Джун Томсон

Метод Шерлока Холмса (сборник)

June Thomson

The Secret Notebooks of Sherlock Holmes

Издательство выражает благодарность литературным агентствам Curtis Brown UK и The Van Lear Agency LLC за содействие в приобретении прав

© June Thomson, 2004

© Издание на русском языке, перевод на русский язык, оформление. ЗАО «Торгово-издательский дом «Амфора», 2013

* * *

Предисловие от издательства

Вот перед нами еще один сборник рассказов, изданных шерлокинистом-энтузиастом и неутомимым комментатором доктором Джоном Ф. Уотсоном, почти тезкой доктора Джона Х. Уотсона – и тоже вымышленным персонажем. Вместо него пером по бумаге (или, наверное, уже пора начинать говорить: курсором по экрану) водит Джун Томсон, тем самым в очередной раз завлекая нас в несколько слоев вымысла, создавая очередной многоуровневый литературный мир. Читая рассказы Джун Томсон, которые не перестают радовать изобретательностью и очень красивой бесхитростностью, человек, хорошо знакомый с творчеством Конан Дойла, то и дело встречает кивком узнавания тот или иной стилистический ход или литературный прием, которые некогда использовал мэтр, – и это помимо точных и многочисленных ссылок на текст Канона, которые дотошно откомментированы «издателем».

Вот, например, в «Деле о пропавшем корабле», взглянув на человека, стоящего на тротуаре перед их домом, Холмс заключает: «Лично я думаю, что он служит в торговом флоте, причем занимает довольно высокое положение, но не капитан, скорее всего – помощник капитана. Ходил в южных широтах. Левша». И мы немедленно вспоминаем эпизоды из «Знака четырех» и «Случая с переводчиком», где Холмс вот так же, стоя у окна, по косвенным признакам «считывает информацию» о незнакомцах. А кроме того, он любит поражать подобными умозаключениями клиентов, которые уже переступили его порог, – это так называемый «фирменный знак». Но на деле все даже интереснее. Этот прием уводит нас к самым истокам образа Шерлока Холмса, а именно к его прототипу.

Разговор о прототипах литературных персонажей – дело всегда неблагодарное: попытка выяснить, с кого «списан» тот или иной герой, приводит к сумятице или недоумению: Лев Толстой утверждал, что является прототипом Наташи Ростовой, Пушкин говорил то же про себя и Татьяну Ларину. Поверить в это трудно, пока не вглядишься внимательнее и не поймешь, что подобный образ и правда можно достать только из самых глубин собственной души, а там уж не важно, какой облик он примет. Конан Дойл как-то раз заявил: «Если и был Холмс, то это я», чем поверг многих читателей в полнейшее недоумение, поскольку внешнего сходства в них – ни на гран, да и характерами они, мягко говоря, отличаются. Однако вспомним о других, более важных свойствах: неизменное благородство, готовность прийти на помощь, нетерпимость к любой несправедливости – и мы поймем, что у автора и персонажа действительно очень много общего, вот только Конан Дойл никогда не стал бы поминать вот эти самые общие свойства вслух, поскольку, как и Холмс, не любил себя хвалить – ждал, когда похвалят другие.

А вот что касается внешности, да и склада ума, у Шерлока Холмса, безусловно, имелся прототип. Звали его Джозеф Белл, был он широко известным хирургом, жил в Эдинбурге, родился в 1837 году, умер в 1911-м. Конан Дойл познакомился с ним в студенческие времена, и вот что он пишет о своем преподавателе в «Воспоминаниях»:

«Белл выделялся и внешностью, и образом мышления. Был он худым, жилистым, темноволосым, с острым орлиным профилем, проницательными серыми глазами, широкими плечами и нервической походкой. Голос у него был тонкий и пронзительный. Он считался прекрасным хирургом, но самая замечательная его черта состояла в том, что он умел ставить пациенту диагноз заранее, причем определяя не только болезнь, но также профессию и характер… Порой результаты оказывались совершенно потрясающими, хотя иногда он и ошибался. Вот один из лучших примеров его проницательности. Белл обращается к мужчине в штатской одежде:

– Итак, уважаемый, вы служили в армии.

– Так точно, сэр.

– Уволились недавно?

– Так точно, сэр.

– Шотландский горный полк?

– Так точно, сэр.

– Унтер-офицер?

– Так точно, сэр.

– Стояли в Барбадосе?

– Так точно, сэр.

– Видите ли, джентльмены, – объяснял Белл, – у человека этого вполне почтенный вид, однако шляпы он не снял. В армии так и принято, однако если бы он давно вышел в отставку, он усвоил бы гражданские манеры. У него начальственный вид, и сразу видно, что он шотландец. Что касается Барбадоса, он страдает элефантиазисом, а это вест-индское, а не британское заболевание.

Его аудитории Уотсонов все эти выводы казались чудом, пока не следовало объяснение. Узнав и изучив этого человека, я использовал и даже усовершенствовал его методы, когда позднее создал образ детектива-ученого, который находит преступника благодаря своим способностям, а не промахам последнего. Белл горячо интересовался моими детективными рассказами и даже предложил мне несколько сюжетов, которые, к сожалению, оказались неупотребимыми».

Конан Дойл часто повторял, что ничего напрямую не «списывал» с Белла. Так, использовал некоторые особенности его склада ума. Однако, если взглянуть на портрет знаменитого хирурга, очень уж легко перепутать его с портретом знаменитого сыщика…

Такова природа «хороших», «честных» заимствований – к которым постоянно прибегает и Джун Томсон.

Александра Глебовская

Предисловие

Обри Б. Уотсон, врач-стоматолог

Те из вас, кто уже знаком с книгами ранее не публиковавшихся рассказов о приключениях Шерлока Холмса и доктора Джона Х. Уотсона, помнят, при сколь любопытных обстоятельствах я оказался владельцем этой коллекции. Новым же читателям я вкратце поведаю, каким образом я унаследовал ее от своего покойного дяди, доктора Джона Ф. Уотсона, преподававшего философию в колледже Всех Святых, входящем в состав Оксфордского университета.

Будучи почти полным тезкой и однофамильцем доктора Джона Х. Уотсона – друга и биографа Шерлока Холмса, мой покойный дядя не был связан с ним никакими родственными узами, однако, вдохновленный этим совпадением, занялся изучением жизни и личности своего соименника и мало-помалу сделался крупным специалистом в этом вопросе. Именно поэтому в сентябре 1939 года, перед началом Второй мировой войны, к нему с весьма интересным предложением обратилась некая мисс Аделин Маквертер.

Эта пожилая и внешне вполне респектабельная старая дева заявила, что приходится первому доктору Уотсону – другу Шерлока Холмса – родственницей по материнской линии. После смерти доктора она получила в наследство жестяную коробку, на крышке которой имелась надпись: «Джон Х. Уотсон, доктор медицины, бывший военнослужащий Индийской армии». В той коробке, сказала она, содержатся неопубликованные отчеты о расследованиях Холмса. Эту подборку доктор Джон Х. Уотсон хранил в своем банке «Кокс и компания» на Чарринг-кросс[1].

Находясь в стесненных обстоятельствах, мисс Маквертер предложила моему дяде выкупить коробку вместе со всем ее содержимым. Он согласился.

Однако вскоре после завершения сделки была объявлена война, и дядя, опасаясь за сохранность бумаг, снял с них копии, а оригиналы рукописей вместе с коробкой поместил в главное лондонское отделение своего банка. К несчастью, в 1942 году во время налета вражеской авиации банк сильно пострадал от прямого попадания бомбы, и хотя сильно поврежденную коробку удалось отыскать среди развалин, ее содержимое превратилось в груду нечитаемых обгорелых клочков бумаги.

Дядя был в полном замешательстве. Конечно, у него оставались копии уотсоновских рукописей, но он ничем не мог подтвердить, что когда-то существовали и оригиналы. Помятую коробку и ее обгоревшее содержимое едва ли можно было счесть доказательством. Исчезла и сама мисс Аделин Маквертер. Кажется, она уехала из пансиона в Южном Кенсингтоне, где проживала ранее, не оставив нового адреса.

Не имея свидетельств подлинности архива и беспокоясь о своей научной репутации, дядя принял решение не обнародовать копии. Он умер в возрасте девяноста двух лет 2 июня 1982 года, завещав копии рукописей своему единственному родственнику – мне. Жестяная коробка и ее содержимое к тому времени пропали. Я предполагаю, что персонал дома престарелых в Каршолтоне, в котором скончался дядя, выбросил ее на помойку, приняв за ненужный хлам.

Я тоже долго сомневался, стоит ли публиковать копии, но поскольку мне некому их завещать, а кроме того, я простой стоматолог, не имеющий научной репутации, которую необходимо защищать, то, рискуя прогневать серьезных шерлоковедов, я все же решился издать эти рассказы, снабженные комментариями моего покойного дяди.

Впрочем, должен отметить, что ручаться за подлинность этих рукописей я не могу.

Скандал с полковником Апвудом

Это случилось вскоре после того, как мы с моим старым другом Шерлоком Холмсом вернулись в Лондон из Девоншира после трагической развязки долгого и запутанного баскервильского дела[2]. Однажды унылым, холодным ноябрьским утром к нам в квартиру на Бейкер-стрит заглянул посетитель по имени Годфри Синклер. Его приход не явился для нас неожиданностью, поскольку за день до этого Холмс получил от него телеграмму, в которой он просил позволения прийти, однако в чем суть его дела, не объяснил. Вот почему мы с некоторым любопытством ожидали, пока рассыльный Билли[3] встретит нашего нового клиента и проводит его наверх.

– По крайней мере, нам известно одно: он из тех людей, что не любят терять время даром. Скажем, какой-нибудь делец, а, Уотсон? Во всяком случае, человек не праздный, – заметил Холмс, когда ровно в одиннадцать часов, как и было условлено, у входной двери раздался звон колокольчика.

Впрочем, когда мистер Синклер вошел в комнату, я приметил, что он не вполне похож на делового человека. Для банкира или юриста его костюм сидел слишком безупречно, а золотая цепочка от часов, украшавшая жилет, была слишком вычурной, и я решил, что он имеет отношение к театру или иной подобной сфере, где внешности придается большое значение.

Благодаря непринужденным манерам и почти профессиональному дружелюбию он имел вид человека, привыкшего к публичности. И все же мне почудилось, что под светской маской я различаю некоторую настороженность, словно он предпочитает быть наблюдателем, а не объектом для наблюдений. Тем не менее в свои тридцать с небольшим он казался много старше и производил впечатление человека умудренного опытом, а потому недоверчивого.

От Холмса также не укрылась сдержанность клиента: я обратил внимание, что на его лице, когда он приглашал Синклера занять место у камина, появилось безучастное, уклончивое выражение.

Словно оправдывая первоначальное мнение Холмса, Синклер без лишних слов приступил к делу. У него были располагающие манеры, и рассуждал он при этом весьма здраво.

– Знаю, вы занятой человек, мистер Холмс, – начал он, – поэтому не буду задерживать вас пространными объяснениями. Итак, я владелец клуба «Нонпарель» в Кенсингтоне – частного игорного заведения, которое по сути своей, разумеется, стоит вне закона[4]. Недавно в члены клуба были приняты мало знакомые мне полковник Джеймс Апвуд и его друг мистер Юстас Гонт. Хотя в «Нонпареле» играют в разные карточные игры, в том числе в баккара[5] и покер, полковник Апвуд и мистер Гонт предпочитают вист. Судя по всему, оба искушенные игроки и каждую пятницу вечером исправно появляются в клубе на пару робберов.

По большому счету, ставки у нас умеренные, и ничто в их игре не наводит на подозрения. Их выигрыши и проигрыши более или менее уравновешивают друг друга. Впрочем, за последние полгода им дважды удалось выиграть значительные суммы: в первом случае – более пятисот фунтов, во втором – восемьсот. Я обратил внимание, что в эти дни они особенно тщательно подбирали себе партнеров, хотя сделано это было очень тонко – сомневаюсь, что кто-либо, кроме меня, заметил это, во всяком случае не джентльмены, что с ними играли.

– Кто это был? – перебил его Холмс.

– Если не возражаете, я предпочел бы не называть их имен, мистер Холмс. Достаточно сказать, что все четверо – состоятельные молодые люди, отпрыски известных аристократических фамилий, склонные к некоторому легкомыслию. В оба упомянутых вечера они слегка перебрали шампанского, которым угощает своих гостей клуб.

Возможно, проигрыш не доставил им таких огорчений, какие мог бы причинить другим членам клуба, но это не оправдание шулерству (если полковник Апвуд и мистер Гонт действительно плутовали, как мне это представляется). Впрочем, доказательств у меня нет. Вот почему я пришел к вам, мистер Холмс. Мне хочется восстановить свой душевный покой и сохранить доброе имя клуба «Нонпарель». Если они мошенники, я приму определенные меры: поговорю с этими господами, лишу их членства и предупрежу об их деятельности другие клубы, в которых они состоят. Вы согласны взяться за это дело, мистер Холмс?

Холмс с готовностью ответил:

– Безусловно, мистер Синклер! Карточные шулеры внесут в нашу жизнь свежую струю после заурядных уголовников, которыми мы обычно занимаемся. Однако не могу обещать вам скорых результатов. Если два названных вами джентльмена в самом деле мошенники, значит, они осторожны и не рискуют часто прибегать к своему ремеслу. Вы говорили, они играют по пятницам вечером? Тогда в пятницу в половине одиннадцатого мы с моим коллегой доктором Уотсоном явимся в «Нонпарель», а затем станем посещать его еще на протяжении шести недель, также по пятницам. Если в течение этого периода не произойдет ничего подозрительного, мы пересмотрим нашу стратегию. Кстати, я полагаю необходимым на время расследования воспользоваться другими именами, на случай если наши подлинные фамилии знакомы кому-то из членов клуба. Доктор Уотсон превратится в мистера Кэрью, а я стану мистером Робинсоном.

– Конечно. Все ясно, – ответил Синклер. Он встал и обменялся с нами рукопожатиями, затем протянул Холмсу свою визитную карточку: – Здесь указан адрес клуба. В следующую пятницу жду вас обоих в условленное время.

– Так-так! – проговорил Холмс, когда мистер Синклер вышел из комнаты и мы услышали, как за ним захлопнулась входная дверь. – Что вы обо всем этом думаете, Уотсон? Карточная игра, а! Вам это, верно, по душе, дружище. Хотя вы, кажется, предпочитаете скачки и бильярд, а не карты?[6] Кстати, как у вас обстоит дело с вистом?

– Играю немного, – суховато произнес я, несколько уязвленный насмешливым тоном Холмса.

– Достаточно хорошо, чтобы выиграть четыреста фунтов за партию?

– Навряд ли, Холмс.

– Значит, в пятницу нам не стоит слишком увлекаться, – заметил Холмс. – Сыграем один-два роббера, а затем пройдемся по залам, чтобы разведать обстановку и понаблюдать, но только издали, за господами Апвудом и Гонтом. Знаете, Уотсон (вернее, Кэрью – надо привыкать к вашему новому nom de guerre[7]), я уже предвкушаю нашу вылазку! – продолжал Холмс, посмеиваясь и потирая руки. – Нечасто случается попасть в один из известнейших игорных клубов Лондона, не уплатив вступительного взноса!

Когда в следующую пятницу в одиннадцатом часу вечера мы с Холмсом вышли из экипажа и очутились перед клубом, он произвел на меня несколько неожиданное впечатление. В воображении мне рисовалось пышное здание с ярко освещенными окнами и швейцарами в бриджах и атласных жилетах, которые проводят нас внутрь. Вместо этого мы оказались на крыльце одного из тех высоких элегантных домов, которыми застроены тихие переулки Южного Кенсингтона. Единственным украшением, выделявшимся на его простом оштукатуренном кирпичном фасаде, были кованые ограждения балкона второго этажа. Что до ослепительного блеска газовых ламп, то из-за плотно зашторенных окон пробивались лишь узкие полосы света, придавая зданию странный, таинственный вид и делая его похожим на театральную авансцену за миг до поднятия занавеса.

Вместо лакеев в атласных жилетах тут был лишь тощий бледнолицый дворецкий в черном костюме, своей мрачной важностью напоминавший служащего похоронного бюро.

После того как он забрал у нас наши пальто и шелковые цилиндры, я получил возможность немного оглядеться и, несмотря на первоначальное разочарование, был поражен тем, что увидел, хотя интерьеры «Нонпареля» соответствовали моим представлениям об игорном заведении не более, чем его внешний вид.

Строгий квадратный вестибюль с черно-белым мраморным полом, как и фасад, был также свободен от всяких украшений, если не считать двух консолей с мраморными столешницами и висевших над ними гигантских зеркал в позолоченных рамах, расположенных одно против другого. Множественные отражения наших фигур, постепенно уменьшаясь, уходили в глубину зеркальной аркады, искрившейся в свете ламп. Очнувшись от секундного замешательства, я увидел перед собой застекленные двери, которые вели в большую комнату, обставленную как гостиная респектабельного клуба: в ней были и кожаные кресла, и высокие книжные шкафы, и низкие столики с аккуратно разложенными на них газетами и журналами. Целую стену занимал бар, сверкавший длинными рядами хрустальных бокалов и бутылок.

За другой парой двойных дверей, располагавшихся по дальней стене вестибюля, виднелась столовая с длинным буфетным столом, на котором помещались супницы, громадные блюда с закусками, а также стопки тарелок и серебряные столовые приборы. Вокруг были расставлены небольшие круглые столы, застланные белоснежными крахмальными скатертями. За ними уже сидели несколько джентльменов, не преминувших воспользоваться гостеприимством клуба. Однако большей частью его члены занимали кожаные кресла гостиной, устроившись в них с бокалом бренди или виски в руках; между ними неслышно сновали официанты с серебряными подносами, на которых тоже стояли бокалы с вином, шампанским и другими горячительными напитками.

Тут царила приглушенная обстановка, которую не нарушал ни один громкий голос: до нас доносились лишь едва слышный рокот разговоров да позвякивание бокалов, воздух же был напоен ароматами сигарного дыма и пылавших в каминах дров, кожаной обивки, изысканной еды и свежих цветов, украшавших оба помещения, а также вестибюль.

Мистер Синклер, должно быть, дожидался нашего появления, ибо, не успели мы снять верхнюю одежду, он тотчас вышел, чтобы поздороваться с нами.

– Мистер Кэрью! Мистер Робинсон! Рад приветствовать новых членов нашего клуба! – воскликнул он, по очереди протягивая нам руку, а затем провожая по широкой лестнице наверх, в большой, разделенный надвое салон, занимавший всю ширину здания. Я догадался, что это и был игорный зал – средоточие клуба «Нонпарель».

В отличие от сдержанных помещений первого этажа, эта огромная комната была роскошно обставлена и ярко освещена. С кессонированного потолка свисали четыре большие люстры, заливавшие ослепительным светом пышное убранство салона с его креслами, обитыми позолоченной кожей, мебельной фурнитурой из золоченой бронзы и серебра и бурно вздымающимися складками оконных штор, сшитых из алой и золотой парчи. Стены были расписаны сценами олимпийского пира: боги и богини в полупрозрачных одеяниях и с золотыми лавровыми венками на головах вкушали пищу, услаждая слух звуками лир и флейт.

Во всем ощущалось чрезмерное великолепие и утонченность: подозреваю, то был продуманный эффект, призванный создать атмосферу возбуждения и изысканных удовольствий, чтобы подбодрить игроков, сидевших за накрытыми зеленым сукном столами, и избавить их от стеснения, которое они, несомненно, испытывали бы в более строгой обстановке. Хотя на первый взгляд здесь все шло тихо и благопристойно, эти стены наполняло почти неощутимое волнение, похожее на слабый гул, издаваемый пчелиным роем, или вибрации, возникающие в воздухе после того, как отыграла свои последние ноты скрипка.

Мистер Синклер остановился в дверях, точно давая нам – якобы новым членам клуба – освоиться, и тихо проговорил:

– Посмотрите налево, господа, на последний стол у дальней стены.

Мы продолжили свой путь; Синклер время от времени замедлял шаг, чтобы представить нас гостям, не занятым игрой, и мы с Холмсом воспользовались возможностью, чтобы украдкой взглянуть в указанном направлении.

Полковника Апвуда можно было без труда узнать по военной выправке. Это был дородный человек с очень прямой осанкой и смуглым обветренным лицом, свидетельствовавшим о том, что он служил на Востоке. За годы службы в Афганистане[8] я повидал много лиц, похожих на это. Кожа становится сухой и морщинистой, особенно вокруг глаз, поскольку из-за постоянной необходимости щуриться в ярком свете тропического солнца возле век возникают сотни мелких складочек, которые внутри остаются светлыми, так как не подвергаются загару. Эти крошечные морщинки придавали полковнику вид весельчака, который часто смеется, но глаза его оставались холодными и внимательными, а ухмылка под седыми стрижеными усиками – мрачной и безрадостной.

Его товарищ, Юстас Гонт, сидевший напротив, по контрасту с полковником был худощавый мужчина со слабым подбородком и рыжевато-каштановыми волосами и усами. Несмотря на чрезвычайно невзрачный вид, он обладал одной заметной чертой: у него были блестящие, беспрестанно бегающие темно-карие глаза. Его изящные женоподобные руки тоже ни секунды не знали покоя, теребя то лежавшие на столе карты, то галстук, то белую розу в петлице. Однако в остальном он был на редкость неподвижен, словно манекен на витрине модного портного.

В общем, они являли собой странную, малосовместимую пару. Когда мистер Синклер обратил на них наше внимание, Холмс поначалу немного удивился, а потом сдавленно фыркнул.

– Весьма занимательно, Уотсон! – прошептал он мне на ухо, очевидно имея в виду разительное несходство двух приятелей. Но договорить ему не удалось: Синклер нашел нам двух партнеров для игры в вист.

Вечер прошел безо всяких происшествий. Мы с Холмсом немного выиграли, немного проиграли, и к концу игры наш выигрыш почти уравновесил убытки, составившие в итоге всего три гинеи. Впрочем, скоро ощущение новизны притупилось, а шикарная обстановка уже не производила прежнего впечатления. Благодаря своему феноменальному таланту накапливать в памяти разнообразную информацию, чтобы потом беспрепятственно пользоваться ею[9], потенциально Холмс являлся отличным игроком, поскольку точно помнил, какие карты уже побывали в игре, а какие остаются на руках у наших соперников. Но это интеллектуальное упражнение было чересчур тривиальным, чтобы долго его занимать, вскоре он отвлекся от игры и стал бросать взгляды в сторону полковника Апвуда и мистера Гонта. К счастью, ни один из них не заметил его интереса.

Я тоже не слишком увлекаюсь карточной игрой. В сравнении с напряжением, какое испытываешь на скачках, когда неимоверные усилия лошади и жокея заставляют кровь быстрей бежать в жилах, вист кажется скучноватым. Мне не хватает рева толпы и перестука копыт по скаковому кругу. Даже бильярд обладает в моих глазах большей притягательностью, ведь там игроки, по крайней мере, имеют возможность передвигаться вокруг стола, а согласованность действий руки и глаза требует настоящего мастерства. Поэтому я нахожу карты совершенно пресным занятием.

В два часа ночи полковник Апвуд и Юстас Гонт покинули клуб, выиграв, по подсчетам Холмса, тайком наблюдавшего за игрой, скромную сумму – около двенадцати гиней, ради которой явно не стоило плутовать.

Мы выждали еще с полчаса, для того чтобы наш одновременный уход не возбудил ни в ком подозрений, и тоже откланялись.

– Вероятно, – заметил я, пока наш экипаж громыхал по пустынным улицам, везя нас обратно на Бейкер-стрит, – в следующую пятницу нас тоже постигнет неудача.

– Боюсь, что так, дружище, – согласился Холмс.

– Напрасная трата времени!

– Не совсем, – уточнил он. – Нам удалось добыть весьма полезную информацию о Гонте и полковнике Апвуде, в том числе касающуюся их методов.

– Разве, Холмс? Я не приметил в их поведении ничего необычного. Они явно не жульничали, иначе выиграли бы куда больше.

– На первый взгляд – да, – признал Холмс, – однако давайте дождемся результатов и не будем загадывать вперед. Как все алчные люди, рано или поздно они должны польститься на легкую поживу. А нам пока что следует набраться терпения.

Он ни словом не обмолвился о расследовании вплоть до следующей пятницы, когда мы снова отправились в «Нонпарель». Поднимаясь по ступеням главного входа, Холмс мимоходом бросил мне через плечо:

– Возможно, сегодня затеется настоящая игра.

Однако все обернулось по-другому.

В игорном зале Годфри Синклер, как и в прошлый раз, нашел для нас партнеров, и мы вчетвером расселись вокруг небольшого, накрытого сукном стола. Впрочем, на этот раз было не так скучно: по настоянию Холмса мы время от времени вставали, чтобы размять ноги, и, как и другие джентльмены, прохаживались по залу, останавливаясь рядом с другими столами и наблюдая за игрой.

Мы на минутку задержались и у стола, за которым сидели наши «подопечные», и никто в комнате, я в этом убежден, не заметил в выражении наших лиц ничего подозрительного. Искоса взглянув на Холмса, я увидел, что лицо его выражало всего только вежливый интерес. Лишь я, давно и хорошо его знавший, догадывался о его внутреннем напряжении. Холмс был полон с трудом сдерживаемой энергии, точно часовая пружина, взведенная до упора: нервы натянуты, все чувства сосредоточены на тех двоих, что сидели перед нами.

Насколько я мог заметить, в их поведении не было ничего особенного. Полковник Апвуд сидел прямо, почти не двигаясь и не говоря, лишь изредка отпуская шуточки насчет игры. Лишившись короля треф, он провозгласил: «Мой монарх сражен во время битвы!», а когда червовый валет его партнера был бит дамой противника, заявил: «Никогда не верьте женщине!»

Юстас Гонт, как я заметил, не оставил своей привычки нервно теребить галстук или цветок в петлице (на этот раз – красную гвоздику) и все так же беспрерывно шнырял глазами.

Игра оказалась маловыразительной, и вскоре мы двинулись к другому столу. Я увидел, что, как только мы отошли от подозреваемых, напряжение Холмса спало, он заскучал, в глазах его появилась апатия, а худое лицо приобрело чрезвычайно утомленный вид.

Следующие две пятницы прошли по тому же сценарию. Апвуд и его приятель не проигрывали и не выигрывали больших сумм, казалось, игра наскучила даже им, ибо, к невыразимому моему облегчению, оба раза они уходили не позднее половины первого.

Я ожидал, что в следующий раз все будет точно так же, и готовил себя к долгому унылому вечеру за вистом.

Когда мы отправились в своем экипаже в клуб «Нонпарель», Холмс, казалось, тоже пребывал в дурном настроении. Я чувствовал, что он, как и я, перестает верить в успех расследования и что эта еженедельная пытка будет длиться вечно, как в той древнегреческой легенде о человеке, обреченном вкатывать в гору огромный камень, у вершины неизменно срывавшийся вниз[10].

Но лишь только мы вошли в игральный салон, я увидел, как с ним произошла мгновенная и неожиданная перемена. Он вскинул голову, расправил плечи и тихо, торжествующе усмехнулся.

– Думаю, мы скоро станем свидетелями развязки нашего маленького расследования, дружище, – едва слышно проговорил он.

Я проследил за его взглядом и увидел, что Юстас Гонт и полковник Апвуд уже сидят за своим столом в компании двух молодых людей, которые, судя по их раскрасневшимся физиономиям и раскатистым голосам, успели хорошенько набраться в баре на первом этаже.

– Ни дать ни взять ягнята на заклание, – шепотом продолжал Холмс. Тем временем полковник Апвуд сдал карты. – Вот-вот начнется ритуальное оболванивание.

Мы подошли к другому столу и сыграли один роббер в вист с двумя джентльменами, которые часто бывали нашими партнерами, однако не слишком преуспели. Нас занимала игра, идущая в другом конце комнаты, за столом, вокруг которого уже собралась кучка зевак из числа членов клуба. Даже наши соперники стали все чаще поворачивать туда головы; наконец мы, по взаимному согласию, отложили карты и поспешили присоединиться к группе любопытствующих, которых теперь набралось около пятнадцати человек.

По вороху банкнот и кучке соверенов, лежавших на столе, было ясно, что полковник Апвуд и его партнер уже выиграли значительную сумму и намеревались выиграть еще больше, в то время как их противники, два молодых джентльмена, хотя и выказывали признаки тревоги, но, судя по всему, решили не признавать поражения и продолжать игру.

Гонт и Апвуд, действовавшие весьма тонко, лишь укрепляли их в этом решении. Они, словно пара опытных рыболовов, прочно держали своих жертв на крючке, в качестве приманки позволив им выиграть две-три партии подряд и тем самым усыпив их бдительность ложной надеждой на скорый успех. Следующую игру молодые люди, конечно, проиграли.

Припомнив недавнее замечание Холмса о ягнятах на заклание, я понял, что Гонт и Апвуд плутуют. Однако, как бы пристально я на них ни глазел, мне так и не удалось приметить ни в их манерах, ни в поведении ничего, что подтверждало бы подобные подозрения. Казалось, ловкость рук была тут совершенно ни при чем. Их руки, постоянно находившиеся на столешнице, крытой зеленым сукном, были у всех на виду, и, если только они не были искусными фокусниками, в чем лично я сомневался, возможности подменять карты у них не было.

Они во всех отношениях вели себя точно так же, как в предыдущие пятницы, когда мы наблюдали за их игрой. Навязчивые движения Гонта, как и прежде, бросались в глаза, но не более, чем обычно. Апвуд, по своему дурацкому, однако вполне невинному обыкновению, сыпал шуточками, называя пиковую даму «роковой красоткой», а карты бубновой масти – «алмазами».

Несколько минут спустя Холмс дотронулся до моего рукава и прошептал:

– Я убедился, дружище. Можем уходить.

– Но в чем, Холмс? – настойчиво спросил я, следуя за ним к выходу.

– В том, что они шулеры, разумеется! – отмахнулся Холмс, словно это было совершенно очевидно.

– Но, Холмс… – начал я, однако продолжить фразу не успел: прямо за дверями салона мы повстречали Годфри Синклера, который бегом поднимался по лестнице в игорный зал, несомненно вызванный туда одним из своих подчиненных. Теперь ему было не до светских манер.

– Мистер Холмс… – воскликнул он, но, как и я, осекся.

– Да, мистер Синклер, они действительно плутуют, – сообщил ему Холмс в той же отрывистой манере, в какой он говорил и со мной. – Однако советую вам до поры до времени ничего не предпринимать. Я сам этим займусь. Загляните ко мне в понедельник в одиннадцать часов утра, и я объясню вам, каким образом все уладить.

С этими словами он быстро стал спускаться по лестнице, а его клиент так и остался стоять на верхней площадке с открытым ртом, ошеломленный стремительной развязкой.

Понимая, что Холмсу, когда он пребывает в столь решительном настроении, лучше не докучать, я ни разу не заговорил о случившемся. На следующий вечер он сам упомянул об этом, однако столь уклончиво, что в то время я не понял значения его слов.

– Не хотите ли провести вечерок в варьете, Уотсон? – небрежно спросил он.

Я удивленно глянул на него из-за своей «Ивнинг стандард», которую читал, расположившись у камина.

– Варьете? – повторил я, озадаченный внезапным интересом Холмса к легкому жанру, которым он раньше никогда не увлекался. Опера или концерт – это да. Но варьете?! – Пожалуй, там можно неплохо развлечься и отдохнуть. И что же у вас на примете?

– Насколько я знаю, в Кембриджском мюзик-холле[11] задействовано несколько отличных артистов. Идемте, Уотсон. Нам пора.

Захватив свое пальто, шляпу и трость, он быстро направился к лестнице. Я вынужден был поспешить вслед за ним.

Мы подъехали к началу второй части представления, состоявшей из нескольких номеров, ни один из которых, насколько я мог судить, не представлял для Холмса никакого интереса. Там был ирландский тенор, исполнявший сентиментальную песенку о юной девице по имени Кэтлин; потом его место заняла дама в огромном кринолине, который раздвинулся наподобие занавеса и выпустил на сцену дюжину маленьких собачек, и они принялись прыгать через обруч и танцевать на задних лапках; затем вышел комик в клетчатом костюме, с огромным носом на мрачном лице, он отпустил несколько заезженных шуток насчет своей жены, которые публика нашла чрезвычайно уморительными.

После комика на сцене появился некто граф Ракоци – цыган из Трансильвании, которого Председатель[12], ударив своим молоточком, представил как маэстро телепатии и мысленных манипуляций.

Я почувствовал, что Холмс, сидевший рядом со мной, напрягся, и догадался, что это и был тот самый номер, ради которого он сюда пришел. Я тоже подтянулся и сосредоточил свое внимание на сцене. Занавес раздвинулся, и перед публикой предстал низенький человечек, обладавший, однако, весьма примечательной внешностью.

Его лицо и руки были неестественно бледны (подозреваю, тут не обошлось без грима) и драматически контрастировали с черными как смоль волосами, что придавало ему поистине мефистофельский вид. Это сочетание черного с белым повторялось и в одежде: он артистическим жестом снял блестящий шелковый цилиндр и скинул длиннополое черное пальто на белой атласной подкладке, под которым оказался черный вечерний костюм с белоснежной манишкой на груди.

Он передал цилиндр и пальто своей ассистентке, которая была в весьма экзотичном наряде, состоявшем из длинного платья, сшитого из разноцветных шелковых шарфов, которые при каждом ее движении вспархивали вокруг фигуры. Ее головной убор был сделан из тех же разноцветных шарфов, искусно завязанных тюрбаном, который был расшит крупными золотыми блестками, переливавшимися в свете газовых ламп.

Когда аплодисменты смолкли, Ракоци придвинулся к рампе и с сильным акцентом (по-видимому, трансильванским, если таковой язык вообще существует) объявил, что посредством одного лишь телепатического метода берется угадать любую вещь из числа предложенных ассистентке зрителями. При этом на глазах у него будет повязка, предварительно проверенная Председателем.

Черная бархатная повязка была тут же вручена Председателю, который устроил настоящее представление: вначале предъявил ее зрителям, а затем тщательнейшим образом изучил. Заверив нас, что сквозь нее Ракоци ничего не увидит, он вернул ее графу, который под звуки барабанной дроби завязал себе глаза. Затем он занял место посреди сцены, выпрямился, скрестил на груди руки и устремил невидящий взор на галерку. Тем временем его ассистентка, галантно поддерживаемая под ручку Председателем, под выжидательный шепот публики спустилась в зрительный зал.

Она двинулась по центральному проходу и, останавливаясь то там, то сям, собирала у зрителей разнообразные предметы, которые тут же демонстрировала остальной публике, а затем обращалась к Ракоци. В речи ее тоже слышался иностранный акцент, но скорее французский, а не трансильванский.

– Что у меня в руке, маэстро? – вопрошала она своим звучным контральто и поднимала над головой золотые карманные часы, слегка покачивая их на цепочке. – Мы ждем! – добавляла она, если он колебался. – Это простой вопрос. Мы все ждем вашего ответа!

Ракоци поднимал руки к лицу и театральным жестом прижимал кончики пальцев к вискам, словно пытаясь сконцентрироваться.

– Я вижу что-то золотое, – наконец говорил он. – Круглое и блестящее. Висит на цепочке. Это мужские часы?

– Можете сказать о них что-нибудь еще? – настаивала ассистентка, в то время как по зрительному залу проносился изумленный шепот.

– Там выгравированы инициалы, – продолжал Ракоци.

– Какие? Назовите их!

– Я вижу «Д» и «Ф».

– Он прав? – спрашивала ассистентка, обращаясь к владельцу часов, который поднимался на ноги, вне себя от удивления.

– Да, он прав, – объявлял зритель. – Меня зовут Джон Франклин. Это мои инициалы.

Зал взрывался аплодисментами, Ракоци кланялся, а ассистентка направлялась к следующему зрителю.

После этого Ракоци верно назвал еще пять предметов: перстень с печаткой, черный шелковый шарф, очки, серебряный браслет, а под конец – дамский шелковый кошелек, расшитый розами (граф не только подробно описал его, но назвал количество и достоинство лежавших в нем монет).

Пока шел сеанс телепатии, я чувствовал, что граф все больше и больше привлекает мое внимание, несмотря на властное очарование его ассистентки. Впрочем, и сам Ракоци, стоявший посреди сцены в своем черно-белом одеянии, представлялся интригующей фигурой. Однако дело было не только в этом. Я понял, что уже видел его, но никак не мог припомнить, где и когда. И все-таки в чертах его лица, а главное, в движениях мне чудилось что-то раздражающе знакомое.

Я все еще ломал над этим голову, когда представление закончилось и ассистентка вернулась на сцену. Ракоци снял с глаз бархатную повязку, взял девушку за руку и, подведя к рампе, стал кланяться под оглушительные рукоплескания публики.

Едва задернулся тяжелый занавес, Холмс встал.

– Поднимайтесь, Уотсон, – настойчиво прошептал он. – Пора идти.

Не дав мне времени возразить, что до конца программы осталось всего два номера: моноциклист, а также гвоздь программы – известная актриса, исполнительница комических куплетов[13], он заторопился к выходу, так что мне волей-неволей пришлось последовать за ним.

– Куда теперь, Холмс? – нагнав его на улице, осведомился я, ибо, судя по его решительной походке, он явно что-то задумал.

– К служебному входу, – отрывисто пояснил он.

– Зачем? – удивленно спросил я.

– Чтобы побеседовать с Ракоци, конечно, – раздраженно ответил он, словно это разумелось само собой.

К служебному входу – грязноватому подъезду, скупо освещенному единственным газовым фонарем, можно было попасть из переулка, идущего мимо театра. Войдя внутрь, мы очутились перед небольшой будкой с открытым окошечком, в которой сидел швейцар – сердитый старик, от которого несло элем. Судя по его угрюмому виду, он твердо вознамерился отказать нам в любых наших просьбах. Впрочем, монета в один флорин быстро умерила его решимость, и он согласился отнести визитную карточку Холмса, на которой тот нацарапал несколько слов, в артистическую уборную графа Ракоци.

Немного погодя швейцар вернулся и проводил нас в гримерку. Когда мы вошли, Ракоци стоял напротив двери, лицо его при этом выражало сильную озабоченность.

Он уже успел избавиться от всех примет своего сценического образа – не только от вечернего костюма, который заменил потрепанный красный халат, но и от некоторых черт внешности, таких как бледный цвет лица, кудрявые черные усы, остроконечная бородка и волосы цвета воронова крыла. Словом, он совершенно преобразился, и вместо демонической личности, являвшейся на сцене, перед нами стоял заурядный человек с рыжеватыми волосами и чуть выступающим подбородком.

– Мистер Гонт! – громко воскликнул я.

Он быстро перевел на меня беспокойный взгляд, знакомый мне по клубу «Нонпарель», а затем вновь воззрился на Холмса, привычно теребя рукой отворот халата.

– Очевидно, вы получили мою карточку и прочли записку? – любезным тоном, в котором тем не менее отчетливо слышалась некоторая угроза, произнес Холмс. Гонт ничего не ответил, и Холмс добавил: – Сейчас передо мной стоит выбор, мистер Гонт. Я могу отправиться прямо в полицию или же уведомить мистера Синклера либо директора театра о вашей незаконной деятельности. Любое из вышеозначенных действий неминуемо повлечет за собой ваш арест и тюремное заключение. А еще я могу предоставить вам возможность самому, без моего вмешательства исправить положение.

Холмс смолк и вопросительно поднял брови. Гонт по-прежнему молчал, однако едва заметно наклонил голову, тем самым выражая согласие с последним предложением моего друга.

– Что ж, отлично, – решительным деловым тоном продолжал Холмс. – Вот что вы тогда должны сделать. Вам придется не откладывая поехать к полковнику Апвуду и объяснить ему создавшееся положение. Затем вы вдвоем напишете мистеру Синклеру, что отказываетесь от членства в его клубе, и приложите при сем полный перечень всех, кого вы обманом обыграли в карты, с указанием точных сумм. Вместе с письмом вы отошлете ему деньги, для того чтобы он мог вернуть их вашим жертвам.

После этого вы с полковником Апвудом отошлете мне подписанное вашими подлинными именами обязательство больше никогда не играть в карты на деньги. Если кто-либо из вас нарушит обещание, я не премину известить о ваших прежних проступках все игорные клубы столицы и всех директоров варьете, а также армейское начальство полковника Апвуда. В результате вы лишитесь своего доброго имени. Я ясно выразился?

– Да, да, совершенно ясно, мистер Холмс! – воскликнул Гонт, в таком отчаянии заламывая руки, что я испугался, не разразится ли он слезами.

К величайшему моему облегчению, Холмс кивком поманил меня за собой, и мы вышли из комнаты раньше, чем этот несчастный был окончательно унижен перед нами.

– Мне по чистой случайности удалось понять, что Гонт – не кто иной, как мнимый телепат граф Ракоци, – заметил Холмс, когда мы вышли из служебного подъезда и зашагали по тесному переулку. – Несколько недель назад я увидел на здании Кембриджского мюзик-холла афишу с его изображением и, как только мы вошли в игорный салон клуба «Нонпарель», сразу узнал его. Вы, разумеется, догадались, каким образом они с Апвудом плутовали?

– Кажется, да. Они использовали что-то вроде секретного кода, чтобы общаться во время игры, да?

– Именно, Уотсон. Театральный номер был задуман так, что ассистентка Ракоци произносила заранее условленные фразы, чтобы дать ему понять, что у нее в руках – часы или, скажем, кошелек. Цвет, количество, инициалы и прочее тоже обозначались определенными словами. Никакой телепатии тут не было и в помине; только хорошая память и убедительно разыгранное представление. Конечно, ассистентка должна была выбирать лишь те предметы, кодовые слова для которых имелись в их условном языке.

