Валерий Введенский

Сломанная тень

Купола стоят в позолоте,

Шпили ввысь устремились стройно.

Петербург стоит на болоте,

По ночам у нас неспокойно.

Геннадий Григорьев

Автор благодарит за консультации Анну Шикурину.

В романе косвенно цитируется книга Астольфа де Кюстина «Россия в 1839 году».

© Введенский В., 2015

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2015

Глава первая

Возмущение клокотало в груди. Непривычные к ходьбе ноги норовили обогнать пролетавшие по набережной кареты и экипажи. И лишь прохожие, изредка попадавшиеся навстречу, вынуждали Арсения Кирилловича несколько сбавлять шаг. Каждого князь Дашкин пытался еще издали рассмотреть, вычислить: он или нет?

Кутаясь в шинельку на рыбьем меху, чиновник испуганно шарахнулся в переулок. «Жаль, – расстроился князь. – Такого бы огрел пару раз тростью, сам бы письмо отдал! В зубах бы приволок! Как собачонка палку!»

Дашкин покосился на темно-коричневую шавку, весело игравшую с мальчишками на тротуаре. Дети пытались обмануть собачку: замахивались, а сами не бросали палку, прятали за спиной. Не тут-то было. Дворняга внимательно следила за всеми уловками, и покуда игрушку действительно не бросят, с места не двигалась. Только крутила хвостом-бубликом и отрывисто гавкала. Мол, кидай скорей! Дашкин покачал головой. «Не заигрались бы! Не пропустили бы мерзавца!»

Дворовых мальчишек, что посмышленей, он привел сюда сам. План был прост. Если господин хороший после увещеваний письмо не отдаст – отобрать силой! Арсений Кириллович еще крепок, опять же трость со свинцовым набалдашником в руке! Боялся лишь, что негодяй сумеет сбежать. Тут-то мальчишки и пригодятся!

Гвардейского штабс-капитана Дашкин сразу отмел. Chantage[1], как это называют французы, – промысел людей низких. Записку писал какой-нибудь гувернер или студент, а может, мелкий чиновник. Нынче среди канцелярских и купеческие сынки завелись, и поповские. Вот ведь гримаса судьбы! Попавшее к шантажисту письмо как раз про то, как этой самой черни жизнь облегчить! Про долгожданную свободу крестьянам, равные права сословий, конституцию!

Нет, боже упаси, никакой Дашкин не якобинец! И в тайных обществах сроду не состоял. А вот либеральным идеям был привержен смолоду и никогда сие не скрывал! Покойный Александр Первый не раз говорил: «Дашкин – умнейший человек! А что либерал, так и я им в юности был!»

Нынешний монарх столь теплых чувств к князю не питал. Наоборот, относился с подозрением. Во время следствия над заговорщиками вызывал на допрос. Но князь перед законом был чист. Да-с! Про тайные общества и предстоящий бунт знал, а кто про то не ведал? Своих замыслов заговорщики не скрывали. А не примкнул, потому что считал: реформы только законному самодержцу по плечу! Неучам-офицерикам, фрондирующим за завтраком оттого, что попойки наскучили, сие не по силам. Александр Благословенный реформы планировал, вот только провести не успел: все царствование воевал. А обещал и конституцию, подобную Польской, и крестьян от рабства избавить. А там и до парламента, затаенной мечты Арсения Кирилловича, рукой подать. Нет сильней Британской империи! Почему бы ее за образец не взять?

Николай Первый выслушал Дашкина сухо, мыслей брата не разделял. Правда, и обвинений не предъявил. Велел лишь написать письмо приятелю и единомышленнику, Николаю Веремееву, чтобы тот вернулся в Россию.

В отличие от Дашкина, Веремеев поначалу примкнул к заговорщикам. Однако убедившись, что Пестель отчизне термидор готовит, от заговора отошел и в восстании не участвовал. Но новый самодержец упорно считал Николая Ивановича одним из зачинщиков.

Дашкин письмо написать пообещал, но слова не сдержал. Догадывался, что ждет друга…

Где же чертов шантажист? Князь уже почти бежал по опустевшей в сумерках Фонтанке. Грозивший наводнением ветер повернул вспять речную воду, но князя, казалось, не могла остановить даже разбушевавшаяся стихия.

Неужели не придет? «Конечно, не придет! – обрадовался Арсений Кириллович. Устыдился! Шутка ли? Шантажировать камергера и сенатора!»

Тяжело дыша, Дашкин остановился, огляделся. Мальчишки с собачкой едва за ним поспевали. «Разогнался я не по чину!» – подумал князь. Ветер начал стихать, закапал дождь. Арсений Кириллович повернулся и медленно побрел назад. Никого!

«Жаль, что негодяй не явился. Я бы наставил его на путь истинный! Как опустился этот человек! Прочел чужое письмо…»

Письмо! Дашкин остановился как вкопанный. А вдруг шантажист письмо в Третье отделение отнес? Читает его в сию минуту Александр Христофорович и в усы хихикает? Теперь князю все зачтется! И что Веремеева не выманил, и что крамольные идеи, несмотря на предостережение, из головы не выкинул. Времена-то другие настали! Зря говорят, что историю вспять повернуть нельзя! Очень даже можно, если иронией судеб на трон взгромоздилось ничтожество!

К нелегкой царской ноше Екатерина Великая готовила двоих: Александра – для России, Константина – для возрожденной Византии. Третьему внуку, Николаю, был уготован династический брак и шефство над гвардейским полком. Оттого и правит он Россией как казармой. С утра до вечера занят смотрами, ценит рабскую преданность, завещанных братом реформ боится. Любимое занятие – проверять, носят ли чиновники мундиры!

«Послал Бог России ничтожество!»

Господи! Ведь так в письме и написал! Нет! Ссылкой в имение не отделаюсь! Лишат меня того имения! Вместе с чинами и званиями! Сошлют в Сибирь! Что ждет Кирилла, долгожданного наследника? Что ждет Юлию?

Женился князь поздно, скоропалительно и без любви. Юная Юлия Антоновна казалась кроткой и послушной, но после родов внезапно переменилась. Из невзрачного подростка превратилась в красавицу, на брачном ложе равнодушная покорность сменилась безудержной страстью. Дашкин было обрадовался, но оказалось, что сил, которыми славился в молодости, у него уже нет. Пришлось прибегать к уловкам: князь начал держать пост по средам и пятницам, в иные вечера запирался в кабинете – якобы работал с бумагами, а нараставшее вожделение юной супруги пытался удовлетворить пространными нравоучениями о пользе воздержания.

– Ваше сиятельство! – из остановившегося экипажа помахала ручка в черной перчатке.

Арсений Кириллович учтиво снял цилиндр.

– Добрый вечер! Очень рад вас видеть!

«Как некстати кого-то встретить!» – подумал про себя князь. А вдруг шантажист увидит, что я не один, и подойти испугается.

– Садитесь живей! – из экипажа выглянула дама, длинная траурная вуаль скрывала ее лицо.

– К сожалению, тороплюсь на важную встречу, так что не могу воспользоваться вашей любезностью.

– Да садитесь же! Деньги при вас?

Князь испуганно обернулся, потряс головой. Не ослышался ли? Дама выглянула снова:

– Кол осиновый проглотили?

Еще до конца не осознав, что дама и есть ожидаемый шантажист, князь взобрался в экипаж и плюхнулся на сиденье.

– Гони! – приказала незнакомка кучеру. Экипаж дернулся с места.

– Деньги при вас? – требовательно повторила дама.

– С кем имею честь? – осведомился князь; он не сомневался – перед ним шлюха. Они самое святое продают – любовь, значит, и на шантаж способны.

– Не узнали? – хихикнула падшая.

– Нет, конечно! – Князя передернуло от возмущения.

– Ваш ангел-хранитель!

– Кто? – поразился Арсений Кириллович. Он никак не мог прийти в себя.

– Ваш ангел-хранитель! Кабы не я, в Петропавловке бы сейчас сидели. Деньги принесли?

Князь, обладавший живым воображением, тотчас увидел себя в кандалах. Страшное зрелище так его потрясло, что он даже припомнил план, который обдумывал весь день.

– Сударь, то есть сударыня! Ваш поступок безнравствен…

После сих слов князь намеревался, глядя шантажисту в глаза, произнести душеспасительную речь, которая, вне всяких сомнений, заставит его раскаяться.

– Я с вами согласна, ваше сиятельство! – хихикнула дама. – Покрывать якобинца – отвратительно. Мучилась весь обед – то ли к вам ехать, то ли в Третье…

План с треском провалился. Но письмо-то надо вернуть! Вопрос жизни и смерти!

Зажав между ног бесполезную трость, Арсений Кириллович сел вполоборота к спутнице:

– Письмо при вас?

– Письмо против денег.

– Отдайте немедленно! – потребовал Дашкин грозным тоном. – А то…

– В полицию побежите? – засмеялась дама. – Давайте высажу, здесь недалеко.

Экипаж тряхнуло на кочке; а князь только этого и ждал. Вцепился руками в горло шантажистки. В ответ в грудь Арсения Кирилловича что-то уперлось.

– Пистолет! – сдавленно пояснила дама. – Заряженный!

Князь разжал руки. Вдруг и вправду!..

– Арсений Кириллович, время дорого, – деловым тоном продолжила шантажистка. – Гоните двадцать тысяч, получите письмо и проваливайте!

– Я… – князь замялся. – Я не взял с собой денег!

– А зачем явились? Поговорить о моей нравственности?

– Но… Это очень большая сумма, сударыня! Я не мог собрать ее за день!

– Сколько вам надо времени? – поинтересовалась дама.

– Месяц! Придется имение закладывать …

– Два дня! – отрезала шантажистка. – Встречаемся пятого в это же время!

– Два дня? – ужаснулся князь.

– И ни часом больше. Думаю, камергер и сенатор без труда одолжит двадцать пять тысяч.

– Но в записке сказано: двадцать!

– Двадцать письмо стоило сегодня. Во вторник меньше, чем за двадцать пять, не отдам! Что я, девочка, взад-вперед кататься?

Дальше ехали молча. Около дома Дашкина дама скомандовала извозчику:

– Тпру! Приехали, Арсений Кириллович! Вылезайте!

Князь спустился на мостовую с трудом, ноги дрожали. По привычке приподнял цилиндр и тут же опустил. Хотел сказать что-то хлесткое, но не решился.

– Пятого, в пять, – напомнила дама на прощание.

– На том же месте? – спросил князь.

– Пожалуй, нет, – чуть подумав, решила шантажистка. – Прогуливайтесь по Гостиному. Я вас найду.

Экипаж умчался. На противоположной стороне с виноватым видом стояли мальчишки. Их приятельница-собачонка сидела, понуро свесив голову, словно тоже просила прощения.

– Чего стоите? – заорал Дашкин. – Догнать! Проследить. Идиоты! Запорю!

Приказание было бессмысленным. Пешему догнать экипаж невозможно, особенно в опустевшем вечернем городе. Но не мог же князь, камергер и сенатор, признать свое поражение!

– Юлия Антоновна дома? – поинтересовался у камердинера.

– Дома-с, – подтвердил Петька. – Занимаются.

– Чем? – раздраженно спросил Дашкин.

– Рисованием. Учитель к ее сиятельству пришел-с. Просили-с не беспокоить.

– Какой учитель?

Утром Юлия что-то говорила про рисование, но князю было не до нее – с утренней почтой принесли злосчастную записку.

– Не знаю! Молодой такой.

Дав пинка нерадивому Петьке, Дашкин толкнул плечом дверь в комнату княгини.

– Вы уже вернулись? – с улыбкой вышла навстречу Юлия Антоновна. – Позвольте представить моего учителя рисования: Тучин Александр Владимирович.

Развалившийся в кресле молодой человек нехотя поднялся и поклонился, насмешливо глядя на Дашкина.

– Очень приятно, – с отвращением промямлил князь.

На мольберте красовался девственно-чистый холст, краски были сухи, никаких карандашей и альбомов!

– Мы только что приступили, ваше сиятельство, – с улыбкой мартовского кота ответил красноречивому взгляду художник. – Ставили руку! Учились правильно держать кисть. Вот так!

Юноша подошел к княгине сзади. Вложив кисточку в ее пальцы, обхватил за запястье и принялся водить рукою Юлии Антоновны, рисуя в воздухе воображаемую линию.

– Господин Тучин говорит, что, если держать кисть неправильно, нужный штрих не получится! – пояснила мужу Дашкина.

Тела супруги и учителя соприкасались, оба весело улыбались.

– Довольно! – вскричал князь. Зрелище было невыносимое. – Урок окончен. Тучин! Пройдемте-ка в мой кабинет.

– Но мон шер… – попробовала возразить Юлия.

– Увы, Арсений Кириллович! – Тучин достал из кармана брегет и зацокал языком. – Полвосьмого! Совсем забыл. У меня срочные дела.

– Вы… Вы не получите за урок ни копейки!

– О! Я учу Юлию Антоновну бесплатно. Из любви, так сказать…

Тучин нарочно сделал паузу. И расшатанные нервы князю изменили:

– Что-о-о?!

– Из любви к искусству и дружеских чувств к Юлии Антоновне! – закончил фразу Тучин.

– Забываетесь, любезный! – переведя дух, с ненавистью процедил князь. – Дружба с людьми вашего круга нам невозможна!

Арсений Кириллович, хоть и радел в душе за равенство сословий, панибратство меж ними отвергал. Да и крестьян мечтал освободить больше на бумаге, ни одному из своих вольную так и не дал.

Юлия Антоновна попробовала объяснить:

– Александр Владимирович – потомственный дворянин. Его папенька послал Сашу…

Князь округлил глаза, и Юлия Антоновна быстро поправилась:

– … Александра Владимировича на учебу в Италию.

– Как? Дворянин-художник? – изумился Дашкин.

– Да, ваше сиятельство!

Столь наглые поклонники жены Дашкину еще не попадались. Обычно, завидев князя, ловеласы краснели и спешно ретировались.

– Вы, кажется, торопитесь? Так не смею задерживать!

– Был рад знакомству! Позвольте ручку, княгиня! Честь имею! – Щелкнув каблуками дорогих сапог, Тучин удалился.

– Как это понимать, сударыня?!

– Сегодня за завтраком вы разрешили мне брать уроки рисования! – напомнила княгиня мужу.

– Не помню! Глупость какая-то! Зачем вам рисование?

– Чем-то я должна заниматься! – возмутилась княгиня. – Мы нигде не бываем…

– Какая чушь! Постоянно таскаемся по балам…

После рождения сына князь возненавидел выезды в свет. Где бы Дашкины ни появлялись, тут же вокруг Юлии Антоновны начинали вертеться стайки молодых людей. Штатские и военные, красавцы и так себе – все искали ее благосклонности. А она, несмотря на возмущение мужа, им улыбалась.

– Все танцуют до утра, а мы уезжаем до полуночи.

– Вполне достаточно. В общем, так! Никаких уроков, никаких художников! Знаю я этих щелкоперов. Знаю, чего они хотят… Вы глупы и неопытны! А по женской своей природе – безнравственны…

– Что? Я Богу клялась хранить верность, Арсений Кириллович!

– Ах, бросьте! Все клянутся, а потом с первым же встречным… Уж я-то знаю!

– Откуда? Соблазняете чужих жен?

Неужели это та кроткая барышня, с которой так недавно Дашкин стоял у алтаря?!

– Боже! – Арсений Кириллович рухнул в кресло. Достав платок, дрожащей рукой вытер лоб. – Как вы смеете?!

– А вы? Как смеете сомневаться во мне? Да, я хочу танцевать, рисовать, музицировать! Это не преступление!

– Когда умру, делайте, что хотите… – Князь заплакал. – Я стар, вам не придется мучиться долго…

– Вам и пятидесяти нет…

– Но мне очень, очень плохо. Скорее! Доктора!

– Какого? Тоннера вы отставили, слишком молод…

– Тильмаха! Тильмаха!

– А этот был слишком стар. Вчера преставился.

Что за день такой?

– Юлия! – простонал князь жалобно. – Я выполняю свой долг, свой супружеский долг – берегу вас от соблазнов.

– Ваш супружеский долг – посещать мою спальню! Но, оказывается, вы таскаетесь по чужим, на меня сил не хватает.

– Ваши слова меня убивают! О, сколько я сил потратил, чтобы уберечь, спасти вас от адовых мук…

– Да! Много сил! Даже подруг иметь запретили!

– Не лгите! Пожалуйста! Хоть завтра езжайте к вашей Полине! Можете и послезавтра!

Полина Налединская была закадычной подружкой Юлии Антоновны еще со Смольного института, где будущая княгиня Дашкина училась по бедственному положению, а Полина (тогда Лаевская) – совсем по иной причине. Ее мать, Софья Лукинична, страдала нервными расстройствами, поэтому генерал Лаевский сына Владимира определил в пажеский корпус, а дочь – в Институт благородных девиц.

– Спасибо, ваше сиятельство!

– Но Тучина в нашем доме больше не будет!

Жена промолчала. Князь приподнялся с кресла:

– Вы поняли?

Княгиня резко повернулась и пошла к выходу. Уже открыв дверь, ответила мужу:

– Поняла! Но вы об этом пожалеете!

Дашкин не знал, что Тучин гостит в Петербурге у дядюшки – генерала Лаевского, и именно Полина познакомила кузена с княгиней. Молодой художник был красив, обаятелен и очень настойчив, в душе Юлии Антоновны до сей минуты шла борьба: уступить его ухаживаниям или остаться верной опостылевшему мужу? Теперь она наконец решилась.

«Недаром говорится: беда не приходит одна, – горестно думал Дашкин. – Ссора с женой, шантаж!»

Его внезапно пронзила страшная мысль: шлюхи на французском не читают! Им и на русском-то читать без надобности! Неужели дама под вуалью из благородных? Куда катится мир? Дворяне идут в художники, дворянки – в шантажистки. Черт побери! Откуда у этой дамы его письмо? Дашкин отправил его с верной оказией.

Черновик! Князь хлопнул себя по лбу и понесся в кабинет. Трясущимися руками открыл ящик письменного стола, перерыл бумаги. Черновика нигде не было!

Но, может быть, князь сам его уничтожил? Дашкин не мог вспомнить. «Вы об этом пожалеете!» – всплыли в памяти слова жены. Неужели в шантаже замешана Юлия?

Нет, сие невозможно!

Но кто, кроме нее, мог украсть черновик?

Глава вторая

Дождь не лил, не хлестал, а словно убийца разделывался с прохожими, поражая их мгновенно и насквозь. Тучин, выскочив из экипажа, в два прыжка одолел ступеньки, но успел промокнуть до нитки.

Швейцар прятался от дождя в доме – пришлось стучать.

– Отворяй, мать твою! – выругался Александр, когда дверь наконец приоткрылась.

Швейцар посмотрел азиатскими глазами, секунду помедлил, буркнул:

– Не принимают-с! – И с шумом захлопнул дверь.

Александр в негодовании застучал в нее ногами. Лаевский велел быть у Баумгартена в семь. Ну да, Тучин припозднился, но, черт побери, это не повод его не пускать.

– Сказано вам! Не принимают-с! – раздраженно прокричал швейцар через стекло.

– Я – Тучин! Александр Тучин! Велите доложить!

– Никого не принимают-с!

– А мой кузен, Владимир Лаевский! Он здесь?

– Не знаю-с! – с непроницаемым лицом ответил швейцар и повернулся спиной.

– Черт! Вспомнил! Дама треф! – хлопнул себя по мокрому лбу художник. Точно! Лаевский сказал, что пустят по паролю. Тучин еще расхохотался – что за казаки-разбойники? Александр снова постучал и, когда швейцар недовольно обернулся, громко прокричал: – Дама треф! Дама треф!

Скинув промокшее пальто, он взбежал по мраморной лестнице на второй этаж. Дворецкий еле поспевал за ним и сумел обогнать художника только перед самым входом в столовую. Широко распахнув дверь, он торжественно доложил:

– Тучин Александр Владимирович!

Ужин, вернее, обед (в Петербурге ужинают, когда в провинции давно спят), уже начался. На Тучина уставилось множество любопытных глаз, некоторые гости даже достали лорнеты. Во главе стола восседал незнакомый генерал.

– Входите, Тучин, не стесняйтесь, – пригласил он нового гостя и обратился к остальным: – Жизнь, господа, продолжается. Место павших занимают новые герои. Прошу любить и жаловать – Александр Тучин. О-очень талантливый живописец! Кузен и, так сказать, милый друг нашего дорогого Лаевского.

Тучин нашел глазами кузена. Слава богу, место рядом с ним свободно.

– Почему опоздал? – недовольно прошептал Лаевский, когда Саша уселся.

– Дела…

– Я же просил быть вовремя! Где ты шлялся? Ездил к Дашкиной?

– Да, – неохотно сознался Тучин.

Председательствующий постучал ножом по бокалу, призывая к тишине:

– Несколько слов о незабвенном Якове хочет сказать самый близкий ему человек, наш сегодняшний хозяин, барон Баумгартен.

Сидевший справа от генерала полноватый господин в круглых очках поднялся:

– Господа!

Тучин окинул взглядом стол. Ба! И впрямь, одни мужчины!

– Девять дней, которые прошли после Яшиной смерти, я – словно не я. Не я вез тело к безутешным родителям, не я плакал над могилой на деревенском погосте. А я… Я не могу до сих пор поверить, что его нет…

Достав из кармана цветастого жилета платок, барон вытер слезы.

– Смерть бессердечна, – проникновенно заметил кто-то.

– Потому что женского пола! – оживился старичок рядом с Тучиным.

– Кто женского пола? – удивился художник.

– Смерть! Недаром ее старухою с косой рисуют, – охотно пояснил старичок. – Женщины все бессердечны. Взять, к примеру, мою мать. Ну ладно, батюшку не любила! Чего там было любить? На диване лежал, философствовал, не стригся, не мылся, чтоб от умных мыслей не отвлекаться. Но маман и меня не любила. Бывало прижмусь к ней, а она отталкивает: «Поди, – говорит, – вон!»

– Князь! – оборвал его генерал. – Мы слушаем барона!

– Да? – удивился старичок. – Простите!

– Яков был полон сил, полон идей. Почему именно он? За что? – Барон снова прослезился.

– Нелепая случайность! – печально сказал генерал. – Прекрасный ведь был наездник! Я всегда на смотрах Яковом любовался! И на тебе! Упал с лошади, сломал шею…

– Его убили! – выкрикнул барон Баумгартен.

За столом зашумели:

– Это правда?

– Полиция знает убийцу?

Генерал снова постучал по бокалу:

– Тихо! Тихо! Увы, барон, ваши подозрения не подтвердились. Сегодня я вызывал гражданского губернатора. Он доложил, что никаких признаков насильственной смерти нет!

– Помнишь тот вечер? – шепотом спросил Тучина Владимир Лаевский.

Художник кивнул:

– Еще бы! Голова потом неделю раскалывалась!

– Помнишь, я предлагал Якову заночевать у нас?

– Не помню, – пожал плечами Тучин.

– Зачем, мол, Яшка, тебе пьяному верхом?

– Да! Да! Угаров тоже его отговаривал!

– Вечно он лезет не в свое дело, твой Угаров. Зачем он вообще приехал?

– Лаевский? Ты что? К Денису ревнуешь? Он ведь не аст![2]

Дружба Дениса Угарова и Александра Тучина была предопределена до их рождения. Их отцы были не только соседями, но и боевыми товарищами. Кондрат Угаров под Аустерлицем вынес с поля боя раненого Владимира Тучина. И в лазарете лежали вместе – в том же бою осколок попал смельчаку в голову. Совместно и службу закончили (после тяжелых ранений обоих комиссовали), и сыновья у них родились с разницей в полгода. Только недолго прожил на свете Кондратий Угаров. И Владимир Тучин, как мог, заменил осиротевшему Дениске отца. Обучал вместе с Сашей, благо имения рядом. Заметив, что оба мальчика художественно одарены, выписал учителей из Италии (отечественную академию, что в Петербурге, отверг, профессорам-немцам не доверял). Так и росли мальчишки вместе.

Тем летом друзья впервые разлучились. Матушка Угарова решила съездить в Троице-Сергиеву лавру на богомолье и взяла с собой Дениса. Саша же остался в имении – с утра до вечера рисовал, или, как говорят художники, красил; но ни поболтать, ни пошалить ему было не с кем. И вдруг из Петербурга приехал кузен.

Владимир Лаевский был старше на добрых восемь лет, но к Сашиному удивлению, общаться с ним оказалось легко – ни взрослой заносчивости, ни менторского тона. Он был сама внимательность, предупредительность, постоянно оказывал младшему другу мелкие, но очень приятные знаки внимания. И восхищался Сашиным талантом! Дружба с Денисом была иной – шалости, забавы, скрытое соперничество в учебе, бесконечные споры, нередко доходившие до драк. С Лаевским сразу возникло полное взаимопонимание, никаких конфликтов, а вечерами, когда расходились по спальням, почему-то появлялась грусть и учащалось сердцебиение. Однажды, когда Александр уже лежал в постели и перед его мысленным взором снова и снова возникал Владимир, тот вошел к нему в спальню, сел на кровать и осторожно погладил.

Александр знал о сократической любви – в библиотеке отца было много книг об античном мире, где такая любовь считалась возвышенной. Когда Владимир склонился и нежно поцеловал его в лоб, Саша сам подставил кузену губы…

За пару летних месяцев Денис очень возмужал, превратился из нескладного отрока в мускулистого привлекательного юношу. Скучавший после отъезда Лаевского Тучин обрадовался возвращению друга. Обоим было что рассказать. Побежали на речку, последний раз в году искупаться накануне Спаса. Денис говорил о золотых куполах, чудотворных иконах, исцеляющих мощах. Смысл его слов ускользал от Тучина. Саша словно впервые увидел точеное, как античная статуя, тело Дениса, крепкие ноги и нежный пушок на щеках. В воде, будто ненароком, дотронулся. Показалось, что Денис ободряюще улыбнулся…

Закончилось дракой. Разъяренный Угаров надавал Саше тумаков, а потом горько зарыдал, упав в траву. Умолял Сашку уйти в монастырь. Мол, Господь милостив, жизнь впереди, и даже этот ужасный грех Тучин успеет искупить.

Александр ничего не понимал. Вроде вместе росли, читали одни книжки, играли в одни игры. Отчего они с Денисом такие разные?

Ни в какой монастырь Тучин не собирался. Разбуженные Лаевским страсти добавили в Сашин мир множество ярких красок, греховные наслаждения пробудили невероятное по силе вдохновение. Кисть словно сама рисовала! А вот святоша Денис, как и раньше, писал словно убогий ремесленник: скучно и совершенно неинтересно!

Барон между тем заканчивал свою речь:

– Пройдут годы. Я состарюсь, стану немощным, но до последнего вздоха буду помнить тебя, Яков! И настанет день, когда вечно молодым ты встретишь меня у ворот рая.

Все встали и, не чокаясь, выпили.

– А я вот жалею, что молодым не умер, – кокетливо сказал сосед-старичок. – Я-то в юности о-го-го был. Самому Господу приглянулся бы!

– Вы что, князь? – перебил его господин в потертом зеленом фраке, сидевший напротив Тучина. – Господа в бугры[3] записали?

– Куда ж еще? – удивился старичок. – Бог создал мужчин по образу своему и подобию. Вдумайтесь! Подобию! Это не мне юноши нравятся, а Господу. А я просто не противлюсь.

– Дьяволу вы не противитесь, князь! Господь совсем иное велел: «Если кто ляжет с мужчиною, как с женщиною, то оба они сделали мерзость: да будут преданы смерти, кровь на них»[4].

– Ах! – жеманно махнул рукою старичок. – Не смешите! Господь это не нам, жидам, велел. И знаете почему?

– Ну-ка, ну-ка! Погромче, князь! Мы слушаем! – заинтересовался генерал.

– Кто жидовок видел – сам знает. Каждая пудов пять, а может, шесть. Волосы на голове зачем-то бреют. Да-с! А губы – нет! Усы у них, как у гусар. Представляете? Жиды-мужчины даже для продолжения рода с ними не хотят. Вот Бог и повелел: «Плодитесь, жиды, и размножайтесь», – а чтоб никто не манкировал, запретил горемычным мужеложство.

– Вы князь, мало, что грешник… – сурово начал господин напротив.

– Я грешник? – искренне удивился старичок князь. – Господа! Вы слышите? Мы с вами грешники, а граф Ухтомцев – праведник. Непонятно только, как он за этот стол попал!

– Тут что? Одни бугры? – тихо спросил Тучин Лаевского.

– Ну да! А ты не понял?

– Я тоже грешник! – ответил старичку князю граф Ухтомцев. – Но не богохульник. Свои мерзости на Господа не сваливаю. В грехах своих сам виноват. Дьявол меня искушает, а я противостоять не могу. И у врачей лечился, и в монастыре обет давал. Два года потом держался, но дьявол не отступал: искушал меня, соблазнял. Еду с кучером в присутственное место, а о делах думать не могу. Только о кучере. Лакей суп подаст, а я супа не хочу, только лакея. И не выдержал, нарушил обет. За это меня Господь и на этом свете покарал – без средств я, господа, остался, знаете, наверное, сюда к вам пешком пришел, а уж на небесах даже представить не могу, какая участь ждет. Гореть мне в сере, как жителям Содома!

– Жителей Содома Господь не за мужеложство наказал, не передергивайте, – не сдавался старичок, – а за то, что ангелов хотели употребить. Еще раз повторюсь, граф, хотите соблюдать жидовские заповеди – пожалуйста. Можете прямо здесь начать! Скиньте ветчинку с тарелочки! И осетринку следом. Не положено жидам! А на балах у дам интересуйтесь: нет ли у них сегодня течки? Жидам текущих сучек касаться ни в коем случае нельзя! Хе-хе… А мне пожайлуста! Меня Иисус от законов жидовских избавил.

– Это тайное общество? – тихо спросил Тучин кузена.

– С ума сошел? Нет, конечно! Якова собрались помянуть. Свои кругом. Такова традиция. Когда Костя скончался, я тоже всех приглашал. На сорок дней!

На лице Владимира промелькнула грустная тень. Поручик Константин Ярош последние два года был его пассией и даже жил в доме Лаевских. Весной поехал навестить родителей в имение, там внезапно заболел и умер.

– А с месяц назад Верхотурова поминали, – продолжил мартиролог Лаевский. – Из окна выкинулся. Загадочная история. Теперь вот Яков…

– А почему вход по паролю?

– Чтобы лишний никто не приперся. Сам видишь, люди не простые. Сенаторы, товарищи министров, члены Государственного совета. Многие скрывают, что содомиты.

Философский спор между князем и графом прервался – немолодой одутловатый поэт с цветком в петлице читал ужасно длинное стихотворение памяти трагически погибшего. Барон Баумгартен всхлипывал.

– А на этих встречах вы только ужинаете? Или… – Тучин сделал игривый жест. Он уже поймал множество томных взглядов, а председательствующий генерал даже пару раз подмигнул ему.

– Рехнулся? – разозлился Лаевский. – Тебе что тут? Древний Рим?

– А генерал что за птица?

– Ты что? Не узнал?

Тучин помотал головой; откуда ему, провинциалу, знать в лицо петербургскую знать? Поэт от громкой декламации перешел к еле слышной, поэтому имя генерала Лаевский прошептал Саше на ухо.

– Врешь! – вздрогнув от неожиданности, выкрикнул юный художник. Любители поэзии недовольно зашикали. – Не может быть!

– Тише! Еще как может! Говорят, его предок с дружком Алексашкой такое вытворяли…

– Сплетни!

– Не сплетни! Я слышал, в архивах и документы есть, только они секретные!

Поэт закончил, все бурно зааплодировали, а Баумгартен подошел и крепко обнял стихоплета.

– Ну, дела! – помотал головой Тучин. – А император? Он тоже?..

– Тише ты! Нет, конечно! И не одобряет.

– А?.. – Александр показал глазами на генерала.

Лаевский развел руками:

– Великий князь своих склонностей не афиширует. Развлекается обычно с подчиненными.

– Олухи царя небесного! – Дашкин распекал трех мальчишек. – Дармоеды! Почему упустили?

– Так мы своим ходом, а он на лошадях!

– Кто он? – Дашкин схватил за ухо сына кучера, старшего в компании. – В экипаже женщина сидела!

– Так одно на лошадях! А мы пехом! Не догнать!

– Еще до поворота отстали! – грустно сказал дворников сын. – Пока добежали, и след простыл.

Князь оттаскал и этого за ухо. Пребывал Дашкин в самом поганом расположении духа и ярость сдерживать не пытался: княгиня к ужину не вышла, передала через горничную, что голова болит. Князь попытался навестить супругу, чтобы про черновик выспросить, но в аудиенции ему было отказано.

– Надо бегать больше. Разжирели, дармоеды.

Невиновность мальчишек была очевидной, но князь, аки Навуходоносор, готов был троицу сжечь[5].

– Вот Моська без труда лошадей догнала. А мы не собаки! – подал голос третий отрок, кухаркин сын. Его князь схватил за грудки, поднял и потряс:

– Не собаки, говоришь?

– Моська смышленая! – тонким голосочком пискнул мальчишка. – Я ей приказал догнать. Она все понимает!

– Что за Моська?

– Собачка! Вы разве не видели? Мы с ней играли!

– Вот и доигрались! – Князь выпустил кухаркиного выродка и влепил ему затрещину.

– Вы ж сами велели! – захныкал тот. – Чтоб нас не приметили. А Моська домой не вернулась. Значит, выследила. Сидит, караулит. Нас ждет.

– Так какого лешего сюда явились?

– Покушать… – простодушно ответил сын кучера.

– Идите, ищите свою шавку.

Мальчишки поклонились и надели шапки.

– Стоять! А извозчика запомнили?

– Я запомнил! – отозвался дворников сын.

– Петруха! Пойдешь с ним! Найдете извозчика, расспросите…

– Может, денег посулить? – осторожно спросил камердинер. Давненько он барина таким раздраженным не видел, и хотя на ночь глядя никуда идти не хотелось, возражать не стал. Князь кинул на пол мелочь из кармана.

– Заплатишь, сколько скажет. А вы, – Дашкин зыркнул на отпрысков кухарки и кучера, – ищите свою дворняжку! С утра доложите, где та дама живет!

На прощание подвыпивший генерал распахнул Тучину объятия:

– Я рад, что такой талантливый и красивый юноша приехал в Петербург.

– Ваше…

– Без титулов! Когда станем ближе, будешь звать меня лапушкой. – Генерал выпустил художника из объятий, но тут же схватил за руки. – Мне так понравился портрет Яши! Он долго позировал?

– Нет, я писал по памяти. Барон попросил. Уже после гибели Репетина…

– И ты за девять дней…

– За пять! Я работаю быстро!

– Поразительно! Вчера заехал с соболезнованиями, был поражен. Яков как живой! А когда узнал, что ты из наших, велел сегодня позвать!

– Для меня огромная честь…

– Даже не понимаешь, какая. В Петербурге выставлялся?

– Увы!

Попытка в Академии художеств закончилась неудачей. Тамошние профессора весьма язвительно отозвались о тучинских работах. Что неудивительно – зачем хвалить талантливого конкурента? Проще объявить профаном и неучем.

– Приходи ко мне. Я тебе заказ дам. Через месяц самым модным художником будешь! Фи, Лаевский! Как коршун…

Ревность Лаевского раздражала и самого Тучина, но сейчас появлению кузена он обрадовался. Рано облысевший и обрюзгший, с карикатурными рыжими усами и надменным взглядом, Великий князь вызывал у художника отвращение.

– Эх, Володя! Давно бы полковником был! – Генерал покровительственно потрепал Лаевского по щеке. – Ладно, Тучин, жду!

– Ваше императорское высочество! Спасибо за оказанную честь. Но в настоящее время я работаю над большой картиной, «Страшный суд», и пока заказы не беру.

– Хм… – опешил Великий князь. – Ну, как угодно. Прощай.

И, холодно кивнув кузенам, удалился.

– Предлагал звать его лапушкой! – коротко передал содержание разговора Тучин.

– Вот скотина! – Лаевский в сердцах топнул ногой.

К ним тут же подошел хозяин дома, барон Антон Баумгартен:

– Вольдемар! Ты чем-то недоволен?

– Нет, нет! Все было прекрасно. Как всегда!

– Как всегда, – понуро согласился тот. – Только Якова больше нет…

– Друг мой! Не изводи себя!

– Вольдемар! Я не знаю, как жить дальше. Эти дни были ужасными – отпевание, похороны… Но я был чем-то занят. А теперь впереди пустота! Одна пустота!

– Приезжай завтра вечером к нам. Посидим, поужинаем, поболтаем.

– Спасибо! С удовольствием!

Глава третья

С юных лет Денис Угаров прекрасно знал генеалогию Романовых, но никогда судьба не сталкивала его ни с одним членом монаршей семьи. Увидеть же державного владыку было пределом его мечтаний!

В Казанский собор набилось множество людей. Казалось, яблоку негде упасть, но, когда прибыл император, толпа расступилась, образовав широкий коридор.

Высокий, широкоплечий Николай Павлович прошел в двух шагах от Дениса. Император выглядел моложе, чем на портретах, но столь же величественно. Высокий лоб, живые, чуть печальные глаза, подкрученные усы… Вроде обычный человек, но такая мощь и благость в нем! Мрачный храм словно светом озарился!

Пропустив монарха, толпа сомкнулась теснее прежнего. Как ни вставал Угаров на цыпочки, как ни пытался еще разок поглядеть на императора, видел лишь шляпку и пышную прическу Аполлинарии Налединской, замужней сестры Владимира Лаевского.

Нельзя сказать, что сие зрелище было неприятным. Напротив, Денис встал за красавицей специально.

После памятного августовского купания Угаров долго избегал Тучина, даже на этюды с другом ходить перестал, вместо этого каждый день по многу часов молился в церкви.

«Моим другом овладел диавол. Коли сам Александр не хочет просить Господа о прощении, тогда мой долг искупить его грехи!» – решил Денис.

Выбрав монастырь, пошел к маменьке просить благословения на монашеский подвиг. Выслушав, Евдокия Кузьминична разрыдалась:

– Хороший ты у меня, Денисочка! Как Господь наш, собой ради других готов жертвовать. Только я, грешница, не достойна тебя. Внучков понянчить хочу. Коли родился бы второй сыночек живым, благословила бы! – С этими словами мать грохнулась перед ним на колени. – Погоди, Денисочка! Монастырь не убежит. Всегда туда успеешь. Да и Варька подрастает, на тебя заглядывается.

Варварой звали тучинскую сестру.

Матушке Денис перечить не стал, уход в монастырь отложил до ее кончины. И совместные занятия с Тучиным возобновил: Владимир Алексеевич, Сашин отец, забеспокоился, с вопросами полез. Денис друга не выдал, сослался на нездоровье.

Попыток «сблизиться» Саша больше не предпринимал, даже извинился за инцидент. Плотские потребности удовлетворял с крепостными девками. Ощущения были другими, но столь же вдохновляющими! Не раз приглашал присоединиться и Дениса, но тот твердо решил стать монахом.

Узнав, что выпускники Академии художеств стажируются в Италии, Тучин-старший задумал и своих живописцев туда отправить. С юношами отрядил Данилу – дядьку, ходившего за ними с малолетства.

В дороге Угаров крепко заскучал. Часто матушку вспоминал, иногда Владимира Алексеевича и постоянно Варьку! Когда близкий человек рядом, то его не замечаешь, как не замечаешь воздух, которым дышишь. Не задумывался до отъезда Денис, что ежедневно по многу часов гуляет с Варей и не может наговориться, не догадывался, что давно влюблен. А в дороге сразу пустоту ощутил.

Трясясь в бричке, Денис постоянно вспоминал девушку, на остановках изрисовывал альбом ее профилем. Тучин заглядывал через плечо, но ничего не говорил. Сам он на каждой станции, в любом трактире искал приключений. То карты, то кости, то разгульные девки, то сладкие юноши. Денис всего сторонился, но тоже помалкивал, свое неодобрение держал при себе. Александр, когда сильно напивался, мог завалиться к Денису с красотками:

– Может, хоть с девкой попробуешь? С девками-то Боженька разрешил!

– Нет, спасибо, – твердо отвечал Денис.

– Ну тогда хоть вина попробуй! Иисус и сам не дурак был выпить, и людей угощал.

Вино Денис попробовал. На вкус понравилось, однако, сколько ни пил, не хмелел.

– Это вы в батюшку своего пошли, Кондрата Денисыча, царствие ему небесное, – вспомнил дядьку Данила. – Мог на спор полведра водки выпить, и ни в одном глазу.

Такое свойство юного организма оказалось полезным. В захолустной польской гостинице лихие люди решили юношей опоить и ограбить. Ох, и крепко досталось им от разъяренного Дениса!

Из того злосчастного польского городка Тучин ни в какую не желал уезжать. Приглянулся ему ученик сапожника. Александр ему и деньги сулил, и подарки делал, а тот нет и нет. Жидовский Бог не велит, и все тут. А Денис нервничал. Лихие люди и вернуться могут, да не одни, с подмогой. Как-то ночью в дверь его номера постучали. Схватив приготовленный нож, Угаров осторожно приоткрыл дверь. Перед ним стояла обнаженная девушка. Не говоря ни слова, обвила его шею и принялась нежно щекотать язычком ухо. Угаров не устоял – подосланная Тучиным распутница слишком походила на Варю…

Потом были немецкие бюргерши, французские танцовщицы, итальянские натурщицы. Как развязанный кобель, Угаров теперь бросался на каждую женщину. Умертвить плоть, побороть естество ему не удалось. Мысли о монастыре отбросил. Не достоин оказался духовного пути!

