколкой от Сваровски по-хозяйски оглядывает кабинет своего благодетеля глазками-вишенками. «По логике, не хватает фотографии “Анджелина с премьером” и “Анджелина с президентом” или с ними обоими», – подумала Саша и огляделась в поисках чего-нибудь подобного. Между стеллажами с папками она заметила еще одну дверь.

Дверь оказалась незапертой и вела в небольшую комнату без окон. Она была заставлена стеллажами, на столе светился огромный монитор. Пахло сладковатым женским парфюмом. С фотографии над столом взирал Давид в костюме и галстуке, с раскиданными по плечам фирменными черными кудрями, словно Маугли, изнасилованный цивилизацией. Происходившее на мониторе беззвучное действие привлекло Сашино внимание. Действие было совещанием. Людей, сидевших за внушительным Т-образным столом, она хорошо знала. Это были члены совета директоров компании, принадлежавшей Алексею Олеговичу Доброделу, директором которой был ее муж.

В этот момент на экране появилась секретарша Ксения. Она внесла поднос с кофе и принялась расставлять чашки перед собравшимися. «Интересное какое кино», – подумала Саша, заметив среди «актеров» Давида. Он в салатовом, совершенно не офисном пуловере беззвучно шевелил ртом, изредка привычно поправляя черный локон. Саша взяла лежавшие возле монитора большие кожаные наушники, надела, и у картинки появился отличный качественный звук. Говорил Давид:

– …Нередко возникают ситуации, при которых совет директоров не может провести свои заседания и принять решения по значимым для компании вопросам в связи с тем, что некоторые члены совета не были уведомлены о месте и времени проведения заседания, либо им не была предоставлена необходимая для принятия тех или иных решений информация. У председателя совета директоров не всегда есть время на розыск и уведомление всех членов совета о времени и месте проведения заседания, да и некоторые члены совета в силу своей деятельности в иных организациях могут отсутствовать по месту своего постоянного пребывания. Результатом такого неуведомления членов совета о месте и времени проведения заседания является их отсутствие на заседании, что приводит к отсутствию кворума для проведения заседания. Следствием сорванного заседания совета директоров является непринятие важных стратегических решений. Страдают интересы компании, а проще говоря, компания теряет деньги. Более того, протоколы совета директоров нередко составляются с нарушением требований законодательства, что может привести к признанию недействительными решений совета. В нашей компании пока таких прецедентов не было, но в других зачастую этот инструмент используется рейдерами для ведения корпоративной войны, результатом которой может стать потеря контроля акционеров над управлением активами компании. Был случай, когда член совета директоров предприятия, не принимавший участия в заседании совета, оспорил решение совета директоров о крупной торговой сделке, которую предприятие к моменту признания решения совета директоров недействительным уже успело заключить. Основанием признания решения недействительным стало нарушение порядка созыва заседаний совета директоров, утвержденного на данном предприятии, на уровне общего собрания акционеров. За односторонний отказ от исполнения контракта договором были предусмотрены серьезные штрафы, и в итоге предприятие понесло существенные убытки. Для того чтобы избежать подобных проблем в нашей компании, я уполномочен отсутствующим сегодня на заседании Александром Алексеевичем вынести на повестку дня вопрос о введении должности корпоративного секретаря по созыву и проведению заседаний совета директоров. В обязанности корпоративного секретаря будет входить: а) наблюдение за перемещением членов совета директоров и надлежащее их уведомление о месте и времени проведения заседаний; б) предоставление членам совета директоров необходимых материалов и информации для принятия тех или иных решений; в) ведение протоколов заседаний совета директоров в соответствии с действующим на момент проведения заседания законодательством. Обязанности корпоративного секретаря также необходимо предусмотреть в положении о корпоративном секретаре, в его должностной инструкции и в трудовом договоре. Кандидатура на должность корпоративного секретаря согласована с Александром Алексеевичем. Это Дьячкова Анжела Витальевна. По поводу ее кандидатуры…

Досмотреть и дослушать кино не дала открывшаяся дверь.

В комнату, где сидела Саша, вошел молодой человек, похожий на фигуриста Плющенко. Он остановился возле стола, удивленно глядя на непрошеную гостью. Саша медленно сняла наушники.

– Александра Анатольевна? Здравствуйте. А что вы, простите, делаете за моим столом?

– А вы, вероятно, Виктор? Степанов, если я не ошибаюсь? Добрый день.

– Да, это я. Но вы не ответили на мой вопрос, простите.

– Интересное у вас тут кино. Я прямо засмотрелась.

– Это Давид Михайлович. Оборудовал мне рабочее место.

– А я подумала, это его кабинет. Фотография его здесь…

Молодой человек покраснел.

– Ну, в общем, да. Кабинет его. Я тут ему помогаю.

– Хороший помощник у Давида Михайловича, – похвалила Саша. – В помощниках и секретарях он хорошо разбирается. В корпоративных особенно…

Блондин растерянно моргал, не зная, как себя вести. Супруга главы компании никогда раньше не навещала его скромное рабочее место.

– Спасибо, – наконец выдавил он смущенно.

Выходя из кабинета Давида, Саша наткнулась на вернувшуюся секретаршу Ксению. На ее лице нарисовалось крайнее удивление, умело сдерживаемое большим опытом работы в компании.

– Александра Анатольевна?! Вы к Давиду Михайловичу? А он на совете сейчас.

– Спасибо, Ксения.

– Что передать ему?

– Передайте привет, – улыбнулась Саша.

Глава 28

Виктор сидел за столом Давида, пытаясь определить, что могла здесь увидеть «Доброделова жена», если она пошуровала и тут тоже. Помощник проверил последние запрашиваемые файлы – ничего подозрительного. На столе – идеальный порядок. Открытых документов нет, а порыться в папках или в компьютере она бы все равно не успела, Виктора не было на месте каких-то пять-шесть минут. И надо же так совпало, что и Ксении тоже не было. Надо быть более осторожным.

Осмотрев все еще раз внимательно, Виктор окончательно убедился, что повода для беспокойства нет. Он уже собрался к себе, но засмотрелся на фото Давида в серебристой рамке, стоявшее на столе. Любимые черты в обрамлении черных локонов и серебристого прямоугольника словно гипнотизировали. Виктор ласкал взглядом загорелого Давида, мысленно целовал его волосы и все не мог заставить себя оторваться от фотографии. Мир схлопывался до размеров ЕГО глаз каждый раз, когда он смотрел на это лицо. В жизни или на фото, все равно…

Он не заметил, как в кабинет вошел Давид, придерживая за талию крупную блондинку в короткой юбке и блузке с глубоким декольте. Ее очень пухлые и очень красные губы были растянуты в самодовольной улыбке.

– А одеваться как? – шевельнула она губами. Голос был нарочито томным, выговор выдавал уроженку Украины. – Тут у вас есть, как его… дресс-код, или что-то типа того?

– Что-то типа того – только не для тебя! Вот как ты сейчас одета – просто великолепно. Именно то, что надо, – улыбнулся Давид и провел рукой по тому месту, где под обтягивающей блузкой должен был находиться сосок.

Грудь Анжелы была почти нечеловеческого размера. «Ее сосок, наверное, размером с палец», – с отвращением подумал Виктор и передернулся от этой мысли. Он втянул голову в плечи, но в этот момент был замечен вошедшими.

– А! Вот и он! – весело сказал Давид, указав на помощника. – Познакомьтесь, это Анжела. Мы будем работать вместе. Анжела – наша новая сотрудница в должности корпоративного секретаря. Ну, ты в курсе, Виктор. Вот, поручаю тебе ввести, так сказать, ее в курс дела. Надо рассказать, показать, где у нас тут что и кто у нас тут кто, пока ее рабочее место оборудуют. А я побежал. Ну, давайте, ребятки. Не ссорьтесь.

Давид пожал Виктору руку и чмокнул Анжелу в загорелую щеку, демонстрирующую возможности солярия. Виктору бросилось в глаза, что цвет лица у Давида и этой дамочки одинаковый. Это наблюдение неприятно опустошило его. Будто из легких резко выкачали воздух, и его не хватило для вздоха.

Ревность для Виктора никогда раньше не имела конкретных очертаний. А теперь вот она – в виде крашеной блондинки с огромными, наверняка силиконовыми сиськами и такими же губищами. Именно так выглядела надувная кукла, выставленная в витрине голландского секс-шопа. В его любимой сказке про Алису в Стране чудес на пузырьке было написано «Выпей меня», на Анжеле из страны реалий словно было написано «Возьми меня». Цепкие пальцы удушающей ревности принялись выжимать его легкие как тряпку. Виктор через силу вдохнул, стараясь справиться с эмоциями.

– Привет, Анжела, – сказал он, вымученно улыбнувшись.

– Приве-е-ет, – пропела кукла.

– Ты кофе пьешь? У нас тут кафешка внизу хорошая. Пойдем посидим. Я тебе все расскажу, все, что знаю…

– Все, что знаешь? – кокетливо переспросила кукла. – Ну давай.

Похоже, эта кукла кокетничала по привычке со всеми без разбору. Виктор закрыл кабинет и повел ее к лифту. Находиться рядом с ней было для него невыносимо. От нее шел гадкий запах – сладкий, удушающий. «Запах женщины». Виктору захотелось заплакать. Зачем Давид дал это поручение? Хотел сделать ему больно? Хотел поиздеваться над ним? Ксенька тоже могла бы ввести эту кикимору в курс. Хотя, с другой стороны, нашел плюс Виктор, это даже хорошо, что ему. Он узнает ее лучше и сможет что-нибудь придумать. Виктору показалось, что лифт тоже издевается над ним и с двенадцатого до второго этажа они ехали целую вечность.

– Какой ты стеснительный мальчик, всё молчишь. Я не кусаюсь, – игриво произнесла Анжела, булькая куски сахара в кофе.

– Просто ты очень красивая. Я смущаюсь, – соврал Виктор и улыбнулся. – Сейчас соберусь с мыслями. Минуту.

Анжела победоносно хмыкнула:

– Бедненький… – Она сложила губки пухлым бантиком. – Слу-у-шай, лицо у тебя знакомое. Где я тебя могла видеть?

– Не знаю.

– Ты, может, в какой программе снимался?

– Да нет вроде…

– О! Точно! Танцы со звездами! Да?

– Ага. Я в первом ряду сидел. Ногой такт отбивал.

– Ну не прикалывайся… Ты на какого-то артиста похож.

– На Безрукова?

– А он какой?

– На Есенина похож, – усложнил задачу Виктор, которого этот разговор начинал забавлять.

– На Есенина? Это поэт который? Не-е-ет, – мучалась девушка. – На современного!

– Не парься. Я в клубах бываю. Может, там видела. Ты любишь клубы?

– Обожаю! Я танцевать просто обожаю!

– Ты, наверное, классно танцуешь! – поддержал спасительную тему Виктор.

– Да-а… – согласилась Анжела.

– С витаминками?

– С чем?

– С колесами… ну, с экстази. Не пробовала?

– А-а-а, ну нет. Предлагали. Но я не стала.