Полагаю, полковник Апвуд увидел этот номер и понял, что с его помощью вполне можно жульничать при игре в вист, применяя не только условные слова и фразы, но и жесты, с помощью которых можно было сообщать друг другу о том, какие карты находятся у каждого из них на руках, и управлять игрой. Гонту без того была присуща нервная подвижность, и он привычно воспользовался ею, так что, когда он за карточным столом теребил свой воротничок или, к примеру, потирал подбородок, никто ничего не подозревал.

Но приятели не могли прибегать к мошенничеству слишком часто, иначе Синклер и члены клуба обвинили бы их в шулерстве. Поэтому они тщательно выбирали своих жертв: ими становились не опытные игроки, а вертопрахи из числа золотой молодежи, которых было несложно втянуть в крупную игру.

– Но почему они являлись в клуб только по пятницам, Холмс? – спросил я.

Мой друг пожал плечами:

– Возможно, это был единственный вечер, на который Гонту удалось уговорить директора мюзик-холла переставить его номер поближе к началу представления, так чтобы он успевал закончить чуть раньше, переодеться и взять кэб до «Нонпареля».

С этими словами он быстро потащил меня к какому-то подъезду, из которого мы, оставаясь незаметными для чужих глаз, могли видеть не только главный театральный портал, но и служебный вход. Несколькими минутами позже из служебного подъезда вышел Юстас Гонт, он же граф Ракоци. Он быстрым шагом прошел по переулку и вышел на улицу, где нанял кэб.

Когда кэб отъехал, Холмс усмехнулся:

– Думаю, несложно угадать, дружище, куда отправился Гонт. Если бы мы с вами были азартными людьми, я бы поспорил на соверен, что он сейчас едет к дому полковника Апвуда, чтобы ознакомить его с моим ультиматумом.

Холмс, как обычно, оказался прав.

На следующий день он получил два письма: одно от полковника Апвуда, другое от Юстаса Гонта, который подписался своим подлинным, судя по всему, именем: Альфред Тонкс. Оба полностью принимали предложенные Холмсом условия.

В то же утро нас посетил Годфри Синклер, чтобы поблагодарить Холмса за успешное завершение дела, обошедшегося без скандала, который неизбежно последовал бы, если бы эти обстоятельства были обнародованы.

Приятели отказались от членства в «Нонпареле», и Апвуд, который, судя по всему, отвечал у них за финансы, приложил к письму список обманутых членов клуба и пачку банкнот, подлежавших возврату.

– Итак, дело закончилось наилучшим образом, дружище, – потирая руки, заметил Холмс, после того как Синклер откланялся. – Думаю, ваши преданные читатели вскоре смогут прочесть должным образом приукрашенный отчет об этом расследовании. Как вы его назовете? «Дело о полковнике-шулере» или «Скандал в клубе „Нонпарель“»?

Однако я решил никак его не называть, поскольку от публикации мне пришлось отказаться.

Через несколько дней после этого разговора я получил письмо от своего старого армейского друга полковника Хэйтера[14], которому недавно писал, спрашивая его, не знаком ли он с полковником Апвудом. В отличие от меня, Хэйтер поддерживал близкие отношения со многими сослуживцами[15] и был лучше осведомлен о том, что происходило в армейской среде.

Хэйтер сообщил мне, что хотя он не знаком с полковником Апвудом лично, однако немного наслышан о нем и его послужном списке, в особенности об одном эпизоде, который, по мнению моего давнего приятеля, знавшего о моем собственном военном прошлом, должен был меня заинтересовать.

Полковник Апвуд принимал участие в освобождении Кандагара[16] – афганского гарнизонного города, к которому, после трагического поражения в битве при Майванде 27 июля 1880 года, отступили британские войска (в их составе находился тогда и я). Город был осажден многократно превосходившими наши афганскими силами под началом Аюб-хана и освобожден двадцать четыре дня спустя в результате героических действий десятитысячного британского корпуса, возглавляемого генерал-майором Фредериком Робертсом по прозвищу Бобс. Войско Робертса, совершив трехсотдвадцатимильный марш-бросок по горам, под палящим зноем из Кабула в Кандагар, атаковало лагерь Аюб-хана, сразив тысячи его людей, а остальных обратив в бегство. В сравнении с потерями врага наши собственные потери, хвала Господу, оказались незначительными: пятьдесят восемь убитых и сто девяносто два раненых.

В осажденном Кандагаре свирепствовал голод, и без вмешательства доблестных воинов Робертса мы были бы вынуждены сдать город, и тогда страшно подумать, чем все это грозило окончиться.

В войске, пришедшем нам на подмогу, находился и Апвуд, тогда еще майор. Во время атаки он был ранен в левую руку и вследствие этого, подобно мне, отправлен в отставку с пенсией по ранению.

Поэтому можно без колебаний утверждать, что Апвуд и его бравые товарищи спасли мне жизнь, как ранее это сделал мой ординарец Мюррей, который, после того как я был ранен при Майванде, перекинул меня через спину вьючной лошади и присоединился к отступившим в Кандагар соотечественникам.

Ввиду этого я чувствую себя не вправе обнародовать отчет о последующем падении полковника Апвуда. Эта рукопись в числе других неопубликованных бумаг упокоится в самом подходящем для нее месте – моей старой армейской жестяной коробке.

Дело об алюминиевом костыле

В прошлом Шерлок Холмс несколько раз мимоходом упоминал об этом расследовании, в котором принимал участие еще до того, как я взял на себя обязанности его биографа. Однако у него никогда не находилось ни времени, ни желания познакомить меня с подробностями этого дела, как бы я его ни упрашивал.

– Ах, это дело давнее! – пренебрежительно отмахивался он. – Впрочем, весьма необычное, дружище. Как-нибудь обязательно о нем расскажу. Думаю, вам будет интересно.

Впрочем, выполнить это обещание Холмса наконец заставило одно случайное замечание, брошенное инспектором Лестрейдом.

Однажды вечером Лестрейд заглянул к нам, чтобы посоветоваться насчет одного чрезвычайно запутанного дела о пропавшем наследнике поместья Блэксток. Прощаясь, инспектор добавил:

– Кстати, мистер Холмс, помните Бледнолицего Джонсона, промышлявшего кражами драгоценностей?

– Бледнолицего Джонсона? – воскликнул Холмс. Я увидел, как в его глазах вспыхнули огоньки, и понял, что в нем проснулось любопытство. – Как не помнить! Он, верно, все еще в тюрьме? И вряд ли хочет приняться за старое?

Лестрейд усмехнулся, и его остренькая лисья физиономия сморщилась.

– Куда там! На прошлой неделе он умер в Пентонвильской тюрьме; потерял равновесие, спускаясь по лестнице, и свернул себе шею. Во всяком случае, так мне рассказывал начальник тюрьмы. Во всем виноват этот алюминиевый костыль, который выскользнул у него из руки. Можно сказать, то было не первое его падение.

Судя по всему, это была шутка, так как Лестрейд весело потирал руки, пока Холмс провожал его до дверей.

Вновь заняв свое место у камина, Холмс взглянул на меня. Лицо его было печально.

– Бледнолицый Джонсон мертв! Как грустно это слышать. То был один из первых случаев, когда Лестрейд обратился ко мне за помощью. Припоминаю, что для негодяя этот маленький человечек был слишком кроток.

– Вот как? – проворчал я. – Хотя вы несколько раз упоминали при мне о деле Джонсона и даже обещали рассказать о нем подробно, я до сих пор не имел удовольствия услышать эту историю.

– Тогда я доставлю вам это удовольствие прямо сейчас, дружище, – ответил Холмс. Он на минуту смолк, набивая свою трубку табаком из персидской туфли[17], затем раскурил ее и откинулся на спинку кресла; вверх поползли тонкие струйки дыма, и на худощавом лице Холмса появилось задумчивое выражение.

– Кажется, это случилось в конце 1870-х годов, когда я жил еще на Монтегю-стрит[18], – начал он. – Именно тогда я стал приобретать известность как частный сыщик-консультант, и круг моих клиентов уже не ограничивался бывшими однокашниками и их друзьями. Слух обо мне докатился до самого Скотленд-Ярда. И вот в одно прекрасное утро на пороге моей комнаты появился инспектор Лестрейд[19], пришедший просить моей помощи в расследовании, которое зашло в тупик. Поразительно, но у этих людей совершенно отсутствует воображение – важнейшее, наряду со способностью к дедукции, качество для всякого сыщика, который хочет преуспеть в своем ремесле.

В деле фигурировали два вора, промышлявшие кражей драгоценностей. Эти двое – мужчина и женщина, обладавшие хорошими манерами и респектабельно одетые, – всегда следовали одной и той же схеме. Они специализировались на небольших ювелирных лавках, располагавшихся в не слишком фешенебельных, зато многолюдных торговых кварталах. За прилавком там стоял всего один приказчик (обычно сам владелец лавки). Злоумышленники выбирали время, когда в лавке не было покупателей, при этом стараясь не привлекать к себе внимания. Женщина всегда носила шляпку с опущенной на лицо вуалью, ее спутника описывали по-разному: упоминали то усы, то бороду, то очки, волосы у него было то светлые, то темные, то рыжие; всякому было ясно, что он каждый раз менял облик.

Они изображали состоятельную супружескую пару, которая собирается отпраздновать какое-то значительное событие – возможно, годовщину свадьбы или день рождения дамы. По этому случаю мужчина якобы намеревался купить своей «супруге» кольцо. Владелец лавки, всегда готовый услужить, выкладывал на прилавок свои лучшие изделия, чтобы дама могла их примерить.

Кража совершалась в тот момент, когда «жена» выбирала кольцо. Мужчина внезапно хватал пригоршню колец и выбегал на улицу, в это мгновение женщина падала в обморок прямо на прилавок.

Можете вообразить себе потрясение и замешательство торговца. Он совершенно терялся и не знал, что предпринять: то ли оказывать помощь даме, то ли мчаться вдогонку за вором, похитившим его собственность. Во всех четырех случаях, расследуемых Лестрейдом, здравомыслие торговца брало верх над галантностью. Жертва пускалась в погоню за грабителем. Однако секундная заминка становилась роковой. К тому времени, когда ограбленный бедняга выбегал на улицу, вор успевал затеряться в толпе. Только тогда торговцу приходило на ум, что женщина – сообщница преступника, мало того, он оставил ее в лавке, среди витрин с драгоценностями, одну! Что проку от того, что витрины были заперты на ключ; стекло легко можно разбить. Мысль о том, что наиболее ценные изделия хранятся в сейфе, являлась небольшим утешением. Он бегом возвращался в лавку, но дамы там, разумеется, уже не было.

Тут Холмс сделал паузу и насмешливо взглянул на меня.

– Судя по выражению вашего лица, Уотсон, что-то в моем рассказе смутило вас. И что же именно, приятель?

Хотя я знал Холмса уже не первый год, его прозорливость и наблюдательность не переставали меня удивлять.

– Я не могу уяснить, Холмс, какую роль во всем этом играл Бледнолицый Джонсон, – признался я. – Вы не сказали, что вор-мужчина был калекой. К тому же опознать человека с костылем проще простого, как бы он ни маскировался. Или же он был здоров, а костыль использовал для того, чтобы сбить погоню со следа?

– Отлично, Уотсон! – воскликнул Холмс. – Ваша способность к дедуктивным выводам улучшается день ото дня! Вскоре я начну опасаться за свои лавры. Вы решительно правы, дружище. Бледнолицый Джонсон, который и в самом деле являлся калекой, не принимал участия в ограблении. Опросив жертв, я установил, что его обязанностью было отвлекать внимание, или, выражаясь воровским языком, «бить понт». Двое из четырех торговцев сообщили, что в решающий момент погони дорогу им преградил человек с костылем, что позволило преступнику скрыться, однако оба сочли это происшествие случайностью и ни словом не обмолвились о нем Лестрейду. Только когда я заставил их припомнить все подробности, пусть даже несущественные, они упомянули об этом. Однако выяснилось, что роль человека с костылем куда более значительна. Любопытно, Уотсон, могли бы вы, учитывая развившуюся в вас способность к дедукции, догадаться, что это была за роль? Вид у вас озадаченный. Поразмыслите-ка над фактами. Во-первых, какие украшения интересовали воров?

– Это были кольца, верно, Холмс?

– Верно. Они ни разу не просили показать браслеты, ожерелья или хотя бы броши. Только кольца. А теперь обратите внимание на другую деталь – костыль третьего участника шайки. Из чего он был сделан?

– Из дерева? – недоумевая, предположил я. Какая разница, из чего был изготовлен костыль?

– Нет, нет, Уотсон! – нетерпеливо возразил Холмс. – Вспомните, что я говорил прежде. Это был алюминиевый костыль. Алюминиевый! Это имело важное, если не решающее, значение для всего дела. Теперь улавливаете?

– Боюсь, что нет, Холмс, – сконфуженно ответил я.

– Что ж, тогда не утруждайтесь. Вероятно, вы догадаетесь об этом позже. А пока что позвольте мне продолжить рассказ. Итак, теперь я понял, что имею дело с шайкой профессиональных воров, в которой насчитывалось три человека – женщина и двое мужчин, и один из них, возможно, калека, хотя на той стадии расследования я не был в этом абсолютно убежден.

В то время я и сам сколотил шайку – она состояла из уличных мальчишек. Вы с ними уже знакомы, Уотсон.

– Отряд уголовной полиции Бейкер-стрит![20] – мгновенно догадавшись, воскликнул я. – Если я правильно помню, это они разыскали кэб Джефферсона Хоупа, а при расследовании дела Шолто установили местонахождение парового катера «Аврора».

Памятуя о презрении Холмса ко всяким нежным чувствам, я не стал добавлять, что во время второго из упомянутых дел я встретил и полюбил мисс Мэри Морстен, которая в том же году стала моей женой[21].

– Их предводителя звали Уиггинс, не так ли? – продолжал я.

– Да, и более умного и находчивого паренька трудно было сыскать. Полиции стоило бы задуматься над тем, чтобы набирать в свои ряды молодых людей вроде Уиггинса. Именно Уиггинс по моему поручению наводил среди представителей лондонского уголовного мира справки о шайке воров, состоявшей из трех человек, и кое-что ему удалось выведать.

Выяснилось, что мужчина и женщина, выдававшие себя за супружескую пару, на самом деле были братом и сестрой. Звали их Джордж и Рози Бартлет. Оба на редкость миловидные, они занимались тем, что обчищали карманы богатых обитателей Вест-Энда. Джордж был щипачом, а Рози – пропальщицей[22]. Как только Джордж вытягивал бумажник или дамский кошелек, он тотчас передавал его Рози, которая прятала добычу на теле. Если Джорджа, по несчастливой случайности, ловили и обыскивали, у него никогда не находили украденную вещь и отпускали с миром. Никому и в голову не приходило задерживать и обыскивать Рози – очаровательную, хорошо одетую юную леди. В любом случае, к тому времени, как разгорался скандал, она успевала затеряться в толпе посетителей магазина или театральных зрителей.

Так прошло несколько лет, и вдруг удача от них отвернулась. Джордж упал и сломал запястье, и, хотя кости срослись, рука утратила гибкость. Ему пришлось оставить свое ремесло, а значит, брату с сестрой надо было искать новый способ добывать деньги. И тогда они решили грабить маленькие ювелирные лавки, а на роль пропальщика наняли Бледнолицего Джонсона. Как я уже говорил, он и в самом деле был калекой – нога у него отнялась при рождении. В прошлом он уже скупал у них краденые вещи – золотые часы или булавки для галстука. Скорее всего, именно это и натолкнуло их на мысль о ювелирной лавке.

Джонсон сгодился и на то, чтобы преграждать путь свидетелям, а главное – разгневанному торговцу, мешаясь у него под ногами. Никто бы его не заподозрил. Кому придет в голову, что хромой калека может состоять в воровской шайке? Должен признаться, однако, что я далеко не сразу догадался, какая роль во всех этих преступлениях отводилась костылю.

Он замолчал и, подняв бровь, посмотрел на меня.

– Вы тоже пока этого не поняли, дружище?

– Боюсь, что нет, Холмс, – удрученно ответил я.

– Ничего страшного. Позже на вас обязательно снизойдет озарение. Умница Уиггинс кроме прочего добыл для меня адрес Бартлетов в Ноттинг-Хилле, что само по себе было любопытно, ведь первое ограбление произошло именно в этом районе, а все последующие – в радиусе одной мили от него. Очевидно, они предпочитали работать в привычном месте, где им были знакомы все улочки и переулки, на случай если бы пришлось спасаться бегством.

Брат и сестра снимали маленький домик на улице Лэдброк-гроув, где в окнах чуть ли не каждого второго дома виднелась табличка с надписью «Сдается». Мне без труда удалось найти себе комнату почти напротив жилища Бартлетов. В сущности, она стала первым из нескольких конспиративных адресов, которые я использую, если требуется сменить внешность[23].

На этот раз я выдал себя за клерка – временно безработного, но при этом опрятно, хотя и бедно, одетого. У моей домовладелицы, вдовы с двумя маленькими детьми, не было причин сомневаться в моих словах. Да и вообще, она была так рада тем нескольким шиллингам, что я платил ей раз в неделю за жилье и стол, что никаких вопросов не задавала.

Я настоял на том, чтобы мне отвели спальню окнами на улицу, откуда я беспрепятственно мог наблюдать за всеми передвижениями Бартлетов, так что в течение недели я отлично изучил их распорядок дня. Все мы рабы привычки, Уотсон, и я возблагодарил Господа за то, что это безмерно облегчило мне слежку. Теперь я точно знал, когда Рози Бартлет отправляется за покупками, а ее братец – в местную пивную. Я видел всех их гостей, в том числе и Бледнолицего Джонсона, который время от времени заглядывал к ним.

Кроме того, мне удалось увидеть всех троих вблизи и хорошенько их рассмотреть.

Бартлет был высокий стройный мужчина чуть за тридцать, скорее миловидный, чем красивый, и в облике его сквозило некоторое превосходство. В приличном костюме он легко мог сойти за преуспевающего представителя среднего класса: главного клерка в адвокатской конторе или старшего кассира в банке.

Его сестра Рози была не так стройна, но держалась столь же горделиво и самоуверенно, хотя ее внешность немного портил крупный нос. Впрочем, опущенная на лицо вуаль помогала скрыть этот недостаток, и ее с братом вполне можно было принять за респектабельную супружескую пару, не стесненную в средствах и заслуживающую всяческого доверия.

В противоположность им, Бледнолицый Джонсон был маленький, неказистый молодой человек лет двадцати пяти, на вид очень чахлый и болезненный. Он походил на растение, выросшее без света, в погребе или темном чулане. Прозвище Бледнолицый он получил за необычайно бледный цвет лица. Однако у него имелись два замечательных свойства. Во-первых, он умел быть совершенно незаметным. Мне редко приходилось видеть людей, которые так мастерски пользовались своей невзрачностью; само собой, для пропальщика это было незаменимое качество. Он умел растворяться в толпе, словно капля дождя в луже.

Другим его талантом было проворство, поразительное для такого калеки. Если бы вы только видели, как ловко он передвигался на своем костыле (ни дать ни взять обезьянка, скачущая по ветвям лиан), то сразу поняли бы, почему Бартлеты сделали его своим сообщником. Он умел не только мгновенно исчезать с места преступления, он идеально дополнял их: если их роли были, так сказать, публичными, то его задача – сугубо приватная; они находились на сцене – он прятался в кулисах.

Обычно Джонсон заходил к Бартлетам по пятницам вечером, в половине восьмого. Он приносил с собой сумку, в которой, подозреваю, лежали бутылки с элем, потому что как-то, проходя мимо их дома, я сквозь щелочку в занавесках увидел, как они втроем сидят за столом под лампой и играют в карты и рядом с каждым стоит стакан с пивом. Уходил он всегда в половине одиннадцатого, с изумительной быстротой передвигаясь по улицам на своем костыле. Казалось, что, кроме этих еженедельных посиделок, у Джонсона с Бартлетами нет никаких общих дел. Я был заинтригован личностью этого маленького человечка и, желая побольше узнать о его жизни, поручил Уиггинсу навести справки. С этой целью Уиггинс однажды вечером проследил за ним до его дома в Баттерси, где Джонсон жил холостяком. По-видимому, ни семьи, ни друзей (за исключением Бартлетов) у него не было.

Тут Холмс замолчал и стал вглядываться в языки пламени, словно желая отыскать там объяснение своему странному интересу к Бледнолицему Джонсону, которого он сам назвал невзрачным. Обычно Холмс не выказывал никаких чувств к своим клиентам, не говоря уж о преступниках, которые встречались ему на пути, но прежде, чем я, пораженный его задумчивостью, успел вставить хоть слово, он очнулся от своих мыслей и вернулся к повествованию.

– Через неделю после небольшого путешествия Уиггинса в Баттерси Бледнолицый Джонсон неожиданно заявился к Бартлетам в субботу после обеда. Как я уже говорил, прежде он навещал их исключительно по пятницам вечером. Как только он зашел в дом, я навострил уши, предположив, что они что-то затеяли. И оказался прав. Через десять минут все трое вышли из дому и пошли по улице. Ненадолго задержавшись, чтобы захватить поношенное пальто и котелок, являвшиеся частью образа безработного клерка, я тоже выскочил на улицу и отправился за ними. На Лэдброк-гроув они остановили кэб, и я последовал их примеру, велев своему кэбмену ехать на некотором расстоянии от них.

Местом их назначения оказалась Норт-Энд-роуд в Фулэме – оживленная улица с множеством магазинов, кафе и прочих заведений. Когда мой кэб остановился неподалеку от их экипажа, я увидел маленькую ювелирную лавку с одной-единственной витриной, защищенной металлической решеткой, и именем владельца на вывеске: Сэмюэл Гринбаум.

Здесь приятели разделились. Джонсон заковылял прочь – по-видимому, отправился осматривать близлежащие проходы и переулки на случай, если придется спешно ретироваться. Рози Бартлет, опустив вуаль на лицо, стала прогуливаться по улице, делая вид, будто глазеет на магазинные витрины, хотя в действительности она, без сомнения, изучала окружающую обстановку.

В это время Бартлет, к величайшему моему изумлению, зашел в ювелирную лавку. То был неожиданный ход, однако, поразмыслив, я понял, что у него на уме. Он тоже хотел оглядеться, чтобы выяснить особенности этого заведения заранее, ибо я был уверен: ограбление состоится в другой день, сегодня злоумышленники отправились лишь на разведку. В частности, Бартлет мог проверить, находится ли в лавке один владелец или же у него есть помощник; насколько проворен торговец и не сумеет ли он догнать вора; нет ли на пути от прилавка к выходу каких-либо препятствий; легко ли открывается дверь на улицу.

Я нарочно прошелся мимо лавки и сквозь застекленную дверь увидел, что Бартлет оживленно беседует о чем-то с владельцем заведения. Прощаясь, они даже обменялись рукопожатием! Тут я догадался, что Бартлет условился с торговцем заглянуть в лавку в другой день, на этот раз вместе с «супругой», чтобы выбрать ей в подарок дорогое кольцо. Другими словами, ювелир невольно помогал преступникам организовать ограбление собственной лавки!

Вскоре я убедился в правильности своих выводов. Бартлет вышел из лавки, а я, спрятавшись за распахнувшейся дверью, смог разглядеть его с близкого расстояния. В жизни он был гладко выбрит и не носил очков, теперь же у него на лице красовались очки в золотой оправе и аккуратно подстриженные темные усики – очевидно, в таком же обличье он намеревался предстать и в день ограбления. Лестрейд ни словом не упомянул о том, что троица проводила предварительную разведку на местности, – то ли не придал этому значения, то ли жертвы не рассказали об этом. Если верно было второе предположение, это означало, что полиция снимала показания очень небрежно.

Я тут же решил, что впредь всегда буду уделять опросу свидетелей самое пристальное внимание, чтобы получить в свое распоряжение как можно больше несущественных на первый взгляд фактов, которые в дальнейшем помогут мне докопаться до истины. Знание – главный помощник сыщика, Уотсон. Мельчайшая подробность может оказаться решающей в поимке преступника[24].

Тем временем Бартлет дошел до конца улицы. Там он встретился со своей сестрой Рози и Бледнолицым Джонсоном, они торопливо посовещались о чем-то, а затем расстались. Джонсон нанял экипаж и поехал своей дорогой, Бартлеты взяли другой кэб. Рекогносцировка завершилась, все было готово для нового ограбления, которое, по моему твердому убеждению, должно было произойти в следующую субботу, примерно в половине седьмого вечера.

– Что заставило вас так думать, Холмс?

– Точно такой же вопрос задал мне инспектор Лестрейд, когда я явился к нему в Скотленд-Ярд в понедельник утром. В ответ я обратил его внимание на факты. Полагаю, существенным доказательством служило то, что Джонсон и Бартлет отправились на разведку именно в этот день и час. Кроме того, они осматривали не только лавку, которую собирались ограбить, но и близлежащую местность. Это была многолюдная торговая улица с большим количеством продуктовых лавок, а также (немаловажная, на мой взгляд, деталь!) уличных прилавков, расставленных вдоль тротуара. Кроме того, надо учесть, что большинству рабочих жалованье выплачивают в субботу вечером, после чего те с женами идут за провизией или отправляются в пивные, каковых в непосредственной близости от ювелирной лавки мистера Гринбаума насчитывалось три. Следовательно, в субботу вечером на этой улице всегда было полно народу, что позволило бы Бартлетам без труда затеряться в толпе.

Как я уже говорил, все люди, не исключая и преступников, – рабы привычки. Прежние ограбления ювелирных лавок также имели место в субботу во второй половине дня. На данное обстоятельство указывал даже Лестрейд, обсуждая со мной эти случаи, однако он не придал ему должного значения, сочтя его причудой Бартлетов – чем-то вроде хорошей приметы. Однако к суеверию это не имело никакого отношения. Бартлеты были профессионалы до мозга костей, дата и время совершения преступления обдумывались ими столь же тщательно, как и другие детали, от маскировки до выбора жертвы.

Мне потребовалось проявить некоторую настойчивость, чтобы убедить Лестрейда в правильности своего предположения. Наконец здравомыслие в нем возобладало, и он согласился с моим планом. На следующий день я сам, в сопровождении Лестрейда, отправился на разведку, чтобы определить места, где должны будут до поры до времени засесть в укрытии инспектор и шесть полицейских в штатском.

К чести Лестрейда, надо добавить, что в конце концов он поверил в мой план и принял живейшее участие в подготовке к поимке преступников с поличным; мне даже пришлось сдерживать его пыл и растолковывать, что полицейский в обличье слепого нищего у дверей ювелирной лавки только привлечет к себе ненужное внимание. Нищие, как и уличные торговцы, предпочитают работать на одном и том же месте, и внезапно появившийся чужак немедленно вызовет у остальных возмущение и подозрение.

В следующую субботу к шести часам вечера на Норт-Энд-роуд появились и тут же смешались с обычными людьми, занятыми повседневной суетой, несколько неприметных полицейских в штатском. Они разглядывали витрины, бродили по лавкам, покупали на уличных прилавках фрукты и овощи, нигде не задерживаясь и, по моему настоянию, не слишком удаляясь от лавки мистера Гринбаума.

Лестрейд тоже был здесь, его внимательные маленькие глазки так и шныряли по сторонам: он пытался удостовериться, что все идет по плану. От успеха этого дела зависела его репутация в Скотленд-Ярде, так как недавно он потерпел сокрушительную неудачу, расследуя печально известное убийство в Паддингтон-Грин, где злоумышленнику удалось выйти сухим из воды.

Я тоже шатался поблизости, рассматривая подъезжающие кэбы, так как полагал, что Бартлеты и Бледнолицый Джонсон не поедут на омнибусе, который идет слишком медленно. Я опять оказался прав. Вскоре неподалеку остановился кэб, из него вышел Джонсон с костылем и мгновение спустя исчез в толпе.

Немного погодя прибыли Бартлеты, и представление началось. Рука об руку они вошли в лавку Гринбаума: ни дать ни взять степенные супруги – Рози под вуалью и Джордж с маленькими темными усиками, в очках и при солидном котелке. Мимоходом заглянув в витрину, чтобы удостовериться, что в лавке нет покупателей, Бартлет распахнул дверь, и парочка под нестройный звон колокольчика, висевшего над притолокой, зашла внутрь.

Поскольку улик против Бартлетов у нас не было, мы с Лестрейдом условились, что арестуем их вместе с сообщником, Бледнолицым Джонсоном, уже после того, как произойдет ограбление. А пока я и один из его людей, сержант в штатском, должны будем поочередно проходить мимо дверей лавки и как бы случайно заглядывать внутрь сквозь дверное стекло, следя за развитием событий. В тот момент, когда Бартлет схватит пригоршню колец и бросится к выходу, надо будет махнуть носовым платком. Случилось так, что сигнал этот подал именно я.

Проходя мимо во второй раз, я посмотрел через застекленную дверь, и решающая сцена медленно проплыла у меня перед глазами, будто застыв во времени, как живая картина или восковые группы «Кража» и «Преступник, пойманный за руку» из Музея мадам Тюссо[25]. Я увидел мистера Гринбаума – безобидного седовласого старичка, в испуге отпрянувшего от прилавка; его потрясенное лицо напоминало древнегреческую театральную маску. Я увидел также Рози Бартлет, которая эффектным жестом приложила ко лбу руку, затянутую в черную перчатку, делая вид, что вот-вот потеряет сознание. Наконец, я увидел последнего участника этого трио, Джорджа Бартлета, тянувшего к себе горсть колец вместе с куском зеленого бархата, на который они были выложены, и собиравшегося дать дёру.

Не желая преграждать ему путь, так как для нас было важно, чтобы он передал украденные предметы своему сообщнику, Бледнолицему Джонсону, и таким образом заманил в наши сети и его, я отошел, словно ничего не заметив, но в этот самый миг вытащил из кармана носовой платок, взмахнул им и высморкался. Затем я быстро огляделся, ища среди прохожих Бледнолицего Джонсона. Он стоял у входа в ближайшую пивную. Входившие и выходившие посетители постоянно заслоняли его фигуру, под левой рукой он держал костыль, а лицо у него было до того кроткое и невинное, что самый закоренелый циник не заподозрил бы его в преступных намерениях.

Бартлет также вполне мог сойти за обычного прохожего, что торопится по делам. Он быстро вышел из лавки и будто случайно прошмыгнул мимо Джонсона. В этот самый момент кусок бархата вместе с кольцами, который Бартлет успел скомкать, так что теперь он помещался в ладони, был передан Джонсону молниеносным движением руки, которое сделало бы честь опытному фокуснику. В следующую секунду Джонсон спешно заковылял прочь от Бартлета, который пересек улицу и смешался с толпой, запрудившей тротуар.

Мне был нужен именно Джонсон, и мы с вышеупомянутым сержантом бросились за ним вдогонку, поскольку было ясно, что он постарается как можно быстрее смыться с места ограбления. Но у него оставалось еще одно важное дело: он должен был спрятать добычу, на случай если его остановят и обыщут.

Тут Холмс прервал свой рассказ и лукаво уставился на меня.

– Итак, Уотсон, – сказал он, – где же, по-вашему, он спрятал кольца?

– Явно не в карманах, – ответил я. – Полиция первым делом заглянула бы туда.

– Резонно, дружище! Но если не в карманах, то где же?

– Где-нибудь на себе? – рискнул предположить я, надеясь на подсказку.

– Можно и так сказать, – несколько издевательски проговорил Холмс.

– Значит, в ботинках? – ляпнул я наобум.

– Господи, Уотсон, – проворчал он. – Где ваше воображение? Я предоставил вам всю информацию для правильного умозаключения. Нет? Тогда я вам чуточку помогу. Что было у Джонсона с собой?

– С собой? – повторил я, совсем сбитый с толку, так как Холмс ни словом не обмолвился о том, что у Джонсона в руках была какая-нибудь сумка или коробка.

В глазах у Холмса плясали озорные огоньки. Было видно, что его забавляет не только моя бестолковость, но и возможность подразнить меня.

– Под рукой, – подсказал он, широко улыбаясь.

– Ах, костыль! – воскликнул я.

– Наконец-то, Уотсон! А из чего был изготовлен этот костыль?

– Кажется, из алюминия?

– Точно! Это легкий металл, способный принимать разнообразные формы; костыль был сделан в виде полой трубки с потайной крышкой наверху, в поперечине, на которую опирается подмышка. После того как Джонсон получил бархатный сверток с кольцами, ему оставалось лишь открыть потайную крышку и высыпать кольца одно за другим внутрь костыля. Затем он поставил крышку на место. Дело было сделано! Весьма хитроумный тайник, не правда ли? Если бы Джонсона задержали и обыскали, никому бы и в голову не пришло осматривать костыль. Сколько иронии заключено в том, что это приспособление, всегда служившее ему жизненной, так сказать, опорой, и не только в буквальном смысле, привело его к финальному падению, как давеча заметил Лестрейд! Когда слышишь истории вроде этой, не можешь не думать о том, что судьба не просто безжалостна, ей к тому же присуще весьма своеобразное чувство юмора.

– Так вы нашли кольца после того, как задержали Джонсона?

– Конечно. Когда сержант производил арест, Джонсон не сопротивлялся. Держался он на редкость бодро, ибо не верил, что кольца могут обнаружить, а его обвинить в укрывательстве краденого. Когда же в местном полицейском участке, куда его доставили для разбирательства, он встретил двух других членов шайки – Джорджа и Рози Бартлет, которые были арестованы раньше, его уверенность немало поколебалась. Она пошатнулась еще сильнее, когда я взял у него костыль, снял потайную крышку и вытряхнул на стол около дюжины дорогих колец – отборнейших изделий из запасов мистера Гринбаума.

Я позволил Лестрейду приписать все заслуги в раскрытии этого дела себе; в результате после ареста ноттинг-хиллской шайки охотников за драгоценностями, которая уже успела получить известность, его позиции в Скотленд-Ярде заметно упрочились. Что до самих злоумышленников, всех их судили и приговорили к разным срокам заключения. Самый суровый приговор заслужил Джордж Бартлет (вы, верно, уже поняли, что именно он был зачинщиком и главой шайки), самый мягкий – Джонсон, поскольку он не принимал участия в самом налете, а только прятал у себя украденные драгоценности. Мне кажется, его гибель в Пентонвильской тюрьме стала слишком жестокой расплатой за былые прегрешения, ведь он не был закоренелым негодяем, просто-напросто сбился с верного пути.

По-видимому, безвременная смерть Бледнолицего Джонсона искренне опечалила Холмса. Мне редко доводилось видеть, чтобы он выказывал сочувствие не то что представителям уголовной среды, но даже своим клиентам[26].

– Кстати, Уотсон, – добавил он резким тоном, словно больше не желая проявлять слабость, – я предпочел бы, чтобы вы никогда не публиковали отчет об этом деле.

Холмс не объяснил, чем вызвано это требование, и, взглянув на его замкнутый, повелительный профиль, я не решился его расспрашивать. Могу только догадываться о его мотивах, но внутреннее чувство подсказывает мне, что, запретив обнародовать эту историю, он заботился скорее о Бледнолицем Джонсоне, а не о себе. Холмс пожелал, чтобы память о несчастном маленьком хромце, с которым судьба всю жизнь, до самой смерти, обходилась столь немилосердно, ничем не омрачалась, и я подчинился его велению. Посему отчет об этом деле будет храниться в моих бумагах, среди рукописей, которые по той или иной причине не будут опубликованы никогда.

Тайна Холбрук-холла

Это необычное дело попало к моему старому другу Шерлоку Холмсу незадолго до того, как он столкнулся со странным случаем греческого переводчика мистера Мэласа[27]. Брат Холмса, Майкрофт[28], сыграл в нем столь же существенную роль, как и в деле Мэласа, хотя я узнал об этом только после завершения расследования.

Это дело, подобно многим, началось с письма от потенциального клиента. Автор письма, мистер Эдвард Мэйтленд, просил позволения встретиться с Холмсом на следующее утро, чтобы обсудить некую проблему, которую он назвал «вопросом жизни и смерти». Однако никаких подробностей он не сообщил, и нам оставалось только гадать, какого свойства был этот самый вопрос.

– По моему опыту, понятия о серьезности положения у разных людей порой весьма различаются, – философски заметил Холмс. – Помнится, как-то меня попросили разыскать пропавшую собачонку одной известной актрисы, чье имя частенько мелькает в колонке светских сплетен. Это был кинг-чарльз-спаниель по кличке Тихоня.

– И вы его разыскали, Холмс? – спросил я. Меня немало повеселило, что моему старому другу, гордившемуся тем, что он единственный частный сыщик-консультант в мире, навязали такое пустячное поручение.

Холмс снисходительно взглянул на меня.

– В этом не было нужды. Из того, что поведала мне дама, стало ясно, что у животного течка. Я попросту посоветовал хозяйке поставить у порога миску с любимым лакомством Тихони. Позднее меня проинформировали, что собака вернулась в тот же вечер, целая и невредимая, хотя и слегка потрепанная. Может статься, вопрос мистера Мэйтленда из той же категории, что и дело о Тихоне, а для его решения понадобится, фигурально выражаясь, лишь миска с отварной крольчатиной. С другой стороны, письмо написано уверенным, ровным почерком, который как-то не вяжется с воспаленным воображением.

Умозаключения Холмса оказались справедливы: как только на следующее утро в назначенный час мистер Эдвард Мэйтленд появился в нашей гостиной, по его внешнему виду и поведению тотчас стало ясно, что это умный и рассудительный молодой человек. Лет тридцати с лишним, хорошо одетый, он обладал приятными, открытыми манерами и сразу располагал к себе.

Его пригласили сесть и поведать, что привело его сюда. Он тут же приступил к рассказу.

– В письме я намеренно не стал излагать подробности тревожащего меня дела, мистер Холмс, поскольку счел, что лучше объяснить все при личной встрече. Это касается моего двоюродного деда, сэра Реджинальда Мэйтленда, которому уже под восемьдесят. Возможно, вы слыхали о нем. Перед тем как удалиться на покой, он был биржевым маклером в лондонском Сити и заслужил у коллег прозвище Мидас[29], ибо все, к чему он прикасался, обращалось в золото. Из этого вы можете заключить, что он невероятно богат.

– Но в других отношениях, по-видимому, не слишком удачлив? – вставил Холмс. – О нем ведь поговаривали, что он притягивает к себе несчастья?

Мэйтленд утвердительно кивнул. Лицо его помрачнело.

– Верно, мистер Холмс, и в некоторых из этих несчастий виноват он сам. Он был, да и остается, своевольным упрямцем, который умудрился перессориться со всеми, кто был ему близок: с семьей, друзьями, коллегами. Он никогда не был женат, хотя когда-то, насколько мне известно, у него была невеста – очаровательная девушка. Из-за его невыносимого нрава ей пришлось разорвать помолвку. Он поссорился со своим братом, моим дедом, и наотрез отказался общаться и с ним, и с моим отцом. Однако, по некоторым причинам, он был как будто расположен ко мне и после смерти моего отца прислал мне письмо с соболезнованиями. В конце концов мы с ним стали изредка обедать в его лондонском клубе, а после того, как он ушел на покой, то и в его суссекском поместье Холбрук. Однако с недавних пор я стал навещать его все реже и реже. А неделю назад получил вот это письмо.

Вынув из кармана послание, Мэйтленд протянул его Холмсу, который, спросив у владельца позволения, прочел его вслух, чтобы я тоже ознакомился с его содержанием.

Оно начиналось без всяких предисловий:

Сэр! Я нахожу Ваше вызывающее поведение совершенно неприемлемым. Разумеется, я имею в виду те анонимные письма, которые Вы начали отправлять мне после своего последнего визита. Посему отныне я запрещаю вам появляться в моем доме или пытаться каким бы то ни было способом поддерживать со мной связь. Я уведомил обо всем своего адвоката, и любое стремление нарушить этот запрет может, в случае необходимости, послужить поводом для обращения в суд.

– И никаких прощальных слов, только подпись, – сказал Холмс, заканчивая чтение письма. Сложив письмо и возвратив его мистеру Мэйтленду, он заметил: – Весьма необычное послание! О каких это анонимных письмах толкует ваш родственник?

– Я выяснил это лишь несколько дней назад. Впрочем, я начал опасаться за деда, как только получил это письмо.

– Вот как? Отчего же?

– Меня тревожит все возрастающее влияние, которое оказывает на него один из слуг – кучер по фамилии Адамс. Он служит у деда уже четыре года, с тех пор как уволился прежний кучер. У меня есть причины полагать, что за попыткой воспрепятствовать мне видеться с дедом стоит именно Адамс.

Холмс подался вперед, его глаза засверкали, он весь подобрался и навострил уши, словно охотничий пес, учуявший дичь.

– Прошу вас, продолжайте, мистер Мэйтленд, – произнес он.

– Вполне вероятно, что Адамс – мошенник, который сумел втереться в доверие к деду, – говорил мистер Мэйтленд. – Я никогда не любил этого человека (мне претила его вкрадчивость), однако поначалу у меня не было причин не верить ему. Он казался надежным слугой, был предан моему деду и изо всех сил стремился ему угодить. Он с образцовым смирением терпел своего сварливого хозяина; выслушивал утомительные повествования о славных деньках, когда тот царил на бирже; по первому его слову мчался запрягать лошадей и увозил его кататься по окрестностям. Так он постепенно сумел доказать свою незаменимость, и когда дед уволил своего камердинера Джордана за то, что тот украл золотые запонки, на его место был приглашен Адамс.