Отношения с Тучиным наладились. Как и прежде, веселились вместе. Редкий день в Италии не заканчивался пирушкой или веселым приключением. Женщин посещали сообща, с юношами Тучин развлекался один.

Заезжать в Петербург Денис не хотел. Больше года дома не был, целую вечность не видел Варю. А Лаевский в письмах настойчиво звал Тучина в гости, да и сам Александр грезил столицей. Модным художником можно стать только там!

Полина сделала полшага назад, и в духоте Казанского собора Угаров почувствовал волнующую свежесть ее духов. От счастья кружилась голова. Денис с трудом устоял перед искушением заключить сестру Лаевского в объятия.

Таких, как она, Угаров еще не встречал! Надменность северной красоты сочеталась в Полине с ехидным язычком, неприступность гордой осанки, холодный взгляд васильковых глаз – с чувственностью алых губ.

Угаров влюбился с первого взгляда, а образ Вари, словно старая картина, облупился и осыпался. Денис решил, что принимал за любовь детскую привязанность и смутные юношеские желания.

Муж красавицы, Юрий Налединский, состоял при Коллегии иностранных дел и вскоре после свадьбы, состоявшейся этой весной, уехал за границу. С его сварливой теткой Полина жить не пожелала и вернулась на время в родительский дом. Отсутствие супруга, казалось, упрощало задачу. Но, несмотря на все усилия, добиться благосклонности Денису не удавалось.

Они виделись каждый день, мило беседовали о всяких пустяках, Полина дежурно улыбалась, но не кокетничала, не строила глазки, не сжимала нежно его ладонь, когда Денис склонялся поцеловать руку.

Привыкший к легким победам, Угаров растерялся. Ухаживать, добиваться женщин он не умел, да и не приходилось! Бывало, глянет на жену трактирщика, улыбнется – и через час в объятиях.

Опасаясь насмешек, с Тучиным советоваться не стал, завел издалека разговор с доктором Тоннером – единственным своим петербургским знакомым.

О человеческих внутренностях или кожных покровах Илья Андреевич готов был говорить часами, но дать толковый совет, как подступиться к светской даме, не смог.

– Видите ли, – после долгого раздумья произнес Тоннер, – моя профессиональная деятельность препятствует таким интрижкам. Даже при осмотрах стараюсь не оставаться с дамами наедине. Достаточно намека, грязного слушка – и моя карьера кончена…

В отчаянии Денис решился перейти к решительным действиям. Улучив момент, набросился на Полину с поцелуями. И получил звонкую пощечину. Полина обожгла его гневным взглядом и вообще прекратила разговаривать, только здоровалась. Денис не раз пытался с нею заговорить, однако красавица делала вид, что не слышит.

Но сегодня, встретившись за завтраком, предмет обожания неожиданно улыбнулся и попросил передать соль. Угаров воспрял! Целый день истолковывал тайный смысл этих событий, находя их, без всяких сомнений, благоприятными и сулящими счастливый поворот в судьбе.

Служба в Казанском закончилась. Денис отругал себя: в монахи собирался, а в храме даже не помолился, о греховном размышлял. Толпа снова расступилась, освобождая дорогу императору и свите. Дениса оттеснили в сторону, и он потерял Полину из виду. Зажатый со всех сторон человеческими телами, Денис внезапно почувствовал, как кто-то лезет в карман его сюртука. Что делать? Подлеца не схватить – тесно, руки не поднять. Закричать: «Держи вора»? Так ведь император мимо идет! Могут неправильно истолковать! Слава богу, денег в кармане нет, только носовой платок.

Выйдя из храма, Денис заспешил к карете, в которой уже расселось семейство Лаевских; о покушении на свой карман он начисто позабыл.

Софья Лукинична Лаевская обернулась к Угарову:

– Этот Альмавива – точь-в-точь мой муженек! Даже ногу приволакивает!

– Вы правы! – согласился Денис, кинув злобный взгляд на Андрея Артемьевича. Из-за этого старого кобеля он не смог сесть рядом с Полиной. Когда зашли в ложу, генерал Лаевский неожиданно для всех сел за своей воспитанницей – Оленькой Змеевой. Ее жених, Матвей Никифорович Кислицын, растерянно огляделся и плюхнулся в кресло, стоявшее за спиной Полины. Денису пришлось занять место подле супруги Андрея Артемьевича – Софьи Лукиничны, из-за широкой спины которой великого Каратыгина он видел лишь изредка.

– Бедная графиня! Как она страдает! Ну прямо как я! – томно продолжила шептать Угарову Софья Лукинична.

Отношения в семье Лаевских и вправду напоминали «Свадьбу Фигаро». Но если в пьесе служанка Сюзанна отвергала домогательства графа, то Оленька Змеева принимала ухаживания своего престарелого воспитателя более чем благосклонно, а ее жениху было далеко до пронырливого и изворотливого Фигаро. Весь спектакль Матвей Кислицын просидел с покорной физиономией, ни разу даже не покосившись в сторону невесты и своего развратного покровителя.

– Я вижу, как вы страдаете! – вновь повернулась к Угарову мамаша его возлюбленной. – Я ценю ваше негодование! Каким взглядом вы наградили это ничтожество, когда оно уселось подле пигалицы!

– Мама! Вы мешаете слушать! – громко оборвала ее Полина.

– Вы настоящий мужчина! – чуть тише продолжила Софья Лукинична, показав дочери язык. Она вообще вела себя чересчур раскованно, стенания по поводу изменника мужа не мешали ей внимательно рассматривать в бинокль офицеров в партере Малого театра. – Судьба вознаградит вас!

– Да, да! – машинально ответил Денис. Полина недавно уронила платок, а Кислицын этого не заметил. Слишком увлечен был великолепной игрой Сосницкого-Фигаро, ловил каждое его слово. Встать, что ли, на четвереньки и пошарить между ножками кресел? Немного поколебавшись, Угаров так и сделал.

– Куда же вы, Денис? – спросила громко Софья Лукинична, когда он почти дотянулся до заветного платка. Угаров отдернул руку, поднял голову и поднес палец к губам. Мол, тише! Но понял, что уже привлек к себе внимание. Даже из соседних лож заглянули. Денис покраснел, вскочил на ноги и выбежал вон.

Какой конфуз! Что о нем подумают? Испарина покрыла лоб. Денис полез за платком и вместе с ним вытащил записку:

«Ждите после полуночи! Я приду в вашу спальню!»

Сердце радостно забилось, Денис подскочил до потолка. Прекраснейшая на свете сдалась!

– Что с вами? – поинтересовался Андрей Артемьевич, когда Угаров возвратился в ложу. Какой странный у племянника приятель! Всю комедию сидел с печалью на челе, посреди действия бухнулся на колени, а теперь вот улыбка блуждает по лицу и глаза сверкают!

– Ничего, Андрей Артемьевич! Все в полном порядке! – ответил Угаров. Лаевский-старший больше не казался ему развратником. Старика можно понять – жена словно студень колышется, а тут молоденькая воспитанница с глупым женихом. Чрезвычайно глупым! Кислицын только сейчас заметил, что у Полины платочек упал, и, кряхтя, полез его доставать. Налединская еле слышно сказала ему: «Благодарю» – и весело улыбнулась Денису. Ей одной с самого начала были понятны его манипуляции под креслами.

От мимолетного движения губ Полины Дениса стала бить такая дрожь, что ее почувствовала соседка:

– Бедный, бедный Керубино! – прошептала она ему на ухо и смахнула слезу. Денис не понял, с чего Софья Лукинична так расчувствовалась. Актер, изображавший пажа Керубино, играл из рук вон плохо, и жалеть надо было зрителей, а вовсе не его.

На крылечке особняка всех облаяла какая-то собачонка. Двое грязных мальчишек с трудом ее отловили:

– Моська, Моська! Идем домой!

– Це псина бешена! Треба в Фонтанке утопить! – грозно посетовал швейцар Филипп. – Ишь, на господ кидается!

Полина, сославшись на нездоровье, сразу отправилась в спальню. Все пожелали ей «спокойной ночи», лишь Денис сказал сладостное: «До свидания!»

Свидание! Первое и, даст Бог, не последнее! Денис оставшееся до полуночи время тщательно готовился. Приказал принести теплой воды и снизу доверху себя вымыть. Потом лимонную корочку пожевал, чтобы запах неприятный изо рта не шел.

С первым боем часов, прогремевшим из гостиной, юркнул в кровать, стащил с себя исподнее. Полина запаздывала. Денис закрыл глаза и принялся ждать. Предусмотрительно смазанная дверь даже не скрипнула, только когда откинули одеяло, Угаров понял, что возлюбленная пришла.

Юноша обхватил желанные плечи, шепнул в ухо:

– Я тебя люблю!

– И я!

Голос не Полины. И духи не ее. А во рту зубов почти нет!

Денис приоткрыл глаза.

– Софья Лукинична! – прошептал он в ужасе.

Руки сами собой опустились, по телу пробежала судорога.

– А ты кого ожидал? – громко спросила генеральша.

– Умоляю, тише! Весь дом сбежится!

– Ну и пусть! Пусть все знают! Обманщик! – Софья Лукинична наградила юношу пощечиной. – Развратник! Кого ты ждал? – Тут ударили и по второй. – Полину? Отвечай!

Пощечины не прекращались, вдобавок при каждом замахе на грудь Дениса падал освобожденный от корсета живот.

– Тише! – чуть не плача бормотал Угаров.

– Негодяй! Мерзавец! Насильник! – орала на весь дом Лаевская. – Зачем тебе эта сучка?

Денис обреченно закрыл глаза. Хоть в Петербурге они с Тучиным находились уже второй месяц, с генеральшей он познакомился лишь накануне. Сентябрь и почти весь октябрь та провела со своей старшей сестрой в имении, откуда только вчера вернулась. Весь сегодняшний день Софья Лукинична оказывала юноше знаки внимания – то посмотрит многозначительно, то двусмысленность изречет. Угаров списал это на безобидное старческое кокетство – и вот на тебе: почтенная матрона у него в спальне.

Первыми на крик явились Тучин с Владимиром Лаевским. Попыток освободить несчастного Угарова даже не предприняли – прыснули от смеха. Следующей явилась старшая сестра Софьи Лукиничны – Ирина. Уже в тридцать лет ее принимали за старушку. Всегда в чепце, никаких румян и украшений, сгорбленная сухонькая фигурка.

– Батюшки светы! – воскликнула она и, перекрестившись, убежала.

Потом заглянул Кислицын. Вытаращил в изумлении глаза и немедля исчез. Последним вошел Лаевский-старший.

– Андрей Артемьевич, посмотри, что вытворяют в нашем доме! – заверещала Софья Лукинична. – Я ему в матери гожусь, а он меня насиловать пытался!

– Какой позор! – пробормотал старик.

Ирина Лукинична вернулась с подмогой. Дворецкий Никанорыч и швейцар Филипп сняли с Угарова брыкавшуюся Лаевскую и потащили к ней в комнату. Вслед за ними молча удалились остальные, только Тучин, уняв наконец смех, сказал в дверях:

– Ну, ты даешь!

Денис долго не мог заснуть.

«Какой конфуз! Завтра меня выгонят! Да еще с позором! – размышлял он, ворочаясь в кровати. – Вот уж действительно Керубино! Ладно! Зато домой поеду!»

Глава четвертая

– Чего молчите-то? – спросила Ирина Лукинична.

Угаров, потупив взор, вытянулся перед Андреем Артемьевичем. Эх, надо было уехать спозаранку, да проспал! Стой теперь, как пугало огородное. Сам виноват! Кабы дверь в комнату запер, не попал бы в коллизию!

– Андрей Артемьевич! Скажите же что-нибудь! – оказывается, призыв не к Денису относился.

Генерал Лаевский поднялся с кресла и подошел к Угарову:

– Вы бывали в сумасшедшем доме?

– Нет, – промямлил Угаров. Бог мой! Неужели в скорбный дом хотят упрятать?

– Душераздирающее зрелище! – продолжил Андрей Артемьевич. – Несчастные прикованы к каменным стенам, ревут, кричат, кусаются. Дабы облегчить невыносимые страдания, их обливают ледяной водой! Вот! Теперь понимаете, почему я не отдал туда Софушку?

Угаров вытаращил глаза:

– Нет!

– У Софушки приступы всего два раза в год, в остальное время она нормальная… почти нормальная, вот мы и решили с Иринушкой, что сами справимся.

Разговор происходил в кабинете генерала, больше походившем на библиотеку. Стен за книжными полками не было видно, раскрытые фолианты лежали везде – на камине, диванах, креслах, а письменный стол был завален ворохом бумаг и книг.

– Софья не сумасшедшая! – вставила Ирина Лукинична. – У нее просто нервная горячка! Как приступ случится, мы ее в комнату особую запираем, на втором этаже, рядом с вами!

Денис вспомнил, что справа от его комнаты дверь всегда заперта.

– Стены там подушками обиты, чтобы голову она не разбила, а окно заделано, дабы не выкинулась. Если сильный приступ – ремнями к кровати привязываем, – рассказывала Ирина Лукинична. – А когда полегче ей станет, увозим в имение. Доктор Тильмах говорит, что для выздоровления Софушке деревенский воздух показан. Сидит она там целыми днями на веранде и молчит, в одну точку глядит. Месяца полтора так проходят, а то и два! А как заговорит со мной, значит, поправилась, едем обратно. Полгода потом она нормальная, ну почти нормальная, а затем снова. И так уже семнадцать лет! Сразу после рождения Полины началось! Больно носила тяжело, в родах чуть не померла! Три дня потом в горячке отлежала, а как в сознание пришла – будто подменили. Сидит, голову опустила и молчит!

– Я упросил Ирину Лукиничну с нами пожить, – перебил свояченицу Андрей Артемьевич. – Софушку-то одну не оставишь, опять же детки, а у меня служба. То в Польшу с инспекцией, то в Сибирь…

– Выходит, – догадался Денис, – два последних месяца вы приступ в имении пережидали?

– Ну да!

– То есть сейчас Софья Лукинична здорова?

– Почти! – снова вздохнула Ирина. – Пока сиднем сидит, она силы набирает, сейчас всем здесь даст прикурить. Задирать будет и слуг, и Полину с Володей, а уж про нас с Андрюшенькой промолчу. – Ирина Лукинична метнула в родственника нежный взгляд.

– Мужчины ей после воздержания требуются, – застенчиво поделился генерал, – десять раз в сутки, не меньше!

– Раньше-то, пока молода да красива была, проблем с этим не было, – продолжила рассказ Ирина Лукинична. – Половина Петербурга у нее в любовниках числилась…

– Как же вы стерпели такое? – не сдержался Угаров, задал бестактный вопрос генералу.

– Не мыло, не смылится, – ответил тот. – А что прикажете делать? Разводиться? Она мать моих детей, юноша! К тому же больной человек, понимать надо.

– Последние пять лет в любовниках у нее Фрол ходил, дворник наш, черный ход сторожил. Да вот беда, две недели назад преставился! А заменить пока некем, – посетовала Ирина Лукинична. – Вот к вам и приперлась!

– Вы уж простите за вчерашнее! – попросил со слезами на глазах Андрей Артемьевич.

– Конечно! – обрадовался Денис. Больше всего боялся, что Лаевские нажалуются Тучину-старшему, а вот как хорошо выходит, сами огласки не хотят.

– Надеюсь, все между нами останется? – с надеждой спросил генерал.

– Не сомневайтесь! – горячо заверил Денис.

– Говорят, вы вещи приказали собирать? А может, останетесь? – попросил Андрей Артемьевич. – Вы только на ночь дверь закрывайте на ключ!

– Хорошо! – тут же согласился Денис и с юношеской горячностью решил высказать осенившую его мысль: – А может, не больна Софья Лукинична? Может, в нее бес вселился? Я когда с матушкой по монастырям ездил, видел, как одну бабу отчитывали. К ней дьявол по ночам являлся, мужа заставлял убить. Может, и Софью Лукиничну отчитать?

– Пустое! – махнул рукой Лаевский. – Лучшие врачи лечили, а все без толку!

– Ох, какую мыслишку-то подкинули, Денис Кондратович! – обрадовалась Ирина Лукинична. – Побегу с Марфушей советоваться!

Пару лет назад Ирина Лукинична приютила нищенку, которую сочла блаженной. Неудобств от Марфуши обитателям дома было много. Стараниями Ирины Лукиничны (расхваливала ее, где могла) юродивая стала известна не только в Петербурге, лицезреть ее приезжали аж из Сибири, и с утра до вечера на черной лестнице толпились богомольцы – ждали аудиенции.

– Какого черта! Я разве приказывал меня будить? – спросонья недовольно спросил Тучин.

– Записочка вам, Александр Владимирович! Сказали, что срочная! Я и осмелился…

Дворецкий Никанорыч почтительно склонился над кроватью с серебряным подносом, на котором лежала сложенная сердечком бумажка.

– От кого?

– Не могу знать! Мальчуган какой-то принес!

Тучин лениво развернул листок, пробежал глазами и тут же вскочил на ноги:

– Который час?

– Десятый!

– Мыться, бриться, одеваться! – приказал Тучин. До прихода Дашкиной оставалось всего ничего! Неужели решилась?

Никанорыч задумался.

– Давай, шевелись, старый хрыч! – поторопил его Тучин.

– А может, сначала оденемся, а потом побреемся?

– Что ты мелешь, болван?

– Федька-парикмахер только-только к Владимиру Андреевичу зашел. Через полчаса освободится, не раньше.

– Значит, сам брей.

– Никак не возможно! Не обучен.

– Черт подери! Слуга ты или нет?

– Слуга! Только у каждого слуги свое умение. Один печку топит, второй двор метет, третий дрова колет, я вот руководить всеми обучен.

– Подай халат!

– Сию секунду! – сказал Никанорыч и дернул за звонок.

Казачок Пантелейка словно за дверью караулил – тут же ворвался в комнату.

– Митяя сюда. Барин одеваться изволит.

– Ночной горшок вынеси, – приказал казачку Тучин. Тот удивленно посмотрел на Никанорыча, который лишь пожал плечами. Захвати уж, уважь каприз барина. Но когда Пантелейка вышел, заметил:

– Горшки у нас Прасковья выносит.

– А вот мой Данила, – сообщил Тучин, – все умеет! И раздеть, и побрить, и суп сварить…

Дворецкий сильно удивился:

– Во дает! Где нашли такого?

– У себя в деревне!

– Тогда понятно! Деревенщина! Крестьянин отсталый!

Тучин рассмеялся:

– А сам-то? Неужто из дворян?

– Не! Крестьянин, – не стал отрицать очевидного Никанорыч, однако гордо добавил: – Но городской!

– Оттого и ленивый! Мой Данилка таких, как ты, десятерых заменит.

– Э, барин! Ежели за все браться, все тяп-ляп получается! Где это видано, чтоб хороший повар строгать умел, а дворник портки шил? Нет! У нас каждый свое дело делает, мастерство всю жизнь оттачивает.

– Поэтому русских слуг за границей лентяями и считают! – покачал головой Тучин.

– Не знаю, что там за границей считают, – обиделся Никанорыч, – но опыт наш перенимают и даже название сему придумали! Деление труда! Вот-с! Мне господин Налединский сказывал. Он из-за границ не вылезает!

– Иван Никанорыч! – вбежал с горшком в руках Пантелейка, видимо, так и не придумавший, где его опорожнить. – К парадному входу какой-то Данила подъехал. С виду слуга, но прибыл как барин, на бричке.

– Ура! – обрадовался Тучин. – Вернулся!

– Это ты, что ли, жнец, швец и на дуде игрец? – Никанорыч придирчиво оглядел Данилу.

– Не, на дуде не получается. Мишка на ухо наступил. Вроде правильно пою, а люди смеются!

– Наступил, говоришь? В зеркало глянь! Оторвал он тебе ухо-то!

– Это собаки! – вздохнул Данила.

– Дразнил?

– Убийцу ловил! В такой переплет мы с барчуками попали…

– В еще больший попадешь, если здесь за семерых работать вздумаешь! – предупредил Никанорыч. – Я тебе сам второе оборву!

– Да я…

Договорить Данила не успел. Из кабинета Андрея Артемьевича, мимо которого они шли, вылетел радостный Угаров и бросился обнимать слугу:

– Данила! Вот здорово! Как доехал, жених?

– Уже не жених! Обвенчались, как положено. И пачпорт новый справил. Теперь я Данила Семенович Безухов, а внизу и жена вписана, Екатерина Лонгиновна. Вон смотрите!

– Поздравляю!

Данила после геройского поступка (не побоялся в одиночку преследовать преступника по болотам) получил вольную. Вместе с барчуками в Петербург не поехал – остался раны залечивать да свадьбу играть. Приглянулась ему в имении Северских горничная Катя. Огонь, а не девка, и волосы у нее тоже огненные!

– Катьку в деревне оставил?

– Как можно, барчук? Зачем тогда жениться? С собой привез! Илья Андреевич Тоннер согласился кухаркой взять!

– Здорово! – обрадовался Денис. – А то как-то обедал у него – есть невозможно!

– Илья Андреевич велел вам кланяться и звал сегодня к себе. Покойница у него интересная. Хочет, чтоб зарисовали…

– Ладно! Сейчас позавтракаю и поеду. Никанорыч! Вещи мои уложены? – поинтересовался Денис.

– Ммм, – замялся дворецкий. – Я как чувствовал, что ваш слуга прибудет. Пока не начинали.

– Ну и хорошо! Я передумал ехать.

– Ну наконец-то! – бросил Тучин, когда Данила вошел и поклонился. В душе был рад, но показывать не стал. – Явился не запылился! Побыстрей жениться не мог?

– Так я бричку чинил. По всем Европам проехали, совсем прохудилась. Теперь до самого дома докатит!

– Что встал, как истукан? Видишь, барин не умыт, не одет?

– Я…

– Брей давай.

Данила нехотя взялся за помазок и намылил Тучину щеку.

– Быстрее! Опаздываю! – топнул ногой художник.

– Александр Владимирович! Разговор к вам! Я больше вам служить не буду. Уж простите…

– Что?

– Мы ж теперь вольные! Помните? Решили к Тоннеру наняться. Катерина кухаркой, а я…

– Что ты сказал? – заорал Тучин.

– Ничего не путаешь? – Дашкин барабанил пальцами по окну кареты.

– Моську у этого дома нашли! А тот дядька, – мальчишка тыкнул пальцем в швейцара, который терпеливо что-то объяснял одетому в лохмотья страннику, – сказал, что ее надо утопить.

– Правильно сказал! – брезгливо проронил князь. – Вся карета из-за твоей псины провоняла. Зачем ты эту паскуду взял?

– Петр Пантелеевич велели! – кухаркин сын кивнул на сидевшего рядом с Дашкиным камердинера. Тот поспешил увести разговор в сторону:

– Ваше сиятельство! Извозчик, которого я отыскал, тоже на сей дом указал!

– Ничего не понимаю! Это же особняк Лаевских!

– Так точно-с!

Арсений Кириллович задумался. Кто из обитателей дома старинного приятеля посмел его шантажировать? Конечно, супруга Андрея Артемьевича немного не в себе…

– А это кто?

Из дома как ошпаренный выскочил пожилой слуга, а за ним собственной персоной новый враг князя – Александр Тучин. Следом за художником выбежал молодой человек, которому удалось догнать художника и после непродолжительной борьбы сгрести в охапку. Даже через стекло кареты доносились истошные крики коварного соблазнителя:

– Гнида! И Катька твоя гнида! И Тоннеру передай, что он гнида!

– Это художник, что вчера заходил! – вспомнил камердинер. – Ту… Ту…

– Тучин его фамилия! – недовольно перебил Дашкин. Он-то что у Лаевских делает?

– Бреется! – без тени сомнений ответил Петруха. – Видите: одна щека намылена, а со второй кровь течет.

Тучин вырывался из рук Угарова и, если бы Денису не помог выскочивший следом Никанорыч, ринулся бы в погоню за Данилой.

– Немедленно мне слугу найди! – заорал на дворецкого Тучин. – И чтоб все умел! Одежду чистить, обед готовить, мыть, брить, шить!

– Александр! Пошли в дом! – предложил Угаров.

– Отстань! Никанорыч, чтоб сегодня нашел!

– Да где ж такого взять?

– А вы на Сенной пошукайте! – посоветовал швейцар Филипп Остапыч. – Там трактир есть, вся людына, кому работа треба, в нем збирается.

– Как называется?

– «Василек». Я пока не прослышал, что вам швейцар треба, там и сидел! С таким гарным хлопцем познакомился! Шо творил – себе представить не можешь! Пять стаканов вверх подкидывает, а потом ловит, а потом снова подкидывает.

– Клоун мне не нужен! – прошипел Тучин и, хлопнув дверью, возвратился в дом.

– А это кто? – Никанорыч заметил на крыльце мужичка в драном зипуне и дырявых лаптях.

– Це богомолец! – объяснил швейцар. – Марфу побачить хочет.

– Брысь отсюда!

Мужичок упал на колени:

– Не гневайся, добрый человек. Владимирские мы! Из погорельцев. Зашли Марфушке помолиться и совета испросить.

– Черный ход шукай, – перебил мужичка швейцар. – Да не забудь Марфуше подарунок.

– Так что ж дарить? Нищие мы! – голубые-голубые глаза мужичка заволокла печаль. – Нешто сирым и убогим совета не даст?

– Давай проваливай, погорелец! – грозно велел дворецкий.

– Братец! – Дашкин высунулся из окна кареты, затормозившей возле Данилы. – А не господин ли Тучин тебя полотенцем хлестал?

– Добрый день, барин. Он самый. Хозяин мой бывший.

– А что? Он у Лаевских живет?

– Гостит! Андрей Артемьевич ему дядькой приходится.

– Вот как? Черт побери!

Княгиня за завтраком сделала удивленное лицо, мол, в ваших столах не роюсь, никаких бумаг не брала. Дашкин успокоился, а выходило, зря. Загадочная шантажистка вчера вечером приехала в особняк Лаевских – и собачка ее выследила, и извозчик подтвердил. В этом же доме проживает соблазнитель Тучин. Сюда же в гости к Полине Налединской сегодня собралась княгиня. А кроме всего прочего, и это самое главное… Последнюю мысль князь не додумал. Мерзкая собачонка, сидевшая на руках мальчишки, залаяла на проходившего нищего. Тот от неожиданности налетел на Данилу:

– Пардон, месье! – улыбнулся богомолец. Голубые-голубые его глаза приветственно моргнули. – Задумался, а тут эта тварь как гавкнет!

– Ничего, бывает. – Данила восхитился. Вот что значит Петербург! Даже нищие по-французски говорят!

– А ну-ка вылезай со своей псиной! – накинулся на мальчонку рассвирепевший Дашкин. – Пока эту тварь не утопишь, домой не приходи!

Сын кухарки ожидал в награду пятачок, а получил пинка под зад от распахнувшего дверь камердинера. Да еще лучшего друга велели утопить!

– Пожалейте Моську, барин! – парень бухнулся перед каретой на колени.

– Трогай! – крикнул кучеру Дашкин.

Данила подошел и погладил по волосам ревевшего мальчишку:

– Не плачь! Вот увидишь, все образуется!

– Дяденька, – мальчик посмотрел с надеждой, – возьмите собачку!

– Да я их боюсь! Чуть не загрызли! – Данила показал на ухо и многочисленные шрамы на лице. – Целую свору на меня спустили!

– Христа ради прошу! Моськой звать. Вернее друга не сыщете! Зима скоро. Погибнет на улице.

Дворняжка посмотрела на Данилу, и показалось ему, что подмигнула.

– Ладно, возьму. Скоро, бог даст, детишки пойдут. Будет с кем играть!

– Доброе утро, дамы и господа! Приятного аппетита!

– Антон! Так рано! – удивился Владимир Лаевский, когда в столовую вошел барон Баумгартен. – Мы тебя к ужину ждали …

– Фи, Володенька! Какой ты неучтивый! – перебила племянника Ирина Лукинична. – Проходите, барон, проходите! Дуська, живо прибор Антону Дитриховичу! Присаживайтесь, прошу вас!

– Спасибо, я не голоден! – поблагодарил Баумгартен. – Если только чаю!

– Дуська! Чашку барону! Попробуйте вареньице! Вот сливовое, а здесь земляничное!

– Застрелен граф Ухтомцев! – огорошил всех барон, сев за стол.

– Господи Иисусе! – запричитала Ирина Лукинична.

– Дмитрий Владимирович? – уточнил Лаевский-старший.

Барон подтвердил кивком.

– На войне? – еще раз уточнил Андрей Артемьевич и тут же осведомился у Змеевой: – А какая сейчас война, Оленька? Турецкая?

Память генерала была скрупулезна в делах минувших, а вот сиюминутное часто от него ускользало.

– Турецкая закончилась, Андрей Артемьевич! Только на Кавказе с чеченами…

– В квартире на Фонарной. Сегодня ночью, – сообщил друзьям подробности Баумгартен.

– Убийцу поймали? – спросил Владимир Лаевский.

– Нет, и ловить не будут! Полиция сочла самоубийством!

– Самоубийством! – изумился Тучин. – Странно! Вчера, когда мы возвращались от тебя…

Владимир Лаевский наступил под столом на ногу своему болтливому кузену, но тот продолжал, как ни в чем не бывало:

– Мы подвезли графа…

– Вернее, сначала кучер завез нас, а потом графа, – с досадой зачем-то уточнил Лаевский.

– Не важно, – отмахнулся Тучин. – Я хотел сказать, что граф не походил на самоубийцу. По дороге расспрашивал меня об Италии, говорил, что с удовольствием бы еще раз туда съездил…

– А почему полиция решила, что граф застрелился? – поинтересовался Угаров.

– Его нашли в постели с пистолетом в руке и пулей в виске!

– Прекрасная смерть! – обрадовалась Софья Лукинична. – Чик – и нету.

– Извините, еще вопрос, барон, – продолжил Денис, – а почему вы считаете, что граф был убит?

– Причин уйма. Назову главную. Я сам только что оттуда, видел все своими глазами. Пистолет у графа в правой руке.

– Ну и что? – перебил нетерпеливый Угаров.

– А он был левшой! Понимаете? Его убили! И я бы дорого заплатил, чтобы узнать, кто.

– Нет ничего проще! – улыбнулась Софья Лукинична. – Приходите сегодня вечером! Будет маэстро Леондуполос…

– Кто? Этот шарлатан? Который духов вызывает? – всплеснула руками Ирина Лукинична.

– Да! – с вызовом ответила ее сестра. – Я пригласила его устроить сеанс!

– Когда ж ты успела?

– Вчера в театре. Мы вызовем дух Ухтомцева и спросим, кто его укокошил!

– Свят, свят, свят! – запричитала Ирина Лукинична. – Что же такое делается, Денис Кондратович? – Угаров обмолвился, что мечтал о пострижении, и потому сразу попал у богобоязненной тетушки в почет. – Как там в Писании про вопрошающих мертвых?

– «Не должен находиться у тебя … вопрошающий мертвых; ибо мерзок пред Господом всякий, делающий это»[6] .

– Чья бы корова мычала… – Софья Лукинична сделала паузу, одарив Дениса испепеляющим взглядом огромных, таких же, как у Полины, васильковых глаз. Угаров смутился, а Лаевская резко развернулась и закончила фразу, обращаясь уже к сестре: – …а твоя бы молчала! Духов, значит, спрашивать нельзя, а всякую чушь предсказывать можно! Не твоя ли Марфуша весной конец света предрекала? А?

– То другое дело! Сие ей Богоматерь по секрету открыла, – с серьезным видом возразила сестра.

– Богоматерь, говоришь? Обманула вас ваша Матерь! Весна давно кончилась, а свету хоть бы хны!

– Потому что Марфуша упросила отсрочить. Многие не знали, перед Страшным судом не покаялись. Денис Кондратович, к примеру.

– Без толку ему каяться! – Лаевская опять наградила Угарова презрительным взглядом. – Я думала, он ух! – Софья Лукинична всплеснула руками. – А он – тьфу! Подлец и развратник! На честь мою покушался!

Ирина Лукинична сообразила, что зря приплела Угарова, и поспешила переключить внимание сестры:

– И Матвей Никифорович не знал!

– Матвей не знал? – голос Лаевской из грозного стал сладостно-томным. – Матвей! Вы верите в такую чушь?

Кислицын, сделав последний глоток из чашки, положил на стол салфетку и учтиво ответил:

– К любым предсказаниям я отношусь с уважением. Однако прошу простить! Мне пора на службу! Всем приятного аппетита!

– А мне по магазинам! – встала вслед Софья Лукинична.

– Софушка! – предостерегающе воскликнул Лаевский-старший.

– А в чем я, по-твоему, на маскарад пойду?

– Но только одно платье! Умоляю! – простонал Андрей Артемьевич.

В дверях, налетев на дворецкого, Софья Лукинична влепила ему две пощечины.

– Приехала княгиня Дашкина. Просила доложить! – потирая щеки, произнес Никанорыч, когда хозяйка скрылась.

– Юлия? Какая приятная неожиданность! – обрадовалась Полина. Угаров весь завтрак украдкой наблюдал за ней – молодая женщина была чем-то озабочена: ела через силу, в разговоре участия не принимала и постоянно вытирала лоб платочком. – Пойду встречать!

Через десять минут в столовой остались только Тучин, Владимир Лаевский и Баумгартен.

– И самое главное! – сказал барон. – Я не хотел при всех. У изголовья кровати лежала игральная карта. Дама треф!

– Ну и что? – спросил Лаевский.

– А то, что в кармане Яши Репетина тоже была дама треф.

– Случайность!

– Случайность? Дама треф – пароль! Постоянный пароль наших встреч. За каких-то пару месяцев погибает уже третий наш товарищ! Это что? Тоже случайность!

– Антон! Ты просто вне себя после смерти Яши…

– Лаевский! Все очень серьезно! Кто-то убивает нас! Верхотуров, Репетин, Ухтомцев…

– Боже! Антон! Ты еще Костю Яроша приплюсуй!

Баумгартен встрепенулся:

– Да! Костя! Точно!

– Костя умер от свинки!

– Да, да! От свинки! – пробормотал Баумгартен. – Ты помнишь Костины пистолеты? Дуэльную пару? Ярош хвастался, что французские, трофейные, отец ему подарил!

– Припоминаю…

– Где они?

– Откуда я знаю? Антон, ты извини, мне тоже пора на службу…

– И я тороплюсь… – Тучин сидел как на иголках. Пришла Дашкина, а он вынужден торчать в столовой.

– Да выслушайте, наконец! Ухтомцев застрелен из Костиного пистолета. Я вспомнил, где его видел!

– Ты уверен?

– Абсолютно! Перепутать невозможно! Костя нацарапал на рукоятках «КЯ». Чтобы не украли.

– Как они оказались у Ухтомцева?

– Как они оказались у убийцы?

– Понятия не имею! – пожал плечами Лаевский. – Пистолеты Костя взял с собой…

– Он что? Оставлял у тебя какие-то вещи?

– Конечно! Костя уезжал на месяц.

Глава пятая

– И откуда вы, горемыки, приехали? – всплеснула руками Аксинья.

– Почему горемыки? – удивилась Катя.

Казенная квартирка Тоннера оказалась настолько запущенной, что она с дороги даже отдыхать не стала, сразу принялась за уборку.

– Не знаете, к какому ироду попали! – по круглым щекам скатились две слезинки. Аксинья обстирывала живших при академии докторов, а у Тоннера еще и убиралась (тяп-ляп раз в неделю), и стряпала. Расстроена была и потерей ежемесячных пяти рублей, что платил Илья Андреевич, и гораздо большей суммы, прилипавшей к ее карманам с закупок провизии (счета и цены проверять доктору было некогда). – Боятся люди служить у Тоннера! Если вдруг находит кого, в первый же день сбегают!

– Строгий чересчур? Ну и ладно! Опосля бывшей барыни мне никто не страшен! Чуть что не так – порола!

Аксинья перешла на шепот:

– А ты знаешь, куда Тоннер после завтрака пошел?

– Знаю! – пожала плечами Катерина. – В какой-то морх!

– Морг! А что такое морг, знаешь?

– Нет еще!

– То-то! Дохтора нарочно все по-своему обзывают, чтоб нас путать. Морг по-ихнему – покойницкая! Тоннер там у трупов в кишках копается!

– Правильно! – рассудительно сказала Катерина. – Чтоб нутро лечить, надо знать, что в нем понапихано!

– Так-то оно так! – от волнения Аксинья перебирала пальцами свою толстенную, в кулак, косу. – Только остальным докторам стоит разок глянуть – и они на всю жизнь запомнят, а Тоннер каждый день мертвяков режет. Знаешь, почему? – шепот Аксиньи перешел в заговорщический. – Мертвечиной он питается!

– Что?

– Святой истинный крест! А кровью запивает!

– Сама видела?

– Как кровь лакает, не видела. А мясо частенько приносит. Свари, дескать, Аксинья, суп. А где взял мясо? Целыми же днями в госпитале! Значит, у трупа отрезал!

Нехитрая уловка Аксиньи до сегодняшнего утра срабатывала безотказно. Иногда по поручению Физиката[7] доктор инспектировал мясные лавки и нередко приносил оттуда свертки. Вновь нанятые слуги, завидев барина с куском мяса, убеждались в правоте Аксиньи и немедля покидали службу.

– Ну и как бульон на человечинке? Вкусный получается? – спросила Катя с самым невинным выражением лица. Хитрость нерадивой Аксиньи (это ж надо умудриться так квартиру засрать!) была ею разгадана сразу.

Аксинья перекрестилась:

– Я что, пробую?

– А барину как подаешь? Вдруг недосолила? Человечинку-то надо обильнее солить, чем свинину.

– Что? – Аксинья схватилась за сердце.

– А ежели холодец из человечины задумаешь, так сперва вымочи.

Аксинья где стояла, там и села. Катя привела ее в чувство мокрой тряпкой:

– А если пожарить задумаешь, – огненная девица шлепнула прачку еще разок, – вот так вот отбей. Поняла?

– Ведьма! Рыжая ведьма! – закричала Аксинья и пулей вылетела из тоннеровской квартиры.

Катя расхохоталась.

– Кто это смеется? – в распахнутую прачкой дверь зашел Угаров.

– Ой! Денис Кондратович! Доброго дня, барин! А вы с Данилой не встретились? К вам бричку повез и за расчетом!

– Встретились! Ох и разозлился на него Тучин! А Илья Андреевич где?

– Пошел в морг!

– Это мертвецы? – экономка купца Варенникова покосилась на три мраморных стола.

– Так точно! – радостно подтвердил квартальный надзиратель Пушков. Высокая грудь Аглаи Мокиевны, при каждом вздохе грозившая разорвать туго обтягивающее платье, так разволновала полицейского, что встал он не рядом с аппетитной блондиночкой, а сзади, чтобы подхватить при неизбежном обмороке. Очень уж захотелось этакую красоту в руках подержать!

– Давайте смотреть быстрее! – попросила Аглая.

– Дохтур должен подойти, – с трудом проговорил небритый сторож, стоявший радом со столами.

– Неужто не боитесь, Аглая Мокиевна? – поинтересовался надзиратель.

– Нет! Бабушка моя, когда плакать шла, завсегда с собой брала. Где еще сироте поесть от пуза, как не на поминках? Так при покойниках и выросла, – ободряюще улыбнулась экономка. Пушков ей приглянулся, оттого на опознание и вызвалась. И шубу лучшую надела, а в покойницкой нарочно расстегнула – про собственные достоинства Аглая Мокиевна знала, но вот распорядиться ими с толком пока не удавалось. Благодетель Варенников давно женат, с супругой неразлейвода. Его друзья-приятели, купцы василеостровские, с белокурой красавицей позабавиться были не прочь, но замуж бесприданницу не звали. А от молодцов-приказчиков экономка воротила нос сама, ровней не считала. Годы, которые принято называть лучшими, пролетали, если до тридцати мужа не найти, дальше можно и не мечтать! – А вы, Захар Григорьевич, почему за мою спину спрятались? Может, сами испугались?

– Да как вы могли подумать?

– Скоро ли, уважаемый, доктор прибудет? – поинтересовалась Аглая Мокиевна.

Макар (так звали сторожа) почесал за ухом, потом потер синяк. Никак не мог припомнить, откуда он взялся. Да и без синяка забот хватало! Супружница Аксинья (ух, и стерва!) отказала утром в опохмелке: «Тоннер новых слуг завел, пока не напугаю, пей на свои, ты жалованье вчера получил!» Однако Макар его не только получил, но и до копейки пропил. Потому и размышлял: кем этой фифочке утопленница приходится? Дочкой? Нет! Матерью? Тоже нет! Сестра? Точно! Сестра! Следующий вопрос был: когда за упокой души клянчить? Сейчас иль пусть опознает? Пожалуй, сейчас! Ежели шмякнется, потом не допросишься!

Макар прокашлялся:

– Могу сбегать за дохтуром! Поторопить! Если инвалиду за помин сестры пожертвуете…

Концовка речи смазалась – икнул на «инвалиде». Оттого что приврал. Все члены у Макара были целыми, только с самого утра не слушались. Руки дрожали, ноги подкашивались. Эх, залечь бы под стол да поспать! На самом столе побаивался – горе-штуденты как-то раз за труп приняли, попытались вскрыть.

– Да не сестра она мне! – удивилась фифочка.

«Вот черт! Неужели дочь?»

– Опять деньги вымогаешь?