– Почему?

– Ну это же наркотик… Я забочусь о своем здоровье.

– Молодец. Правильно, что не стала. Непонятно у кого, непонятно где – ненужный риск. Здесь, так же как с лекарствами, всё зависит от поставщика и от дозы. Нормальная аптека, правильная дозировка – лечишься. Палёная или всю пачку за раз – можно кони двинуть. Не надо брать, где не знаешь. Бери у проверенных людей, которые отвечают за качество и дорожат своей репутацией.

– А это вообще не вредно? – заинтересовалась девушка.

– Если с головой и под контролем, нет, конечно. Низкие дозы, порядка сорока – шестидесяти миллиграмм, используют даже сами врачи психотерапевты для «сближения» с пациентами и их проблемами. Это общепринятая мировая практика, абсолютно легальная. Врачи себе не враги, верно ведь? Еще раз повторяю – зависит от поставщика. Экстази – общее название препарата, но химический состав его может сильно варьироваться. Игра даже есть такая компьютерная «Уточка под экстази». Когда уточка ест хорошие таблетки – она прыгает выше и слышит музыку. Когда плохие – становится ежиком или умирает. Видела такую игру? Вот ежиком быть не надо…

В густо накрашенных глазах Анжелы уже светился неподдельный интерес. Виктор и не ожидал, что так быстро нащупает «то самое».

– Я видала в клубах, как народ отрывается всю ночь. Клёво! Но я не пробовала. Я только коктельки брала.

– Это внешнее проявление – способность танцевать до утра, энергия, позитив. Самое интересное внутри тебя происходит. Экстази – «таблетка любви», она усиливает восприятие цвета и звука, ощущения прикосновений, особенно во время секса. Вещество, которое в ней содержится, метилендиоксиметамфетамин, имеет уникальную психоактивную характеристику. Оно вызывает состояние «энтактогенеза», в переводе «внутреннее прикосновение». Это чувства счастья, эйфории, доверия к людям, снижение страха и беспокойства. Эффект, конечно, зависит от количества и качества. Если доза правильная и таблетка чистая, это нереальный кайф! Всё вокруг классное, ты всех любишь, и все любят тебя, хочется танцевать, и музыка звучит прямо в твоей груди, ты чувствуешь ее даже кончиками пальцев. Гениальная музыка пишется под экстази. И литература тоже. Фредерик Бегбедер, например. Рассказики под экстази, так и называются.

– Кто?

– Это писатель такой модный французский.

– Я знаю, – обиженно сказала Анжела.

– Я не сомневался.

– Ты такой умный, Вить… А почему тебя Давид называет «Виктóр»? М-м-м? – Пальцы Анжелы коснулись пальцев молодого человека.

Он аккуратно убрал руку.

– Да ну, какой я умный, просто в Москве давно, – дружески улыбнулся Виктор. – Если хочешь, я тебе дам своего поставщика. Проверенный человек, с фармацевтическим образованием. Я ему как себе доверяю. Видишь, живой до сих пор, неадекватностью не отличаюсь. А наоборот, отличаюсь умом и сообразительностью. Начальство ценит… Да, поставщика зовут Константин. Именно так к нему и обращайся. По телефону без подробностей, только назначь встречу. Он осторожный чувачок, бережет и себя и клиентов. Ну вот, как-то так…

– Хорошо, давай, – ответила Анжела и тут же достала телефон, чтобы записать номер «проверенного человека Константина».

Когда Виктор перешел к разговору о компании и об обязанностях корпоративного секретаря, взгляд Анжелы стал отсутствующим. Как кого зовут, кого в какое время и где можно найти, где взять юридические нормы и правила составления протоколов заседаний советов, ее, кажется, совершенно не интересовало.

Виктор был в недоумении. Он знал, с каким вопросом Давид собирался выступить на сегодняшнем совете. Он сам готовил бумаги, подбирал факты и был согласен с Давидом – введение дополнительной должности корпоративного секретаря с организационными функциями имеет под собой реальное основание. И Давид уверял, у него есть человек на это место. Человек толковый, «то, что надо». «Человеком то, что надо», оказывается, была эта надувная кукла Анжела…

Виктора ошпарила догадка, что смысл всего произошедшего совсем иной. Давид хочет заменить Анжелой его, Виктора. Последнее время слишком много замечаний о «своем поведении» он слышал в свой адрес. Заменить везде – и на работе, и в постели… От этой мысли у Виктора похолодели кончики пальцев, сбилось дыхание, и снова удушающая волна ревности взяла за горло. Он судорожно глотнул уже остывший кофе и взглянул на Анжелу. Она смотрела мимо него пустыми накрашенными глазами.

Виктор выдохнул и решил вернуться к теме, которая так заинтересовала эту матрешку. Он не сдастся… Ни за что!

– И кстати, знаешь, что еще по поводу экстази? – спросил он заботливо. – Тебе нужно кое-что иметь в виду. Моему поставщику некогда будет ликбез проводить. Он очень занятой человек. Лучше я расскажу.

– Ага, – сразу оживилась девушка.

– Повторюсь еще раз, что для того чтобы плодотворно провести время с экстази, нужно иметь препарат только хорошего качества. Поэтому – никакой самодеятельности в смысле поставщика. Риск слишком велик и не оправдан. Твое здоровье дороже! Помни о вторичный эффекте, так называемое «послесвечение» можно чувствовать в течение нескольких дней, а третичный, психологический, эффект, такой как хорошее отношение к жизни, продолжается неограниченно. Если ты приняла обычную дозу экстази, скажем, сто или сто пятьдесят миллиграмм, и тебе понравилось там, куда ты попала, то через полтора часа можно догнать, то есть принять дополнительную дозу в треть или половину первоначальной, чтобы продлить действие препарата. Прием бóльшей дозы, чем половина первоначальной, или позже, чем через два с половиной часа, может вызвать нежелательные побочные эффекты, не принеся никакой выгоды. С этим осторожно. И еще. Экстази увеличивает артериальное давление и ускоряет пульс, как при средней физической нагрузке. Поэтому его с осторожностью принимают при повышенном артериальном давлении. У тебя как с этим?

– Замечательно, – гордо сообщила Анжела, как о достижении.

– Ну и отлично… Компания не лишится ценного работника. Да, и вот еще… Танцуй, кайфуй, но с большой пластиковой бутылкой в руке. И все время пей. Лучше простую, негазированную воду. Это предотвратит обезвоживание. Что еще? Поставщику звонить лучше днем, он к вечеру подгонит товар. На меня ссылаться обязательно, иначе он с тобой даже разговаривать не будет. Ну и, в общем, самое главное, не забывать, что экстази совершенно безопасный препарат, но только при условии, что ты следишь за текущим состоянием…

Звонок телефона не дал Виктору договорить.

– Извини, Анжела. Одну минуту.

Звонил Давид.

– Да, – произнес Виктор в трубку.

– Ну, как там наша девочка грудастенькая? Осваивает?

– Я стараюсь, Давид Михайлович. Однако же не совсем уверен в собственной компетенции в смысле порученного мне задания.

– Не набивай себе цену, Виктóр, малыш. Делай, что я тебе сказал. И тебя ждет подарок. – Это было сказано тоном человека, не сомневающегося в своей власти и вседозволенности.

У Виктора затряслись руки. От возбуждения и от ревности.

– Да, Давид Михайлович. Я все сделаю, как вы скажете…

– Ну, в общем, ты поняла, экстази это нереальный кайф, гениальная музыка, состояние абсолютного счастья и идеального творчества и при этом совершенно безопасный при условии, что ты не забываешь следить за состоянием собственного здоровья, – вернулся Виктор к прерванной теме. – А для нормального человека это не проблема. Если возникнут еще вопросы, мне можешь звонить в любое время.

«Кстати, по поводу звонить, – подумал Виктор. – Надо сейчас же позвонить Костику и попросить подобрать такой коктейль несмешиваемых препаратов для этой дурочки, от которого ее пропрет и мало не покажется. А неадекват на рабочем месте – лучший повод для недовольства».

– Извини, Анжелочка, может, тебе носик попудрить надо? – спросил Виктор тоном родного брата. – Дамская комната во-о-н там, в углу слева, сразу за пальмой.

– Ага. Спасибо.

– Давай. Я подожду тебя. Звоночек пока сделаю.

Анжела, красиво покачивая бедрами, удалялась в сторону пальмы, а Виктор уже набирал номер Костика.

Глава 29

Водитель остановил машину в старинном московском переулке.

– Где-то здесь, – неуверенно сказала Саша.

– Точный адрес-то есть?

– Точного нет. Но я примерно представляю, где это. Знаешь, что, Жень, паркуйся, я пешком пройдусь. Так проще будет.

– Хорошо, Александра Анатольевна. Я буду здесь.

Саша пошла вдоль старых и свежепостроенных особняков, смирившихся с соседством друг друга. В подвале одного из них должен быть небольшой неформальный магазинчик, о котором ей рассказала Лиза Саволайнен, обожающая всякие такие местечки. «Названия у них меняются из-за перманентных перерегистраций, но три обшарпанные ступеньки вниз и прикольный метафизический дядька с чудесными голубыми глазами, хозяин, надеюсь, без изменений. Ну, в общем, захочешь – найдешь», – объяснила она, снабдив это описание весьма приблизительным адресом.

Саша приехала сюда специально. К скорому дню рождения мужа ей хотелось найти что-то особенное, чего не купишь в обычном магазине. К тому же через пару часов неподалеку отсюда у нее была запланирована встреча с неким партийным функционером, и она решила совместить полезное с приятным.

Три обшарпанные ступеньки, ведущие к такой же двери, вынырнули из-за ближайшего поворота сами, словно тоже ее искали. Над дверью красовалось странное название «УДАЛИ».

Дверь была тяжелой, с массивной медной ручкой, отполированной в середине до блеска. Саша вошла. В подвале действительно располагался магазинчик типа шоу-рума. Он весь, от пола до потолка, был завешен и заставлен всякой художественной всячиной.

Помещение освещалось тусклыми лампочками, и после улицы глаза с трудом привыкали к такой подслеповатой обстановке. Из-за прилавка Саше весело улыбался немолодой, худощавый, очень загорелый мужчина с необыкновенными ярко-голубыми глазами. Казалось, это они освещают подвальчик. А лампочки просто элемент композиции. Его глаза и улыбка сразу располагали к общению.

– Здравствуйте! – задорно поздоровался хозяин. – Ну, рассказывайте!

Саша улыбнулась в ответ. Ему нельзя было не улыбнуться.

– А кого или что вы призываете удалить? Почему название такое?

Голубоглазый засмеялся, показав ровные зубы и еще больше расположив к себе.

– Да спешили, как всегда. Забыли сделать интервал между буквами. «У Дали» – должно быть на самом деле. Но так тоже ничего, верно?

– У Сальвадора в смысле?

– «У Сальвадора я и моя Гала. А на дворе совсем уже темно…» – пропел хозяин на мотив старой песни «У самовара я и моя Маша».