Я понял, насколько упрочилось положение Адамса, только когда полгода назад снова навестил деда. Откровенно говоря, мистер Холмс, я был крайне обеспокоен, но все, что я мог сделать, – это поделиться своими опасениями с его экономкой, миссис Графтон. Это достойная, здравомыслящая женщина, которая служит в Холбруке уже много лет. То, что она мне рассказала, встревожило меня еще сильнее. Она разделяла мою неприязнь к Адамсу и, в свою очередь, поведала мне, что, по ее мнению, именно Адамс подстроил расправу над Джорданом: он сам украл эти запонки и подбросил их в комнату камердинера. Она несколько раз видела, как Адамс тайком шарит по дому, но не посмела доложить об этом хозяину, ибо мой дед слишком высоко ценит своего кучера. Она согласилась тайно писать мне, сообщая о состоянии деда, а также о поведении Адамса и обо всех событиях, которые будут происходить в поместье.

Мы договорились, что свои ответы я буду присылать на адрес приходского священника, поскольку Адамс, который, вероятно, просматривает всю приходящую почту, мог узнать о нашей переписке или даже уничтожить мои письма, чтобы они не попали в руки миссис Графтон. Именно благодаря этой женщине до меня доходят вести о тревожных происшествиях последних недель.

– Каких например? – спросил Холмс, поскольку Мэйтленд, заколебавшись, провел по лицу рукой, словно пытаясь таким образом привести мысли в порядок.

– Уличить его в явной злонамеренности было нельзя, но после всего, что миссис Графтон рассказала мне об этом человеке, я засомневался в нем еще больше. Например, несколько раз откладывались визиты дедова врача, доктора Макфаддена. Он всегда навещал деда по пятницам утром, чтобы проверить пульс, послушать сердце и прочее. Адамс же четыре раза отправлял сына садовника в приемную доктора Макфаддена с запиской, отменяя встречу. Возможно, Адамс к этому непричастен. Записки были написаны дедовой рукой, к тому же я по опыту знаю, что дед с трудом выносит эти еженедельные осмотры, особенно если доктор Макфадден начинал толковать про умеренность в еде и крепких напитках. Дед любит пропустить стаканчик-другой виски и утверждает, что доктор хочет лишить его одного из немногих удовольствий, которые ему остались.

Это подводит меня к вопросу о графине с виски. Миссис Графтон заметила, что в последнее время ей приходится наполнять его куда чаще, чем раньше. Она заподозрила, что либо дед стал больше выпивать, либо к танталу[30] хозяина прикладывался Адамс. На сей раз я опять остался без убедительных доказательств, способных подтвердить мои подозрения и свидетельствовать против Адамса. Я продолжал поддерживать переписку с миссис Графтон и время от времени навещать двоюродного деда.

А неделю назад, мистер Холмс, я получил то самое письмо, которое только что показывал вам: мне запрещалось впредь появляться в этом доме из-за моего, как выразился дед, «вызывающего поведения».

– А что с анонимными письмами? Можете вы предположить, что в них было?

– Могу, – ответил Мэйтленд.

Он снова полез во внутренний карман, вынул оттуда конверт и достал из него сложенный лист, который вручил Холмсу. Холмс несколько долгих мгновений молча изучал его, а потом, ни слова не говоря, передал мне.

Насколько я мог судить, это был листок дешевой писчей бумаги, какую можно купить в любом писчебумажном магазине. Его единственной особенностью являлось наличие нескольких слов и отдельных букв, вырезанных из газеты и наклеенных на его поверхность. Из них было составлено краткое послание: «Берегись! Ты старый дурак, которому прямая дорога в ад».

Ни даты, ни подписи, ни даже инициалов под ним не значилось.

– Можно взглянуть на конверт? – спросил Холмс. Он взял у Мэйтленда конверт, так же молча рассмотрел его и передал мне.

Адрес на конверте тоже был составлен из отдельных слов и букв, а сам конверт изготовлен из бумаги того же сорта и проштемпелеван лондонским Западно-центральным почтовым отделением.

Пока я изучал конверт, Мэйтленд продолжал:

– По моей просьбе миссис Графтон вытащила это письмо из ящика дедова секретера и переслала мне, пояснив, что в течение четырех недель, прошедших со времени моего последнего визита в Холбрук-холл, деду пришло еще шесть подобных писем. Должен сказать, что я проживаю на территории Западно-центрального почтового округа. Могу лишь предположить, что дед с подачи Адамса пришел к заключению, что посылал эти письма именно я.

– Но с какой целью?

Мэйтленд криво усмехнулся:

– Вот именно, мистер Холмс! Для чего мне было угрожать деду подобным образом? С другой стороны, понятно, зачем Адамсу понадобилось вбивать клин между мной и моим двоюродным дедом. Во-первых, теперь я не могу встречаться с сэром Реджинальдом и наблюдать за Адамсом. А во-вторых, я – главный наследник дедова имения. Если меня лишат наследства, боюсь, единственным, кто от этого выиграет, станет Адамс.

– Неужели сэр Реджинальд окажется настолько глуп, что исключит вас из завещания в пользу Адамса?

– Он очень упрям, мистер Холмс, если уж он кого-нибудь невзлюбит, то всерьез. Далеко ходить не надо: его несговорчивость сполна ощутил на себе мой отец, но, как я вам уже говорил, были и другие случаи – с его друзьями и сослуживцами, которых он без всякого сожаления вычеркнул из своей жизни. Думаю, теперь вы понимаете, почему я писал, что дело не терпит отлагательств.

– Разумеется, мистер Мэйтленд, – хмуро заверил его Холмс. – Даю вам слово, что не мешкая займусь этим случаем. Однако перед тем, как вы уйдете, мне необходимо задать вам несколько уточняющих вопросов. Прежде всего, были ли у Адамса рекомендации?

– Думаю, что были. Об этом лучше спросить у миссис Графтон.

– Конечно. Из этого вытекает второй вопрос. Не дадите ли вы мне имя и адрес приходского священника, чтобы, если потребуется, я сам мог написать миссис Графтон?

– Пожалуйста. Преподобный Джордж Пэйджет, адрес: графство Суссекс, Холбрук, Медоу-лейн, дом священника. Священник и особенно его жена в дружеских отношениях с миссис Графтон, которая регулярно посещает церковь. Им известно о том, что творится в Холбрук-холле, по крайней мере в общих чертах. Уверен, если вы к ним обратитесь, они сделают все, чтобы помочь вам.

– Могу ли я на время забрать у вас анонимное письмо вместе с конвертом? – спросил Холмс.

Получив согласие Мэйтленда, Холмс встал и протянул посетителю руку.

– Что ж, пока это все, – сказал он. – Я напишу вам, как только будет что сообщить.

После того как клиент оставил комнату и мы услышали, что внизу за ним захлопнулась входная дверь, Холмс повернулся ко мне:

– Боюсь, Мэйтленд прав: затевается что-то нехорошее, и за всем этим стоит Адамс.

– Кажется, вы в этом совершенно уверились, Холмс.

– Дорогой друг, это ясно как день. Подтверждением тому служат анонимные письма.

– Разве? Признаюсь, не пойму отчего. Их мог прислать кто угодно. А если это действительно Адамс, как он ухитрился отправить их из Лондона?

– О, это легко устроить! – отмахнулся Холмс. – У него есть сообщник, которому он отсылал эти письма, а тот, в свою очередь, опускал их в почтовый ящик в Западно-центральном почтовом округе. Думаю, вскоре выяснится, что его соучастник сыграл и другую роль. Кстати, я вспомнил, что у меня самого есть дело на почте.

– О какой это роли вы говорите? – изумился я.

Но Холмс, не ответив, сунул анонимку в карман, схватил свою шляпу и трость и направился к двери. Через минуту я услышал, как он свистит на улице, подзывая кэб[31].

Я решил, что он собирается телеграфировать священнику и его жене, чтобы попросить их о встрече. Так оно и было, но его торопливый уход имел под собою еще одну причину, о которой я узнал много позже. Холмс отправился в клуб «Диоген»[32], чтобы проконсультироваться со своим старшим братом Майкрофтом, о существовании которого я в то время даже не подозревал.

Ответ преподобного Джорджа Пэйджета на телеграмму, посланную Холмсом утром, пришел уже после обеда. Священник телеграфировал, что завтра охотно примет нас с Холмсом в своем доме, где мы сможем увидеться с миссис Графтон, и предлагал выехать в Чичестер – то есть на ближайшую к Холбруку железнодорожную станцию – с вокзала Виктория в десять часов двадцать шесть минут. Он встретит нас с поезда на двуколке, запряженной пони.

Как и было условлено, преподобный Пэйджет, пожилой седовласый клирик, похожий на ученого, поджидал нас на станции. Мы уселись в двуколку и отправились в трехмильное путешествие до Холбрука по живописным дорогам Суссекса, петлявшим среди полей, в которых колосилась еще не поспевшая пшеница, мимо зеленых рощ, живых изгородей и лужаек, заросших нежно благоухавшими полевыми цветами.

Беседа со священником, столь же приятная, как и открывавшиеся перед нами виды, касалась многих увлекательных предметов, в том числе средневековой церковной музыки, особенно интересовавшей Холмса в то время[33], а также сельской жизни, которой мой старый друг неожиданно для меня стал бурно восхищаться.

– Нет ничего более чудесного, чем на склоне дней поселиться на маленькой ферме и провести там свои последние годы, наблюдая за природой во всем ее многообразии[34].

Холмс ни словом не обмолвился о том, что привело нас сюда. Честно говоря, он ни разу не заговорил об этом и со мной, с тех пор как вернулся вчера с телеграфа, и я все так же недоумевал по поводу его утверждения о том, что анонимное письмо подтверждает злонамеренность Адамса. Что до священника, то, в силу присущих ему осмотрительности и скромности, он лишь единожды упомянул о нашем деле, когда, по дороге в деревню, хлыстом указал на величественный особняк в стиле королевы Анны, окруженный обширными угодьями.

– Поместье Холбрук, – пояснил он.

Немного погодя мы свернули к воротам дома священника, который, подобно своему хозяину, отличался сдержанностью. Высокая лавровая изгородь и плотные кружевные занавеси на окнах надежно защищали его обитателей от нескромных взглядов.

Миссис Пэйджет, судя во всему, была еще застенчивее мужа – ее мы и вовсе не увидели. Служанка проводила нас прямо в кабинет священника, где нас уже ожидала миссис Графтон, экономка сэра Реджинальда. Она слегка нервничала в предвкушении встречи с двумя незнакомыми джентльменами, одним из которых был великий сыщик Шерлок Холмс.

Впрочем, она оказалась женщиной разумной и трезвомыслящей, запугать ее было не так-то просто, и Холмс, умевший, когда было нужно, располагать к себе простых людей, вскоре совершенно ее покорил.

– Весьма любезно с вашей стороны, миссис Графтон, что вы согласились встретиться с нами, – сказал он, приветливо улыбаясь и пожимая ей руку. – Я очень ценю, что вы дали себе труд прийти сюда. Позвольте заверить, что мы с моим коллегой доктором Уотсоном сохраним в строжайшем секрете все, что вы нам расскажете. Наша единственная цель – убедиться, что с сэром Реджинальдом все в порядке, чтобы успокоить его внучатого племянника мистера Мэйтленда, от имени и по поручению которого мы действуем. А теперь перейдем к делу, сударыня. Вы сумели выполнить указания, которые я дал вам в телеграмме, посланной мною преподобному Пэйджету?

– Да, мистер Холмс, – ответила женщина. Она открыла большой черный ридикюль, который держала на коленях, достала оттуда тонкую пачку конвертов, перевязанных бечевкой, и передала их Холмсу. Он быстро осмотрел их, начав с почтовых штемпелей, затем стал вытаскивать письма, разворачивать их и торопливо пробегать глазами.

Специально для меня он пояснил:

– Все они напоминают то послание, которое мы с вами уже видели: тот же штемпель, те же угрозы, составленные из отдельных слов и букв, вырезанных из газеты. И та же самая газета, что лишний раз подтверждает мою версию.

Больше ничего не добавив, он вернул связку писем миссис Графтон и спросил:

– Надеюсь, никто не заметит, что они исчезли?

– Не думаю, мистер Холмс. Они хранятся в секретере сэра Реджинальда, в глубине нижнего ящика, и так как он никогда не заходит в кабинет по утрам, то вряд ли обнаружит пропажу.

– А где имена и адреса поручителей?

– Вот они, сэр, – ответила миссис Графтон и вручила ему небольшой листок бумаги. – Я переписала их с конвертов, которые также хранятся в столе сэра Реджинальда, в особой коробке, которая лежит в верхнем ящике.

– Превосходно! – воскликнул Холмс, и славная женщина зарделась от похвалы. – Я заберу этот листок?

– Пожалуйста, сэр.

– Можно узнать, что говорили об Адамсе достопочтенная миссис Келмор и бригадир Чарльз Каррауэй? – спросил Холмс, бросая взгляд на переданный ему список.

– Я отважилась лишь мельком проглядеть эти письма, мистер Холмс, хотя адреса и имена скопировала точь-в-точь. Однако я горжусь тем, что у меня отличная память, и могу в общих чертах пересказать содержание рекомендаций. Достопочтенная миссис Келмор хвалила его за честность и преданность и сожалела, что через четыре года ей пришлось расстаться с ним, поскольку обстоятельства ее изменились. Бригадир утверждал, что знает Адамса вот уже десять лет и охотно порекомендует его любому нанимателю.

– Еще один вопрос перед тем, как вы уйдете, миссис Графтон. Очевидно, вы хорошо знаете Адамса. Не могли бы вы его описать?

Миссис Графтон, кажется, несколько удивилась, и я, признаюсь, тоже. Зачем Холмсу понадобилось описание внешности Адамса? Впрочем, после секундного колебания она ответила:

– На вид лет сорока пяти. Среднего роста и телосложения. Гладко выбрит. Глаза и волосы темные. Одевается весьма элегантно. Я бы сказала, довольно красив, – нехотя добавила миссис Графтон. – По крайней мере, я замечала, что он производит впечатление на женщин, и отнюдь не только на служанок.

– Особые приметы? Например, родинка или шрам?

– Что ж, раз уж вы об этом заговорили… – сказала миссис Графтон, несколько смутившись. – У Адамса что-то не так с ушами. Мочки очень уж махонькие, не такие, как у большинства людей.

Она как будто стеснялась того, что запомнила такую несущественную, даже интимную деталь, и Холмс, провожая женщину до дверей, поспешил восстановить ее душевное равновесие.

– Миссис Графтон, – торжественно произнес он, – из вас получился бы замечательный сыщик. Вы на редкость наблюдательны. Между прочим, если нам с доктором Уотсоном придется заглянуть в поместье, вы сделаете вид, что с нами не знакомы, договорились? Уверен, что вам, с вашими несомненными дарованиями, этот маленький обман удастся без труда.

Вскоре мы тоже покинули дом священника. Преподобный Джордж Пэйджет отвез нас обратно в Чичестер к поезду, отправлявшемуся в сторону вокзала Виктория в два пятьдесят семь.

В поездке у меня наконец появилась возможность задать Холмсу несколько вопросов относительно нашего расследования.

– Кое-что не дает мне покоя, Холмс… – начал я.

– Что именно, дружище?

– Рекомендации Адамса. Как могло получиться, что два столь уважаемых человека – достопочтенная леди и армейский бригадир – охотно поручились за него? Ведь Мэйтленд сразу заподозрил неладное. Неужто у них не возникло никаких сомнений?

– Ах, рекомендации легко подделать! – беспечно ответил Холмс. – Адамс или его сообщник достали именные бланки.

– Но как? – вставил я.

– Просто-напросто купили его у прислуги, работавшей в этих домах, – пояснил Холмс, слегка раздраженный моей недогадливостью. – Надо было всего лишь уговорить кого-то из слуг, например горничную или лакея, похитить лист почтовой бумаги с именем владельца за некую плату, скажем в полкроны. Затем бумагу отдали «мазиле», и перед тем, как вы спросите, кто это такой, Уотсон, я сам все объясню. «Мазила» – это образованный человек (возможно, клерк или даже юрист), оказавшийся на мели и зарабатывающий на жизнь подделкой разных документов. Профессиональные попрошайки заказывают им жалостливые письма и подложные поручительства. «Мазилу» можно найти в любом кабаке или в меблированных комнатах. Стоимость таких писем, полагаю, составляет от шести пенсов до пяти шиллингов, в зависимости от размеров и сложности фальшивки. На случай, если новый наниматель вздумает списаться с «автором» рекомендации, тому слуге, что продал именной бланк, снова платят, чтобы он перехватил письмо, а «мазила» пишет от имени поручителя поддельный ответ.

Но это все частности. Что действительно важно, так это то, что Адамсу доподлинно известно, как проворачиваются подобные делишки, а значит, он не впервые прибегает к обману. Вот почему мне понадобилось описание внешности Адамса – не сомневаюсь, что во вторую очередь вы собирались спросить именно об этом, – с улыбкой заключил Холмс.

Я и впрямь намеревался задать ему этот вопрос, а потому был поражен невероятной способностью Холмса читать мои мысли.

– Думаете, вам удастся привлечь его к ответу? – поинтересовался я.

– Я искренне надеюсь на это, дружище. Скорее всего, Адамс – не настоящее его имя, но я уверен, что он, словно улитка, оставляет за собой липкий след, который поможет нам узнать о его прошлом. С этого я и начну после возвращения в Лондон.

По прибытии на Бейкер-стрит он тотчас взялся за дело и, задержавшись на несколько минут, чтобы выпить кофе с бутербродом, опять куда-то умчался – вероятно, отправился на поиски сведений о прошлом Адамса.

Я давно привык к подобной порывистости и нисколько не обиделся на Холмса за то, что он не пригласил меня присоединиться к нему. Тем не менее, когда он ушел и суматоха, вызванная его метаниями, улеглась, наша гостиная показалась мне такой пустой и тихой, что я тоже решил выйти, чтобы развеяться. Наняв кэб, я поехал в свой клуб, где мне тотчас повстречался Сэрстон[35]; он тоже был один и подыскивал себе компанию. До вечера мы с ним коротали время за бильярдом.

Было уже очень поздно, когда наконец вернулся Холмс. Вид у него был усталый, но ликующий, это свидетельствовало о том, что его поиски оказались не напрасны.

– Вот он у нас где! – торжествующе воскликнул он, потрясая крепко сжатым кулаком, и добавил: – Завтра мы его сцапаем!

На следующее утро мы опять отправились на вокзал Виктория, чтобы уехать тем же поездом, что и вчера, но на этот раз мы были не одни. Когда мы шли по перрону к вагону первого класса, к нам, волнуясь, приблизилась какая-то дама средних лет, одетая в черное, с опущенной на лицо вуалью.

Холмс, очевидно, уже встречался с нею: он тут же представил ее мне, причем весьма необычным манером.

– Уотсон, дружище, позвольте представить вам мисс Эдит Крессуэлл, которая нынче выступит в роли Тизифоны – одной из Эвменид[36], которая, если вы помните греческую мифологию, мстит тем, кто нарушил закон. Мисс Крессуэлл милостиво согласилась выступить сегодня в том же качестве. Когда мы сядем в поезд, я объясню, как мы познакомились, а потом она повторит для вас то, что знает об этом мерзавце Адамсе.

Как только мы сели в вагон и поезд тронулся, Холмс начал рассказ.

– Итак, Уотсон, я сразу заподозрил, что в намерения Адамса входило втереться в доверие к сэру Реджинальду, стать для него незаменимым помощником и в конечном итоге быть упомянутым в завещании хозяина. Кроме того, Адамс, очевидно, решил, что, если подвернется такая возможность, он рассорит сэра Реджинальда с единственным оставшимся в живых родственником – внучатым племянником, с тем чтобы сделаться единоличным наследником поместья, и с помощью анонимных писем это ему уже удалось.

Как я уже говорил вам вчера, дорогой друг, мне представлялось в высшей степени вероятным, что Адамс не первый раз использовал подобные методы для обогащения. Размышляя об этом, я вдруг вспомнил, что мой…

Тут он резко смолк, и на лице его отразилось непривычное замешательство, какого я за своим старым другом никогда прежде не замечал. Холмс отличался таким самообладанием, что я порой спрашивал себя, ведомы ли ему обычные человеческие чувства. Впрочем, он быстро оправился и со своей обычной невозмутимостью продолжил повествование:

– …Мой осведомитель рассказывал мне о похожем случае, который произошел с одним из его сослуживцев десять лет назад. У этого сослуживца была богатая бабушка, страдавшая ревматизмом. Она наняла в секретари очаровательного молодого человека по имени Эдвин Фэрроу, имевшего отличные рекомендации. А вскоре эта пожилая леди (звали ее миссис Найт) уже не могла без него обойтись. Он играл с нею в пике[37], возил ее в инвалидном кресле на прогулки, вечерами читал ей вслух. Но компаньонка миссис Найт, заботившаяся о более интимных потребностях престарелой дамы, постепенно начала подозревать Фэрроу в корыстных намерениях. Из дома стали пропадать деньги и драгоценности, а главное, миссис Найт соображала все хуже, словно находилась под действием какого-то зелья, хотя доктор ничего ей не прописывал.

Компаньонка лишь укрепилась в своих подозрениях, когда обнаружила в мусорной куче маленький стеклянный пузырек с несколькими оставшимися на дне каплями. Она отнесла его местному аптекарю, который сделал анализ жидкости и выяснил, что в ней содержался морфий.

Здесь Холмс снова замолчал и повернулся к мисс Крессуэлл, которая, подняв вуаль, молча внимала рассказу моего друга. Ее простое, но приятное лицо было совершенно спокойно, лишь руки в черных перчатках, лежавшие на коленях и судорожно сцепленные в замок, выдавали внутреннее напряжение.

– Впрочем, это ваша история, мисс Крессуэлл, – заметил Холмс. – Быть может, вы сами поведете рассказ, если это не причинит вам чрезмерных страданий?

– Благодарю вас, мистер Холмс, – серьезно ответила мисс Крессуэлл. – В общем-то вы уже почти все рассказали. Получив ответ аптекаря, я сразу телеграфировала внуку своей хозяйки, который не откладывая приехал к нам, прихватив с собой адвоката. Я отослала Фэрроу с каким-то поручением в деревню, и как только он ушел, внук миссис Найт и его адвокат обыскали спальню Фэрроу и там, в его шкафу, обнаружили пропавшие деньги и драгоценности. Кроме того, они нашли какие-то пилюли и порошки, которыми он, без сомнения, собирался напичкать миссис Найт. Я убеждена, что он замыслил убить ее после того, как она под влиянием морфия, который он ей давал, изменила бы завещание в его пользу. Эта догадка подтверждалась тем, что среди его вещей был также найден черновой набросок нового завещания, по которому она, в благодарность за «преданность и верность», оставляла своему секретарю пять тысяч фунтов.

На последних словах мисс Крессуэлл чуть было не разрыдалась, но с похвальным мужеством взяла себя в руки и продолжала:

– Тем временем Фэрроу исчез. Думаю, вернувшись домой и увидев у входа экипаж, в котором приехали внук хозяйки и адвокат, он что-то почуял. Возможно, его встревожило мое поведение, ибо, когда я отсылала его с поручением, мне стоило больших трудов скрыть свое отвращение.

Послали за полицией. В его комнате вновь был произведен обыск. Кроме того, стали опрашивать людей в округе, надеясь установить его местонахождение; выяснилось, что на железнодорожной станции видели человека, похожего на Фэрроу: он купил билет до Лондона. Насколько мне известно, его так и не нашли.

Голос ее задрожал, и она замолчала. Холмс, видя ее страдания, опять стал рассказывать сам.

– Когда я расспросил своего осведомителя, – продолжал он, уже не запинаясь на последнем слове, – то оказалось, что, к великому счастью, внук миссис Найт до сих пор состоит в переписке с мисс Крессуэлл, поэтому я смог ее навестить. Я объяснил ей суть дела, и она любезно согласилась принять в нем участие, поскольку, когда мы сравнили описания Фэрроу и Адамса, все приметы, включая необычные мочки ушей, совпали и стало понятно, что это один и тот же человек.

Побывав у инспектора Лестрейда в Скотленд-Ярде, я установил, что полицейские, несмотря на упущенное время, все еще не теряют надежды арестовать Фэрроу – Адамса. Его подозревают не только в том, что он обманул или пытался обмануть еще трех престарелых богачей, но также в убийстве прикованной к постели вдовы, которая отписала ему по завещанию огромную сумму в двадцать тысяч фунтов.

Кстати, Лестрейд телеграммой предупредил суссекскую полицию, так что на станции нас встретят инспектор Булстоун, сержант Кокс и два констебля. Полиция арестует Адамса, как только он будет опознан мисс Крессуэлл, которая, должен сказать, – и Холмс улыбнулся нашей спутнице одной из самых очаровательных своих улыбок, – проявила в этом неприятном деле беспримерное мужество.

Кроме того, я телеграфировал мистеру Мэйтленду, внучатому племяннику сэра Реджинальда, который первым предупредил нас об Адамсе. Когда мы приедем в поместье, он уже будет там. Я решил, что, поскольку его двоюродному деду грозила опасность, он должен присутствовать при развязке, а после того, как Адамс покинет дом, ему придется позаботиться о родственнике.

Как Лестрейд и обещал, на станции в Чичестере нас уже ждали четверо полицейских: инспектор Булстоун, голубоглазый белокурый гигант с легким местным выговором, сержант Кокс, по контрасту с коллегой низенький и темноволосый, и два молодых, пышущих здоровьем констебля, которые, как только мы сошли с лондонского поезда, с любопытством уставились на нас, будто на иностранцев.

Булстоун уже успел реквизировать для наших нужд два транспортных средства: станционный кэб и старую извозчичью пролетку, поэтому мы не мешкая выехали в Холбрук. Булстоун подсел к нам, остальные полицейские разместились во втором экипаже.

Стоял чудесный летний день. На голубом небе не было ни облачка, ласковый ветерок доносил до нас деревенские запахи нагретой солнцем травы и полевых цветов. После душного, пропыленного Лондона было так сладко дышать этими восхитительными ароматами. Я заметил, что даже Холмс не остался равнодушен к окружавшей его прелести: он прикрыл глаза и чуть откинулся назад, почти в этой позе он обычно слушал оперы Вагнера[38].

Я опять подивился тому, чт́о он говорил о радостях сельской жизни, когда мы ехали этой дорогой в прошлый раз, но отмахнулся от этого странного воспоминания. Холмс и Лондон были неразрывно связаны, я не мог вообразить его в ином окружении, кроме как среди многолюдных, суетливых улиц нашей столицы, предлагающей своим обитателям множество способов развлечься и встряхнуться.

Главный дом поместья, который прежде мы видели лишь с большого расстояния, оказался представительным особняком восемнадцатого века, оштукатуренным, выкрашенным в светло-желтый цвет и сверкающим рядами подъемных окон, каждое из которых венчал маленький каменный фронтончик. Наши экипажи остановились перед величественным колонным портиком. Холмс спрыгнул с подножки, взбежал по ступеням и позвонил в колокольчик.

Миссис Графтон, которую, очевидно, священник предупредил о нашем приезде, тотчас открыла дверь, и мы вошли в большой вестибюль, вымощенный мраморными плитами и увешанный картинами. Там, где лестница, ведущая на второй этаж, разделялась надвое, красовалась полукруглая галерея, поддерживаемая колоннами.

Едва мы вошли, как из двери, расположенной слева от нас, выглянул Эдвард Мэйтленд. Он был очень рад нашему появлению, ибо явно тревожился за исход дела.

Мы вполголоса быстро посовещались, а затем миссис Графтон, по кивку инспектора Булстоуна, постучала в дверь комнаты, из которой только что появился мистер Мэйтленд, и вошла внутрь.

Мы услышали голоса; один звучал чуть громче остальных, он как будто возражал кому-то, но по прошествии нескольких тревожных мгновений дверь снова отворилась и на пороге возник мужчина. Судя по всему, это был Адамс.

Я помнил, что ему должно было быть около сорока пяти лет, однако выглядел он намного моложе благодаря присущим ему бойкости и живости, особенно сказывавшимся в движениях и улыбке; подозреваю, он нарочно стремился придать себе жизнерадостный вид. Несмотря на показную бодрость, он сразу встревожился и, не подходя ближе, принялся буравить нас пристальным взглядом, пытаясь угадать, зачем мы явились. Сначала он уставился на четырех полицейских и сразу напрягся, судя по всему заметив их выправку, несмотря на то что они были в штатском. Дольше всего он рассматривал Холмса, словно этот долговязый незнакомец с худым лицом и проницательными стальными глазами беспокоил его куда сильнее, чем прочие. Фигура мисс Крессуэлл, снова опустившей вуаль на лицо, кажется, не привлекла его внимания, поскольку женщина стояла позади всех.

Адамс узнал бывшую компаньонку миссис Найт, только когда Холмс назвал ее имя и она выступила вперед. Это произвело на него ошеломляющее впечатление. Он побледнел как мел, отшатнулся, глаза его дико завращались, как у лошади, готовой вот-вот понести: ему в голову явно пришла мысль о бегстве. Но дорогу к выходу ему преградили два широкоплечих констебля, а позади, перед коридором, ведущим в комнаты, тотчас встали инспектор Булстоун и сержант, отрезав Адамсу путь к отступлению. Словом, он был окружен со всех сторон, словно лиса.

И тогда, как настоящая лиса, Адамс начал хитрить. Быстро взяв себя в руки, он высокомерно поинтересовался:

– По какому праву вы вторглись сюда? Если вы сейчас же не покинете дом, я уведомлю сэра Реджинальда и он прикажет вышвырнуть вас вон!

Я заметил, что Холмс усмехнулся, будто наглость Адамса его забавляла. Впрочем, на инспектора Булстоуна она не произвела ни малейшего впечатления.

Кинув на Адамса суровый взгляд, он обратился к мисс Крессуэлл:

– Вы узнаете этого человека, сударыня?

– Да, узнаю, – холодным, четким голосом промолвила она. – Это Эдвин Фэрроу, который украл у моей хозяйки, миссис Найт, драгоценности и намеренно пичкал ее морфием, судя по всему собираясь заставить ее изменить завещание в свою пользу.

Булстоун прочистил глотку и, сделав несколько шагов вперед, официальным тоном произнес:

– Эдвин Фэрроу, вы арестованы за причинение вреда здоровью миссис Найт и кражу принадлежащих ей ценных вещей.

Развязка этой драмы последовала быстро, будто была заранее отрепетирована. После того как сержант Кокс защелкнул на запястьях Адамса наручники, два констебля подхватили его под руки и вывели из дома, чтобы отвезти в полицейский участок в Чичестере. Там он дождался прибытия инспектора Булстоуна и его коллег, которые переправили его в Лондон. Позднее Адамс и его сообщник, некий Артур Кроссмен, предстали перед судом по обвинению в убийстве миссис Годфри Хэмилтон, пожилой вдовы, прикованной к постели, и приговорены к повешению.

Мы с Холмсом и мисс Крессуэлл вскоре тоже распрощались с мистером Мэйтлендом, который собирался остаться в поместье до тех пор, пока Адамсу не подыщут подходящую замену. Престарелый джентльмен наконец попал в надежные руки своего внучатого племянника и миссис Графтон.

Однако в деле Холбрук-холла все-таки оставались две небольшие загадки, которые по-прежнему мучили меня. Одну из них Холмс сумел прояснить в тот же день, по возвращении на Бейкер-стрит.

– Скажите, Холмс, – спросил я, – почему первая же анонимка, представленная Мэйтлендом, полностью убедила вас в том, что это дело рук Адамса?

Холмсу пришлось опустить «Ивнинг стандард», которой он только что заслонился от меня.

– Вот это, дружище, – лаконично ответил он, указав на газету.

– «Ивнинг стандард»? Не понимаю, как…

– Нет, не сама газета! – нетерпеливо воскликнул он. – Газетный шрифт! Я хорошо разбираюсь в шрифтах, которые используются ежедневной прессой[39]. Взглянув на анонимку, я сразу понял, что Мэйтленд не мог послать этого письма, а значит, преступником является Адамс. Если помните, текст послания был составлен из отдельных слов и букв, вырезанных из некой газеты, в которой я немедленно распознал «Дейли газетт»[40] – популярное издание, делающее упор на сенсациях и скандалах. Выбор Мэйтленда, который, скорее всего, читает «Таймс» или «Морнинг пост», вряд ли пал бы на эту дешевую газетенку. Вот почему я был уверен, что анонимку состряпал именно Адамс, куда больше похожий на любителя подобных изданий.

С этими словами он вновь раскрыл газету, давая мне понять, что разговор окончен.

Вторая загадка, связанная с этим делом, долго тревожила мое воображение, но постепенно стерлась из моей памяти, пока о ней случайно не напомнил мне сам Холмс.

Однажды вечером мы лениво беседовали, перескакивая с предмета на предмет и рассуждая то о проектах военных кораблей, то о перелетных птицах. Наконец разговор зашел о том, насколько характер и склонности человека определяются врожденными качествами и как много зависит от воспитания.

Я доказывал, что необычайная наблюдательность Холмса и его способность к дедукции, вероятно, являются результатом систематических тренировок.

К моему изумлению, Холмс неожиданно завел речь о своей юности и о предках, хотя прежде за все годы, что мы были знакомы[41], ни разу не упоминал об этом. В частности, он выдвинул предположение, что артистические способности достались ему от его бабушки, которая приходилась сестрой французскому художнику Верне[42].

На мой вопрос, откуда он знает, что свойства эти наследственные, а не благоприобретенные, Холмс сделал еще более поразительное заявление, которое я полностью привожу здесь.

– Потому что мой брат Майкрофт наделен ими в еще большей степени, чем я. – И стал рассказывать мне про своего брата, о котором прежде никогда не упоминал, утверждая, что тот еще более наблюдателен, однако при этом начисто лишен энергии и честолюбия. Позднее, расследуя похищение чертежей Брюса – Партингтона[43], Холмс добавил к портрету брата еще кое-какие штрихи. Выяснилось, что, занимая довольно незначительный пост финансового контролера, Майкрофт благодаря своей изумительной способности запоминать и сопоставлять огромное количество разнообразных фактов сумел сделаться для правительства незаменимым человеком. В сущности, он и был само британское правительство!

Будучи допущен в комнату для посторонних посетителей клуба «Диоген», я был поражен тем, насколько братья несхожи между собой. Мой друг обладал аскетической наружностью, у него было худое лицо и орлиный нос индейца. Его брат, напротив, был дороден, даже грузен, круглолиц, его широкие крупные руки напоминали моржовые ласты. Однако при ближайшем рассмотрении я уловил между ними некое сходство, заключавшееся главным образом в тонком, проницательном выражении лиц, свидетельствовавшем о том, что оба брата отличались мощным интеллектом.

Вскоре после того, как мы вошли, к вящему моему удовольствию, разрешилась наконец и вторая загадка Холбрук-холла. Во время нашего разговора Майкрофт Холмс невзначай коснулся этого дела, упомянув, что Холмс советовался с ним всего неделю назад.

– Адамс, конечно? – спросил Майкрофт Холмс, и мой друг ответил:

– Да, Адамс.

И тут я все понял. Мне вспомнилось, как странно замялся Холмс на слове «мой», перед тем как выговорил слово «осведомитель». Вероятно, он собирался произнести «мой брат».

Меня чрезвычайно обрадовало, что мне самостоятельно удалось прийти к этому небольшому дедуктивному умозаключению. Довольный, я откинулся на спинку сиденья и стал наслаждаться шутливой пикировкой братьев, которые, подойдя к окну и увидав двух прохожих, принялись наперебой рассказывать о них, проявляя при этом чудеса наблюдательности[44].

На один миг мне почудилось, что и у меня есть что-то общее с этими выдающимися личностями, которые своей наблюдательностью и дедуктивными способностями превосходили самых искушенных экспертов страны, если не мира.

Поэтому я был немало опечален, когда Холмс запретил мне обнародовать эту историю, поскольку сэр Реджинальд Мэйтленд еще жив и его репутация может пострадать, если правда выплывет наружу. Однако, будь у меня выбор, я с радостью поделился бы с читателями своим маленьким успехом на дедуктивном поприще, который доставил мне такую радость.

Дело о пропавшем кардинале

В одном из опубликованных рассказов[45] я как-то заметил, что 1895 год оказался особенно памятен для моего старого друга Шерлока Холмса. Он приобретал все большую известность и был буквально завален интересными делами, в числе которых были случай со знаменитым дрессировщиком канареек Уилсоном[46] и трагедия в Вудменс-Ли, отчет о которой я опубликовал под заглавием «Черный Питер»[47].

Возможно, самым необычным среди этих дел явилось расследование внезапной смерти кардинала Т́оски, предпринятое Холмсом по спешно изъявленному желанию его святейшества папы[48].

Помнится, случилось это в марте. К нам в квартиру на Бейкер-стрит заглянул нежданный посетитель – отец О’Ши, священник римской католической церкви. Это был пухлый, упитанный розовощекий человечек, судя по лучистым морщинкам вокруг глаз, – натура жизнерадостная и добродушная, хотя в тот день выражение его лица, подозреваю, было куда серьезней, чем обычно.

Священник пришел в сопровождении пожилой респектабельной дамы в черном, которую он представил как миссис Уиффен. Дама тискала в руке носовой платочек, будто лишь недавно утирала глаза и собиралась делать это вновь.

Первым заговорил отец О’Ши. Извинившись за внезапное вторжение, он зачастил своим ирландским говорком:

– Однако дело настолько важное, мистер Холмс, что я счел возможным пренебречь условностями и явиться к вам без приглашения.

– Что это за дело? – спросил Холмс, указывая посетителям на кресла.

– Оно касается вчерашнего исчезновения ватиканского кардинала Тоски, – ответил священник, а миссис Уиффен приложила платочек к губам и начала тихо всхлипывать.

– Ну-ну, моя милая, не надо плакать, прошу вас, – ласково укорил ее отец О’Ши. – Я уже говорил, вы не виноваты в исчезновении кардинала. Как же вы расскажете мистеру Холмсу о случившемся, если будете точить слезы, словно ива под апрельским дождиком?

Не знаю, подействовала ли на даму эта причудливая метафора или что другое, но, услыхав его слова, она слабо улыбнулась и, к облегчению всех присутствующих (в том числе, подозреваю, и своему собственному), убрала платок от лица.

– Очень хорошо, – живо продолжал отец О’Ши, – а теперь позвольте мне изложить мистеру Холмсу имеющиеся факты. Факты эти, сэр, таковы.

Кардинал Тоска прибыл в Лондон из Рима три дня назад по личному делу, не связанному с делами церковными. По этой причине он поселился не в одной из официальных резиденций, предназначенных для прелатов, а в «Приюте святого Христофора» – маленькой частной гостинице в Кенсингтоне, где останавливаются духовные лица. Миссис Уиффен – владелица «Святого Христофора». Мой храм – церковь Святого Алоизия – находится неподалеку от гостиницы, персонал которой, а также миссис Уиффен и ее постояльцы – мои прихожане.

Вчера кардинал Тоска не вернулся в гостиницу, и миссис Уиффен тотчас поспешила ко мне, чтобы сообщить о его исчезновении; я же, осознав серьезность положения, отправился прямиком в Скотленд-Ярд, ибо счел, что следует привлечь к этому делу не местных констеблей, а отборные силы полиции. Но полицейский инспектор порекомендовал мне обратиться к вам, мистер Холмс, – лучшему частному сыщику-консультанту в стране, к тому же умеющему держать язык за зубами.

– Как звали этого инспектора? – спросил Холмс.

– Его фамилия Макдональд; судя по акценту, он шотландец, к тому же пресвитерианин, что неудивительно. Впрочем, это не страшно.

Я заметил, что великодушное замечание отца О’Ши вызвало у Холмса легкую улыбку, которую он тут же подавил.

– Разумеется, – продолжал маленький священник, – прежде чем прийти сюда, мне пришлось испросить разрешения у его святейшества папы, чтобы этим делом занимались вы (в случае, если вы согласитесь). С этой целью вчера я телеграфировал его святейшеству, а сегодня утром получил его благословение. Теперь остается лишь узнать ваш ответ, мистер Холмс. Итак, сэр, возьметесь вы за расследование?

– Возьмусь, отец О’Ши, – ответил Холмс. – А теперь, миссис Уиффен, – обратился он к хозяйке гостиницы, которая, пока отец О’Ши распинался, ни разу не раскрыла рта, – не угодно ли вам поведать мне об обстоятельствах исчезновения кардинала Тоски? Значит, он не появлялся у вас со вчерашнего дня?

– Именно так, мистер Холмс, – дрожащим голосом проговорила дама, по-прежнему нервно теребя в руках свой платочек. – Он ушел из «Приюта святого Христофора» вчера утром, вскоре после завтрака, сказав, что вернется к полднику, ровно в двенадцать. Но больше он так и не появился, сэр! Он никогда не опаздывал к трапезе, поэтому, когда пробило три, я поняла: с ним что-то случилось. И сразу побежала в церковь, к отцу О’Ши.

Казалось, она была готова опять разрыдаться. Чтобы остановить новые потоки слез, Холмс не позволил ей задержаться на тягостных подробностях и быстро спросил:

– Во что он был одет перед уходом?

– На нем был обычный костюм, сэр. Черный сюртук и брюки, крахмальная сорочка, шелковый цилиндр и черный галстук.

– Не сутана?

– О нет, сэр. Когда кардинал посещает Лондон частным образом, по своим благотворительным делам, он никогда не носит сутану.

– По благотворительным делам? Каким именно, миссис Уиффен?

– Точно не знаю, сэр. Он никогда мне не рассказывал. Знаю только, что раз в год он на неделю приезжает в Лондон, останавливается в «Святом Христофоре» и навещает тех людей, которым помогает; думаю, это бедняки, вполне заслуживающие помощи, мистер Холмс.

– Да, разумеется, – пробормотал Холмс и взглянул на отца О’Ши, который лишь пожал плечами и развел руками, давая понять, что ничего не знает о тех делах, которыми кардинал занимался по долгу службы.

Холмс снова обратился к миссис Уиффен:

– Давно ли кардинал Тоска ведет филантропическую деятельность?