Сторож увлекся рассуждениями и не заметил входящего Тоннера.

– Смотри у меня!

– Я ж не по своей воле, Илья Андреич! Нам, сторожам, положено поминать. Служба такая!

– День добрый, Захар Григорьевич!

Тоннер память тренировал нарочно. Любому больному кажется, что у доктора он один: «Илья Андреевич, голубчик, помните, вы в прошлом году лекарство выписывали! Очень мне помогло! Не могли бы опять назначить! Порошочки такие беленькие! Очень сладенькие!» После пары подобных обращений пришлось Тоннеру научиться держать в голове: когда, кто и чем болел; и каким препаратом он, Тоннер, его лечил. Благодаря тренировке Илья Андреевич и всех городских полицейских запомнил, за что они его очень уважали.

– Доброе утро! – ответил Пушков.

– Доброе утро, сударыня!

– Аглая Мокиевна! – поспешил представить свидетельницу надзиратель. – Экономка купца первой гильдии Варенникова. У них горничная четвертого дня пропала.

Макар приуныл. Похоже, ничего не обломится.

– Четвертого дня? Интересно! Ну-ка открывай, вымогатель!

Пушков руки заранее вытянул, чтобы Аглаю Мокиевну поймать. Но та не соврала – только чуть побледнела:

– Да! Похожа на Фроську! Волосы русые, и такая же лента в косе. А родимое пятно под лопаткой есть?

– Есть! В форме груши! – подтвердил Тоннер.

– Точно она! Мы с ней в бане часто мылись! – Аглая Мокиевна всхлипнула и достала платочек.

Надежда ненароком обнять красавицу испарилась, и Захар Григорьевич вышел из-за спины экономки, чтобы самому посмотреть на утопленницу. Тело несчастной Фроси раздулось, грязно-зеленая кожа покрылась серыми пятнами и гнойными волдырями, ладони набухли и побелели. Сторож взмахнул простыней, чтобы прикрыть тело, и Пушков почувствовал такое зловоние, что невольно отшатнулся. Нога у него подвернулась, и надзиратель неминуемо упал бы, если бы Аглая Мокиевна не поддержала его.

– Спасибо вам, – смущенно обернулся он к экономке. – Уж простите, не ожидал такую страсть увидеть.

В ответ женщина многообещающе улыбнулась.

– Четвертого дня, говорите, пропала? – отвлек Аглаю от матримониальных планов Тоннер.

– Да! – вздохнула она. – Все из-за гада французика!

– Что за французик?

– У Порфирия Кузьмича, моего хозяина, старшие дочки давно замужем, а младшенькую, Ксению, он задумал за дворянина выдать. Решил Ксюшу по-французски учить, нанял гувернера из Парижу. Вы б его видели! Волосы зализаны, панталоны срамоту обтягивают так, что смотреть тошно. Я ему комнату показываю, а он меня за задницу хвать! Как развернулась, как въехала локтем! А ему хоть бы хны, даже прощения не попросил. Только глаза голубые вытаращил от удивления. Ко мне больше не лез, принялся за Фроську. А она-то, дурочка молоденькая, хвост распушила! По ночам к нему бегала. Я пыталась ее вразумить! Жалко было глупышку, такая же сирота, как и я. В благодарность только гадостей наслушалась: «Сами помирайте старой девой, а меня Пьер замуж зовет, во Францию с ним уедем».

– Обманул? – коротко спросил доктор. История показалась ему банальной, важно было выяснить дату смерти.

Аглая Мокиевна внезапно замолчала. Илья Андреевич посмотрел на нее и по сжатым губам понял: не так банальна история, поворотец какой-то имеется.

– Аглая Мокиевна! Вы рану-то на голове Фроськи заметили? Может, стукнул ее французик, а потом в воду бросил?

Тоннер был почти уверен, что девица утопилась, но неожиданно услышал:

– Не могу я рассказать! Порфирию Кузьмичу поклялась!

– Клятвы, данные частному лицу, на полицию не распространяются, – возразил Тоннер. – Правильно, Захар Григорьевич?

– Так точно!

– Давайте так! Если ваша тайна к делу отношения не имеет, она меж нами и останется. Но ежели преступление за этим стоит, Захар Григорьевич Варенникова сам допросит, а вы вроде ни при чем окажетесь.

– Илья Андреевич – человек порядочный! Даже не сомневайтесь, так и поступит, – заверил сомневающуюся экономку Пушков.

– А сторож? – спросила Аглая Мокиевна.

– А Макар пока погуляет, – распорядился доктор.

– На помин бы души! – взмолился Макар.

– А ну пшел вон! – процедил Илья Андреевич. – Сегодня же рапорт подам, что вымогательством промышляешь!

Сторож попятился к двери.

– Пишите, коли грамотные! Сами будете покойников караулить. Да на такой работе водку надо бесплатно давать! За вредность!

Тоннер не выдержал, запустил в Макара табуретом. Сторож увернулся и торопливо скрылся за дверью.

Аглая Мокиевна начала рассказ:

– Порфирий Кузьмич – человек старомодный, деньги банкам не доверяет. Все дома хранит, в наличности. Часть в тайнике, остальное – в сундуке под кроватью, на которой с Надеждой Борисовной спят. В спальню из прислуги только меня допускали да Фроську – хозяйку одевать да причесывать. Как любовь у них завертелась, начал французик Фроську уговаривать: давай, мол, украдем чуток, а сами во Францию сбежим. Фроська и пустила его в спальню, когда хозяев не было. Французик все ассигнации забрал и серебро, да и был таков. Сказал Фроське, что сбегает за билетами на пароход, купит и за ней вернется. Ждала она до вечера, да сами понимаете, напрасно. А Порфирий Кузьмич перед сном заглянул в сундук и сразу все понял.

– Бил? – уточнил Тоннер. Спина утопленницы была в кровоподтеках.

– Ну не целовать же ее! Потом в одном платье на улицу выставил. Иди куда хочешь! А с меня Порфирий Кузьмич слово взял, что никому не скажу. Если купцы узнают – каюк Варенникову. Никто кредитов больше не даст, сразу все векселя предъявят, а так надежда поправить дела есть. Про тайник-то Фроська не знала.

– Когда это было?

– Тридцатого числа.

В покойницкую вошел Денис:

– Илья Андреевич? Вы?

– Денис Кондратович! Очень кстати! – обрадовался Тоннер. – Взгляните! Интереснейший труп! Предмет жарких споров на кафедре. Очень обяжете, если зарисуете для атласа.

– Для какого атласа? – В морг вальяжной походкой вошел пожилой мужчина. За ним семенил молодой брюнет, нацепивший для солидности очки. Замыкал шествие Макар. – Илья Андреевич, почему посторонние в морге?

– Квартальный надзиратель Пушков проводит опознание, – почтительно поклонился Тоннер.

– А вы при чем? Вскрытие проводил Борис Львович, – вальяжный мужчина, не оборачиваясь, указал через плечо на брюнета.

– Точно так-с. – Брюнет изобразил на лице услужливость и радость. – И осмелюсь напомнить, что вы, Сергей Алексеевич, изволили согласиться с моими выводами. Подкожное вздутие доказывает, что тело пробыло в воде не меньше месяца…

– Я же объяснял вам! – перебил Тоннер. – Выловили ее в восемь утра, а в морг из Лахты привезли в пять пополудни. Солнце вчера как летом жарило, ураган только к вечеру начался. Думаете, на пристани труп рогожей прикрывали? Уверяю вас, валялся на солнцепеке. Оттого и раздулся.

– Илья Андреевич! – строго перебил его вальяжный господин. – Я вчера поставил точку в вашем споре. Месяц!

– Сергей Алексеевич! Вчера после нашего разговора я не поленился и вскрыл легкие покойницы, после чего сделал анализ находившийся там жидкости. Речная вода! Покойница утопилась не в заливе…

– Что это меняет? – раздраженно спросил вальяжный господин.

– Значит, она городская, кто-то ее ищет. Захар Григорьевич сегодня обошел Васильевский остров и выяснил, что четыре дня назад, тридцатого октября, у купца Варенникова пропала горничная. Экономка только что опознала покойницу…

– Довольно! – щелкнул пальцами вальяжный господин. Его классический профиль с прямым носом, узкими губами и выразительными темными глазами портила массивная бородавка на левой щеке. – Надзиратель! Опознание произведено?

– Так точно! Горничная…

– Так какого черта вы тут прохлаждаетесь?

– Виноват, ваше благородие! – Пушков вытянулся в струнку и отдал честь.

– Вон! И вас, сударыня, не смею больше задерживать!

– Аглая Мокиевна, позвольте, я вас домой отвезу! – предложил Пушков.

– С удовольствием! – обрадовалась экономка.

– Захар Григорьевич, не подождете ли меня во дворе? Я выйду через несколько минут! – попросил Тоннер.

– Конечно! – Пушков с экономкой направились к двери.

– Через несколько минут? – удивился Сергей Алексеевич. Узкие губы скривились в нехорошей улыбке. – Вас уже четверть часа студенты дожидаются!

Тоннер схватился за брегет:

– Вот черт!

– Вот именно, Илья Андреевич! А все из-за нездоровой страсти к расследованиям! Я не раз уже по-дружески советовал вам делать медицинские заключения исключительно по результатам вскрытия. «Что вижу, о том пишу». И никак иначе. В этом принцип экспертизы!

– Но… – Илья Андреевич показал на труп несчастной Фроси.

Сергей Алексеевич сбить себя не дал:

– Вторым источником суждений должны быть ваши знания. А вот опрос свидетелей оставьте полиции.

– Но…

– Прошу не перебивать! Свидетельницу могла подвести память. Скажем, не тридцатого октября она покойницу видела, а тридцатого сентября. Это не наше дело, Тоннер, ясно вам? Наше дело проводить экспертизу и воспитывать студентов. Понятно?

– Понятно! – Тоннер опустил глаза. – Могу идти на семинар?

– Нет! Вместо вас его проведет Борис Львович. Чтобы впредь не опаздывали!

Соперник щелкнул каблуками и, злорадно Тоннеру улыбнувшись, направился к двери.

– А вы кто такой? – Сергей Алексеевич повернулся к Денису.

– Угаров Денис, художник! – представился юноша.

– Хромов Сергей Алексеевич, академик. Заведующий кафедрой, на которой вы непонятно зачем находитесь.

– Я помогаю Илье Андреевичу в работе над атласом…

– Ах да! – припомнил Хромов начало разговора. – Что за атлас?

Тоннер замялся:

– Я осмелился приступить к работе над судебно-медицинским атласом…

– Осмелились, значит! Хм! Могу себе представить! Впрочем, pluris est ocultus testis unus[8]. Принесите-ка мне его! На досуге погляжу!

По дороге к выходу Хромов наткнулся на табурет:

– А это еще что? – строго спросил он Макара.

– Илья Андреевич меня выгнать хотели-с. А я сопротивлялся! Мне тут быть положено, не может солдат пост покинуть. Вот в ярости и запустили-с.

Хромов обернулся и покачал головой:

– И последнее, Илья Андреевич! Держите себя в руках! Ваше поведение в последнее время стало выходить за рамки допустимого.

Тоннер открыл было рот, чтобы оправдаться, но Хромов махнул рукой и через секунду покинул подвал.

– Вот черт! – нахмурившись, прошептал Илья Андреевич.

– Надзиратель на дворе ждет! – напомнил Угаров.

– Да, да! Пойдемте, Денис, пойдемте!

Пушков с Аглаей Мокиевной держались за руки и нежно смотрели друг на друга. Доктор деликатно кашлянул, чтобы обратить на себя внимание:

– Захар Григорьевич! Я ведь экспертизы по всему городу делаю. И подобную историю недавно слышал. К генералу Кречетову новый дворецкий поступил. Через месяц хозяева на дачу в Царское Село отправились, а дворецкого не взяли, поручили за ремонтом приглядывать. Вернулись только осенью и обнаружили дом пустым. Даже мебель украл. Может быть, один и тот же негодяй орудует?

– А где генерал проживает?

– В Литейной части!

– Эх, жаль, что не на Васильевском! Сами понимаете, другая часть – как другое ведомство. Не положено у нас в чужие дела нос сувать.

– Этим преступник и пользуется. Может, переговорите с полицмейстером?

– Смеетесь, Илья Андреевич? Первым делом спросит: «Захарка! Других забот, что ли, нет?» И сразу припомнит: украденное у мещанки Любомировой белье не найдено, привидение, которое падчерицу майора Шемелева обрюхатило, не поймано…

– Привидение? – испугалась Аглая Мокиевна.

– Не слышали? У Смоленского кладбища средь бела дня на бедную девушку накинулось, в придачу сифилисом заразило!

– С привидением помогу, – рассмеялся Тоннер. – Майор с полгода назад заразился от одной из моих пациенток. Я ездил к нему, предлагал лечение, предупреждал: пока не поправится, амуры крутить нельзя. А он заявил, что зараза к заразе не пристает.

– Так я и знал. По глазам видел, врет девка, кого-то выгораживает! Ой, спасибо!

– К Кречетову съездите?

– Помилуйте, Илья Андреевич! На моем участке вроде как и преступления нет. Варенников-то про кражу не заявлял! Я бы с радостью…

– Тогда не буду задерживать. Был рад познакомиться, сударыня! – Тоннер повернулся к Денису: – Отобедаем вместе? На сегодня моя служба закончена, причем бесславно.

– С удовольствием!

– А пока вернемся в морг, и вы все зарисуете…

– Илья Андреевич, а если вам самому к полицмейстеру поехать? – друзья уже шли к двухэтажному флигелю, где располагалась квартирка Тоннера.

– Только если к обер-полицмейстеру. Господи, а это кто?

Перед подъездом стоял Данила, возле него крутилась собачонка:

– Моська! Мальчишка с улицы упросил взять.

За Угаровым на почтительной дистанции в слабой надежде на милостыню следовал Макар. Моська, приветственно повиляв хвостом Тоннеру и Угарову, кинулась на него, злобно лая. Сторож попытался ее пнуть, но не попал.

– Молодец, Моська! – похвалил доктор. Собачка тут же подбежала и уселась перед ним. Доктор наклонился, потрепал по шкирке.

– Квартиру будет охранять! – сказал Данила.

– Хорошая собачка! – согласился доктор и взял песика на руки. – Только какая же это Моська? Вон пипка торчит!

– Мальчишки Моськой звали, а я не посмотрел! – смутился Данила.

– Будет Мозесом! Англичане так Моисея называют.

– Мозес, Мозес! – позвал Угаров. Кобелек навострил уши, немного подумал и радостно гавкнул.

– Прошу к столу! – пригласил Угарова в дом Тоннер.

Новоиспеченный Моисей увязался за приятелями, а Данила на минутку задержался. Небритый мужик с фингалом подавал ему отчаянные знаки. Пришлось подойти.

– Ты, что ли, новый докторов слуга? – осведомился Макар.

– Я. Звать Данилой.

– А меня Макаром, – сторож потряс протянутую руку и с надеждой заглянул в глаза. – Знакомство обмыть полагается!

Данила под настроение был не прочь пропустить стаканчик-другой. Но, во-первых, не днем – как потом работать? А во-вторых, в приятной компании, а не с грязным, дурно пахнущим Макаром.

– Извини, друг! Непьющие мы с Катериной!

Сторож чуть не заплакал. Что за нелегкая принесла этих людей в Петербург? Сами не пьют и другим малину портят. Скорей бы их Аксинья вытурила! Макар задумчиво проводил Данилу взглядом. Крепкий мужик, основательный! Да и баба ему под стать! Макар видел ее, когда коврики выбивала: рыжая, на морду страшная, сама кого хошь испужает! Нет, таких на мякине не проведешь!

Глава шестая

– Полиночка! Как же я соскучилась по дочурке! Дай обниму и поцелую!

Налединская недовольно подставила щеку. Софья Лукинична откинула вуаль, схватила дочь за голову и притянула к губам. От сладкого смрада (Лаевская ежедневно выливала на себя полфлакона духов) Полину чуть не вывернуло.

– Доченька! Посмотри, какую я прелесть купила! – В гостиную внесли коробку. – Правда, чудное платьице?

Достав из коробки синее бархатное платье, она радостно приложила обновку к пузу.

– Очень мило! – не обернувшись, процедила Полина.

– Добрый день, Софья Лукинична! – в гостиную впорхнула Юлия Дашкина.

– Княгиня! Как я рада! Не ожидала вас увидеть! – не выпуская из рук платья, Лаевская шумно расчмокалась с гостьей. – Как вам обновка? Прямо из Парижа!

Княгиня прекрасно владела светским лицемерием, но в ту секунду была столь счастлива и расслаблена, что лишь бесхитростно удивилась:

– В Париже такого давно не носят! Рукава в моде до запястья, лиф теперь носят длиннее, а талию снова поясом перехватывают.

– Поясом? – переспросила Лаевская.

– Ну да! Из шелковой ленты!

– Но Сихлер уверяла…

Полина наконец удостоила материнское приобретение взглядом:

– О! Знакомое платье! Мне его в прошлом году предлагали!

– Я эту Сихлер убью! – рассвирепела Лаевская. – Это ей с рук не сойдет! Сволочь! Подсунуть мне какое-то старье!

– Да не кипятитесь вы так, маменька! Платье на вас премиленько будет смотреться!

– Прошлогоднее?

– Ну и что? В ваших летах за модой гнаться глупо, надо носить то, что к лицу.

– Что ты сказала? Княгиня, вы слышали? – громко всхлипывая, Лаевская бросилась на грудь Дашкиной. – Нет, вы слышали? Родную мать старухой назвала!

– Что тут за шум? – в гостиную вошла обеспокоенная Ирина Лукинична.

– Попробуйте догадаться, тетушка! – Полина кивком указала на мать.

Ирина Лукинична заметила Дашкину:

– Добрый день, княгинюшка! Как здоровье Арсения Кирилловича?

Юлия Антоновна ответить не успела. Визгливый голос Лаевской разнесся по всему дому, и в гостиную потянулись обитатели – выяснять, что случилось. Софья Лукинична с ходу обрушилась на заглянувшую Змееву:

– Здравствуй, потаскушка! Вы знакомы, Юлия Антоновна? Воспитанница моего мужа! Они вместе пишут мемуары!

– Что вы говорите? – учтиво отреагировала Дашкина.

– Скоро эти мемуары закричат «агу-агу»!

Лаевская демонически расхохоталась. Ольга Змеева, замерев посреди комнаты, одарила ее испепеляющим взором. Софья Лукинична продолжала атаковать:

– Видите, как нынче воспитывают! Даже не покраснела, кикимора!

Ольга побелела и сжала в кулачки тоненькие пальцы.

– Тощая, как цапля, дунешь – улетит, – продолжала оскорбленная супруга. – И такое вот пугало украло у меня мужа!

– Софушка! – взмолилась Ирина Лукинична. – Замолчи!

– А между тем, княгиня, у этой бабы-яги женишок есть! Еще не муж, а уже рогат! Полный идиот!

Налединская, бросив на пол веер, вскочила со стула:

– Не смейте! Матвей Никифорович – прекраснейший человек!

– А я разве возражаю? – пожала плечами Лаевская. – Конечно, прекраснейший. И горе у нас с ним общее.

Казалось, еще слово – и Ольга взорвется; она вонзила ногти в ладони, сдерживаясь изо всех сил. К ее счастью, шаркая и крестясь, в комнату вплыла Марфуша.

– Ой, глядите! – Лаевская моментально переключилась на нее. – Дурочка-то наша в вуали!

Блаженная обыкновенно ходила в темном коленкоровом платье, изрядно поношенном и залатанном, а на голову повязывала черный платок. В капоре с вуалью она явилась домочадцам впервые.

– Нестор Викентьевич вчера преставился, – объяснила Ирина Лукинична. – Марфушенька на отпевание ездила!

– Поют! – тоненьким голоском сообщила блаженная. Свои мысли для пущей загадочности она часто изрекала обрывочно. Слушателям приходилось самим додумывать, что же «блаженная» хотела сказать. В данном случае, видимо, подразумевалось: «Нестор Викентьевич в раю, и там ему поют ангелы».

– Черти твоего кровопийцу жарят! – возразила Лаевская.

Возмущенная юродивая затопала ногами.

– Ты, Марфушка-болтушка, не переживай! – успокоила ее Софья. – Тебя на соседний вертел насадят!

Блаженная откинула вуаль и заорала, брызгая из беззубого рта слюной:

– Чур! Чур! Одолели!

– Демоны Софью одолели! – поняла ее Ирина Лукинична и вспомнила утренний разговор с Угаровым.

– Даже имени не произноси! – сверкнула глазами Лаевская. – Подлец! Развратник! На честь мою покушался!

– Какая в твои годы честь… – схватила Софью Лукиничну за руку сестра.

– В мои годы? Так и ты меня старухой считаешь?

– Конечно! Я старуха, и ты старуха!

– Тогда это платье и носи! – Софья Лукинична швырнула в сестру бархатной обновкой и выскочила прочь.

– Что за шум? – в гостиную заглянул зевающий Кислицын.

– Матвей Никифорович! – обрадовалась Полина. – А я думала, вас дома нет!

– Нет, я давно со службы вернулся, прилег, да и заснул! – молодой человек учтиво склонился над ее ручкой.

– Заболели? – забеспокоилась Налединская.

– Не выспался! – улыбнулся Кислицын. – Кто шумел?

– Маман! Кому ж еще!

– О! Княгиня! Прекрасно выглядите! – Матвей Никифорович подошел к Дашкиной. – Как поживает его сиятельство?

– Все так же зануден! – ответила Юлия. – Сегодня раз двадцать спросил, куда я подевала какой-то черновик. А я его в глаза не видела.

– Матвей Никифорович! Чужих жен целуете, а невесту свою? – обеспокоенно напомнила Ирина Лукинична.

– А мы с Ольгой Борисовной виделись! Да и вся жизнь у нас впереди, успеем. – Кислицын подошел к невесте. – Как, осмелюсь спросить, продвигаются мемуары Андрея Артемьевича?

– Сегодня работали мало. Я ездила на кладбище. Годовщина отца…

– Светлая память! Вам удивительно идет черный цвет!

– Спасибо, Матвей Никифорович!

В гостиную, опираясь на палочку, вошел Андрей Артемьевич Лаевский:

– Ирина Лукинична! Хорошо, что застал. Письмо вам от графини Кобылиной.

Пожилая дама схватилась за сердце:

– От Прасковьи Кузьминичны?

– От нее, от нее. На конверт взгляните! Узнаете почерк? Я его хорошо помню. Когда-то и мне писала, – старик заулыбался, вспомнив бурную молодость, но, заметив ужас родственницы, осведомился: – Что с вами? Нехорошо? Не послать ли за доктором?

– Прасковья Кузьминична умерла год назад, – с трудом произнесла Ирина Лукинична.

– Что вы говорите? – расстроился Лаевский. – Я и не знал.

– Андрей Артемьевич! – подошла к нему Змеева. – Помните, вы еще на отпевании рыдали?

На глаза старика навернулись слезы, он полез за платочком:

– Забыл! Опять забыл!

Провалы в памяти Андрей Артемьевич переживал болезненно. Вот и сейчас губы его задрожали, а руки сами потянулись… к Ольге! Юная воспитанница стала за последний год самым близким и дорогим старику человеком. С женой Лаевский жил из сострадания. Сын и дочь давно выросли, и хотя внешне выказывали должную любовь, относились к чудаку пренебрежительно: выйдя в отставку, Андрей Артемьевич с головой погрузился в военную историю – запоем читал учебники и мемуары, на полу разыгрывал с солдатиками великие сражения.

Ольга появилась в семье неожиданно. Старинный друг Лаевского скоропостижно скончался, назначив его опекуном единственной дочери. Ольге было шестнадцать, и как ее воспитывать, шестидесятилетний Андрей Артемьевич не имел никакого понятия – детство и отрочество собственных чад прошли мимо него – он вечно находился в служебных разъездах. Растерявшись, предложил отроковице поиграть в солдатики. Девушка с радостью согласилась. Она всегда переживала, что не родилась мальчишкой и не суждено ей отличиться на поле брани.

Хотя Лаевский служил по интендантской части, всех героев 1812 года он знал лично. И Давыдова, и Платова, даже с Кутузовым был знаком. Особенно нравились Ольге рассказы о кавалерист-девице Дуровой! Давно минувшее Андрей Артемьевич помнил отлично, и воспитанница готова была слушать его часами. Она же уговорила Лаевского засесть за мемуары и всячески помогала – конспектировала под диктовку, переписывала набело, по справочникам проверяла даты.

И сердце Андрея Артемьевича, вдребезги разбитое несчастным браком, вдруг ожило. Оно тревожно стучало в ожидании Ольгиного прихода; радостно колотилось, едва отворялась дверь; выпрыгивало из груди, когда воспитанница улыбалась ему. Андрей Артемьевич был сам себе смешон – Ольга была моложе его собственной дочери! Но сердце, заново родившееся сердце, знать ничего не хотело – билось и замирало.

Это сердцебиение очень тревожило Ирину Лукиничну. Случись беременность – грянет скандал на всю столицу! Опекун соблазнил воспитанницу!

Потенциальный жених явился в дом сам, ища протекции. Опытным глазом Ирина Лукинична сразу разглядела, что жизнь Матвея Никифоровича потрепать успела, а наградить – еще нет и что на все готов Кислицын ради места под солнцем. Уговаривать его не пришлось – Ирина Лукинична пообещала дальнему родственнику денег и даже тысячу авансом заплатила. Много сил ушло на Андрея Артемьевича. Не сразу, ой не сразу, но Ирина Лукинична своего добилась, придавила старика. Помолвка состоялась, а вот со свадьбой задержка вышла – Ольга до сего дня носила траур по отцу.

– Так от кого же письмо? – поинтересовался Кислицын.

– Вскройте, Матвей Никифорович! У вас глаза молодые, я без очков все равно не разберу, – попросила Ирина Лукинична.

– «Несравненная моя Иринушка! Уже полгода, как не виделись! Очень скучаю без тебя и Марфушеньки! Каждый день молю Бога: хочу поскорей вас увидеть!»

Матвей Никифорович вынужден был прерваться на полуслове – Ирина Лукинична охнула и рухнула на пол.

– Воды! Воды! – закричала Полина.

Дворецкий Никанорыч, который подслушивал у дверей, не заставил себя ждать. Ирина Лукинична быстро пришла в себя, но силы оставили ее.

– Неужто смерть близка? – спросила она у Кислицына, помогавшего ей поудобнее устроиться в кресле.

– Что вы? Всех нас переживете! – приободрил Матвей Никифорович.

– Не успокаивайте! – разрыдалась несчастная. – Покойница меня зовет…

– Вы не дослушали. Далее она всех с Рождеством и Новым двадцать девятым годом поздравляет. Письмо год назад писано.

– Господи! – закричала Ирина Лукинична. – Почему ж оно так долго шло? Меня чуть кондратий не хватил!

– Я немедленно подам жалобу почтмейстеру! – пообещал Лаевский-старший. – Это безобразие!

– Андрей Артемьевич, – задумчиво спросила Змеева, – а где вы письмо взяли? Не на своем ли столе?

– На столе! – подтвердил старик. – Где же еще?

– Может, оно почти год там и пролежало? Как в прошлый раз?

– А что было в прошлый раз? – насторожилась Ирина Лукинична.

– Чужое письмо я у него на столе нашла. Просили отправить, а Андрей Артемьевич забыл.

– Нет, нет! Что-то другое просили с тем письмом сделать! А вот что именно, не помню! – сознался старик и глубоко задумался. – Может, отдать кому…

Лаевский-старший виновато развел руками. Змеева попыталась оправдать его:

– На столе Андрея Артемьевича книги с бумагами в четыре слоя лежат, он, словно кот, уголочек утром разгребет, листок пристроит и работает. А ему еще всю домашнюю почту приносят. А вокруг-то Монблан из бумаг! Так письма и теряются!

– Ничего у меня не теряется! – обиделся старик.

– Я тебя, голубушка, очень прошу. Устрой-ка на столе генеральную уборку. Все бумажки перетряхни, – попросила Ирина Лукинична. – Не хочу больше от покойников весточки получать.

– Не пора ли обедать? – в гостиную вошел Тучин. – Не знаю, как вы, а я ужасно устал и проголодался. Целый день писал портрет ее сиятельства!

– И как результат? – вопрос Полины вроде бы относился к кузену, но глаза ее обратились к Юлии. Та быстрым движением ресниц заверила подругу, что все прошло великолепно.

– Конечно, художник не вправе себя оценивать, но в данном случае отброшу скромность. Получается гениально! – Тучин с упоением стал описывать свой замысел, дополняя слова энергичной жестикуляцией. – Италия. Княгиня на вершине холма. Внизу залитая солнцем долина. Вдалеке на берегу моря – рыбацкая деревушка. Рядом с Юлией Антоновной – только облака. Стоит протянуть руку, и дотронешься. Надеюсь, ваше сиятельство, завтра продолжим?

– Я подумаю! – озорно сверкнула глазами Юлия.

– Так вы позировать приходили? – удивился Лаевский-старший. – А племянник, кажется, про уроки говорил. Или я опять все перепутал?

– Нет, что вы, дядюшка! – успокоил родственника Тучин. – Княгиня собиралась брать уроки, да только я не сдержался. Как увидел ее…

Княгиня бросила тревожный взгляд на Тучина, Александр лукаво улыбнулся:

– … так сразу и решил написать портрет. Не увековечить такую красоту – великий грех! Никогда еще не работал столь быстро. Княгиня, обещайте, что придете завтра! Пейзаж за спиной я возьму с эскизов, но ваше лицо… Его хочу писать только с натуры.

– Приду! – улыбнулась Дашкина. – Но поклянитесь, что исполните мою просьбу!

– Клянусь! Любую!

– Я хочу, чтобы на портрете вы и себя изобразили!

– На вашем портрете? – почесал щеку Тучин. – Но это… это невозможно, сударыня! Рад бы исполнить любую просьбу вашего сиятельства, но жанр портрета этого категорически не позволяет. – Тучин пожал плечами.

– Ты, кажется, деревню упоминал? – обернулась Полина к кузену.

– Ну да! В глубине картины…

– Вот и нарисуй себя на деревенской площади с мольбертом…

– Нет, нет! – возразила Дашкина. – Такую мелкую фигурку не разглядит никто.

– Юлия Антоновна! Клянусь, что напишу и подарю вам автопортрет! – пообещал Тучин.

– На такую замену я не согласна! – Юлия мило улыбнулась. – Придумайте что-нибудь, Александр! Вы же гений!

В гостиную вбежал запыхавшийся казачок Пантелейка:

– А молодой барин где?

– Разве Владимир Андреевич со службы вернулся? – удивилась Ирина Лукинична.

– Да! С полчаса!

– Наверное, в кабинет пошел! А что случилось?

– Его вниз требуют! Там стреляный!

– Антон Дитрихович! Необходимо ехать в госпиталь! Нужна операция.

– Какая, к черту, операция! Эй! Кто-нибудь! Позовите Лаевского, мне надо с ним переговорить!

Швейцар, помогавший раздевать и укладывать раненого, позвал казачка, которого вместо себя оставил на дверях:

– Пантелейка! Дуй, хлопец, на другий этаж, выкликай там молодого барина.

– Антон Дитрихович! – продолжал уговаривать Тоннер. – Вы потеряли много крови…

– А нельзя ли просто перевязать?

– Пуля застряла в мягких тканях. Может начаться антонов огонь! Надо удалить.

– Удаляйте! – барон вскочил с тесного лежака.

– Но я не хирург! Военно-морской госпиталь рядом! Поедемте туда…

– Мне некогда! Понимаете, Тоннер? Некогда! В конце концов, вы доктор или нет?

– Доктор!

– Тогда сами и делайте операцию!

– Здесь? – Тоннер обвел глазами тесную швейцарскую.

– Здесь!

Спорить с больным, который, без сомнения, пребывал в шоке, Тоннер более не стал и полез в саквояж за инструментом.

– Водка имеется? – спросил он швейцара.

– Горилка? Е, конечно! Який хохол без горилки! – Филипп Остапыч полез под кровать и вытащил оттуда запечатанную бутылку.

– Наливай, – приказал доктор.

Филипп Остапович ловко откупорил сосуд и наполнил стакан до краев:

– Пыйте, лікарю! Допоможи вам Господь![9]

– Да не мне! Барону! Боль от водки меньше, – объяснил доктор, доставая из саквояжа скальпель и крючки.

– Фу, мерзость! – барон пригубил и тут же выплюнул. – Лучше боль, чем эта гадость!

– Воля ваша! – не стал возражать Тоннер. – Денис Кондратович, фиксируйте ноги, а ты…

– Филипп Остапович, – подсказал швейцар.

– … держите левую руку.

В комнату влетел Владимир Лаевский:

– Антон! Что с тобой? Ты ранен?

– Да!

– Надо вызвать доктора!

– Я уже здесь! Тоннер Илья Андреевич! – представился врач.

– Владимир Лаевский. Как вы быстро приехали…

– Мы подобрали барона по дороге. Наотрез отказался от госпиталя. Повезли к вам!

Доктор сделал первый надрез; барон вскрикнул.

– Кто в тебя стрелял, Антон?

Еще надрез. Барон снова вскрикнул.

– Кто стрелял? – повторил вопрос Лаевский.

– Барон сказал, что чистил пистолет, а тот возьми и выстрели! – с сомнением в голосе пояснил Угаров.

Глава седьмая

Каких трудов стоило уговорить хозяйку! Все твердила: преставился в сей комнате ее незабвенный майор и она здесь помереть желает. А в какой день – неизвестно, поэтому даже на неделю уступить не может. Дашкину пришлось раскошелиться на сотенную и пообещать освободить помещение по первому требованию.

Наблюдать из кареты было бы и сподручней, и дешевле. Но глупые лошади где стоят, там и под себя ходят. А дворникам убирать! Допекли они кучера: «К кому ваш барин приехал? Почему не выходит?»

Напротив черного хода комнату снять не удалось, а ведь экипаж вчера туда подъехал! Князь велел камердинеру нацепить лохмотья и стоять там с протянутой рукой. Сам же в подзорную трубу наблюдал из майоршиной комнаты за парадным входом. Вдруг сегодня гадина им воспользуется? Почему-то князь был уверен, что опознает шантажистку, если увидит!

Смертный час майорши наступил, как только она втиснулась в свое лучшее платье. Девки под ручки провели вдову по комнате, чтобы князь смог оценить наряд, потом откинули покрывало и взбили подушки. Умирающая вскрикнула, схватилась за правую грудь и рухнула на простыню. После майора перину не выбивали, и поднялся такой столб пыли, что закашлялись все: и девки, и майорша, и Дашкин. У Арсения Кирилловича легкие были слабые, и надрывался он дольше остальных. Да так, что умирающая испугалась, резво подскочила и принялась лупить его по спине. Когда кашель унялся, майорша перекрестилась:

– Слава богу! А не испить ли нам чая? От таких приступов чай – первейшее средство!

Князь отказаться не успел. Чудом выжившая звонко хлопнула в ладоши, дверь тотчас распахнулась, и в комнату вплыл двухведерный самовар. Следом внесли бублики с крендельками, вазочки с вареньем и тарелки с пирожными.

Шумно прихлебывая и чавкая, майорша неспешно повела рассказ о своей малоинтересной судьбе. Арсений Кириллович поминутно бегал к окну, отдергивал штору и осматривал особняк. Но пейзаж за стеклом не менялся – высокий швейцар все гонял голубей, искавших корм на крыльце.

Черт побери! Завтра пятое! Рассеянно кивая майорше, князь углубился в мрачные мысли. Шантажистка прятала лицо! Значит, они знакомы! Надо выяснить, кто она, и припугнуть разоблачением. Кто же? Дашкин медленно перебирал обитательниц особняка Лаевских.

Софья Лукинична? Всем известно: генеральша не в себе. Но не слишком ли грузна? Дама в экипаже была поизящней!

Ирина Лукинична? Эта по фигуре подходит! Только голос у Ирины чересчур высок. А у дамы под вуалью – низковатый, бархатный.

Далее. Воспитанница Андрея Артемьевича – то ли Зверева, то ли Змеева. Мышь серая. Худышка-дурнушка. Бедна, значит, из-за денег на любую подлость пойдет! Но ведь совсем дитя! А шантажистка – женщина многоопытная, за словом в карман не лезет. Как и Полина Налединская! Господи! Неужели она? Ей-то деньги зачем? За богатого наследника замуж вышла!

Князь в очередной раз подскочил к окну. На противоположной стороне Фонтанки из кареты выгружали какую-то коробку. «Вот дьявол! Не увидел, кто приехал! А все из-за майорши!»

Вдова болтала и болтала, каждые пять минут наливая себе следующую чашечку. «Скоро или вода закончится, – подумал Дашкин, – или на горшок захочет!»

– Да вы не слушаете меня, батюшка! – огорчилась майорша. – Все к окну бегаете! Ждете кого?

– Нет, нет! – отмахнулся князь.

– А я знаю, почему вы комнату сняли! Из-за дамы треф! – подмигнула майорша.

– Дама треф? – похолодел Дашкин. Шантажистка была в черном. Действительно, напоминает даму треф! – Откуда вы о ней знаете?

– Карты сказали! – довольно улыбнулась майорша. – Сразу поняла, зачем вам комната.

– А что еще карты рассказали? – заинтересовался князь.

– Много чего! Жена у вас. Не любите ее!

– А она?

– И она вас! Потому что король вокруг нее вертится. Червовый! Усики у него светлые!

У Дашкина задрожали руки. Тучин!

– А еще дама бубен вас любит, но вам она давно безразлична, – закончила майорша.

Дашкин смутился. Вспомнил графиню Остроухову. Когда-то пышная блондинка свела с ума Петербург. Юный князь долго ее добивался, валялся у ног, грозился лишить себя жизни. И неприступная крепость сдалась! О бурном романе заговорили в свете. Дашкин предложил графине бежать в Европу, но та слишком долго выбирала между любовью и честью. Рогоносец-граф насильно увез супругу в симбирское поместье, подальше от соперника. Через несколько лет князь получил с оказией письмо. Остроухова не забыла любимого и мечтает с ним соединиться! Ждать осталось недолго! Граф дряхлеет на глазах. Обрыдавшийся князь поклялся на бесценном письме обвенчаться с Остроуховой.

Но мерзкий граф прожил еще двадцать лет. Дашкин отнюдь не монашествовал, но в душе хранил верность Остроуховой и данной клятве. Как-то на балу его окликнула старомодно одетая бабулька. Князь не сразу признал возлюбленную: глаза ее подернулись мутью, тело высохло, кожа висела на шее складками. Даже чарующий голос куда-то исчез – теперь она скрипела, как несмазанная телега. Лицемерно обрадовавшись, князь тем же вечером уехал в Москву. Через месяц он скоропостижно женился.

– Так я не дорассказала про Нестора Викентьевича, – майорша давно покончила с пирожными и автобиографией и теперь налегала на бублики со сплетнями. – Знаете, от чего умер?

– Что? – князь из-за раздумий не услышал вопроса.

– Как умер Нестор Викентьевич! – громко повторила майорша для симпатичного, но глуховатого постояльца. – Одолжил он под залог крупную сумму. В назначенный день приходит должник и кидает пачку купюр, туго бечевкою перевязанных. Нестор Викентьевич хотел пересчитать, но посетитель заторопился. Вы, мол, меня давно знаете, а мне бы залог побыстрее да расписку. Нестор Викентьевич все отдал, а пачку только к вечеру развязал. Глядь, а банкнот-то в ней только две. Снизу и сверху! На двадцать тысяч убытку! Вот сердце и не выдержало!

Дашкин подскочил и чуть не закричал: «Эврика! С волками жить, по-волчьи выть!»

– Что с вами, ангел мой? Неужто колика?

Князь отмахнулся, мол, отстаньте. Майорша покачала головой:

– К Марфушечке вам надо!

– Вы о той, что у Лаевских живет? – спросил Дашкин. – Юродивая?

– Зря вы так! Блаженная! Я со своей хворью пошла, подала десяточку…

– Десяточку?! Дуре – десяточку?! – поразился князь.

– Не скажите, Кирилл Арсеньевич! – обиделась майорша. Князь для конспирации назвался так. – Говорят, из дворян Марфушечка! Из столбовых! Напрасно головой качаете! Семья ее на пожаре сгорела – муж да детки, вот и отправилась странствовать, людям помогать. Я пришла, десяточку подала, а она хвать мой платочек. Прямо из рукава выдернула, потом высморкалась и мне обратно кинула.

Дашкин не выдержал, расхохотался. От народного поклонения убогим князь-либерал был далек. В прожектах предлагал искоренять сие явление путем полного запрещения.

– Смейтесь, смейтесь! А я платочком тем иконку в спаленке накрыла. Десять лет отеками маялась, а тут враз полегчало!

– Неужто отеки прошли? – удивился князь, наблюдая, как майорша выжимает из самовара последние капли.

– Нет, не прошли! Маяться перестала!

Допив чай, майорша ушла, и до наступления сумерек князю никто не мешал. Он хорошенько рассмотрел приехавшую из церкви Ирину Лукиничну (вроде не она) и худышку-дурнушку (тоже не похожа). После Змеевой через парадный вход проходили только мужчины.

Стук в дверь заставил князя спрятать подзорную трубу за штору.

– Кто там? – спросил он недовольно.

– Какой-то нищий! Вас требует! – прокричала майорша. – Прикажете выгнать?

– Нет! Пусть заходит! Это мой… – князь чуть не проболтался. – Это мой нищий!