– А почему «У Дали»? – засмеялась Саша, поймав себя на мысли, что давно не смеялась просто так, над простой веселой ерундой.

– А почему нет? – бодро допел мужчина. – В Иерусалиме есть же магазинчик «У Иисуса». Вполне себе симпатичный! Там церковные принадлежности, так сказать, орудия труда и инструментарий для служителей культа и сочувствующих. А в нашем супер-супермаркете есть все, чего нету ни в каких других магазинах! Если вы ищете то, чего нету больше нигде, вы правильно пришли!

– Я ищу подарок мужу на день рожденья. Но пока, честно говоря, не знаю что.

– Прекрасно! Это то, что надо! Вы наша клиентка! Позвольте, я предположу… Ваш муж – сложный человек. Он сам порой не знает, чего хочет. Но вы очень любите его. Любите всем сердцем, как никогда и никого не любили. Извините, если я вторгся в личное… Я прав?

Саша почувствовала, что ей ужасно захотелось рассказать этому мудрому голубоглазому клоуну, как она устала от этой своей любви, выпивающей ее до самого дна. О том, как она растерзана ею. Он смотрел на нее с таким отеческим теплом. Так никто не смотрел на нее. Никогда. Или очень, очень давно…

– Нет. Он очень хороший… – ответила она тихо, с болью подавив в себе это желание и справившись с эмоциями. Чего-чего, а справляться с эмоциями она научилась.

– Купите ему рога! Это ему точно понравится, – весело отозвался продавец. – Нет, кроме шуток! Авторская работа, инкрустация золотом. Эксклюзив. Не только олень, любой муж позавидует. Прекрасный подарок для мужчины, у которого есть всё, включая чувство юмора. И потом, есть примета такая. Если прикупить пару качественных, элитных рогов, свои, кривые, уже не вырастут. Место занято. – Он смотрел на нее по-прежнему тепло и весело, но Саша вдруг поняла, что за этой веселостью скрывается такая же, как у нее, раненая душа. И хорошо, что она не вывалила ему свою боль. Это только ее боль. Она у каждого своя.

– Да лучше кривые, но свои, – улыбнулась она в ответ.

– Вы мудрая женщина! – покачал головой хозяин. – А вот та штучка как вам? Сейчас… – Он встал на стремянку, доставая что-то со стены.

– А что это у вас за картинка?

– Которая?

– Вот эта, слева от вашей головы.

– А-а-а, эта! Это плакат Рея Чарльза.

– Покажите, пожалуйста.

– Пожалуйста. Но я в этом не разбираюсь. Я больше по живописи и художественным поделкам. По музыке у нас тут специальный человек. Коля, дорогой! Выйди к нам! – крикнул голубоглазый куда-то в темноту, и в магазине появился рослый парень с длинными волосами и серьгой в ухе, блеснувшей в слабом свете.

Вид у него был хмурый и сосредоточенный.

– Плакатиком твоим заинтересовалась красивая девушка, – пояснил хозяин.

– Да-а? – протянул парень. – Плакат старый, поюзанный, это целая эпоха, целая жизнь.

Саша рассматривала плакат с изображением темнокожего музыканта. Молодое лицо, темные очки, белоснежная улыбка, казалось, были самим воплощением ритма и музыки. Она никогда не видела Рея Чарльза таким молодым. В сознании значился его более поздний образ, с седой шевелюрой и лицом человека, прожившего непростую жизнь. А здесь – совсем мальчишка. Но уже гений…

– Он сатана музыки! – ответил на ее мысли Коля. – Это плакат первых концертов, еще когда его звали Рей Робинсон Чарльз. Примерно сороковые годы прошлого века. Такой плакат есть только у нас. В смысле в России вообще такого больше нет, сто процентов. В мире, может, и есть, но я, сколько ездил, не встречал. Ценность его в том, что он с автографом. Чарльз принципиально не давал автографов, потому как не видел, что ему дают подписывать. А здесь – молодой, первые концерты, успех – подписал.

– Я читала, судьба у него тяжелая была? – спросила Саша, чтобы услышать, что этот хмурый парень расскажет о своем кумире.

– Тяжелая, не то слово. О его судьбе надо детям в школе рассказывать. Отец бросил, мать на лесопилке работала, тянула одна их с братом. Великая депрессия, тридцатые годы, «ниже нас была только земля», как он сам потом говорил. Когда ему было пять лет, его младший брат Джордж на его глазах утонул в корыте для стирки. Он пытался помочь, но не смог ничего сделать. Слишком тяжел брат оказался для него, пятилетнего. Рей от перенесённого потрясения начал слепнуть и к семи годам совсем ослеп. Потом интернат для слепых детей, где он научился читать и играть на трубе, кларнете, органе, саксофоне и пианино. Когда ему было пятнадцать, мать умерла. И он, один и слепой, создает собственную кантри-группу, а в восемнадцать – трио, ну, и садится на героин. И вот, что называется, исходные данные – негр, нищий, безотцовщина, слепой, сирота, наркоман, и итог жизни – семьдесят записанных дисков, десять тысяч концертов, полная победа над наркотиками и мировое признание абсолютным гением. Впечатляет, да? Не знаю, мне хочется на колени встать каждый раз, когда я слышу его музыку.

– Я бы хотела купить у вас эту вещь… – сказала Саша.

– Купить? – удивился парень, словно они беседовали не в магазине, а в музее. – Ну, вы знаете, девушка, она не продается. Это мой личный, так сказать, трофей, талисман, что ли. Посмотрите что-нибудь другое.

– Ну пожалуйста. Я хочу сделать подарок мужу на день рожденья. Он увлекается музыкой и очень любит Рея Чарльза. Он был бы в восторге от такого подарка.

– Девушка, извините, я уже объяснил. Мне очень жаль, но этот плакат не продается. Могу предложить другой. Он более поздний и без автографа, но в художественном и полиграфическом смысле более удачный, на мой взгляд. Вот смотрите. – Он положил на прилавок другой плакат с изображением Рея Чарльза, цветной, более качественный и не такой затертый.

Но Саша даже не взглянула на него. Она держала в руках первый плакат и не могла его отпустить. Да, ветхий, черно-белый, не слишком хорошего качества, но от него шло что-то такое…

– Пожалуйста, Николай… – еще раз попросила она.

– А чем занимается ваш муж? – возник рядом голубоглазый хозяин.

– Он… политик. Начинающий. Создал партию «Молодые патриоты России». Он очень многое может сделать для людей. И хочет. Я горжусь им…

– Понятно, – перебил ее, улыбнувшись, хозяин. – Коль, отдай плакат, я тебя прошу. Ну сколько ты будешь над ним трястись? Такая вещь должна служить хорошим людям или человеку, который хочет служить хорошим людям. Девушка оставит нам свой телефон, и ты сможешь позвонить и спросить, как там твой талисман поживает, хорошо ли его кормят.

Коля всем своим видом выражал сомнение. Хозяин похлопал парня по плечу и повторил:

– Отдай, отдай. Так будет правильно.

Коля пожал плечами и проговорил, еще больше нахмурившись:

– Ладно. Если Олег Иваныч просит…

– Спасибо! – просияла Саша. Забытое чувство детского восторга заполнило ее с ног до головы. Даже сердце забилось сильнее.

– А телефончик? – засмеялся хозяин.

– Да-да, конечно! – Саша записала номер на клочке оберточной бумаги, совсем забыв, что у нее есть визитки. – И спасибо вам огромное!

– Счастья вам, барышня! Заходите к нам! – Хозяин, улыбаясь, кивнул и чуть поклонился на прощание.

Глава 30

После посещения магазинчика «УДАЛИ» Сашу не покидало замечательное настроение. Еще полчаса она потратила на то, чтобы подобрать рамку для плаката и красиво упаковать его. Представляя, как обрадуется подарку муж, она вернулась к машине и разбудила дремавшего водителя.

– Теперь куда? – тут же проснулся он.

Саша назвала адрес, где должна была состояться встреча с неким партийным функционером.

– Это совсем рядом, если на бульваре нет пробки, – почесал затылок Женя.

– Ну и поехали.

Водитель осторожно включил «Коммерсант FM» до поступления других распоряжений по поводу музыкального сопровождения и завел двигатель.

Партийного функционера звали Валерий Сергеевич Шток. Инициатива встречи с ним принадлежала Саше. Два дня назад она позвонила его секретарше и объяснила, «как ее представить и по какому она вопросу». Это хотят знать исключительно все секретари.

Металлический женский голос обещал «проинформировать Валерия Сергеевича» и сообщить о его решении в ближайшее время. «Ближайшее время» настало через пятнадцать минут.

Секретарша перезвонила, радостно объявив, что Валерий Сергеевич назначил время для встречи и просил передать, что если предложенное время не устраивает, он готов «подстроиться под график Александры Анатольевны». Так и сказала: «Готов подстроиться». От металла в секретарском голосе не осталось и следа. Он сделался мягким, как тряпочка для протирки очков, выражал максимально возможный позитив, стараясь передать без искажений открытость шефа к новому знакомству. Хорошие секретари как собаки, всегда правильно чувствуют настроение хозяина.

Саша была тронута таким вниманием к своему предложению со стороны занятого чиновника и удивлена столь нетипичной реакцией для функционера такого ранга. Знакомы они были только заочно. Она знала, что Валерий Сергеевич играет не последнюю роль в деятельности нескольких политических партий, основной задачей которых было перетягивать на себя одеяло в политической игре. Ходили слухи, что одну из них он собирается возглавить.

Ей давно хотелось встретиться с ним лично, чтобы минимум – завязать полезное знакомство и максимум, на который она не слишком рассчитывала, – убедить его объединиться к предстоящим выборам, поскольку гораздо продуктивнее выступать единым фронтом, а не рассеивать внимание избирателей на множество непонятных названий и невнятных программ. В этом она была убеждена и надеялась убедить собеседника.

На бульваре естественно образовалась пробка. Ее не могло не быть во второй половине рабочего дня. И даже хорошо, что она была. Иначе Саше пришлось бы куда-нибудь девать лишних двадцать – тридцать минут. Ни туда, ни сюда.

Впрочем, езда мелкими толчками в пробке со скоростью кашляющего пешехода тоже не сильно скрашивала время, остававшееся до встречи. «Интересная фамилия – Шток, – рассуждала про себя Саша, чтобы убить время. – Ну куда в политику с такой фамилией? Еврейская, что ли? “Нет такого предмета, который не послужил бы еврею фамилией”, – вспомнила она расхожую шутку. – Нет, скорей немецкая. И все равно. “Голосуйте за Штока!”, “Што сказал Шток в последнем интервью…”, “На трибуне Шток, на флагштоке – флаг”, – мастерила она нелепые фразы, которые могли бы появиться в прессе. – Дело не в фамилии, конечно, но то ли дело “Добродел”…» – Она улыбнулась и посмотрела на часы.

– Доехали. Слава-те, – скрывая раздражение, буркнул водитель. – Не опаздываем?

– В самый раз, – ответила Саша и вышла из машины.