– Простите, сэр? – неуверенно проговорила она, совершенно растерявшись оттого, что внезапно оказалась в центре всеобщего внимания.

Холмс с изумительным терпением перефразировал вопрос:

– Когда кардинал Тоска впервые приезжал в Лондон по своим благотворительным делам?

– О, давным-давно, сэр, он был тогда совсем молод.

– А точнее?

Миссис Уиффен на минутку задумалась, подсчитывая, сколько прошло лет с той поры.

– Это было двадцать девять лет назад, в тысяча восемьсот шестьдесят шестом году. Я помню его первый приезд, потому что только начала работать в «Святом Христофоре» помощницей тогдашней владелицы. Он тогда как раз…

Она неожиданно осеклась, опустила голову и стала пристально разглядывать свой платочек, который по-прежнему беспрерывно теребила в руках.

– Как раз что, миссис Уиффен? – настойчиво спросил Холмс.

Окончательно смешавшись, женщина ляпнула первое, что пришло ей на ум:

– Как раз начал учить английский, мистер Холмс. Кажется, Ватикан специально послал его в Лондон, чтобы он выучил язык.

Тут в разговор вмешался отец О’Ши, который при этих словах неодобрительно нахмурился:

– Можно спросить, где вы об этом узнали? Такие вещи обычно держат в секрете.

Миссис Уиффен была близка к тому, чтобы опять разрыдаться.

– Миссис Поттер, хозяйка гостиницы, говорила мне об этом, святой отец, – виновато пробормотала она. – Не знаю, откуда она это взяла.

– Ах, миссис Поттер! Тогда все понятно, – воскликнул отец О’Ши, не скрывая возмущения. – Верно, подслушивала у замочной скважины! До чего ж была охотница до чужих дел, прямо хлебом не корми – дай послушать, что творится за закрытой дверью! Я иногда спрашивал себя: не притаилась ли она позади моей исповедальни, чтобы подслушивать признания несчастных грешников.

Миссис Уиффен ничего не ответила, только еще ниже опустила голову и снова принялась изучать свой платочек. Первым нарушил молчание Холмс. Сделав вид, что хочет переменить тему, он спросил:

– Миссис Уиффен, не могли бы вы подробно описать кардинала Тоску?

Миссис Уиффен немного приободрилась, когда скользкий вопрос о том, каким образом ей удалось узнать о конфиденциальном поручении, данном кардиналу Тоске в Ватикане, был оставлен и речь зашла о внешности ее постояльца.

– Что ж, сэр, – начала женщина, – он среднего роста, а фигурой напоминает этого вот джентльмена, – и она указала глазами на меня.

– То есть хорошо сложен и широк в плечах, вы хотите сказать? – спросил Холмс, и в глазах его зажглись лукавые огоньки – как всегда, когда кто-нибудь обращал на меня внимание. – Но в отличие от доктора Уотсона он, по-видимому, не носил усов?[49]

– О нет, сэр, – воскликнула миссис Уиффен так, словно была шокирована подобным предположением. – Кардинал был гладко выбрит.

– Какого цвета у него волосы и глаза? – продолжал Холмс.

– Волосы седые, вернее сказать, серебристые – очень благородного оттенка, как мне всегда казалось. Глаза? Знаете, у меня никогда не было случая рассмотреть их вблизи, – призналась миссис Уиффен с нервным смешком, будто считала дерзостью приближаться к столь высокопоставленному духовному лицу.

Отец О’Ши, явно не разделявший ее щепетильности и очень страдавший оттого, что не принимает участия в разговоре, обрадовался случаю продемонстрировать свою осведомленность:

– Темно-карие, – решительно вмешался он.

– Возраст? – спросил Холмс.

Перехватив инициативу, отец О’Ши не собирался сдавать позиции.

– На вид ему около пятидесяти пяти, мистер Холмс. Я горжусь тем, что могу угадать возраст любого человека, будь то мужчина, женщина или ребенок, с точностью до пяти лет. Но он отлично сохранился. А какие красивые у него руки! – неожиданно добавил он. – Это руки настоящего джентльмена. И может, я слегка преувеличиваю, но у него поистине царственная осанка!

– Благодарю вас обоих за превосходное описание, – серьезно проговорил Холмс, не забыв отдать должное и миссис Уиффен, отчего почтенная женщина зарделась как маков цвет.

– А теперь перейдем к филантропической деятельности кардинала Тоски, – начал было Холмс, но отец О’Ши тотчас перебил его, предостерегающе подняв палец.

– Я ничего об этом не знаю, – отрезал он и, чтобы Холмс не вздумал спрашивать о том же даму, торопливо добавил: – И миссис Уиффен тоже. Насколько я понимаю, кардинал услыхал об этих бедных людях много лет назад, во время визита в Лондон, и с тех пор помогает им из собственных средств. Он очень щедр, но при этом скромен и никому не рассказывает о своей благотворительности, за исключением своего духовника в Ватикане. Кстати о Ватикане. Вы все так же уверены, что беретесь за это дело, мистер Холмс?

– Да, уверен.

– Тогда я не откладывая пошлю туда еще одну телеграмму, чтобы уведомить его святейшество о вашем решении. У вас больше нет вопросов?

Отец О’Ши вдруг засобирался, торопливо пожал нам руки и ретировался, уведя с собой миссис Уиффен.

– Занятное дельце! – заметил Холмс, когда дверь за посетителями закрылась. – Пропавший кардинал и приходский священник, который, судя по всему, знает куда больше, чем хочет или, возможно, смеет показать.

– Вы тоже это почувствовали, Холмс? – спросил я. – Но в чем тут загвоздка, как вы считаете?

Холмс пожал плечами.

– Возможно, этого мы никогда не узнаем. Однако теперь есть дела поважнее, чем старые тайны. Необходимо установить нынешнее местонахождение кардинала Тоски. А для этого нам придется навестить Макдональда и его коллег.

На деле вопрос разрешился гораздо быстрее, чем мы ожидали; разгадку принес нам не сам инспектор Макдональд, а его посланец – краснолицый констебль в штатском, который примчался на Бейкер-стрит в наемной пролетке, задыхаясь, ввалился в нашу гостиную и объявил, что инспектор Макдональд велит нам срочно ехать к нему.

Согласно адресу, который констебль дал извозчику, ожидавшему нас на улице, нам предстояло ехать в Патерностер-Ярд, что в Спиталфилдз.

– Очевидно, тело уже нашли, – заметил Холмс, как только мы забрались в пролетку и понеслись по лондонским улицам.

Констебль был ошеломлен.

– Вы уже знаете о погибшем, сэр?

– Я знаю о пропавшем, – ответил Холмс. – Исходя из того, что инспектору Макдональду срочно понадобилось наше присутствие, я заключил, что этот человек, скорее всего, мертв; возможно даже, убит. Но Спиталфилдз! Никогда не подумал бы, что его тело найдут в таком месте.

Я понял, чему так изумлялся Холмс, когда наша пролетка оказалась в бедном квартале, располагавшемся к востоку от вокзала Ливерпуль-стрит, и кучер высадил нас у входа в Патерностер-Ярд – большой, мощенный булыжником двор, с трех сторон окруженный высокими закопченными кирпичными стенами заброшенной фабрики и отделенный от нее высокими, выкрашенными черной краской воротами, увенчанными железными зубцами.

В углу двора, утопавшего в грязи и заваленного зловонными отбросами, виднелось нечто напоминавшее кучу старого тряпья, едва прикрытого какими-то мешками. Рядом стояли инспектор Макдональд и два полицейских в форме. Над трупом склонился самоуверенный пухлый человечек в цивильном платье, рядом с ним стоял кожаный медицинский саквояж. Вероятно, то был полицейский врач, который должен был констатировать смерть, прежде чем тело увезут на вскрытие.

Когда мы вошли во двор, от этой группы отделился и направился к нам высокий рыжеволосый человек – инспектор Макдональд.

– Наш пропавший кардинал? – вполголоса спросил Холмс.

Макдональд криво усмехнулся:

– Боюсь, что так, мистер Холмс. Он соответствует описанию, данному отцом О’Ши и миссис Уиффен. А кроме того, у него в кармане я нашел вот это.

Он протянул нам ладонь, на которой лежали золотое распятие на толстой цепи и золотое кольцо с темно-красным камнем.

– Не у каждого в кармане сыщутся такие вещички, – продолжал инспектор. – Но какого дьявола занесло сюда добропорядочного христианина, тем более кардинала!

– Да уж! – мрачно согласился Холмс. – Когда его обнаружили?

– Около двух часов назад. Нашедший его человек выгуливал рядом собаку. Она погналась за крысой и забежала во двор. Хозяин пошел за нею и увидел, что она возбужденно обнюхивает кучу ветхого тряпья. Подойдя ближе, он понял, что это вовсе не ветошь, а труп. Он сообщил об этом местному констеблю, тот, в свою очередь, уведомил инспектора; наконец эти сведения дошли до Скотленд-Ярда и меня.

– А какова причина смерти? – спросил Холмс, когда инспектор Макдональд закончил свой рассказ. – Она установлена?

Последний вопрос он задал уже в полный голос. Услышав это, к нам подошел полицейский врач, чтобы представиться и обменяться рукопожатиями.

– Мистер Холмс! – воскликнул он, расплываясь в улыбке. – Я много слышал о вас и ваших удивительных способностях, сэр. Счастлив с вами познакомиться!

– Так что там с трупом? – спросил Холмс, пресекая эти разглагольствования.

– А, corpus delicti![50] – ответил врач, щегольнув латинской фразой, точно шелковым шейным платком. – Видимые повреждения отсутствуют, так что причина смерти не ясна, но вскрытие поможет ее установить. Разумеется, он мог умереть своей смертью, например от сердечного приступа. Теперь о времени смерти, – самодовольно продолжал он, вытаскивая из кармана золотые часы и бросая взгляд на стрелки. – Сейчас двадцать минут четвертого. По самой приблизительной оценке, он скончался около двадцати восьми часов назад.

– Следовательно, смерть наступила вчера, примерно в одиннадцать часов утра, – подхватил Холмс.

– Именно так, сэр!

Маленький доктор, несомненно, был поражен тем, как быстро мой друг произвел подсчет[51].

– Благодарю. Вы нам очень помогли, – сдержанно проговорил Холмс и пожал врачу руку, давая понять, что в его услугах больше не нуждаются, ибо тому явно хотелось остаться и присутствовать при повторном осмотре трупа, предпринятом Холмсом и Макдональдом. Тело кардинала Тоски лежало на спине, ноги были вытянуты, руки скрещены на груди, будто кто-то намеренно взял на себя труд придать им такое положение.

Как только полицейский врач понял намек и удалился, Холмс с горящими глазами, словно терьер, завидевший кроличью нору, присел перед мертвым телом на корточки, стараясь не прикасаться к следам, видневшимся в грязи рядом с трупом. Там было много отпечатков подошв, а кроме того, две отчетливые параллельные бороздки, шириной три четверти дюйма каждая, идущие на расстоянии двух футов одна от другой. Сначала он ни к чему не притронулся, лишь быстрым цепким взглядом осмотрел лицо и одежду покойного, давая беглые комментарии – скорее для себя самого, чем для нас.

– Безусловно, это и есть исчезнувший кардинал, – говорил он. – Одежда и лицо в точности подходят под полученное нами описание. – Взяв полную белую кисть руки мертвеца, Холмс перевернул ее в своей ладони. – Отец О’Ши был совершенно прав: у него прекрасные руки. Это ухоженные руки человека, непривычного к физическому труду. А вот след на пальце, где он носил кольцо, – знак духовного сана. Следов, которые свидетельствовали бы о том, что на него напали и он защищался, ни на руках, ни на лице нет. Быть может, доктор прав и он умер своей смертью. Теперь одежда. Крови не видно, ткань нигде не порвана. Ага! Что это? – внезапно воскликнул Холмс. В этот момент он, перевернув тело на правый бок, проводил ладонью по сюртуку, в который был одет покойный. Судя по всему, его рука нащупала во внутреннем кармане какой-то предмет. Это был кожаный бумажник. Открыв его, Холмс нашел внутри несколько смятых бумажек. Когда он расправил их, оказалось, что это десять пятифунтовых банкнот.

– Любопытно! – промолвил Холмс. – Зачем кардиналу понадобилось носить при себе такие деньги? В любом случае, ясно одно: если он был убит, то не грабителем.

Передав бумажник Макдональду, Холмс вернулся к изучению одежды покойного и с помощью лупы, которую всегда носил в кармане, стал разглядывать правый рукав сюртука, к которому прилипли какие-то крупные желтые крошки, а затем приступил к осмотру нижней части тела.

– На брюках никаких следов, – продолжал он, – теперь обувь. Что у нас тут? Сколько грязи, это просто замечательно! Однако же кардинальские ботинки – настоящий кладезь важных улик.

Открыв свое портмоне, он достал оттуда несколько маленьких бумажных конвертиков, которые всегда носил при себе, а затем лезвием перочинного ножа принялся осторожно соскабливать с ботинок образцы грязи и складывать их в конвертики. Насколько я мог заметить, это были те же желтые крошки, что и на рукаве, а кроме того – какая-то серая пыль и белая пастообразная масса, забившаяся в угол между каблуком и подошвой ботинка. Запечатав конверты, Холмс положил их обратно в портмоне.

Тут Макдональд, который до сих пор молча наблюдал за тем, как Холмс собирает образцы, подошел к нему и сказал:

– Думаю, вы и без меня приметили возле трупа эти следы в виде параллельных борозд.

Холмс посмотрел на него:

– Верно, дружище Мак. Я их уже осмотрел. Судя по расстоянию между ними, это следы от колес тачки. Поскольку заканчиваются они совсем рядом с телом, рискну также предположить, что тачку использовали, чтобы перевезти сюда покойника оттуда, где он умер. Обратите внимание на следы ботинок вокруг тела, – добавил он, указывая своим длинным пальцем на утоптанную грязь. – Тут побывали двое, согласны? А здесь, – продолжал он, – тачку уже откатили назад, и следы колес стали менее четкими: труп сбросили на землю, поэтому тачка сделалась значительно легче.

Он низко опустил голову и направился ко входу во двор, следуя за отпечатками колес; мы с Макдональдом шли за ним по пятам. Там, где двор заканчивался и начиналась улица, Холмс снова остановился и указал вниз.

– Если вы внимательно посмотрите, господа, то увидите, что здесь следы колес сворачивают налево, а значит, владельцы тачки обитают в той стороне.

Разглядеть на земле слабые отпечатки колес, к тому же основательно затоптанные Макдональдом, его коллегами, полицейским врачом и человеком, который обнаружил труп, было непросто, но все еще можно; теперь, когда Холмс привлек к ним наше внимание, мы увидели, что двойной след действительно поворачивает налево и исчезает на гораздо более чистой поверхности уличного тротуара.

– Если обобщить все выявленные нами факты, – заявил Холмс, когда мы вернулись во двор, – думаю, можно с уверенностью утверждать, что это было не предумышленное убийство и не убийство с целью ограбления. В Патерностер-Ярде тело кардинала Тоски спрятали двое мужчин, профессия которых связана с перевозкой каких-то материалов. Их остатки вы, вероятно, найдете также на спинке сюртука покойного кардинала, когда перевернете тело.

– Очевидно, вы имеете в виду те вещества, которые вам удалось обнаружить на его обуви? – спросил я.

– Совершенно верно, дружище.

– И что это за вещества? – подхватил инспектор Макдональд.

Холмс загадочно улыбнулся.

– Это, мой милый инспектор, я вам скажу после того, как подвергну их химическому анализу, – уклончиво ответил он. – Как только я узнаю результаты, то, разумеется, сразу сообщу вам.

С этими словами он пожал инспектору Макдональду руку, кивком поманил меня за собой и, выйдя на улицу, остановил проезжавший мимо кэб.

По дороге на Бейкер-стрит он ни словом не обмолвился об этом деле, а приехав домой, сразу устроился в гостиной со своими химическими приборами и реактивами, чтобы проанализировать содержимое маленьких бумажных конвертиков. Опыт научил меня не задавать Холмсу вопросов, когда он поглощен расследованием, поэтому, поскучав минут двадцать у камина с «Ивнинг стандард» в руках, я сдался и ушел из дому, отправившись в свой клуб, где провел время куда приятнее, играя в бильярд со своим старинным приятелем Сэрстоном.

Когда я вернулся домой, Холмса не было, но в комнате остались явные свидетельства его недавнего присутствия: на его рабочем столе в беспорядке валялись пробирки, лакмусовая бумага и пузырьки с химическими реактивами. Однако он не оставил записки, в которой бы объяснялось, куда он ушел и когда намерен вернуться, поэтому мне пришлось добрых три четверти часа томиться в ожидании. Наконец хлопнула входная дверь, и на лестнице раздались энергичные шаги.

– Идемте, Уотсон! – крикнул Холмс. – Внизу ждет кэб!

– Но куда, Холмс? – спросил я, спешно натягивая пальто, хватая трость и недоумевая, зачем ему опять срочно понадобилось уходить, когда он только что вернулся домой.

– Скоро увидите, дружище, – через плечо ответил он, спускаясь по лестнице, по которой только что поднимался. – И никаких вопросов, Уотсон! Я все равно не отвечу. Знаю, что вы хотите спросить, но скоро вам все станет ясно.

Словно для того, чтобы не дать мне нарушить запрет, он всю дорогу до совершенно незнакомой мне Мейкпис-корт болтал на отвлеченные темы вроде готической архитектуры или филологических штудий[52], и мне оставалось только зачарованно внимать его монологу, ибо когда Холмс был в ударе, он умел поражать своими искрометными суждениями. Впрочем, порой я все равно обращался мыслями к тем запретным вопросам, которые по-прежнему роились в моей голове: что такого он обнаружил во время своих химических опытов, отчего теперь пребывал в столь приподнятом настроении? куда он только что уходил из дому? и что ожидало нас на Мейкпис-корт, куда мы сейчас направлялись?

Слушая Холмса и одновременно размышляя над этими вопросами, я иногда выглядывал в окно, пытаясь определить наше местонахождение, и наконец начал смутно узнавать улицы, по которым мы ехали. Одна из них показалась мне особенно знакомой, а когда кэб прогрохотал по какому-то темному переулку и я заметил на стене дома указатель с надписью: «Патерностер-Ярд», до меня наконец дошло, что мы вернулись в Спиталфилдз – туда, где лишь сегодня осматривали тело кардинала Тоски. Однако на этот раз мы не остановились у вышеупомянутого двора и еще с четверть мили ехали по грязным тесным улочкам, застроенным жилищами рабочих вперемежку с убогими тавернами, ломбардами, лавками старьевщиков, среди которых изредка попадались бывшие дома шелкоткачей, построенные в восемнадцатом веке – когда-то элегантные, но давно пришедшие в упадок. Вскоре наш кэб остановился у другого двора, чем-то напоминавшего Патерностер-Ярд, и мы сошли.

Это оказалась не столь обширная, но куда более опрятная территория. Здесь хранились строительные материалы: в одном углу – строевой лес под навесом, в другом кирпичи и черепица, по дальней стене лежали прикрытые брезентом кучи гравия и песка, а рядом стояла пустая тачка с поднятыми кверху ручками. На одной из ее стенок значилось: «Дж. С. Баскин и сын», а ниже заглавными буквами: «ПОДРЯДЧИК».

Те же слова были начертаны на вывеске, укрепленной над входом в одноэтажное здание по левую руку от нас. Судя по всему, оно служило конторой и одновременно складом: через распахнутые двери я увидел высокую старомодную деревянную стойку со стулом, стоявшую у окна, а в сумрачной глубине помещения, под низкими потолками, на полках хранились, очевидно, более хрупкие или скоропортящиеся товары – банки с краской и мешки с цементом, защищенные здесь от непогоды.

Наш приход не остался незамеченным: едва мы ступили во двор, из здания вышел какой-то человек и направился прямо к нам.

Это был широкоплечий седовласый мужчина с длинными висячими усами. На нем была поношенная рабочая одежда: тяжелые башмаки, жилет, потертые вельветовые штаны с испачканными коленками и фланелевая рубашка без воротничка, с закатанными рукавами, обнажавшими сильные, мускулистые руки. Он был сердит и хмур.

– Мистер Баскин? – приветливо улыбаясь, спросил Холмс.

– Чего надо? – проговорил мужчина.

– Меня зовут Шерлок Холмс, – все так же учтиво продолжал мой друг, – а это мой коллега, доктор Уотсон. Мы явились сюда от имени полиции, чтобы расспросить вас о внезапной смерти кардинала Тоски, с которым вы, кажется, были знакомы.

Эти слова как громом поразили мистера Баскина. Он издал дикий вопль, шатаясь, отступил назад, смертельно побледнел и схватился руками за горло, словно ему не хватало воздуха. Испугавшись, что с ним случится удар, я бросился к нему на помощь и, подхватив под руки, повел внутрь здания. Там я нашел какой-то перевернутый ящик и усадил беднягу на него.

На крики из недр конторы выскочил молодой человек – по-видимому, его сын, которого мы прежде не заметили.

– Эй! Что происходит? – воскликнул он, и на его приятном, гладком лице отразилось сильное беспокойство.

Я оглянулся на него и отрывисто приказал:

– Принесите воды!

Молодой человек бросил на отца испуганный взгляд, затем схватил стоявшую на конторской стойке кружку, выплеснул на пол остатки чая, выскочил во двор, наполнил ее водой из находившегося там крана и бегом вернулся обратно.

– Неужто он тоже умирает, как… – начал он, но тут же осекся и не закончил вопроса.

Меня в данный момент больше волновало состояние моего пациента, чем обрывок странной фразы, но Холмс тотчас навострил уши. Как только я, к великому своему облегчению, заметил, что мистеру Баскину стало лучше и он смог сделать небольшой глоток воды из кружки, которую я поднес к его губам, Холмс повернулся к молодому человеку и решительно сказал:

– Как тот, кто приходил к вам вчера утром, верно?

Лицо молодого человека побледнело, он опять бросил исполненный ужаса взгляд на отца, который в этот момент пытался выпрямиться и обрести равновесие.

– Расскажи им, Джек, – хрипло велел он сыну.

Но даже получив родительское позволение, сын, казалось, не мог выдавить из себя ни слова, и тогда заговорил Холмс.

– Вчера утром с вами и вашим отцом приходил повидаться один богатый итальянец, который вот уже много лет оказывает вам финансовую поддержку. Я прав? – Он дождался, пока молодой человек утвердительно кивнул, а затем продолжил: – Во время разговора вашему гостю внезапно стало плохо, и он скончался.

Он снова сделал паузу, но на этот раз Джек Баскин ничем не подтвердил слова Холмса, лишь провел языком по губам. За него ответил Баскин-старший. Он громко застонал и всей тяжестью тела навалился на мою руку, пытаясь встать на ноги.

– Холмс! – предостерегающе воскликнул я.

Уразумев, что старшему Баскину нехорошо, Холмс быстро сказал:

– Я на время прерву свой рассказ, мистер Баскин. Не хочу, чтобы вы страдали.

Но Баскин-старший отверг это предложение.

– Нет уж, говорите, сэр! – проговорил он, знаком прося Холмса не останавливаться. – Я рад, что все наконец откроется.

– Тогда, с вашего позволения, я продолжу, – ответил Холмс и вернулся к своему повествованию. – Не знаю, что стало причиной смерти вашего посетителя, однако я уверен, что она произошла по естественным причинам. Вероятно, это был сердечный приступ или удар. Как бы там ни было, вы и ваш сын были поставлены перед ужасным выбором. У вас в конторе лежал покойник, а вы понятия не имели, где он остановился, и вообще, вам, по-видимому, мало что было о нем известно. Мистер Баскин, под каким именем вы знали этого итальянского господина?

– Синьор Морелли.

– А чем он занимался?

– Говорил, у него свое дело в Риме – вроде бы что-то связанное с церковным строительством.

– Понятно, – задумчиво промолвил Холмс. Лицо его было совершенно непроницаемо. – А теперь перейдем к главному, а именно к вопросу о том, как синьор Морелли познакомился с вами и вашей семьей.

Я заметил, что Баскин-старший бросил на сына робкий, смиренный взгляд и заговорил, обращаясь уже к нему, а не к Холмсу.

– Я всегда надеялся, что мне не придется рассказывать тебе об этом, Джек, но теперь, когда синьор Морелли умер, правда все равно выплывет наружу. Дело в том, что мы с женой – вовсе не твои родители, хотя взяли тебя на воспитание еще в младенчестве и все это время любили, словно собственного сына. Твоим настоящим отцом был синьор Морелли, а твоей матерью – моя покойная сестра Лиззи.

Тут мистер Баскин, силы которого, казалось, были уже на исходе, замолчал и закрыл лицо своей большой мозолистой рукой.

Всегда тяжело видеть, как плачет взрослый мужчина, тем более такой большой и сильный, поэтому я ощутил немалое облегчение, когда Баскин-младший взял еще один ящик, поставил его возле своего мнимого отца, уселся рядом с ним и крепко обнял его за плечи.

– Ну что ты, па! – промолвил он. – Не терзайся так, ты навек останешься моим отцом! Мало ли что было да быльем поросло. Главное, мы с тобой всегда будем вместе. Я понимаю, мистер Холмс должен все вызнать для полиции (или на кого он там работает), только я надеюсь, он настоящий джентльмен и не откажется прийти в другой раз, когда ты сможешь с ним поговорить. Верно я говорю, мистер Холмс?

– Разумеется, – начал мой друг, но Баскин-старший перебил его. Поднявшись на ноги, он с достоинством произнес:

– Спасибо, мистер Холмс, но я должен рассказать всю правду до конца, и чем раньше, тем лучше. Вот она, эта правда.

Тридцать лет назад моя сестра Лиззи работала служанкой в одной гостинице в Лондоне. Она была хорошенькая, ей не было еще и семнадцати. И вот она попалась на глаза этому итальянскому синьору, который приехал в Лондон, чтобы подучить английский. Короче говоря, они с Лиззи влюбились друг в друга. Думаю, вам и вашему другу не надо объяснять, что случилось потом. Синьор Морелли вернулся к себе в Италию, а Лиззи узнала, что ждет ребенка. Мы ничего не могли поделать. Адреса он не оставил, а Лиззи уперлась и не хотела говорить нам, в какой гостинице она с ним познакомилась, да в общем это было и ни к чему, ведь как только хозяйка гостиницы узнала о беременности, она сразу уволила Лиззи без всяких рекомендаций.

Ну вот, а потом Лиззи родила ребенка – мальчика. Мне не надо вам говорить, где он теперь. Но бедняжке не повезло, и вскоре она умерла от родильной горячки. Моей матушке было не под силу воспитывать ребенка: она была вдова и не могла похвастаться хорошим здоровьем. Мы с женой потолковали меж собою и решили, что вырастим этого мальчика как собственного сына. Мы были женаты уже три года, а детей, к большому нашему разочарованию, все не было. Вот так мы его и вырастили.

А спустя два года после смерти Лиззи синьор Морелли снова приехал в Лондон. Бог знает, как он нас разыскал. Тогда я работал строителем в Уоппинге, и однажды вечером он свалился нам как снег на голову. Искал Лиззи. Когда мы рассказали, что она умерла в родах, он побледнел как привидение. А потом дал нам денег на сына. Я не хотел их брать, мистер Холмс, потому что мне казалось неправильным брать у чужого человека средства на ребенка, которого мы холили и лелеяли как своего собственного. Но времена настали тяжелые, и эти деньги нам очень пригодились. В общем, синьор Морелли стал приезжать к нам каждый год, чтобы повидаться с мальчонкой и заплатить за его содержание. Он не скупился, нет, совсем не скупился: в конце концов я стал кое-что откладывать и через несколько лет сумел купить эту вот контору в Спиталфилдзе. Но он поставил одно условие: мы должны были делать вид, что Джек наш сын, и никогда никому не рассказывать, кто его настоящий отец.

– Вы ни разу не спрашивали себя, почему он на этом настаивал? – поинтересовался Холмс.

Баскин-старший смутился.

– Конечно, спрашивали, но нам было ясно, что он из богатой семьи и не хочет, чтобы его родные узнали о незаконном ребенке. Честно-то говоря, мистер Холмс, нас это тоже устраивало. Он появлялся раз в год, заходил к нам на пару часов и давал мне пятьдесят фунтов, в которых, с тех пор как Джек окончил школу и стал работать со мной, не очень-то мы и нуждались. Я приберегал эти денежки до тех времен, когда он соберется жениться и свить собственное гнездышко.

– А что с теми деньгами, которые синьор Морелли принес в последний раз?

Баскин обиделся, словно ответ на этот вопрос был очевиден.

– Он упал и умер еще до того, как передал мне деньги. Мне подумалось, что будет неправильно рыться у него карманах, и я не стал этого делать, хотя понимал, что он непременно отдал бы мне деньги, будь он жив. В любом случае, нас больше заботило, что делать с телом. Мы не могли пойти в полицию – что, если бы решили, будто это мы его пристукнули? Да и кто бы поверил в историю об итальянском богаче, который дает нам деньги! И вот мы положили его в тачку, прикрыли мешками, дождались темноты, свезли тело в Патерностер-Ярд и придали приличную покойнику позу. Это все, что мы могли для него сделать. Мы ведь не знали, где он живет, и не сумели бы уведомить его родных и друзей.

– Но почему именно Патерностер-Ярд? – спросил Холмс.

– Знаете, сэр, там ведь всегда тихо и безлюдно, точно на кладбище (не в обиду синьору Морелли будь сказано). Мы подумали, что к тому времени, когда тело обнаружат, все будет шито-крыто.

Голос его сошел на нет, будто он только теперь понял, как глупо было надеяться, что дело уладится само собой.

Баскин-старший прокашлялся и, выпрямившись, в упор посмотрел на Холмса.

– Я знаю, что мы с Джеком поступили плохо, сэр, когда ничего никому не сказали и избавились от тела, словно от груды старого тряпья, – промолвил он. – Мне никогда не скинуть с души этот камень. Что нам сделать, чтобы исправить дело? Может, пойти в полицию, или вы сделаете это сами? Если за это штрафуют, я заплачу все сполна.

Повисло долгое напряженное молчание. Я слышал даже скрип колес и стук лошадиных копыт, доносившихся с улицы. Оба Баскина стояли рядом, плечо к плечу, словно солдаты, ожидающие, что скажет их командир.

Я не мог смотреть на их лица, на которых застыло кроткое, покорное и в то же время до странности гордое выражение. Готовность Баскинов подчиниться любому приговору судьбы, в облике которой выступал нынче Холмс, вызывала у меня невольное уважение. Я украдкой посмотрел на своего друга, желая понять, тронут ли он, подобно мне, этим самоуничижением.

Он с невозмутимым лицом разглядывал носки своих ботинок.

Затем, словно повинуясь внезапному порыву, хмуро взглянул на отца и сына, стоявших перед ним, и отрывисто произнес:

– Предоставьте это мне! Ничего не предпринимайте. Я сам все устрою.

Сказав это, он повернулся на каблуках и быстро вышел, не дав Баскинам ни малейшей возможности поблагодарить его. Мне оставалось только поспешить за ним.

– Что вы намерены делать, Холмс? – спросил я, нагнав его на улице.

– Ведь ясно же: ничего! – раздраженно ответил он.

– Ничего? Но, Холмс… – запротестовал было я.

– Повторяю: я ничего не стану делать. Что тут еще можно добавить? Если я сообщу обо всем в полицию, мистеру Баскину не отделаться простым штрафом, как он оптимистично полагает. Его арестуют и обвинят если не в убийстве, то по меньшей мере в том, что он не сообщил о смерти и спрятал труп, а за это полагается тюремное заключение. Этого вы хотите, Уотсон? Чтобы честные труженики Баскины оказались за решеткой, а их дело, если не сами жизни, было разрушено?

– Конечно нет, Холмс! – воскликнул я, ошеломленный его жестокими словами. – Но что вы скажете инспектору Макдональду и отцу О’Ши?

– Что мне нечего им сообщить, – ответил Холмс. – Короче говоря, скажу, что потерпел неудачу и мне, несмотря на все свое хваленое мастерство, а также улики в виде остатков строительных материалов, которые я обнаружил на одежде покойного, не удалось разыскать склад, с которого происходят те самые материалы, поэтому я не могу сказать, где он умер, кто был в тот момент рядом с ним и кто отвез его тело в Патерностер-Ярд. Другими словами, расследование зашло в тупик. А вы, Уотсон, во имя нашей дружбы поможете мне обмануть их.

С этими словами он поднял трость, останавливая проезжающий мимо кэб. По дороге на Бейкер-стрит мы оба не сказали ни слова.

Остается добавить, что Холмс по отдельности уведомил инспектора Макдональда и отца О’Ши о постигшем его провале. Инспектор воспринял это известие несколько скептически: я заметил, что он окинул моего друга долгим недоверчивым взглядом.

Что касается отца О’Ши, он, судя по всему, испытал неожиданное облегчение.

– Что ж, на нет и суда нет, – заявил он, тщетно пытаясь скрыть довольную улыбку. Когда он выходил из комнаты, вид у него был совершенно ликующий.

Я был немало озадачен подобным поведением, но Холмс объяснил, что, когда кардинал Тоска (в то время еще молодой священник) встретил Лиззи Баскин и стал отцом ее ребенка, она, скорее всего, работала именно в «Приюте Святого Христофора» и позднее была уволена оттуда. Если отец О’Ши уже тогда был приходским священником церкви Святого Алоизия, он мог знать об этой щекотливой ситуации, которую всеми силами пытались замять.

Мне эта гипотеза показалась слегка притянутой за уши, но Холмс напомнил, что этим можно объяснить нежелание отца О’Ши распространяться о филантропической деятельности кардинала Тоски, а также его явную радость при известии о том, что Холмс потерпел неудачу.

Что касается тела кардинала Тоски, оно было отправлено в Ватикан и, вероятно, погребено со всеми приличествующими его сану почестями и обрядами.

Я же примирился с тем фактом, что никогда не смогу опубликовать отчет об этом расследовании, и это, учитывая все обстоятельства дела, совершенно правильно. Возможно, репутация Холмса временно пострадала из-за этого очевидного фиаско, но он быстро восстановил ее, с блеском завершив следующее расследование. Это было дело о девонширском скандале и предполагаемом убийстве члена Палаты лордов, якобы совершенном его дворецким, о чем в течение трех месяцев трубили все британские газеты.

Дело Арнсворта

– А, знакомое имя! – воскликнул Холмс, откладывая в сторону номер «Морнинг пост» и обращаясь ко мне.

– Что за имя? – спросил я.

– Первое в списке объявлений о смертях, – ответил Холмс, передавая мне газету, открытую на нужной странице. – Я знавал эту даму еще до того, как вы стали моим биографом, Уотсон. Я жил тогда на Монтегю-стрит.

Отодвинув свою чашку с кофе, я заглянул в газету. Там сообщалось, что вчера в возрасте семидесяти трех лет скончалась вдовствующая леди Эдит Арнсворт из замка Арнсворт, графство Суррей. Похороны будут закрытыми.

Я уже собирался спросить, кто такая эта леди Арнсворт и какую роль она играла в прошлой жизни Холмса, но он предвосхитил мой вопрос. Поднявшись из-за стола, он снял с книжной полки у камина том своей картотеки[53] и молча протянул его мне, заранее открыв в нужном месте, где на страницу было аккуратно наклеено несколько газетных вырезок. Дав мне возможность самостоятельно изучить их, он ушел в свою спальню, сообщавшуюся с нашей общей гостиной, и я услышал, как он роется там в вещах.

В первой заметке, явно вырезанной из журнала, освещающего жизнь известных богачей, рассказывалось о самом замке.

Замок Арнсворт, в котором и поныне живет семейство Арнсворт, величественное здание четырнадцатого века, возвышающееся над обширными парковыми и садовыми угодьями. Он окружен рвом, над которым ко входу в дом переброшен длинный каменный мост, состоящий из более чем сорока арок. Хотя замок был значительно перестроен при Тюдорах, он до сих пор сохранил многие первоначальные черты своего облика, в том числе западную башню с зубчатым завершением, с вершины которой посетители могут любоваться изумительным видом на окрестности.

Говорят, что в замке обитает привидение второго графа, Филипа де Харнсворта, погибшего от руки собственного брата Фулька во время ссоры из-за наследства. Кроме того, считается, что в доме есть несколько потайных комнат и ходов. В просторных подземельях хранится фамильная коллекция оружия и инструменты пыток.

Замок открыт для посещения, когда сэр Гренвилл Арнсворт с семейством на сезон охоты отбывает в Шотландию. За разрешением на осмотр обращаться к управляющему, мистеру Лайонелу Монктону, дом привратника.

Далее шла вырезка из «Таймс» от 12 июля 1824 года с объявлением о кончине сэра Гренвилла, которое сопровождалось обстоятельным повествованием о его жизни. Насколько я мог судить, мельком заглянув в этот отчет, большую часть своего времени сэр Гренвилл уделял охоте и лишь изредка появлялся в Палате лордов.

Следующие три вырезки также удостоились лишь беглого просмотра. В них речь шла о наследнике сэра Гренвилла – сэре Ричарде Арнсворте. Первая заметка была посвящена свадьбе сэра Ричарда и леди Эдит Годэлминг, состоявшейся в вестминстерской церкви Сент-Маргарет в 1849 году; вторая – рождению их единственного отпрыска и наследника Гилберта в 1853-м; третья – гибели сэра Ричарда в результате несчастного случая на охоте в 1872-м, после чего Гилберт унаследовал титул, замок и значительное семейное состояние.

Я уже собирался обратиться к другой, более длинной и, кажется, гораздо более интересной заметке, занимавшей всю следующую страницу, но не успел даже прочесть драматический заголовок, в котором мелькнули слова «трагически», «аристократ» и «таинственный», как в гостиную вернулся Холмс, неся с собой жестяную коробку[54], в которой хранились его записи и памятные вещи, оставшиеся от давних дел.

Он пересек комнату, подошел ко мне и, увидев, что я еще не начинал читать последнюю заметку, бесцеремонно выхватил том картотеки у меня из рук и, громко захлопнув его, поставил обратно на полку.

– Позвольте, Холмс! – запротестовал я против столь вольного обращения.

– Великодушно простите, дружище, – ответил Холмс, – но я был вынужден действовать быстро. Прочти вы последнюю вырезку, мне было бы не о чем рассказывать. Вы же знаете, как я люблю при случае поразить слушателя. Теперь же, Уотсон, – продолжал он, занимая свое место у камина и передавая мне небольшой, перевязанный бечевкой сверток, – вы узнаете о деле Арнсворта из моих собственных уст, а не от какого-то газетного писаки. В этом свертке вы найдете портреты двух главных действующих лиц того расследования – вдовствующей леди Эдит Арнсворт, ныне покойной, и ее сына Гилберта Арнсворта. Я приобрел их на распродаже семейного имущества Арнсвортов несколько лет назад.

Я снял бечевку, развернул коричневую бумажную обертку и вынул из нее две фотографии, наклеенные на толстые картонные паспарту. На одной была изображена пожилая женщина, на другой – молодой человек лет двадцати пяти.

Женщина, облаченная в черные шелковые одежды, была заснята на фоне рисованного задника с деревьями. Она сидела очень прямо, одной рукой вцепившись в ручку высокого резного кресла, похожего на трон. У нее были красивые, правильные черты лица, свидетельствовавшие о том, что в венах ее текла благородная кровь. Однако холодная, гордая, заносчивая мина немало вредила общему впечатлению от ее внешности; эта женщина не умела прощать, и сердце ее почти не ведало любви к ближнему.

Я отложил ее карточку в сторону с мыслью о том, что не хотел бы оказаться у нее на пути, и взял в руки фотографию ее сына.

Какой разительный контраст! Она держала спину неестественно прямо – он сидел, развалившись в мягком кресле, скрестив ноги и небрежно положив одну руку на стоявший рядом маленький круглый столик; на ее лице застыло выражение упрямой гордыни и патрицианского высокомерия – его физиономия светилась тупым самодовольством. Правда, он унаследовал от матери некоторую миловидность, но его чертам была свойственна какая-то слабость, размытость, отчего он производил впечатление натуры вялой и бесхарактерной. Его одежда и прическа несли на себе отпечаток манерного щегольства.

– Интересно было бы узнать ваше мнение об этих людях, Уотсон, – искренне полюбопытствовал Холмс.

– Леди Арнсворт, по-видимому, сильная личность, а ее сыну, напротив, присуще слабоволие. Вероятно, в детстве его слишком холили и лелеяли?

– Дружище! Вы угодили прямо в яблочко! Отлично! Временами вы бываете невероятно прозорливы! – воскликнул Холмс.

Это был сомнительный комплимент, однако я улыбнулся, чтобы показать, что доволен похвалой, и Холмс продолжил:

– Леди Арнсворт души не чаяла в сыне. Сдается мне, она была не слишком счастлива в браке, ибо ее супруг больше интересовался собаками и лошадьми, чем собственной женой. Поэтому она обрушила весь пыл своей нерастраченной любви на сына; поверьте, Уотсон, за ледяной внешностью скрывалась женщина необычайно страстная. В итоге Гилберта страшно избаловали; этот молодой богач ни в чем не привык себе отказывать.

Он унаследовал от отца не только титул и состояние, но и характер, главной чертой которого было чрезмерное потворство своим прихотям. Однако если сэр Ричард тратил уйму денег на гончих псов и лошадей, то Гилберт Арнсворт предпочитал иные утехи, а именно молодых актрис и дам, которых изысканные французы уклончиво именуют poules de luxe[55].

Подобно отцу, Гилберт питал слабость к крепким напиткам и дорогим винам. И вот однажды во время попойки в номере лондонского отеля дела приняли дурной оборот. Гилберт поссорился со своей подружкой, которая, как утверждали газеты, была известна клиентам под именем Нанетта Перль, а в действительности звалась Энни Дэйвис, и задушил ее. Труп девицы был обнаружен на следующее утро горничной, а Гилберт сбежал с места преступления и исчез.