У Петрухи блестели глаза и заплетался язык. Нищенствовать ему понравилось. Выяснив, что Марфуши дома нет, он сообщал эту новость приходившим богомольцам, а те щедро подавали.

– Даму с вуалью видел?

– Видел, ваше сиятельство, как не видеть! На ваньке приехала.

– Ну?

– Я ей говорю: «Марфуши дома нету! Подайте Христа ради!»

– А она?

– Плюнула и сказала: «Сгинь!» А сама юрк в дом!

– Точно! Это она! Имя выяснил?

– Не-а!

Князь схватил камердинера за волосы:

– Да ты пьян!

– Так ведь целый день на холоде! Согревался!

Дождавшись нужной дамы, камердинер переместился в трактир, где и пропил нищенскую выручку.

– Надо было вуаль поднять, в лицо посмотреть!

– Не приказывали, ваше сиятельство!

– А своего ума нет?

– Не-ет! – жалобно заныл Петруха. – Ой, глядите, ваше сиятельство, Юлия Антоновна! В карету садится!

Князь поднял подзорную трубу. Княгинину ручку целовал преотвратительный субъект.

– Это еще кто?

– Не узнали, ваше сиятельство? Доктор бывший!

– Тоннер!

Полгода назад князь со скандалом отказался от его услуг. Ишь чего удумал, развратник! Княгиню ему надо осмотреть!

Дом Лаевских превращался в ящик Пандоры. Все опасности, грозившие Дашкину, будто нарочно собрались там! Тучин! Тоннер! Свора подозрительных женщин! Кто из них шантажистка? Теперь и Марфушку нельзя исключать! Раз дворянка, значит, знает французский!

– Беременность так и не наступила, Юлия Антоновна? – Тоннер вышел проводить бывшую пациентку.

– Увы! – Дашкина давно мечтала о втором ребенке.

– А …?

– Тоже нет! Тильмах заявил, что месячные месячными только называются, а приходят, когда захотят, хоть через неделю.

– У меня грустная новость! Тильмах позавчера скончался!

– Я уже знаю! – просияла Дашкина. – И надеюсь, что буду снова лечиться у вас!

– Спасибо за доверие! Но, боюсь, его сиятельство ваших надежд не разделяет!

– Его сиятельство – дурак! Старый напыщенный дурак! – Дашкина сжала в руке платочек.

– Я сожалею!

– А я прошу! Нет, умоляю вас продолжить лечение!

– Юлия Антоновна! Причиной вашего нездоровья подозреваю кисту, это опухоль на яичнике. Необходим осмотр, но без согласия мужа…

– Что же мне делать?

– Обратитесь, например, к Сергею Алексеевичу…

– К Хромову? – уточнила Дашкина.

– Ну да! – вздохнул Тоннер. Сегодняшнюю стычку Илья Андреевич тяжело переживал. Сергей Алексеевич был для него не просто начальником. Наставник, непререкаемый авторитет, старший товарищ! Какая муха его укусила?

– Он хороший доктор?

– Один из лучших! Лейб-медик, принимал роды у императрицы. Да и постарше меня. Уверен, его кандидатура князя устроит!

– Что ж, спасибо за совет. Попробую им воспользоваться. До встречи, Илья Андреевич!

Тоннер наклонился к ее ручке.

– И еще одна просьба! – прошептала Юлия. – Не могли бы вы тотчас переговорить с Полиной? Она тоже нуждается в вашей помощи!

– Конечно!

– Полина не хочет, чтобы о вашем разговоре знали. Поднимитесь в комнату вашего друга – его, кажется, зовут Денисом…

– Да.

– Она вас там ожидает.

Денис только-только успел переодеться, как в его комнату вошла Полина. Села в кресло и загадочно улыбнулась:

– Не помешала, Денис Кондратович?

Что такое? Почему он слова не может вымолвить? Настал самый важный момент его жизни, а губы склеились, зубы сжались, язык онемел. Только кивнуть удалось.

– Я пришла извиниться за маменьку! Вчера она вела себя дурно! Вы не сердитесь?

Господи, прости! Неужели он говорить разучился? Хорошо, хоть голова слушается. На сей раз Денис ею помотал.

– Ну и отлично! А на меня? На меня не сердитесь? Вы по-прежнему мне друг?

Тут Денис окончательно растерялся. Говорить он не может, а вопросов задано два. Если головой помотать, получится, что не друг, а если кивнуть, вдруг подумает, что сержусь? Впрочем, Полина ответа ждать не стала:

– Денис! Мне надо переговорить с господином Тоннером! Но так, чтобы никто не знал. Понимаете?

– Да! – от неожиданности Угаров обрел дар речи.

– Вы не могли бы на полчаса уступить нам с доктором вашу комнату?

Словно заучивший единственное слово попугай, Денис повторил:

– Да!

– Спасибо! Я знала, на вас можно положиться!

– Да!

– Что ж вы стоите? Идите, идите…

С ногами тоже что-то произошло. Они перестали слушаться, как только вошла Полина. На негнущихся конечностях Денис медленно двинулся к выходу.

– Спасибо! Вы очень милый! – Налединская порывисто подскочила и чмокнула юношу в щечку. Ей было неловко выгонять гостя из комнаты, но визит доктора в ее собственную вряд ли остался бы незамеченным.

От нежного прикосновения Угаров дернулся, как дохлая жаба от электрического разряда (сей опыт Тоннер недавно показывал).

Тоннер, Тоннер! Кто бы мог подумать? Не помня себя, Денис поклонился и выскочил из комнаты. Боже мой! Оказывается, Тоннер с Полиной любят друг друга и тайно встречаются! Как несправедлива жизнь! Два друга пылают страстью к одной женщине! Неудивительно! Она волшебная! Но, увы! Он, Денис Угаров, в любовном треугольнике лишний. В прямом и переносном смысле его попросили удалиться!

Пойти в гостиную? Нет! Видеть людей, поддерживать беседу Денис не мог. Пожаловаться Сашке? Тот сидел у постели Баумгартена в комнате Володи. Ни один, ни другой Дениса не жаловали. Проклятые асты!

Юноша направился в мастерскую. Для штудий им с Тучиным выделили специальную комнату с огромным окном-эркером. Свечи зажигать не стал, захотелось темноты и одиночества. По правде сказать, сюда Денис заглядывал редко – итальянская стажировка развеяла юношескую мечту стать живописцем. Многие бойко сочиняют, но не все литераторы. Многие неплохо рисуют, но далеко не все художники. Вот Александр Тучин – художник, причем с большой буквы. Поменьше бы блудил, уже бы прославился! Замыслов-то у него много, а временем разбрасывается – рисует впопыхах, урывками. А Дениса хоть привяжи к мольберту, за всю жизнь ничего путного не напишет.

Угаров прошмыгнул за штору в эркер. Фонарщик уже обошел Фонтанку, и в воде покачивались огоньки. В доме напротив барин таскал за волосы нерадивого слугу. Тот оправдывался, а потом, тыча пальцем в окно, что-то показывал хозяину. Денис заинтересовался и, привстав на цыпочки, приник к стеклу. Что привлекло их? На мостовой Тоннер, никуда не торопясь, беседовал с Дашкиной. Но его же Полина ждет! Зачем тратит драгоценные минуты на лобзание ручек, вежливо-ненужные слова. Денис на его месте рванул бы, не попрощавшись! Ведь там Полина! Как сладок был ее поцелуй!

И что она нашла в Тоннере? Невысок – Денис аж на полторы головы выше, немолод. Грузен, приземист… Умен! Вот что ее привлекло! Полина – не кухарка и не трактирщица. Великосветская львица! Политикой интересуется! Философией! Историей! Литературой! Давеча спросила, каких поэтов люблю? Я отмолчался. А по-честному, никаких! И вообще рифмовать глупо! Люди сим занятием недостаток ума прикрывают! «Черная буря заслонила небо» – экая банальность, а «буря мглою небо кроет» чем лучше? Мысль та же, только упакована красиво! А Полине почему-то нравится…

Учиться, что ли, пойти?

Наконец-то! Наговорился Тоннер! Налюбезничался! Ишь, заспешил! Вспомнил, что Полина ожидает! Небось к пациентам не опаздывает!

Мелькнул слабая надежда. А вдруг Полина – его пациентка?

Луч света в темной комнате… Дверь открылась! Кто-то со свечой вошел! Может, Александр вздумал кому-то картины показать? Точно, он! Его голос:

– Здесь нам никто не помешает!

– Срам бы на холсте прикрыл, смотреть противно! – Денис узнал голос Владимира Лаевского.

– Никак Дашкина? Браво, браво, Александр! Удалась! – А это Баумгартен!

– Не удалась, а отдалась! – хихикнул Тучин.

– Не вижу ничего смешного! – в голосе Лаевского звучало раздражение.

– Володя! Ну, хватит ревновать! Это всего лишь женщина! Ты и сам рано или поздно женишься! Для приличия! Мне что, из-за этого рвать на себе волосы?

– Ты не любишь меня! – в голосе Лаевского слышалась неподдельная боль.

– Друзья! Не ссорьтесь! – попробовал примирить кузенов Баумгартен. – Я тоже ревновал. Но теперь, когда Якова не стало…

Баумгартен всхлипнул.

– Ты хотел что-то рассказать! – напомнил пристыженный Лаевский.

– Уверен, что здесь не подслушают?

– Уверен! Соседние комнаты для гостей, сейчас там никто не живет.

Первоначально друзья намеревались побеседовать в комнате Владимира, где после операции уложили Баумгартена. Но из кабинета Андрея Артемьевича через тонкие перегородки доносились монотонная диктовка и скрип пера.

Денис хотел было покинуть укрытие, но любопытство удержало.

– Когда утром я вернулся от вас, меня ждала записка. Вот она!

Лаевский развернул и вполголоса прочел:

– «Милостивый государь!

Если вас интересует, кто и почему убивает бугров, приходите сегодня в три в трактир «Василек», недалеко от Сенной. Я Вас там найду!

Приходите один, излишняя огласка вспугнет убийцу!

Да! Захватите-ка с собой двадцать пять тыщ! Эта сумма ничтожна для вас, а вот мне очень пригодится!» Подписи нет.

– А ну-ка! – Тучин выхватил записку и поднес к носу. Тоннер, раскрывший убийство князя Северского, все попадавшее в его руки сначала обнюхивал, и Саша это запомнил. – Запаха нет! Дайте-ка конверт!

– Записку принес уличный мальчишка. Без конверта.

– Почему ты сразу не сообщил мне? – вскричал Владимир.

– Тише, Лаевский, тише! Ты что, читать разучился? Меня просили прийти одного!

– И прихватить двадцать пять тысяч! Ты идиот? Тебя просто хотели ограбить!

– Я не идиот! – обиженно сказал Баумгартен. – Мысль об ограблении, естественно, пришла мне в голову. Но я… Я решил сходить. Вдруг эта записка приведет к убийце.

– Благодари Бога, что тебя лишь ранили! Деньги отобрали? – спросил Лаевский.

– Я не собирался их платить. Во всяком случае, столько. Позволь, я расскажу все по порядку. В этом «Васильке» собирается всякое быдло в поисках работы. Сидят сутками. Тут же пьют, тут же спят. Я в атласном черном фраке выглядел там белой вороной. Ко мне долго никто не подходил, я уже собрался уходить, когда вдруг подскочил половой:

«Господин барон?» – спросил он.

«Да», – ответил я.

«Пожалуйте в кабинет. Вас ждут-с». – И почему-то подмигнул.

Мы прошли какими-то коридорами, поднялись по одной лестнице, спустились по другой. У обшарпанной двери он остановился и постучал.

«Милости просим!» – услышал я и толкнул дверь. Кровать, деревянный столик, шкап, два стула; на одном из них сидела женщина в черном платье.

– Ты ее знаешь? – перебил Лаевский.

– Она прятала лицо под вуалью и черной полумаской.

– А голос?

– Незнакомый. Низкий и противный.

– Противный?

– Мерзкий тембр, вызывающие интонации, смешки через слово. Увидев меня, на секунду привстала:

«Добрый вечер, барон. Впрочем, разве он добрый? Скорблю по Ухтомцеву вместе с вами!»

Я кивком поблагодарил.

«Садитесь!»

Я медлил, стул был в каких-то крошках.

«Садитесь, садитесь! Хоть минутку побудете наедине с женщиной!»

И хихикнула. Я сжал кулаки, но сдержался. Смахнул крошки и присел:

«Что, сударыня, вы желаете сообщить?» – спросил я равнодушно.

«Пока ничего! Но могу и пожелать, если вы будете щедры! Например, могу назвать имя убийцы!»

«Допустим! Доказательствами располагаете?»

«А как же!»

«Какими, если не секрет?»

«Собственное признание устроит?»

«Более чем! Устное или письменное?»

Дама в черном на секунду задумалась:

«Пожалуй, устное!»

«В суде показания дадите?»

Она привстала:

«Вы что, барон? Белены объелись?»

Я тоже поднялся:

«В таком случае, прощайте! С мошенницами дел не имею!»

Отодвинув ногой стул, я направился к выходу. И услышал:

«Как вам будет угодно, барон! Передайте поклон вашим друзьям! Вы ведь опять соберетесь на поминки. Пароль «Дама треф», не так ли?»

– Что? – вскричали в один голос Тучин и Лаевский.

– Что слышали! – прошептал барон и продолжил рассказ:

Я прикрыл дверь и вернулся за стол:

«От кого вы знаете про «Даму треф»?»

«От убийцы! – ответила дама. – Думаете, он шутки ради кладет в карман каждому из убитых эту карту? Ухтомцев, если не ошибаюсь, его третья жертва? Да, третья! Верхотуров, Репетин, теперь вот граф…»

«Вы знаете убийцу?»

«Да!»

«Кто он?»

«Экий вы шалун! Сначала двадцать пять тысяч!»

«Тысяча!» – сказал я. Такая сумма у меня всегда при себе.

«Мы не на базаре! Двадцать пять!»

«Полторы!» – я вспомнил, что не рассчитался с портным и эти деньги у меня в кармане.

«Фу, какой вы жадный! А я люблю щедрых мужчин! Двадцать пять!»

«Зачем тебе столько денег, шлюха?» – в ярости я попытался схватить ее. Нас разделял лишь неширокий стол, но она ловко успела отклониться назад. Со всего маха я ударился о доски.

«Шлюхой нынче много не заработаешь! Мужчины предпочитают мужчин! – хихикнула она и щелкнула меня по носу. – А зря! Ишь, как вы возбудились, барон!»

Я снова сел и осторожно взялся за трость:

«Хорошо, будь по-вашему! Двадцать пять! Но отдам их завтра, слово чести! Называйте имя!»

«Не считайте меня дурой, барон!»

«Я не захватил с собой денег», – объяснил я как можно спокойней, готовясь к новому выпаду.

«Тогда до завтра! В пять на Малой Конюшенной».

«Договорились», – я вскочил и тростью пригвоздил даму к стенке. Еще секунда, и вцепился бы ей в горло…

– Она назвала имя? – затаив дыхание, спросил Тучин.

– Нет! Я не обратил внимания на муфту. В ней она прятала пистолет, который, не раздумывая, разрядила мне в руку. От боли я упал на пол и потерял сознание.

Очнулся в луже крови. Перевязав платком руку, с трудом выбрался из трактира. Переходя Садовую, чуть не попал под лошадь. По счастью, в пролетке ехал этот ваш…

– Угаров.

– Симпатичный, кстати, парень, я еще утром обратил на него внимание.

– Отставить, Антон! – улыбнулся Тучин. – Он, увы, не наш!

– Жаль! Так вот! Там ехал Угаров с доктором! Они усадили меня и привезли сюда.

– Завтра на Конюшенную идем вместе! – решил Лаевский. – Передашь шлюхе деньги, узнаешь имя…

– …а потом мы ее схватим и передадим полиции, – закончил его мысль Тучин.

– Спасибо, друзья!

– Откуда она знает про пароль? – задумчиво спросил Тучин.

– Она же сказала! От убийцы! – напомнил Баумгартен.

– Получается, убийца один из наших?

– Получается так! – вздохнул барон. – Никто другой пароль не знает.

Из столовой прозвенел колокольчик.

– А вот и ужин, на который ты приглашен! Останешься? – спросил Лаевский у барона.

– С удовольствием!

Денис подождал после их ухода минуту-другую и тоже поспешил в столовую.

Глава восьмая

– Полиночка! – окликнула Ирина Лукинична вошедшую в гостиную племянницу. – А где ты, ангел мой, была?

– Я? – сжала на миг губки, словно нашкодивший карапуз, Полина, но мигом нашлась: – Княгиню Дашкину провожала!

– Угу! – промолвила тетушка и, покачав головой, уткнулась в рукоделие.

Дашкина-то с полчаса назад отъехала! С кем это племянница уединялась? За Полину Ирина Лукинична беспокоилась. Вроде и брак успешен: муж – хорош собой, богач, только вот счастья меж ними не чувствуется и с детками не спешат. А почему – молчат. После летних дач Полина вдруг в отчий дом вернулась. С одной-то стороны, понятно, Налединский – дипломат, вечно в разъездах… А с другой стороны, почему жену с собой не берет? Разве можно молодую красавицу надолго оставлять?

С кем же Полина провела последние полчаса?

– Что вы такое читаете? – спросила Кислицына Лаевская.

– Стихи, сударыня!

– Любовные?

– Философские. Лорда Байрона.

– Вы, говорят, и сами пописываете, Матвей Никифорович! Правда?

Кислицын смутился:

– Да!

– Прочтите, умоляю! Что-нибудь, посвященное мне!

– Вам?

– Ну да!

– София, София… – пробормотал Кислицын и, достав карандаш, принялся черкать у себя на манжете. – Прошу прощения за экспромт…

– Просим, просим, – улыбнулась Полина.

Надежда, Вера и Любовь —

Вот ваши доблести, София.

Живым елеем льется в кровь

Премудрость ваша. Молодые

Промчатся годы, словно дым.

Что толку в них – прошли, и нету.

Лишь ум сокровищем земным

Считаем мы зимой и летом[10].

– Браво! Браво! – закричала Лаевская. – Вы – душка!

Полина оживилась:

– Матвей Никифорович! А про меня стихов не прочтете?

– Аполлинария… Аполлинария… – Кислицын принялся за другой манжет. – Сейчас, сейчас… Никак рифму не подобрать… – Наконец импровизатор вышел из трудного положения:

Аполлинария, я вас

Сравнил бы с розою цветущей,

Чей несравненный аромат

Нас в райские заводит кущи![11]

– Замечательно! – похвалила жениха Ольга, ловко перебирая спицами.

За время вынужденного отсутствия Ирины Лукиничны, двух месяцев, бесполезно проведенных в имении рядом с Софьей, домочадцы изменились. Кислицын вдруг уверенность обрел. Неужто с наследством дело сдвинулось? Марфуша взвинчена, по умершему ростовщику почему-то убивается, Полина в себя погружена, Андрей Артемьевич от воспитанницы не отходит, а сама Змеева… Господи! Что она вяжет? Пинеточки? Неужели? Вот беда… Хотя… Матвей Никифорович авансик получил, обратной дороги не имеет. А вдруг сама Ольга взбрыкнет? Когда Андрей Артемьевич с дрожью в голосе сообщил ей опекунское решение – выйти замуж за Кислицына, она смиренно ответила: «Хорошо», – и кротко улыбнулась. Эта самая кротость и волновала Ирину Лукиничну. Современные девицы все с гонором и норовом. Скажут «да», а сделают по-своему. Не то что в наше время! Кто Софушку спрашивал, когда Андрей Артемьевич сватался? Кто интересовался чувствами самой Ирины, когда отказали письмоводителю Максимову? Отрезал папенька: «Не пара», – вот и весь разговор. А то, что пары так и не нашлось и влюбленный Максимов с горя спился, никого не взволновало!

Ирина Лукинична горестно вздохнула.

– Оленька! Вот вы где! – в гостиную вошел Андрей Артемьевич. – Мой Наполеон вашего Веллингтона уже в хвост и в гриву чешет. Не порядок! Пора бы пруссаков справа запускать[12].

– Как-нибудь в другой раз, Андрей Артемьевич! Ужинать пора, – напомнила Ирина Лукинична и позвонила в колокольчик.

– А разве мы еще не ужинали? – удивился старик.

– Не успели! – с милой улыбкой напомнила ему Змеева. – Из-за раненого!

– Да! Кстати! – оживился Андрей Артемьевич. – Как самочувствие барона?

Ответил ему Тоннер. После разговора с Налединской доктор отправился навестить Баумгартена, но в кабинете Владимира никого не нашел и в поисках добрел до гостиной:

– Надеюсь, нормально! Во всяком случае, барон уже на ногах. Извините, не успел представиться, – обратился доктор к старшему Лаевскому. – Доктор Тоннер, Илья Андреевич! Именно я удалял пулю барону.

– А! Вот теперь я вас узнал! – обрадовался Андрей Артемьевич. – А рана не опасная? Кость не задета?

– Нет! Прогноз благоприятный.

– Кстати, тетушка, – будто между прочим вставила Налединская, – вы слышали? Тильмах-то, оказывается, умер!

– Наверное, порошок выпил, которым меня травил, – злорадно прошипела Софья Лукинична.

– Какое несчастье! Какой был доктор славный! – всплеснула руками Ирина Лукинична. – Кто же теперь будет Софушку лечить?

– Княгиня Юлия очень советовала господина Тоннера, – снова, как бы невзначай, сказала Полина. – Очень знающий доктор! Да мы и сами это видели!

Ирина Лукинична замялась. Привыкла, что доктора всегда старички, но Софья Лукинична уже все решила:

– Доктор! Были ли вам сегодня предзнаменования?

– Простите, сударыня, что?

– Случались ли сегодня необъяснимые события?

– Пожалуй, да! – согласился Тоннер. Обстоятельства ранения Баумгартена представлялись весьма загадочными.

– Бесились ли недруги ваши?

– Тоже да! – улыбнулся Тоннер, вспомнив Бориса Львовича. Боже, ему же Хромов поручил провести занятие! Можно представить, какой чуши он наговорил студентам!

– Не приходили ли в дом ваш в поисках убежища люди и животные?

– Вы снова угадали, сударыня! – опять улыбнулся Тоннер. Данила наконец приехал, а потом и собачку притащил.

– И вы не поняли? – вздымая грудь, вскричала она. – Все это означает одно! Я навеки ваша…

– Маман не в себе! – тихо шепнула Тоннеру Полина.

– Софушка, опомнись! Не позорь себя! – подскочила к Лаевской сестра.

– Что шумим, тетушка? – в гостиную вошли Тучин, Лаевский и Баумгартен. – Не пора ли к столу?

– Пора, пора. Вас дожидаемся! – спохватилась Ирина Лукинична.

– Ты снова командуешь? – взвилась Софья. – Прошу всех отужинать! И вас, доктор, разумеется.

– Спасибо, сударыня, – поблагодарил Илья Андреевич.

– Позвольте представить! – Лаевская подвела его к молодым людям, – это мой сын, это племянник.

– Мы знакомы! – буркнул Тучин, не подав руки.

– Рад вас видеть, Александр!

– А я нет! Вы еще горько пожалеете, Тоннер, что взяли Данилу! Он – вор каких мало! Лентяй! Пьяница! Развратник!

– О ком ты, Сашенька? – изумилась Лаевская.

– О бывшем слуге!

– Вор и пьяница? Зачем ты такого держал?

– Вы не понимаете, тетя! Он меня вырастил!

Баумгартен за обедом неохотно рассказал, как чистил пистолет, а тот вдруг выстрелил. Никто не спросил, с чего ему взбрело в голову заняться этим на Садовой, если живет барон на Мойке.

«Интеллект не поврежден, – размышлял Тоннер о Лаевской, – полезные навыки не утрачены (Софья Лукинична как раз ловко разделывала ножом и вилкой куриную ножку), скорее всего органических поражений в мозгу нет. А неадекватное поведение вызвано неуравновешенностью. Надо съездить на консультацию к доктору Тишкову! Подобных пациентов он заставляет вспоминать, что послужило причиной невротической болезни. Одного, скажем, в детстве понесла лошадь, другой в юности чуть не утонул. События прошли вроде бы бесследно, но через много лет – вдруг срыв! Истерики, припадки… Выявив причину, Тишков начинает лечение. Для преодоления страха первому пациенту прописывает конные прогулки, второму – купания. И это дает хорошие результаты. Метуду Тишкова следует испробовать».

Когда подали крем-брюле, в столовую вошел Никанорыч и что-то тихо доложил Лаевской. Та, будто дитя, подпрыгнула на стуле:

– Веди прямо сюда! Господа! Не расходиться! Прибыл маэстро Леондуполос!

– Грек? – поинтересовался Тучин.

– Маэстро потустороннего мира, – буркнул Владимир Лаевский.

– Потустороннего? – переспросил Тоннер. – Я думал, времена Калиостро в прошлом.

– Увы, доктор! Легковерных людей хватает и в наш якобы просвещенный век!

– Верно, Володя! Мошенник этот Дуполос! – пробурчала Ирина Лукинична.

Софья Лукинична ринулась в атаку:

– Леондуполос – великий ученый! Говорят, у него дипломами вся гостиная увешана. А настоящие мошенники в моем доме живут, мой хлеб жуют!

Ирина Лукинична поднялась с места:

– Не смей! Марфушенька своим благочестием нас охраняет! А ты… Святого человека куском хлеба попрекаешь!

– Скажи спасибо, что я тебя всю жизнь кормлю!

– Что? Что ты сказала?

– А что слышала! Приживалка! Вот ты кто!

– Ирина Лукинична! – Андрей Артемьевич пытался удержать родственницу, но та выскочила из столовой. – Софья! Как не стыдно! Что на тебя нашло?

– Маэстро Леондуполос! – Никанорыч торжественно представил нечесаного господина загадочного возраста. Если постричь и побрить, то, возможно, и пятидесяти лет ему нет, а если, вдобавок, переодеть из бесформенного балахона в партикулярное платье, то, окажется, что и сорока не стукнуло. Танцевальными па Леондуполос подскочил к ринувшейся навстречу Лаевской.

– Мадам! – быстро поцеловав руку, сказал он по-французски. – Как я и говорил, сегодня лучший день для сеанса. Луна в соединении с Сатурном и Марсом в созвездии Козерога!

Леондуполос чмокнул и сделал воздушный поцелуй. Мол, пальчики оближете!

Софья Лукинична не удержалась и расцеловала маэстро за столь радостное известие, Владимир Лаевский покрутил ложечкой у виска, Кислицын прыснул от смеха.

Никанорыч кашлянул и обратился к Тучину:

– Александр Владимирович! Подобрал я вам слугу! Не желаете взглянуть?

– С удовольствием! Андрей Артемьевич, Софья Лукинична! Благодарю за ужин! – Александр поклонился и поспешил за Никанорычем.

– Племянник мой! – пояснила гостю по-французски Лаевская.

– Куда же он? – забеспокоился маэстро, не понимавший по-русски. – Для сеанса необходимо тринадцать человек!

– Тринадцать? – удивилась Софья Лукинична. – Графиня Корзухина сказала, что вы с ней вдвоем были…

– Тогда луна была ущербной! – с укоризной напомнил Леондуполос. – А сегодня растет, нуждается в силах.

– А нас всего десять! – с огорчением прикинула Лаевская.

– Нет уж, уволь! – поднялся с места Андрей Артемьевич.

– И я прошу извинить! Тороплюсь к пациентам! – солгал Тоннер. Он выехал из дома вместе с Угаровым, намереваясь наведаться в гости к замужней сестре, но встреча с Баумгартеном резко изменила его планы. Теперь навещать племянников было уже поздно, а вот за атласом покорпеть пару часов доктор успеет. Вот дьявол! Атлас! Хромов потребовал его предъявить завтра!

– Спасибо! – поднялся барон Баумгартен.

– Господа! Прошу всех остаться! – закричала в исступлении Софья Лукинична.

Но Андрей Артемьевич, поддерживаемый под руку Ольгой, уже ковылял к выходу.

– Андрюша! Ну, хочешь, я извинюсь перед Ирой? – бросилась вдогонку Лаевская. – Я на колени встану! Я ей руки облобызаю! И Ирине! И Марфуше! Андрюшенька! Олечка! Ну, останьтесь!

Представить дом без Ирины Лукиничны Андрей Артемьевич не мог. Под его крест она давным-давно подставила плечо – управлялась с хозяйством, растила детей. Однако в пылу ссор пугала давнишней мечтой – удалиться в монастырь, и Лаевский-старший опасался ее ухода.

– Не обманываешь?

– Попрошу! Попрошу! Клянусь! Только пусть все останутся!

– Господа! – Андрей Артемьевич перевел взгляд с Тоннера на Баумгартена. – Я вас очень прошу.

Хозяину отказать было неудобно.

– Все равно троих не хватает! – сосчитал присутствующих Кислицын.

– Ирина с Марфушей! Двенадцать! – загнула пальцы Лаевская.

– Хм! Вызывать духов они вряд ли станут! – предположила Полина.

– А обязательно участникам знать французский? – поинтересовался Кислицын у Леондуполоса.

– Нет!

– Сейчас приведу кого-нибудь из слуг. Они в конце концов тоже люди. И Тучина потороплю.

– Де ж я очи твои блакитные бачыв, хлопец?

– Чего? – удивился опрятный мужичок, переминавшийся с ноги на ногу у швейцарской.

– Рожа мне твоя знакома, говорю, – на чистом русском повторил Филипп Остапович. – Только запамятовал, где видел!

– Пить надо меньше, тогда и память прояснится!

Швейцар схватил мужичка за грудки:

– Що ты казав?

Голубые-голубые глаза смотрели на Филиппа Остаповича без всякого испуга, с дерзкой насмешкой:

– Дурень, говорю.

– Ах ты! – Филипп Остапович замахнулся огромным кулаком, но ударить не сумел. Мужичок легонько ткнул его пальцем меж ребер, и швейцар согнулся в три погибели.

– Что такое? – грозно спросил подошедший Никанорыч.

– Да на горшок солдатик захотел. Вишь, как скрутило!

– А это, Тихон, барин твой! Александр Владимирович! – представил Никанорыч Тучина.

– Как звать? – спросил Тучин.

– Тихон Корышев! Тверской губернии, К-ского уезда, его благородия помещика Савостьянова крепостной.

– У кого раньше служил?

– Да много у кого! Я полгода в деревне, а полгода тут. Какую работу найду, такую и делаю. Детишков много. С месяц назад еще десять было, а теперь, может, и все одиннадцать. А то и дюжина, коли двойня. Баба моя рожает и рожает, рожает и рожает! И всех корми! И водовозом был, и фрухтами торговал, а больше в услужении.

– Что умеешь?

– Все, барин, умею!

– Стирать?

– Могу!

– Гладить?

– Пожалста!

– Стричь?

– Не извольте беспокоиться!

– Брить?

– А на меня посмотрите! – лицо у крестьянина было гладкое, ни щетиночки.

– Грамоте обучен?

– А зачем?

– Действительно, зачем! – согласился Тучин. – Воруешь?

– А зачем? – повторил Тихон.

– Да хороший он парень! Не сомневайтесь, Александр Владимирович! – встрял Никанорыч. Тишка на славу угостил его в «Васильке» и сразу стал закадычным другом. – Что, Остапыч? Полегчало с животом?

Швейцар наконец разогнулся.

– Бачив я десь твого Тихона! Тільки де, не пам’ятаю![13] – сказал Филипп Остапович.

– Я тебе, хохол, уже напомнил где! Во сне! – Тихон, ухмыляясь, посмотрел на швейцара голубыми глазами.

– Ладно, беру тебя на службу! – решил Тучин. – Месяц в Петербурге поживем, потом ко мне в имение поедем, а там и рассчитаю. На Рождество домой вернешься.

– Не! Так не пойдет. Хотя бы до марта. Звиняйте, барин! – Тихон поднялся с колен. – Пойду другое место искать!

– Постой! – Тихон Тучину понравился. Услужлив, труд всякий знает, это по рукам видно. – Заплачу по март включительно!

– Другое дело, барин! – мужичок снова сдернул шапку.

– Как раз трое! То, что надо! – с лестницы спускался Матвей Никифорович. – Александр Владимирович! В гостиной общение с мертвецами начинается. Только вас и ждут!

– Мертвецы? – усмехнулся Тучин.

Кислицын крикнул слугам:

– И вы, троица, пойдемте-ка за мной!

– Они-то зачем? – удивился художник.

– Софья Лукинична приказала. Для комплекта!

В огромной гостиной горели всего две свечи. Стены маэстро украсил загадочными знаками, вырезанными из блестящей бумаги. Все встали в круг и взялись за руки, маэстро занял место в центре. Из приоткрытых окон веяло холодом, с Фонтанки несло тиною.

Леондуполос быстро-быстро забормотал на латыни, то шепча, то вдруг завывая:

– Perspector… Venus… necromantea … audi, vide, sile… mortifico… Mars[14]

Тоннер, как ни прислушивался, смысла уловить не смог. Набор слов! Впрочем, нужно ли искать смысл в заклинаниях?

Маэстро кинул щепотку какого-то порошка в прозрачную чашу, установленную на треножнике; в ней, ослепив зрителей, на секунду ярко вспыхнуло пламя.

– Кто посмел беспокоить меня? – раздался вдруг глухой, будто из-под земли, голос.

Все испуганно переглянулись. Говоривший, несомненно, находился в гостиной, но где? Никто сюда не входил, уста всех были сомкнуты.

– Лаевский! Никак ты? – снова прозвучал неизвестно откуда голос.

– Это вы, ваше величество? – испуганно спросил Андрей Артемьевич. Интонации показались знакомыми – говорил Александр Первый, которому много лет Лаевский имел счастье служить.

– Ну наконец-то признал!

– Господин Леондуполос! Это император? Александр Благословенный? – изумился Угаров.

– Не знаю! – с поклоном сообщил маэстро. – Я не понимаю по-русски! Но на сеансах в Петербурге этот господин всегда появляется первым.

– А я не гордый, могу и по-французски! – перебил Леондуполоса покойный император. – Что молчишь, Лаевский? Или не рад?

– Рад, очень рад, – грустно ответил Андрей Артемьевич.

– И я рад! Соскучился по тебе! Только вот обнять, как прежде, не могу! – император засмеялся. – Почему службу бросил?

– Стар уже! Попросили, – еще более грустно ответил старик и вздохнул. Выгнали его из-за провалов в памяти – забыл в канцелярию срочную бумагу переслать, полмесяца на столе провалялась. – Извините, ваше императорское величество! А можно ли мне вопрос задать?

– Валяй!

– Не угодно ли вашему величеству вспомнить обстоятельства, при которых мы познакомились?

– Да ты что, Лаевский? Экзаменовать вздумал?

Гнев императора Андрей Артемьевич знал и по привычке тут же извинился:

– Умоляю простить, ваше величество!

– Что? Разве ты мой голос не узнал?

– Узнал, ваше величество!

– Так чего тебе еще надо?

– По голосу и перепутать можно, – попытался объяснить Лаевский. – Помните адъютанта Зубикова? Императора Павла по голосу принял за вас и высочеством обозвал.

– Помню, помню. В Сибирь пешком пошел! Ладно, убедил! Развею твои сомнения, Лаевский. Курьером из Бадена ты привез портреты тамошних принцесс, Луизы и Фридерики. Но имена, шельмец, перепутал. Я из-за тебя чуть на другой не женился…

Лаевский рассмеялся:

– Все верно, ваше величество. Я сержантом Измайловского полка тогда был.

– Ваше величество! Дозвольте и мне вопрос! – Софья Лукинична была довольна сеансом, императора все слушали раскрыв рты. Но за этим ли она Леондуполоса позвала?

– Жена твоя? – спросил голос.

– Софья Лукинична! – подсказал Лаевский.

– Помню!

– Каждая божья тварь ищет себе пару, – заговорила Лаевская о наболевшем. – А я одна-одинешенька. Кто он, мой Адам? Где бродит?

Софья Лукинична знала ответ, император должен был только озвучить его.

– Лаевский! – после паузы гневно спросил Александр Первый.

– Слушаю, ваше величество!

– Говорил я тебе, разведись с этой дурой?

– Говорили, ваше величество!

– Говорил, что и ее не вылечишь, и сам с ума сойдешь?

– Говорили…

– Не послушал?

– Не послушал, ваше величество, – пролепетал несчастный Андрей Артемьевич.

– Отправляй немедля в лечебницу, а сам женись на той, которую любишь!

– Это что получается? – закричала в пустоту разозленная Лаевская. – Ему любить можно, а я, видите ли, дура? Эй, Леондуполос! Давай кого другого!

– Ваше величество! Еще вопрос! – закричал Лаевский. – А правда ли, что вы не умерли? Просто от дел захотели удалиться?

– Ну, ты даешь, Лаевский! Ты со мной сейчас разговариваешь?

– Да!

– Значит, я умер. Так?

– Так, ваше величество!

– Вот и не разноси глупых слухов!

– Слушаюсь, ваше величество!

– Ладно! Мне пора! До встречи, Лаевский! До встречи, господа и дамы!

Последние слова донеслись откуда-то издалека.

– Кого прикажете вызвать, мадам? – спросил Леондуполос.

– Ну, я не знаю! – растерялась Лаевская. – Может, Наполеона?

– Софья Лукинична? А можно я с батюшкой поговорю? Вопрос у меня к нему! – попросил Кислицын.

– Вам, Матвей Никифорович, все можно! – великодушно позволила Софья Лукинична.

– Никифор Кислицын, умер в 1824 году, в Костроме, – сказал Матвей Никифорович.

– Это ты, сыыы-нок? – снова непонятно откуда зазвучал голос, на сей раз высокий.

– Да! Это мой отец! – руки Матвея Никифоровича, крепко стиснутые Полиной и Филиппом Остаповичем, задергались. – Он заикался на гласных.

Тоннер, как ни старался, не мог разгадать загадку. Кто-то прячется за шторами? Тогда бы голоса оттуда доносились! Может, в потолке дырочку проделали? Не видать дырочек! Одно ясно: сообщник у Леондуполоса в доме! Говорок царя Александра многие помнят, а вот чтоб отца сын узнал! Кто-то грека подробной информацией снабдил!

– Рад, что ты, сынок, в Петербуург перебрался, что на хорошем месте слууужишь! И невеста у тебя хорооошая!

– Батюшка! А почему домик в Костроме не мне, а мачехе отписали?

Кислицын-старший тяжело вдохнул.

– Подделала она завещание! На пару с нотариусом. Все себе заграбастала. И поместье, и домик. Прости меня, сынок! И ее прости!

– Никифор, как вас там по батюшке! – Лаевскую жгло нетерпение. – Про Адама моего давайте! Где он ходит-бродит?

Раздался вздох:

– Нет для вас Адама! Умер!

– Вранье! – безапелляционно заявила Софья Лукинична. – Ну-ка, давай графиню Кобылину. Старая сплетница все всегда знала.

– Подождите, Софья Лукинична! – глаза Баумгартена в темноте сверкали так, что даже Лаевская не рискнула с ним спорить. – Сначала Репетина! Яков Репетин.

– Володя! Антон! – буквально через секунду высокий стариковский голос сменился свистящим хрипом.

– Это ты, Яков? – недоверчиво спросил барон.

– Я, мой шалунишка! Я!

– Это он! – обрадовался барон. – Мы друг дружку так называли…

Полина громко хмыкнула.

– Не похож! – засомневался Владимир. – У Репетина был баритон, а тут какой-то сиплый козлетон.

– Мне шею свернули! Забыл? – напомнил Репетин.

– Свернули? Тебя убили? – быстро спросил Баумгартен.

– Да! И меня, и Ухтомцева, и Верхотурова…

– Яша, ты видел убийцу?

– Видел! Как тебя сейчас!

– Кто?

Голос замолчал.

– Это шарлатанство, Антон! Не слушай! – закричал Лаевский.

– Яков! Скажи мне, кто убийца! – повторил Баумгартен.

– Не могу! – чуть слышно ответил Репетин.

– Не можешь? Почему?

– Антон! Ты знаешь, как узнать его имя! Понимаешь, о чем говорю?

– Понимаю!

– Воспользуйся!

– Но почему не ты…

– Потому что он здесь! Сейчас! Среди вас! Прощай!

– Кто?! – Баумгартен вырвался из круга и кинулся на Леондуполоса. – Кто?!.

Испуганный маэстро попытался отскочить, задел треножник и повалился вместе с ним на пол. В прозрачной чаше что-то само собой вспыхнуло, и огонь тут же перекинулся на паркет. Еще несколько мгновений все стояли, сцепившись руками, ошеломленные страшным известием с того света.

– Горим! – опомнился Кислицын.

Филипп Остапович, скинув шинель, мигом накрыл ею огонь. Тихон с Никанорычем оторвали Баумгартена от Леондуполоса. Маэстро не успел отдышаться, как на него налетела Лаевская:

– Кобылину вызывай.

– Увы, мадам! – маэстро был напуган и тяжело дышал – Баумгартен его чуть не задушил. – На сегодня моя эманация израсходована. Я не могу больше проникнуть в потустороннее.

– Нет, вызывай! Я для чего тебя звала?

– Маман! Ваш Адам умер! – пришла на выручку Полина. – Вам же ясно сказали!

– Нет, не умер! – Лаевская затопала ногами. – Он тоже здесь!

На шум в чепце и халате выползла Ирина Лукинична:

– Батюшки светы! Пожар!

– Уже потушили, тетушка, – успокоил ее Владимир.