Секретарша с металлическим голосом, умеющим превращаться в мягкую тряпочку для протирки очков, оказалась модельного вида девицей с приклеенной белозубой улыбкой. Белые зубы были окаймлены красивыми красными губами. Все остальное тоже было ярким и красивым.

– Александра Анатольевна, добрый день. Валерий Сергеевич ожидает вас. Проходите, пожалуйста. Вот сюда, – проговорила она, ни разу не сомкнув красных губ.

Девушка открыла перед Сашей дубовую дверь в кабинет, отделанный такими же дубовыми панелями. Из-за стола навстречу гостье, улыбаясь, вышел мужчина и протянул руку. Ему было не больше тридцати двух – тридцати пяти лет. Брюнет, гладкая кожа, строен, подтянут, хороший костюм. Саша не ожидала, что он окажется так молод и будет выглядеть вот так… Она видела его на фото. Но почему-то все равно не ожидала…

– Здравствуйте! Очень рад нашей встрече, Александра Анатольевна, – произнес он мягким, приятным голосом. – Я много о вас слышал. И не скрою, был приятно удивлен, узнав, что вы собираетесь нанести мне визит. Надеюсь, решение вопросов, которые привели вас ко мне, нас с вами только сблизят. В самом хорошем смысле этого слова. – Он снова улыбнулся, и Саша заметила, что он слегка нервничает.

Легкий румянец на безупречной смуглой коже и блеск темных глаз, немного излишний для деловой встречи, говорили об этом.

Ответив на его приветствие, Саша перешла к сути вопроса. Она изложила свои взгляды честно и искренне. И так же искренне объяснила свою позицию по поводу идеи объединения, с которой она, собственно, и пришла. Он слушал внимательно, не перебивая, изредка опуская глаза и рисуя что-то ручкой в углу чистого листа бумаги, лежащего на столе перед ним. Когда она закончила, он спросил:

– Для чего вы идете в политику, Александра Анатольевна? Это же не женское дело. Грязное и неблагодарное. Не все мужчины справляются. А вы такая хрупкая, красивая…

Для чего она идет в политику? Саша вдруг поймала себя на мысли, что еще ни разу не задавала себе этот вопрос и, соответственно, не отвечала на него. Потому что ОНА в политику еще не шла. В политику шел муж. А она лишь помогала мужу. Помогает. И будет помогать. Она вспомнила свою «политическую мантру», которую читала мужу: «Ты волевой человек, ты порядочный, ты материально независим, ты можешь сделать очень многое для страны. Ты сможешь действительно изменить нашу жизнь, у тебя нет никаких других мотивов не заниматься этим, потому что ты патриот, потому что христианин, ты человек с твердыми принципами, ты силен интеллектуально и морально, ну кто, если не ты…» Она повторяла ему это сотни раз. А сама? Кто она сама? Неужели лишь ноль при единице? Нет. Она и сама уже что-то собой представляет! И в этом не может быть никаких сомнений! Она уже не просто жена, женщина, «хрупкая и красивая»…

– Хотя… Я видел вас в «Рэдиссон Славянская». Вы производите впечатление… – добавил Валерий Сергеевич, словно желая поддержать Сашу в ее мыслях.

– Спасибо, – ответила она решительно. – Но хрупкая не означает беспомощная, как и красивая не синоним бесцельная. Против этой лексической конструкции у вас нет возражений? – Саша улыбнулась, и он в ответ сделал то же самое помимо своей воли. – Вот вы, Валерий Сергеевич… Вы состоялись как бизнесмен, как руководитель, как человек и идете в политику по зову сердца, а не из желания набрать себе очки. Почему вы не предполагаете похожих стремлений, как вы сказали, у хрупкой, красивой женщины? Эта женщина живет с вами в одной стране, и ей не все равно, что с этой страной будет дальше. К сожалению, подобные слова уже звучат как проплаченный пиар, тем не менее это так. Я иду в политику, чтобы иметь бóльший ресурс и бóльшие возможности изменить жизнь людей в своей стране и, соответственно, свою собственную. То, что я могу сделать, опираясь на партию, имея возможность принимать решения, несоизмеримо больше того, что я могу сделать своими силами, как отдельно взятая хрупкая женщина.

– Знаете, что… – Валерий Сергеевич взял ручку за концы и покрутил ее в пальцах вокруг оси. – По поводу предложения, которое вы мне сделали, тут есть что обсудить. Я предлагаю покинуть это замкнутое дубовое пространство и перейти в кафе. Тут совсем рядом, на Мясницкой, угловая кафешка очень симпатичная. Как вы на это смотрите, Александра Анатольевна?

– Положительно, – улыбнулась Саша.

– Ну, о’кей. – Он нажал кнопку на столе и сказал в переговорник: – Анечка, кофе не надо, мы в кафе пойдем. Вы можете быть свободны. Спасибо.

– ХАрАшо, Валерий Сергеевич, – ответил голос.

И Саша представила, как Анечка произнесла слово «хАрАшо», не смыкая красивых красных губ.

Валерий Сергеевич поднялся, помог Саше отодвинуть стул, открыл перед ней дверь кабинета, улыбнулся и предложил руку.

– Держитесь, хрупкая женщина, – произнес он с улыбкой довольно двусмысленно.

– Непременно, – ответила Саша.

Держать его под руку оказалось очень приятно. У Валерия Сергеевича была походка уверенного в себе человека. От всего его вида веяло солидностью, надежностью, качественностью. Ухоженные руки, спокойный прямой взгляд, лицо человека, которому понятна его роль в жизни общества и в жизни женщины… «Мужчина с большой буквы. Настоящий мужчина… Вот он какой, – подумала Саша совсем по-детски. – А ведь он почти одного возраста с моим мужем. Каких-то два-три года. Но это два совершенно разных человека с точки зрения зрелости, ответственности, самосознания. Какой огромный контраст. Поразительно… Разве такое может быть?»

– Я почти не чувствую вашу руку, Александра… Анатольевна. Вы такая воздушная… – проговорил он, словно через силу добавив отчество, и в его голосе послышалось столько нежности, что у Саши сбилось дыхание.

Она хотела ответить, что по поводу собственной хрупкости уже высказалась, но не стала. Нежность его голоса остановила ее. Она лишь подумала: он ведет себя слишком странно для делового знакомства. На обычное мужское заигрыванье с целью переспать не похоже, тогда что это? Она пока не понимала, но чувствовала себя рядом с ним очень хорошо. Приятно просто общаться, видеть его внимательные глаза, обращенные на нее, слышать мягкий голос, в котором все чаще звучали нотки нежности и чего-то еще, почти забытого, до боли знакомого…

От этих ноток в голосе, от интереса к ней в его внимательных глазах что-то как будто теплело и таяло в ней. Таяло медленно, как ледяная крепость, построенная зимой мальчишками, тает под первым мартовским солнцем. «Он тебе нравится. Разве ты не можешь позволить себе легкий флирт? Легкий флирт и больше ничего. Первый раз после того, как ты вышла замуж. Это только укрепит интерес твоего мужа к тебе…» – нашептывал ей внутренний голос откуда-то из той крепости, которая уже доверила свой ледяной бастион первым ласкам настойчивого солнца, ласкам, от которых некуда скрыться.

Солнца сегодня и правда было много. С террасы кафе открывался вид на старый город, в который заглянуло любопытное весеннее солнце, да так и задержалось до самого вечера, заболтавшись с медным колоколом на заброшенной колокольне.

– Возвращаясь к нашему вопросу, – вторил мягкому свету мягкий голос Валерия Сергеевича, – теоретически, да и практически, свои голоса добровольно никто не отдаст. Другое дело: на каких условиях это возможно? Вариантов очень много. Если партия, предположим, понимает, что она не проходит, она может отдать голоса. Эти люди достаточно сильные и обеспеченные, и они не проходят не потому, что у них не хватило денег, а потому, что по политическим соображениям они не должны пройти. Политика – это договоренность, игра, высокая игра. Мне очень импонируют, вы знаете, ваши идеи и ваша смелость. Древняя китайская мудрость гласит: лучше замахнуться копьем на слона, чем сбить зайца…

Саша так внимательно слушала собеседника, что солнце остановило такой же взгляд на ее лице. Оно осветилось, каштановые волосы вспыхнули рыжими искорками, а на щеках проявился еле заметный пушок. Саша непроизвольно прикрыла глаза от яркого света. Валерий Сергеевич осекся на полуслове. Он вдруг протянул к ней руки и произнес с остановкой на нежность между именем и отчеством:

– Александра… Анатольевна… Я давно наблюдаю за вами, вы очень интересная импульсивная, утонченная женщина. Когда я вас вижу где-то на встречах, я чувствую, как мое сердце начинает биться иначе. Я бы мечтал, чтобы у меня была такая жена. Вы извините, что я так, без подготовки, без прелюдии, так сказать, это все на вас сейчас вывалил, мы с вами знакомы меньше двух часов, но мне кажется, я знаю вас много лет. Я чувствую, что у нас с вами могло бы получиться что-то очень важное и серьезное. Настоящее…

«О чем он говорит? – не поняла Саша. – У них может получиться что-то серьезное… Что-то серьезное, это что? Семья? Он и ее муж почти ровесники, но они полная противоположность друг другу. Или дополняют друг друга? Он состоялся во всем, он взрослый, серьезный, глубокий человек. Да, с таким человеком она была бы уверена, сильна, закрыта от любых внешних воздействий, у них была бы иная семья…».

Мысли и чувства в Сашиной голове и душе, обгоняя друг друга, неслись по замкнутому кругу всё быстрее и быстрее. Она ведь выпила совсем немного. Розовое вино и закат… Закат дрожит в бокале в ее руке, и в вине тонет солнце, растекшееся по поверхности столика, в котором отражается как в зеркале… У нее кружится голова… Она протягивает руки навстречу его рукам, и их пальцы соединяются. Они теплые и очень нежные. Он чуть сжимает кончики ее пальцев и говорит, говорит… Она уже совсем не понимает смысла, разбирает лишь отдельные фразы: «Мы должны быть вместе…», «Я так долго ждал этой встречи…», «Я без ума от тебя…», «Ты мне снилась…», «Я готов на все ради тебя…», «Ты создана для меня…», «Красивая, ты такая тоненькая…», «Ты моя…».

Его рука на талии и губы совсем близко. Это так хорошо! Она закрывает глаза и чувствует, что он ее целует. Глубоко. Она отвечает, слегка запрокинув голову. Его рука на ее шее. Обнимает. Нежно. Господи, как хорошо… Она открывает глаза и видит его лицо. Такое любимое. Она обожает каждую черточку… Она гладит его по волосам и шепчет: «Да, мой милый, ты мой самый лучший, самый любимый, самый замечательный, как я рада, что мы встретились, что мы наконец поговорили… Я так ждала…»

– Я тоже ждал… Как светятся твои глаза… Ты вся горишь… Я не знал, что ты тоже… милая… – слышит она сквозь туман заката, и ей хочется отвечать ему еще и еще.