Разумеется, вызвали полицию. Дело было поручено нашему старинному приятелю инспектору Лестрейду. Хотя в то время я практиковал как частный сыщик-консультант всего несколько лет[56], Лестрейду уже случалось два-три раза прибегать к моей помощи, когда следствие заходило в тупик. Так было и на этот раз.

Поначалу расследование шло гладко. Ночной портье отеля, в котором остановился Гилберт Арнсворт и где произошло преступление, встревожился, когда в половине третьего ночи по лестнице бегом спустился взъерошенный, наспех одетый молодой человек. Хотя к тому времени об убийстве известно еще не было, портье заподозрил неладное. Он взглядом проследил за молодым человеком: тот выбежал на улицу и остановил извозчичью пролетку.

Портье служил в той гостинице уже несколько лет. Это заведение, находившееся неподалеку от Хеймаркет[57], давно было облюбовано «ночными бабочками» и их клиентами. Поэтому рядом всегда можно было остановить кэб или наемную пролетку, которые дожидались припозднившихся постояльцев. Портье знал многих извозчиков по имени, так что, когда убитую наконец обнаружили, он не только снабдил Лестрейда описанием вышеупомянутого молодого человека, но и назвал фамилию кэбмена, который его увез. Инспектору не составило большого труда разыскать этого кучера и выяснить, что тот доставил подозреваемого к воротам большого поместья в Суррее, где пассажир расплатился и отпустил экипаж. У кэбмена были все основания запомнить этого клиента, не только оттого, что его пришлось везти в соседнее графство, но и потому, что он оказался необычайно щедр. Извозчик описал молодого человека и указал местоположение поместья, что дало Лестрейду возможность установить имя подозреваемого: Гилберт Арнсворт из замка Арнсворт.

Поскольку представлялось вполне вероятным, что Арнсворт укрылся в доме своих предков, Лестрейд отправился туда и сразу же уперся в непробиваемую стену, иными словами, был принят вдовствующей леди Арнсворт. Она упрямо утверждала, что ее сын домой не возвращался и что ей неизвестно, где он может быть. Она сама предложила Лестрейду вызвать подкрепление и обыскать весь замок сверху донизу, что он и сделал на следующий же день. С отрядом из десяти полицейских он перевернул вверх дном все здание, обшарив его от подземелий до зубчатых стен.

«Мы обыскали каждый угол, мистер Холмс, – заверил меня Лестрейд, когда несколько дней спустя явился ко мне в квартиру на Монтегю-стрит. – Зная, что замок славится своими потайными комнатами, мы простукивали стены комнат и чуланов, прислушиваясь, не раздастся ли гулкий звук, свидетельствующий о скрытых пустотах; мы осмотрели каждую половицу, чтобы убедиться, что ни одну из них нельзя вынуть или приподнять; мы залезали даже в дымоходы. Это не дом, а настоящий лабиринт – сплошные комнаты и коридоры! Мы стали вывешивать на окнах уже осмотренных помещений полотенце или простыню[58], чтобы в конце обыска удостовериться, что ничего не пропустили. К концу дня на каждом окне болталась белая тряпка, а значит, мы обошли все комнаты».

«Но ничего не обнаружили?» – спросил я.

«Ничегошеньки, мистер Холмс, хотя…» – Тут Лестрейд заметно смутился.

Знаю, что в прошлом я частенько критиковал полицейских за то, что им недостает воображения[59], – перебил сам себя Холмс, – однако в тот раз у Лестрейда впервые мелькнул слабый проблеск некой восприимчивости, которую можно назвать проницательностью или интуицией. Полагаю, новизна этого ощущения поразила и обескуражила его самого, ибо он неуверенно добавил: «И все-таки, мистер Холмс, у меня такое чувство, что лорд Арнсворт скрывается где-то в доме. Я не могу объяснить хорошенько, это не более чем впечатление. Никаких подтверждений и доказательств у меня нет; знаете, всего лишь такое мерзкое ощущение, будто кто-то наблюдает за тобой исподтишка. Понимаете, о чем я толкую?»

«Конечно понимаю! – поторопился я заверить беднягу, которому было явно не по себе. – Чем я могу вам помочь, инспектор?» – продолжал я, поскольку было ясно, что он явился ко мне не просто так. Его лицо тотчас прояснилось.

«Что ж, мистер Холмс, не хотели бы вы проехаться со мной до замка Арнсворт, чтобы произвести повторный обыск? Я уведомил ее милость, что, возможно, вернусь, и она неохотно согласилась».

«Но не в сопровождении толпы полицейских, – предупредил я Лестрейда, так как мне не хотелось бродить по замку в компании десятка его коллег, без сомнения энергичных, однако слишком уж шумных. – На случай ареста можете взять с собой двоих, но не больше».

Лестрейд принял это условие, и мы договорились о времени визита. Двумя днями позже мы сели на поезд до Гилфорда, что в Суррее, а там наняли кэб до замка Арнсворт.

Замок этот поистине великолепен, Уотсон; он сочетает в себе черты двух совершенно разных архитектурных эпох: Средневековье представлено внушительной западной башней с зубчатым завершением и каменными куртинами, сохранившими свой первоначальный облик; остальные части здания возведены в куда более уютном тюдоровском стиле с его деревянными балками и стенами из красного кирпича.

Был погожий осенний денек, и замок во всем его великолепии отражался в спокойных водах рва, словно нарисованный на гладкой стеклянной поверхности.

Наш экипаж прогромыхал по длинному мосту с многочисленными арками, упомянутыми в журнальной заметке, которую вы, должно быть, успели прочесть, дружище, а затем через величественные ворота мы въехали в большой мощеный внутренний двор, и дворецкий леди Арнсворт повел нас по длинным коридорам и галереям, сплошь увешанным шпалерами и фамильными портретами Арнсвортов и украшенным рыцарскими доспехами. Наконец мы очутились в небольшой гостиной, где, несмотря на теплую погоду, был разожжен камин. Перед очагом в кресле с высокой спинкой, чем-то напоминавшем то, что на снимке, сидела пожилая дама. Вся комната была наполнена семейными реликвиями – серебром и фарфором, дорогими коврами, громоздкой мебелью черненого дуба, отполированной до зеркального блеска.

У меня создалось впечатление, что леди Арнсворт сохранилась не хуже, чем ее фамильные сокровища. Ее кожа напоминала старый пергамент, волосы, затейливо уложенные на макушке наподобие короны, переливались тем же серебристым блеском, что и огромные оловянные блюда, красовавшиеся на большой посудной горке елизаветинских времен. Она сидела, гордо выпрямившись, руки ее, сверкавшие множеством колец, покоились на коленях, покрытых черным шелком. Пока мы шли к ней от двери, она следила за нами неприязненным взглядом.

«Кто этот человек, инспектор?» – сурово спросила она, глядя на меня в упор.

Лестрейд неуклюже представил меня. Она явно не собиралась обмениваться со мной рукопожатием, ибо ее сцепленные в замок руки по-прежнему лежали на коленях. Было ясно и то, что она никогда не слыхала обо мне, что неудивительно, Уотсон, ибо в те давние времена меня знали лишь несколько человек в Скотленд-Ярде да ограниченный круг знакомых, которых я приобрел благодаря своим однокашникам, в том числе немногочисленные клиенты, чьи дела я уже расследовал[60].

Очевидно, леди Арнсворт приняла меня за одного из приспешников Лестрейда, поскольку больше ни разу не взглянула в мою сторону и обращалась только к инспектору.

«Хотя мне очень не нравится, когда обыскивают мои владения, тем более не в первый раз, инспектор, – холодно проговорила она, – полагаю, закон обязывает меня дать вам разрешение. Однако я вынуждена повторить то, что говорила в прошлый ваш визит: вы не найдете моего сына в этом доме. Вас, как и прежде, будет сопровождать Норрис».

Она отрывисто кивнула дворецкому, все еще стоявшему на пороге, он распахнул дверь и выпустил нас.

Когда мы в неловком молчании вышли из комнаты, мне на ум явились два соображения, касавшиеся разговора с леди Арнсворт. Во-первых, я задумался над тем, как странно выразилась эта дама относительно предполагаемого присутствия ее сына в доме. Она не стала категорически отрицать оное, лишь уклончиво заявила, что Лестрейд не найдет его, тем самым избегнув необходимости лгать. Эта двусмысленная фраза убедила меня в том, что ее сын действительно прячется где-то в доме. Во-вторых, меня насторожило, что она отправила с нами дворецкого. Это также о многом говорило. Лестрейд упоминал, что во время первого обыска в замке Норрис ни на шаг не отходил от полицейских. Меня вдруг осенило, что предчувствие Лестрейда было вызвано отнюдь не озарением свыше, а каким-то невольным движением дворецкого, которое инспектор безотчетно уловил, но позднее приписал собственной интуиции. Норрис мог нечаянно выдать себя. Если Арнсворт действительно укрывался в замке, кто, кроме леди Арнсворт, мог знать об этом, как не дворецкий?

Поэтому я решил пристально наблюдать за малейшими переменами в поведении Норриса, которые могли привести меня к подозреваемому.

Не стану утомлять вас, дружище, подробным отчетом о наших поисках. Казалось, им не будет конца. Мы начали с верхних этажей здания и постепенно продвигались вниз, как поступил во время первого обыска и Лестрейд. Он оказался прав: здесь были десятки комнат: одни большие, хорошо обставленные, другие – убогие каморки, в которых не было ничего, кроме пыли. На этот раз мы не вывешивали на окнах простыни и полотенца, как делал Лестрейд, хотя я понимал, почему он стремился пометить осмотренные помещения: здание и впрямь походило на лабиринт. А Норрис все это время неотступно следовал за нами.

Это был высокий дюжий мужчина с длинной хмурой, цвета свиного сала, физиономией, по которой ничего нельзя было прочесть: он водил нас по комнатам, не выказывая ни малейшего нетерпения или усталости, и демонстрировал некоторые признаки оживления, ограничивавшиеся, впрочем, косым взглядом, лишь когда Лестрейд или один из его подчиненных слишком близко подходили к старинному столу или комоду, – вероятно, опасался, что они могут разбить или стащить какую-нибудь безделушку. Но ни один мускул не дергался при этом на его лице.

Тем не менее я внимательно следил за ним, полагаясь на свою интуицию, говорившую мне, что в конце концов он непременно выдаст своего молодого хозяина. Но ничего подобного не произошло.

После почти трехчасовых поисков в верхних покоях мы спустились на первый этаж и в нерешительности столпились в главном вестибюле, стены которого украшала прелюбопытная коллекция оружия – мечи, сабли, щиты, кремневые ружья и алебарды, развешанные в определенном порядке и образовывавшие замысловатые узоры: зигзаги, треугольники, концентрические круги.

Лестрейд колебался, не зная, куда идти дальше, и я догадался, что он пытается отсрочить неизбежный миг, когда ему придется во второй раз обыскать гостиную, а значит, опять повстречаться с грозной леди Арнсворт.

Чтобы помочь ему определиться, я обратился к Норрису.

«Куда ведет этот коридор?» – спросил я, указывая на арку справа от нас, за которой виднелась полутемная галерея, убранная старинными знаменами и доспехами.

Он проявил такое самообладание, что, не наблюдай я за ним в этот момент, я ничего бы не заподозрил. Он вперил недвижный взор в противоположную стену, словно на него напал столбняк, а затем, не глядя на меня, бесцветным, механическим тоном проговорил: «В домовую часовню, сэр».

В это самое мгновение я понял, где прячется Гилберт Арнсворт.

«Давайте отправимся туда», – предложил я Лестрейду и, не дав ему времени возразить, зашагал по галерее.

В конце ее находилась тяжелая дубовая дверь, стянутая железными скобами, с большим металлическим кольцом вместо ручки. Она поддалась не с первого раза, но с помощью одного из констеблей я сумел отворить ее, и мы очутились внутри часовни.

Это было вытянутое прямоугольное помещение с высоким сводчатым потолком, поддерживаемым каменными столпами. Вероятно, оно было сооружено одновременно с западной башней и другими средневековыми частями здания, но дубовые скамьи с их обильной резьбой и красными бархатными подушками, а также великолепный заалтарный экран из зеленого мрамора и позолоченного дерева, располагавшийся у восточной стены, безусловно, появились тут позднее.

Перед искусно выполненным экраном стоял относительно скромный алтарь, представлявший собой не что иное, как стол, крытый куском зеленого бархата, отделанного золотой тесьмой, на котором находились серебряный крест и пара элегантных серебряных канделябров. По обеим сторонам от алтаря стояли высокие мраморные вазы с лилиями.

Мы остановились у дверей. Я украдкой следил за реакцией Лестрейда и Норриса. Дворецкий застыл на месте, будто статуя; даже глаза его перестали блестеть, а профиль, когда я искоса посмотрел на него, казался высеченным из того же камня, что и стены часовни. В противоположность ему Лестрейд явно волновался: он беспрестанно дергался и часто, неровно дышал, словно ему пришлось долго бежать.

Я тотчас догадался, почему он так возбужден и отчего ему не удалось обнаружить Гилберта Арнсворта в часовне во время первого обыска. Благочестивая атмосфера, навеянная ароматом цветов, восковых свечей и торжественной тишиной, повисшей над алтарем и роскошным заалтарным экраном, заставила славного инспектора оробеть и помешала ему тщательно обыскать помещение. Кроме того, я был убежден, что в прошлый раз в часовне или даже на подходе к ней, в галерее, Норрис допустил какое-то невольное движение, внушившее Лестрейду необъяснимую уверенность в том, что Арнсворт прячется где-то в замке.

– Но необязательно в часовне? – перебил я Холмса.

– Видимо, нет, иначе бы он непременно приказал перевернуть там все вверх дном, – ответил Холмс. – Однако Лестрейду – человеку заурядному – свойственны все общепринятые предрассудки, в том числе благоговейный страх перед священными местами, который победил в нем прочие соображения.

К счастью, в отличие от инспектора я не подвержен суевериям. Догадавшись, где именно прячется Гилберт Арнсворт, я решил выманить его из укрытия тем же способом, который позднее использовал в деле Ирен Адлер, а именно сымитировать пожар[61].

Кажется, я уже объяснял вам суть этой уловки. Когда женщина думает, что у нее в доме пожар, она пытается спасти то, что для нее дороже всего: замужняя бросается к ребенку, незамужняя хватает шкатулку с драгоценностями. Вы знаете, что Ирен Адлер сразу кинулась к своему тайнику, где хранила фотографию, на которой она снята вместе с королем Богемии.

В деле Арнсворта был применен тот же принцип, правда в этом случае подозреваемому пришлось спасать отнюдь не фотографию, а собственную жизнь (по крайней мере, он так считал). Страх оказаться запертым в доме, объятом огнем, любого человека заставит выбраться наружу, если только ему не свойственна отвага льва, но Гилберт Арнсворт был явно не из этого числа.

В то утро, прежде чем отправиться в замок Арнсворт, я позаботился о том, чтобы сунуть в карман своего пальто коробок восковых спичек[62] и длинный жгут из крученой коричневой бумаги, обильно смазанный дегтем. Поджечь жгут, поднять его над головой и изо всех сил завопить «Пожар!» было делом нескольких секунд. Сразу же повалил едкий черный дым.

Я и вообразить не мог, что после этого начнется форменный бедлам! Норрис со всех ног рванул ко мне, проявив при этом удивительную для человека с таким чувством собственного достоинства прыткость, и попытался отнять у меня жгут. Лестрейд, который, судя по его возмущенному виду, решил, что я спятил, бросился ему на подмогу, а оба констебля застыли на месте и, разинув рты, глядели на это столпотворение, сопровождавшееся нашими громкими воплями.

Посреди этого шума и гама я заметил, что зеленая бархатная скатерть, лежавшая на алтаре, вдруг затрепыхалась, словно кто-то невидимый пытался выбраться из-под нее.

Я тотчас швырнул горящий жгут наземь и стал затаптывать его, одновременно дергая Лестрейда за руку и указывая ему на алтарь. Констебли наконец очнулись и начали гасить остатки тлеющей бумаги, а мы с инспектором и Норрисом увидели, как из-под складок алтарного покрова на карачках выполз какой-то человек. Мгновением позже он выпрямился, и мы увидели перед собой Гилберта Арнсворта.

Я немедленно узнал его по описанию ночного портье, переданному мне Лестрейдом, а также по несомненному сходству с матерью. Он унаследовал от нее горделивую осанку и аристократические черты лица, хотя и обезображенные порочным выражением. Впрочем, в течение тех нескольких секунд, когда мы с ним в упор смотрели друг на друга, его лицо выражало главным образом потрясение и ужас.

Как ни странно, он первым из нас пришел в себя. Не успели мы с Лестрейдом и констеблями даже пальцем шевельнуть, как он, подгоняемый, несомненно, отчаянной потребностью в спасении, метнулся к открытой двери, запрыгав, словно заяц, прямо по скамьям.

Меня и Лестрейда задержал Норрис, вцепившийся в нас еще во время недавней стычки из-за горящего жгута. На то, чтобы высвободиться, у нас ушло несколько секунд. Будучи моложе и здоровее этих двоих, я вырвался первым, но оказался не готов к тому, что Норрис окажет сопротивление. Оттолкнув его, я бросился к двери, но он подставил мне подножку, и я споткнулся. Хотя я за считаные мгновения восстановил равновесие, Арнсворт сумел добраться до выхода, выскочить наружу и захлопнуть за собой дверь. К тому времени, когда я снова распахнул ее и выбежал из часовни, Арнсворта нигде не было, хотя вся галерея отлично просматривалась вплоть до самого вестибюля, а добежать до него, пользуясь секундным преимуществом, он бы никак не успел. И тем не менее он исчез, как по волшебству.

Вы знаете, дружище, я часто повторяю свой излюбленный принцип: «Отбросьте все невозможное; то, что останется, и будет ответом, каким бы невероятным он ни казался». Должно быть, эта фраза вам давно приелась, однако она все так же справедлива. Когда я стоял там, созерцая пустую галерею, логика подсказала мне, что этому имеется единственное объяснение, каким бы сверхъестественным оно ни казалось. Должно быть, Арнсворт ускользнул через какую-то потайную дверцу, имевшуюся в галерее.

Примерно на середине галереи, по правой стене, стояли рыцарские доспехи, позади которых висел длинный занавес из плотного алого бархата, служивший для них фоном. Я заметил, что кромка занавеса качается, словно от легкого сквозняка, но никакого сквозняка не ощущал; огонь в светильниках, освещавших проход, и развешанные по стенам стяги тоже оставались неподвижны. Поэтому я, а за мной Лестрейд, устремился к занавесу и отдернул его: за ним оказалась старинная дубовая дверь, очень похожая на ту, что вела в часовню.

Когда я распахнул ее, за нею оказалась винтовая лестница, которая, по-видимому, вела в западную башню.

Я побежал по каменным ступеням наверх, следуя резким изгибам спирали – это было головокружительное ощущение, особенно если учесть, что лестница была так тесна, что я плечами задевал ее стены. Крошечные окна, больше напоминавшие щели, пропускали немного свежего воздуха, столь необходимого здесь; сквозь их узкие прорези мелькали ров и окружавшие замок сады, которые все удалялись и удалялись по мере того, как я продвигался наверх, пока наконец не сумел разглядеть верхушки деревьев и водную гладь рва – ровную и спокойную, будто зеркало, в котором отражались голубое небо и медленно плывущие по нему белые облака.

Подъем показался мне вечностью, но вот лестница кончилась небольшой полукруглой площадкой с низенькой дверцей. Я осторожно толкнул ее и, низко нагнувшись, вышел на крышу башни. Лестрейд последовал за мной.

Гилберт Арнсворт не ожидал увидеть нас здесь. Толстые стены приглушили звук наших шагов, и только когда Лестрейд чертыхнулся, споткнувшись на пороге маленькой дверцы, Арнсворт наконец заметил нас.

Он стоял у дальнего края крыши, созерцая виды лесов и полей, и по его расслабленной позе я понял: он уверен, что ему удалось избежать ареста. Услышав возглас Лестрейда, он обернулся, увидел нас и не поверил своим глазам. На лице его отразилась злость, какую обычно испытывает маленький ребенок, когда его затея неожиданно срывается.

На протяжении всей своей жизни Гилберт Арнсворт не знал никаких помех и препятствий и, по-видимому, надеялся, что ему будет вечно везти, вне зависимости от его собственных поступков. Он возомнил себя богом, неподвластным любым карам и невзгодам, которые обрушиваются на остальных людей. Когда инспектор Лестрейд в сопровождении двух констеблей, которые уже были здесь, приблизился к нему, произнес высокопарные, отдававшие безысходностью слова: «Гилберт Ричард Гренвилл, девятый граф Арнсворт, вы арестованы по подозрению в убийстве» – и достал из кармана наручники, он не смог этого вынести.

Я видел, как он отпрянул, не в силах отвести глаза от Лестрейда, точно загипнотизированный жутковатой торжественностью минуты; но чары рассеялись, и он вновь устремил взгляд на каменные зубцы стен и далекий пейзаж.

Я прочел его мысли, Уотсон, так отчетливо, словно они были написаны у него на лице, но ничего не успел сделать: с диким воплем, заглушившим мой собственный вскрик, он вскочил на узкий парапет, возле которого стоял, мгновение его силуэт с раскинутыми в стороны руками вырисовывался на фоне лазурного неба, а затем он бросился вниз.

Я, Лестрейд и два констебля ринулись к зубчатой стене и выглянули наружу – только для того, чтобы увидеть, как его тело погружается в воды рва, словно огромная морская птица, ищущая добычу в его глубинах.

Кто знает, о чем он думал. Верил ли он по-прежнему в свою неуязвимость? Был ли убежден, что ему удастся выплыть, перебраться на ту сторону рва и все-таки сбежать?

Если так – это была трагическая ошибка. Он не появился на поверхности рва, лишь легкая рябь пробежала по зеркалу воды, достигла поросших травой берегов, а через несколько мгновений все опять успокоилось.

Позже полицейские с помощью двух садовников вытащили его тело из воды. Остальное, как говорится, история, которая не всегда бывает достоверна.

Новый граф Арнсворт, кузен Гилберта Юстас, унаследовал титул и водворился в замке, а вдовствующая леди Арнсворт поселилась во Вдовьем домике, расположенном в дальнем уголке поместья. Как вам уже известно, она недавно скончалась. Смерть Гилберта Арнсворта была приписана несчастному случаю, следствие вернулось к первоначальной версии: Энни Дэйвис погибла от руки неизвестного убийцы. Насколько я знаю, эти две смерти так и не связали между собой.

– Неизвестный убийца! – воскликнул я. – Ведь это несправедливо, Холмс!

Мой друг пожал плечами и скептически усмехнулся.

– С моральной точки зрения, возможно, Уотсон; но не с позиций закона. Прямых улик против Арнсворта не было, только серьезные подозрения. Ни кэбмена, ни ночного портье так и не попросили опознать Арнсворта в молодом человеке, сбежавшем на рассвете из отеля, и пассажире, который велел доставить его к воротам замка Арнсворт. Кроме того, разве не заплатил наследный граф за смерть проститутки своею смертью? Что ж, напишете вы об этом рассказ, а, дружище?

Я на мгновение задумался. Я ощущал острую потребность представить эти факты на суд читателей и хотя бы в малой степени поколебать вечное неравенство между могущественными богачами и беззащитными бедняками, однако в душе я знал, что отчет об этом деле никогда не будет опубликован. Ибо, как указал Холмс, вина Гилберта Арнсворта так и не была окончательно доказана, имелись лишь серьезные основания подозревать его; предположив иное, я сам допустил бы несправедливость.

Поэтому я помещаю отчет о деле Арнсворта среди других неопубликованных бумаг, в надежде, что когда-нибудь мы получим доказательства вины Арнсворта и люди наконец узнают правду.

Дело о пропавшем корабле

Проглядывая свои записи, я заметил, что 1889 год оказался для моего старого друга Шерлока Холмса особенно насыщенным. Кроме тайны пяти апельсиновых зернышек и дела о рейгетских сквайрах, с которыми мои читатели уже успели познакомиться, были и другие расследования, отчеты о которых я, по разным причинам, решил не публиковать. Среди них – дело об обществе нищих-любителей «Парадол-чэмбер», о странных приключениях Грайса Петерсона на острове Юффа и Кемберуэльское дело об отравлении, наконец, случай с пропавшим британским судном «Софи Эндерсон», к расследованию коего был немного причастен и я.

Помню, дело это началось одним апрельским утром, спустя некоторое время после моей женитьбы на мисс Мэри Морстен[63] и возвращения к врачебной практике. Я возвращался домой от пациента, проживавшего поблизости от Бейкер-стрит, и вдруг по какому-то наитию решил заглянуть к Холмсу, которого не видел уже несколько недель. Свернув на знакомую улицу, я заметил на противоположном тротуаре плотного коренастого мужчину. Он шел в том же направлении, что и я, однако поминутно останавливался, чтобы взглянуть на номера домов и свериться с клочком бумаги, который держал в руке.

Его наружность была столь выразительна, что я решил сыграть в игру, которой часто развлекал себя Холмс, и попытаться определить характер и профессию человека по его одежде и поведению.

По моим прикидкам, вышеупомянутому незнакомцу было уже за пятьдесят. По бушлату и форменной фуражке легко было догадаться, что он моряк. Об этом же свидетельствовали походка вразвалочку и обветренное лицо.

Желая поделиться с Холмсом своими умозаключениями, я заторопился, чтобы он успел взглянуть на этого человека из окна и подтвердить правоту моих выводов. Я так спешил, что на лестнице перепрыгивал через две ступеньки, а ворвавшись в комнату, схватил друга за рукав и потащил его к окну. Незнакомец стоял на другой стороне улицы, разглядывая наш дом.

– Посмотрите, Холмс! – воскликнул я. – Я был прав, когда решил, что этот человек – моряк, полжизни проведший в море?

– Вполне, мой дорогой Уотсон, – ответил Холмс, оценивающе разглядывая незнакомца. – Но чем именно он занимается в море?

– Я не совсем понимаю… – начал я. После ответа Холмса радости у меня поубавилось.

– Ну как же! Быть может, он матрос? Или морской офицер? Или, скажем, кочегар? Надо быть точным в деталях. Лично я думаю, что он служит в торговом флоте, причем занимает довольно высокое положение, но не капитан, скорее всего – помощник капитана. Ходил в южных широтах. Левша.

Увидев выражение моего лица, он расхохотался.

– Это очень просто, Уотсон. Его манера держаться говорит о том, что он привык приказывать, но не обладает всей полнотой власти. Для высокопоставленного офицера ему не хватает лоска. У него загорелая кожа, но морщинки вокруг глаз в складочках остались светлыми, а значит, ему постоянно приходится щуриться при ярком солнечном свете. Что до леворукости, то это совершенно очевидно: он держит листок в левой руке. Кроме того, это мой потенциальный клиент, – добавил он, – но данное умозаключение я себе в заслугу не ставлю, поскольку в этот самый момент незнакомец переходит улицу и направляется к нашей двери.

Пока он говорил, внизу зазвенел колокольчик, секундой позже на лестнице раздались тяжелые, размеренные шаги, и наконец вышеозначенный человек вошел в комнату.

При ближайшем рассмотрении оказалось, что он обладает всеми перечисленными Холмсом чертами, которых сам я не заметил. В его осанке действительно ощущалась некоторая властность, а кожа в складках морщин была бледной, как верно подметил Холмс с его замечательно острым зрением.

Впрочем, Холмсу не удалось уловить то, что сразу бросилось в глаза мне, как врачу, а именно нездоровый румянец на лице нашего посетителя и его затрудненное после подъема по лестнице дыхание. Вне всякого сомнения, он страдал каким-то сердечным заболеванием.

Вдобавок к физическим симптомам на его внешности лежала печать глубокой меланхолии, словно придавившей его тяжким грузом, отчего плечи его поникли, а движения были замедленны и неловки.

По приглашению Холмса он тяжело опустился в кресло и положил на колени свои громадные ручищи, похожие на лопаты. Фуражку он снял еще у двери, обнажив коротко остриженные седые волосы и изрезанный глубокими морщинами лоб.

– Простите, что явился вот так, с бухты-барахты, не условившись о встрече, мистер Холмс, – проговорил он хриплым голосом, в котором отчетливо слышался северный акцент, – но мне надо было поговорить с кем-нибудь об этом деле, а в полицию, учитывая все обстоятельства, я пойти не решился.

Произнеся эти слова, посетитель с сомнением покосился в мою сторону, но Холмс перехватил его взгляд.

– Это мой коллега, доктор Уотсон, – быстро проговорил он. – Вы можете говорить при нем без опаски. А теперь, сэр, расскажите мне об этом деле, которое, я вижу, причиняет вам немалое беспокойство. Но сначала я хотел бы немного узнать о вас. Назовите нам ваше имя. Вы ведь моряк, не так ли?

– Верно, сэр. А зовут меня Томас Корбетт. Я помощник капитана на четырехмачтовом барке «Люси Белль», который совершает торговые рейсы между Ньюкаслом и Дальним Востоком. – В этом месте повествования он запнулся и судорожно сцепил свои огромные руки в замок. – По крайней мере, такое название корабль носил последние три года. До того он ходил под другим именем.

Я был весьма озадачен последней фразой и недоумевал, что она могла означать, но Холмс, по-видимому, понял его, так как слегка наклонил голову.

– Можно спросить, как судно называлось прежде?

– «Софи Эндерсон», – ответил Корбетт осипшим от волнения голосом, словно произносил имя умершего ребенка.

– Насколько я помню, оно пошло ко дну вместе со всем экипажем, разве нет?

– Да, сэр, во всяком случае, так считается. Полагают, что оно затонуло три года назад, в январе, у побережья Внешних Гебридских островов, когда возвращалось в Глазго из Вальпараисо с грузом селитры на борту.

Я заметил, что черты Холмса заострились, и он, будто про себя, пробормотал:

– А, мошенничество со страховкой!

Корбетт услышал его, потому что серьезно ответил:

– Увы, это так, сэр, и я горько сожалею, что принял участие в этой афере.

– Расскажите обо всем подробно, – сказал Холмс, откинувшись на спинку кресла и устремив на Корбетта цепкий, внимательный взгляд.

– Разумеется, мистер Холмс. Но прежде я должен объяснить, что этому предшествовало. «Софи Эндерсон» была построена в тысяча восемьсот семьдесят шестом году на реке Клайд и принадлежала небольшой судоходной компании «Уайт хезер лайн», размещавшейся в Глазго и владевшей еще тремя-четырьмя барками. Хозяевами этой компании были два брата, Джейми и Дункан Макнилы, а капитаном корабля – Джозеф Чейфер, породнившийся с Макнилами.

Судя по всему, Макнилы залезли в долги и были близки к разорению, вот и придумали, как им спастись. План был такой. «Софи Эндерсон» должна была забрать из Вальпараисо груз селитры, при этом не принимая на борт пассажиров. Несколькими месяцами ранее всю команду тщательно проверили и тех, кто, по мнению Чейфера, не умел держать язык за зубами, уволили, а на их места набрали подходящих людей. Понимаете, они искали тех, кто желал, так сказать, исчезнуть, якобы утонуть, а после взять другое имя и зажить новой жизнью. Следовательно, это должны были быть люди бессемейные, до которых никому не было дела. Разумеется, им хорошо заплатили из страховых денег.

Когда то же предложили и мне, я не раздумывая согласился. Моя жена скончалась много лет назад, а наш единственный сын – его звали Том, как и меня, – умер, когда ему было всего двенадцать. Близких родственников, которые стали бы обо мне тревожиться, у меня тоже не было. Моя доля страховки – несколько сотен фунтов – очень бы мне пригодилась. Я ведь уже немолод, мистер Холмс, и давно мечтаю прикупить маленькую ферму где-нибудь на теплом Юге, скажем в Корнуолле, обязательно неподалеку от побережья, чтобы по-прежнему видеть и слышать море. Что до устройства всей этой затеи, получения страховки, регистрации нового названия судна – то были заботы братьев Макнил. Ибо задумка была такова, мистер Холмс: барк должен был снова выйти в море под именем «Люси Белль», обходя стороною те порты, где раньше торговала «Софи», – такие как Ливерпуль, Глазго или Лондон. То есть судно могло по-прежнему приносить доход, а люди – зарабатывать себе на жизнь, получив вдобавок свою часть страховки, которая, принимая во внимание стоимость корабля и его груза, вылилась в кругленькую сумму, превосходившую годовое жалованье большинства членов команды.

Итак, семнадцатого января мы с грузом, но без пассажиров, отплыли из Вальпараисо в Глазго. Благодаря попутному ветру уже через сто двадцать восемь дней на горизонте показался островок Данкрейг, что к юго-западу от Внешних Гебрид. Мы с Чейфером хорошо знали это место, потому что несколькими годами раньше нашли там прибежище во время шторма. Остров необитаем, западная его оконечность – сплошные отвесные скалы, вырастающие прямо из моря, и коварные берега, опасные для любого морехода, незнакомого со здешними приливами и течениями. Но тот, кто решится провести корабль меж скал, найдет здесь несколько укромных фьордов, в которых можно неделями прятать судно, исчезнув из поля зрения других кораблей. И, надо отдать должное Чейферу, ни мастерства, ни отваги ему было не занимать. С помощью команды Чейфер провел «Софи Эндерсон» в один из фьордов, и мы встали на стоянку.

Когда мы брали на борт селитру, я, по приказу Чейфера, загрузил кое-что еще, а именно доски и банки с краской. Как только мы бросили якорь, вся команда принялась перекрашивать судно. Корпус корабля, прежде серый, до ватерлинии покрыли синей краской и провели по борту белую полосу. Кроме того, судовой плотник Моррисон переделал обшивку рубки, которую также выкрасили в белый цвет. Мы дали судну новое имя, «Люси Белль», которое было написано синими буквами на носу.

Когда работа была закончена и краска просохла, Чейфер созвал команду на палубу, поприветствовал нас на борту «Люси Белль» и пожелал ей попутного ветра и семь футов под килем. После этого он заново окрестил корабль, окропив бак ромом. Затем всем членам команды, от меня до последнего палубного матроса, юного Билли Уилера, вручили по стакану рома и документы взамен старых, уничтоженных и сожженных прямо на палубе, в старом железном котле. Потом по кругу начали опять и опять передавать стаканы с ромом, и мы стали затверживать новые имена – свои и своих товарищей. Чейфер превратился в Майкла Лофтхауза, я стал Джозефом Нулли, но им я называюсь только при необходимости. Я мыслю, прежнее имя – Томас Корбетт – подходит мне куда больше.

Думаю, раздача новых имен и избавление от старых заставили всех осознать, что назад пути нет. Мы сожгли не только свои паспорта – мы сожгли мосты, связывающие нас с прошлой жизнью, и передумать было уже нельзя. Некоторым это далось нелегко, особенно юному матросу Билли Уилеру. Потом мне рассказывали, что, перед тем как мы отправились в тот последний рейс, он повстречал в Глазго хорошенькую девчонку, но теперь все было кончено и он уже ничего не мог поделать.

Словом, что бы там ни было, он здорово накачался и совсем утратил мужество. А может, наоборот, обрел его. Он носился по палубе и говорил каждому, кого встречал на пути, что, когда мы прибудем в Роттердам (порт, который мы выбрали для возвращения), он наймется на другое судно и уедет обратно в Шотландию.

«Я хочу домой!» – вопил он и заявлял, что выбросит в море деньги, которые получит по страховке, потому что ему они не нужны.

Ну вот, мистер Холмс, этот обезумевший паренек, метавшийся по судну, был все равно что искра, попавшая в бочку с порохом. Несколько человек, включая судового плотника Моррисона, набросились на него, обезумев нисколько не меньше, и стали мутузить его не только кулаками, но и всем, что попадалось под руку. Я понимал, что творилось у них в душе. Они ведь тоже спрашивали себя, верно ли поступили, и в то же время боялись, что Билли проболтается, и тогда весь наш обман обнаружится. Они потеряют свои денежки, а может даже, попадут за решетку. Когда нам с Чейфером наконец удалось оторвать этих людей от Билли, он лежал на палубе с окровавленным лицом и головой.

Чейфер опустился перед ним на колени и стал прощупывать у него на шее пульс. Затем он поднялся и грозно промолвил: «Слушайте, парни! Билли мертв. Нам ничего не остается, как выбросить его за борт».

Звук его голоса и зрелище мертвого тела привели людей в чувство. Они отступили назад, и один из них, по фамилии Ньютон, заговорил, а в глазах его стояли слезы.

«Мы не хотели…» – начал он, но Чейфер резко оборвал его. «Заткнись и ступай в трюм, – велел он. – Найдешь там кусок холстины и веревку».

Когда Ньютон вернулся, он и еще один матрос завернули тело в холстину, перевязали веревкой и подняли, чтобы отнести к краю палубы и отправить за борт, но тут вперед выступил я.

Не знаю, что на меня нашло, однако я не мог позволить им швырнуть его в море, словно дохлую скотину. Ему было всего пятнадцать, мистер Холмс; такой славный паренек, всегда смеялся и шутил. Светловолосый, голубоглазый, он частенько напоминал мне моего покойного сына. Я просто был не в состоянии видеть, как его сбросят за борт, ничем не отметив его кончину.

Когда я первый раз отправился в море, моя матушка дала мне образок на цепочке с изображением святого Христофора, с тех пор я всегда носил его на шее как талисман. Я снял его и, когда они поднесли тело к поручню, просунул руку под холстину и положил образок ему на грудь.

Тут Корбетт осекся и уставился на свои огромные ручищи, яростно перебирая пальцами. Затем вдруг поднял голову и посмотрел на Холмса.

– Он все еще был жив, сэр!

– Вы уверены? – быстро спросил Холмс.

– Так же, как в том, что сижу сейчас здесь! Я почувствовал, как его грудь вздымается и опускается под моей рукой. Я взглянул на Чейфера, который стоял у поручня, готовый дать сигнал, чтобы Билли сбросили за борт. Он тоже взглянул на меня, мистер Холмс, и все понял! О да, он сразу все понял! Он посмотрел на меня в упор и провел большим пальцем себе по горлу, как бы говоря: «Убью, если скажешь хоть слово».

– Насчет того, что Уилер жив?

Корбетт молча кивнул. Затем, с трудом сглотнув, проговорил:

– В следующую секунду Чейфер отвел взгляд, отдал приказ, и Билли полетел за борт. Все случилось так быстро, мистер Холмс, что у меня не было никакой возможности помешать им.

В комнате повисло жуткое молчание. Мы втроем рисовали себе эту картину: я и Холмс видели ее лишь в воображении, в то время как у Томаса Корбетта она явственно запечатлелась в памяти.

Затем Корбетт сиплым голосом продолжал:

– Я тысячу раз раздумывал над тем, что мы натворили в тот день, и беспрестанно представлял себе, что мог или должен был сделать. Пытался убедить себя, что, если бы мы не бросили его за борт, он бы не выжил. Голова у него была сильно разбита. Рано или поздно он все равно бы умер. Но это не помогало. Правда состоит в том, сэр, что мы совершили убийство, и это всегда будет лежать на моей совести тяжким бременем. Вот почему я пришел к вам, мистер Холмс. Мне больше не вынести этой ноши, и я хочу, чтобы вы облегчили мне душу, сообщив обо всем куда следует. Я готов сознаться в содеянном и понести заслуженное наказание.

– Ваше желание весьма похвально, но легче сказать, чем сделать, мистер Корбетт, – произнес Холмс суховатым, отрывистым тоном, который в данных обстоятельствах показался мне не совсем уместным, хотя Корбетт, судя по всему, так не считал, ибо он лишь смиренно склонил седую голову.

– Отдаюсь в ваши руки, сэр, – тихо промолвил он.

Холмс глубоко задумался и пару раз прошелся по комнате, опустив глаза и обхватив себя руками. Затем резко повернулся и подошел к Корбетту. Стало ясно, что он принял какое-то решение.

– Перед тем как я возьмусь за это дело, – сказал он, – позвольте мне уточнить некоторые детали. Во-первых, мне нужно знать, что случилось после того, как Билли Уилер был выброшен за борт. Очевидно, вы выполнили задуманное?

– Да, мистер Холмс. Отплыв на некоторое расстояние от Данкрейга, мы выкинули в море кое-какой мусор – обломки досок и снастей, спасательный круг с прежним названием корабля, «Софи Эндерсон», чтобы те, кто найдет все это, убедились: судно пошло ко дну со всей командой. Затем мы взяли курс на Роттердам. С собой у нас имелись все необходимые бумаги, потому что братья Макнилы заранее зарегистрировали барк «Люси Белль» в панамской судоходной компании. Бумаги эти не вызвали никаких нареканий. В Роттердаме Макнилы уже нашли покупателя на селитру, поэтому мы разгрузили трюмы и взяли на борт груз угля, о чем тоже имелась предварительная договоренность. Затем мы отправились в Берген, где продали уголь и взяли новый груз. Так продолжалось в течение трех лет. Теперь мы курсируем между Балтикой и голландскими портами, где прежде никогда не бывали и где нас никто не знает, как и на Дальнем Востоке, где мы такие же чужаки.

Между тем выброшенные нами обломки подобрало одно пассажирское судно. «Ллойд»[64] объявил, что «Софи Эндерсон» пропала без вести, предположительно утонула со всем экипажем. Чуть позже владельцам выплатили страховку, казалось, дела идут на лад, но я не смог выкинуть случившееся из головы. Знаете, мистер Холмс, с годами становится только хуже.

– А где «Люси Белль» нынче?