– Это не мой! Это ее Адам умер! Максимов! – показала пальцем на сестру Лаевская. Прическа ее растрепалась, а глаза загорелись безумием. – Нас перепутали! Еще в детстве! Нянька! До двух лет я была Ириной, а она Софьей! А потом наоборот стало.

– Никанорыч! Чего рот разинул? Тащи ее в комнату! – скомандовала Ирина Лукинична.

Никанорыч с Тихоном подхватили сопротивлявшуюся Лаевскую.

– Илья Андреевич, раз уж вы доктор – помогайте! – попросила Ирина Лукинична.

– Да! Конечно! – вышел из оцепенения Илья Андреевич. Были у него подозрения, что Верхотуров и Репетин не по своей воле из жизни ушли. Но откуда сие известно греку-фокуснику? – У меня при себе настойка опиума. Ее пока и назначим. Спать будет до утра.

Как только оравшую Софью Лукиничну увели в спальню, в полутемную гостиную стремглав влетел Пантелейка – ему Филипп Остапович доверил парадный вход:

– Там попы пришли! Господина барона требуют!

За Баумгартеном увязались Тучин с Лаевским.

– Отец Нафанаил? Как вы меня нашли?

– Ждали возле вашего дома, а потом дворецкий ваш вспомнил, что вы у господина Лаевского собирались ужинать.

– Чем обязан? – Баумгартен неприветливо оглядел отца Нафанаила и монахов, с которыми сговорился о литии и всенощном бдении у тела Ухтомцева.

– Пожертвование хотим вернуть!

– С какой стати?

– По самоубийце не служим! И отпевать не будем!

– Батюшка! – встрял Тучин. – Графа Ухтомцева застрелили!

Отец Нафанаил перекрестился.

– Может, увеличить сумму? – предложил барон.

– А еще говорят, ваш приятель – содомит. Правда?

– Ну, точно не знаю, – замялся Баумгартен.

– Не лги, сын мой.

– Все может быть! В душу к человеку не заглянешь.

– Забирайте деньги!

– Ладно! Завтра других попов найду!

– Сын мой! На бери такой грех на душу! – посоветовал ему отец Нафанаил.

– Я с Господом без вас разберусь, – отрезал барон, – и Ухтомцева не вам судить!

Священник и монахи перекрестились и, не попрощавшись, ушли.

– Швейцар заснул, что ли? Где мое пальто? – раздраженно спросил Баумгартен.

– Сей момент, сей момент! – Филипп Остапович торопливо спускался по парадной лестнице. – Пальто ваше на печке подсушил, от крови здорово промокло. А вот вычистить не получилось.

– И не надо! Я в нем только до дома доеду и выкину к черту!

Швейцар при упоминании лукавого осенил себя крестным знамением троекратно, а затем подал барону цилиндр и трость.

– Жаль, что всенощное бдение не отслужат, – расстроился Лаевский.

– Не беспокойся! – ответил Баумгартен. – Я сам почитаю Псалтырь. Обойдемся без святош!

– Ты что? Собираешься провести ночь в квартире Ухтомцева? – спросил Владимир.

– Да!

– Ты же ранен?

– Чепуха!

– Я с тобой!

– Нет! – вскричал Баумгартен. – Не надо! Я хочу побыть один!

– Антон! Что с тобой?

– Ничего! Просто устал! И рука болит!

– Во сколько встретимся завтра?

– Ни во сколько!

– А дама? Мы же договорились ее поймать!

– Туда тоже пойду один.

– Почему?

– Потому! Прощайте! – И барон выскочил на улицу.

Лаевский озадаченно посмотрел ему вслед. Потом закусил губу, круто развернулся и пошел к мраморной лестнице, которая вела на второй этаж. Тучин последовал за ним:

– Какая муха укусила барона?

– А ты не понял?

– Нет!

– Дух Репетина заявил, что убийца в гостиной! Убийца знает про даму треф. То есть он из наших!

– Ну и?

– Антон подозревает нас. Тебя или меня! А может быть, и обоих разом!

Глава девятая

Ну и неряха Аксинья! Где глазами не видать, там тряпкой и не протирала – вековая пыль лежала вперемешку с паутиной! Коврики, судя по виду, никогда не чистила – Данила несколько часов их выбивал, пока Катерина с посудой возилась. Ту, что на стол, Аксинья мыла, но только по верхам, донышки салом заплыли. А ту, что в буфете, в четырех водах пришлось отмачивать, Данила умаялся воду таскать. Про кастрюли и сковородки лучше вовсе промолчать. И не стыдно было ей за такую работу деньги брать?

К вечеру Катерина с Данилой от усталости на ногах еле держалась. Присели в прихожей на сундучок, головами друг к дружке, а Моська в ногах пристроился. Поначалу Катерине пес не понравился. Вдруг бешеный или блохастый? Как только Тоннера с Угаровым накормила (свежих щей Катерина еще в деревне наморозила, а на второе подала картошечки с солеными рыжиками, тоже своими), тотчас собачку искупала. Моська от удовольствия фыркал, сам поднимал лапки, а когда вычесывала – вытягивал шею. Воду с шерстки пошел отряхивать во двор, а вернувшись, тщательно вытер лапы о половую тряпку. Тут Катерина его и полюбила, сразу домашним пирожком угостила. Моська скушал аккуратно, все крошечки подлизал, а после улегся в отведенное ему на кухне место и заснул. Видать, устал бедолага и страху натерпелся. Дрых целый день и во сне тревожно поскуливал. Но и во сне сторожил: только Данила с ведрами дверь приоткроет, а Моська уже голову поднял. Убедится, что свой, и дальше спит. А доктора вечером встретил радостным лаем. И опять молодец! А то Катерина с Данилой, закемарив на сундучке, пропустили бы приход барина.

Илья Андреевич от удивления присвистнул. Казенная квартирка всегда раздражала его грязью и запустением, а тут вдруг засверкала!

– Только занавески не успела постирать! – повинилась Катерина.

– Молодцы! – похвалил слуг довольный Илья Андреевич.

– Это все Катерина! – похвалил жену счастливый Данила. Молодую жену любил больше всего на свете – и умница, и краше никого нет, и работница хоть куда!

– Илья Андреевич! Ужинать будете? – спросила Катерина. Глаза у нее слипались, она изо всех сил сдерживалась, чтоб не зевнуть.

– Нет, нет! – торопливо отказался Тоннер. – Я в гостях перекусил!

– А на завтра что готовить?

– Утром давай яичницу, на обед – борщ и бифштекс с картошкой, на ужин – рыбу с овощами.

– А рынок далеко? – Катерина с самого утра размышляла, где же люди в городе продукты берут. Данила объяснил, что горожане съестное покупают в лавке или на рынке.

– Аксинья продукты у разносчиков брала, – вспомнил Тоннер.

Тут и Данила рот открыл. Не слышал про таких.

– Они по дворам с лотками ходят, – пояснил Илья Андреевич. – С самого утра спать не дают. «Кому раков, кому свежих раков!»

Данила помог доктору переодеться в халат, и Тоннер, пожелав слугам спокойной ночи, засел-таки за атлас.

Катерина всю ночь прислушивалась, боялась пропустить приход разносчиков, а сама прикидывала, чего и сколько купить. Переживала, что цен не ведала и с деньгами не знакома. Какие у дворовых деньги? Правда, считать Катерина умела, а Данила по дороге ей и серебро показал, и ассигнации, объяснял, в чем разница, вроде уразумела, но все одно волновалась. Городские, они такие! Вмиг обманут!

Моська спал чутко – только Катя одеяло отбросит, тут как тут, ноги лижет. Хороший пес! Если бы не он, мясника бы упустила. Еще и не рассвело, когда он во двор зашел. А Катерина, почти не сомкнувшая ночью глаз, как на грех, провалилась в глубокий сон. Моська, видимо, догадался, кого Катерина ждет, подошел и начал с нее одеяло стягивать. Собиралась огреть глупую псину, да вовремя услышала тихий голос снаружи:

– Говя… Говя… вя…

Мясники – самые тихие из разносчиков. Товар дорогой, не каждому доступный. Чего зря горло драть? А постоянные клиенты – господские повара – тоже встают рано, им достаточно это самое «вя» услышать.

Прямо на сорочку Катерина накинула цигейку (свадебный подарок бывшей барыни) – и быстро во двор. Моська увязался следом. Навстречу ухмыляющаяся Аксинья с куском под мышкой.

– Доброго дня! – пожелала Катерина.

Прачка плюнула ей в ноги.

– Мне бы косточку на супчик, а на бифштексик мякоти! – попросила Катерина у разносчика.

– Выбирайте! – с узкого лотка на плече богатырь-коробейник скинул тряпицу. Разделано мясо аккуратно, лежит по отрубам. Справа самое дорогое, в серединке – подоступней, а слева – требуха да кости.

– Свежее? – деловито осведомилась Катерина, потрогав пальчиком. Не липкое ли?

– Телятинка высший сорт! Вчера еще мумукала!

Сахарную косточку Катерина выбрала быстро, а вот толстый филей великоват, половинку бы! Только кинула взгляд на гренадера-мясника, а тот уже понял:

– Сей момент, мадам!

Полукафтан у разносчика подпоясан широким ремнем, к нему на медных бляхах подвешены ножи. Один побольше – для разрубания костей, другой поменьше – для мякоти. Вынув из чехла второй, продавец тотчас разделил филей пополам.

– Еще чего пожелаете? – осведомился разносчик.

– Нет! Благодарствую!

Достав из лотка весы и клейменые гири, продавец быстро взвесил покупку:

– Ровно два фунтика! С вас сорок копеек!

Катя, достав из цигейки узелок, принялась отсчитывать монеты. На всякий случай три раза себя проверила, не дай бог ошибиться, и только потом подала:

– Посмотрите, все ли правильно?

Разносчик сунул в карман без счета и подал мясо, завернутое в тряпицу, чтобы руки не пачкать.

«Наверняка ошиблась! А он нарочно считать не стал, – покрылась холодным потом Катерина. Следующая мысль была еще ужасней: – Я же поторговаться забыла! Ох, и дура!»

Моська был с ней согласен. Прыгал, лаял, норовил схватить зубами тряпицу, в которую мясо завернуто.

– Ну, бывайте, хозяюшка! – попрощался мясник и ухмыльнулся. Так же, как Аксинья пять минут назад. Моська продолжал лаять на сверток. А ну-ка! Катя его развернула. Так и есть: мосалыга и кусок пашины! Пока деньги считала-пересчитывала, подменил разносчик мясо.

– Ну-ка стой! – закричала Катя.

Умница Моська кидаться не стал, занял оборону около ворот, чтобы из двора подлец не выскочил. Хоть мал, а зубы-то крепкие! Обнажил их и зарычал. Прорваться-то можно, только хромать потом долго.

– Ошибся, хозяюшка! – развел руками разносчик. – Прошу пардону! Не ту тряпочку подал! Сей момент исправим!

– Аксинья науськала? – догадалась Катерина.

– Какая Аксинья? – переспросил разносчик и посмотрел невинным взглядом, который еще больше укрепил Катю в подозрениях. – Не знаю никакой Аксиньи! Нате ваше мясо. И тыщу извинений, мадам. Ошибочка вышла! Пашинку-то мою верните.

– Ошибочка, говоришь?

– Ошибочка, – снова ухмыльнулся мясник.

– А за ошибочки надо платить! – строго сказала Катерина. – Пашинка штрафом будет!

«Данилке супчика сварю и Моську-умницу побалую!»

– Это с какой стати? – повысил голос разносчик.

– А с такой! Чтоб впредь не жульничал! А коли не согласен, на! Забирай свою пашинку. Только уж будь любезен, на нашу улицу больше не суйся. Всем про твои подвиги расскажу!

– Ты же уезжаешь завтра! – удивился мясник.

– Аксинья сказала?

– Ну да! – сознался детина.

– Перепутала она! Я здесь навсегда!

Тоннер не выспался. Засиделся за атласом, а в девять утра Данила постучал:

– Илья Андреевич! Карета подъехала, а в ней какой-то полковник! Вас требует!

Какое счастье иметь слугу! Хорошего слугу! Одежда вычищена, высушена, сорочка свежая, накрахмаленная. Обидно такую надевать впопыхах. Эх, жизнь врачебная! Ни ночью покоя, ни с утра! Что опять приключилось?

Спустившись по лестнице, Тоннер чуть не налетел в дверях на Макара. Тот, опираясь на метлу, раскачивался на ветру:

– Илья Андреевич! Христом Богом! Гривенник! – и руку протянул, словно на паперти. Тоннер мимоходом глянул и испугался. Правый глаз у пьяницы есть, а левого нет, вместо него бульба синяя висит.

Не достав вчера денег, сторож украл у Аксиньи заначку. Давно тайничок приметил – около печки, дощечку в полу надо сдвинуть. Только денег там с гулькин нос лежало, на чекушку. Пылавший внутри пожар загасить этакой малостью не удалось, потому полез в тайничок вторично. Вдруг не все выгреб? Тут Аксинья его и застукала. Хорошо, вода в баке не успела вскипеть, даже приятственно вышло, когда она ему спину окатила. А вот скалкой отделала всерьез! По всему телу синяки, глаз заплыл. Когда Аксинья опомнилась, поняла, что натворила, то сперва побежала к докторам за мазями, а потом сама штофчик приволокла. Испугалась, дура, что без кормильца останется! Заснул вчера Макар с верою в светлое завтра, но утром Аксинья переругалась с мясником и опять погрозила супругу скалкой.

– Поможите, Илья Андреич!

Тоннер пожал плечами. Запереть бы пьяницу в подвал на неделю да, кроме воды и хлеба, ничего не давать. Может, и вылез бы из запоя.

Макар проводил Тоннера тяжелым взглядом. «Докторов полон двор, а подлечить некому. Брезгуют! А если вдуматься, кто они без меня? Морг и тот отпереть не могут. И двор мести не способны! А уж дров наколоть и подавно! Однако не ценят рабочего человека! Эх! Вот помру, тогда и поймут, что сироты они без меня убогие! Даже немец этот поймет! Все беды от него! А кто это в карете его дожидается? Батюшки светы! Никак обер-полицмейстер? Боже мой!»

Макар в кутузках был частым гостем (то драка, то пьяная поножовщина), а петербургский обер-полицмейстер Киршау регулярно объезжал участки с проверками. В последний визит предупредил завсегдатая, что в следующий раз отправит прямиком в Литовский замок.

Не ожидал Макар от себя такой резвости. В глубь двора словно на метле перелетел. Собственно, так и было, без орудия труда держаться на ногах дворник не мог.

– Доброе утро, Тоннер! Садитесь, покатаемся! – предложил Киршау, как только кучер распахнул перед Ильей Андреевичем дверцу черной казенной кареты.

– Доброе утро, Карл Федорович! – ответил опешивший Тоннер. – У вас кто-то заболел?

– Нет, слава богу! Дело у меня к вам! Удивлены, конечно?

– Весьма, господин полковник!

Тоннер был весьма стеснен в средствах, поэтому, кроме службы в Медико-хирургической академии, имел частную практику (пока весьма небольшую), выполнял поручения Физиката (проверял, не нарушают ли лавочники и кабатчики санитарных правил) и за небольшую плату привлекался полицией в качестве судебного медика. Впрочем, все коллеги Тоннера подрабатывали, где могли: жизнь в столице дорогая!

С полковником Киршау Тоннер был знаком, но не близко. До недавнего времени Карл Федорович был полицмейстером одного из отделений[15], а после бесславного изгнания Шкурина занял его место. Что привело его к Тоннеру, да еще в такую рань?

– Вас все очень хвалят! – словно прочитав мысли доктора, коротко пояснил полковник. – Говорят, умный вы человек. Видите то, чего не видят другие…

– Благодарю, господин полковник!

– А правда ли, что в какой-то глухой деревеньке самолично раскрыли загадочные убийства?[16]

– В общем-то да!

– Вы-то мне и нужны! Как считаете, если в одной и той же квартире вчера один господин застрелился, а сегодня другой повесился, это может быть случайностью?

– Я думаю, нет! А кто, простите, повесился? – похолодел Тоннер. Кто вчера застрелился, Илья Андреевич вспомнил сразу – граф Ухтомцев.

– Барон Баумгартен!

– Святая Дева Мария! – Илья Андреевич перекрестился.

– Знали его?

– Да!

– Близко?

– Нет, вчера познакомились! Барон чистил оружие и случайно выстрелил себе в руку. Я достал пулю, обработал рану…

– Получается, вы его лечащий врач?

– Нет, я просто оказал первую помощь…

– Не спорьте! Вы – лечащий врач, и это великолепный предлог осмотреть тело покойного.

– Простите, а зачем искать предлог? Я могу осмотреть его как судебный медик…

– Увы, нет! Эксперта вызывали без меня и пригласили вашего коллегу, Шнейдера.

– Вы не доверяете его заключениям? – деликатно уточнил Тоннер.

– Нет! Отчего же? Доверяю, конечно! Тем более выводы делает не он, а следственный пристав…

– Извините, что перебиваю! Кто ведет дело?

– Яхонтов! Самый наш лучший и заслуженный.

– И он…

– Он считает, что граф и барон покончили с собой.

– А вы?

Киршау медлил с ответом, подбирал нужные слова:

– Я – человек военный, сыску не обучен. Но мой военный опыт подсказывает: бомба дважды в одно место не падает. Все очень подозрительно, Тоннер. Оба не оставили записок, оба покончили с собой на рассвете, когда все спят. Никто ничего не видел и не слышал.

– Вы хотите, чтобы я еще раз провел экспертизу?

– Нет, нет! Обижать Яхонтова недоверием не хочу. Он, можно сказать, легенда, не одну сотню преступников поймал. Осмотрите труп, будто вы лечащий врач барона. Но, как человек умный, наблюдательный, вы наверняка что-нибудь заметите.

– Простите, что?

– Ну, может быть, что-то ускользнуло от Шнейдера или от Яхонтова. А может быть, вы придете к другим выводам. Я заеду к вам часиков в пять. Устроит?

– Буду ждать!

– Адрес знаете?

– Нет.

– Угол Фонарной улицы и Глухого переулка, дом Глазунова. Третий этаж.

В квартиру никого не пускали – продолжался полицейский осмотр. Но Тоннеру повезло: вход в подъезд охранял квартальный надзиратель Каменев, с которым он был знаком. Приветственно кивнув и дежурно поинтересовавшись здоровьем, Илья Андреевич без труда попал вовнутрь.

Пройдя по короткому коридору, Тоннер толкнул дверь в спальню. На широкой кровати под простыней покоился Ухтомцев, подле него на полу лежал Баумгартен, шею которого обвивал кусок веревки.

– Илья Андреевич! – следователь Яхонтов радостно всплеснул руками, заулыбался, но глаза его, словно маленькие острые стрелы, так и вонзились в Тоннера.

С виду не скажешь, что Петр Кузьмич седьмой десяток разменял. Фигурка сухонькая, поджарая, волосы не по годам пушистые, светло-русые, поэтому седина незаметна. Вблизи, конечно, возраст морщинки выдают и пятна пигментные на руках.

– Добрый день! – поздоровался Тоннер.

– Здрасте! – довольно плотный Шнейдер умудрился каким-то образом спрятаться за спину Яхонтова, Тоннер его даже не сразу заметил.

– Здравствуйте! – сухо кивнул Илья Андреевич.

– Какими судьбами? – ласково поинтересовался Яхонтов.

– Барон был моим пациентом…

– Ах, вот как! Жаль, не знал, а то бы непременно вас вызвал! Ну, раз вы лечащий врач, проясните-ка один момент. У барона на правой руке повязка, а под ней огнестрельная рана. Не знаете откуда?

– Знаю! Барон вчера чистил пистолет, а тот случайно выстрелил…

– Хм! Значит, руки на себя наложить еще вчера задумал, да духа не хватило.

– Предполагаете самоубийство?

– И не только я! Тут с утра все перебывали. И полицмейстер, и даже обер…

– Насильственную смерть исключаете?

– Напрочь! Никаких следов борьбы! А как, простите, без борьбы молодого, здорового мужчину, абсолютно трезвого, судя по запаху изо рта, можно подвесить? А? Нет, он это добровольно сделал, сам. Протянул через крюк от люстры веревку, завязал петелечку, встал на креслице, оттолкнул ножкой – вон оно, креслице, у окна валяется, – и покинул наш мир!

– Надо иметь вескую причину, чтобы решиться на такое, – заметил Тоннер.

– Говорят, барон недавно друга сердечного потерял, сильно переживал, убивался. Предполагаю, что не вынес горя и…

– Но почему здесь? Зачем он вообще сюда приехал? Ночью…

– Сие известно! Антон Дитрихович вчера нанял монахов, чтобы те помолились здесь за упокой души Ухтомцева. Но те, узнав, что граф содомит, наотрез отказались. И барон решил сам, как говорится, всенощно бдеть!

– Престранное бдение получилось… А что, из слуг никто ничего не слышал?

– Ухтомцев был разорен, слуг не имел. К графу кухарка через день приходила и раз в неделю – поломойка, ночами их не бывает.

– А я считал графа богатым…

– Нет, граф давно был на мели. Всеми доходами распоряжалась супруга Ухтомцева, с графом она развелась и поместье отсудила! Ухтомцев содомитом был, неужто не знаете?

– Что-то слышал…

– И ваш приятель Баумгартен тоже…

– Не приятель. Пациент.

– Да, да. Извините. Пациент! Вас, поди, медицинские подробности интересуют, за тем и явились. Борис Львович! Готово заключение?

– Да! Только что закончил! – Шнейдер отошел от бюро с исписанным листом бумаги. Голос его дрожал.

– Читайте!

– Смерть наступила от пережатия дыхательного горла петлей. На шее имеется вдавленное полукружие синюшного цвета, на котором явственно видны следы употребленной для suffocatio[17] веревки. Гортанные хрящи и подъязычная косточка повреждены, шейные позвонки вывихнуты. После смерти произошло непроизвольное опорожнение мочевого пузыря. Исходя из температуры тела и степени окоченения, можно заключить, что смерть наступила в пять-шесть часов утра.

– Простите, Борис Львович! – Тоннер, слушая, присел около Баумгартена и внимательно осмотрел шею, даже веревку развязал. – В нижнем отделе я наблюдаю темно-красную борозду. Вы о ней не упомянули. Откуда она?

– Я не успел дочитать. Борозда эта от внутреннего кровоизлияния в месте перелома позвонков.

Тоннер приподнял голову барона и осмотрел борозду со всех сторон:

– От внутреннего кровоизлияния? Узкая, глубокая опоясывающая борозда с ровными краями? Это, батенька, след от проволоки или гитарной струны…

– Не спорьте, юноши, не спорьте, – прервал докторов Яхонтов. – Вот уж воистину – где два врача, там три диагноза. Непонятно, отчего и помирать нам, грешным…

– Мы не спорим! Спорить тут не о чем! – резко оборвал его Тоннер. – Это не самоубийство! Заверяю как врач. Барона сначала задушили, а потом уже для инсценировки подвесили. Поэтому и две борозды! Борис Львович! Графа тоже вы осматривали?

– Да, – пролепетал Шнейдер.

– Не удивлюсь, если и он…

– А вы простыню-то откиньте, сами гляньте! – пришел на выручку Шнейдеру Петр Кузьмич. – Приложил граф дуло к виску, и полчерепушки как не бывало. Пистолет он сжимал в правой руке, палец держал на курке. Необычный такой пистолет, буквы «К» и «Я» на рукоятке вырезана.

– В правой, говорите? Граф левшой был…

Тоннер резко скинул простыню:

– Фу, – полез за платком Яхонтов. – Как смердит-то! Прикройте быстрей…

Илья Андреевич не отреагировал на пожелание. Осматривал внимательно, даже прощупал карман халата и вытащил оттуда игральную карту:

– Дама треф! Помните, Петр Кузьмич, в кителе поручика Репетина…

– Господи! Репетин-то тут при чем? Пьяным с лошади упал!

– Не уверен! Странно он упал! Ни на спине, ни на боках никаких синяков!

– Прикройте труп, Тоннер, дышать нечем.

– И у Верхотурова…

– Кого? Кого?

– Статский советник, выпал из окна. Тоже карта в кармане…

– Не я следствие вел, – затруднился Яхонтов.

– А у Баумгартена в карманах смотрели?

– Мне что, делать больше нечего? Сами, коли хотите, обоссанные панталоны щупайте!

Тоннер снова присел около барона:

– Вот и она! В нагрудном кармане фрака!

– Да и бог с ней! Может, у содомитов это знак такой, чтоб друг дружку опознавать.

– А если это визитная карточка убийцы?

– Убийцы? Как он сюда попал? В двадцати шагах от дома полицейская будка. Ни прошлой ночью, ни сегодняшней в дом никто не заходил! Дворник – мужчина положительный, непьющий, подъезд всегда запирает. Я вчера его четыре часа допрашивал. Уж я-то умею…

Яхонтов не преувеличивал. Петербургские матери пугали им непослушных детей. Как никто умел Петр Кузьмич добыть подлинную правду, в особых случаях орудуя длинником[18], хотя и предпочитал кнут. «Кнут душу не вынет, а правду скажет, – любил приговаривать Яхонтов. – Зачем человека калечить? Он государю еще на каторге послужит!»

– Парадная дверь в квартире всегда изнутри на крюк закрыта…

– А черная?

– Не перебивайте! А черная на ключ, следов взлома нет. Окна заклеены, форточки закрыты. Какой убийца, Илья Андреевич?

– Ступни барона на каком расстоянии от пола находились? – спросил Тоннер Шнейдера.

Яхонтов повернулся, чтобы посмотреть на люстру. Неспроста Тоннер такой вопрос задает, наверняка каверзу какую-то придумал. Борис Львович, сверившись с актом осмотра, ответил:

– Два аршина и три вершка[19].

– Как барон умудрился на такую высоту с кресла забраться? – спросил Тоннер.

– Наверное, лестницу подставлял. – Шнейдер указал на стремянку, которой Ухтомцев пользовался, чтобы доставать книги с верхних полок – одну стену спальни занимала библиотека графа.

– А кто ее от люстры отодвинул?

Яхонтов разозлился. В его голосе появились нервные нотки:

– Тоннер! Опять вы за свое?

– Я хотел уточнить…

– Сперва бы я хотел уточнить! Отвечайте! Баумгартен от удушения умер? Да или нет?

– От удушения!

– Ухтомцев от выстрела в висок?

– Да!

– Вот и замечательно! От вас, экспертов, никаких больше выводов не требуется, остальное – моего ума дело. Понятно?

Тоннер уже проклинал свою горячность. Киршау попросил осмотреть и доложить выводы лично ему, а он полез в спор. Дурак! Яхонтов же распалился не на шутку:

– Я в ваши печенки-селезенки не лезу, и вы, уж будьте любезны, не лезьте в мои дела. А то шею себе свернете!

– Пожалуй, я пойду! – понуро сказал Тоннер.

– Не смею задерживать.

Когда входная дверь за Ильей Андреевичем захлопнулась, Шнейдер облегченно вздохнул:

– Ловко вы его отделали. Не хуже Хромова!

– Как вы только с ним работаете…

– С трудом-с…

– А стоит ли мучаться, Борис Львович? Подумайте на досуге…

Слова Яхонтова упали на подготовленную почву. Борис Львович и сам мечтал избавиться от Тоннера, только боялся. Вернее, не боялся (человек, предавший своего Бога, ничего уже не боится), просто Тоннер казался ему не по зубам: главный эксперт после Хромова, негласный преемник, за границей стажировался, статьи публикует. А кто такой Шнейдер? Бедный выкрест, чудом зацепившийся на кафедре. И не из-за научных заслуг, а потому, что всю работу за Хромова готов делать. Препарировать, зарисовывать, труды набело переписывать.

Вчера Борис Львович почувствовал: тяготится Хромов Тоннером, соперника в нем видит. Значит, пора к решительным действиям переходить! Если Илью Андреевича скомпрометировать, это ж какая перспектива откроется! Лет через десять Хромов, как ни крути, от дел отойдет. И тогда заведующим кафедрой станет наследник маленькой житомирской скотобойни! Непременно станет. Остальных конкурентов Шнейдер раздавит без труда. Главное – с Тоннером расправиться! Прав Яхонтов, ох, прав.

Спрыгнув с экипажа, Борис Львович поспешил к себе на квартиру. Надо хотя бы поесть до занятий.

– Доктор! Христом Богом прошу! – кинулся к нему Макар, сгребавший мокрые листья. – Одолжите двугривенный.

Борис Львович даже не остановился, махнул рукой, мол, нету.

Сзади раздался грохот, и Борис Львович невольно обернулся. Макар плашмя упал на землю. Ни мольбы, ни униженные просьбы ни в ком сочувствия так и не вызвали. Оставалось Макару одно – пробраться тайком в главный корпус, где в банках со спиртом плавали гады, украсть и выпить. Правда, Хромов предупреждал строго-настрого: «Умрешь в жутких мучениях». Но мучения и без того были жуткими. Так что все одно скоро смерть!

«Откуда Тоннер про смерть Баумгартена узнал? – подумал вдруг Шнейдер. – Никого, кроме полицейских, в квартире Ухтомцева утром не было. Осведомителей в полицейской среде имеет? Это важно выяснить!»

Борис Львович вытащил двугривенный, подумал и решил, что пятачка хватит:

– А ну-ка, любезный! – Макар при виде монетки сглотнул слюну и уставился масляными глазами на благодетеля. – К Илье Андреевичу с утра кто-нибудь приходил?

Дворник готов был за пятачок и землю жрать, и вприсядку пойти. Нет, вприсядку не мог. Ноги дрожали, а руки не слушались. Двор после утреннего стакана выметал обычно за полчаса, а сегодня за три никак не управится!

– Мясник к ним заходил. А потом зеленщик. Чухонка ливку[20] предлагала.

– Не то, – Борис Львович спрятал пятачок. Словно солнце в сюртук опустил. Потемнело в глазах у Макара. Видать, смерть пожаловала. Сейчас черти явятся, и никакой околоточный от них не спасет. И тут же хлопнул грязной рукой себя по лбу Макар. Глаза засияли. Вспомнил:

– Карета за Тоннером приезжала.

– Это интересней, – Шнейдер снова вынул пятачок. – А кто в ней сидел? Видел?

– Видел! – облизнулся Макар. – Если рубль дадите, Борис Львович, скажу.

Шнейдер удивился. Только что был готов за пятачок ноги лизать, и вдруг рубль требует. Призадумался, наморщив лоб. Макар же испугался, с ходу хотел скостить до полтины, только Шнейдер его опередил:

– Сорок копеек, – как раз такую сдачу дал извозчик.

«Ох, и прижимист, пархатый!» – ругнулся про себя Макар, но согласился:

– Лады! Обер-полицмейстер в карете сидел!

– Киршау? – черные глаза Шнейдера повылезали из орбит.

– Во-во!

В волнении Шнейдер кругами заходил по двору. Это что ж получается? Во что он влип? Яхонтов уверял, что признать убийство самоубийством – приказ начальства. Обманул? Или пристав постарел и куда дует ветер, уже не чует? Крайним ведь он, Шнейдер, окажется. Ребенку ясно, что удушили. Струной ли, проволокой, веревкой – дело десятое. Накинув сзади, убийца перевернулся вокруг оси и переломал жертве позвонки. Способ от турков известный. А потом забрался на книжную лестницу, да и подвесил бедолагу.

Макар завороженно наблюдал за Шнейдером. Не забудет ли про сорок копеек? Кашлянул для порядка.

– Вот что, – склонился над ним Борис Львович, – на тебе рубль. И каждый день будешь рубль получать. Но за Тоннером гляди в оба. Что делает, а особенно кто к нему приходит или приезжает. Если в город Тоннер поехал – сразу мне докладывай.

Макар от радости снова на живот плюхнулся, лбом оземь стукнул. Вот оно, счастье-то!

Глава десятая

Будто заново родилась Софья Лукинична! Давненько она двенадцать часов кряду не спала! А сил-то, сил сколько! Обычно Дунька пощечиной отделывалась, а сегодня и пощечину, и пинок получила: битый час корсет затягивала, кобыла неповоротливая! Из-за нее Софья Лукинична на общий завтрак опоздала. Ох, и скучно кушать в одиночку! Сил-то сегодня через край, всем бы аппетит испортила! Адаму спасибо – лекарство дал хорошее. Жаль, сам на ночь не остался.

– Почему кофе холодный?

Никанорыч успел рукавом закрыться, иначе кипяток обварил бы ему лицо. Следом Софья Лукинична запустила фарфоровой чашечкой, за нею просвистело блюдечко. Увертываясь от посуды, Никанорыч мотал головой, не переставая улыбаться. Подниматься Лаевской было лень, поэтому кулаком в живот получил не дворецкий, а подававший завтрак лакей. Так удачно согнулся, что еще и за волосы она его потаскала!

На шум вбежала Ирина Лукинична:

– Софушка! Что стряслось?

– Слуг уму-разуму учу!

Ирина Лукинична увидела разбитую чашку из любимого сервиза – еще матушка покойная из нее пила – и всплеснула руками:

– Посуду-то зачем бить?

– Это не я! – быстро оправдалась Софья Лукинична. – Это все они! Руки у них из задницы растут! Вели всех высечь!

– Ай-ай-ай! – запричитала Ирина Лукинична.

Лаевская тяжело встала со стула:

– Ну ладно, мне пора!

– Гулять?

– Если денег дашь!

– Андрей Артемьевич тебе вчера давал!

– Этих копеек я даже не заметила!

– Тогда дома посиди! Подушечку закончи! В прошлом году вышивать начала!

– Дудки! – Софья Лукинична направилась к двери. – И не забудь всех высечь!

Лакей проводил ее испуганным взглядом, а потом с мольбой уставился на Ирину Лукиничну. Поверит ли, что он не виноват?

– Ступай! – дружелюбно махнула та рукой. Хоть и строга Ирина Лукинична, но справедлива. Кого накажешь за безумие сестры?

Софья Лукинична приметила вчера у Брейтфуса[21] великолепные сережки! Бриллианты в них с перепелиное яйцо, переливаются так, что глаз не оторвать. Если нацепить, любой полюбит!

Не постучав, она решительно распахнула дверь в кабинет мужа. Андрея Артемьевича за столом не было, в комнате находилась одна Ольга. Даже не обернулась, паскуда!

– Вот ты и попалась! – Ольга наконец повернула голову, и хищница с наслаждением заметила испуг в ее глазах.

– Добрый день, Софья Лукинична! – поздоровалась девушка, кладя на стол листок и конверт.

– Письма, значит, чужие читаем? Куда не надо нос суем? – вместо приветствия прошипела Лаевская.

Ольга попыталась улыбнуться:

– Что вы! Я стол Андрея Артемьевича разбираю, вдруг что-то важное завалялось? – Лаевская приближалась к ней с блуждающей улыбкой, от которой девушке становилось все больше и больше не по себе. – Помните, вчера письмо графини Кобылиной нашлось?

Софья Лукинична подошла вплотную и уперла руки в бока. Ольга попыталась отступить назад, но уперлась в стол. Хозяйка придвинулась вплотную и мощной грудью толкнула Змееву в плечо. Насладившись ужасом в глазах жертвы, Софья Лукинична процедила:

– Всем этим бумагам место в камине!

– Что вы, Софья Лукинична! Я только что собственноручную записку государя нашла. Хотите поглядеть?

– Сам-то где?

– Государь?

– Дурой не прикидывайся!

– Андрей Артемьевич? – снова попыталась улыбнуться Ольга. – Я его попросила удалиться на часок. Ведь не даст ничего разобрать!

– Любишь его? – грозно спросила Лаевская, и бледное лицо девушки моментально стало багровым. – Сама знаю! Любишь!

Ольга закрыла глаза. Если никто сейчас в комнату не войдет, она погибла! Но Софья Лукинична внезапно сменила тон на задушевный:

– А я тебя понимаю! – Софья Лукинична неожиданно раскрыла объятия и больно стиснула худенькое тело. – Я же тебе как мать! И люблю как родную! Собственной-то доченьки Бог не дал!

– А Полина? – обомлела Ольга.

– Ты не знаешь? Полина не моя! Моя дочка мертвой родилась! – Лаевская отодвинулась от Змеевой, чтобы вытащить платочек. – А Андрей Артемьевич так хотел дочь, что в ту же ночь взял подкидыша из Воспитательного дома. И я ее как родную воспитывала! А она… она меня ненавидит!

– Что вы! Что вы! Успокойтесь! Не плачьте! Полина вас очень любит!

– Добрая ты, Оля! – Софья Лукинична вмиг успокоилась и утерла слезы. – Дурного не замечаешь. Полина всех ненавидит. Всех! Знаешь, что она про тебя говорит?

– Нет! – прошептала Змеева.

– Она тебя батюшкиной подстилкой называет! – Против желания глаза девушки увлажнились. Софья Лукинична промокнула их своим платочком. – Но я… – Лаевская снова заключила Ольгу в объятия, – я тебя ни в чем не виню! И счастья вам с Андрюшенькой желаю! Ты, доченька, уж прости, я часто бываю к тебе несправедлива! Но пойми и меня! Муж не любит, и я его! Годы проходят, а счастья-то нет! – Софья Лукинична снова зарыдала. – Как я вам завидую! Сейчас вот прямо пойду в церковь и поставлю свечку, чтобы вы поскорей соединились!

В душе Ольги шла борьба. До сей минуты Лаевская ее только обижала, травила по ничтожным поводам и без оных. Змеева всегда сдерживалась, отвечала на выпады христианским смирением. Ведь Софья Лукинична больна! Да и не одна Ольга страдает, вся семья! Сейчас, после задушевных слов, у нее возникло искушение ответить на искренность искренностью. Да, стараниями Ирины Лукиничны и Андрея Артемьевича, дай им Бог здоровья, будущее Ольги устроено. Матвей Никифорович, без всяких сомнений, прекрасный человек – умный, образованный, душа у него возвышенная, пишет стихи. Вот только Ольга его не любит! И зачем им повторять чужие ошибки? Увы! Милый и достойнейший Андрей Артемьевич не способен разрубить гордиев узел! Может быть, сами женщины, Ольга Змеева и Софья Лаевская, объединившись, смогут это сделать?

– Что вы такое говорите? – осторожно начала Ольга. – Андрей Артемьевич ваш муж перед Богом!

– Ах, милая! Дети наши выросли. К чему нам дальше мучиться? Ты любишь Андрюшу, я нашла своего Адама. Давай так! Вы даете мне двести тысяч, и я уезжаю в Париж! И будьте счастливы, я вам больше не помеха!

– Двести тысяч?

– Ну, ладно, сто девяносто. На меньшее, так и знай, я не согласна! Даже не мечтай! Знаешь, сколько за меня приданого дали? По нынешним деньгам – миллион!

Софью Лукиничну занесло – ее приданое было небольшим. Но, чтобы серьги купить и в Париж с Адамом отправиться, серьезные деньги нужны!

– Откуда у Андрея Артемьевича мильоны? – воскликнула Змеева. – У меня их тем более нет!

– Дурочка ты! Он же интендантом служил, коней и фураж закупал. Должность доходная.

– Андрей Артемьевич не такой! Он честный! – вскричала Змеева. – В армию сотню раз просился, а государь ни в какую!

– Честный! А зачем тебя замуж выпихивает?

Этот вопрос волновал и Ольгу. Противиться воле опекуна и любимого человека она не могла, верила, что все совершается для ее блага. Но сердцем не понимала!

– Матвей Никифорович предложение сделал. Он меня любит! Наверное…

– Конечно, любит. Деньги, которые ему обещаны! Никто за просто так чужого ребеночка своим не признает!

– Какого ребеночка?

– Вашего с Андрюшей! Думаешь, я пинеточек не заметила?

Ольга весело рассмеялась:

– Вот вы о чем! Так я не для себя вязала!

– А для кого? – отвалилась челюсть у Софьи Лукиничны.

Ольга внезапно замялась, а Лаевскую разобрал интерес:

– Ну, скажи, солнышко! Скажи, рыбонька! Мы же подруги!

Софья Лукинична снова наступала, на сей раз прижимая Змееву к стенке. Девушка ругала себя: и зачем только принялась за эти пинеточки? Вот глупая! Хотела приятное сделать! А как нехорошо выходит! Вчера Ирина Лукинична всполошилась, сегодня – Софья…

Пришлось поделиться догадкой:

– Мне кажется, Аполлинария Андреевна скоро станет матерью!

– Полина? – изумилась Софья Лукинична. – От кого?

«Все-таки она сумасшедшая!» – решила Змеева и напомнила:

– Полина замужем!

Лаевская громко расхохоталась.

Ну и куда этот старый хрыч подевался? Весь дом уже Софья Лукинична обошла. И что же? Племянник при виде ее изобразил неудовольствие. Он, видите ли, княгиню Дашкину учит рисовать. Схватил за руку с зажатой кисточкой и водит по холсту, приговаривая:

– Движения должны быть резкими, каждую виноградинку надо словно вырубать на картине! Тогда рисунок получится объемным! А вы, Юлия Антоновна, мазки кладете, словно забор красите.

Да уж! Каких-то ярких пятен намалевала Дашкина вместо натюрморта. Казалось бы, чего проще! Вот они, фрукты, перед ней на столе, очень, кстати, аппетитные! Софья Лукинична не удержалась, схватила веточку.

– Что вы делаете, тетушка? – накинулся Тучин. – Мы же рисуем!

Забыл, подлец, в чьем доме находится. Но как хорош! Узкая талия, широкие плечи! Хрустнув виноградинкой, спросила томно:

– Сашенька! А не видел ли ты дядюшку?