Она так долго молчала. Она скрывала свои чувства. Это было так невыносимо долго и больно…

– Ты не представляешь, как я счастлив, что ты тоже ко мне что-то чувствуешь, что ты ответила мне… Я не думал, я не смел даже надеяться на это… Любимая моя…

– Ну что ты… – Она обнимает его двумя руками, прижимается к нему всем телом. – Ну как ты можешь такое говорить, родной мой… Сашенька… Поехали домой…

Он еще держит ее за руки, медленно отстраняясь. Она гладит его по волосам, повторяя: «Ну что ты, любимый… Что с тобой?»

В его глазах страх, ухоженное лицо искажается гримасой ужаса, как перед лицом безумия. Он резко встает. Потом снова садится на почтительном расстоянии, не зная, куда девать руки, еще хранящие тепло ее тела…

– Александра Анатольевна… Давайте я вас посажу в машину… Уже очень холодно. Вам надо домой…

Она смотрит на него в упор, улыбка на ее лице медленно сменяется краской стыда.

– Простите… – произнесла она наконец и медленно встала.

Он молча проводил ее до машины, она не посмотрела на него больше ни разу, и он не смог, как ни старался, поймать ее взгляд…

Когда ее машина выехала с парковки, Валерий Сергеевич вспомнил, что у него были сигареты. Он поискал по карманам. Закурил. Спасительный дым заполнил его горло целиком так же, как сердце этой женщины целиком занято «Сашенькой». Занято навсегда.

Укутавшись в плащ на заднем сиденье машины, Саша попыталась осмыслить произошедшее. Что это было с ней? Видение? Или она уже сходит с ума? Она целовалась с незнакомым мужчиной, находясь в полной уверенности, что это муж… «Находясь в здравом уме и твердой памяти», – вспомнила она не к месту слова из клятвы, но даже не смогла улыбнуться. Такие уродливые формы принимает любовь, если ее мучить и убивать… Любовь мстит, она становится наказанием… Невозможно закрыть глаза, чтобы не представить ЕГО рядом. Образ любимого все время с ней, в ней, перед ее лицом. Ей чудится его запах, голос, черты его лица. Изменить ему она не может. Он мерещится ей в любом мужчине… «Это сумасшествие. Мне надо лечиться…» – грустно подытожила свои размышления Саша. Она наткнулась взглядом на подарок для мужа, лежащий рядом на заднем сиденье, и все-таки едва заметно улыбнулась: плакат с автографом молодого Рея Чарльза ему понравится…

Глава 31

– Это твоя студия? И ты умеешь на этой штуке?! Кру-у-у-то! – Анжела присела на край какого-то ящика, одернув короткую юбку. Она даже перестала жевать, так ей здесь нравилось.

– Ой, не, не, не садись сюда, пожалуйста, вон туда можно сесть. – Засмотревшись на Анжелино декольте, Александр не сразу отреагировал на движение ее нижней части.

– Туда? – кокетливо уточнила девушка, выгнув спину и выпятив вперед и без того большую грудь.

– Да, да… на диван.

– На диван? Я не такая девушка! – томно улыбнулась она.

– Я не это имел в виду, – поправился Александр. – И вообще, ты сидеть пришла, что ли? Тебе сто лет? Иди сюда. Я тебе покажу кое-что.

– Ну? – Анжела подошла совсем близко, наклонилась и положила руку ему на колено.

– Подожди, не надо. Слушай… – Он включил кнопки, задвигал рычажками на пульте.

Забухала громкая, ритмичная музыка.

– Круто. Это что? Это ты сам написал?

– Ну… не совсем. Это «Джорджия май майнд» Рея Чарльза. Композитор такой американский. Я ремикс сделал на эту вещь. Нравится?

– Да. Вообще! Супер! – Анжела начала покачивать в такт музыке разными частями своего тела.

– Ты думаешь? А мне чего-то не очень…

– Почему? – спросила она, не останавливаясь.

– Ну не знаю… но чувствую – не то…

– А ты возьми и почувствуй то!

– Это как?

– Есть способ…

– В смысле? Ты о чем?

Анжела дотанцевала до сумочки и достала несколько цветных таблеток.

– Вот об этом.

– Что это? Колеса, что ли? Не, я такое не употребляю, у меня ранимая психика, ее только алкоголь берет. И жена мне говорит, что наркотики – это плохо. Я ее слушаю. – На слове «жена» он улыбнулся, притянул Анжелу к себе и шлепнул по заду.

– Она тебе специально это говорит, чтобы ты музыкой не занимался. А ты, дурачок, слушаешься ее. Она стерва. И тебя не понимает.

– Ну, ты-то меня понимаешь? – Он запрокинул голову, уткнувшись носом в Анжелину грудь, нависшую над его лицом.

– Конечно…

– А где ты взяла колеса?

– У меня поставщик хороший. Константин. Он сам доктор. Только чистым торгует. Попробуй… Увидишь, как ты музыку сразу почувствуешь.

– Константин? Что за Константин? – нахмурился Александр. – Ты с ним спала?

– Нет, ты что, Саш! – испугалась Анжела. – Я тебя люблю!

– Любишь? Ну ладно, давай свою хрень от доктора.

– Ты не думай, это не наркотики, я точно знаю. Это таблетка любви, она улучшает секс, с ней вся музыка гениальная написана. Только воды пить надо больше.

– Ну, какая ты умница у меня, все знаешь! – похвалил Анжелу Александр и врубил ремикс «Джорджия» на полную громкость.

Александр медленно погружался в глубину звуков. Все глубже и глубже. Звуки давили на уши, вытесняя из его головы внешний мир и заполняя ее собой. Вокруг была только музыка и больше ничего. Ему казалось, что он весь наполняется музыкой. Она внутри его. Он ее впитывает, ею дышит, она живет и движется в нём. Каждая нота, каждый такт были его кровью, его собственным пульсом.

Он слышал и чувствовал не только ноты, он слышал музыкальную подоснову, саму суть того, что написал какой-то там композитор Рей как его… Не важно… Да кто он такой! Он слышит глубже, чем композитор, музыка – это он сам! Он может писать гениальную музыку одним поворотом головы, движением пальца, жестом, мимикой, силой мысли! Да что музыка! Ему подвластна глубинная суть всего, открыт пронизывающе глубокий внутренний взгляд на всё, что происходит в нем самом. А в нем самом творится гениальное!..

Ему казалось, в него вселились все гении мира с их безумной энергией и жаждой творчества. Он жестами приветствовал их всех, а они наполняли и наполняли его своей мощью и силой. Ему нестерпимо хотелось сочинять музыку.

Он сел к пульту, пытаясь телом вписаться в великую мелодию, которая рождалась в нем прямо сейчас. Она получалась как никогда великолепной. Перемещаясь по студии, он периодически натыкался на девушку в короткой юбке с огромными сиськами, которая танцевала и извивалась. Анжела, кажется… Ее всю трясло и колотило, волосы развевались, она крутила головой и махала руками, словно мельница, и нелепо выкидывала ноги. Она двигалась совершенно не под музыку и не в такт. Александра это поначалу раздражало, но потом он перестал замечать, не только как она двигается, но и вообще…

Кажется, он только начал собирать гениальную музыку в нечто единое и вечное, как увидел, что на пол беззвучно свалился какой-то мешок. Он бы не обратил внимания, если бы случайно в этот момент не мотнул головой, поймав охренительную гармонию.

Мешок сначала дергался в конвульсиях, выкатив из блузки бежевые шары с темными кружочками и раскинув ноги. Из головы мешка, откуда-то из-под растрепанных белых волос, потекла отвратительная жидкая слизь, сначала ярко-оранжевая, потом ядовито-зеленая. Волосы прокрашивались уродливыми грязными пятнами. Потом мешок затих, некрасиво раскинув по полу части своего бесформенного тела.

Александр наблюдал эту картину равнодушно, чувствуя, как со дна океана кайфа поднимается небольшая волна брезгливости, портившая его гармонию с миром и с собой. С ней, с этой волной, надо было что-то делать. Ему никто и ничто не вправе мешать, когда он творит! Он не хочет знать, что происходит вокруг!

Александр еще немного посидел неподвижно, ожидая, что видение с уродливым мешком пройдет само, но оно не проходило. Мешок лежал в одной позе, не двигаясь и, кажется, даже не дыша. Очень некрасиво… Ему это не нравилось. Его отключающееся сознание делало последние всплески в реальность. Он вынул телефон и набрал Давида.

– Да, брат. – Голос Давида ударил по барабанным перепонкам, как гром.

– Але… – Александр еле провернул во рту огромный сухой язык.

– Что случилось? Ты где?

– Студия… кайф… фигня-я-я какая-то тут… – прохрипел он и рухнул на пульт, отключившись окончательно.

Картина, которую увидел Давид, ворвавшись в студию Александра, заставила даже его на минуту впасть в ступор. Оглушающий ритмичный бас заменял пульс двум неподвижным телам. Одно из них, мужское, словно в последнем экстазе любви обнимало пульт, другое – женское – бездыханно валялось на полу, разбросав груди, конечности и волосы, перемазанные цветной вонючей слизью.

– О господи… Только трупов мне не хватало… – поморщился Давид, наклонившись над Александром.

Александр улыбнулся, непроизвольно, как младенец, и промычал что-то из репертуара этой же возрастной группы.

– Один, кажется, жив, – сказал Давид, взяв «брата» под мышки, чтобы перетащить на диван. – Тяжелый, слон… Вечно мне достается самое вкусное. Что за планида такая? Ему трахаться, мне за ним дерьмо разгребать…

Он переложил «брата» на диван, удобно устроив его голову на подушечке, чтобы, когда тот очнется, была видна братская забота, и подошел к телу на полу. На запястье пульса он не нашел, а трогать перемазанную рвотой шею Давид побрезговал.

Он вызвал «скорую» и сел возле тела. При ближайшем рассмотрении картина представлялась еще более отвратной. Анжела лежала на боку, лицом вниз, неестественно вывернув руки и подвернув под себя одну ногу. Сиськи вывалились из декольте и приклеились друг к другу цветной жижей, как клеем. Юбка была задрана, и под ней виднелись спустившиеся чулки и сдвинутые в бок стринги. Одна половая губа была больше и красней другой, видимо, натерта трусами. Давид неожиданно для себя почувствовал возбуждение…

– Сейчас бы ее… Если бы не вонь, и знать, что не сдохла. Я много чего «фил», но точно не «некро», – сказал он сам себе.

Почему-то приятно было произносить свои мысли вслух в обществе двух бессловесных товарищей – отключившегося «брата» и размазанной по полу его подруги.

– Корпоративная, блин, секретарша, – продолжил рассуждения Давид, слегка пнув Анжелу в живот носком ботинка. – Я тебе что велел делать, дура! Я тебе спать с ним сказал, а не пичкать его всякой дрянью! Идиотка… Сдохнешь, так тебе и надо. Другую найду. Посообразительнее.