– В лондонском порту. Мы направлялись из Бремена в Шанхай, но один из матросов упал с трапа и сломал ногу. Пришлось зайти в порт, чтобы показать его врачу. Чейфер отправился искать ему замену, а я нанял кэб и отвез беднягу в Лондонский госпиталь на Майл-Энд-роуд. Там я разговорился с одним из привратников и, ничего ему не рассказывая, спросил, не знает ли он какого-нибудь сыщика, но не полицейского, который мог бы взяться за расследование моего дела. Он-то и упомянул ваше имя. Сказал: «Сходите-ка вы к мистеру Холмсу, Бейкер-стрит, 221-b. Он по этой части дока».

– Вот как! – пробормотал Холмс, поднимая брови. – Больничный привратник, вы говорите? Его имя случайно не Рейнольдс?

Корбетт смутился.

– Боюсь, я не спросил, как его зовут, мистер Холмс. Маленький такой человечек с лысой, как бильярдный шар, головой.

Услышав это описание, Холмс от всей души расхохотался, запрокинув голову.

– Отлично, мистер Корбетт! Вы набросали весьма точный портрет! – Заметив недоумение на моем лице, он кратко пояснил: – Я познакомился с Рейнольдсом пару лет назад. Одна дама, миссис Доулиш, просила меня найти своего пропавшего мужа. Одним словом, я отыскал его в Лондонском госпитале благодаря Рейнольдсу. Бедняга Доулиш попал под кэб, ударился головой и временно потерял память.

Затем Холмс повернулся к своему клиенту и сказал:

– Прошу вас, продолжайте, мистер Корбетт.

– Я уже почти все рассказал, сэр, – ответил тот. – Я остановил кэб и прямо из госпиталя отправился сюда, чтобы просить вас о помощи. Времени у нас не так много. В эту самую минуту Чейфер подыскивает нового матроса, чтобы заменить того горемыку, сломавшего себе ногу. Он собирается отчалить завтра утром, с приливом. Если это возможно, я бы хотел уладить наше дело до отплытия. Бог знает, когда мы снова вернемся в Лондон. Может статься, никогда.

– Понимаю, мистер Корбетт, – серьезно ответил Холмс, – но перед тем, как взяться за дело, я должен разъяснить вам серьезность положения, в котором вы оказались. Речь идет об убийстве, совершенном капитаном корабля Чейфером, ведь, если ваш рассказ достоверен, а я полагаю, что это так, он отдал приказ сбросить Билли Уилера за борт, зная, что тот еще жив. Кроме того, определенную роль сыграли и члены команды, избившие юношу: против них могут быть выдвинуты обвинения в причинении тяжких телесных повреждений. Допустим, дело дойдет до суда, на котором вам придется свидетельствовать против Чейфера. Любой ловкий адвокат сумеет возразить, что вы, зная, что Уилер жив, тоже не сделали ничего, чтобы предотвратить его гибель.

– У меня не было такой возможности, мистер Холмс! – воскликнул Корбетт, и на лбу у него выступила испарина. – Клянусь, его швырнули за борт прежде, чем я успел что-нибудь сделать!

– Клянетесь! – повторил Холмс. – Вот еще одна вещь, над которой вам стоит поразмыслить, мистер Корбетт, до того, как вы решите действовать. Ваше слово против слова Чейфера. Лишь вы и он понимали, что Уилер жив. Если начнется судебный процесс, Чейфер, а он явно не дурак, напротив, поклянется, что, когда он нащупал на шее Уилера сонную артерию, пульса уже не было. Вы готовы пойти на риск? Ведь вы пострадаете при любом исходе дела. Если присяжные проголосуют против Чейфера, вы окажетесь замешаны в убийстве. В случае же оправдательного вердикта вас обвинят в клятвопреступлении, и даже если вам удастся выпутаться, ваше доброе имя будет погублено. Какая судовладельческая компания согласится доверить пост помощника капитана человеку, оклеветавшему своего командира? Кроме того, все вы принимали участие в мошенничестве со страховкой. Что вы об этом думаете?

Пока Холмс задавал все эти вопросы, я заметил, что правой рукой Корбетт невольно прикоснулся к груди, словно желая унять свое сердце и убедить самого себя, что он собирается принять верное, хотя и очень болезненное решение. Этот жест подтвердил мои недавние подозрения: наш посетитель страдал каким-то хроническим, возможно, очень опасным сердечным расстройством. Его дальнейшие слова лишь укрепили мою уверенность.

– Мистер Холмс, – сказал он тоном человека, уже все для себя определившего. – Я ношу это бремя вот уже почти четыре года и не хочу умереть, не облегчив свою совесть. Каков бы ни был исход дела, я хочу, чтобы правда наконец обнаружилась.

– Прекрасно, мистер Корбетт! – ответил Холмс, и голос его звучал столь же твердо и непоколебимо, как и голос его клиента. – Остается только один вопрос, требующий решения.

– Какой? – спросил Корбетт.

– Как доказать вину Чейфера. Я уже говорил: ваше слово против его – был Уилер жив, когда его бросили за борт, или нет. Судя по тому, что вы рассказали о капитане, сомнительно, что он когда-нибудь сделает добровольное признание. Поэтому нам нужен свидетель, который готов подтвердить ваш рассказ о событиях, происходивших на борту «Софи Эндерсон» в тот день, когда был убит Уилер. Есть среди членов команды кто-нибудь, кто находился тогда на палубе и видел, что происходило?

Корбетт потер подбородок и на мгновение задумался.

– Пожалуй, наш кок Гарри Дикин, – промолвил он наконец. – Он все время был там.

– И видел, как люди набросились на Уилера? – отрывисто спросил Холмс.

– Да, сэр. Он даже пытался остановить нападение, но их было слишком много.

– Он был там и когда тело Уилера заворачивали в холстину?

– Да, сэр.

– И видел, как вы положили образок на грудь Уилеру?

– Ну да. Он помог приподнять холстину, когда я просовывал руку внутрь. И я совершенно уверен, что он заметил, как Чейфер провел пальцем по горлу, потому что удивленно взглянул на меня, как бы спрашивая, что случилось. Но ни один из нас ничего не сказал другому ни тогда, ни позже.

– Не важно. Если Дикин согласится дать показания, этого будет достаточно, чтобы убедить присяжных в том, что вы говорите правду. Дикин сейчас на судне?

– Ну да, мистер Холмс.

– Можно ли уговорить его свидетельствовать в вашу пользу на суде, если понадобится?

Корбетт засомневался.

– Я в этом совсем не уверен, мистер Холмс. Дикин не любит лезть на рожон и робеет перед начальством. Если ему придется выбирать между мною и Чейфером, он скорее встанет на сторону капитана или, в лучшем случае, вообще откажется говорить.

– Тогда его надо заставить дать показания в вашу пользу, – заявил Холмс.

– Но как? – уныло спросил Корбетт.

Ничего не ответив, Холмс вскочил на ноги и несколько раз прошелся по комнате, а затем вновь повернулся к Корбетту.

– Припомните-ка членов команды, уволившихся после убийства Уилера, желательно ныне покойных, – приказал он.

Корбетт явно был озадачен.

– Ну, например, матрос Томми Брустер. Убился, свалившись с мачты, в феврале прошлого года, в плавании…

– Не надо подробностей. Он был грамотен?

– Грамотен? – переспросил Корбетт, изумляясь все больше и больше.

– Умел он читать и писать?

– Ну да, сэр. Умел.

– Великолепно! – воскликнул Холмс, довольно потирая руки. – Теперь остается только одна трудность. Вы можете устроить так, чтобы мы с доктором Уотсоном оказались на борту «Люси Белль», не возбуждая ни в ком подозрения?

– Да, сэр, могу, но только когда станет темно. Оденьтесь моряками и приходите на Пикоттский причал, что в доке Сент-Кэтрин, к десяти вечера. Я буду стоять на палубе с фонарем в руке. Когда на берегу никого не будет, я трижды взмахну фонарем, и вы подниметесь по сходням на судно. Что-нибудь еще?

– Да. Удостоверьтесь, что Дикин на борту. Кроме того, постарайтесь освободить для нас с доктором Уотсоном какую-нибудь каюту и отнесите туда бумагу, перо и чернила. А теперь, мистер Корбетт, всего вам хорошего. Встретимся в десять вечера.

– Но ваш план?.. – недоуменно проговорил Корбетт, вставая, однако его возражения пропали втуне. Твердо пожав клиенту руку, Холмс проводил его до двери.

– Вот именно, каков ваш план, Холмс? – спросил я, когда он вернулся к своему креслу.

Впрочем, мне удалось выведать не больше, чем нашему посетителю.

– Вы все узнаете вечером, дружище, – улыбнулся Холмс. – Скажу только, что я намерен применить один из древнейших трюков, и, если Гарри Дикин попадется на эту удочку, на что я очень надеюсь, мы будем иметь в своем распоряжении свидетеля, который подтвердит показания Корбетта. Я предлагаю вам вновь явиться сюда к девяти часам вечера. Кстати, не забудьте захватить свой револьвер.

С этими словами он потянулся за номером «Морнинг пост» и, тряхнув страницами, отгородился от меня.

Уловив намек, я вернулся домой, в Паддингтон, остаток дня посвятив своим профессиональным обязанностям. Хотя практика моя, у прежнего владельца[65] пришедшая в совершенный упадок, была еще невелика, я был твердо намерен прилежанием и упорным трудом добиться успеха.

Однако, несмотря на занятость, я постоянно возвращался мыслями к последним словам Холмса. Что он затеял? – спрашивал я себя. И почему он так уверен, что ему удастся перехитрить Гарри Дикина, с которым он никогда не встречался?

Мне тоже надо было сделать некоторые приготовления к нашей вечерней вылазке. Не желая напрасно тревожить жену, я не упомянул про совет Холмса взять с собой револьвер, лишь рассказал ей, что он попросил меня принять участие в одном расследовании. Моя милая Мэри – самая благородная и чуткая женщина на свете – не стала возражать. Напротив, она сама уговаривала меня пойти.

– Тебе надо сменить обстановку, – заявляла она. – В последнее время ты слишком много работаешь, и вид у тебя очень бледный. Вечер, проведенный в компании старого друга, пойдет тебе только на пользу.

Кроме того, мне предстояло договориться с моим соседом Джексоном[66], тоже врачом, чтобы он, если понадобится, принял моих пациентов. Получив его согласие, я нанял кэб и отправился на Бейкер-стрит. Сердце мое сильно билось в ожидании приключений. Ибо, хотя я был счастлив в браке и не променял бы свою теперешнюю жизнь ни на какие миллионы, должен признаться, временами мне недоставало того волнующего чувства, что охватывало меня всегда, когда я принимал участие в расследованиях Холмса. Отчасти то был интеллектуальный азарт, но главным образом – нервное возбуждение, вызываемое физической опасностью, которая будоражила кровь, и я не смог сдержать улыбку, ощутив в кармане приятную тяжесть армейского револьвера, оставшегося у меня с тех давних пор, когда я служил в Афганистане, в шестьдесят шестом Беркширском пехотном полку.

Холмс ожидал меня в нашей старой квартире на Бейкер-стрит. Он уже приготовил одежду для маскировки: бушлаты и фуражки вроде тех, что носил Корбетт. Переодевшись, мы не откладывая наняли кэб и отправились на Пикоттский причал.

Стоял сырой, пасмурный вечер. На небе, затянутом низкими облаками, не было видно ни месяца, ни звезд. Скоро мы покинули залитые светом улицы западного Лондона и покатили по малолюдным кварталам Ист-Энда, где путь нам освещали лишь тусклые уличные фонари, чьи мутные отражения дробью рассып́ались на влажных мостовых и кирпичных фасадах домов. Казалось, слякоть отнимала силы и у прохожих, которые, словно печальные тени, тихо скользили по тротуарам, зябко кутаясь в шарфы и шали. Единственными островками в этом унылом море тьмы были расцвеченные яркими огнями таверны и пивные, которые, точно маяки[67], манили обитателей грязных улиц в свое теплое, сверкающее нутро.

Некоторое время мы ехали по Лиденхолл-стрит, затем наш кэб свернул в лабиринт узких переулков за доком Сент-Кэтрин и, наконец, остановился у каменной арки, за которой начинался узкий мощеный проход, ведущий к причалу. Он скудно освещался единственным газовым фонарем, болтавшимся на железной скобе, врезанной в кирпичную кладку. При этом тусклом свете мы меж высоких стен из почерневшего кирпича двинулись вперед, к Темзе, ведомые скорее обонянием и слухом, чем зрением, поскольку мало что могли разглядеть в полумраке, зато хорошо чувствовали запах речного ила, смешанный со слабым ароматом моря, и слышали тяжелый, ритмичный плеск волн, разбивающихся о дерево и камень.

К этому времени изморось превратилась в дождь, окутавший прибрежный пейзаж, словно акварельная дымка, обволакивающая перовой набросок. Все вокруг – причал, корабли, река – казалось размытым и нечетким: темные очертания судов, стоявших на якорях, сплавлялись с рекой, высокие мачты и снасти растворялись в небе. Что до реки, то она превратилась в темную скользящую массу, напоминавшую густое масло, и отблески судовых огней на ее поверхности превращались в длинные зыбкие пятна света.

Мы медленно продвигались по деревянному настилу причала, который так разбух от сырости, что мы почти не слышали звуков собственных шагов, осторожно обходя попадавшиеся нам на пути ящики, бочки и охапки корабельных канатов, похожие на свернувшихся змей. Наконец мы приблизились к возвышавшейся над причалом громаде «Люси Белль». Нашим взорам открывалась лишь нижняя часть судна, в то время как верхушки всех четырех его мачт вместе со снастями скрадывали сгустившиеся сумерки.

На борту барка светилось несколько огней, людей же видно не было. Воистину, «Люси Белль» напоминала корабль-призрак, покинутый командой после какого-то трагического морского происшествия; я инстинктивно опустил руку в карман и нащупал свой револьвер, точно он был оберегом, защищавшим меня от неизвестной опасности.

Этот глупый порыв быстро прошел. Через несколько мгновений мы услыхали, как где-то вдали пробило десять, и тотчас в вышине, на темной палубе метнулось ввысь желтое пятно фонаря, на секунду застыло, затем несколько раз покачнулось из стороны в сторону и вновь замерло.

То был сигнал для нас. Мы ощупью пробрались к сходням и медленно, поскольку они раскачивались под нашими ногами, поднялись наверх; наконец Томас Корбетт, вышедший навстречу нам из непроглядной тьмы, втащил нас на палубу.

Он повел нас на корму, к деревянной надстройке с плоской крышей, где находились пассажирские каюты, мы спустились на пару ступенек вниз и пошли по скудно освещенному коридору со множеством дверей. Одну из этих дверей он открыл и впустил нас внутрь, в каюту, где помещались двухъярусная кровать, несколько сундуков, а также маленький стол и стул, привинченные к полу. На столе, как и просил Холмс, находились перо, чернильница и несколько листов бумаги, под потолком висел фонарь, мягко покачиваясь в такт движениям судна и отбрасывая мерцающие отсветы на полированную, красного дерева мебель и латунные украшения.

Томас Корбетт дождался, пока мы устроились – Холмс на стуле, я на краешке кровати, – и объявил:

– Поскольку вы, мистер Холмс, кажется, остались довольны приготовлениями, пойду приведу Гарри Дикина, чтобы вы с ним поговорили.

Холмс кивнул в знак согласия, и Корбетт вышел. Мы сняли верхнюю одежду. Холмс вынул из кармана своего бушлата большой конверт. Внутри оказался лист плотной бумаги, по виду напоминавшей официальный документ, с приложенной внизу красной сургучной печатью, на которой красовался какой-то герб.

Положив эту бумагу среди чистых листов, принесенных Корбеттом, Холмс взглянул на меня и усмехнулся.

– Видите, Уотсон, вот и реквизит для того старинного трюка, о котором я давеча упоминал.

– Но где, скажите на милость, вы раздобыли это письмо? – спросил я.

– У букиниста с Чаринг-Кросс-роуд, который торгует подержанными книгами и старинными документами. Это, Уотсон, договор об аренде недвижимости, составленный много лет назад.

– Но что, если Дикин догадается?

– Мы не дадим ему возможности прочитать эту бумагу, дружище, вы сами скоро увидите. А вот и он!

Он смолк, ибо в этот момент раздался стук, Корбетт приоткрыл дверь и пропустил в каюту нервного мужчину средних лет, совсем не походившего на судового кока, каким он рисуется в традиционных представлениях. Невысокого роста, с худым и печальным лицом, он производил впечатление крайне недоверчивого и подозрительного человека: остановившись на пороге каюты, он посмотрел на нас с Холмсом, а затем перевел взгляд на разложенные на столе бумаги.

– Мистер Дикин? – произнес Холмс холодным, строгим голосом, словно адвокат обвинения. Вошедший кивнул.

– Мистер Гарри Дикин? – уточнил мой друг.

– Он самый, сэр, – хрипло ответил Дикин.

Тон, взятый Холмсом с самого начала, явно подействовал на Дикина. Он весь съежился и начал переминаться с ноги на ногу, выдавая тем самым крайнее беспокойство.

– У меня есть основания полагать, – продолжал Холмс в той же лаконичной манере, – что три года назад вы служили коком на барке «Софи Эндерсон» и… – Тут он смолк и заглянул в документ, заверенный сургучной печатью, якобы сверяясь с его содержимым, а затем продолжал: –…и свели там знакомство с палубным матросом по имени Билли Уилер, позднее избитым на борту того же судна.

Это утверждение немедленно произвело на Дикина поразительный эффект.

– Наглая ложь! – выкрикнул он и резко рванулся вперед. Мне показалось, что он хочет наброситься на Холмса. Я вскочил на ноги и выхватил из кармана револьвер, но Холмс властным жестом велел мне вернуться на место.

– Значит, ложь? Так-так, посмотрим, – проговорил он, тыча своим длинным указательным пальцем в грозный документ. – Вы, разумеется, помните матроса Томми Брустера, который разбился насмерть, свалившись с мачты? Тогда позвольте сообщить вам, что годом ранее Брустер дал показания относительно событий, имевших место на борту «Софи Эндерсон» и закончившихся смертью Билли Уилера. Так что отрицать бесполезно. Все это значится здесь черным по белому, подписанное и скрепленное печатью. Вы все еще отрицаете, что данное происшествие имело место?

Дикин сразу затих, сжался, плечи его поникли, а на лице появилось выражение чрезвычайной подавленности и уныния.

– Я ничего не отрицаю, сэр, – промямлил он. – Все было так, как говорит Томми, но я клянусь своей матушкой, что не виновен в смерти Билли. Я его и пальцем не тронул. На него набросились другие. Я пытался остановить их, но что может один против пятерых?

– Кажется, в то утро вы явились свидетелем еще одного происшествия? – спросил Холмс, продолжая делать вид, что изучает содержимое бумаги. – Вы видели, как капитан Чейфер прощупал пульс на шее Уилера и объявил, что он мертв, не так ли?

– Верно, сэр, – ответил Дикин тоном человека, который понимает, что загнан в тупик.

– И видели, как помощник капитана Томас Корбетт положил на грудь Уилеру образок с изображением святого Христофора?

– Видел, сэр. Я даже помог ему.

– И видели, как Корбетт посмотрел на капитана?

– Да, сэр.

– Что же сделал Чейфер, когда Корбетт взглянул на него?

Прежде чем ответить, Дикин облизал языком пересохшие губы.

– Капитан провел по горлу пальцем, словно ножом, – без всякой подсказки проговорил кок.

– И что это означало?

Дикин опустил голову, не желая встречаться с Холмсом взглядами.

– Я вас не понимаю, сэр.

Мой друг в нетерпении откинулся на спинку стула.

– Не шутите со мной, милейший! – воскликнул он. – Вам отлично известно, что означает этот жест. Человеку, которому он адресован (в нашем случае речь о мистере Корбетте), предлагается держать язык за зубами, иначе ему перережут горло, разве нет? Разве нет, Дикин? – повторил он, повысив голос.

Бедняга метнул на Холмса быстрый испуганный взгляд.

– Ну да, сэр, – кротко согласился он.

– Иными словами, Чейфер угрожал убить Корбетта?

– Видимо, да, сэр.

Из Дикина приходилось вытаскивать каждое слово.

– Именно так, безо всяких «видимо», – резко парировал Холмс. Он сделал паузу, но, не дождавшись от Дикина ответа, продолжил: – Вы знаете, о чем должен был молчать Корбетт?

Дикин отрицательно покачал головой, и Холмс снова уставился в бумагу, лежавшую перед ним, словно выискивая нужный абзац. Потом, подняв голову, он в упор посмотрел на Дикина строгим, безжалостным взглядом.

– Тогда позвольте кое-что сообщить вам, мистер Дикин. Правда, разглашения которой так опасался Чейфер, состояла вот в чем: когда Билли Уилера завернули в холщовый саван и поднесли к поручням, собираясь сбросить в море, он был еще жив. Короче говоря, его убили!

На несколько секунд в помещении воцарилась жуткая тишина, показавшаяся мне нескончаемой. Затем Гарри Дикин, не говоря ни слова, опустил голову и разрыдался. Это было жалкое зрелище. Сомневаюсь, что Дикин хоть раз плакал с тех пор, как был ребенком. Слезы сопровождались судорожными всхлипами, больше похожими на предсмертные вопли животного, чем на звуки, издаваемые человеком.

Я ощутил немалое облегчение, когда Холмс, привстав со стула, наклонился ко мне и прошептал:

– Разыщите Корбетта и велите ему снова подать сигнал фонарем.

Выходя из каюты, я оглянулся и увидел, что над съежившимся коком нависает сухопарая фигура моего друга. Холмс стоял, скрестив на груди руки, и его худое лицо казалось высеченным из гранита – столь суровы и безжалостны были его черты. Он напомнил мне грозную статую – олицетворение мести.

Я без труда нашел Корбетта. Он беспокойно расхаживал по коридору, в который выходили двери кают. Как только я передал ему приказание Холмса, он схватил фонарь и помчался к трапу, ведущему на палубу. Я последовал за ним, недоумевая, для кого или для чего предназначался повторный сигнал.

Скоро все прояснилось. Как только Корбетт помахал фонарем, несколько фигур, прежде прятавшихся в укромных местах на причале, вышли из тени и начали подниматься по сходням на судно. В человеке, возглавлявшем эту группу, я тотчас признал инспектора Лестрейда, одетого в твидовый костюм, с бледными, резкими чертами лица, освещенными фонарем, и недоверчиво посверкивавшими темными глазами. За ним тяжелой поступью продвигалось полдюжины полицейских в черных непромокаемых плащах, на которых отблески света отражались так же, как на маслянистой поверхности Темзы.

Судя по всему, увидев меня, Лестрейд был удивлен не меньше, чем я сам.

– Что здесь происходит, доктор Уотсон? – воскликнул он.

– Разве Холмс ничего вам не объяснил? – парировал я.

– Нет, не объяснил. Сегодня после обеда он в мое отсутствие явился в Скотленд-Ярд и оставил мне записку с просьбой вечером, в половине одиннадцатого, прийти сюда по очень серьезному делу, захватив с собой полдюжины полицейских. Так что тут стряслось, можно узнать? Надеюсь, дело и впрямь серьезное, иначе мне очень не понравится, что меня и моих людей в этакую слякоть без всякой надобности затащили к черту на кулички. Если бы не просьба мистера Холмса, я с удовольствием остался бы в Ярде и посиживал бы сейчас у теплого камина.

– Думаю, вам лучше подождать и расспросить обо всем самого Холмса, – ответил я, чувствуя себя не в своей тарелке, так как Лестрейд явно сердился. – Кстати, этого джентльмена зовут мистер Томас Корбетт, он помощник капитана на барке «Люси Белль», то есть «Софи Эндерсон».

– Вы уж определитесь, доктор Уотсон, – проворчал Лестрейд, отрывисто кивнув Корбетту.

Осознав, что ситуация слишком запутанна, чтобы можно было объяснить ее Лестрейду в двух словах, я молча повел его к пассажирским каютам.

Оставив шестерых полицейских у двери, мы втроем затолкались в нашу каюту. Однако места все равно не хватало. Мы с Корбеттом оказались притиснуты к двухъярусной кровати, а Лестрейд стал у стола, рядом с Холмсом и Дикином. Вид у Холмса был торжествующий, Дикин же притих и сильно нервничал.

– А, Лестрейд! – воскликнул Холмс. – Простите, что вытащил вас из дому в такой ненастный вечер. Позвольте, я все объясню.

Он кратко и немногословно обрисовал положение, Дикин все это время переминался с ноги на ногу, низко опустив голову, а Лестрейд слушал, от изумления раскрыв рот.

– Итак, вы видите, – вскоре заключил Холмс, – что мы имеем дело с убийством, а также с крупномасштабным мошенничеством. Чтобы дело могло дойти до суда, я предлагаю следующее. Томас Корбетт готов под присягой свидетельствовать обо всех обстоятельствах вышеупомянутых преступлений. Его слова будут подтверждены судовым коком Гарри Дикином, с которого я только что снял показания, – продолжал Холмс, взяв со стола исписанный лист и помахав им в воздухе. – Теперь я предлагаю мистеру Дикину подписать их в вашем, Лестрейд, присутствии, после чего я, как свидетель, добавлю свою подпись.

Небольшая церемония подписания бумаги была проведена в полном молчании. Холмс окунул перо в чернила и передал его Дикину, который, оробев от серьезности момента, дрожащей рукой вывел свою подпись, затем Холмс снова обмакнул перо в чернильницу, размашисто расписался и вручил документ инспектору.

– А сейчас, Лестрейд, – заявил он, откладывая перо, – я предлагаю вам арестовать Чейфера по обвинению в убийстве Билли Уилера. Остальных членов команды, замешанных в избиении юноши и мошенничестве со страховкой, можно задержать позднее. Но я искренне советую вам поставить у сходней караульных, чтобы никто не сбежал. А пока помощник капитана мистер Корбетт укажет вам путь к каюте Чейфера.

Ошеломленный тем, как властно Холмс распоряжается ситуацией, Лестрейд, которому не оставалось ничего иного, вышел из каюты вслед за Корбеттом, и мы услыхали в коридоре их тяжелые шаги и топот шестерых полицейских, которые отправились арестовывать Чейфера. Дикин, воспользовавшись случаем, тоже улизнул из каюты, словно перепуганный кролик из силка.

– Теперь вы понимаете, что за старинный трюк я имел в виду, Уотсон? – спросил Холмс, когда дверь захлопнулась.

– Вы говорите о мнимых показаниях Брустера? – вопросом ответил я.

– Разумеется, дружище. Когда вам требуется чье-нибудь признание – всего-то и надо заявить, будто у вас имеются неопровержимые доказательства его вины. Это часто срабатывает. Если подозреваемый не обладает железной выдержкой (а по моему опыту, таких людей по пальцам перечесть), он непременно струсит и во всем сознается. Однажды членам некоего клуба были разосланы телеграммы с одним и тем же текстом: «Бегите из страны. Все раскрылось». Уверяют, будто полдюжины джентльменов последовали этому совету.

Вы также могли заметить, что мне не пришлось открыто лгать Дикину. Я просто спросил, знает ли он, что незадолго до своей смерти Томми Брустер дал показания о событиях, имевших место на борту «Софи Эндерсон».

– Но в то же самое время привлекли его внимание к документу, – возразил я.

– О, просто таковы правила игры, – ответил Холмс, пожимая плечами и улыбаясь. – Этим приемом пользуется любой цирковой фокусник. Он добивается, чтобы взгляды зрителей были прикованы именно к тому предмету, на который ему нужно обратить их внимание. Что ж, неважно каким образом, но мы добились своего, согласны? Я предлагаю вернуться на Бейкер-стрит, устроиться у камина и отметить окончание дела виски с содовой.

Разумеется, на этом дело вовсе не закончилось. Следствие продлилось несколько месяцев. В результате полиция арестовала всех согласившихся на мошенничество и присутствовавших при убийстве Билли Уилера членов команды «Софи Эндерсон», которых только удалось разыскать. Всех их, а также главных участников событий и братьев Макнил, затеявших мошенничество, судили в Олд-Бейли[68] и приговорили к различным срокам заключения. Капитана Чейфера – главного виновника убийства – повесили.

Томас Корбетт, как и большинство членов команды, был признан соучастником мошенничества и приговорен к десяти годам тюрьмы.

С тяжелым чувством вынужден я сообщить, что Корбетт не дожил до конца заключения. Восемнадцать месяцев спустя он умер в тюрьме от сердечного приступа; печальный конец для столь мужественного и честного человека. Возможно, однако, что он сам этого желал.

Из уважения к его памяти я не стану публиковать этот рассказ, а помещу его среди других бумаг, хранящихся в моей жестяной коробке, ибо уверен, что он одобрил бы это решение.

Камень Густафсона

I

За решение этой проблемы, которая коснулась одной из коронованных особ Европы, Холмсу предложили взяться незадолго до моей женитьбы. Дело оказалось столь деликатным, что, хотя Холмс сам дважды туманно намекал на него[69], полагаю, время для публикации записок об этих событиях еще не пришло, и мой старый друг полностью солидарен со мною.

Посему впредь я собираюсь хранить этот рассказ в своей жестяной коробке, среди других записей. Может статься, по тем или иным причинам он никогда не увидит свет, несмотря на то что мои читатели, насколько мне известно из многочисленных писем, страстно желают знать все подробности этого дела. Надо добавить, что любопытство их вызвано именно теми двумя упоминаниями, о которых говорилось выше.

Письмо, впервые познакомившее нас с этим делом, Холмс получил погожим осенним утром[70]. Поскольку о высоком положении нашего корреспондента мы узнали лишь позднее, это было до странности безликое послание: на нем не было ни герба, ни других знаков отличия, по которым можно было бы судить о личности автора, не было даже обратного адреса. Только качество бумаги и конверта свидетельствовало о том, что оно написано человеком богатым и знатным.

Пробежав глазами единственный листок послания, Холмс недоуменно поднял бровь и передал его мне.

Почерк был ясный, изящный и четкий, само письмо оказалось кратким и деловитым. Ниже я привожу его содержание.

Дорогой мистер Холмс!

Будучи наслышан о Ваших успехах в качестве частного детектива, я прошу Вашей помощи в одном чрезвычайно серьезном деле.

Поскольку скоро мне предстоит покинуть Лондон, я буду крайне признателен Вам, если Вы найдете время повидаться со мною сегодня в одиннадцать часов утра.

Надеюсь, я могу положиться на Вашу сдержанность, так как дело весьма деликатное.

Подпись почти не поддавалась расшифровке, однако, внимательно ее изучив, я сумел различить имя: Эрик фон Лингстрад.

– Немец? – предположил я, возвращая письмо Холмсу.

– Возможно, – ответил он, пожимая плечами. – Мы узнаем об этом через час.

– Так вы намерены принять его, невзирая на столь лаконичное послание?

– Думаю, да, Уотсон. Других клиентов у меня сейчас нет. Кроме того, мне интересно, в чем заключается особая деликатность поручения.

– Какая-нибудь любовная история?

Холмс разразился хохотом.

– Дорогой Уотсон, вы неисправимый романтик! Однако не исключено, что вы правы. Хотите остаться и узнать, в чем там дело?

– Если можно, – несколько суховато ответил я. Откровенно говоря, меня немного задела его насмешка, но любопытство пересилило досаду. Взяв свежий номер «Морнинг пост», я устроился у окна, откуда мог, читая газету, одновременно наблюдать за улицей. Холмс взялся за «Таймс», и следующий час мы провели в дружеском молчании, пока не услыхали, как рядом с домом остановился кэб. Эти звуки возвестили нам о прибытии клиента.

Через несколько мгновений у входной двери зазвенел колокольчик, на лестнице раздались шаги, и мальчик-рассыльный привел в нашу гостиную высокого статного господина с благородной осанкой и красиво вылепленной головой. Стриженые усы и бородка выдавали в нем высокопоставленного армейского офицера.

Военные замашки ощущались и в том, с каким решительным, властным видом он пожал нам с Холмсом руки и назвал свое имя: граф Эрик фон Лингстрад.

Я сразу почуял в нем человека, привыкшего повелевать другими.

– Хочу представить вам своего коллегу, доктора Уотсона, – продолжал Холмс. – Буду весьма признателен, сэр, если вы позволите ему присутствовать при нашей беседе.

– Конечно-конечно! – согласился граф фон Лингстрад, отвесив мне поклон и щелкнув при этом каблуками, что опять же свидетельствовало о военной выучке, а также о манерах, принятых на континенте. У него был звучный голос и отличное английское произношение с едва уловимым иностранным акцентом, но с каким именно, я разобрать не сумел.

Когда с формальностями было покончено, мы сели. Холмс расположился рядом со своим клиентом, спиной к окну, так чтобы иметь возможность хорошенько рассмотреть графа, самому оставаясь в тени. Лицо моего друга теперь поражало своей недвижностью; мне уже доводилось наблюдать это застывшее выражение, появлявшееся у него, когда он был чем-то поглощен. Я знал, что за завесой внешнего бесстрастия, делавшего его похожим на индейского вождя, скрывается напряженная работа мысли.

Соединив кончики пальцев, Холмс откинулся на спинку кресла.

– В письме, – начал он, – вы говорили о том, что дело ваше весьма деликатное. Позвольте нам с доктором Уотсоном заверить вас, что ни одно сказанное вами слово не выйдет за пределы этой комнаты.

В знак благодарности за ручательство Холмса граф наклонил голову.

– Благодарю вас, мистер Холмс, – ответил он. – Я обратился к вам отчасти потому, что вы известны как человек, умеющий держать язык за зубами. Я действую не от своего имени, но в интересах одного давнего и очень близкого друга.

Холмс внимал ему все с тем же серьезным, вдумчивым выражением лица.

– Понимаю, – только и ответил он. – Прошу вас, продолжайте, сэр.

Граф фон Лингстрад немного помедлил, словно не зная, с чего начать, и наконец приступил к рассказу.

– Примерно два месяца назад мой друг, назовем его герр Браун, был вызван к постели своего престарелого тяжелобольного дяди, который на смертном одре пожелал кое в чем признаться. Выяснилось, что за полгода до этого дядя, человек безупречной репутации, чтобы выплатить долг чести, взял крупный заем под залог одной драгоценности, являющейся фамильной реликвией. Заем был краткосрочным, не прошло и месяца, как дядя сумел вернуть одолженную сумму с процентами, получил драгоценное изделие назад и снова поместил его в семейное хранилище. Казалось, все трудности были позади.

Однако перед тем, как отдать вещицу в заклад кредитору, дядя, которому внутренний голос твердил, что не стоит слепо доверять этому человеку, поставил на драгоценности крошечную метку, заметную лишь тому, кто о ней знал. Когда эта вещь вернулась к нему, он тщательно ее осмотрел и обнаружил, что метка отсутствует. И тогда он понял, что его обманули, всучив вместо оригинала копию.

Это открытие окончательно сразило старика после целой череды страданий, которые ему и без того пришлось вынести, ибо тот огромный долг, что дядя счел необходимым выплатить, был сделан его близким родственником. Как следствие, дядю хватил удар, наполовину парализовавший и приковавший его к постели. Опасаясь, что следующий удар будет смертельным, дядя послал за своим племянником, чтобы признаться в утрате семейной реликвии. Племянник номинально являлся главой семьи и попечителем всей семейной собственности.

Судя по всему, граф, поначалу излагавший свою историю сдержанным и невозмутимым тоном, подошел к событиям, затрагивавшим его самого.

Вернувшись к повествованию, он торопливо продолжил:

– Как я уже сказал, это случилось примерно два месяца назад. Когда я узнал…

Это случайно оброненное «я» кануло в наступившую тишину, словно камень в водоем с кристально чистой водой. Я поймал себя на том, что невольно приподнялся с места, в то время как на лице Холмса, владевшего собой куда лучше, не дрогнул ни один мускул, он, как и прежде, был недвижен, точно статуя. Что касается графа, то на его благообразном лице заиграл легкий румянец. Но, быстро оправившись от смущения, он улыбнулся и сказал:

– Ах, господа, боюсь, я проговорился. Я, разумеется, и есть тот самый племянник.

– А дядя? – подняв бровь, спросил Холмс у клиента, который как раз собирался продолжил рассказ.

Граф снова улыбнулся.

– Вы опережаете события, мистер Холмс. Я к тому и веду. В действительности этот пожилой господин мне не родственник, он всего лишь старый и преданный слуга. Он уже умер, и я беспокоюсь, как бы вся эта трагическая история с семейной драгоценностью не сказалась на его незапятнанной репутации. Никто не знает о случившемся, и я бы предпочел, чтобы это осталось между нами.

– Конечно! – заверил его Холмс. – Пожалуйста, продолжайте.

– Я почти закончил рассказ. Как только я понял, что кредитор заменил драгоценную вещь подделкой, то сразу же постарался узнать о нем как можно больше. Его зовут барон Клейст.

– А, барон Клейст! – воскликнул Холмс, точно это имя было ему знакомо. Встав с места, он подошел к книжной полке около камина, взял оттуда свою картотеку, вернулся обратно, быстро нашел нужную статью и начал читать вслух:

– «Барон Клейст. Предки неизвестны, хотя утверждает, что происходит из младшей ветви дома Габсбургов. Невероятно богат. Состояние нажил, главным образом пуская в оборот денежные средства, торгуя драгоценностями и произведениями искусства в международных масштабах. Кроме того, промышляет ростовщичеством и шантажом. Ходят слухи, что он довел до самоубийства герцогиню Нантскую и члена парламента Уильяма Пеппера. Также подозревается в подлоге. Не имеет постоянного места жительства, свободно перемещаясь между крупнейшими мировыми столицами».

Холмс захлопнул увесистый том и от себя добавил:

– Печально известная личность. Его много в чем подозревают, но доказать ничего не могут. Мы с ним не знакомы, но, насколько я понимаю, он сейчас в Лондоне. Пару дней назад об этом была коротенькая заметка в «Морнинг пост».

– Что ж, если вы согласитесь на мой план, мистер Холмс, то, возможно, будете иметь удовольствие познакомиться с бароном, – ответил граф фон Лингстрад. – Я навел справки, и мне сообщили, что он остановился в отеле «Империал»[71] на Пикадилли и намерен встретиться с неким американским миллионером Корнелиусом Ф. Брэдбери, который должен прибыть в Англию через неделю. Он коллекционирует редкие ювелирные украшения и особенно интересуется изделиями, обладающими исторической ценностью. Я полагаю, что барон хочет продать мистеру Брэдбери нашу фамильную реликвию – кулон – и что он приехал в Лондон именно для этого.

Вот тут-то мне и понадобятся ваши услуги. Я точно знаю, что кулон хранится в маленьком ларце, который барон всегда возит с собой. Насколько мне известно, он держит его в своей спальне, не доверяя гостиничному сейфу. Ваша задача – изъять из ларца подлинный кулон и заменить его фальшивым, чтобы барон об этом не догадался. Таким образом, барон ничего не заподозрит, и подделка будет продана американскому коллекционеру, а международного скандала удастся избежать. Более того, если барон когда-либо узнает о подмене, возможно, он захочет отомстить. Я вовсе не хотел бы заполучить такого врага.

– Вы очень предусмотрительны, – заметил Холмс. – Если барона Клейста прогневать, он вполне способен организовать и профинансировать жестокую вендетту, которая может закончиться убийством. Поговаривают, что член влиятельного мафиозного семейства по имени Пьетро Чеккони поссорился с бароном и как-то вечером был заколот ударом в сердце в одном из римских ресторанов, хотя в то время убийство сочли результатом ссоры между семьей Чеккони и другим мафиозным кланом, Бадальо. Вероятно, барон всюду возит с собой телохранителя?

– Даже двоих, мистер Холмс. Один из них неизменно сопровождает барона, куда бы он ни отправился, а другой – русский, по имени Игорь, – остается в гостиничном номере и охраняет ларец, когда барон покидает здание. Для посторонних они его слуги, однако оба вооружены и оба, как сообщают мои осведомители, владеют боевыми искусствами. Надо добавить, что мои шпионы тоже поселились в «Империале», в апартаментах люкс под номером двадцать, по соседству с бароном, проживающим в номере двадцать четыре. Если вы возьметесь за это дело, то, вероятно, познакомитесь с ними. Одного зовут Оскар, это стройный светловолосый молодой человек. Другой, Нильс, наоборот, невысок и темноволос. Внешность у него неприметная, что позволяет ему следовать за бароном Клейстом по пятам.

От Нильса я знаю, что в пятницу вечером барон собирается посетить оперу в обществе знакомой молодой актрисы, а потом будет ужинать с нею в отеле «Кларидж»[72].

– Можно спросить, как ваш осведомитель узнал об этом? – перебил его Холмс.

Граф улыбнулся.

– Вы очень проницательны, мистер Холмс! – одобрительно заметил он. – Нильс поднаторел не только в искусстве слежки, он также умеет читать по губам. Однажды вечером у стойки портье он ухитрился подобраться к барону. Тот велел забронировать на пятничный вечер два места в Ковент-Гарден, а также столик на двоих в «Кларидже» на более позднее время. По прибытии барона в Лондон его несколько раз видели в обществе молодой актрисы. Наведя справки, мы сумели установить ее имя. Что еще вы хотели бы знать, мистер Холмс?

– Это все, граф фон Лингстрад, – ответил Холмс. – Продолжайте, прошу вас.

– Как я уже говорил, маловероятно, чтобы барон вернулся в «Империал» раньше утра субботы. Поэтому для вас представляется отличная возможность подменить драгоценность. Это будет непросто, мистер Холмс. Вам придется изыскать способ проникнуть в спальню барона не столкнувшись с Игорем, который останется в номере сторожить ларец. Затем вы должны будете открыть ларец, а после того, как совершите подмену, снова запереть его, так чтобы барон ничего не заподозрил.