– Видел! За завтраком, – буркнул Тучин.

– Мне он срочно нужен!

– Ничем не могу помочь! – раздраженно ответил художник, а его ученица недовольно дернула плечиком, которое Тучин тут же обнял. Ой! Ну, до чего молодые барышни блудливы! Что Полина, что эта княгиня! Ни стыда, ни совести – судя по эскизу на мольберте, голой позировала. Ох и бесстыжая!

Лаевская продолжила поиски.

Мерзавка Полина нежилась в постели. Может, и впрямь беременна? Бледная какая-то. Обессиленно подняла руку и умирающим голосом поинтересовалась, который час. Не стала Софья Лукинична у нее ничего спрашивать – откуда лежебоке знать, где Андрей Артемьевич?

А Угаров испугался! Распахнула Лаевская ногою дверь, от резкого звука слуга, бривший Дениса, неловко дернул рукою и порезал негодяя. Юноша вскочил с кресла – одна щека намылена, со второй кровь капает.

– Андрей Артемьевич не у вас? – как ни в чем не бывало спросила Лаевская.

– Нет! – удивился Денис и развел руками. Сами, мол, смотрите!

– Я так и знала! – дернула плечом Софья Лукинична. Вот новости! Слуга в доме новый появился. Кстати, симпатичный. Глаза очень красивые, голубые-голубые! Скользнул ими, с головы до пят Софью Лукиничну оценил, на сережки засмотрелся. Вот! Даже слуги понимают, что опалы ей не идут! – Ну, не буду мешать! Брейтесь!

Сын, родной сын, даже головы не поднял! Наука женщинам! Нельзя детей от кого попало рожать! Если бы от любящего человека зачала, разве так бы мать встречал? Пробурчал что-то себе под нос и рукой махнул – не мешайте-де, маман! Кошмар! Хлопнув посильнее дверью, Лаевская подумала-подумала и направилась к Марфуше. Почему бы дурачку Лаевскому не сходить к дурочке юродивой?

Попасть к блаженной можно было лишь по черной лестнице. Ах, как здесь грязно и накурено! С самого двора вьется очередь страждущих. Кого тут только нет! Купцы, солдаты, нищие, даже офицеры! Один из них саблю выхватил, решив, что Софья Лукинична лезет без очереди. Гаркнула на него Лаевская, но в Марфушиной конуре обнаружила лишь дородную купчиху с дочкой.

– Сватается к Танюшке Аристарх Захарьевич, – причитала купчиха, подавая Марфуше смятую «катеньку».

«Вот те раз, – изумилась Софья Лукинична. – Дура дурой, а какой доходец! Если с каждого в очереди по сотне, за несколько месяцев и на сережки, и на диадемку с перстеньком можно набрать!»

– И что нам делать, родненькая? – как только Марфуша дар приняла, купчиха плюхнулась перед ней на колени. Дочка ее, такая же толстозадая и белолицая, как мать, брезгливо оглядев пол, осталась стоять.

Марфуша теребила четки.

– Что нам, грешным, делать? – завывала купчиха.

Софье Лукиничне из-за криков никак не удавалось встрять, спросить пустосвятку[22], куда Андрей Артемьевич подевался. Она цыкнула на купчиху:

– Тсс! Не верещи в моем доме!

Марфуша, испугавшись Лаевской, молчала, и купчиха бросилась за советом к Софье Лукиничне:

– Матушка! Подскажи тогда ты! Аристарх Захарьевич…

– Да слышала уже! – заорала Лаевская. – Тебе к майорше надо. В дом напротив. По картам всю правду скажет!

– Ой, спасибо, матушка! – купчиха бухнулась на колени перед ней и попыталась поймать подол платья, чтобы поцеловать. Марфуша, услышав про майоршу, вскочила, вытащила из-под подушки грязную тряпицу, бросила купчихе. Та поймала, развернула и запричитала:

– Кружевная! Кружевная! На колени, Танюшка! Счастливым будет брак!

– Так он водку жрет! Ведрами! – басом возразила доченька.

– Зато миллионщик! На колени, дура!

Марфуша многозначительно изрекла:

– Водку просим – воду пьем, воду просим – водку пьем!

– Слышишь, что блаженная говорит? – закричала купчиха дочери.

– Слышу! Только не пойму, – недоуменно пробасила невеста.

– Пить не бросит, но пьянеть больше не будет! – пояснила мать. – На колени! Благодари!

– Я, собственно, Марфуша, к тебе по делу! – наконец встряла Лаевская. – Не знаешь ли, где Андрей Артемьевич?

– Андрей-воробей, не гоняй голубей! – запела Марфуша.

– Тьфу, дура!

Покрутив пальцем у виска, Софья Лукинична выскочила из комнаты и, поднимаясь по лестнице, почувствовала, что утомилась. «Пошлю-ка я Дуньку на поиски, – решила. – Не барское это дело – по лестницам шастать».

Но на втором этаже в коридоре наткнулась на Кислицына.

– Доброе утро, Софья Лукинична!

«Первый человек мне сегодня обрадовался!» – подумала Лаевская и схватила Матвея Никифоровича за руку. Идти, опираясь на нее, было намного легче.

– Здравствуйте, здравствуйте, дорогой Матвей Никифорович! А почему в шинельке? Гулять собрались?

– На службу спешу, Софья Лукинична!

– Бедный вы, бедный! – сочувственно прижалась к нему Лаевская. Кислицын развел руками, мол, такова судьба. – Ужасно, наверное, быть бедным? Таскаться в присутствие, жениться на бледных поганках…

Матвей Никифорович от неожиданности поперхнулся и закашлялся. Софья Лукинична остановилась и хлопнула его по спине – субтильный Кислицын еле на ногах удержался. Откашлявшись, промямлил:

– Ничего не попишешь. Планида такая!

– Планиду можно изменить! Хотите, я возьму вас под свое покровительство? Как сыр в масле у меня будете! – Кислицын тоже был кандидатом в Адамы, списывать его со счетов Софья Лукинична не собиралась. Когда еще доктор с визитом заявится? А Кислицын вот он, под рукой!

– Это для меня огромная честь, – уклончиво ответил Матвей Никифорович.

– Конечно, огромная! А кстати, случайно не знаете, где мой муженек ошивается?

– Он, кажется, с Филиппом Остапычем беседует…

– С кем? – не поняла Лаевская. Кроме покойного Фрола, Дуняши и Никанорыча, никого из слуг по именам не знала.

– Со швейцаром… – Кислицын удивился: трудно войти в дом и не заметить Филиппа Остапыча. Высок, крепок, живота и лишних подбородков, несмотря на солидный возраст, не имеет, спина прямая, волосы седые, но густые, щеки в мелких шрамах. Услужлив Филипп Остапыч, но с достоинством, никогда не лебезит, не торопится суетно. В доме недавно, но уже на особом положении. Самому Андрею Артемьевичу приглянулся! Героической судьбы человек!

Царствие Александра Благословенного мирным не назовешь – врагов у России много (почитай, все соседи), вот и воевали без продыху. И везде Филипп Остапыч! Аустерлиц, Смоленск, Бородино, Ватерлоо… Всех полководцев повидал, во всех сражениях дрался! Частенько захаживал Андрей Артемьевич в швейцарскую – трубочку выкурить да рассказы солдатские послушать. Собственная-то служба Лаевского чересчур мирно протекла! Переживал из-за этого Андрей Артемьевич: вроде генерал, а пороха не нюхал, все кровь лили, а он сено покупал.

– Со швейцаром?! Мой муж точит лясы со швейцаром?! – Софья Лукинична встала как вкопанная.

– Да! – подтвердил Кислицын.

– Ужас! И после этого меня считают сумасшедшей! – возмутилась Лаевская и устремилась к цели.

В швейцарской витал аромат хорошего табака. Андрей Артемьевич наслаждался своей пеньковой носогрейкой, Филипп Остапович посасывал глиняный чубук:

– А вот Лютцен[23] сначала объявили победой. Витгенштейну[24] цацку дали…

– Андрея Первозванного, – подтвердил Андрей Артемьевич. – А Милорадовичу[25] графство пожаловали.

– Михал Андреичу за дело. Он отступление прикрывал. А Витгенштейна этого я бы самолично повесил! Тоже мне главнокомандующий! В палатке всю битву просидел, дрожал как цуцик, к нему за распоряжениями, а он молчит. Ждал, что императоры скажут.

– А ты откуда знаешь? – удивился Андрей Артемьевич.

– Слыхал… В сражении видно, кто чего стоит. Эх, жаль – чуть-чуть Кутузов до Лютцена не дожил![26]

Андрей Артемьевич покачал головой: «Зря мы солдат считаем серой скотинкой, в происходящем они разбираются не хуже нас».

Приятная беседа была бесцеремонно прервана Софьей Лукиничной:

– Ах, вот вы где! А я обыскалась. Хорошо, Матвей Никифорович подсказал!

Кислицын виновато кивнул Лаевскому. Швейцар, не торопясь, отложил чубук, подошел к тяжелым, мореного дуба дверям, распахнул их, уточнив у Кислицына:

– На службу, Матвей Никифорович?

Тот махнул рукой:

– Куда же еще…

– Посмотрите-ка внимательно, Андрей Артемьевич! Чего на мне не хватает? – Софья Лукинична крутилась перед мужем и так и сяк, но тот только хлопал подслеповатыми глазами. Всего вроде в избытке!

– Да все на месте, Софушка!

– Может, люди подскажут?

Лаевская посмотрела на вернувшегося швейцара, затем на казачка Пантелейку.

Тому поначалу тяжело жилось в господском доме. Все казачком помыкали, каждый норовил угостить затрещиной. Но все переменилось в тот счастливый день, когда прежний швейцар ни с того ни с сего взял расчет. Филипп Остапыч сразу казачка полюбил и взял под опеку. Пантелейка даже жить к нему в швейцарскую перебрался. Причина этой внезапной любви была всем понятна – у солдата когда-то свой сыночек имелся, да от болезни преставился.

– Ну, почему все молчат? Неужели не видно, чего не хватает! – продолжала вертеться Лаевская.

– Шубы? – предположил Пантелейка.

– Болван! – скривилась Софья Лукинична. – Впрочем, неси шубу! – Если удастся денег выпросить, сразу к Брейтфусу решила ехать.

– Сей момент, барыня! – вскочил Филипп Остапович. Шуба у Лаевской тяжелая, не донесет малец.

– Ладно! – сжалилась Софья Лукинична. – Посмотри, Андрей Артемьевич, что у меня в ушах!

– Кажется, сережки! – ответствовал муж.

– Это не сережки, это черт знает что! Над вами, Андрей Артемьевич, смеются! Миллионщик, а жена в опалах ходит. Новые серьги купить надобно!

– Сколько? – покорно поинтересовался несчастный супруг.

Лаевская придвинулась к мужу, шепнула на ушко.

– Нет, нет! – замахал рукой Лаевский. – И не мечтай! Таких денег нет!

– Ну, так продай что-нибудь! Деревушку или село!

Пантелейка испугался: вдруг и его продадут?

– Софья! Давай обсудим это завтра! – строго сказал Андрей Артемьевич.

– Завтра сережками не отделаешься, я к ним диадему потребую.

С улицы позвонил колокольчик. Софья Лукинична выглянула и радостно сообщила мужу:

– Если доживешь! Не по твою ли душу гробовщик?

У Андрея Артемьевича задрожали коленки. Старик очень боялся смерти! Что будет с семьей, если он раньше Софушки помрет?

– Ваша шуба, барыня! – Филипп Остапович встряхнул перед хозяйкой тяжелыми песцами. Лаевская вспомнила про майоршу, к которой направила глупую купчиху. Раз за кольцом не судьба ехать, почему бы к гадалке не сходить?

– Прикажете карету заложить?

– Прогуляюсь! – решила Лаевская. Недалеко идти. Дом майорши напротив через Фонтанку!

Швейцар открыл дверь. Маленький человечек в черной шинели посторонился, почтительно поклонившись:

– Как здоровье, Софья Лукинична?

– Твоих внуков переживу! – бросила она ему на ходу.

Человечек бочком протиснулся вовнутрь.

– Господин Лаевский дома-с?

– Чем обязан, Петр Петрович? – спросил с ужасом Андрей Артемьевич.

– Я к сыну вашему! Барон Баумгартен вчера гроб изволили заказать. А сегодня они изволили этот мир покинуть.

– Антон Дитрихович скончался? – ужаснулся Кислицын.

– Да-с! Изволили руки на себя наложить! – Гробовщик обратился к швейцару: – А родителей своих не известил заранее. Баронесса в Париже зимует, а барон в Курляндии. Вот я и зашел к Владимиру Андреевичу узнать, какой гробик заказывать. Они ведь друзья-с!

Филипп Остапович сделал знак Пантелейке – тот стремглав побежал на второй этаж.

– Володя, я же просил не мешать! – требовательный стук вынудил Тучина открыть; в коридор он выскочил в одетых задом наперед панталонах. – Я рисую!

Лаевский, чтобы не взорваться, зажмурился и сосчитал до десяти. На его глазах, в его собственном доме бесстыжий любовник-кузен продолжал гнусную интрижку с Дашкиной!

Владимир никак не мог решиться порвать с Тучиным. Когда-то мимоходом, от нечего делать совращенный кузен нежданно-негаданно превратился в неотразимого, знающего себе цену, циничного и оттого еще более привлекательного красавца, снисходительно дозволявшего Лаевскому себя любить. Сам Тучин (Владимир в этом быстро убедился) никого не любил и даже не испытывал привязанностей, юному художнику просто нравилось кружить головы, совращать, сводить с ума. Он черпал вдохновение в кипевших из-за него страстях. Лаевский мучился от ревности, но не мог решиться на разрыв.

– Антон найден повешенным! – мрачно сообщил он. – В квартире Ухтомцева. Гробовщик мне сказал…

– Вот дьявол!

– Бедный Антон! Хотел найти убийцу, но, видать, тот его опередил!

– Надо идти в полицию! – решил Тучин. – Сообщить о даме, которая знает убийцу! Где, бишь, она назначила встречу?

– На Малой Конюшенной! – Владимир быстро обдумал предложение Тучина. – Нет! В полицию идти нельзя!

– Почему?

– Придется рассказывать, что мы содомиты! И не только мы!

– Ну и что? Ты стесняешься своих пристрастий?

– Не ерничай! Если дело вдруг до государя дойдет, а оно дойдет, непременно дойдет, потому что Киршау – болван, ханжа и святоша, никому не поздоровится!

– Да брось ты! В свете давно догадываются!

– Одно дело догадываться, подозревать, и совсем иное признаться! И себя погубим, и товарищей!

– Да чего бояться! На каторгу за содомию не отправят!

– Во-первых, карьере конец, во-вторых, позор до конца дней. Позор и разорение, вспомни Ухтомцева! В-третьих, в монастырь упекут! Лет этак на семь! Чтоб покаялись!

– Надеюсь в мужской?

– Прекрати паясничать! – взорвался Лаевский. – Так! В полицию мы не пойдем! Сами с дамой встретимся!

– Зачем? – с усмешкой спросил Тучин. – Без толку! Ну даже узнаем мы имя убийцы. Что дальше? В полицию ты идти боишься!

– Я вызову убийцу на дуэль! А если погибну, вторым стреляться с ним будешь ты!

– Ладно, черт с тобой! Согласен!

– Тучин! А у тебя деньги есть?

– Только пятнадцать тысяч! – признался художник. – Отцовских!

– Думаю, хватит! Просят всегда с запасом! – произнес Лаевский.

Глава одиннадцатая

Хромов сделал вид, что забыл про атлас. Хмуро кивнул Тоннеру, задал пару пустых вопросов и сухо сказал, что очень занят. Илья Андреевич откланялся, повернулся к двери, и только тогда Сергей Алексеевич его окликнул:

– А что это у вас под мышкой?

– Атлас. Вы вчера выразили желание ознакомиться.

– Атлас? – задумался Хромов. – Ах да! Припоминаю! Оставьте на бюро, будет время – просмотрю.

Неприятный осадок от аудиенции испарился на занятиях. Со студентами замкнутый Тоннер преображался. Даже про скучные материи (сегодня, например, разбирали особые правила судебной экспертизы новорожденных) рассказывал эмоционально, с драматическими паузами, с отнюдь не риторическими, зачастую каверзными вопросами. Конечно, легче было бы просто озвучить список инструментов, коими вскрывают грудь младенца. Студенты запишут, механически заучат, ответят на экзамене, только вот в экстремальной ситуации могут и не вспомнить. А вот если они осознают логику: хрящи у новорожденных мягкие, поэтому удобней действовать ножницами, – то к верному решению придут сами.

Когда аудитория уставала, Тоннер всегда к месту вставлял анекдот, байку из собственной практики или демонстрировал препарат – услышанное запоминается лучше, если подкреплено зрительным впечатлением.

Зачастую его занятия заканчивались, как и сегодня, аплодисментами. Тоннер, прижав руку к груди, раскланялся, но, поймав взгляд напросившегося на занятие Шнейдера, почувствовал себя неловко. По слухам, того вчера проводили свистом.

На все вопросы Тоннер лаконично ответил «нет». О смерти Баумгартена не знает, на осмотр тела не ездил, никаких подозрений не имеет.

Собственно, его ответы Дениса не особо интересовали. Кончина барона была лишь предлогом зайти в гости.

– Потрясающий борщ! – похвалил хозяин.

Довольное лицо Кати залил такой румянец, что даже веснушки под ним исчезли.

– Но осмелюсь дать тебе маленький совет, – продолжил Тоннер. – В Малороссии в борщ добавляют сало с чесноком.

– Брр! – передернуло Угарова, живо представившего в супе лохматые куски жира.

– Не скажите! Чеснок толкут в ступке и добавляют в самом-самом конце. А сало, представьте, берут старое, лучше всего прогорклое.

Катя поджала губы:

– Мы такое сало обратно свиньям скармливаем. На нем даже жарить нельзя!

Угаров захохотал:

– Да уж, Илья Андреевич! Подшутили над вами в Малороссии!

– Отнюдь! Я лично наблюдал за варкой.

– Зачем? – удивился Угаров.

– Во всем виноват батюшка, мой интерес к рецептам от него, – улыбнулся Илья Андреевич. – Когда papa[27] был маленьким, в доме часто менялись повара. И у любимого grand pate a glace de la crepe[28] каждый раз менялся вкус! Чтобы этого избежать, отец решил записывать рецепты. Бабушка с дедушкой над ним потешались, но впоследствии тетрадки весьма пригодились. Когда во Франции грянула революция и papa сбежал в Россию, он решил открыть в Петербурге кондитерскую. Вы еще там не побывали, Денис?

Угаров помотал головой.

– Обязательно сходите!

– Спасибо, я разлюбил сладкое. А вы что, тоже мечтаете о собственной ресторации?

– Нет, конечно, у меня есть любимая профессия. И, по счастью, она меня худо-бедно кормит. Дела идут неплохо. Вчера вот Лаевские позвали…

У Дениса от возбуждения задрожала нога. Разговор поворачивал в нужное русло.

– Поздравляю! Теперь вы сможете беспрепятственно встречаться с Полиной.

Тоннер, увлекшись борщом, пропустил сарказм:

– Конечно!

– А я считал вас другом! – выдернув из-за ворота салфетку, молодой человек вскочил из-за стола. Тоннер ошарашенно на него уставился. – Доверился, как брату! А вы ни словом, ни жестом не дали понять…

Катерина внесла горячее.

– А вот и бифштекс! Садитесь, Денис Кондратович, садитесь!

– За один стол с вами? Нет уж, увольте!

– Бога ради, Денис! Чем я перед вами провинился?

– Если вы мне друг, должны были честно рассказать о вашем романе с Полиной!

– Вот в чем дело! – Тоннер с облегчением вздохнул. – Денис Кондратович, миленький! Готов поклясться чем угодно: я не любовник госпожи Налединской.

– А зачем уединялись? – подозрительно спросил Денис, комкая салфетку, будто перчатку.

– Могли бы и сами догадаться! Аполлинарии Андреевне понадобилась консультация.

Угаров присел, взял в руки нож и вилку.

– Полина больна?

– Ну, как вам сказать…

– Если хотите остаться моим другом, говорите правду.

Тоннер почесал затылок.

– Увы! Медицинская этика не позволяет мне обсуждать чье-либо здоровье…

– К черту этику! – в первый раз в жизни помянул лукавого Угаров. – Слово дворянина! Ее тайна умрет со мной!

– Прошу все-таки простить…

– То есть не скажете?

– Понимаете, Денис Кондратович, Аполлинария Андреевна беспокоится из-за узкого таза. И решила посоветоваться со мной.

В комнату вбежал Данила:

– Здравствуйте, Денис Кондратович!

– Здорово, – отмахнулся Угаров.

– Илья Андреевич! – обратился Данила к хозяину. – Опять полковник приехал. Тот, что утром. Просят к ним в карету-с.

– Иду! Иду! – Тоннер поднялся. – Денис Кондратович! Вынужден ненадолго вас покинуть. К десерту вернусь. Вместе выпьем кофею с коньячком, а потом отправимся к Лаевским. Надо проведать Софью Лукиничну. Кстати, как она?

– Лучше всех! – буркнул Денис. – Я вас дожидаться не буду. Дела-с. Спасибо за обед!

Поймав около плашкоутного моста извозчика, Угаров отправился на Малую Конюшенную.

Если вчерашний разговор Угаров подслушал случайно, то сегодняшний – намеренно. Услышав настойчивый стук в мастерскую, он подкрался на цыпочках по коридору и замер у поворота.

Услышанное его напугало. Конечно, надо идти в полицию, самодеятельные расследования до добра не доводят! Угаров в том убедился на собственной шкуре: чудом спасся из подожженного преступником дома.

По дороге на Выборгскую сторону Денис размышлял: не рассказать ли обо всем Тоннеру? Илья Андреевич – аналитического ума человек, ему любая загадка по плечу.

Но после разговора за столом передумал – Тоннер явно темнил, и просить его о помощи расхотелось. Однако встреча с загадочной дамой в вуали, стрелявшей вчера в Баумгартена, представлялась Денису очень опасной, и он решил подстраховать Лаевского с Тучиным.

Часы на городской управе пробили полпятого. Внимательно оглядев освещенную фонарями Малую Конюшенную, Угаров решил пролетку не отпускать. А вдруг погоня! Где вот только встать? Угаров приказал извозчику проехать к лютеранской церкви и развернуться, чтобы видна была вся улица.

«Отлично! Отсюда и буду наблюдать!»

– Значит, все-таки убийства? – переспросил Киршау.

– Не сомневаюсь, – ответил Тоннер.

– А я ведь предупреждал, прожекты писал, государю докладывал: нельзя на содомию глаза закрывать, это не забава юношеская, а самое что ни есть преступление! Да-с, преступление! Против нравственности, против морали и церкви! И если мы, власти, не будем карать, не будем извращенцев на каторгу отправлять, начнется самосуд. И нате вам, пожалуйста! Начался!

– Простите, господин обер-полицмейстер! Правильно расслышал? Вы содомию преступлением считаете?

– А вы? – задиристо ответил вопросом на вопрос Киршау.

– А я – грехом!

– Велика ли разница?

– Велика, эти понятия не тождественны, еще Ярослав Мудрый разграничил их в Русской Правде, – пояснил Тоннер, скидывая шубу, – ему стало жарко.

– Что значит разграничил? Преступление – это что, не грех?

– Грех! Любое преступление – грех, но не каждый грех – преступление.

Киршау потряс головой:

– Софистика какая-то!

– Поясню! Непочтение к родителям – это грех?

– Грех!

– Но не преступление! И обжорство – не преступление, и леность, и пьянство…

Киршау задумался, потом кивнул:

– Что ж, допустим.

– И содомия не преступление!

– А вот это…

– Простите, я не закончил. Если двое мужчин по взаимному согласию совершают соитие – это грех, большой грех. И свершивших его ждет Божий суд и суровое наказание. Но обществу от сего никакого вреда нет!

– Эк загнули! А изнасилованные отроки? Самое ведь лакомое для извращенцев – детишки.

– Я говорил про взрослых мужчин и зрелых юношей! – сурово ответил Илья Андреевич. – Соглашусь, их поступки противоестественны! И с нравственной стороны, и с физиологической, но если все происходит без насилия, по согласию…

– Взрослые мужчины должны ублажать взрослых женщин. Между прочим, от этого польза государству несомненная в виде потомства. А вдруг все мужчины мужеложниками станут? Что будет-то, представьте! Вымрем! Вымрем как римляне!

– Карл Федорович! Ради справедливости позвольте напомнить: Римская империя распалась в христианскую эпоху, когда содомия жесточайше преследовалась. По приказу Константина Великого[29] уличенных подвергали кастрации…

– Тоннер! Вы сами-то, часом, не содомит?

– Нет, Карл Федорович, слово дворянина!

– А почему тогда извращенцев оправдываете?

– Я не оправдываю! Как христианин, как ревностный католик, я осуждаю их и молюсь, чтобы Господь вразумил этих грешников. Но как врач, как гуманист призываю не множить запретов, а тем более наказаний. Запретный плод, как мы знаем, сладок. Надо вразумлять заблудших…

– Вразумлять? Я покойному Баумгартену сколько раз говорил: «Ты позоришь не только отца, ты всех нас, остзейских дворян, позоришь», а он смеялся: «Вы, – говорит, – Карл Федорович, сами хоть разок попробуйте, так вас на женские прелести больше не потянет».

– Зарубежные исследования говорят иное. Содомитом становится далеко не каждый, даже среди испробовавших. Общеизвестно, что мужеложство распространено в тюрьмах: не имея возможности удовлетворить похоть обычным способом, заключенные начинают ублажать друг друга. Иногда добровольно, чаще под угрозой насилия. Но после выхода на свободу большинство мужчин навсегда оставляют содомию. Почти девяносто процентов от общего числа. Представляете? Вывод, мне кажется, очевиден. Станет мужчина содомитом или нет, определяется некой предрасположенностью, которая от человека никак не зависит. Как не зависят цвет глаз, длина ног, форма носа…

– Предрасположенность, значит? – с ехидцей спросил Киршау. – Ловко, очень ловко придумано, наверняка самими содомитами. Я, мол, не виноват, таким уродился!

– Эта всего лишь одна из множества теорий. Некоторые врачи считают содомию заболеванием…

Тоннер осекся. Он хотел сказать, что некоторые готовы признать ее вариантом нормы, но решил не лезть на рожон.

– Заболевание! – расхохотался Киршау. – Загляните-ка в Библии! Содомия – не болезнь, а искушение, которое должен преодолеть всякий мужчина. Меня и самого в незрелые лета влекло к юношам. Но я знал, что это влечение – дьявольское искушение, и преодолел его.

– Ну а меня Господь оградил от подобных испытаний. Мужчины меня никогда не волновали, только дамы!

– Вы сочувствуете содомитам – это еще хуже. Порок не может существовать, ежели все к нему нетерпимы. А вот когда есть сочувствующие, оправдывающие, готовые простить и понять, тогда Дьявол достигает цели. Боритесь, Тоннер, не губите свою душу. Пост и молитва укрепят вас, как укрепили меня. Справившись с содомским, остальные искушения я щелкал как орешки. Например, ни разу не был в борделе. Даже в многомесячных походах, даже в лагерях не посещал!

– Завидую, – искренне вздохнул Тоннер. – А я вот не могу долго без женщин.

– Пост и молитва, Тоннер, пост и молитва.

– Спасибо за совет, – снова вздохнул Илья Андреевич.

– Но мы отвлеклись. Вернемся к убийствам. Выводы ваши интересны, связь с гибелью Репетина прослеживается. Но где искать преступника? Как он попал в квартиру? Двери были заперты, никто не входил, не выходил.

– Следствие наверняка велось небрежно. Надо было допросить всех: дворников, будочников, водовозов, разносчиков. Велите Яхонтову завтра же этим заняться…

– Легко сказать, велите! Он приказ выслушает, но даже пальцем не шевельнет. Доложит потом, что всех опросил, но ничего нового не обнаружил.

– ???

– Его за два самоубийства никто ругать не будет. А вот за два нераскрытых убийства…

Тоннер опешил:

– Как же так? Вы же обер-полицмейстер! Надо заставить…

– Обер-полицмейстер я временный, пока лишь исполняю обязанности, утвердят или нет, не знаю. Яхонтов это понимает, на приказы мои ему плевать. – Киршау махнул рукой. – Спасибо, Илья Андреевич, за помощь. Поживем, увидим, как оно дальше пойдет.

– А если кому-то другому это дело поручить?

– Кому? Яхонтов ленив, алчен, по натуре изверг, но хотя бы умен. А остальные…

– Вы Захара Пушкова знаете? Из Василеостровской части?

– Знаю, – припомнил Киршау.

– Что, если ему поручить? Дотошен, исполнителен, соображает хорошо, – видя, что Киршау заколебался, Тоннер неожиданно для себя добавил: – А я бы ему помог. Сами знаете, кое-какой опыт у меня есть.

Киршау молчал, взвешивая pro и contra.

– Я, конечно, могу ошибаться, – добавил Илья Андреевич, – но, по-моему, убийство Баумгартена не последнее. Сами сказали – самосуд! Вдруг и вправду кто-то решил, что содомитам пора в преисподнюю.

Киршау по-прежнему молчал.

– А может, просто сочувствуете убийце и поэтому не хотите его ловить? Пусть себе убивает грешников…

– Молчать! – вскочил в полный рост обер-полицмейстер, ударился головой о верх кареты и, потирая затылок, снова уселся. – Вы забываетесь, Тоннер! Да, я понимаю мотивы убийцы. И, как христианин, разделяю его ненависть к грешникам. Но заповедь «не убий»[30] никто не отменял! Ладно! Завтра я освобожу Пушкова от обязанностей в части на три дня и пришлю к вам.

– Спасибо!

– Убийцу надо поймать и предать суду! А уж потом наказать всех содомитов!

– Если я не ошибаюсь, наказание за содомию предусмотрено только для солдат, – напомнил Тоннер.

– Я намерен еще раз подать свой прожект.

– Надеюсь, он снова будет отклонен, – улыбнулся Илья Андреевич.

– Не надейтесь!

Сделав круг по Выборгской стороне, карета подъехала к дому доктора.

– Всего доброго, господин полковник! – попрощался Илья Андреевич.

Обер-полицмейстер не ответил, только прикрикнул на кучера, распахнувшего перед Тоннером дверь:

– Чего встал, как пень? Давай, гони домой!

Задремал Макар после второго стакана. Хорошо задремал. Притулился у стеночки, накрылся полушубком и всхрапнул. Жаль, ненадолго. Разбудили его нагло, бесцеремонно, больно пихнув под ребра:

– Я тебе что велел?

Во сне в тот момент Хромов самолично Макару чарочку подносил, а Тоннер на закуску паюсной икоркой хлебушек намазывал.

– Я тебе что велел, скотина? – еще один тычок под ребра. Шнейдер.

Макар тряхнул головой. Хромов с чарочкой растворился в полумраке морга. Что ему поручил этот жидяра, сторож, хоть убей, не помнил.

– Куда Тоннер поехал? – потерял терпение Борис Львович.

– Тоннер? – задеревеневший язык со скрипом провернулся в пересохшем рту.

– Тоннер, Тоннер! Забыл, шельмец, за что деньги получил? Если не узнаешь, куда он поехал, ничего больше не получишь! Дернул меня черт связаться с пьяницей!

Много бы в ответ сказал ему Макар, да только Шнейдер ушел.

Возвращение к реальности происходило медленно. Сначала сторож вспомнил, как заключил со Шнейдером сделку. И сразу острая боль пронзила голову от виска до виска. Дьяволу он продался, дьяволу! Сколько жида ни крести, один хрен, иуда! И продался-то всего за полтинник! Макар с трудом перевернулся на живот, подогнул колени и начал биться головой об пол. Господь тут же послал ему спасительную мысль: коли с помощью Макара немцы с жидами друг дружку изведут, на Руси легче жить станет.

Перекрестившись, сторож выполз на воздух. На заднем дворе Данила рубил дрова. Пошатываясь, Макар двинулся к нему:

– Здорово, сосед!

– Приветствую. – Данила хорошенько прицелился, размахнулся посильней – и полено разлетелось с первого удара. Вертевшийся под ногами Моська собирал щепки: возьмет в зубы и несет к поленнице.

– А скажи, сосед, немец твой где?

Данила прищурился. Подобный вопрос только что задавал незнакомый доктор:

– По делам поехал!

– А по каким?

Незнакомцу Данила ответил вежливо, мол, не знаю, а вот синюка подзаборного решил осадить:

– По каким надо! Тебя, пьяницу, не касается.

Данила пристроил на колоду новое полено и взмахнул топором. И опять с первого раза! Раньше-то и Макар так мог. А теперь руки дрожат! Смачно сплюнул и пошел куда ноги несли.

На переднем дворе на него налетела Аксинья:

– А ну бери метлу! Комендант за грязь ругался! Сказал, выгонит тебя!

– Ну и черт с ним! Сам пущай метет!

– А дети-то наши что будут есть? – заорала жена.

– Сиську твою сосать! – рассмеялся Макар.

– А ну, мети! – Аксинья сунула ему орудие труда.

Не было бы счастья, да несчастье помогло. Минут через пять к воротам, возле которых пылил метлой Макар, подкатила карета. Кучер, спрыгнув с облучка, открыл дверцу. Из нее вылез Тоннер собственной персоной. А в глубине кареты – Киршау.

Макар радостно оскалил навстречу доктору беззубый рот:

– Доброго здоровьичка, Илья Андреевич! – И, как только доктор скрылся в подъезде, поспешил к Шнейдеру.

Глава двенадцатая

Одни несчастья сулили Софье Лукиничне карты: в казенных домах и в собственном, в делах сердечных и со здоровьем, а сердце ее должно было успокоиться в могиле, причем очень скоро. Брр! Добросердечная майорша не верила своим глазам, поминутно их закрывала и трясла головой – а вдруг наваждение? Но карты упорствовали, а пророчить беды не хотелось. Крестясь после каждой фразы, гадалка сочиняла на ходу:

– Мужчина в вас влюблен. Очень солидный. Может, надворный советник, а может, и тайный. А то и камергер.

– Камергер? – брезгливо произнесла Софья Лукинична. – Фу! Помоложе-то никого не видать?

– Нет, – вздохнула майорша, провожая печальным взглядом меренгу. Мало того, что Лаевская никогда не платила, в конце каждого гадания восклицая: «Ах, опять забыла деньги», – так еще и со стола все сметала подчистую. Прок от Софьи Лукиничны был лишь один – небрежно похвастаться соседкам: мол, вчера опять знакомая генеральша захаживала.

– А вы повнимательней, – посоветовала Софья Лукинична. – Должен юноша присутствовать с усиками. И еще один, без усиков и не юноша, но уж больно куртуазный!

Майорша еще раз кинула взгляд на карты. Тяжелая болезнь, невосполнимая утрата, пустые хлопоты в казенном доме. И никаких куртуазных усиков. Одни тайные недоброжелатели как женского, так и мужского пола. Однако скрепя сердце подтвердила:

– Ах да! Есть пара валетиков. Сразу и не заметила.

– Влюблены? – облизывая пальцы, поинтересовалась Лаевская.

– Проявляют интерес. Соперниц больно много вокруг.

– Да уж! Мокрохвостки бесстыжие! – возбудилась Софья Лукинична. – А позвольте полюбопытствовать, почему мы сегодня в спаленке ютимся? Вы ремонт затеяли?

– Какой там ремонт с моими средствами! – вздохнула майорша. – Концы с концами еле свожу. Вот и пришлось пустить жильца.

– Молод жилец-то?

– Нет! Наших лет! – опрометчиво ответила майорша и тут же пожалела.

– Каких таких наших? – взбеленилась Софья Лукинична. – Думайте, что болтаете! Вы мне в бабушки годитесь!

Майорша насупилась. Она точно знала: они с генеральшей ровесницы. Просто Софья пофигуристей, у таких морщины завсегда заметны меньше.

– А чего сразу нахмурились? Я пошутила! – торопливо повинилась заинтригованная Софья Лукинична. – Что за жилец-то?

Майорше и самой хотелось поделиться новостями, так что обиду она вмиг забыла:

– Из благородных. Высокий, статный! И богат!

– Богат? – Софья Лукинична не сумела скрыть скепсис. Для чего богачу снимать комнатку в обшарпанной квартирке?

– За неделю целую сотню отвалил.

– Сотню? – задумчиво переспросила Лаевская. – Неспроста!

– И я про то. Карты сразу кинула, и знаете, что вышло? – майорша взяла интригующую паузу. – Влюблен он!

– Да ну?

– Без памяти влюблен. Только о даме треф и думает!

– О даме треф? – сердце в груди Лаевской тревожно забилось.

– Да-с, Софья Лукинична. Потому и снял мою комнату, чтобы поближе к ней быть. Однако ночевать пока не остается. Женат. – Майорша прослезилась. – Но жену не любит. Сам признался.

– А сейчас он здесь?

– Да! С самого утра явился!

– Ой! Познакомьте нас! Умоляю!

– Что вы, что вы! Просил не беспокоить, – перешла на шепот майорша.

– Хм! – фыркнула Софья Лукинична. – Вы хоть понимаете, зачем он у вас поселился?

Майорша застеснялась, долго теребила в руках завязки от чепчика, а потом решила сознаться:

– Приглянулась я ему. Мужчина он обстоятельный: чувства чувствами, а сперва надо выяснить – не пью ли горькую, не наведывается ли ко мне кто?

Софья Лукинична подскочила, словно под ней распрямилась пружина:

– Что за ерунду вы городите?!

Генеральша прогулялась по Фонтанке. То и дело останавливаясь у гранитного парапета, с помощью маленького зеркальца наблюдала за окнами майорши. Пусть старая вешалка не обольщается, не по ней сохнет жилец. Иначе зачем ему подзорная труба? Чтобы наблюдать за домом напротив! А кто там живет? А живет там Софья Лукинична!

В дверях особняка столкнулась с Марфушей. Как и вчера, блаженная нацепила длинную вуаль, а шушун[31] сменила на вполне пристойный клок[32].

– Ты что здесь делаешь?! – возмутилась Лаевская.

– Кто куда, а мы отсюда, к Кольке Мокрому[33] идем! – пропела юродивая.

– А ну сгинь! – Софья Лукинична, напирая всем телом, впихнула Марфушу обратно в дом. – Через черный ход иди!

– Налетела корча злая! Ух! Ух! – богомолка быстро-быстро замахала руками, и Софья Лукинична отшатнулась, чем юродивая немедленно и воспользовалась: резво обежала Лаевскую и спустилась к ожидавшему ее экипажу.

– Я тебе сейчас дам злую корчу! – кинулась за ней Софья Лукинична, но Марфуша крикнула «Гони!», – и след ее простыл.

Запыхавшаяся от погони Лаевская накинулась на швейцара:

– А ты, остолоп, куда глядел? Кто велел этой прохвостке к парадному входу подать экипаж?

– Ирина Лукинична!

– Ну, я ей сейчас покажу!

– Они вместе на похороны собирались, да Ирина Лукинична занемогла. Марфушенька одна поехала.

– А! Нестора сегодня закапывают! – обрадованно вспомнила Лаевская про смерть ростовщика. – Туда ему и дорога! А если я еще раз увижу здесь Марфушу, прикажу с тебя живьем кожу содрать! Понял?

Швейцар нахмурился, сжал кулаки, на секунду зажмурился, но ответил почтительно:

– Понял, барыня.

Скинув шубу, Лаевская отправилась к себе. В комнате приказала отдернуть шторы и села у окна наблюдать. Раз незнакомец ночует дома, рано или поздно из дома майорши выйдет.

Минуты тикали, медленно складываясь в часы, однако поклонник раскрывать инкогнито не торопился.

Лишь когда пробило полпятого, к дому майорши подъехала карета. Лаевская в нетерпении поднялась со стула.

Отворилась дверь, и на набережную вышел князь Дашкин. У генеральши от изумления челюсть отвалилась!

Весь день, запершись в арендованной комнате, Арсений Кириллович резал бумагу. Умучился с непривычки.

Изредка отвлекался, поглядывал в подзорную трубу. Интересного увидел мало. В особняк Лаевских то и дело кто-то заходил, кто-то выходил, но шантажистки не было – видимо, она пользуется черным ходом.

Увидев Юлию Антоновну, князь от возмущения аж задохнулся! Вчера вечером, выслушав длительную, от супа до десерта, нотацию мужа, княгиня холодно ответила, что навещала заболевшую Полину, а Тучина даже не видела.

«Выманю письмо – и тотчас в имение! Буду книжки читать, труды писать, по вечерам с семьей играть в лото. И никакой суеты, никаких соседей!»

Когда Софья Лукинична направилась к майорше, Арсений Кириллович перепугался, но оказалось, они приятельницы, вместе гадают.

Закончив труд, Дашкин перетянул пачку нарезанной бумаги в двух местах бечевкой. Увы, сверху и снизу пришлось положить по казначейскому билету.

Князь открыл брегет. Полпятого. Пора ехать!

– Калачи, сайки!

– Сбитни, чай!

– Пирожки горячие с капустой!

– У него вчерашние, берите мои – с пылу с жару!

От вкусных запахов заурчало в животе, князь вспомнил, что не обедал. Разносчики окружили его.

– Каша гречневая рассыпчатая с луком!

– Пирожки с вязигою, кому пирожки с вязигою!