Он отошел от Анжелы, снова сел возле «брата». Александр спокойно дышал во сне. Руки были теплыми, и нос тоже. Губы только сухие. Так мама всегда проверяла, не холодно ли маленькому Давиду – целовала нос. Давид смочил губы «брата» водой и решил до приезда «скорой» немного прибраться. Бардак был ужасный. Обертки валялись где попало. От чего они и сколько этого говна было съедено, пусть врачи разбираются…

Немолодая усталая женщина-врач и с ней пацан-практикант, совсем почти мальчишка, приехали минут через пятнадцать.

– Что у вас? – бесцветным тоном спросила женщина и подошла к Анжеле.

– Нет, посмотрите сначала мужчину, пожалуйста, – попросил Давид, взяв врача под руку.

Она подняла на него немного удивленный, ко всему привыкший взгляд и пожала плечами.

– Хорошо… Антон, посмотри девушку.

– Ну что с ним? – тревожно спросил Давид.

– С ним ничего. Спит. Вот девушка может не выжить.

Практикант согласно кивнул.

– И что нам делать? – испугался Давид.

– Вам ничего, – так же равнодушно бросила врач. – Заберем.

– А что тут случилось? Чем они отравились? Я приехал вот уже к этой картине маслом.

– Экстази. Она съела таблетки, которые нельзя смешивать. У него – небольшая передозировка. Типичная реакция. Поможете нам?

– Да-да, конечно!

Она кивнула, показывая на практиканта:

– С Антоном за носилками. Живо.

– Вы поедете с нами? – спросила докторша, когда бесчувственное тело Анжелы затащили на носилки.

– Вы знаете, я никак не могу. – Давид достал из кармана бумажник и протянул врачихе несколько купюр и визитку. – Вы мне позвоните, пожалуйста, куда ее отвезут и как вообще… Вот тут телефон. Как вас зовут?

– Хорошо. Позвоню, – привычным движением взяв деньги, пообещала тетка, не ответив на вопрос.

Давид несколько раз вымыл руки. Ему казалось, что отвратительный запах липкой жижи Анжелы его преследует. Когда удалось наконец от запаха избавиться, он поставил на кухне чайник, чтобы выпить кофе, и вернулся к Александру. Тот спал, приоткрыв мокрые розовые губы и подогнув под себя длинные ноги в светло-бежевых ботинках. Спал, словно ничего не произошло.

– Вот все-таки сука… – с раздражением процедил Давид, глядя на безмятежного «брата». – Нянькайся с ним… А он будет дрыхнуть как младенец.

Он пошел на кухню, сделал две чашки кофе. Одну выпил, стоя у окна и глядя в ночную пустоту неба, а вторую отнес Александру. Поставил на ящик рядом с диваном.

– Выпьет, когда очухается, а я позвоню потом. Ничего с этим верблюдом не случится, – договорил он сам с собой и вышел из квартиры, хлопнув дверью.

Глава 32

Представители израильского фонда были похожи на кого угодно, кроме классических евреев. Они сидели за столом напротив Саши, и она, исподволь рассматривая их, думала об этом. Правильные черты лица, протокольные улыбки, хорошие костюмы, грамотный язык – обычные среднестатистические европейцы без национальности. Или, скорее, национальности «топ-менеджер». Они вполне могли бы быть братьями, но не с той картины о большой еврейской семье, которую Саша видела в одном из музеев иудаики. При свете ханукальных свечей дружная семья сидит за основательным деревянным столом. Отец, мать и куча братьев, не отличимых друг от друга. Одухотворенные лица, пейсы, носы, кипы, мудрые глаза отца… Картина, кажется, так и называлась «Еврейская семья отмечает хануку».

Люди, сидящие сейчас перед ней, с тем семейством не имели ничего общего. Она отвечала на улыбки, поддерживая непринужденную беседу и представляя, как через несколько минут эти улыбки перерастут в удивление и лица представителей фонда начнут вытягиваться. Они станут переглядываться и посматривать на часы, ведь у людей национальности «топ-менеджер» не принято опаздывать. Им не понять, что в назначенное время можно просто не прийти.

Саша знала этот сценарий наизусть, но не представляла, что ей делать. Александр не отвечал на телефонные звонки со вчерашнего дня. Она понятия не имела, где он и что с ним. Нет, она уже не волновалась за него, наверное, он отсыпается где-то после очередной пьянки, она волновалась за дело. Поэтому приехала на встречу как положено – за четверть часа до назначенного времени. Подписание документов должно было состояться в одиннадцать утра. Сейчас на часах было четыре минуты двенадцатого. Она еще раз набрала телефон мужа с заслушанной уже до звона в ушах историей о приключениях недоступного «зисис скрайбе».

Один из представителей кинул на нее вопросительный взгляд. Так. Началось. Надо было что-то делать. Не став дожидаться дальнейшего изменения лиц, Саша набрала в легкие воздуха и сказала:

– Господа, я должна сделать сообщение. Вероятно, по причине непредвиденных обстоятельств господин Добродел, возможно, не сможет присутствовать на сегодняшней встрече.

«Вероятно» и «возможно» в одной фразе было, конечно, не лучшим сочетанием слов для иностранцев, но ее виноватый взгляд и краска стыда, сразу же залившая лицо, дополнили смысл сказанного.

– Он приедет позднее? – уточнил один из представителей со странным для еврея именем Герман.

– Он скорее всего не сможет сегодня присутствовать, – повторила Саша формулировку, которая казалась ей наименее отвратительной в этой ситуации.

– Произошло что-то серьезное? Вы располагаете достоверной информацией? – допытывался представитель.

«Господи, это просто пытка, – подумала Саша. – Ну не рассказывать же им…»

– Нет. Никакой информации у меня нет. И, честно говоря, я теряюсь в догадках, – выдала Саша некое подобие правды. – Но, зная обязательность и максимально ответственное отношение к делу господина Добродела, уверена, что произошло нечто непредвиденное. Иначе он бы обязательно предупредил. Обязательно!

Представители переглянулись, перекинулись между собой несколькими фразами на иврите, по тону вполне миролюбивыми, и Герман произнес:

– Я предлагаю вернуться к этому вопросу через двадцать минут. Время у нас есть.

Две незаметные темноволосые девушки прошмыгнули в переговорную и обратно, и на столе появились кофе, выпечка, конфеты.

– Это кошерное. Угощайтесь, Александра, – улыбнулся Герман. Его лицо было доброжелательным, таким же как и у коллег. – Вы бывали в Израиле?

Интонация его вопроса совершила волну вверх-вниз и снова вверх, задрав последнее «ле». Так говорят, подражая еврейскому акценту. Запах свежесваренного кофе и шорох разворачиваемых конфет сделали обстановку в небольшой переговорной почти домашней, и Саша посчитала, что ее интерес не покажется неуместным. Да и двадцать минут надо было чем-то занять.

– Нет. Не бывала. И если быть честной, представляла себе израильтян совсем по-другому.

– Да, это так. Я понимаю, о чем вы, – широко улыбнулся Герман. – Современные израильтяне не похожи на ортодоксальных евреев, как иврит не похож на идиш.

– О! Да! Это еще одна загадка! – подхватила Саша. – Интересно, откуда взялись два языка у одного народа, чем они отличаются, как сосуществуют? Вы просто предугадали мой вопрос!

Герман кивнул на соседа, складывавшего из конфетной обертки наперсток для среднего пальца:

– Иосиф, объясни. Ты же из семьи, где говорят на идиш.

– Ну… говорят только дома, – поднял серьезные глаза Иосиф.

Он был старше Германа, и его забава с одеванием среднего пальца в фантик говорила, что вынужденное ожидание некоего господина Добродела ему не нравилось, да и читать лекцию не слишком хотелось. Тем не менее его голос был вполне спокойным.

– У нас есть такая пословица: «Иврит надо учить, а идиш говорится сам собою». А есть еще такая: «Бог говорит на идише в будни, а на иврите в субботу». Отношения иврита и идиша – это единство противоположностей, – закончил он сдержанно.

– Так в чем же все-таки разница между ними? – подтолкнула разговор Саша.

Иосиф почти незаметно вздохнул и, глядя на любопытную женщину, продолжил:

– Иврит создан на основе древнееврейского языка, который сохранялся в течение двух тысячелетий в качестве священного. На нем написана Библия, а самая древняя надпись на иврите, «календарь из Гезера», датируется десятым веком до нашей эры. В первые годы существования государства Израиль политика внедрения иврита носила принудительный характер. Когда иврит вытеснил остальные еврейские языки, этот характер смягчился, и были приняты законы о сохранении культурного наследия на идише. С самим идишем обратная картина. Это еврейский язык германской группы, исторически – основной язык ашкеназов, на котором в начале двадцатого века говорило около одиннадцати миллионов евреев по всему миру. И если в начале двадцатого века на нём говорили девяносто процентов евреев, то к концу века этот процент упал до трех. В основном из-за гибели миллионов носителей идиша в холокост, во Вторую мировую войну. Они были истреблены, как и сами места традиционного проживания восточноевропейских евреев, которые в большинстве своем и говорили на идиш.

– А где можно сегодня услышать идиш? – спросила потрясенная Саша.

– Да почти нигде. На идише иногда разговаривают дома, между собой в семье. Но если надо обратиться к другим людям, переходят на иврит. Еще – в ультраортодоксальных общинах, главным образом хасидских. А так – нигде… Половина любого книжного магазина в Израиле отведена под книги на иврите, половина на издания на английском, много книг на русском, французском, испанском языках. На идише почти нет. Спроса нет, говорят… И в общем, так и есть, современный израильтянин не похож на еврея, как иврит не похож на идиш. Здесь я согласен с Германом.

– Мало того, современный израильтянин ничем не напоминает даже так любимый у вас образ единственного молодого еврея, воспетого русской литературой, Остапа Бендера, – включился в разговор Герман, вызвав улыбки у остальных.

– А почему Остап Бендер еврей? Потому что предприимчивый? – улыбнулась в ответ Саша.

– Почему он еврей? – переспросил Герман, не переставая улыбаться. – Потому что он «сын турецко-подданного». До октября одна тысяча девятьсот семнадцатого года, то есть до освобождения Палестины от турецкого ига, евреи могли получать от турецких властей фирман на переезд в Палестину и принимать турецкое гражданство. С началом Первой мировой войны, чтобы не идти на войну в составе русской армии, принятие турецкого гражданства стало весьма популярным, особенно среди евреев Одессы. Гражданство принимали, но в Палестину, конечно, не спешили…

– Откуда у вас такое великолепное знание русской литературы и истории и вообще русского языка? – искренне восхитилась Саша.

– Способность к языкам – одно из основных качеств современного израильтянина, – уклончиво ответил Герман и посмотрел на часы.

Саша тоже посмотрела. С начала «отвлекающей беседы» прошло ровно двадцать минут.

– Нам нужно несколько минут для принятия решения, – произнес Герман.

– Да, конечно, – растерянно согласилась она.

Прозвучало еще несколько фраз на иврите. Иосиф говорил жестко, Герман мягко, голоса остальных трех представителей распределились в этом спектре. Саша старалась не смотреть на них. Она запивала соленое, как слезы еврейского народа, печенье остывшим кофе и листала проспект по беспилотникам, лежащий на столе.