Очевидно, мне следует предупредить вас, что этот ларец – не обычная шкатулка с ключом. Он сделан на заказ и запирается на целых три замка, и для каждого из них нужен свой ключ. Насколько мне известно, ларец находится в кожаном саквояже, а тот, в свою очередь, держат под замком в шкафу, стоящем в спальне барона.

– Которая, по-видимому, также заперта? – насмешливо подхватил Холмс.

– Скорее всего, – ответил граф фон Лингстрад, улыбаясь в ответ.

– Могу я спросить, почему вы не поручите подменить кулон вашим шпионам? – продолжал Холмс. – Из того, что вы мне рассказали, ясно, что они настоящие профессионалы.

– В сборе сведений – да. Однако они не владеют искусством подбирать ключи или прокрадываться мимо телохранителей. Вот почему я обратился к вам. Как вы осуществите подмену – дело ваше. В любом случае вас ожидает щедрое вознаграждение, уверяю вас. Теперь о самой вещице, вернее, о превосходной копии, подсунутой бароном. Полагаю, она была сделана известным венским ювелиром Бибербеком, изготовляющим поддельные драгоценности для аристократов, которые вынуждены продавать фамильные сокровища. Говорят, что знаменитая тиара княгини Магдалены фон Ульштейн – одна из бибербековских копий.

Он сунул руку во внутренний карман пиджака, вытащил оттуда небольшой, обтянутый синей с золотом тисненой кожей футляр, поставил на стол и открыл, явив нашим взорам его содержимое, покоившееся на белой атласной подкладке.

Там действительно лежал кулон, но мне, на мой неискушенный взгляд, он показался неуклюжей поделкой, не имеющей ни художественной, ни материальной ценности. Это был простой овальный камень коричневато-желтого цвета, длиной примерно полтора дюйма, на котором была грубо награвирована голова бородатого мужчины со злобными узкими глазками и высокими скулами. Камень был заключен в широкую золотую оправу со странными угловатыми письменами. Сверху к оправе была приделана петелька с пропущенной сквозь нее цепочкой из топорно сработанных золотых звеньев. Вероятно, камень предназначался для ношения на шее наподобие медальона.

Вне всякого сомнения, это была старинная вещь, но, сколько я мог судить, никаких других достоинств у нее не было.

Однако реакция Холмса оказалась совершенно противоположной.

Он изумленно охнул, что заставило нашего клиента бросить на него внимательный взгляд. Но мой друг уже успел вернуть себе невозмутимый вид, и на лице его теперь отражался лишь спокойный интерес.

– Все ясно, – уклончиво проговорил он. – Что ж, граф фон Лингстрад, я сделаю все возможное, чтобы выполнить ваше поручение, но ничего не обещаю.

– Если вам понадобится связаться со мной, я проживаю в отеле «Нортумберленд»[73], – сообщил граф. Поднявшись с места, он по очереди пожал нам руки. – Весьма признателен вам, господа, – добавил он, слегка поклонившись и снова щелкнув каблуками, а затем вышел.

Едва за ним закрылась дверь, Холмс дал волю чувствам.

Широко улыбнувшись, он хлопнул меня по плечу и воскликнул:

– Дорогой Уотсон, нам поручили весьма ответственное дело!

– Неужели, Холмс? – спросил я, недоверчиво глянув на кулон, по-прежнему лежавший в футляре, который граф оставил на столе. – Что-то не вижу я в этом кулоне ничего особенно ценного. На мой взгляд, это просто ничтожная безделушка.

– Вот как? – Казалось, Холмс поражен. – Позвольте задать вам один вопрос. Вы когда-нибудь слыхали об «Альфредовом сокровище»?[74]

– Кажется, слышал. Видимо, оно имеет какое-то отношение к королю Альфреду.

– Совершенно верно. Как вы думаете, велика ли ценность этого произведения?

– Понятия не имею, однако, исходя из того, что вещь эта широко известная и очень древняя, можно предположить, что она стоит уйму денег.

– Она бесценна, дружище, хотя фактическая ее стоимость невысока, ведь кроме эмали, кусочка горного хрусталя и капельки золота там ничего нет. Истинная ценность этого произведения заключается в его уникальности, древности и историческом значении. Коллекционер вроде Корнелиуса Брэдбери готов отдать за подобную вещь целое состояние.

Наклонившись вперед, он взял кулон в руки и протянул его мне на ладони.

– Разумеется, это всего лишь копия, – продолжал он, – но оригинал, как и «Альфредово сокровище», не имеет цены. – Холмс помолчал, внимательно взглянул на меня, а затем торжественным тоном добавил: – Вещь, на которую вы сейчас смотрите, дорогой Уотсон, – камень Густафсона.

Я не знал, что ответить, и после минутного молчания Холмс заметил:

– Я вижу, вы никогда не слыхали о таком.

– Боюсь, что нет, Холмс, – смиренно ответил я.

– Тогда позвольте просветить вас. Камень Густафсона – это ювелирное изделие, изготовленное в шестом веке и принадлежавшее Густафу Гурфсону – вождю викингов, который почти неизвестен в Англии, однако в Скандинавии почитается как национальный герой. Полагают, что на камне (между прочим, это янтарь) выгравирован его портрет. Видите эти необычные письмена на золотой оправе? Это руны; здесь написано его имя. Но значение камня Густафсона заключается еще кое в чем. Дело в том, что он принадлежит к коронным драгоценностям скандинавского королевского дома.

Холмс, любивший драматические эффекты[75], снова умолк, давая мне возможность достойным образом откликнуться на это ошеломительное заявление, и на этот раз я оказался на высоте.

– Господи, Холмс! – вскричал я. – Значит, граф фон Лингстрад на самом деле Эрик, король Скандинавии!

– Вот именно, Уотсон, – невозмутимо подтвердил Холмс. – Поздравляю, вы сделали правильный вывод. Граф фон Лингстрад действительно скандинавский король Эрик. А теперь, установив настоящее имя нашего клиента, мы должны обратиться к более сложным аспектам этого дела, а именно: как ухитриться заменить оригинал камня Густафсона копией под носом у барона Клейста и его телохранителей? У вас есть какие-нибудь идеи, Уотсон?

– Боюсь, что нет, Холмс.

– У меня тоже. Но они обязательно будут, Уотсон. Обязательно будут.

С этими словами он встал и вышел из комнаты.

Вернувшись через некоторое время, он растянулся на диване и немигающим взором уставился в потолок, словно ища вдохновения на его беленой поверхности.

Узнав знакомые симптомы и догадавшись, что Холмс теперь в мире грез, в который он проник на кончике иглы[76], я тоже встал, тихо вышел из дома, нанял кэб и отправился в свой клуб, чтобы найти утешение в игре на бильярде.

II

Когда я вернулся домой, Холмс уже пришел в себя. Он пребывал в приподнятом настроении и с нетерпением ждал моего возвращения.

– Где вас носит, Уотсон? – воскликнул он и, не дав мне ответить, возбужденно продолжал: – В ваше отсутствие у меня родился блестящий план! Идемте же скорее, нельзя терять ни минуты!

– Но куда, Холмс? – спросил я, поспешно сбегая вслед за ним по лестнице.

– Чтобы провести разведку на местности, конечно! – пренебрежительно бросил он через плечо, словно это разумелось само собой.

Когда он назвал кучеру адрес, выяснилось, что мы направляемся в отель «Империал», где остановился барон Клейст. Мне очень хотелось спросить у Холмса, уверен ли он, что мы поступаем правильно, но, зная, в каком он сейчас настроении, я рассудил, что лучше будет придержать язык и молча следовать за ним, куда бы он ни пошел.

Отель «Империал» – большое белое здание, украшенное портиком, полуколоннами и сложными, изысканными карнизами, – располагался на Пикадилли и окнами выходил на Грин-парк. Швейцар в ливрее распахнул перед нами двери, словно перед особами королевской крови, и мы вошли в великолепный вестибюль, сплошь увешанный зеркалами и уставленный пальмами в латунных кадках. На верхние этажи вела широкая лестница. Однако мы свернули налево и очутились в просторной комнате отдыха, уставленной низкими столиками, крытыми коврами диванами и креслами.

– Не хотите ли кофе, дружище? – спросил Холмс, присаживаясь на диван. Пока он делал заказ бесшумному, невесть откуда взявшемуся официанту, я опустился в одно из кресел.

– Зачем мы здесь? – шепотом спросил я у Холмса, надеясь, что он последует моему примеру и будет вести себя более сдержанно, поскольку теперь он с явным интересом оглядывался по сторонам.

– Я уже говорил вам, Уотсон. Мы проводим разведку в тылу противника, словно на войне перед решающей битвой. Вам нет необходимости говорить шепотом, дружище. Так вы только привлечете к себе ненужное внимание. А теперь, – продолжал он, к большому моему облегчению понизив голос, так как рядом вновь возник официант, принесший наш заказ, – я хочу, чтобы вы, будто невзначай, осмотрелись вокруг, пока пьете кофе. Например, если вы посмотрите вправо, то заметите темноволосого мужчину, читающего «Таймс» и, как и мы, исподволь интересующегося тем, что происходит вокруг. Видите его, Уотсон?

– Да, вижу, Холмс, – ответил я восхищенно, ибо, не укажи мне Холмс на него, я бы вовсе его не заметил: в нем не было ровным счетом ничего достойного внимания. В самом деле, и его внешность, и поведение были столь заурядны, что делали его фактически невидимым.

– Полагаю, это не кто иной, как Нильс, один из шпионов нашего клиента, который, по словам последнего, проживает в отеле «Империал». Другой, Оскар, обладает более примечательной внешностью и, скорее всего, без необходимости не появляется на людях. А если вы взглянете в дальний конец холла, то увидите там застекленные двери. Они ведут в главный ресторан отеля, из которого, думаю, можно попасть в знаменитый зимний сад, расположенный в задней части здания. Двери, находящиеся у дальнего конца стойки портье, ведут в курительную, комнату для писания писем, а также дамскую гостиную. У вас озадаченный вид, дружище. В чем дело?

– Не понимаю, зачем нам все это. Вы ведь вряд ли собираетесь пользоваться дамской гостиной?

– Нет, разве только в случае крайней необходимости, – серьезно ответил Холмс и, бросив на меня быстрый взгляд, издал тихий смешок. – Просто я хочу заранее проверить все возможные выходы. Могу заверить вас, мой друг, что дамская гостиная будет последним местом, куда мы бросимся, если придется спешно отступать. – Внезапно он замолчал и, поставив на стол свою чашку с кофе, тихим, слегка возбужденным голосом произнес: – Кажется, что-то начинает происходить, Уотсон. Наш друг Нильс собирается встать из-за стола. Нет, нет! Прошу вас, не оборачивайтесь! Так можно все испортить. Если вы посмотрите налево, то сможете наблюдать за событиями, не привлекая к себе внимания.

И Холмс кивком указал на двойные застекленные двери, которые вели в ресторан. Одна из створок была полуоткрыта, и в ней, как в зеркале, отражалась противоположная стена комнаты отдыха и часть вестибюля. Я, не оборачиваясь, мог видеть, как Нильс, тайный агент графа, складывает газету и прячет ее под мышку, намереваясь встать.

– Почуял добычу, – усмехнулся Холмс, откинувшись на спинку дивана и прикрыв глаза. Любому стороннему наблюдателю показалось бы, что он совершенно не интересуется тем, что происходит у него за спиной, но я-то знал, что он пристально следит за отражением в двери ресторана.

Не успел Холмс произнести последнюю фразу, как картинка изменилась. Нильс уже стоял и изучал пригоршню монет, которую достал из кармана, словно решая, сколько оставить официанту на чай. В это же самое время в центре дверного отражения возникла еще одна фигура.

Это был высокий, отлично сложенный мужчина лет пятидесяти с лишним, судя по всему только что спустившийся по лестнице с верхнего этажа.

– А вот и добыча: барон Клейст собственной персоной, – добавил Холмс. Глаза его по-прежнему были полуприкрыты, а губы едва шевелились.

Я сосредоточил внимание на новом персонаже. Мне было любопытно взглянуть на всемирно известного мошенника и шантажиста, которого Холмс по заданию короля Скандинавии должен был обвести вокруг пальца.

Барон держался с самоуверенностью человека, чьи деньги и статус дают ему право на почтение окружающих. О его богатстве и высоком общественном положении говорил и костюм, явно пошитый лучшими портными (скорее всего, английскими): визитка, плотно облегавшая широкий торс барона, брюки идеально выверенной длины. Довершали наряд отменного качества гетры и ботинки, блестевшие, будто черное стекло. Но хотя в целом он производил впечатление состоятельного джентльмена, некоторые детали его внешнего вида противоречили этому образу. Золотые часы с цепочкой, выставленные на всеобщее обозрение, показались мне чересчур броскими, как и орхидея в петличке, да и тростью с золотым набалдашником он помахивал, чрезмерно рисуясь.

У барона было приятное или, скорее, холеное лицо, румянец на его широких, плоских щеках свидетельствовал о привычке потакать своим прихотям и жить на широкую ногу, маленький чувственный рот под ухоженными усиками подтверждал эту догадку. Но истинная натура этого человека проявлялась в его взгляде. Он остановился у гостиничной стойки и заговорил с портье, который усердно лебезил перед богатым постояльцем. Равнодушно внимая подобострастному клерку, барон отвернулся и стал медленно обводить взглядом вестибюль и комнату отдыха.

Даже с большого расстояния я заметил, что это был за взгляд: тяжелый, холодный и безжалостный. Он напоминал неподвижный, блестящий, осмысленный взгляд змеи. Я вдруг увидел перед собою умного, расчетливого человека, который мог сделаться грозным противником, и почувствовал, как сердце мое тревожно сжалось. Тут я невольно посмотрел на Холмса, спрашивая себя: понимает ли он, насколько опасен может быть барон. Холмс все так же сидел, откинувшись на спинку кресла, с полузакрытыми глазами, но теперь на его лице появилась блаженная улыбка, точно мысль о грядущей вылазке, целью которой было перехитрить этого человека, доставляла ему наслаждение.

Тут мизансцена в оконном отражении поменялась: фигуры, участвующие в пантомиме, опять переместились. Словно упреждая следующее действие барона, Нильс склонился над кофейным столиком и бросил возле пустой чашки несколько монет. В тот же миг в отражении показался молодой человек, который прежде был мне не виден, поскольку находился в некотором отдалении от стойки. Это был коренастый мужчина, с ног до головы одетый в черное, как слуга, однако мне сразу стало ясно, что это не обычный лакей. В его движениях, в позе боксера, выходящего на ринг, ощущалась скрытая угроза.

Я понял, что это один из телохранителей барона – тот, который, по выражению графа фон Лингстрада, неизменно сопровождал хозяина. Он следовал в нескольких ярдах позади барона, который тем временем уже отошел от стойки и направился через вестибюль к выходу из отеля.

Едва эта парочка скрылась из виду, Нильс начал действовать. Беззаботной походкой человека, которому совершенно некуда спешить, он тоже двинулся в направлении больших двустворчатых дверей, услужливо распахнутых для него швейцаром, и исчез в шуме и сутолоке Пикадилли.

Рассудив, что теперь можно обернуться, я бросил взгляд в сторону вестибюля, где уже не было ни барона с его телохранителем, ни маленького Нильса – тайного агента короля Скандинавии. Однако там по-прежнему царило оживление, и я заметил, что Холмс пристально наблюдает за снующими туда-сюда людьми. Он выпрямился и подался вперед, особенно внимательно следя за теми постояльцами, что входили в здание.

Вдруг он тихо прошептал:

– Ждите здесь, Уотсон. Я скоро вернусь.

После этого он, к моему удивлению, встал и быстро пересек комнату, направляясь в вестибюль, куда с улицы только что зашли дама и джентльмен средних лет, сейчас собиравшиеся подняться по лестнице. Слегка поклонившись им, точно знакомым, он отпустил какое-то замечание. Дама улыбнулась, джентльмен что-то ответил. Затем Холмс жестом пригласил их на лестницу и сам последовал за ними.

Некоторое время я пребывал в заблуждении, решив, что Холмс действительно встретил своих знакомых и по какой-то причине пожелал проводить их наверх. Разумеется, эта уловка помогла ему обмануть служащих отеля, находившихся в вестибюле, – портье за стойкой, швейцара, посыльных, и они не помешали Холмсу проникнуть на верхние этажи гостиницы, куда посторонние, как правило, допускались, только получив дозволение управляющего. Я в очередной раз восхитился смелостью и изобретательностью моего друга, ибо не знал никого, кто обладал бы ими в той же степени.

Как Холмс и обещал, вернулся он очень быстро. Когда он снова уселся на диван, я принялся восторгаться его находчивостью. Он улыбнулся, польщенный комплиментом.

– Надо уметь пользоваться случаем, Уотсон, и, по моему опыту, если терпеливо ждать, случай обязательно представится.

– Случай действительно оказался подходящим?

– О да, дружище! Мне удалось установить два важных факта. Во-первых, апартаменты барона, под номером двадцать четыре, располагаются на третьем этаже, а все четные номера окнами выходят во двор. Во-вторых, двери номеров снабжены типовыми замками. В случае необходимости к ним легко подобрать отмычку. Кстати об отмычках. Пришло время навестить моего старого друга Чарли Пика, бывшего громилу[77], или, чтобы вам, Уотсон, было понятно, взломщика. Он как раз специализируется по этой части.

– Бывшего? – спросил я.

– Ему семьдесят четыре года. Он сам признает, что уже слишком стар, чтобы вторгаться в чужие дома. А сейчас мы оплатим счет и возьмем кэб до Сиднэма, где Чарли кое-что нам растолкует, – ответил Холмс, подзывая официанта.

III

К моему удивлению, кэб высадил нас у нарядного краснокирпичного особнячка с кружевными занавесками на окнах и сверкающим медным молотком у двери. По моим представлениям, дом больше походил на жилище респектабельного банковского служащего, чем на обитель отставного домушника.

Опрятная маленькая служанка в белоснежном чепце и фартуке проводила нас в гостиную. Чарли Пик – симпатичный старичок, седовласый и розовощекий, – с удобством расположился в большом кресле, окруженный уютными мелочами вроде горшков с геранью, вязаных салфеточек и семейных фотографий. Ноги хозяина, обутые в домашние шлепанцы, покоились на стуле, рядом стояла его тросточка.

– Мистер Холмс! – радостно вскричал он, подавая нам руку, как только мы вошли. – Простите, что не встаю, чтобы поприветствовать вас. Ноги уже не те, знаете ли…

Сердечно пожав нам руки, он жестом пригласил нас присесть. Мы взяли себе по стулу и устроились напротив хозяина, напоминавшего доброго гения – хранителя очага во главе праздничного стола.

После обмена новостями, естественного для двух давно не встречавшихся друзей, Холмс перешел к цели нашего визита.

– Что ж, Чарли, – сказал он, – я здесь не только потому, что мне приятно вновь видеть вас. Мне нужен ваш совет.

– Верно, о замќах пришли справиться? – подмигнув, спросил старик.

– Разумеется.

– Что за замок? Двери? Буфет? Сундук? Сейф?

– Металлический ящик размером с сейф для наличности, но очень крепкий и оснащенный сразу тремя замками, для каждого из которых требуется свой ключ.

Физиономия Чарли просияла:

– А, ларец Медичи[78]! – воскликнул он.

– Так вы о нем слышали? – встрепенулся Холмс.

– Берите выше, мистер Холмс. Я держал один такой в этих самых руках. Это был прекраснейший образец слесарного искусства, какой я когда-либо видел. Их делает синьор Валори из Флоренции. Он называет себя прямым потомком Луиджи Валори, замочного мастера, работавшего для семьи Медичи. У него небольшая лавочка в переулке позади этой огромной церкви с такими странными черно-белыми стенами…

– Собор Санта-Мария-дель-Фьоре? – догадался Холмс.

– Наверно, – ответил Чарли Пик, пожимая плечами. – Я не спрашивал.

– Значит, вы встречались с синьором Валори?

– Ну да, встречался. Я прослышал об этих его ларцах. Говорили, их нельзя открыть, если не знаешь секрета. А я в те дни промышлял тем, что вскрывал замки, вот и захотел разузнать поподробнее. Пошел я в его лавчонку и начал с ним толковать.

– Но как? – искренне полюбопытствовал Холмс. – Синьор Валори говорил по-английски?

Чарли Пик издал хриплый смешок.

– Нет, мистер Холмс, так же как и я по-ихнему. Но ежели двум людям случается посидеть и поговорить о деле, которое обоим по душе, понимаете ли, они меж собой всегда разберутся. Тут на пальцах растолкуют, там картинку нарисуют или в лицах изобразят. Мы уж нашли способ объясниться друг с другом. Синьор Валори поведал мне, что изготовляет эти ларцы только на заказ, обычно для очень богатых людей, потому что стоят они кучу денег. Он за свою жизнь сработал всего четыре таких ларца. Их делают из самой прочной стали, простому взломщику такие не по зубам. И, как вы сказали, каждый ларец снабжен тремя замками, совершенно разными и до того хитрыми, что самый искусный громила не сможет их отпереть, пока не узнает секрет.

– Секрет? – спросил Холмс.

Чарли Пик многозначительно подмигнул.

– Он никогда не открыл бы мне его, мистер Холмс, как никогда не сказал бы, для кого он сделал эти ларцы, зато оказал мне большую честь, показав один такой ларец. Прямо загляденье! Черный, лакированный, с медной птичкой на крышке.

Я почувствовал, что Холмс, сидевший возле меня, внезапно напрягся, будто пронзенный электрическим разрядом, однако ничем не выдал своего волнения.

– Что за птичка? – спросил он, делая вид, что интересуется этим из праздного любопытства.

– Не могу сказать, мистер Холмс. Я окромя воробьев да голубей других птиц не знаю. Все, что я могу сказать: это была большая птица с громадным клювом, а в лапах она держала лавровый лист.

– Понятно, – промолвил Холмс, явно утратив к птице всякий интерес. – Пожалуйста, продолжайте, Чарли. Вы описывали ларец Медичи, который показал вам синьор Валори. Вам позволили осмотреть замки?

– Не получилось. Я держал его в руках не больше минуты, потом синьор Валори забрал его у меня.

– Какая жалость! – пробормотал мой друг. Было видно, что он горько разочарован.

Чарли Пик, склонив голову набок, несколько мгновений молча рассматривал Холмса. На лице его играла лукавая усмешка. Затем он сказал:

– Я не могу рассказать вам о замках, мистер Холмс. Зато я могу показать вам их! Видите этот комод? Откройте-ка нижний ящик, в нем вы найдете шкатулку. Если вы передадите ее мне, то тоже узнаете маленький секрет синьора Валори.

Холмс сделал, как ему было велено: он вытащил из нижнего ящика комода простую квадратную шкатулку длиной десять дюймов, изготовленную из сосны, и принес ее Чарли. Судя по всему, она была очень тяжелой, поэтому он опустил ее не на колени старику, а на маленький столик рядом с креслом Чарли.

– Откройте! – приказал Чарли. Было заметно, что он от души забавляется происходящим.

Шкатулка оказалась набита замками разнообразных форм и размеров. На каждом был прикреплен опознавательный ярлычок. Некоторые замки, по-видимому более современной конструкции, лежали сверху и были сцеплены по две-три штуки. На самом верху находился маленький сверток из черного фетра длиной около шести дюймов.

– Возьмите вот этот! – велел Чарли Пик, ткнув кривым указательным пальцем в особый замок с тремя скважинами.

Холмс поднял его, и мы смогли прочесть на болтающемся ярлычке пометку, сделанную заглавными буквами: «МЕДИЧИ. НОМЕР ДЕСЯТЬ».

– Номер десять? – удивленно пробормотал Холмс.

– Моя десятая и последняя попытка изготовить копию замка ларца Медичи. Здесь, мистер Холмс, у меня хранятся все замки (копии или оригиналы), которые могли попасться мне в работе. Я собирал эту коллекцию всю жизнь, а на то, чтобы раскрыть секрет ларца Медичи, у меня ушли годы. Давайте-ка его сюда, сэр.

Холмс молча повиновался, но по восхищенному, почти подобострастному виду, с каким он передал замок Чарли Пику, я догадался, что мастерство старика произвело на него глубокое впечатление.

– А это «балерины»[79], – добавил Чарли, указывая на маленький фетровый сверток.

Чарли развернул его. Внутри оказалось около дюжины тонких стальных стерженьков различной длины и ширины.

– Первоклассный набор! – одобрительно заметил Холмс.

– Их делали по особому заказу, – ответил Чарли Пик, явно польщенный комплиментом. – А теперь, господа, ежели вы подсядете поближе, я покажу вам, в чем тут фокус. И заодно расскажу, как я его выведал.

Я не сказал синьору Валори, что я громила. Дал понять, будто я обычный замочный мастер. Сидел перед ним открыв рот, охал да ахал, любовался его работой. Он был польщен, а мне только того и надо было. И вот, в знак особого расположения, он приносит три махоньких ключика и отпирает при мне ларец. А у меня-то на ключи отменная память. Это ведь часть моего ремесла, вот как для вас, мистер Холмс, отпечатки ног[80]. Выйдя из лавки, я тотчас зарисовал эти ключи, а вернувшись домой, изготовил по своим рисункам отмычки. Если вы взглянете на них, то увидите, что на конце каждого есть своя особая отметина. На этом, к примеру, – маленький крестик. Его нужно вставить первым, в замок, который находится посередине.

С этими словами он вставил тонкий металлический стержень в центральную скважину и продолжал объяснять:

– Затем вам надо повертеть его туда-сюда, пока не почуете, что замок начинает поддаваться. Ну, это и так ясно, верно, сэр? Вы, судя по всему, и сами взломщик хоть куда. Но это только начало фокуса. Вы оставляете первую «балерину» на месте и вставляете вторую, помеченную двумя крошечными бороздками, в левую скважину. Но ни в коем случае не вынимайте ни эту «балерину», ни первую, иначе замок опять закроется. Затем вы переходите к третьей скважине. Улавливаете, мистер Холмс?

– Конечно, Чарли, – ответил Холмс.

– А теперь смотрите хорошенько, – продолжал старик, – потому что я перехожу к главной части. Когда вы открыли третий замок, два других закроются. И вы должны будете вернуться к первому и второму замкам и снова открыть их! Ловко придумано, а?

– Да, но вы оказались еще ловчее, раскрыв этот секрет. Снимаю перед вами шляпу, Чарли. Это подлинное мастерство.

На щеках старика заиграл яркий румянец, он был не только обрадован, но и немало смущен похвалой.

– Такая моя работа, мистер Холмс, – хрипло проговорил он и, чтобы скрыть замешательство, занялся тем, что стал убирать набор «балерин» обратно в шкатулку, оставив, однако, три отмычки для замка Медичи и сам замок на столе.

– Если хотите, можете взять на время, – сказал он Холмсу.

– Можно?! Тогда я ваш вечный должник, Чарли. Чем я могу вам отплатить?

– Ничего мне не надо. Только потом придите и расскажите, удался ли вам фокус, вот и все.

– Непременно расскажу, когда буду возвращать «балерины» и замок, – заверил его Холмс, пряча эти предметы в карман, перед тем как распрощаться с другом.

– Замечательный старик, – добавил Холмс, когда, остановив кэб на сиднэмской Хай-стрит, мы отправились домой, и всю обратную дорогу развлекал меня рассказами о самых колоритных подвигах Чарли.

– Мне бы хоть толику его мастерства! – сказал наконец он.

– Надеюсь, его уголовному прошлому вы не завидуете? – сухо спросил я.

Холмс искоса глянул на меня и широко ухмыльнулся.

– Ваша правда, Уотсон! – заявил он. – Однако я искренне убежден, что, обладай я преступными наклонностями, я мог бы стать лучшим взломщиком в мире![81]

Эта поездка, очевидно, подтолкнула моего друга к новым действиям: едва вернувшись на Бейкер-стрит, он опять умчался, перед уходом бросив:

– Кстати, хорошо бы вам достать пару легких ботинок на резиновой подошве!

– Для чего, Холмс? – удивился я.

Но его уже не было. Ответом мне был лишь стук парадной двери и свист Холмса, вызывающего кэб.

Он явился домой примерно час спустя после того, как сам я вернулся от сапожника с парой ботинок, которые мне велено было достать. Ему тоже пришлось потратиться: у него у руках был маленький саквояж и моток прочной веревки. Веревку, а также некоторые инструменты из своего воровского набора[82] он сложил в саквояж. Как выяснилось позднее, он также купил несколько предметов одежды, предназначенных для нашей маскировки.

– А вы добыли ботинки на резиновой подошве, как я советовал? – спросил он.

– Конечно, – успокоил я его. – Но для чего они мне?

– Вы все узнаете сегодня вечером, дружище, когда барон Клейст отправится в оперу, а мы примемся покорять высоты отеля «Империал», – загадочно ответил Холмс и, прежде чем я успел спросить еще что-нибудь, исчез в своей спальне, прихватив с собой отмычки Чарли Пика и изготовленную им копию замка Медичи. Судя по всему, следующие несколько часов и почти весь следующий день он провел практикуясь в отпирании замка.

IV

Мы решили поехать в отель к семи часам вечера, а перед отправлением изменили внешность. На этот раз маскировка была простой, хотя Холмс – мастер по части переодеваний – за годы своей детективной карьеры успел примерить много разных образов, среди которых были и пожилой итальянский патер, и француз-мастеровой, и старуха[83].

Сам он нацепил нафабренные усики, придававшие ему вид светского повесы. Мне достались короткий каштановый парик и очки в золотой оправе. Замаскировавшись, мы взяли кэб и отправились в отель «Империал». Нам предстояло разместиться в номере по соседству с апартаментами барона Клейста, где уже обосновались Нильс и Оскар – шпионы короля Скандинавии.

Оскар, открывший нам дверь, по-видимому, уже был знаком с Холмсом. Я догадался, что во время своих вчерашних скитаний Холмс опять заглядывал сюда, чтобы, как он выражался, провести «разведку на местности». Оскар был высокий блондин, обладавший слишком заметной внешностью, чтобы часто показываться на людях. Кажется, в его обязанности входило наблюдать за апартаментами барона. Маленький темноволосый Нильс, которого мы видели вчера в комнате отдыха, отсутствовал. Очевидно, он следил за бароном, который отправился со своей актрисой в оперу, после чего должен был ужинать в «Кларидже».

Оскар проводил нас в гостиную, а оттуда – в соседнюю с ней комнату. Судя по богатой обстановке, включавшей в себя огромный шкаф красного дерева, почти целиком занимавший одну из стен, это была хозяйская спальня. Холмс осмотрел замок на двери.

– Этот можно открыть в два счета, – пренебрежительно заметил он, пожав плечами. – А рядом, насколько я понимаю, расположена спальня для прислуги, где будет находиться телохранитель барона, присматривающий за сокровищем.

– Именно так, сэр, – ответил Оскар на почти безупречном английском. – Спальни смежные. Вы легко поймете, как устроен номер барона, потому что он является зеркальным отражением нашего.

Открыв дверь на дальней стене спальни, он впустил нас в куда более тесную и скромно обставленную комнатку с односпальной кроватью, предназначавшейся для камердинера или горничной.

Подойдя к окну, Оскар открыл подъемную раму и отошел, давая нам с Холмсом возможность изучить путь, которым мы должны были попасть в апартаменты барона.

Когда я выглянул из окна, признаюсь, у меня душа ушла в пятки. Нам предстояло опасное дело; я наконец понял, что имел в виду Холмс, говоря, что мы будем покорять высоты отеля «Империал», и советуя мне запастись ботинками на резиновой подошве. В самом деле, если Холмс избрал именно этот маршрут, без такой обуви было не обойтись.

В отличие от парадного фасада, задняя стена отеля, сооруженного из кирпича, была не оштукатурена и орнаментирована каменным декором, состоявшим из прямых линий и треугольников: ярусы окон чередовались с карнизами, которые тянулись от одного угла здания к другому и под окнами расширялись; каждое окно обрамлял каменный наличник с небольшим треугольным фронтоном, также выступавший над поверхностью кирпичной стены на несколько дюймов.

Толщина карниза составляла не более трех дюймов, и единственными заметными выступами на стене были каменные фронтоны над окнами. Но они казались совсем крошечными, а между ними простиралась ужасающе гладкая поверхность кирпичной кладки, на которой и вовсе не за что было зацепиться. Прямо под нами уходила вниз отвесная стена, заканчивавшаяся стеклянной крышей зимнего сада, которым славился отель «Империал». Сад был залит светом, и мне чудилось, будто я смутно различаю движущиеся тени официантов и слышу звуки голосов и скрипок, доносящиеся из-под пальмовых деревьев в больших кадках.

Если мы упадем, подумал я, охваченный внезапным приступом паники, то приземлимся среди винных бокалов и крахмальных салфеток под звуки венского вальса. Страшно было представить, какие увечья мы нанесем себе и окружающим, а уж о заголовках утренних газет я и помыслить не мог.

Холмса подобные соображения как будто не беспокоили. Он спокойно распаковал саквояж, который принес из дому, и спрятал в карманах пиджака отмычки и другие воровские инструменты, в том числе маленькую фомку, которая могла понадобиться, чтобы открыть окно в спальне барона. Обтянутый сине-золотой тисненой кожей футляр, в котором хранилась копия камня Густафсона, он положил во внутренний карман, а затем застегнул его большой булавкой.

Поймав мой взгляд, он с улыбкой пояснил:

– Если я случайно выроню вещь, из-за которой мы затеяли нашу маленькую вылазку, это обернется полным провалом, не так ли, дружище?

При мысли о «нашей маленькой вылазке» у меня от страха пересохло во рту, и я сумел лишь кивнуть в знак согласия.

Последним Холмс вынул из саквояжа моток веревки. Обмотав один конец веревки вокруг своей талии и пропустив его через левое плечо, другой конец он вручил Оскару, который надежно привязал его к борту кровати. Затем он мягко приподнял оконную раму и проворно забрался на подоконник.

Прошло несколько секунд, прежде чем я решился подойти к окну и выглянуть наружу. Когда же наконец я это сделал, мне пришлось заставить себя смотреть не вниз, а вправо, туда, где Холмс балансировал на узком карнизе, прижавшись к кирпичной стене отеля и раскинув в стороны руки, точно парящий орел. Одной рукой он вцепился в каменный наличник окна, а другая его рука дюйм за дюймом медленно ползла вперед, чтобы ухватиться за точно такой же наличник соседнего окна, за которым находилась спальня Игоря, телохранителя барона.

На несколько мгновений Холмс застыл, стоя одними пятками на кромке карниза с распростертыми руками, словно несчастная жертва какой-то кошмарной средневековой пытки. Мне почудилось, что он будет стоять здесь всегда. Наконец нечеловеческим усилием плечевых мускулов, натянувших ткань его пиджака, он сумел дотянуться кончиками пальцев правой руки до наличника и тут же уцепиться за него, мало-помалу ослабил хватку левой руки и стал тихонько продвигаться вдоль карниза, таща за собой веревку.

Наличие веревки должно было бы успокоить меня, но, глядя, как она, подрагивая, медленно ползет от кровати по полу до окна, скрываясь в вечерней тьме, я думал, что она не сможет выдержать вес Холмса в случае, если он потеряет равновесие.

Через некоторое время, показавшееся мне вечностью, Холмс наконец очутился в сравнительной безопасности, ступив на соседний подоконник. Он простоял там несколько долгих мгновений, разминая затекшие от напряжения пальцы. Его лицо находилось совсем близко к оконному стеклу, и у меня сложилось впечатление, будто он воспользовался этой паузой не только для того, чтобы передохнуть, но и затем, чтобы рассмотреть, что делается в комнате. Через пару секунд он взглянул на меня и прижал палец к губам, веля мне хранить молчание, затем вновь отвернулся и начал тянуться к наличнику следующего окна.

Стараясь мысленно отвлечься от его рискованной прогулки, я принялся считать секунды себе под нос и успел досчитать до двухсот шестнадцати, прежде чем Холмс достиг цели и шагнул с узкого карниза на подоконник спальни барона.

Какая удача – окно оказалось не заперто! Обрадовавшись, я счел это хорошим предзнаменованием, сулившим успешный исход всему нашему предприятию. Через несколько секунд Холмс тихо приоткрыл оконную раму и соскочил с подоконника в комнату. Почти сразу после этого слабо дернулась веревка: это означало, что он отвязал ее. Мы с Оскаром снова втащили ее в нашу комнату.

Я смотрел на лежавший на полу моток с тем же ужасом, с каким разглядывал бы ядовитую змею, ибо передо мной наконец предстала страшная правда: наступила моя очередь обвязать веревку вокруг талии, пропустить через плечо и вылезти в окно.

Я провел на подоконнике целую вечность, нащупывая карниз носком ботинка на резиновой подошве (слава богу, эти подошвы и впрямь придали мне устойчивость). Рукой же я отчаянно цеплялся за край фронтона, словно утопающий за спасательный круг. Понимая, что если я взгляну вниз, то совершенно потеряю самообладание, я стал смотреть перед собой, прямо в лицо Оскару, который стоял у раскрытого окна и тоже смотрел на меня, готовясь травить веревку, как только я начну продвигаться по уступу.

Я думаю, именно выражение его лица в конце концов заставило меня пошевелиться. На этом лице явственно читался ужас, вызванный моим безвыходным положением, словно оно, как в зеркале, отражало чувства, по-видимому написанные и на моей физиономии. Я осознал, что передо мною сейчас два пути: либо с позором отступить, либо последовать за Холмсом.

Я выбрал второй, руководствуясь скорее гордостью, чем мужеством. Если сумел Холмс, значит, и я сумею. Я просто обязан был это сделать.

Приняв это решение, правой ногой я нащупал край карниза и тотчас содрогнулся, осознав, насколько он узок. Но я понимал, что на попятный идти нельзя, и сделал первый шажок вбок, прижавшись телом к кирпичной стене.

Кирпичи – вещь заурядная и привычная. В Лондоне или любом другом городе их встречаешь всюду и не задумываешься о том, каковы они при ближайшем рассмотрении. Но когда замечаешь их в дюйме от своего носа, то совершаешь настоящее открытие! Я видел их пористую, зернистую поверхность, окрашенную преимущественно в коричневато-красный цвет, но испещренную неровными пятнами разных оттенков, от темно-розового до лиловато-черного. Я также видел светлые бороздки строительного раствора, скреплявшего их, совсем не гладкого, каким он кажется на расстоянии, но дырчатого и неровного. Я даже ощущал исходящий от них запах сажи и отсыревшей угольной крошки.

Я не думал ни о стене отеля, простиравшейся надо мной, ни о светящемся куполе зимнего сада, который находился под моими ногами.

По мере того как мои ноги медленно продвигались вбок, моя правая рука медленно и осторожно, точно краб, ползла по стене, стараясь нащупать край фронтона над окном соседней комнаты, где спал телохранитель барона Клейста. Невозможно описать словами, какое облегчение я ощутил, когда мои пальцы коснулись каменного наличника. В тот миг я понял, что испытывает альпинист, успешно добравшийся до вершины опасного скалистого утеса.

Наконец мои ноги вслед за рукой добрались до окна, и я сумел постепенно переставить их, одну за другой, на широкий, надежный подоконник.

Подобно Холмсу, я несколько минут отдыхал здесь, в первый раз ощутив боль в затекших мышцах рук и ног. Так же как Холмс, я приник к оконному стеклу и увидел то, что побудило его прижать палец к губам.

Хотя шторы на окне были плотно задернуты, сквозь оставшуюся между ними щелочку размером не толще карандаша мне удалось заглянуть в комнату. Правда, я мало что сумел рассмотреть, кроме полоски цветастых обоев, а также куска постельного покрывала кремового цвета и деревянной планки кровати, похожей на стоявшую в соседней комнате – ту, к которой Оскар привязал веревку. Больше я ничего не увидел, но смятое покрывало свидетельствовало о том, что кто-то (очевидно, Игорь) лежит или недавно лежал на нем. Это зрелище заставило меня остро ощутить зловещее могущество отсутствующего барона и продолжить движение, хотя обитатель этой комнаты вряд ли что-нибудь слышал из-за звуков оркестра, игравшего в зимнем саду, и уличного шума, доносившегося с Пиккадилли.

Облегчение, которое я почувствовал, добравшись до первого окна, было сущей ерундой в сравнении с тем шквалом эмоций, который захватил меня, когда я достиг второго.

Холмс оставил подъемную раму открытой и ждал меня внутри, чтобы помочь мне слезть с подоконника.

Он ничего не сказал, так как вообще редко выражал свои чувства, но на его лице после моего благополучного появления светилась такая радость, что никакие слова были не нужны. А когда он схватил мою руку и крепко сжал в своих руках, проговорив одними губами: «Превосходно, Уотсон!», я заметил в его глазах восхищение и гордость. В такие моменты я чувствовал, что Холмс мне ближе всех на свете, не считая, конечно, моей дорогой супруги.

Он уже успел нацарапать для меня коротенькую записку, в которой значилось: «Игорь в соседней комнате. Покараульте его».

Холмс указал на дверь, соединявшую обе комнаты. Я кивнул, давая понять, что знаю об Игоре, а затем тихонько подкрался к двери и опустился перед ней на колени. Замочная скважина предоставляла мне более широкие возможности для обзора, чем узкая щелочка между шторами. Я видел б́ольшую часть кровати и ноги растянувшегося на ней человека. Кроме того, до меня доносился резкий запах русской папиросы и шелест переворачиваемых газетных страниц.

Пока я наблюдал за соседней спальней, Холмс, как я убедился, время от времени оборачиваясь через плечо, тоже не сидел на месте. Дверцы большого шкафа, близнец которого стоял в спальне Оскара, были уже открыты (впрочем, Холмс мог подобрать к ним ключи еще до моего появления), а теперь он вытащил из шкафа небольшой кожаный саквояж, откуда достал металлический ящик, покрытый черным лаком и перетянутый прочной стальной полосой, в центре которой располагались три замочные скважины.