В молодости Арсений Кириллович любил перекусить у Гостиного. Но сейчас, представив, как он, камергер и тайный советник, примостится на ступеньках с кружкой чая и пирожком, сглотнул слюну, расчистил себе тростью путь и через несколько секунд уже шагал по Суконной линии[34]. В Гостином было жарко (нагретый воздух от печей, устроенных в подвалах магазина, поднимался в галереи), и князь расстегнул шубу. Лучше бы скинуть, только некому – Петруха вновь караулил у черного хода особняка Лаевских.

Смеркалось, Гостиный двор потихоньку закрывался, посетителей было мало. Приказчики провожали Дашкина тревожным взглядом: взгляд и походка выдавали в нем человека важного. Такие в Гостиный за покупками не ходят, посылают слуг. Уж не с инспекцией ли?

От их пристального внимания Дашкину стало не по себе. Он-то надеялся, что в многолюдной толпе никто не заметит, как шантажистка сунет ему конверт, а он ей – пачку ассигнаций. Неудачно выбраны время и место, ох неудачно! Да и вымогательница запаздывает… Дашкин дошел до Зеркальной линии[35] и обернулся. Что делать? Идти обратно? Десятки глаз внимательно наблюдали за ним. В смятении князь толкнул первую попавшуюся дверь.

– Доброго здоровьичка-с! – кинулся к нему насмерть перепуганный приказчик. Днем он всучил провинциальной барыне пять аршинов прелого сукна. Не ее ли родственник с претензией? Ой, беда, беда! Если скандал – не сносить головы! – Чего желаете-с? Шелк хороший имеется! Такого в целом ряду-с нет-с.

Мальчики-сидельцы[36] мигом раскинули перед Дашкиным полотна. Растерявшийся князь пощупал шелк. Одежду он всегда шил на заказ, кроме безделушек и книг, давно ничего сам не покупал. Но помнил: сразу лучший товар приказчики никогда не выкладывают.

– Что за дрянь? – процедил. – Нет ли чего получше?

Приказчик радостно улыбнулся. Пронесло! Та барыня, поди, давно катит в свою Кострому. А господин хоть и hauye volée[37], а в товаре не разбирается. С перепугу приказчик сразу китайские шелка перед ним выложил. Что ж, сейчас покажем наши, российские!

– Только для вас! – воскликнул. – Куплены-с по случаю-с! И на жилет хорошо-с, и на шейный платок-с!

Сиделец, сдерживаясь, чтобы не засмеяться, достал из-под прилавка полотно.

– Несравненно лучше! – оценил Дашкин. – Почем аршин?

– Пятьдесят!

– Ты с ума сошел, любезный! – О ценах Арсений Кириллович не имел ни малейшего представления, но был уверен: продавец пытается его надуть.

– Себе в убыток отдаю! Только из уважения к вам!

– Нет, братец, дорого!

– Назовите вашу цену!

– Мгм! – задумался Дашкин. – Скажем, сорок!

– Забирайте! – Приказчик схватил полотно и сунул Дашкину прямо в руки. Сановник, может, и важный, но, видимо, тоже из провинции.

Арсений Кириллович растерялся. Отказываться было неудобно – сам цену назвал, но и шелк ему не нужен. Попытался полотно вернуть.

– Желаете перемерить? Мы мигом-с.

– Но…

– Не извольте беспокоиться, весь инструмент у нас клейменый, не то что у соседей!

Снаружи князя уже поджидала толпа приказчиков и мальчишек-сидельцев. Оказывается, сановник не с инспекцией, за покупками пожаловал!

– Дяденька!

– А ну кыш! – закричал приказчик на мальчишку, который открыл дверь и позвал посетителя.

– Сам ты кыс! – прошепелявил в ответ мальчишка.

Приказчик удивился. Что здесь делает отрок со злополучного Угла?

С самого открытия Гостиного двора перекресток Невского с Садовой оккупировали гулящие дамочки. Поклонники нетрадиционной любви тоже мимо Угла не проходили. Именуемых «тетками» мужчин и юношей стояло там не меньше, чем дамочек. Соседство мирным не было; дрались не из-за клиентов (кому мил поп, тому попадья без надобности), а из-за мест – каждый хотел красоваться в первом ряду!

Ворвавшийся в лавку мальчонка выделялся среди «теток» отсутствием передних зубов – ему их вышибли для большего удобства в «работе», потому приказчик его и запомнил.

– Асений Кииллович? – спросил отрок князя.

– Чего тебе? – важно осведомился Дашкин.

– Вас дозыдаются, – фамильярно подмигнул мальчонка. – Я провозю…

– Постойте, Арсений Кириллович! – взмолился приказчик. – А шелк?

– В другой раз. Сам видишь, некогда!

Выйдя за мальчишкой на Садовую, Дашкин с облегчением вздохнул. Незаметно передать деньги в Гостином невозможно, а огласка князю не нужна. Вот только шантажистки опять не видать.

Юнец, пройдя десяток саженей по направлению к Апрашке[38], остановился, сунул в рот два пальца и пронзительно свистнул. Тут же с Невского вылетел закрытый экипаж и резко затормозил возле князя.

– Заждались, Арсений Кириллович?

Услышав знакомый голос, князь задрожал, в горле сгустился комок, мысли спутались. Раньше такое случалось с ним лишь при встречах с императором.

– Один пришел? – обратилась к мальчишке дама под вуалью, высунувшись из экипажа.

– Один! – ответил тот.

– Арсений Кириллович! Дайте юноше полтинник за труды и залезайте поскорей, – распорядилась незнакомка и откинулась в глубину экипажа.

Князь кинул мальчишке мелочь, тот ехидно усмехнулся и быстро исчез за колоннами Гостиного двора.

– Трогай! – крикнула извозчику дамочка, когда князь плюхнулся рядом с ней; и тут же фамильярно перешла на «ты»: – Деньги принес, сиятельство?

– Да! – выдавил князь.

– Хороший мальчик! Послушный! – похвалила незнакомка. – Доставай, время дорого!

Князь медлил. Собеседница истолковала его нерешительность по-своему:

– Не доверяешь? Ладно, давай так. Вот письмо, – дама высунула из муфты конверт. – Одной рукой даешь деньги, другой забираешь. Идет?

Князь внезапно успокоился. В экипаже-то темно. Полез за пазуху, вынул пачку.

– Ишь, какой недоверчивый! – таинственная незнакомка протянула конверт. – Получай свой пасквиль!

Она кинула Дашкину на колени письмо и вырвала деньги. Князь схватил конверт, прижал к груди и облегченно вздохнул. Теперь он письмо не отдаст. Ни за что! Спасен! Надо немедля разорвать его и клочки пустить по ветру. А вдруг подлог? От этой дамочки чего угодно можно ожидать.

Достав листочки, сперва пересчитал. Три, как и должно быть. Потом попытался рассмотреть. Черт! В темноте ничего не видно! Пришлось развернуться вбок, к свету проносящихся фонарей. Строчки прыгали в глазах. Почерк вроде его, а вот букв не разглядеть.

– Нельзя ли ехать помедленней? – взмолился князь.

– Подожди немного, свернем на Малую Конюшенную, поедем медленно-медленно! – усмехнулась дама.

Экипаж, пробравшись узкими улочками меж Гостиным и Щукиным дворами, долетел по каналу до Невского, резко свернул влево и почти сразу – вправо, на Малую Конюшенную. Как и обещала дама, сразу сбавил скорость.

«Дорогой Николай! – углубился в чтение князь. Он настолько увлекся собственным текстом, что не заметил ни стоявшего под фонарем Лаевского, ни спрятавшегося в подворотне Тучина, ни проводившего экипаж взглядом Угарова. Впрочем, с последним Дашкин не был знаком.

«Как верно я написал, – в который раз восхитился собственными мыслями князь. – «Феодальное производство с каждым годом увеличивает пропасть между Россией и буржуазными странами!» А ведь долго не мог сформулировать, в черновике было иначе».

Экипаж, проехав переулок, уже вывернул на Большую Конюшенную.

«Это не черновик! – обрадовался Дашкин. – Я зря подозревал Юлию! Ах, как хорошо! – Даже петербургский воздух вдруг показался ему свежим и бодрящим. – Может быть, княгиня действительно навещала заболевшую Полину? А я собрался запереть ее в деревне и обречь себя…»

Князь не успел додумать, на что он намеревался себя обречь. Пока Дашкин нежился в приятных размышлениях, незнакомка развернула пачку бумаги:

– Обмануть решил, сиятельство? А ну отдавай письмо! – потребовала она, приложив муфту к груди князя. – Стрелять буду!

– А в чем дело? Я расплатился! Деньги у вас! – бормотал князь, торопливо пихая письмо в карман шубы.

– Деньги?! – прошипела дама. – Там резаная бумага!

– Что вы говорите? – издевательски улыбнулся князь. Письмо уже было в безопасности. – Я, видимо, пачки перепутал.

– Отдай конверт!

– Извините, мадам. Это мое письмо! С какой стати я его должен отдавать?

– Вы… Вы – подлец! – дама от возмущения снова перешла на «вы».

– Не более, чем вы, мадам. Вас учили в детстве, что читать чужие письма нехорошо?

– Отдайте конверт! Иначе стреляю! – с отчаянием в голосе повторила угрозу дама.

– На Невском? – искренне удивился князь.

Петербургской привычке слоняться взад-вперед по проспекту не могла помешать даже непогода. Невский, по которому уже катил экипаж, был заполнен публикой. Дашкин то и дело приподнимал цилиндр, отвечая на приветствия.

Дама опустила муфту. Воодушевленный, князь продолжил:

– Позволю себе дать вам отеческий совет: бросайте свое ремесло и возвращайтесь к честной жизни. Вспомните об истинном предназначении женщины: рожать и воспитывать детей, хранить семейный очаг. Скользкий путь, на который вы ступили…

– Заткнитесь! – оборвала его шантажистка.

Князь пожал плечами. Метать бисер явно бесполезно, Дашкин зря теряет время. Письмо получено, свидание окончено.

– Эй, любезный! – Дашкин пару раз стукнул извозчика тростью по спине. – Останови-ка!

От резкого, пропетого густым басом «тпру» на минуту встали даже встречные лошади. Экипаж, в котором ехал Дашкин, затормозил так, что Арсений Кириллович чуть из него не вылетел. Князь обо что-то стукнулся, резкая боль пронзила правый висок, глаза закрылись.

– Трогай! Барин передумал выходить! – раздался низкий женский голос. И тут же перед Дашкиным рухнул тяжелый бархатный занавес, ломящая боль в виске отступила, и настала тишина.

– Вы живы? – удар по щеке вернул боль. – Вы меня слышите?

Князь попытался ответить, но смог лишь вздохнуть.

– Ой, слава богу, жив! – обрадовался незнакомый голос.

Князь приоткрыл глаза. Перед ним плясал хоровод мужских лиц. Князь потряс головой, боль сразу вспенилась, будто теплое шампанское, а пляшущие лица непостижимым образом слились в одно, прежде не виданное.

– Вы князь Дашкин?

У Арсения Кирилловича вырвалось какое-то мычание, пришлось кивнуть, чтобы подтвердить догадку незнакомого молодого человека.

– Я вас узнал!

– Где я? – с третьей попытки Дашкин наконец смог выговорить эти два слова.

– Понятия не имею. Я в Петербурге недавно, – румяный юноша виновато улыбнулся. – Пустырь какой-то…

Князь вспомнил – он ехал по Невскому, потребовал остановить экипаж… А что было дальше?

– Как я … Как я попал сюда?

– Вас выкинули из экипажа.

Князь попытался подняться, но голова у него опять закружилась. Юноша снова превратился в компанию и, наверное, поэтому успел подхватить Дашкина под мышки.

– Эй, давай-ка подсоби! – крикнул кому-то молодой человек.

Вдвоем с извозчиком они дотащили Дашкина до экипажа. Сидеть князь не мог, пристроил голову на колени румяного юноши. Пару раз пришлось останавливаться – князя мутило, но пустой желудок изрыгал лишь желтую пену. Когда ему полегчало, князь смог назвать свой адрес. Вспомнив, что в кармане лежало письмо, полез проверить – и от ужаса снова потерял сознание.

Мокрая листва явно казалась пронизывающему северному ветру жертвой слишком жалкой. Постоянно меняя тактику, чередуя порывы с вихрями, он пытался повалить фонари, вырвать с корнем деревья, унести с собой редких прохожих. Денис замерз задолго до появления Тучина с Лаевским, которые тоже быстро продрогли и начали притопывать ногами и махать руками, чтобы согреться. Угарову они были хорошо видны: и Владимир под фонарем, и Александр, прятавшийся в подворотне. Тучин раз пять доставал часы и издалека показывал их кузену. Мол, хоть и велик Петербург, а новости по нему разлетаются мгновенно, наверняка таинственная дама узнала о гибели Баумгартена и на встречу не придет. Лаевский в ответ делал умоляющие знаки: давай-де, еще подождем.

Этот экипаж сразу показался подозрительным. Лихо свернув с проспекта, он вдруг сбавил скорость и поехал медленно, словно пассажир что-то высматривал на пустой улице. Насторожившийся Денис сразу узнал князя Дашкина – Тучин очень похоже зарисовал этого напыщенного господина в своем альбоме. Когда лошади заворачивали в Шведский переулок, в глубине экипажа мелькнула дама в вуали.

Впоследствии Угаров утверждал, что догадался сразу: она и есть таинственная вымогательница. Но, признаемся откровенно, Денис просто сильно замерз и искал предлог уехать, а признаться себе, что следил за Тучиным и Лаевским напрасно, ему не позволяло мальчишеское упрямство.

Угаров крикнул извозчику: «За ним!» Пока развернулись, пока проскочили переулок, экипажа и след простыл. Куда он поехал? К Конюшенной площади или к Невскому? Угаров наудачу выбрал второе. Удача не подвела – там и нагнали. Пристроились не вплотную, но так, чтобы не потерять. Большая Морская, строящийся Исаакий, Мойка… Дальше экипаж князя принялся петлять по кривым незнакомым улочкам, вывернув в конце концов на какой-то пустырь. Денис увидел, как извозчик, словно дохлую собаку, выволок князя из экипажа и кинул в лужу. Без сомнения, делал он это по приказу дамы в вуали: Угаров видел, как она распоряжалась, размахивая пистолетом. Лишь несколько мгновений Денис колебался: продолжить погоню за ней или оказать помощь Дашкину. А вдруг князь ранен или, не дай бог, убит? Человеколюбие возобладало.

Юлия Антоновна перепугалась, выскочила на улицу, как была, в платье, а увидев князя в полузабытьи, побледнела и затряслась.

– Что случилось? – спросила она Дениса.

– Его выкинули из экипажа.

– Как? Где?

– На пустыре…

– Козьим болотом называется! – уточнил извозчик, четвертый час катавший Дениса.

– Я, увы, пока плохо знаю Петербург, – виновато пояснил Угаров. – Проезжал мимо и случайно стал свидетелем преступления.

– Спасибо! – Юлия порывисто обняла и поцеловала Дениса.

Дашкин, лежавший на потрескавшемся кожаном сиденье, протестующее замычал.

– Ваше сиятельство! – княгиня тут же бросилась к нему. – Слава богу! Вы живы! Что произошло? На вас напали?

– Да! – безжизненным голосом сказал князь.

– Грабители?

– Да!

– Что они похитили? Деньги?

– Письмо! – в отчаянии князь внезапно сел.

– Ваше сиятельство! – подскочил к Дашкину Денис. – В экипаже, из которого вас выкинули, находилась дама. Вы ее знаете?

– Дама? – изумилась Юлия Антоновна. – Арсений Кириллович, вас ограбила дама?

– Шлюха! – не удержался от грубого слова Дашкин и ударил себя по коленке.

– Что? Как вы меня назвали? – округлила глаза княгиня.

– При чем тут ты? – грубо ответил князь. – Шлюха меня ограбила!

– И вы так спокойно сообщаете мне об этом? – Юлия Антоновна оторопела. – Вот, значит, как! Меня ревнуете к каждому столбу, а сами шляетесь по борделям?

– Замолчи, Юлия! – заорал убитый горем князь.

– Видеть вас не желаю! – Княгиня повернулась и, нервно дергая плечами, направилась в дом.

– Вы не так меня поняли! – крикнул ей вслед князь.

Денис же с удовольствием проводил Юлию Антоновну взглядом. «Женщины почему-то особенно хороши в ярости, когда эмоции и желания, тщательно скрываемые ими в силу природной застенчивости, фонтаном прорываются наружу», – подумал он, но, тряхнув головой, отогнал посторонние мысли.

– Князь, так вам знакома дама из экипажа? Вы знаете, кто она?

– Увы, нет, – машинально ответил князь.

– А лицо ее видели?

– Тоже нет! – тут Дашкин неожиданно сообразил, что разговаривает с незнакомцем. – Простите, с кем, собственно, имею честь?..

– Денис Угаров, – учтиво поклонился молодой человек и зачем-то добавил: – Вы, вероятно, знакомы с моим другом, Александром Тучиным.

– Тучин? – переспросил князь. – Это ху… художник?

– Я тоже художник!

Еще один! И Юлия с ним целовалась прямо на глазах мужа!

– Прочь! Прочь отсюда! Чтобы духа твоего тут не было!

Угаров, пожав плечами, отодвинулся от нанятого им же экипажа, пропустив вперед слуг Арсения Кирилловича.

– Что рты разинули? – прикрикнул на них разгневанный князь. – Несите меня в спальню! Барин при смерти, а вы ворон считаете. Петруха где?

– С утра отсутствует! – доложил один из слуг.

– Где его черти носят!

Четверо слуг аккуратно достали Арсения Кирилловича из экипажа и на руках понесли в дом.

Угаров проводил князя недоумевающим взглядом.

– Куды теперь? – поинтересовался усталый извозчик.

Денис хотел сказать «домой», обернулся к экипажу – и застыл. Номер! Сзади каждого экипажа прикреплена белая табличка с циферками! Только вот в пылу погони Угаров не запомнил номер лихача, который вез Дашкина! А вдруг извозчик запомнил?

– Будем твоего товарища искать!

– А чего его искать? – удивился извозчик. – Вон мой товарищ, хвостом крутит!

– А ты, я смотрю, балагур! – хотя катались четвертый час, Денис только теперь удосужился разглядеть немолодого мужичка в длинном армяке, подпоясанном желтым кушаком. Шапка его, согласно правилам, когда-то тоже была желтой, но от питерской пыли и сырости давно стала серо-бурой.

– А нам без балагурства, сударь-барин, нельзя. Иной раз, кроме шутки, и согреться нечем…

– Ты номер извозчика, за которым ехали, случаем не запомнил?

Возница пристально посмотрел на Угарова, шмыгнул носом и утерся рукавицей:

– Нам, сударь-барин, это ни к чему.

Но по его глазам Денис понял: запомнил.

– Надо вспомнить, я из полиции, – соврал Угаров. – Дело государственной важности.

– Из полиции? – недоверчиво покачал головой извозчик. – А что ж города не знаете?

Угаров покраснел и опустил глаза. Как бы выкрутиться?

– А я из Москвы прислан, в помощь! Так запомнил номер?

– Не, ваше бродие. Я и циферок-то не знаю. Мое дело «тпру» кричать да кнутом хлестать.

Угаров достал из кармана листок бумаги, послюнил карандаш и спросил строгим голосом:

– Фамилия, имя, где живешь?

– Иванов, а звать Клим. Живу в Каретной части на Каретной улице, в собственном доме. А зачем записываете? – заволновался извозчик.

– Как зачем? Я же тебе толкую: дело государственной важности. Знаешь, кого мы подобрали? Камергера и тайного советника его величества князя Арсения Кирилловича Дашкина.

– Тайного советника его величества? – Клим стянул потерявшую цвет шапку и перекрестился на окна князя.

– А раз ты такой забывчивый, придется прийти тебе завтра на Большую Морскую. Учиним допрос, как полагается, живо все вспомнишь!

– Не вспомню, ваше высокоблагородие, – извозчик сложил молитвенно руки и заискивающе посмотрел на Угарова. Чересчур, конечно, молод он для полицейского, бороду только начал брить, а вдруг не врет? Глаза-то умные, цепкие. – Не вспомню!

– Вспомнишь, вспомнишь, – Денис многозначительно постучал тростью о ладонь. – В пыточной все вспомнишь!

– Клянусь! Зачем мне номер? Я тут третий десяток пылю, – заныл Клим, – всех-всех и так знаю. И погонял[39], и биржевых[40], и даже зимников[41].

– А наш приятель из каких?

– Из лихачей. Парамоном звать, а кличка Тыща[42].

– В карты играть любит? – догадался Угаров.

– Каждый божий день!

– Где живет?

– А где фатера[43] его, не знаю! – развел руками Клим. – Говорю же, из лихачей, я им не товарищ.

– Где ж мне его искать? – расстроился Денис.

– На Разъезжей в кабаках, где ж еще? Коли при деньгах, значит, где-нибудь играет. А он знамо при деньгах, задаром советников в грязь не кидают!

– Ну что ж, тогда поехали на Разъезжую, пройдемся по кабакам. Если покажешь Тыщу, так и быть, отменю завтрашний допрос.

– Смилуйтесь, ваше высокоблагородие! – бухнулся на колени Клим. – Если лихачи дознаются, что я на их товарища полицию навел, – несдобровать мне! Да вы и сами его узнаете. На правой щеке у Парамона родинка торчит. Большая такая, с ягоду!

Кабинет, где князь велел себе постелить, тускло освещался одинокой свечой в бронзовом подсвечнике (верхний свет резал Дашкину глаза), поэтому Петруху, неслышно отворившего дверь, Арсений Кириллович разглядел не сразу. Сначала учуял запах:

– Опять наклюкался?

– Так ведь мороз, – простучал зубами камердинер.

– Где шлялся?

– Где велели! Побирался Христа ради…

– Каков результат?

– С утра, не в пример вчерашнему, хорошо подавали, а потом Марфуша из дома уехала – и как отрезало.

– Болван! – Князь запустил в камердинера подушкой. – Даму в вуали видел?

– Видел, ваше сиятельство!

Дашкин, справившись с тошнотой, сел:

– Лицо видел? Кто такая, выяснил?

– Да, ваше сиятельство!

Дашкин вскочил:

– Говори!

– Сама Марфуша и есть! Уже темнеть стало, как вернулась. Я навстречу, мол, благослови. Она пальчики сложила, руку подняла, а я тут вуаль и сшиб…

– И…

– И бежать! Она как завизжит! Будто не человек, а зверь какой.

– Едем!

– Куда, ваше сиятельство?

– К Лаевским!

– Так вы ж больны!

– Ерунда! – отмахнулся князь, хотя перед глазами кружил серебряный снег.

Навеселе был только Парамон. Остальные игроки, хоть и пили наравне, почему-то не хмелели, в отличие от Тыщи не балагурили, не вскакивали после каждой сдачи, не швыряли карты. Может быть, потому, что не проигрывали. Проигрывал Парамон, который во хмелю не замечал, что противники обмениваются знаками: подмигивают, скрещивают пальцы, потирают то левую, то правую бровь. Тыща злился на свое невезение и лишь приговаривал:

– Сейчас, сейчас я вас сделаю!

Но сделали его. После окончательного расчета Парамон, отойдя в сторону, еще раз вывернул карманы для проверки. Денег у него больше не было.

– Давай на колымагу твою сыграем! – крикнул недавний соперник, беззубый детина со скошенным лбом. – Зима скоро! На кой ляд она тебе? Будешь в санях седоков катать!

– Не, – махнул рукой Тыща. – На струмент[44] не играю.

– Ну, как знаешь. Передумаешь, приходи.

Тыща постоял еще минуту, оглядел пустыми глазами кабак, сплюнул, натянул шапку и побрел к выходу. Угаров, кинув на стол мелочь за стакан чая, ринулся за ним.

– Эй, Тыща! – окликнул Денис извозчика, когда оба вышли на улицу.

Парамон повернулся, снова сплюнул:

– Чего тебе, студент?

– Червонец хочешь? – Угаров рассудил, что продувшийся игрок за десятку продаст родную мать.

– А кто не хочет.

– Получишь червончик, если расскажешь мне кое-что.

– А что? – сразу напрягся Парамон. – Я ничего…

– Дамочку в вуали сегодня возил?

Парамон молчал. Жизнь приучила его держать язык за зубами. Лихачи оттого и зовутся лихачами, что частенько лихих людей по их делам катают. А те болтливые языки живо укорачивают.

– Чего молчишь? Я сзади ехал, тебя запомнил.

– Не знаю, о чем ты, студент, толкуешь.

– Да ты не бойся! Говори! Скажу по секрету, я той дамочке законный супруг! Ты мне скажи только, где ты ее посадил и где высадил. А что полюбовника в лужу бросил, так я даже рад! Поделом ему!

Дама в вуали Парамону заплатила хорошо, даже очень хорошо, только вот деньги уже кончились. Что быстро пришло, быстро и ушло. Эх, не шла под конец карта, еще чуть-чуть бы – и отыгрался…

– Муж, говоришь? – Парамон потер бороду.

– Муж! И червонец получишь! – заметив в глазах извозчика загоревшийся огонек, напомнил Угаров.

– Эх, была не была! – Парамон хлопнул шапкой об землю. Уж больно хотелось ему вернуться к картам!

– Так где моя супружница к тебе села?

– У Гостиного. Я там завсегда около пяти караулю. Приказчики, как только лавки свои закроют, сразу идут на Угол. Присмотрятся, приценятся, девку выберут – и прыг с нею ко мне. Прокатиться им сперва надо, кровь разогнать.

– Выходит, князь на Углу снял шлюху… – стал вслух размышлять Денис.

– Какой князь? – удивился Парамон. – Какую шлюху? Ты ж говорил, супружница!

Денис покраснел. Не умеет он врать, вот беда!

– Я когда злюсь на нее, всегда шлюхой зову. Так, значит, на Углу они сели?

– Твоя – на Углу.

– А князь?

– Ты про господина в шубе? Его на Садовой подсадили, дожидался он там, у них, верно, уговор был.

– Куда поехали?

– Супруга твоя попросила по городу покатать. «Только обязательно, – сказала, – на Малую Конюшенную заверни и там, братец, не гони, езжай медленно».

– Так, так, так… – Денис от радости чуть не подпрыгнул. Не зря он разыскал этого незадачливого картежника. Значит, дама в экипаже с Дашкиным – та самая, что вчера назначила встречу Баумгартену. Вымогательница хотела убедиться, что барон пришел на встречу один!

Парамон между тем продолжал:

– … А как на Невский вернулись, господин в шубе пожелал сойти. Я коням: «Тпру!», а твоя жена взяла да и по башке его и стукнула! Сильно стукнула! Он из ума вон…

– А где ты ее высадил?

– Не помню, – отрезал Парамон, внезапно помрачнев. Дурак он дурак, зачем стал трепаться? И ради чего? Ради какого-то червонца! Дамочка была серьезная – пистолетом его ткнула, когда он не хотел князя в лужу кидать. И потом еще раз, когда прощались, чтоб не болтал.

– Как не помнишь? – оторопел Угаров.

– А вот так! – сплюнул Парамон. – Давай червонец и проваливай.

– Сперва скажи!

– Я и говорю – не помню! А ну гони червонец! – Парамон схватил Угарова за грудки. Тот, не задумываясь, двинул ему между глаз.

От короткого и сильного удара Парамон рухнул как подкошенный. Угаров тут же сел сверху и правой рукой схватил его за кадык.

– А теперь вспомнил?

Парамон лишь скрипел зубами, и Угаров немножко кадык сдавил. Тыща в испуге засучил ногами:

– Отпусти! – прохрипел он.

– Ну?

– К блаженной Марфуше попросила отвезти!

– Что? – изумился Угаров.

– Что слышал.

– Ничего не путаешь?

– Ничего! Я к Марфушеньке часто людей вожу!

– А лица ты ее не видел?

– Кого? Марфуши?

– Супруги моей!

– Нет, студент, не видел!

Глава тринадцатая

Второй день подряд Илья Андреевич выезжал из дома с твердым намерением навестить сестру, но ни повозиться с племянниками, ни попыхтеть трубочками с Адольфом (Тоннер всегда путал, кто из них кому шурин[45], а кто кому зять[46]), не получилось.

К Лаевским доктор собирался заглянуть на минуточку – убедиться, что Софья Лукинична нормально перенесла морфин. Уж больно коварное это зелье! Боли снимает отменно и глубокий сон гарантирует, но при этом часто вызывает галлюцинации.

– Швыдко[47] добрались! – обрадовался швейцар, помогая доктору выбраться из экипажа. – Пивгодыны[48] не прошло, як послали!

– Что-то с Софьей Лукиничной? – испугался Илья Андреевич.

– С Софьей Лукиничной? – удивленно переспросил Филипп Остапович. – Нэ знаю! Давно нэ бачыв! Днем укатила!

– Кто-то еще заболел?

– А що, Пантелейка нэ казав[49]? – снова удивился швейцар. – Вин не з вамы[50]?

– Простите, кто? – поинтересовался Тоннер.

– Пантелейка, казачок наш, – пояснил Филипп Остапович, перемежавший в разговоре русскую речь с украинской. – Замість сына мені[51]. Его за вами послали.

– Нет. Видно, разминулись. – Тоннер, сунув швейцару неизменный саквояж с инструментами и лекарствами, поспешил в дом, на ходу расстегивая шубу. – Так кто же заболел?

– Ирина Лукинична! – Филипп Остапович, несмотря на преклонный возраст, легко обогнал грузного доктора на ступеньках.

– Что с ней? – озабоченно спросил Илья Андреевич, входя через услужливо распахнутую дверь в полукруглую прихожую.

– Брюхо болит, – Филипп Остапович на ходу принял от гостя шубу, перчатки и трость.

– Добрый день, господин доктор, – поклонился выбежавший Никанорыч. – Пойдемте, я вас провожу.

Подхватив саквояж, он повел Илью Андреевича на второй этаж. Филипп же Остапович снова выскочил на крыльцо и стал вглядываться в сгущавшиеся сумерки. Пантелейке дали денег на извозчика, но лишь в один конец, наказав вернуться с Тоннером.

«Не заблудился бы малец! Выборгская часть ох как далеко!»

– В полдень прихватило, – вытирая со лба холодный пот, прошептала Ирина Лукинична. – Я простоквашки выпила, тут и началось! Скрутило так, что выдохнуть боялась.

Тоннер посмотрел на часы – полшестого. Почему же доктора вызвали так поздно?

Будто подслушав его мысли, Ирина Лукинична пояснила:

– Думала, пройдет. Желудок-то у меня с детства шалит. Вроде ем каждый день одно и то же, а результат всегда разный. То полный порядок, то… Ой!

Ирина Лукинична схватилась за правый бок.

Спаленка пожилой женщины была маленькой и очень скромной: по центру узкая кровать, вдоль окрашенных в «перловый» цвет стен – немногочисленная мебель: дамское бюро с бумагами, столик для рукоделия и пара стульев с решетчатыми спинками.

– Болит постоянно или приступами?

– Приступами. Сначала будто колом проткнет…

– Где? – перебил Тоннер.

– Здесь, – несчастная положила руку на живот чуть ниже пупка. – А затем как начнет брюхо рвать, я спину колесом выгибаю! Потом вдруг отпустит…

– Большие перерывы между приступами?

– Большие! Я днем даже решила: все, кончились мучения. Велела карету закладывать, на службу вечернюю ехать. И вдруг опять! Как раз Полина, племянница моя, зашла. Посмотрела, как я корчусь, и за вами послала…

Последние слова Ирина Лукинична произнесла с явным неудовольствием – в докторах особого прока не видела. Все на земле от Бога, и болезни тоже. Если суждено тебе умереть, никакой доктор не поможет, а ежели нет – зачем деньги тратить.

– Вас тошнит? – спросил Илья Андреевич, щупая пациентке руку и лоб. Пульс несколько учащенный, неровный, температура нормальная…

– Нет, – смущенно ответила больная и, подумав, уточнила: – Иногда.

– Рвоты не было?

Ирина Лукинична так смутилась, что ее бледная кожа порозовела.

– Сударыня, я не из любопытства спрашиваю, – строгим тоном объяснил Тоннер. – Прежде чем назначить лечение, мне надо выяснить, что именно у вас болит.

– Я ж говорю, желудок! – проворчала пациентка и снова схватилась за бок. Тильмах, царствие ему небесное, хотя бы глупостей не спрашивал. – Да я и сама знаю, как лечиться.

– Если не секрет?

– Пластырь из шпанской мушки леплю. Просвирочки каждый час принимаю, запиваю святой водой.

– Помогает? – как можно серьезней спросил Тоннер, пытаясь прощупать живот через плотную ночную сорочку.

– А то как же! Вы, верно, меня плохо слушаете. Я уже говорила вам. Днем все абсолютно прошло, даже в церковь собиралась, но тут, как на грех, просвирки кончились, и по новой…

– Тут болит? – уточнил Илья Андреевич, чуть надавив под «ложечкой».

– Нет! Зачем вы ребра-то щупаете? – возмутилась Ирина Лукинична.

– Лягте, пожалуйста, на бочок! – попросил больную Тоннер.

Ирина Лукинична, кряхтя и охая, повернулась, и Тоннер начал ребром ладони постукивать по ее пояснице. Больная взвизгнула.

– Ага! – обрадовался Тоннер и для верности шлепнул по больному месту еще разок. – Значит, болит здесь?

– Ой! Ой!

– Простите великодушно! Увы, не причинив боли, обнаружить, где она локализована, нельзя.

– Лока… чего?

– Локализована, по латыни «где находится».

– Я вам без всякой латыни сказала где! Желудок болит.

– Нет, Ирина Лукинична, не желудок. Новейший метод поколачивания как раз и помогает отличить почечные боли от желудочных и поясничных. Стул жидкий? Трудностей при мочеиспускании не испытываете?

Ирина Лукинична задохнулась от гнева – даже боль отступила. Дитя галантного восемнадцатого века, она не могла поверить, что услышала такое из уст мужчины! Возмущение придало измученной женщине сил – опершись на руки, она села на кровати, сверкнула глазами, открыла рот… Но проклятая боль вновь набросилась на нее. Только и смогла, что охнуть, скрючиться и повалиться на бок.

Илья Андреевич повернулся к горничной, исполнявшей обязанности сиделки: она постоянно поправляла Ирине Лукиничне подушки, стирала пот со лба и подавала питье:

– Барыня жаловалась, что пописать не может?

– Жаловалась!

– А моча у нее какого цвета?

Курносая девка пожала плечами:

– А я знаю? Мое дело вылить.

– А на горшок она давно ходила?

– Недавно. Я даже вынести не успела.

– Отлично!

Тоннер полез под кровать, извлек оттуда фаянсовый сосуд и отошел с ним к подсвечнику. Открыв крышку, Илья Андреевич несколько минут всматривался в содержимое, осторожно покачивая и наклоняя сосуд к свету:

– Так я и думал! Капельки крови! – Тоннер потрогал стенки горшка. – Замечательно! Моча еще тепленькая! В холодной кристаллизуются соли, их сложно отличить от камней. Притащи-ка еще один горшок! – приказал он горничной. – И белую чистую тряпку.

Глаша оказалась расторопной. Вернулась быстро, словно горшок с тряпкой дожидались ее за дверью. Илья Андреевич растянул на горловине пустого сосуда ткань и поручил горничной придерживать концы, покамест он не перельет мочу.

Закончив, доктор улыбнулся, раскрыл саквояж, вынул оттуда щипчики, какими из вазочки берут сахар, и осторожно подцепил ими с полотна небольшой камушек.

– Вот и причина ваших мучений, Ирина Лукинична! Глядите! – Илья Андреевич с торжествующим видом подошел к кровати. – У вас камни идут из мочевого пузыря.

– Камни? – удивилась больная.

– С возрастом сокам организма становится сложнее растворять неорганические соли, содержащиеся в пище, – пояснил Тоннер. – Они откладываются в мочевом пузыре, образуя камни.

– О господи! – воскликнула пациентка. – И много их там?

– Много! Точно не скажу, но иногда до десятка бывает! Когда по мочеточникам проносятся мелкие, вы их не замечаете. А вот крупные, как этот красавец, царапают стенки – отсюда кровь и боль.

– А можно эти камни удалить из пузыря?

– Увы, сударыня! Надо ждать, пока они выйдут естественным путем.

Новый приступ заставил больную скорчиться.

– Ой! Ой! Опять! Что ж вы стоите? Сделайте что-нибудь!

– Так, для начала обезболивающее. – Илья Андреевич, достав из саквояжа скляночку, накапал оттуда в стакан с водой. – Глаша, готовьте горячую ванну…

– А грелкой нельзя обойтись? Или пластырем горчичным? – с надеждой прошептала Ирина Лукинична, не любившая воду.

– Нельзя, – строго ответил Тоннер. – Направленное тепло может вызвать воспаление или даже разрыв пузыря! Я выпишу вам микстуру с белладонной… Надо послать в аптеку…

Ирина Лукинична дернула шнур колокольчика.

– А после купирования приступа займемся профилактикой. Будем травки заваривать, арбузики кушать. В Милютиных лавках купите. Там круглый год арбузами торгуют.

– Зачем в Милютиных? – возразила прижимистая Ирина Лукинична. – Там дорого. Лучше у Бабикова или у Смурова.

– Все равно где, – согласился Тоннер.

– Вызывали? – после предупредительного стука в дверь зашел Никанорыч.

– Пошли к Штайнеру, – распорядилась Ирина Лукинична.

Тут уже удивился Тоннер.

– А почему к Штайнеру? Самая дорогая аптека! Да и далеко!

Ирина Лукинична пояснила:

– Тильмах советовал только у Штайнера лекарства заказывать. Там дорого, но без обману. В других аптеках не то намешают, вечно что-то перепутают…

– Хм! Интересные дела… – процедил Тоннер.

– А вы и не знали?

Тоннер счел за благо не отвечать. Уму непостижимо! Медицинская и аптечная практики в России специально разделены, дабы избежать злоупотреблений. И вот на тебе! Понятно, почему лекарства у Штайнера такие дорогие – в их стоимость включены проценты для докторов. Вопиющая безнравственность! «Надо выяснить, кто еще из врачей «сотрудничает» со Штайнером, и сообщить в Физикат», – решил Тоннер, вслух же дипломатично сказал:

– Все аптеки регулярно проверяют, бояться нечего. Можете заказать в любой, желательно в ближайшей, чтобы побыстрей.

– Тогда пошли к Скворцову, – приказала Никанорычу экономная Ирина Лукинична.

– Убива-ааают! – раздался в глубине дома истошный крик.

Озадаченный дворецкий ринулся к двери, но та, внезапно распахнувшись, ударила его по лбу. Никанорыч от боли на миг зажмурился, не успел посторониться, и влетевшая в спальню Марфуша сбила его с ног.

– Убива-ааают! Убива-ааают! – юродивая, споткнувшись, полетела на пол следом за дворецким.

Фарс на этом не кончился. На крики Марфуши сбежались слуги: два истопника и конюх с посудомойкой. Все они по очереди вбегали в комнату, спотыкались о ноги Никанора и падали. На полу образовалась настоящая куча-мала. Она могла быть и больше, но мужественный Тихон, новый слуга Тучина, расставив руки от косяка до косяка, перегородил проход в комнату и сдержал напиравшую сзади челядь.

Тоннер подскочил к упавшим:

– Давай руку! Вставайте, вставайте!

– Кого убили? – спросила наконец испуганная Ирина Лукинична.

– Меня! Меня убили! – жалобно запищала Марфуша. Тоннер бегло осмотрел юродивую. Вроде не ранена.

– Успокойся, Марфушенька! Ты жива, слава богу, рыбонька моя! – пролепетала Ирина Лукинична.

– Чудом, дура-матушка! – простонала блаженная. – Белорукий калика с белорыбицы чешую сорвал!

Тоннер захлопал глазами. Ирина Лукинична пояснила:

– На Марфушеньку нищий напал. Только не взаправдашний нищий, ряженый: руки у него чистые. Пытался одежду с нее сорвать.

Тоннер снова посмотрел на Марфушу. Вся одежда цела, даже пуговицы на клоке застегнуты.

– На заднем дворе он на нее напал, – пояснил Тихон. – Марфушенька подъехала и к черному ходу направилась. А тот выскочил, стал вуаль с нее срывать… Я за ним, да куда там! Его уже след простыл.

– А ты на черном ходе что делал? – с подозрением спросила Тихона Ирина Лукинична.

– Горшки выливал, – ответил слуга. Все нечистоты посредством трубы на черной лестнице сливались в подвал; оттуда несколько раз в год нечистоты откачивали золотари. По ночам дурно пахнущие подводы со всего города съезжались в Лахту и сливали содержимое на особые баржи, выходившие в Финский залив, чтобы опорожнить в него свое чрево.

– А Фрол что делал? – Ирина Лукинична вспомнила про дворника, сторожившего черный ход.

– Фрол умер, – напомнил дворецкий.

– Ах да! – вспомнила Ирина Лукинична и обратилась к столпившимся слугам: – А ну, бездельники, пошли вон! Черный ход закрыть! Немедленно!

– Слушаюсь! Сию секунду! – пятясь к двери, кивал дворецкий.

– Сам там садись! Парадный вход охраняем, а через черный кто угодно войти может!

Познакомилась Ирина Лукинична с Марфушей случайно, у собора Владимирской Божией Матери: кинула нищенке монетку, а та вместо благословления скривилась:

– Не откупишься копеечкой, невестушка!

Ирина Лукинична отпрянула. Откуда побирушка узнала, что она когда-то собиралась в монастырь?

– Что? Правда глаза колет, дура-матушка?