Абзацы текста на иврите, схемы, графики, ослепительная геометрия крыльев в нестерпимо голубом небе. Несколько раз мужчины произнесли «Александр Добродел» на разные голоса и с разными акцентами. У Германа получалось совсем без акцента.

– Наш фонд готов подписать с вами документы, – наконец проговорил он, повернувшись к Саше.

– С кем? – не поняла Саша.

– С госпожой по имени «Александр Добродел», – мягко улыбнулся Герман. – Ваши с мужем имена и фамилии на латинском пишутся одинаково. Мы переоформим только лист с паспортными данными. Для нас важно продвинуть эту позицию, не упуская времени. Также важно иметь дело с человеком, способным просчитывать ситуацию на несколько шагов вперед. Это вы, Александра. Все остальное, я надеюсь, будет согласно нашим договоренностям.

– Безусловно, – уверенно ответила Саша.

– Отлично! – с явным удовлетворением произнес Герман и, дружески улыбаясь, протянул Саше руку.

Через пятнадцать минут она прошла сквозь вращающиеся, словно огромные стеклянные лопасти, двери офиса израильского фонда. Уже май… Вокруг не было ни одного деревца, но запах первых липких листочков чувствовался, и довольно сильно. Саша втянула носом весенний воздух. Может, кажется? Она пошла по тротуару вдоль зданий и припаркованных плотно, как карандаши в коробке, машин. Нет, точно пахнет молодой зеленью! Даже этот урбанистический пейзаж не мог заглушить запаха весны… Или это запах успеха?

– Здрявствуй, Сашуля, – до боли знакомый голос раздался откуда-то сбоку, из бесконечной коробки с машинами-карандашами.

Она повернула голову. Давид, шагнув на тротуар, загородил ей дорогу. Загорелое лицо выражало решительность.

– Привет. Что ты здесь делаешь? – удивилась Саша.

– Тебя жду.

– Зачем?

– Дело есть.

– У нас с тобой не может быть дел.

– Ты хочешь знать, где твой любимый муж?

– Где?

– В машину давай сядем.

– А здесь ты не можешь сказать?

– Могу, но, боюсь, тебе лучше сидеть, – хмыкнул Давид.

– Хорошо, давай сядем, – согласилась Саша, чувствуя, как холодеет спина.

Они сели в машину Давида, рядом с которой стояли, и Давид заблокировал дверцы.

Саша не обратила внимания на это движение.

– Ну!

– Ты готова?

– Да говори уже! – крикнула Саша.

– Твой любимый с Анжелой зажигал всю ночь в своей студии. Пили, танцевали и тэ пэ. У них все чики-пуки, как говорит нынче обдолбанная молодежь.

– С ним все в порядке?

– С ним? А что ему сделается? Спит.

– Хорошо. Дальше что?

– Я могу сделать так, что Анжела исчезнет из его жизни навсегда. И замена ей никогда не появится. Никогда! Понимаешь?

– Что ты хочешь?

– Введи меня в игру с еврейским фондом. Сама ты не потянешь, а твой благоверный пустое место без папы, и ты это знаешь лучше меня. Тебе-то зачем этот геморрой? Беспилотники – не женское дело.

– Не женское дело, – медленно повторила Саша. – Я уже слышала эту фразу. Причем совсем недавно.

– Ну так что? Будешь думать? Взвешивать все «про» и «контра»? Или прямо сейчас отправить Анжелу в ее Урюпинск?

– Зачем? Не надо. Кто же будет «с Масквы», если анжелы уедут?

– Да ты права, насрать на Анжелу. Потом будет Снежана, Эльвира, Диана… Одна лучше другой! Ты знаешь, я умею.

– Где ты имена такие берешь? Из собачьих родословных, что ли?

– Имена не проблема, – выдавил улыбку Давид, поправив черный локон.

Сашу передернуло от этого жеста. Она отвела глаза в сторону и вдруг увидела на заднем сиденье знакомую обложку. Роберт Музиль. Человек без свойств. Еще надеясь, что это просто та же книжка, тираж ведь большой, она потянулась и взяла ее… На семьдесят первой странице закладка – единый билет за январь прошлого года. На том же месте, где она оставила его, когда давала Александру… «Даже у человека без свойств есть отец, обладающий свойствами», – сразу наткнулась она на фразу, которая словно поджидала ее все это время.

– Нравится? Возьми почитай, – отозвался Давид.

– Спасибо. Не надо. – Она взялась за ручку дверцы, но та была заперта. – Открой, пожалуйста.

– А если не открою?

– Я позвоню охране.

– Ой, мы, оказывается, под охраной! Какая важная пися! – произнес Давид с детсадовским выражением. «Охряна» у него звучала совсем не героически, а каким-то бесформенным пятном грязно-желтого цвета…

Саша молча взяла телефон.

– Але, Жень, подойди, пожалуйста, к левому углу четырнадцатого дома по этой же улице.

Давид разблокировал дверцы.

– Иди, иди, подруга и соратница…

– Вот сука… – выругался Давид, оставшись один в машине. – Кстати, как там муженек… – Он набрал номер Александра.

Ему ответило полусонное мычание.

– Спишь, что ли, братишка?

– Ну так… Башка отваливается.

– Со вчера?

– Ну да.

– А чего было-то?

– Да хрен знает. На студии был с телкой какой-то сисястой. Она колеса принесла. Резвились, всё в кайф. Что потом, убей, не помню. Проснулся на диване, кофе рядом, хрень какая-то на полу засохла. Прикинь, накрыло…

– Эту телку «скорая» в больницу увезла, она в реанимации, пережрала кайфа.

– М-м-м, жаль… Как ее зовут?

– Анжела…

– А «скорую» кто вызвал?

– Я.

– А как ты у меня оказался?

– Ты позвонил…

– Какой я молодец! Не, ну ни хрена себе накрыло, ни фига не помню… Но спасибо тебе, братуха! Ты вообще щас где?

– Недалеко от тебя.

– Супер. Слушай, у меня к тебе дело. Я тут чумовую вещь делаю на «Джорджию» Чарльза. У тебя есть, где нормальные колеса взять?

– Надо подумать.

– Давай думай, и ко мне. Мне надо сделать ее! Ну и расскажешь мне, чего там было… Жду…

Давид несколько секунд переваривал услышанное.

– Это он даже не вспомнил, что на встрече должен был быть в одиннадцать? – произнес он вслух, уже по привычке разговаривая с самим собой. – Виктóр не мог ошибиться с инфой… И эта сука вышла в двенадцать оттуда. Значит, точно… Ох, ни х… себе… Да он же у меня в руках! Наконец мое еврейское небо меня услышало. Ведь на его месте должен быть я! Я умнее, я достойнее, я по всем статьям выше! Это просто недоразумение судьбы, что у него такой отец и такие перспективы, еще и с женой повезло. Ни за что повезло! – Давид чувствовал, что разволновался. Он посмотрелся в зеркальце заднего вида, поправил прядь волос, улыбнулся себе и подмигнул. – Надо ему еще колес подкатить. Витюша что-то, кажется, говорил об этом…

Глава 33

Саша открыла ноут, собираясь посмотреть документы к следующей встрече, теперь уже по партийным делам. До встречи было больше двух часов, но если они будут ехать с такой скоростью, как сейчас, то всё это время она рискует провести в пробке на Большом Каменном мосту.

Звонок телефона оторвал ее от чтения.

– Александра, привет. Это Алексей Олегович. Удобно говорить?

Саша не поверила своим ушам. Кто?! Алексей Олегович?! Отец ее мужа! Тот, который не замечал ее существования, словно ее вообще не было на свете!

– Здравствуйте, Алексей Олегович. Да, удобно, – справившись с удивлением, спокойно ответила она.

– Ты сейчас где?

– На Большом Каменном мосту.

– Отлично. И как там обстановка?

– Всё стоит. Я имею в виду машины, – поправилась Саша, поняв двусмысленность своего высказывания.

Алексей Олегович хмыкнул.

– Время обеда. Там рядом с тобой есть симпатичный ресторанчик «Серафина». Пресня, тринадцать. Подъезжай туда.

– У меня встреча через пару часов, Алексей Олегович.

– Успеем, – ответил тот тоном, не терпящим возражений.

Алексей Олегович занимал самый уютный столик на втором этаже. При виде Саши он привстал, протянул руку, как коллеге по работе или старой знакомой.

– Хорошо выглядишь, невестка, – улыбнулся он.

– Спасибо, – ответила Саша, не зная, что еще сказать.

Слово «невестка» в его устах звучало как «невесть откуда взявшаяся». Понятно, что не просто так он пригласил ее сюда. Но зачем? Саша терялась в догадках…

– Думаешь, зачем он меня сюда притащил, да? – озвучил ее мысли свекор. – Ну понятно, не за тем, чтобы выпить вина. Хотя, вино здесь очень приличное. – Он посмотрел на официанта, стоящего неподалеку в ожидании заказа, и тот мгновенно очутился рядом. – Бутылочку «Гевюрцтраминера» нам, пожалуйста. Или лучше «Сансер»?

– Как хотите, – сказала Саша.

– Правильно. Выбор лучше доверять тем, кто умеет его делать.

Через секунду ведерко с бутылкой было возле столика. Официант аккуратно налил немного в фужер Алексею Олеговичу и встал навытяжку. Свекор взболтнул жидкость в фужере, согревая ее в ладони, сделал медленный глоток и вынес вердикт:

– Хорошо.

После этого официант разлил вино по бокалам. Еще через несколько секунд принесли закуски. Перед Сашей поставили тарелку с чем-то красивым, теплым и вкусно пахнущим, прикрытым разноцветным салатом.

Она вопросительно взглянула на родственника.

– Здесь это неплохо готовят. Тебе понравится, – объяснил он.

– Я так понимаю, могу расслабиться. Выбор мне не грозит, – улыбнулась она.

– Правильно понимаешь. Не грозит, – серьезно ответил свекор. – А ты не глупая девочка. Хотя… мне говорили об этом. Ну, давай, невестка. Со встречей, со знакомством, лучше поздно, как говорится. – Он поднял фужер и выпил его залпом, как воду.

Саша отпила небольшой глоток и поставила фужер на место.

Алексей Олегович посмотрел на часы:

– Через пятнадцать минут я тебя отпущу. А сейчас кушай и слушай. Помнишь, как в детском саду учили? Когда я кушаю, я никого не слушаю. У взрослых вот всё наоборот. Не будешь слушать, кушать будет нечего…

Саша ковыряла вилкой кучу разноцветного салата, пытаясь добраться до сути блюда. Сути свидания с родственником приходилось только ждать.

– На встрече, которая у тебя состоится вот уже через час тридцать шесть минут, – не заставил долго ждать Алексей Олегович, – будет озвучена идея – избрать тебя лидером партии твоих этих молодых патриотов. Я хочу, чтобы ты была к этому готова. А мальчик… пусть резвится. Не по зубам ему это дело пока…

Саша так и застыла с кусочком теплой фуа-гра во рту, которая скрывалась под разноцветным салатом. Но вкуса не почувствовала. После услышанного фуа-гра не отличалась по вкусу от пластилина.