Следя за телохранителем барона, лежавшим в соседней комнате, я лишь время от времени мог бросать на Холмса быстрые взгляды. Так, я увидел, что он переносит ящик на туалетный столик со стоявшим на нем зеркалом, который, как и шкаф, являлся точной копией того, что находился в спальне Оскара, и осторожно ставит его на столешницу, а затем вынимает из кармана три отмычки, взятые напрокат у Чарли Пика.

В комнате повисла плотная, почти осязаемая тишина, словно сюда вполз какой-то невидимый туман, заполнивший все углы и щели. Слышны были лишь тонкий металлический скрежет отмычек, с которыми возился Холмс, да отдаленные трели оркестра в зимнем саду, наигрывавшего мелодии Гилберта и Салливана[84].

Стало ясно: несмотря на то что Холмс потратил много часов, практикуясь в открывании ларца Медичи, сделать это будет не так-то просто. Каждый раз, торопливо оглядываясь через плечо на его худощавую фигуру, склонившуюся над туалетным столиком, я видел, что он вновь и вновь пытается отомкнуть замок, осторожно вертя в длинных пальцах отмычку и склоняя голову к ларцу в надежде услышать слабый звук отпираемого затвора. Он с головой ушел в это занятие, не слыша и не видя ничего вокруг.

Но вот он облегченно выдохнул, и напряжение в комнате сразу спало, будто оба мы мигом избавились от страшной тяжести. Замок наконец поддался!

Теперь все мое внимание сосредоточилось на Холмсе. Я видел, как он открыл крышку, заглянул в ларец, а затем, сунув руку внутрь, достал из него маленький, обитый сине-золотой тисненой кожей футляр – точное повторение того, что лежал в кармане у Холмса.

Но, как только он это сделал, до меня донесся другой, неожиданный звук, и исходил он не из нашей комнаты, а из соседней. Не стой я на коленях возле замочной скважины, он мог бы и вовсе пройти незамеченным, ибо то был слабый скрип кроватного матраса.

Я тотчас приник глазом к дверному отверстию и, к ужасу своему, обнаружил, что картина кардинально изменилась.

Ноги баронского прихвостня исчезли из виду, вместо этого перед моим взглядом предстала нижняя часть его торса, как-то странно обтянутая одеждой. Я не сразу понял, что телохранитель поднялся с постели и потягивается. В следующий миг пропал даже этот вид, потому что Игорь направился к двери.

Невероятно, сколь быстро работает мозг в моменты опасности. Хотя у меня в распоряжении было всего несколько секунд, я инстинктивно понял, что нужно делать.

Я тихо свистнул, чтобы привлечь внимание Холмса, а когда он обернулся, встал с колен и выразительно показал большим пальцем на дверь, одновременно отступив вправо, чтобы открывающаяся дверь, по крайней мере на несколько секунд, прикрыла меня, точно щитом, пока Игорь будет переступать через порог.

Дверь распахнулась, и в комнату вошел огромный детина борцовского сложения. Он страшно поразился, увидев у туалетного столика какого-то незнакомца, что дало мне секундную передышку. Еще несколько мгновений ушло у него на то, чтобы собраться с мыслями и осознать, что здесь происходит: дверцы шкафа отворены, кожаный саквояж валяется на полу, а ларец Медичи стоит на столике с открытой крышкой.

В конце концов до него дошло, что надо что-то делать.

Но, когда он шагнул в комнату, я начал действовать. Вырвавшись из своего укрытия, я кинулся на противника и обхватил его поперек бедер, использовав регбистский прием[85], а затем всем весом тела, словно тараном, швырнул его на пол.

Игорь захрипел, оглушенный ударом, но сознания не лишился. Он попытался встать на колени, но тут подоспел Холмс, окончательно сваливший его мощным правым апперкотом[86], после чего телохранитель вновь рухнул на пол, на этот раз в беспамятстве.

Потирая костяшки пальцев, Холмс грустно улыбнулся:

– Бить лежачего никуда не годится, но я уверен, маркиз Куинсберри[87] меня бы простил. А ваши друзья по Блэкхитской команде рукоплескали бы вам за этот мастерский захват, дружище.

Я был польщен похвалой Холмса, но в то же время испугался, что мои необдуманные действия могут нарушить его планы, вернее, планы короля Скандинавии.

– Что же теперь делать? – в тревоге спросил я. – Как только Игорь очнется, он непременно сообщит обо всем барону, и наш секрет раскроется!

К моему удивлению и облегчению, Холмс отнесся к этому довольно беззаботно.

– Подобный поворот событий маловероятен, – заявил он, пожимая плечами. – Я очень сомневаюсь, что Игорь что-нибудь расскажет Клейсту. Для него это означало бы немедленное увольнение. Но даже если барон об этом узнает, он первым делом бросится проверять ларец Медичи и обнаружит, что тот заперт, а камень Густафсона лежит на прежнем месте. Ему и в голову не придет, что это ловко подброшенная подделка. Оригинал может распознать лишь король Скандинавии, вернее, граф фон Лингстрад, как он предпочитает себя называть. Ему одному известна тайная помета, нанесенная на камень его так называемым дядей без ведома барона. Но даже если он и заподозрит неладное, что он сможет сделать? Сообщит в полицию? Едва ли. Тем самым он признается в мошенничестве. Или постарается выследить нас и заставит меня или короля Скандинавии вернуть подлинный кулон? Это столь же сомнительно. Поскольку мы изменили внешность, ни Игорь, ни кто-либо из гостиничных служащих не сумеет верно нас описать.

Взгляните на дело с другой стороны: барон Клейст собирается продать камень Густафсона Корнелиусу Брэдбери, американскому коллекционеру, который через несколько дней должен прибыть в нашу страну. Если Клейст признается в том, что кулон поддельный, сделка, безусловно, сорвется.

Нет, дорогой друг. У нас нет никаких оснований опасаться. Если барон обнаружит подмену, он будет помалкивать об этом. Я знаю это наверняка.

– Но ведь Брэдбери купит подделку! – возразил я.

– Ох, Уотсон! – шутливо проворчал Холмс и от души расхохотался. – Кулон принадлежит к коронным драгоценностям скандинавского королевского дома! Этот человек отлично знает, что приобретает его незаконно. Все, что я могу сказать: caveat emptor[88]. Весьма разумный совет для всякого, кто покупает вещи сомнительного происхождения. Вы, конечно, уже поняли, что благодаря непредвиденному развитию ситуации нам больше нет нужды лезть в окно. Мы можем выйти через дверь, как все цивилизованные люди, и я чрезвычайно рад этому обстоятельству.

– Я тоже, – от всего сердца согласился я.

– Кстати, – добавил Холмс после того, как положил футляр с фальшивым камнем Густафсона в ларец Медичи, – вы заметили эмблему на крышке ларца?

Будучи в тот момент отвлечен Игорем, я лишь вскользь взглянул на ларец, но теперь, когда Холмс привлек к нему мое внимание, я увидел, что крышку украшает латунное изображение орла с распростертыми крыльями и лавровым листом в когтях.

Лукавая усмешка, игравшая на губах Холмса, заставила меня призадуматься.

– Не то ли это изображение, которое, по словам Чарли Пика, украшало крышку ларца, сработанного синьором Валори во Флоренции?

– В точку, Уотсон! Таким образом, перед нами тот самый ларец с личной эмблемой Клейста, заимствованной, надо добавить, у династии Габсбургов. Лавровый лист, символ победы, – конечно, олицетворение самого Клейста. Поразительное тщеславие! Я безмерно рад, что мне удалось переиграть этого человека!

И с горделивым сознанием хорошо сделанной работы Холмс поместил ларец, в котором лежало поддельное сокровище, в кожаный саквояж, поставил саквояж обратно в шкаф, а шкаф закрыл и торжественно запер.

Потом мы перенесли бесчувственное тело Игоря в его спальню и положили на кровать. Теперь нам оставалось только дернуть за веревку, подав Оскару сигнал тянуть ее обратно. Когда конец веревки исчез за окном, я опустил подъемную раму, а Холмс тем временем удостоверился, что все в комнате осталось на своих местах.

Закрывая окно, я на несколько секунд высунулся наружу, чтобы взглянуть на освещенный стеклянный купол зимнего сада, и, припомнив, как представлял себе наше падение на ужинающих внизу людей, иронически усмехнулся.

Затем мы покинули комнату, чуть помедлив на пороге, чтобы убедиться, что гостиничный коридор пуст. Холмс запер за собой дверь, и мы отправились в соседний номер, где нас уже поджидал встревоженный Оскар, который, втащив в окно пустую веревку, гадал, не случилось ли с нами чего-нибудь.

Холмс вкратце поведал ему о наших приключениях, и мы, взяв кэб, вернулись к себе на Бейкер-стрит, сделав на пути маленькую остановку, чтобы мой старый друг мог послать графу фон Лингстраду, вернее, королю Скандинавии, телеграмму, извещавшую его о том, что наша миссия успешно завершилась.

В этом простом, но загадочном для всякого, кто не был знаком с сутью дела, сообщении значилось:

ВАШ ДРУГ ГУСТАФ ВОЗВРАЩАЕТСЯ ДОМОЙ ТЧК ПРЕДЛАГАЮ ВАМ ВСТРЕТИТЬСЯ НИМ ЗАВТРА ОДИННАДЦАТЬ ЧАСОВ УТРА ТЧК

На следующее утро ровно в назначенный час наш знатный клиент, король Скандинавии, прибыл к нам и был препровожден наверх, в гостиную, где, весь светясь от радости, по очереди протянул нам обоим руку.

– Мои поздравления! – воскликнул он. – Задача казалась невыполнимой, но вы, господа, справились с нею наперекор всему! Могу я взглянуть на камень Густафсона?

– Разумеется, – ответил Холмс, указывая на стол, где на белой крахмальной салфетке уже лежал кулон, приготовленный для осмотра.

Король тотчас поднял его за цепочку, поднес к свету и стал медленно вращать, внимательно разглядывая со всех сторон и все время бормоча: «Превосходно! Превосходно!»

Затем он обратился к Холмсу:

– Расскажите же скорее, как вам удалось его вернуть!

Холмс предоставил его величеству краткий отчет. Король выслушал его с величайшей серьезностью, громко охнув при упоминании рискованного способа, которым мы проникли в спальню барона. В заключение мой старый друг заметил:

– Думаю, можно с уверенностью сказать, что дело закончено. Если даже барон Клейст узнает о подмене подлинного камня фальшивым, он будет молчать из страха сорвать сделку с американским миллионером.

Король в знак согласия кивнул, убрал драгоценность в кожаный футляр и положил его во внутренний карман своего пиджака, затем обменялся с нами рукопожатиями и направился к выходу.

Но на этом церемония не закончилась. От двери он неожиданно вернулся назад и положил на белую столовую салфетку, где прежде лежал камень Густафсона, большой конверт. Затем, не говоря ни слова, поклонился и вышел из комнаты.

Открыв конверт, запечатанный красной сургучной печатью с изображением увенчанного короной орла – эмблемы скандинавского королевского дома, Холмс обнаружил внушительную пачку английских банкнот, представлявшую собой целое состояние, и коротенькую записку:

Вы совершите lèse-majesté[89], если не примете эту плату, а вместе с ней и мою вечную признательность, кои вы честно и мужественно заслужили.

Записка была подписана именем Эрика фон Лингстрада, которым его величество назвался при нашей первой встрече.

– Так-так! – воскликнул Холмс.

Казалось, щедрость дара привела моего друга в несвойственное ему замешательство. Впрочем, через несколько мгновений он обрел свое всегдашнее sang-froid[90] и со смехом заметил:

– Истинно королевская плата, согласитесь, дружище! Возможно, это ключ, который откроет наши собственные ларцы Медичи!

– Я вас не понимаю, Холмс, – сказал я, озадаченный его словами.

Но он ответил еще более загадочно:

– За деньги можно купить многое, Уотсон. Например, свободу.

Я догадался, что он имел в виду, немного позднее, когда мы вместе на неделю отправились на континент, чтобы уехать из Англии, пока не будет арестован его злейший враг профессор Мориарти[91]. В поездке Холмс вдруг заговорил о своем желании зажить, как он выразился, «спокойной жизнью», сосредоточившись на занятиях химией, чему могло поспособствовать финансовое благополучие, обретенное им благодаря услугам, которые он оказал королевской семье Скандинавии, а также Французской республике[92].

Какое отношение все это имеет к моим собственным делам, выяснилось еще позднее, когда Холмс вернулся в Англию после трехлетнего отсутствия, обусловленного его мнимой смертью от руки Мориарти в Рейхенбахском водопаде.

В это время умерла моя дорогая жена Мэри, и по возвращении Холмса я продал свою практику в Кенсингтоне и снова переехал к старому другу в нашу прежнюю квартиру на Бейкер-стрит. К моему удивлению, молодой врач по фамилии Вернер безропотно заплатил высокую цену, которую я осмелился запросить. Спустя какое-то время я узнал, что Вернер – дальний родственник Холмса и что требуемую сумму (по крайней мере, какую-то ее часть) ему дал именно Холмс. Я убежден, что он взял ее из тех денег, что заплатил ему король Скандинавии[93].

Так что, как он и предполагал, плата за расследование и впрямь оказалась золотым ключом, которым был открыт не один ларец Медичи, – ведь эти деньги позволили мне безбедно существовать на Бейкер-стрит, по-прежнему наслаждаясь общением с моим давним другом Шерлоком Холмсом.

Сноски

1

В рассказе «Загадка Торского моста» доктор Уотсон пишет: «Где-то в подвалах банка «Кокс и компания» на Чарринг-кросс лежит жестяная коробка с моим именем на крышке: „Джон Х. Уотсон, доктор медицины, бывший военнослужащий Индийской армии“». Доктор Уотсон служил в так называемой Британской Индийской армии. По-видимому, жестяная коробка сохранилась у него с армейских времен. – Доктор Джон Ф. Уотсон.

2

В настоящее время высказываются разные мнения по поводу того, когда именно Шерлок Холмс расследовал дело о собаке Баскервилей, однако в самом тексте повести имеются свидетельства, заставляющие предполагать, что это произошло в конце 1880-х годов. Крупный шерлоковед Уильям С. Баринг-Гулд придерживается даты «осень 1888 года». Впервые отчет о расследовании был опубликован в журнале, где печатался с августа 1901 по апрель 1902 года. – Доктор Джон Ф. Уотсон.

3

Впервые паренек-рассыльный Билли (фамилия его неизвестна) появляется в рассказе «Желтое лицо», события которого некоторые комментаторы относят к 1882 году. Кроме того, он упоминается еще в нескольких рассказах основного цикла. Не следует путать его с другим юным слугой, также по имени Билли, который возникает в более поздних произведениях, относящихся к рубежу веков, таких как «Камень Мазарини» и «Загадка Торского моста». – Доктор Джон Ф. Уотсон.

4

До принятия в 1960 году закона об играх, лотереях и пари любая игра на деньги в общественных местах была под запретом, однако игорные заведения наподобие знаменитого клуба Крокфорда процветали, хотя постоянно находились под угрозой полицейского вторжения и закрытия. – Доктор Джон Ф. Уотсон.

5

Знаменитый трэнби-крофтский скандал, в который оказался втянут Эдуард, принц Уэльский, разгорелся именно из-за карточной игры баккара. В 1890 году принц с несколькими приятелями остановился в загородном доме Трэнби-Крофт, принадлежавшем богатому судовладельцу Артуру Уилсону. Одного из гостей, сэра Уильяма Гордона-Камминга, обвинили в шулерстве. Его заставили подписать обязательство больше никогда не играть в карты; другие гости, в их числе и принц Уэльский, также поставили под документом свои подписи. Однако о скандале стало известно посторонним лицам, и Гордоны-Камминги инициировали дело по обвинению в клевете. Принц в качестве свидетеля был вызван в суд. Истец проиграл дело, однако публичная огласка немало повредила репутации Эдуарда. – Доктор Джон Ф. Уотсон.

6

Доктор Уотсон играл на скачках и признавался, что проматывал таким образом половину своей армейской пенсии (см. рассказ «Происшествие в усадьбе Олд-Шоскомб»). – Доктор Джон Ф. Уотсон.

7

Прозвище, кличка (фр.).

8

После практики в лондонском госпитале Святого Варфоломея и армейской медицинской школе в Нетли, графство Хэмпшир, доктор Уотсон был отправлен в Индию, где оказался в 66-м Беркширском полку и служил военным хирургом в Афганистане. В 1880 году он был ранен в битве при Майванде и комиссован из армии с пенсией в размере 11 шиллингов 6 пенсов в день (см. повесть «Этюд в багровых тонах»). – Доктор Джон Ф. Уотсон.

9

Однажды Шерлок Холмс заявил: «…Я располагаю большим запасом современных научных познаний, приобретенных вполне бессистемно и вместе с тем служащих мне большим подспорьем в работе» (см. рассказ «Львиная грива»). – Доктор Джон Ф. Уотсон.

10

Согласно греческому мифу, коринфский царь Сизиф похитил и заточил бога смерти Танатоса, впоследствии спасенного богом Аресом. Сизифа приговорили к вечной пытке: раз за разом вкатывать в гору тяжелый камень, который у вершины обязательно срывался вниз. – Доктор Джон Ф. Уотсон.

11

Я не нашел никаких упоминаний о Кембриджском мюзик-холле, если не считать один крошечный театрик в лондонском Ист-Энде. Полагаю, что в действительности здесь говорится о располагавшемся на Оксфорд-стрит Оксфордском мюзик-холле, где подвизались многие знаменитые артисты. – Доктор Джон Ф. Уотсон.

12

Конферансье, являвшийся перед зрителями в облике Председателя, объявлял номера, обычно в нелепой комической манере, и вообще вел представление. – Доктор Джон Ф. Уотсон.

13

Возможно, имеется в виду Мэри Ллойд, необычайно популярная эстрадная певица, исполнявшая куплеты лондонского простонародья и комические сценки. Ее настоящим именем было Матильда Элис Виктория Вуд (1870–1922). Впервые она появилась на подмостках мюзик-холла «Орел» под псевдонимом Прекрасная Дельмар. – Доктор Джон Ф. Уотсон.

14

Доктор Уотсон познакомился с полковником Хэйтером в Афганистане, где тот был его пациентом. Впоследствии они поддерживали связь, а когда полковник ушел в отставку и поселился в городке Рейгет, он пригласил доктора Уотсона и Шерлока Холмса погостить у него (см. рассказ «Рейгетские сквайры»). – Доктор Джон Ф. Уотсон.

15

Где служил полковник Хэйтер, неизвестно, возможно, так же как и Уотсон, в одном из Беркширских полков. – Доктор Джон Ф. Уотсон.

16

Кандагар являлся стратегически важным афганским центром, расположенным в ста пятидесяти пяти милях от границы с Индией. В нем находилось две с половиной тысячи британских и индийских солдат. Осада была снята через двадцать четыре дня, 31 августа. – Доктор Джон Ф. Уотсон.

17

Шерлок Холмс имел обыкновение держать табак в носке персидской туфли, которая висела на крючке у камина (см. рассказ «Обряд дома Месгрейвов»). – Доктор Джон Ф. Уотсон.

18

По окончании университета Шерлок Холмс снимал квартиру на Монтегю-стрит, близ Британского музея. – Доктор Джон Ф. Уотсон.

19

Впервые инспектор Лестрейд обратился к Шерлоку Холмсу за помощью, расследуя дело о подлоге (см. повесть «Этюд в багровых тонах»). – Доктор Джон Ф. Уотсон.

20

«Отрядом уголовной полиции Бейкер-стрит» Шерлок Холмс называл компанию уличных мальчишек под предводительством некоего Уиггинса, которые помогали ему в расследованиях, поскольку они «всюду пролезут и всё услышат». Они участвовали в трех делах: «Этюд в багровых тонах», «Знак четырех» и «Горбун». – Доктор Джон Ф. Уотсон.

21

Доктор Уотсон познакомился с мисс Мэри Морстен, когда она пришла к Шерлоку Холмсу с просьбой расследовать исчезновение ее отца, капитана Артура Морстена. Доктор Уотсон полюбил ее и некоторое время спустя женился на ней (это произошло между ноябрем 1888 и мартом 1889 года). Это был счастливый, хотя и бездетный брак. Она умерла в те годы, когда Шерлока Холмса считали погибшим, в то время как в действительности он путешествовал за границей. Дата и причина ее смерти неизвестны. Существует несколько упоминаний о ней в рассказах основного цикла (см. «Знак четырех», «Тайна Боскомской долины», «Приключение клерка» и «Пустой дом»). – Доктор Джон Ф. Уотсон.

22

Пропальщик – карманник, принимающий похищенное. – Примеч. ред.

23

У Шерлока Холмса «было по меньшей мере пять укромных местечек, где он мог изменять свой облик», о чем упоминается в рассказе «Черный Питер». – Доктор Джон Ф. Уотсон.

24

В рассказе «Тайна Боскомской долины» Шерлок Холмс говорит, что его метод «базируется на сопоставлении всех незначительных улик». – Доктор Джон Ф. Уотсон.

25

Мадам Тюссо (ум. 1850) – швейцарка, изучавшая искусство изготовления восковых фигур в Париже. Она приехала в Лондон в 1802 году, привезя с собой коллекцию восковых изображений известных личностей, которая впервые была выставлена на всеобщее обозрение в зданиях под номерами 57 и 58 по Бейкер-стрит. Позднее собрание переехало на Мэрилебон-стрит, близ станции метро «Бейкер-стрит». – Доктор Джон Ф. Уотсон.

26

В рассказе «Случай с переводчиком» доктор Уотсон описывал Шерлока Холмса как «мозг без сердца, человека, который был настолько же чужд человеческих чувств, насколько он выделялся силой интеллекта». – Доктор Джон Ф. Уотсон.

27

Мистер Мэлас, греческий полиглот, подвизался гидом у иностранных туристов в Лондоне, а также переводчиком в суде. Его наняли, чтобы переводить переговоры Паулоса Кратидеса и его похитителей (см. рассказ «Случай с переводчиком»). Шерлока Холмса с этим делом ознакомил его брат Майкрофт. – Доктор Джон Ф. Уотсон.

28

Майкрофт Холмс был старше Шерлока Холмса на семь лет. Формально он служил финансовым контролером в правительстве, на деле же являлся правительственным советником по важным вопросам. Он был членом-учредителем клуба «Диоген», который располагался на Пэлл-Мэлл, недалеко от его квартиры (см. рассказ «Чертежи Брюса – Партингтона»). – Доктор Джон Ф. Уотсон.

29

Мидас – царь Фригии, по преданию, женатый на дочери Агамемнона. Согласно древнегреческому мифу, бог Дионис выполнил желание Мидаса и наградил его особым даром: все, к чему тот прикасался, превращалось в золото. Однако Мидас вскоре пожалел об этом, когда в золото превратилась пища, до которой он дотронулся, а затем и его дочь, которую он захотел обнять. Его имя стало нарицательным – так называют очень богатых, но несчастливых людей. – Доктор Джон Ф. Уотсон.

30

Тантал – специальная деревянная подставка для графинов с алкогольными напитками, например виски. Она запиралась на ключ, чтобы, не открыв замок, невозможно было вынуть графин. Свое название приспособление получило по имени мифического царя Фригии Тантала, который был осужден на вечные муки в Тартаре: поблизости от него всегда находились еда и питье, до которых он не мог дотянуться. – Доктор Джон Ф. Уотсон.

31

Наемный четырехколесный экипаж можно было подозвать одним свистком, двухколесный, то есть кэб, – двумя. Некоторые лондонцы специально для этого носили с собой свисток. – Доктор Джон Ф. Уотсон.

32

Клуб «Диоген» располагался на улице Пэлл-Мэлл. В нем была комната для посторонних посетителей – единственное место в заведении, где позволялось разговаривать. Майкрофт Холмс был одним из членов-учредителей клуба (см. рассказы «Случай с переводчиком» и «Чертежи Брюса – Партингтона»). – Доктор Джон Ф. Уотсон.

33

Шерлок Холмс написал монографию о мотетах Орландо Лассуса (ум. 1594) – немецкого композитора, сочинявшего по преимуществу духовную музыку. Эта монография «была напечатана для узкого круга читателей, и специалисты расценили ее как последнее слово науки по данному вопросу». – Доктор Джон Ф. Уотсон.

34

Хотя доктор Уотсон утверждал, что Шерлок Холмс «не проявлял интереса к живой природе», много позже Холмс признавался, что «в течение долгих лет, проведенных в туманном, мрачном Лондоне», мечтал о «мире и тишине природы» (см. рассказы «Морской договор», «Львиная грива»). – Доктор Джон Ф. Уотсон.

35

Сэрстон (имя неизвестно) – приятель доктора Уотсона по клубу, название которого также нигде не упоминается. Это единственный человек, с которым доктор Уотсон играл на бильярде. – Доктор Джон Ф. Уотсон.

36

Тизифона – одна из древнегреческих богинь мести. Смертные, боясь гнева богинь, иносказательно называли их Эвменидами, то есть «милостивыми». – Доктор Джон Ф. Уотсон.

37

Пике – карточная игра, известная под разными названиями и берущая свое начало в XV веке. В нее играют вдвоем, втроем или вчетвером. – Доктор Джон Ф. Уотсон.

38

Вильгельм Рихард Вагнер (1813–1883) – немецкий композитор. Однажды Шерлок Холмс торопился, чтобы поспеть ко второму действию оперы Вагнера, которую давали в Ковент-Гардене (см. рассказ «Алое кольцо»). – Доктор Джон Ф. Уотсон.

39

Шерлок Холмс специально изучал виды газетных гарнитур (см. повесть «Собака Баскервилей»). – Доктор Джон Ф. Уотсон.

40

В разделе объявлений вымышленного издания «Дейли газетт» муж Эмилии Лукки публиковал сообщения для нее (см. рассказ «Алое кольцо». – Доктор Джон Ф. Уотсон.

41

Доктор Уотсон познакомился с Шерлоком Холмсом в 1880 году. События, описанные в рассказе «Случай с переводчиком», датируются по-разному, в промежутке от 1882 до 1890 года. Следовательно, к этому времени доктор Уотсон знал Холмса от двух до десяти лет. – Доктор Джон Ф. Уотсон.

42

Согласно Шерлоку Холмсу, сестра французского художника Эмиля Жана Ораса Верне (1789–1863) была его бабушкой (см. рассказ «Случай с переводчиком»). – Доктор Джон Ф. Уотсон.

43

Шерлок Холмс занимался поисками секретных чертежей подводной лодки, пропавших из Вулиджского арсенала, а также расследовал убийство Артура Кадогена Уэста, который стал свидетелем этого похищения. – Доктор Джон Ф. Уотсон.

44

Когда Шерлок Холмс привел доктора Уотсона в клуб «Диоген» и познакомил его с Майкрофтом, доктор был поражен дедуктивными способностями, тут же продемонстрированными обоими братьями, которые со всеми подробностями описали двух незнакомцев, проходивших мимо окна (включая семейное положение и количество детей у одного из мужчин). – Доктор Джон Ф. Уотсон.

45

Это замечание относительно 1895 года появилось в рассказе «Черный Питер». – Доктор Джон Ф. Уотсон.

46

Рассказ доктора Уотсона об этом происшествии, озаглавленный «Дело знаменитого дрессировщика канареек», был напечатан издательством «Constable and Co.» в 1990 году. – Доктор Обри Б. Уотсон.

47

«Черный Питер» был впервые опубликован в журнале «Стрэнд мэгэзин» в марте 1904 года. – Доктор Джон Ф. Уотсон.

48

В 1895 году святой престол занимал Лев VIII (1810–1903). Он был папой уже тогда, когда Шерлок Холмс расследовал похищение ватиканских камей (см. повесть «Собака Баскервилей»). – Доктор Джон Ф. Уотсон.

49

Существует три упоминания об усах доктора Уотсона: в рассказах «Конец Чарльза Огастеса Милвертона» и «Алое кольцо», а также в рассказе «Его прощальный поклон», повествующем о последнем деле Холмса, где доктор Уотсон описывается как «плотный пожилой мужчина с седыми усами». – Доктор Джон Ф. Уотсон.

50

Вещественное доказательство (досл.: тело преступления) (лат.).

51

Расследуя дело о скакуне Серебряном, во время путешествия в Девоншир Холмс сумел в уме вычислить скорость движения поезда: он подсчитал, за какой промежуток времени поезд проходит расстояние между двумя телеграфными столбами, равное шестидесяти футам. – Доктор Джон Ф. Уотсон.

52

В рассказе «Дьяволова нога» доктор Мур Эгер посоветовал Шерлоку Холмсу как следует отдохнуть. Следуя его рекомендации, Холмс с доктором Уотсоном сняли загородный домик в бухте Полду на Корнуэльском полуострове. Там у Холмса появилась возможность заняться древним корнуэльским языком, и он пришел к выводу, что тот «сродни халдейскому и в значительной мере заимствован у финикийских купцов, приезжавших сюда за оловом». – Доктор Джон Ф. Уотсон.

53

Существует несколько упоминаний о «картотеке» Шерлока Холмса. В рассказе «Вампир в Суссексе» доктор Уотсон описывает его как «огромный том», полный разнообразных сведений, накопленных Холмсом за долгую жизнь. – Доктор Джон Ф. Уотсон.

54

Все документы и памятные вещи, относящиеся к прошлым расследованиям, Шерлок Холмс хранил в жестяной коробке (см. рассказы «Глория Скотт» и «Обряд дома Месгрейвов»). Он перевез ее из своей бывшей квартиры на Монтегю-стрит, когда вместе с доктором Уотсоном поселился на Бейкер-стрит. – Доктор Джон Ф. Уотсон.

55

Женщинами легкого поведения (фр.).

56

Считается, что Шерлок Холмс занялся сыскной деятельностью в 1874 году, а с Лестрейдом познакомился в конце 1880-го: инспектор пришел к Холмсу проконсультироваться по делу о подлоге. – Доктор Джон Ф. Уотсон.

57

Улица Хеймаркет, находящаяся недалеко от Пикадилли, была известна обилием проституток, которые водили своих клиентов в дешевые гостиницы, располагавшиеся на близлежащих улочках вроде Уиндмилл-стрит. – Доктор Джон Ф. Уотсон.

58

Говорят, что похожая история имела место в шотландском замке Глэмис, где проживало семейство Боуз-Лайон, к которому принадлежит королева-мать, а также графы Стратмор. Согласно фамильной легенде, в потайной комнате замка было заперто какое-то «чудовище». Однажды обитатели замка и их гости обыскали все помещения, а на окнах уже осмотренных комнат вывешивали полотенца или простыни. Очевидно, никакого «чудовища» так и не нашли. – Доктор Джон Ф. Уотсон.

59

Подобным образом Шерлок Холмс высказывается об инспекторе Лестрейде в рассказе «Три Гарридеба». – Доктор Джон Ф. Уотсон.

60

Среди ранних дел Шерлока Холмса числятся его первый опыт – случай с «Глорией Скотт», а также третье дело, связанное с обрядом дома Месгрейвов. Он рассказывал о них доктору Уотсону, который позднее записал и опубликовал эти воспоминания. Кроме них Холмс упоминал об убийстве Тарлтона, деле виноторговца Вамбери, происшествии с одной русской старухой, странной истории с алюминиевым костылем (опубликованной в этом сборнике) и случае с Риколетти и его противной женой (см. рассказ «Обряд дома Месгрейвов»). О его втором расследовании ничего не известно. – Доктор Джон Ф. Уотсон.

61

В рассказе «Скандал в Богемии» Шерлок Холмс договаривается с доктором Уотсоном, чтобы тот бросил в окно гостиной дома Ирен Адлер, Брайони-лодж, дымовую ракету. Стремясь непременно спасти фотографию, на которой она была снята вместе с королем Богемии, эта женщина невольно выдала местонахождение тайника. Тот же прием Холмс использовал в деле норвудского подрядчика Джонаса Олдейкра, которого он выманил из потайного убежища, подпалив охапку соломы и заставив того поверить, будто в доме пожар. – Доктор Джон Ф. Уотсон.

62

Восковые спички были изобретены в 1832 году Уильямом Ньютоном. Они представляли собой восковые стерженьки, головки которых были покрыты специальной смесью, зажигавшейся при трении о шершавую поверхность. Однако безопасные спички впервые появились в 1855 году в Швеции. При их производстве стал использоваться красный фосфор, не такой вредный, как белый фосфор, выделявший ядовитые испарения. Покрытой окислителем головкой спички надо было чиркнуть по специальной фосфорной полоске на боковой поверхности коробка. – Доктор Джон Ф. Уотсон.

63

Доктор Уотсон датирует дело о пяти зернышках апельсина 1887 годом. Значит, те неопубликованные расследования, о которых он говорит в начале повествования, в том числе случай с пропавшим британским судном «Софи Эндерсон» и Кемберуэльское дело об отравлении, также следует датировать этим годом. Однако ниже доктор Уотсон упоминает свою супругу. Сообразуясь со сведениями из других рассказов основного цикла, можно утверждать, что его свадьба с Мэри Морстен состоялась между ноябрем 1888 и мартом 1889 года, поэтому многие комментаторы относят дело о пяти зернышках апельсина к 1889 году. Следовательно, все вышеупомянутые дела тоже имели место в 1888 или 1889 году. – Доктор Джон Ф. Уотсон.

64

Лондонская страховая корпорация. – Примеч. перев.

65

Практика находилась в Паддингтоне и ранее принадлежала мистеру Фаркеру, пожилому врачу, который страдал «чем-то вроде пляски святого Витта». По этой причине практика пришла в упадок, и доктору Уотсону пришлось немало потрудиться, чтобы увеличить количество пациентов (см. «Приключение клерка»). – Доктор Джон Ф. Уотсон.

66

Джексон, тоже врач, жил по соседству с доктором Уотсоном в Паддингтоне. Они заключили соглашение в случае необходимости посещать пациентов друг друга (см. рассказ «Горбун»). – Доктор Джон Ф. Уотсон.

67

В рассказе «Морской договор» Шерлок Холмс с энтузиазмом отзывается о казенных школах, именуя их «маяками грядущего». – Доктор Джон Ф. Уотсон.

68

Олд-Бейли – здание Центрального уголовного суда, расположенное в Лондоне на улице Олд-Бейли. – Примеч. перев.

69

В рассказах основного цикла можно найти два упоминания о короле Скандинавии. Первое – в «Последнем деле Холмса», где Шерлок Холмс говорит о том, что «благодаря последним двум делам», которые позволили ему «оказать кое-какие услуги королевскому дому Скандинавии и республике Франции», он смог существенно поправить свое финансовое положение. Второе упоминание появляется в рассказе «Знатный холостяк», когда Холмс указывает лорду Сент-Саймону, что, взявшись за его дело, он «опустится на ступень вниз», поскольку последним его клиентом был король Скандинавии. В действительности король Скандинавии никогда не существовал, был лишь король Шведско-норвежской унии. В означенное время им являлся Оскар II (1829–1905), который, после выхода Норвегии из унии в 1905 году, правил только Швецией. Вымышленная дочь короля Скандинавии Клотильда Лотман фон Саксен-Меринген была помолвлена с королем Богемии (см. рассказ «Скандал в Богемии»). – Доктор Джон Ф. Уотсон.

70

Это была осень 1888 года, так как доктор Уотсон женился между осенью 1888 и весной 1889 года. – Доктор Джон Ф. Уотсон.

71

Мне не удалось найти на Пикадилли отеля с таким названием. Предполагаю, что оно вымышленное. – Доктор Джон Ф. Уотсон.

72

Отель «Кларидж» располагался на Брук-стрит, в лондонском районе Вестминстер. Здесь останавливался Золотой Король Дж. Нейл Гибсон (см. рассказ «Загадка Торского моста»). Однажды Шерлок Холмс просил зайти к нему в «Кларидж» свою помощницу Марту (см. рассказ «Его прощальный поклон»). – Доктор Джон Ф. Уотсон.

73

В отеле «Нортумберленд», который располагается на Нортумберленд-авеню, неподалеку от Трафальгарской площади, останавливался сэр Генри Баскервиль. – Доктор Джон Ф. Уотсон.

74

«Сокровище короля Альфреда» датируется временем правления короля Альфреда Великого (871–899), о чем свидетельствует надпись: «Aelfred mec heht gewyrcan» («Альфред приказал сделать меня»). Оно изготовлено в технике перегородчатой эмали на золоте. В центре находится изображение мужской фигуры (предположительно Христа), закрытое прозрачной пластинкой из горного хрусталя. Возможно, это ювелирное изделие выполняло функцию книжной указки. Обнаружено в 1693 году в четырех милях от Этелни, где Альфред основал монастырь. Ныне – в Эшмоловском музее в Оксфорде. – Доктор Джон Ф. Уотсон.

75

В романе «Долина ужаса» Шерлок Холмс признается: «…Я в своем роде художник. Во мне живут инстинкты, которые требуют добротной режиссерской постановки сцен». – Доктор Джон Ф. Уотсон.

76

В рассказах основного цикла есть несколько упоминаний о пристрастии Шерлока Холмса к десятипроцентному раствору кокаина, который он впрыскивал себе под кожу. Время от времени он принимал и морфий (см. «Знак четырех», «Скандал в Богемии», «Пять зернышек апельсина»). – Доктор Джон Ф. Уотсон.

77

На уголовном жаргоне громилой называется вор-взломщик, который проникает в жилище, подбирая отмычку к замку. – Доктор Джон Ф. Уотсон.

78

Медичи – богатое и могущественное семейство купцов и банкиров, управлявшее Флоренцией, а позднее и всей Тосканой с 1434 по 1737 год. Наиболее знаменитый представитель фамилии – Лоренцо де Медичи по прозванию Великолепный, покровитель искусств и наук. – Доктор Джон Ф. Уотсон.

79

На воровском жаргоне – отмычки. – Доктор Джон Ф. Уотсон.

80

Шерлок Холмс был сторонником широкого использования отпечатков ног в детективной работе и утверждал, что может определить рост человека по длине его шага (см., например, повесть «Знак четырех»). – Доктор Джон Ф. Уотсон.

81

На счету Шерлока Холмса было несколько успешных краж (см. рассказы «Конец Чарльза Огастеса Милвертона», «Чертежи Брюса – Партингтона», «Знатный клиент»). В рассказе «Москательщик на покое» Холмс замечает: «Профессия взломщика всегда меня соблазняла, и, вздумай я ее избрать, не сомневаюсь, что мне удалось бы преуспеть на этом поприще». – Доктор Джон Ф. Уотсон.

82

Планируя проникнуть в дом Чарльза Огастеса Милвертона, Шерлок Холмс приобрел «первоклассный, последнего изобретения воровской набор, в нем никелированная фомка, алмаз для резания стекла, отмычки и все новейшие приспособления, требуемые прогрессом цивилизации». – Доктор Джон Ф. Уотсон.

83

См. рассказы «Последнее дело Холмса», «Исчезновение леди Фрэнсис Карфэкс», «Камень Мазарини». – Доктор Джон Ф. Уотсон.

84

Либреттист У. Ш. Гилберт и композитор А. С. Салливан – авторы множества необычайно популярных оперетт – начали сотрудничать в 1871 году. Для постановки их произведений, в том числе знаменитого «Микадо», в 1881 году Ричард Д’Ойли Карт открыл театр «Савой». Оба сочинителя были возведены в рыцарское достоинство. – Доктор Джон Ф. Уотсон.

85

Когда доктор Уотсон проходил практику в госпитале Святого Варфоломея, он играл за Блэкхитскую команду регбистов, но в каком качестве – неизвестно. После ранения в битве при Майванде ему пришлось отказаться от регби (см. рассказ «Вампир в Суссексе»). – Доктор Джон Ф. Уотсон.

86

Шерлок Холмс начал заниматься боксом в университете. Доктор Уотсон описывал его как опытного боксера-любителя, а профессиональный спортсмен Макмурдо, с которым Холмс как-то боксировал в день его бенефиса, заметил, что тот вполне мог бы стать профессионалом (см. «Пять зернышек апельсина», «Этюд в багровых тонах», «Знак четырех»). – Доктор Джон Ф. Уотсон.

87

Так называемые правила маркиза Куинсберри (в действительности составленные Джоном Грэмом Чемберсом, членом Клуба атлетов-любителей под патронатом восьмого маркиза Куинсберри) регулировали условия проведения боксерских поединков (например, размеры ринга, длительность раундов и т. д.). Опубликованные в 1867 году, они действуют до сих пор. – Доктор Джон Ф. Уотсон.

88

Пусть покупатель будет осмотрителен (лат.).

89

Оскорбление величества (фр.).

90

Хладнокровие (фр.).

91

Профессор Джеймс Мориарти, которого Шерлок Холмс называл «Наполеоном преступного мира», – блестящий математик, сочинивший трактат о биноме Ньютона и заведовавший кафедрой математики в одном из провинциальных университетов. Позднее он организовал и возглавил преступный синдикат. Холмс поклялся уничтожить его, и противники встретились лицом к лицу у Рейхенбахского водопада в Швейцарии. Эта схватка закончилась гибелью Мориарти (см. «Долина ужаса», «Последнее дело Холмса», «Пустой дом»). – Доктор Джон Ф. Уотсон.

92

В 1891 году Шерлок Холмс был «приглашен французским правительством по чрезвычайно важному делу» (см. рассказ «Последнее дело Холмса»). – Доктор Джон Ф. Уотсон.

93

Точная сумма неизвестна. – Доктор Джон Ф. Уотсон.

Content

Джун Томсон
Метод Шерлока Холмса (сборник)

Предисловие от издательства

Предисловие Обри Б. Уотсон, врач-стоматолог

Скандал с полковником Апвудом

Дело об алюминиевом костыле

Тайна Холбрук-холла

Дело о пропавшем кардинале

Дело Арнсворта

Дело о пропавшем корабле

Камень Густафсона

Сноски