– Он же говорил, что сам создал партию, что это дело его рук, он так гордился, что сам… Без вас…

– Конечно, сам, – ухмыльнулся Алексей Олегович. – Но если я посоветую переизбрать лидера, «против» никто не будет. Все будут «за». Как и положено партийной организации с хорошей дисциплиной. У нас же демократия. Знаешь, что такое демократия?

– Власть народа, – озвучила Саша ответ из учебника.

– Нет. Демократия – это власть демократов. А демократичнее меня вряд ли кто есть.

Его ухмылка превратилась в улыбку, и он завращал водянистыми глазами, эффект автомобильных фар во время проезда по туманной местности. Глаза у них с сыном были похожи, только у папы воды в них было больше, что, видимо, компенсировало полное отсутствие воды в его словах.

– Но он же так хотел… Он уже так много сделал для этого… – растерялась Саша и почему-то подумала, что в глазах мужа действительно вода дистиллированная. Не метель, как ей всегда казалось, а именно вода…

– Как ты думаешь, зачем люди занимаются бизнесом? – спросил Алексей Олегович.

– Деньги зарабатывают, – сказала Саша, поняв, что от нее требуется еще один ответ из учебника.

– Да. Именно так думает большинство обывателей. Человек стал богатым потому, думают они, что он очень любит деньги и всегда хотел их иметь много. Это заблуждение и изначально провальная концепция. Человек, который любит деньги, мечтая купить дом, яхту и прочее, как правило, ничего не достигает. Максимум, он становится высокооплачиваемым сотрудником. Мотивация «деньги» не может заставить человека с утра до вечера заниматься чем-то и не может привести его к настоящему успеху. Вернее, это недостаточная мотивация.

– А что достаточная?

– Достаточная – психологические проблемы, например. Ну, мы отвлеклись. Я могу обещать тебе помощь при условии, что ты не забудешь, кто тебе помогает. – Он выдержал паузу, чтобы смысл сказанного дошел до собеседницы, и продолжил: – И если ты сейчас подумала, что у меня нет других способов контролировать вашу деятельность, то ты ошибаешься…

– Если вы действительно хотите нам помочь, Алексей Олегович, просто не вмешивайтесь, – перебила свекра Саша, впервые позволив себе это сделать.

Он посмотрел на нее с интересом и, положив обе ладони на стол, произнес:

– Ну, я, собственно, сказал всё, что собирался, а ты, надеюсь, услышала. Еда понравилась?

– Да. Вкусно. Спасибо.

– Был очень рад знакомству, Александра. Правда. Я искренен. С точки зрения наших с Александром отношений – ничего не изменилось. Я, как любой нормальный отец, люблю своего сына, но когда дело касается дела, извини за тавтологию, чувства излишни. Всё. Время вышло. Тебя ждут. Не задерживаю. До свидания.

Он встал, снова улыбнувшись, пожал Саше руку и даже дружески похлопал ее по плечу. Рука у него была сухая и горячая, словно нагрелась от его резких, отрывистых фраз.

– До свидания, – улыбнулась в ответ Саша, почувствовав себя лошадью, на которую сделали ставку на скачках…

В день рожденья мужа Саша была дома одна. Она проснулась и сразу подумала: «Сегодня его день рожденья». Где он и с кем, она не знала. Он не появлялся вторую неделю. После того как ее избрали лидером партии, они не виделись и не разговаривали. Она больше не звонила…

В открытую дверь спальни, через коридор, ей был виден угол белого рояля, стоявшего в гостиной. Она вспомнила, как муж заморачивался, чтобы ему этот рояль привезли. Как он орал на рабочих, которые вручную поднимали его на пятый этаж, а потом никак не могли развернуть в гостиной, как звонил друзьям, рассказывая, насколько это крутой инструмент. Он взял его в аренду за большие деньги, дешевле было купить новый. За месяц, что инструмент находился дома, он ни разу не сел за него. И все-таки он – океан… Безграничный, бездонный, непредсказуемый… Масса информации по истории, политологии и пьянки, «Ногано», «Жора, где ты был» и Рей Чарльз. Как в одном человеке уживаются такие разные миры? И то и другое ему близко… А может, всё дело в том, что ему никто и ничто не близко? Все наносное, как жизнь в океане и как мусор на берегу после шторма. Настоящее – лишь холодное равнодушие водянистых глаз. Равнодушие человека без свойств…

Телефон прервал карусель Сашиных мыслей, заставив ее вернуться в прямолинейность начавшегося дня.

– Алло! Александра, привет! Это Лиза Саволайнен! Ты можешь не узнать мой голос, потому что я много пью! Постоянно холодным по горлу! Горло бредит бритвою. Папаша Хармс, видимо, об этом. Ну, в общем, это я!

– Привет, Лиз. Я тебя узнала и рада слышать. По какому поводу не бережешь горло?

– Слушай, я тут узнала, что ты теперь лидер партии Доброделов. Кста, клёвое название! Поздравляю! Мой северный с юга тебе респект.

– Спасибо, Лиз. Верю, что пьешь. Этой новости уже больше недели.

– Да ладно! Хрена себе накрыло Саволайнен! Нет, слушай, ну мы же тут оторваны от цивилизации и пьем. Я только в ноут залезла с утра! А там ты на первых полосах! Я прям обалдела! У меня-таки сразу родился спич!

– Давай! – улыбнулась Саша.

Лиза откашлялась, как на трибуне, и заговорила торжественно:

– Итак, спич! Поздравляю, подруга! Ты смогла, презрев бабло и пустую тусовку, сделать серьезное дело – стать политиком. Мужская работа? Нет! Ты бросила вызов этим узурпаторам. Ты женщина с большой буквы Ж! Ты дашь сто очков вперед им всем, вместе взятым. Твой голос – это не их гуление и лепет. Звучи, говори, твори мир! Иди наперекор и никогда не останавливайся! Если ты выставишь кандидатуру на президентские выборы – приеду из любой точки планеты, чтобы проголосовать за тебя, раздув из этого публичный жест, как я умею! Вернусь в первопрестольную – встретимся! Очень хочется выразить поздравления лично. Пусть они держат карман шире, а ты – неси знамя выше! Кстати, не нужен ли тебе спичрайтер?

– Я подумаю. Если что, ты первый кандидат.

– Ай, ловлю тебя на слове! А если серьезно, Саш… Мы все играем в бирюльки, кто в политику, кто в дружбу, кто в любовь, кто сразу во всё. И только ты настоящая среди нас. Я тебя уважаю, Сашка! Не упади от пафоса, я даже горжусь тобой. И знаешь, я тоже не теряю надежды когда-нибудь выбраться из этого общества милых ушлепков, – закончила Лиза голосом, в котором от торжественности не осталось и следа.

– А где вы оторваны от цивилизации и пьете? – спросила Саша, вспомнив Лизины слова.

– Как где? На яхте… Которую муж твой снял по случаю своего тридцатого дня рождения. Говорит, неожиданно перепало денжищ от отца. Плещемся в теплых водах, пьем холодное шампанское. Дикий контраст в районе гланд. Лично в меня уже не лезет. Как обычно, никто не помнит, по какому поводу, все в лохмотья. И так каждый день…

Саша молчала, не в силах произнести ни слова.

– Господи, Сашка, ты не знала, что ли? – догадалась Лиза. – Ой… А я думала, ты просто из-за дел не поехала. Добродел твой говорил вроде, что вы потом вдвоем. Намекает, что устал очень от умных разговоров.

– Да… мы потом. Ну, так что там?

– Да всё как всегда. Одни и те же морды. Трезвым никого ещё не встречала на борту. Давид с чуваком каким-то, на фигуриста известного похож, я его боюсь, того и гляди акселем тройным скакнет. Анжелы нашей нет. Но тут до фига других таких же из дружественных республик. С одной твой, кажется, мутит. Ходят слухи, что она вроде как уже беременна, Саш. Ну, ты это, только не близко к сердцу, ладно? Мало ли чего болтают по пьяни. Может, она сама инфу пустила…

Чей-то посторонний голос вклинился в разговор:

– Саволайнен, иди тост лепить! Тут недобор без тебя трансцендентного дионисизма!

Голос пьяно заржал, и Саше показалось, что это Давид. Но она не была в этом уверена. Искажения изменили тембр, а слов с гласной после «р» не было.

– Пока, Алечка! Я тебе наберу еще! – крикнула Лиза в трубку и отключилась.

Саше хотелось кричать. Нестерпимо хотелось. Кричать так громко, чтобы поднялась огромная волна! И чтобы этой волной смыло всех милых ушлепков с палубы… Она обессиленно упала на кровать. Перед глазами был идеальный потолок. Ни единой трещинки. Белоснежный лист бумаги с открытыми кавычками светильника, который они с мужем купили в Монако. Две параллельные серебристые дуги с парой плафонов молочного стекла, когда-то так подходившие к их идеальному счастью и потолку без единой трещинки…

«Кавычки открываются, – вяло подумала Саша, – и я могу написать итог моей жизни и моей любви: я доказала всем, что чего-то стою, кроме того единственного, которому я хотела это доказать… Кавычки закрываются. Всё. Конец…»

Телефон зазвучал как звонок с последнего урока выпускного класса.

– Александра?

Голос был ужасно знакомый.

– Да, я.

– Привет! Это Олег Иваныч. Из магазина «УДАЛИ». Помните такого? Вы телефон свой оставляли. Вот я воспользовался!

– Помню, Олег Иваныч. Здравствуйте.

– Я, представляете, вчера неожиданно включил телевизор! Вообще-то я этого давно не делал. А тут вот не знаю почему, взял и включил, понимаете. И он мне сразу рассказал о вашем избрании лидером партии «Молодые патриоты России». Хотел поздравить. В первую очередь вас, конечно, с этим событием. Ну и его с тем, что он наконец что-то хорошее сказал!

По голосу было слышно, что Олег Иваныч улыбается. Саша вспомнила замечательную улыбку «прикольного метафизического дядьки с чудесными голубыми глазами», как Лиза о нем говорила, и тоже невольно улыбнулась.

– Спасибо, – ответила она и неожиданно почувствовала прилив тепла и какой-то необъяснимой радости в районе солнечного сплетения.

Это та энергия, которая рождает завораживающий свет в глазах. Саша вспомнила, она тоже умеет улыбаться.

– Я очень рад за вас. И рад, что наш старый талисман работает. Этот слепой черный гений всё еще отлично видит, кому помогать, – довольно засмеялся Олег Иваныч.

– Вы знаете, я бы хотела вернуть плакат. Подарок мужу не состоялся, а Николай переживает, наверное…

– Александра, вы помните песенку: «Со мною вот что происходит. Совсем не та ко мне приходит. Мне чего-то не то на плечи кладет…» – Он спел и засмеялся так радостно, словно «та» уже открывала дверь магазинчика «УДАЛИ». – Оставьте его себе. Он еще не всё совершил…

Content

Ева Ланска
Жена пРезидента
Роман

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33