– Кто ты? – испуганно спросила Ирина Лукинична.

– Марфушенька, погорелого села кликушенька! С небес спустилась, у тебя приютилась! Чего вылупилась? Поехали, дура-матушка! Принимай белорыбицу!

Ирина Лукинична поселила Марфушу подле себя. Всем рассказывала о необыкновенной пророчице, деяния которой вскоре затмят славу памятной всем петербуржцам Ксении. Знакомые приезжали полюбопытствовать и оставались довольны.

Так, помещица Емлякова не могла решить, за кого отдать дочь: то ли за штаб-ротмистра-кавалергарда Уткина, то ли за поручика-кирасира Раскидаева. Уткин привлекал высоким ростом, плюгавый Раскидаев имел крепкое поместье в тыщу душ и домик в Коломне. Окончательный выбор доверили Марфуше, которая, подумав, кинула просительнице зеленый лоскуток и пробормотала: «Гони прочь, опозорит дочь!» А кого гнать, Емлякова с Ириной Лукиничной взять в толк не могли. У Уткина парадный вицмундир белый, у Раскидаева – красный, а повседневные-то у обоих зеленые! Страшная правда открылась через неделю. Дочь, оказывается, согрешила с учителем музыки, щеголявшим в зеленом шелковом фраке.

Слава юродивой ширилась; к особняку Лаевских с самого утра выстраивались очереди страждущих. Домашние начали роптать. В прихожей влиятельные люди, посещавшие Андрея Артемьевича, сталкивались с погорельцами. Это было верхом неприличия! Ирина Лукинична нашла выход: поселила блаженную на первом этаже в дворницкой у черного хода.

– Рыбочка, а ты просвирок не забыла купить? – вспомнила про верное лекарство Ирина Лукинична.

– Смерчем закружило, вьюгой завертело…

– Никак на землю упали?

– Калика ряженый…

– Во дворе?

Марфуша кивнула:

– Схожу, покружу…

Юродивая вскочила со стула и рванулась к двери.

Ирина Лукинична оглядела комнату – только что было не протолкнуться от слуг, а теперь все разбежались. А вдруг злодей во дворе притаился, снова нападет на блаженную! Марфушины ботиночки уже цокали по коридору.

– Илья Андреевич, голубчик! Не в службу, а в дружбу! Сходите с Марфушей! – попросила Ирина Лукинична.

– Конечно!

Заколдовали ей дорогу под венец!

До двадцати годов к Ирине Лукиничне вообще никто не сватался, потом вдруг решился сосед, по старости беззубый, лысый, с грудной жабой в придачу.

Девушка, рыдая, умоляла матушку отказать, та в ответ молча подвела ее к зеркалу. Сутулая, коротконогая, бесцветные глаза на рябом лице, жиденькие волосенки, нос как у любопытной птицы, кривые зубы…

Удрученная зрелищем, девушка утерла слезы и согласилась – на словах – на постылый брак. Но тайком молилась. Молилась Всевышнему, а услышал лукавый! Грудная жаба задушила соседа аккурат перед свадьбой.

К неказистой внешности добавилась слава соломенной вдовы. Отчаянные попытки приискать жениха в других уездах почти ничего не дали. Лишь Максимов, царствие ему небесное, полюбил и посватался, но ему отказали: неприлично беден…

А потом вдруг появился Андрей Лаевский, столичный генерал. Впрочем, ничего генеральского в нем не было: ни поднебесного роста, ни громового голоса, ни аршинных плеч. Андрей Артемьевич походил на ученого, нацепившего по рассеянности военный мундир. Ни одной из сестер предпочтения не выказывал, но обедал столь часто, что сомнений в грядущем предложении не было.

Софья к тому времени тоже была на выданье. Ирина догадывалась, что лишь оттеняет прелести сестры, но втайне надеялась. Красота красотой, но она-то знала: Лаевскому абсолютно, категорически противопоказан брак с Софьей! Неуправляемой и своенравной та была с младенчества, с этаким бесенком в юбке не справится и шекспировский Петруччио! Да к тому же дура! Неужели столичный генерал, адъютант императора этого не понимает?

Ирина жарко молилась. Но Бог ее не услышал. Чуда не случилось. Викторию отпраздновала красота!

Ирина в отчаянии прокляла на веки вечные сестру, ее мужа и их потомство. Побежала к пруду топиться, да не решилась.

Свадьба – украденное у нее торжество – была пышной, с танцами до зари и фейерверками. Отгуляв, молодые укатили в Петербург, оттуда Софья слала восторженные письма; сестра читала их, как сказочный роман. Каменные дома, каменные мосты, даже набережные, и те одеты в камень. Балы, маскарады, платья ценою в поместье, салоны, дачи. Министры и вельможи, о которых в провинции говорили с благоговением, упоминались Софьей вскользь, мимоходом, с пренебрежением.

Эта сказка должна была достаться ей! Ей, ей, а не Софье!

Ирина чахла. Доктора, как водится, не могли найти причин. Родители повезли Ирину в монастырь – авось поможет. За внушительными стенами Ирина обнаружила иную жизнь, свободную от сомнений, страданий, ревности и любви. Желание остаться там было велико. Но были и сомнения.

Кто удержал ее от самоубийства? Бог? Чтобы она стала его невестой? Или дьявол, которому она проклятием открыла свою душу?

Мудрая игуменья уловила колебания девушки и посоветовала все еще раз взвесить.

И лукавый не растерялся – отрезал ей путь в монастырь. Тяжело заболел отец, следом захворала мать. Ирине пять долгих лет пришлось ухаживать за родителями, поддерживать их.

Пару раз их навещала сестра с маленьким Володей. Патриархальная усадьба в эти дни будто взрывалась, даже старики-родители начинали суетиться, забыв о хворостях. Матушка торчала на кухне, чтобы, не дай бог, кухарка Вовочкину кашу не переварила, батюшка читал внуку сказки, Ирина то разыскивала потерянный Софьей в лесу роман, то собирала по оврагам перенос-траву, которая, по мнению сестры, должна была мигом вылечить родителей.

Ненормальной Софья тогда еще не была. Взбалмошной, эгоистичной, нервной – без сомнения, но не сумасшедшей. Свихнулась она после рождения Полины.

Похоронив родителей, Ирина снова заколебалась: идти ли в монастырь? Не осквернит ли она, великая грешница, его стены? В сомнениях прошел год. А потом пришло то письмо…

Буквы на конверте, взявшись за руки, отплясывали, подпрыгивали, носились по строчкам и подмигивали. Дрожащими пальцами сломав печать, Ирина Лукинична достала исписанный бисерным почерком листок. Андрей Артемьевич, ее любимый Андрей Артемьевич, взывал о помощи. Она выехала в тот же день.

Навалившиеся заботы были непривычными и очень тяжелыми, но Ирина жила рядом с мужчиной, которого любила. А Бог ли, дьявол ее к нему направил, было не так уж важно…

Софья не поправится, это Ирина знала точно – их бабушка по отцу тоже сошла с ума после родов. С той никто не нянчился, дед ее просто запер во флигеле и никуда не выпускал. Андрей же Артемьевич верил в медицину, таскал Софью по докторам, терпел измены и насмешки, считая своим долгом сохранение освященного Богом союза.

Каждую ночь Ирина Лукинична ждала, что Андрей Артемьевич придет к ней в спальню. Однако генерал Лаевский ценил в ней друга, помощницу, домоправительницу – кого угодно, только не женщину. Ирина Лукинична маялась, каждый скрип вощеной половицы пробуждал в ней безумную надежду, и только к утру проваливалась в неспокойный сон, где ее несчастную плоть терзали бесы.

Каждый день, иногда и по два раза, она ездила в церковь, в посты даже растительного масла себе не позволяла.

Облегчение пришло сразу, как только Марфуша поселилась в соседней с ее спаленкой комнатушке. Закончились месячные истечения, с ними исчезли и бесы, но любовь к Андрею Артемьевичу ничуть не ослабла; теперь Ирина Лукинична гордилась чистотой их отношений.

Беда пришла, откуда не ждали. В щупленькой Ольге угрозу увидела сразу. Младше Полины, а смотрит на Андрея Артемьевича… Смотрит как влюбленная женщина, как она сама смотрит, да только вот ее взглядов Лаевский никогда не замечал. Теперь уже не бесы, ревность терзала старую деву!

Подумав, Ирина Лукинична решила Змееву выпихнуть замуж.

Глава четырнадцатая

Софья Лукинична вышла из комнаты, чтобы устроить слугам взбучку – почитай, полчаса, как она дома, кофий уже попила, а платье, которое поменяла со скандалом, так и валяется в прихожей!

Ах, какой она закатила скандал в лавке! Визжала, кричала, топала ногами и кидалась стульями! Модистка поначалу спорила, а затем не выдержала, согласилась обменять на любое, невзирая на цену, платье, лишь бы Лаевская побыстрей убралась. Наивная! Софья Лукинична перемерила десяток, пока не остановилось на неоспоримо розовом, cuisse de nymphe effrayée[52], как высокопарно выразилась дура Сиклер. И эта красота, вместо того чтобы дразнить Полину, пылится в коробке!

Софья Лукинична перегнулась через перила, набрала воздуха побольше, чтобы позычней гаркнуть, но, увидев в прихожей князя Дашкина, про платье вмиг забыла!

– Арсений Кириллович! Какая приятная неожиданность!

У князя кружилась голова, в глазах двоилось, ноги подкашивались, а руки тряслись. Словно из тумана он услышал свое имя, оглянулся по сторонам и только потом догадался, что окликнули его сверху. Лицевые мышцы, закаленные светской жизнью, сами собой изобразили радостную улыбку.

– Как я рада! – Софья Лукинична уже спускалась с распростертыми объятиями. – Наконец-то! Сколько лет, сколько зим!

Князь склонился над ее ручкой, от сладковатых духов у него перехватило дыхание и закололо в груди.

– Я тоже рад! – пролепетал Дашкин, с трудом разогнувшись. – Андрей Артемьевич у себя?

Князь, конечно же, приехал к Марфуше, но считал своим долгом засвидетельствовать почтение хозяину дома.

– Вы разве к нему? – томно спросила Лаевская.

– Нет! То есть…

– Не лукавьте, сколько можно притворяться, скрывать свои чувства! Мы и так потеряли немало лет…

Слова Софьи Лукиничны, как хрустальные бокалы, сталкивались в голове Дашкина и бессмысленно, дисгармонично звенели.

– Андрей Артемьевич дома? – обратился он к швейцару, но Софья Лукинична ответить тому не дала.

– Дома, дома. Я вас сама провожу.

На ступеньках Дашкин едва не упал – Софья Лукинична тянула его вверх с такой силой, что он еле успевал переставлять непослушные ноги. А Лаевскую между тем мучили сомнения.

Дашкин следит за ней, значит, влюблен. Привести его в спальню? Но князь еле ноги волочит. А вдруг испустит дух прямо в объятиях? Неспроста ему Юлия изменяет!

Лаевская остановилась как вкопанная прямо у дверей спальни. Какая же она дура! Дашкин не за ней следил! За собственной женой! Обидно, конечно…

– Так вы к Андрею Артемьевичу, князь? – протянула она.

– Да! – прохрипел Дашкин.

Софья Лукинична круто развернулась и поволокла князя в другую сторону.

– Медленней, медленней, умоляю вас! – задыхаясь, произнес он.

Внезапно Лаевская вспомнила: по словам баронессы Беттигер, князь недавно назвал ее полоумной. Молодец племянник, что ему рога наставил!

Софья Лукинична к вящей радости князя опять остановилась. «Интересно, Тучин еще милуется с Юлией?»

Мозг князя отказывался соображать. Куда его ведут? Как добраться до Марфуши? Один он точно не дойдет: коридор в его глазах то наклонялся вверх, то устремлялся вниз.

Красавец племянник встал перед глазами Софьи Лукиничны как живой. А не устранить ли соперницу?

– Как дела в Сенате, дорогой Арсений Кириллович? – Лаевская снова изменила курс – решила отвести рогоносца прямиком в мастерскую его удачливого соперника.

– Куда мы идем?

– Сюрприз! Как поживает Юленька? Собираетесь ли завтра на маскарад? Правда ли, что там будет император? Давно пора, сколько можно носить траур! Какая глупость, целый год оплакивать матушку! Неужели не понятно, что не всем идет черный? Вот меня он полнит!

Дашкин покорно плелся за нею. Перевел дыхание, пока Софья Лукинична стучалась в какую-то дверь.

– Черт! – выругалась Лаевская, так и не дождавшись ответа. Видно, голубки уже улетели. Ишь, рисовать они учатся! Живые картины изображают!.. Картины! Ах, как хорошо! Еще и лучше! Обойдемся без семейных сцен!

Открыв дверь, Лаевская затолкала Дашкина в комнату с эркером.

– Глядите! – она подошла со свечой к мольбертам.

Дашкину было нехорошо. Перед ним кружились красочные пятна, меняя форму и цвет. В глубине комнаты плескалось море, до князя донесся его соленый запах, он услышал крики чаек, кружащих над прибрежной деревушкой. Нет, не деревушкой – селом, на площади белела церковь. Неужели сбылась мечта и он наконец в Италии? Ой! И Юлия здесь, стоит на вершине холма, такая прекрасная. Как он мог подозревать ее в шантаже? Обвинять в измене?

Лаевская переместила свечу левее. О чудо! Из темноты выплыла еще одна Юлия, еще более красивая и соблазнительная, чем первая. Посмотрела ласково и махнула рукой, словно позвала. Дашкин шагнул.

– Разглядели наконец? – злобно спросила Лаевская.

Почему при виде Юлии он так взволновался? Дашкин зажмурился, затем открыл глаза, снова зажмурился и опять посмотрел на картину. Да ведь она нагая! Такая стыдливая в супружеской спальне, здесь Юлия упивалась своей первозданной красотой и, словно Даная, радовалась золотому дождю. Да она и есть Даная! И Зевс уже тут! Да, тут, за спиной Дашкина, князю видна только сломанная ложем тень. Князь обернулся. Сзади никого, лишь полоска света из коридора пробивается сквозь щелку.

– Что вы там забыли? – раздался резкий голос Лаевской.

Приятные видения вдруг исчезли. Князь вернулся к неприглядной реальности: перед ним стояла Софья Лукинична со свечой, освещавшей картину на мольберте, на которой – о боже! – действительно была изображена голая Юлия! Сомнений никаких, пикантную родинку меж грудей князь любил целовать. Рядом другая картина: тоже Юлия, но одетая, стоит на прибрежном холме.

– Что это?

– Подмалевок, набросок к картине. Правда, мой племянник гений? Вот, хотела похвастаться, – в голосе генеральши за фальшивой гордостью сквозило неподдельное злорадство. – Глядите, как ловко он изобразил себя, сразу и не узнаешь.

Лаевская ткнула пальцем в сломанную тень Зевса.

– Убью! – тихо произнес князь.

– Кого, Арсений Кириллович? – игриво откликнулась Софья Лукинична. – Не меня, надеюсь?

– Обоих убью! – князь, сжав кулаки, шагнул к холсту.

– Не трогайте шедевр! – Лаевская загородила дорогу. Князь, налетев на Софью Лукиничну, уткнулся носом в теплую грудь и неожиданно разрыдался.

– За что? Почему?

– Неблагодарная тварь! – поддакнула Лаевская.

Князь всегда кривился, когда слышал, как грешники осуждают других грешников, но сейчас сочувствию обрадовался.

– Что мне делать, Софья Лукинична? Как жить дальше?

– Что делать, что делать…

«Не князь, а мямля какая-то. За женой смотреть!» – чуть не сорвалось у Софьи Лукиничны.

– Не знаю, что и посоветовать… – затянула издалека Лаевская.

– Я знаю, что делать! Я мужчина и дворянин, черт побери! Я вызову его на дуэль!

– Что? – Софья Лукинична этот вариант совершенно упустила из виду. Еще чего не хватало! А вдруг попортит племянника? Один такой рогоносец взял да и прострелил сопернику причинное место! – Не стоит этого делать, Арсений Кириллович, дорогой! У вас руки дрожат, а Тучин отлично стреляет! По дороге в Петербург уложил какого-то поляка. Просто так, из-за карточной ссоры.

– И ему сошло с рук?

– Конечно! У него масса покровителей!

Князь зарычал.

– Мой вам добрый совет, не связывайтесь! Увезите лучше княгиню в поместье, живите там круглый год в тишине и спокойствии.

– Знаете, я и сам об этом думал.

– Вы в карете приехали?

– Да.

– Даже не распрягайте! Сажайте свою благоверную – и скачите во весь дух!

– Да, да! Вы правы! – закивал Дашкин.

– Давайте я вас провожу!

Дашкин хоть и медленно, но все-таки соображал:

– А как же письмо?

– Какое письмо?

– Письмо! Письмо! – заладил Дашкин. – Мне нужно письмо.

– Хорошо, я вам напишу.

– Марфуша…

– Зачем вам эта дура? Если про будущее узнать хотите, погадайте у майорши, у которой комнату сняли.

– Откуда вы знаете?

– Я про вас все знаю! И про будущее ваше расскажу. Пойдемте, пойдемте…

Лаевская подхватила опешившего князя под руку и потащила в коридор.

Марфуша достала из ридикюля ключи, Тоннер поднес свечу к замкам.

– Перевешены! – вскрикнула она. Ключи жалобно звякнули в задрожавшей руке.

– Простите? – не понял Тоннер.

– Не на своих местах! – без всяких прибауток пояснила Марфуша, ткнув поочередно ключом в два самых больших замка. Подобные Тоннер видел лишь раз, на таможенном складе.

– А остальные? – поинтересовался Илья Андреевич.

– Остальные правильно висят! – Марфуше от волнения не удавалось попасть ключом в прорезь верхнего замка.

– Давайте я!

Замки давно не смазывались, пришлось с ними повозиться. Как только Тоннер распахнул дверь, блаженная кинулась внутрь. Илья Андреевич шагнул за ней. Свеча осветила беспорядок: кровать не застелена, на столе крошки, на полу валяются тряпки и нитки.

– Вас ограбили? – предположил Тоннер.

– Не знаю!

– Но здесь беспорядок…

– Так и было. Натура у меня такая…

Тоннер пожал плечами. Из какого она, интересно, сословия? Крестьянка? Нет! Руки у нее, как у того калики, белые, трудом не испорченные. Купчиха? Да они таких слов, как «натура», сроду не слыхивали. Дворянка? Мещанка? Надо подумать!

Марфуша тем временем достала из-под подушки валик и внимательно оглядела швы. Слава богу, все в порядке.

– Нет! Не ограбили! Все на месте!

– Но ведь замки перевешены! Вы сами сказали!

– Замки? – блаженная задумалась. – Я, видно, сама их перепутала, когда комнату закрывала.

Тоннеру почудился скрип половицы. Он сделал Марфуше знак, чтобы та замолчала, и выскочил на лестницу. Свеча горела тускло, в двух шагах ничего не было видно.

– Кто там? – крикнула Марфуша.

– Вроде никого. Послышалось!

Вернувшись в комнату, Тоннер увидел, что Марфуша сунула валик обратно под подушку, сидит на кровати и улыбается.

– Мы с вами за просвирками собирались, – напомнил Тоннер.

Блаженная наморщила лоб:

– Не найдем, темно во дворе!

– Лампу возьмем. – Тоннер взял со стола масляную лампу, зажег ее свечой и двинулся к выходу. – Пошли!

Марфуша задумалась.

– Идете или нет?

Оставаться одной было страшно. Марфуша приняла соломоново решение – вытащила валик и прижала к груди.

– Заночую у дуры-матушки. Лягу на пол, положу под голову, – пояснила она, кивнув на валик.

Они заперли дверь на все замки и спустились по вонючей лестнице на первый этаж. Приказания в доме исполнялись медленно, массивная дверь на скрипучих петлях была все еще открыта.

Выйдя во двор, Тоннер сразу позавидовал Марфуше: ей в клоке было не так холодно, как ему во фраке.

– Где, говорите, напали на вас?

– У кустов!

Марфуша повела Илью Андреевича мимо каретных сараев и конюшни к калитке. Там действительно росли чахлые кусты, возле которых после долгих поисков был найден сверток. Развернув влажную бумагу, Тоннер обнаружил, что и просвирки намокли. Илья Андреевич выругался, забросил их подальше и заторопился обратно – он совсем замерз. Марфуша еле за ним поспевала.

Однако дверь черного хода оказалась закрыта; как Тоннер ни стучал и ни кричал, она не отворилась. Пришлось вернуться к калитке, дойти до переулка, упиравшегося в Фонтанку, спуститься к речке, а потом по набережной трусить к парадному входу.

Швейцар очень удивился, завидев мужчину во фраке, но, узнав в его спутнице Марфушу, кинулся ей навстречу. Блаженная испугалась и спряталась за спину Тоннера. Что сегодня за день, все на нее бросаются!

– Благослови, матушка! – и швейцар плюхнулся на колени.

Признав Филиппа Остаповича, Марфуша успокоилась и быстро его перекрестила.

– Скажи, не случилось ли что с Пантелейкой? – спросил швейцар.

Блаженная наморщила лоб.

– Чаи пьет, баранки гнет, сахарком закусывает.

– Где?

– У людей хороших, собой пригожих! – торопливо проговорила Марфуша – она тоже успела изрядно продрогнуть.

– Верно, у меня дома сидит, меня дожидается, а Данила с Катей его потчуют, – предположил Тоннер.

– Кто это – Данила с Катей? – строго спросил Филипп Остапович.

– Мои слуги!

Князь Дашкин до прихожей доплелся с превеликим трудом – к физическим мукам добавились душевные. Но, увидев ненавистного врага, он преобразился, словно старая цепная собака: глаза налились кровью, члены распрямились, голос обрел прежнюю мощь.

– Попалась, сука! – он бросился к Марфуше. – Отдавай письмо!

Юродивая вцепилась в свой валик, от испуга не в силах даже пищать. Князь принялся ее бесцеремонно ощупывать, а затем вырвал ридикюль и начал в нем рыться. Филипп Остапович, вошедший в дом последним, увидев такое, сразу оттолкнул оторопевшего Тоннера, подскочил к князю, схватил его за шкирку, поднял, как пушинку, и неминуемо бы шмякнул об пол, но в брыкающегося Арсения Кирилловича вцепился Илья Андреевич:

– Это князь Дашкин! Отпустите его!

– Отойди! – швейцар кинул на Тоннера безумный взгляд.

– Это князь Дашкин! – заорал Илья Андреевич. – Поставьте его на пол. Он ранен.

На виске Арсения Кирилловича красовался огромный синяк. От резкого рывка князя замутило, он прикрывал рот рукой.

– Что случилось? – раздался голос с лестницы. Андрей Артемьевич с Ольгой прервали очередное сражение ради ужина, но никого в столовой не нашли.

– Его сиятельство князь Дашкин! – доложила Софья Лукинична, которую Тоннер и не заметил в суматохе.

– Добрый день, сударыня! – кивнул он.

– Ах, это снова вы? Я рада! – Софья Лукинична протянула Тоннеру руку для поцелуя.

– Приветствую вас, Арсений Кириллович! – помахал рукой Лаевский. – Филипп Остапович! Отпустите его сиятельство, прошу вас!

Швейцар нехотя повиновался. Отпущенный Дашкин постоял секунду, потом согнулся и упал на четвереньки. Его вывернуло на пол светло-желтой слизью.

Андрей Артемьевич, поддерживаемый Ольгой, спускался по лестнице.

– У князя потрясение мозга, – быстро определил Тоннер, заглянув в зрачки Дашкина и внимательно осмотрев синяк.

– А вы, собственно, кто? – спросил забывчивый Андрей Артемьевич.

– Доктор! Илья Андреевич! Он вчера у нас ужинал, – напомнила Ольга.

– Ах да! Добрый вечер! Богатым будете! Не признал-с! Как поживаете?

– Спасибо, господин генерал, отлично. А князю надо немедля в постель!

– Куда бы его положить, Оленька? – растерялся Лаевский.

– Домой… – высказал свою волю князь.

– Он недалеко живет, – вспомнил Тоннер, – довезем. Только вот на чем? Эй, как вас там…

– Филипп Остапович!

– Поймайте экипаж.

– Карета… – еле слышно напомнил князь.

– Точно, – вспомнил швейцар, – его сиятельство на карете прибыли, на той стороне стоит, сейчас крикну, чтоб подогнали.

Марфуша присела на стульчик отдышаться.

– Мне нужен нашатырь и спирт, пошлите за моим саквояжем, – попросил Тоннер.

Софья Лукинична дернула шнурок колокольчика.

На звонок прибежал Тихон.

– Принеси мой саквояж, он в комнате Ирины Лукиничны, – коротко отдал приказание Тоннер.

– Доктора… – прошептал князь.

– Я доктор. Тоннер моя фамилия. Вы можете встать?

– С трудом! Вы поедете со мной?

Софья Лукинична повела плечами. Отъезд Тоннера не входил в ее планы.

– Ах! Я тоже плохо себя чувствую! – она схватилась за голову. – Меня тоже тошнит!

– Давно? – спросил Тоннер.

– С самого утра!

Вот незадача! Неужели морфий?

– Приступ! Приступ начался! – опять крик сверху, на этот раз Глашкин.

– Ванну согрели? – громко спросил Тоннер.

– Да!

– Пусть барыня ложится! А микстура?

– Принесли!

– Столовую ложку! – скомандовал Тоннер и на всякий случай уточнил: – Внутрь!

Ехать с Дашкиным или оставаться здесь? Тоннер не знал, что ему делать.

– Калика ряженый! – внезапно закричала Марфуша. Как раз вошел Петруха, камердинер князя. – Держи его!

Филипп Остапович схватил Петруху за шкирку, как пять минут назад держал его хозяина.

– Клянусь Христом Богом, не я, – лепетал несчастный, силясь ударить швейцара ногой в колено.

– Что происходит? – строго спросил Андрей Артемьевич.

– Какой-то мерзавец напал сегодня на Марфушу, – пояснил швейцар и уточнил у блаженной: – Он?

– Не я, не я! – бормотал Петруха.

– Он со мной целый день был, – нашел в себе силы заступиться за верного холопа Дашкин.

– Отпустите человека. Что за манера всех хватать! – закричал на швейцара доктор.

Швейцар поглядел на Андрея Артемьевича. Тот кивнул.

– Как скажете! – нехотя выпустил Петруху Филипп Остапович.

– Проводите князя в карету, – скомандовал камердинеру Илья Андреевич и обратился к швейцару: – А ты шубу на него накинь. Холодно!

– Слушаюсь!

– И мою подай!

Софья Лукинична грохнулась на пол.

– Что за черт! – не сдержался доктор. Подскочил к Лаевской, похлопал ее по щекам. – Где саквояж?

– Несу, несу, – со всех ног по лестнице бежал Тихон.

С превеликим трудом Софье Лукиничне удалось задержать дыхание, когда к ее носу поднесли нашатырь.

Тоннер почесал затылок. Притворяется? А вдруг нет? Что делать?

– Вы же не бросите Софушку? – заволновался Лаевский. – Она жива?

– Несомненно!

Со второго этажа донеслись крики Ирины Лукиничны.

Тоннер решился:

– Отнесите Софью Лукиничну в спальню, – приказал он Тихону. – Я сбегаю к Ирине Лукиничне и сразу вернусь.

Глава пятнадцатая

– Все кому не лень за вихры таскают, – жаловался Пантелейка, прихлебывая чай. – Из-за всякой ерунды. Подумаешь, книжки Полины Андреевны Ольге Борисовне отнес! И что такого? Та тоже читать любит! А Дунька, горничная ихняя, на что? Без рук, без ног? Так поди ж ты! Вызвала, влепила пощечину, что ты, мол, наделал? Цаца!

– Ничего, – подбодрил казачка Данила, – подрастешь, выбьешься в дворецкие, сам будешь пощечины раздавать!

– Не буду! – жуя пирожок, возразил Пантелейка. – Я, как снег сойдет, сбегу отсюдова!

Данила поперхнулся:

– Чего?

– Сбегу, говорю, по весне!

– Ты что, Пантелей Маркыч? Ты эти шутки брось!

– А я и не шучу!

– Да как же! – развел руками Данила. – Ведь не себе, барину принадлежишь…

– Враки это! Все-все-все люди свободными рождены! В Писании сказано!

– Как это враки? – оторопел Данила. – Да хоть в церковь сходи, у батюшки спроси…

– А! – махнул рукой Пантелейка. – Помещики подкупили попов, вот те и врут напропалую!

– Господи! Святая Богородица! – Катерина закрестилась на привезенные из деревни иконки, которые с разрешения Тоннера повесила в красном углу кухни.

– Сам такую ерунду придумал? – строго спросил Данила.

Пантелейка насупился, его карие глаза уткнулись в чашку, а пухлые губки сжались.

– Отвечай, когда спрашивают! – Данила стукнул по столу кулаком.

– Отстань от дитяти! – заступилась Катерина. – Малой он, не ведает, что болтает! А ты, сынок, помолчи! Кушай лучше!

Данила от защитницы отмахнулся:

– Отвечай! Сам иль надоумил кто? Ну? – и схватил мальчишку за вихры.

– Филипп Остапыч сказал! – морщась от боли, признался Пантелейка.

– Филипп Остапович? Что дверь отворяет? – Данила припомнил высокого старика в ливрее.

– Он самый!

– Дурак он, твой Остапыч! – Данила отпустил казачка. – Не слушай его!

– Сам ты дурак! – буркнул Пантелейка и тотчас получил подзатыльник.

– Да что ж ты творишь, Данила! – Катерина бросилась на выручку. – Не плачь, миленький! – утешила казачка.

– Больно! – парнишка тер затылок. – А Остапыч мне заместо отца!

– Заместо? – удивилась Катерина. – А отец где?

– В деревне остался! – Пантелейка снова насупился и сжал худые кулачки. – Гад он, а не отец! Как староста стал казачка подыскивать, он ему самогонки отнес! Целую бутыль! Чтоб меня забрал в город! У них с мамкой еще пятеро! На хрен я им? Лишний рот…

– Не болтай дурного о родителях, – строго сказала Катерина. – Они тебе добра…

– Добра? Чтоб я объедками питался? Чтоб спал на холодном полу? Чтоб всякие Дуньки меня били? Да кабы не Филипп Остапович, я бы руки на себя наложил!

– Господи! Прости дитя неразумное, – запричитала Катерина.

– Только Остапыч и защищает! Он один и любит! Евоный сынок помер, вот меня и голубит. А твой Данилка его дураком!..

Данила уже остыл, расчувствовался и потому ответил почти миролюбиво:

– Я в сердцах назвал… Потому что с Остапычем твоим не согласен! Не прав он! Это ж надо! Такие мысли тебе в башку впихивать! Ну, сбежишь ты, а дальше? – Данила корил себя за то, что сорвался. Рукоприкладством здесь ничего не поправишь! Ключик надо к пацану подобрать, вразумить, удержать от глупости. – Что дальше-то будешь делать? По лесам скитаться? Проезжих грабить?

– Нет! Я в Сечь рвану! К казакам! Москали клятые народ закабалили, а теперь и за веру нашу православную принялись, поганят ее хуже ляхов!

Катерина где стояла, там и села. У Данилы отвисла челюсть. Пантелейка, не обращая на них внимания, продолжал:

– Одни казаки крещеный мир спасают! И я хочу с ними! Научусь там на коне скакать, из ружья стрелять, головы саблей рубить!

– А эта Сечь… Далеко она? – испуганно поинтересовалась Катерина.

– Далеко!

– Слава богу!

– На Днепре, за какими-то порогами. Я и сам точно не знаю.

– А как доберешься?

– Так не один я, с Остапычем побегу! По весне… Снежок сойдет, и махнем.

Данила ушам своим не верил! Ну и фрукт у Лаевских двери отворяет! От такого, по-хорошему, все бы двери понадежней запереть!

– А зачем весны ждать? – вкрадчиво спросил Данила. – Прямо щас и беги! Али простудиться боишься?

– Да я бы с радостью! Хоть завтра! У Остапыча здесь дела кой-какие, он пока не может…

– Знаешь, что я тебе скажу…

– Данила! – Катерина вскочила, попыталась встать между мужем и Пантелейкой.

– Сиди, милая, не бойся! – слуга ласково погладил супругу по плечу. – Заруби себе на носу! Нету никакой Сечи! Лет пятьдесят уже, как нету! Как турок из Крыма выгнали, так заодно и с казаками твоими покончили.

Пантелейка захлопал ресницами. А потом тихо произнес:

– Врешь!

– Не смей тыкать старшим! – одернул юнца Данила. Пантелейка секунду подумал, а потом выдохнул:

– Врете!

– Нет, дорогой, не вру! Святой истинный крест! – Данила повернулся к иконам, медленно перекрестился и сотворил низкий поклон. – Дядька мой солдатом потемкинским был. Поначалу в Крыму они с казаками бок о бок сражались, без них и турок бы не одолели. Но вот потом… Законы у казаков были свои, командиров себе выбирали сами – в общем, что хотели, то и делали. Государыня-императрица поглядела-поглядела на такое безобразие, да и велела казаков изничтожить. Подошли войска, окружили и вместе с крепостями ихними сожгли.

– Ой! – Катерина тоже перекрестилась.

– А кто уцелел, тех помещикам раздали.

Пантелейка долго молчал, обдумывая услышанное, потом вдруг встрепенулся, глаза на миг вспыхнули:

– Но ведь Остапыч тоже божился!

– Так, может, не знает? – нашелся Данила.

– Он все знает! Везде был! Знаете, сколько воевал? И с французами, и с турками, и с персами!

– И ранен был?

– Не раз!

– А контузии?

– И контузии были!

– Во! Из-за них и позабыл! При контузиях память отшибает! Отец Дениски Угарова – тот тоже с контузией вернулся – один день жену узнавал, а на другой нет. Пожил пару лет и помер.

– А ты… То есть вы, – быстро поправился Пантелейка, – нашего Угарова знаете?

– И вашего Тучина знаю! Я, брат, сам из крепостных. Служил Тучиным верой и правдой, за барчуком с самых пеленок ходил. За то и наградил! Как вырос Александр Владимирович, так мне вольную и выдал!

– Как же! Выдал! Клещами из него тянули! – поправила мужа Катерина. – Кабы не моя Лизавета Петровна…

Чуть не припечатал благоверную Данила! Так он ловко на нужный разговор вывернул, оставалось лишь заметить, что и Пантелейке надо не за страх, а за совесть служить. Тогда и его рано ли, поздно ли освободят! И вот, здрасте…

Пантелейка неожиданной поддержкой воспользовался:

– Ага! Противный этот Тучин! Ни здравствуй, ни до свидания. На нас, на слуг, как на мебель глядит.

– Это все потому, что художник! – вступился за Тучина Данила. – О картинах своих думает. Оттого и не здоровается. И накричать может, если помешаешь.

– Картины рисует? – изумился Пантелейка.

– Ну да!

Лицо Пантелейки выразило крайнее удивление. Пухлая нижняя губа вывернулась наружу, а пушистые ресницы быстро-быстро захлопали:

– Я тогда тоже художник!

– Ты что, рисовать умеешь?

– Было б чем! В деревне – больше угольком на печке. Батька ругался. Может, оттого и сплавил, что печку белить надоело. А Филипп Остапович мне карандашей купил. И красок, акварель называется. У меня и альбом есть. Будете в гостях – покажу.

– А ну-ка, – Данила сходил в кабинет Ильи Андреевича и принес оттуда лист бумаги и тонко отточенный карандаш, – рисуй!

– А что?

– А хоть меня!

– Запросто!

Пантелейка легкими штрихами за пять минут набросал портрет – сидит Данила за самоваром и прихлебывает чай из блюдечка.

– Здорово! Молодец! – похвалила Катерина, когда мальчик закончил и протянул листок.

– И вправду молодец! – восхитился Данила. – Тебе не к казакам надо, а в Академию художеств.

– Зачем?

– Учиться! У тебя талант! А выучишься, станешь художником – сам себя выкупишь. Хорошие художники зарабатывают много!

– Да? – вспыхнули глаза Пантелейки. – Больше разносчиков?

Нравилась ему эта работенка. Ходишь везде, и еда всегда при тебе!

– Сравнил! Больше доктора!

– Ух ты! – совсем обрадовался Пантелейка, но при упоминании доктора внезапно вспомнил, зачем приехал. – А где же ваш хозяин загулял?

Данила пожал плечами. Тоннер после встречи с Киршау пребывал в задумчивости, на осторожный вопрос, куда уезжает, ответил: «Навестить…», а вот кого, сообщить забыл.

– Я, пожалуй, домой пойду, Филипп Остапыч там, поди, волнуется! Спасибо за чай! Сами доктору скажите, чтоб к нам ехал.

– Да куда ж ты пойдешь! – всплеснула руками Катерина. – Темень на дворе! Слышишь, как волки воют?

– Какие в городе волки? – важно спросил Пантелейка. Он и сам по приезде в Петербург пугался собачьего лая. – Волки – это у вас, в деревне…

Уже давно, с того самого момента, как Тоннер пригласил их в услужение, Катерина считала себя городской, и замечание Пантелейки больно ее задело. Обиженно выскочив из-за стола, она принялась яростно сметать с него крошки. Поднялся и дремавший в углу Моська, подкрался к Пантелейке и оглушительно тявкнул. Мол, зачем хозяйку обидел? Казачок от неожиданности запрыгнул на скамью, на которой только что сидел.

– Никуда ты не пойдешь! – строго заявила Катерина. – Тебя за доктором прислали?

Мальчик кивнул.

– Вот сиди здесь и жди!

Только представьте! Вы пришли к больной, которую даже нашатырь не вывел из обморока, а ее нет! Нигде нет! Ни на кровати, ни под кроватью, ни за китайской ширмой. Илья Андреевич даже очки надел. Ерунда какая-то! Куда подевалась?

Тоннер еще раз оглядел огромную спальню. Сверкало тут все, даже украшенная бронзовыми накладками мебель, не говоря уже о позолоченных люстре и подсвечниках.

Где же генеральша? Вроде спрятаться негде. Укрытая парчовой накидкой кровать, пуфики и оттоманки вдоль стен, в каждом углу по столику – овальный в окружении мягких кресел; ломберный, весь перепачканный мелом; для рукоделия, заваленный шляпными лентами; и, наконец, главный – туалетный с большим-пребольшим зеркалом, уставленный шеренгами пудрениц, флакончиков с духами и баночек с кремами.

Может, Софья Лукинична очнулась и спряталась за шторами? Мало ли что ненормальной взбредет в голову? Или за занавеской непонятного назначения между оттоманкой и ломберным столиком? Прихватив с него свечу, Тоннер отдернул занавеску, обнаружил за ней дверь, рывком распахнул ее. От запаха нафталина защипало глаза, защекотало в носу. Стараясь реже дышать, ежеминутно вытирая слезы, Илья Андреевич двинулся внутрь гардеробной комнаты. Платья, шубы, корсеты, плащи, пелерины висели на манекенах и вешалках, лежали в коробках, а иногда и без оных. Илья Андреевич, не спеша, обошел эти джунгли, изредка раздвигая лианы рукавов и подолов. Спрятаться тут легко, но Софьи Лукиничны нет и здесь! Сверхчувствительное обоняние доктора непременно учуяло бы ее сладкие духи, их даже нафталин бы не заглушил.

Куда же подевалась Лаевская?

Скрип! Тоннер остановился. Из спальни донесся скрежет, будто ключ в замке провернули. Илья Андреевич поспешно вернулся туда.

– Испугались? – кокетливо спросила Софья Лукинична. Живая и невредимая, она стояла руки в боки у двери в коридор.

– Признаться, да.

– Какой вы пугливый! – Лаевская, спрятав ключ от двери на груди, двинулась к нему. – Какой нерешительный!

– Вам лучше? – спросил, пятясь в гардеробную, Тоннер.

– Нет! Хуже! Вы должны меня обследовать! Всю! Здесь нам никто не помешает!

Тоннер затравленно огляделся.

– Вы мне сразу понравились! – обрадовала его генеральша.

– Но где вы от меня прятались? – попытался доктор сменить тему и выиграть время. Он и сам уже понял: за шторами.

– Я была в другом мире! Среди теней и призраков! – Софья Лукинична протянула руку: – Дотроньтесь! Ощутите потусторонний холод!

Тоннер уже уперся спиной в коробки с платьями. Поставив на пол саквояж, он дотронулся до холодной руки Лаевской (вероятно, надуло из окна, а может, периферийное кровоснабжение у Софьи Лукиничны не в порядке).

– Чувствуете?

Ощутив нервную дрожь Тоннера, Софья Лукинична возбудилась еще больше. Как же доктор хорош! И как наивен, как неиспорчен! Подобных мужчин она называла «ласковыми медвежатами». Любовниками, надо признать, они были не лучшими, излишняя робость приводила к поспешности, наслаждение получалось коротким. Но ласкали «медвежата» так нежно!..

– Поцелуй меня!

Тоннер чмокнул пухлую ручку, что еще больше раззадорило Лаевскую.

– Не так…

– Софья Лукинична…

– Зови меня Амалией! Это мое имя в потустороннем мире! Обними меня!

– У меня свеча в руке!

Софья Лукинична, мощно дунув на свечку, устранила препятствие.

– Возьми меня!

Она притянула к себе нерешительного доктора и впилась ему в губы. Переведя дух после страстного поцелуя, Тоннер прошептал:

– Может быть, в постель?

Лаевская горячо согласилась:

– Да! Неси! – и попыталась подпрыгнуть. На такую галантность Тонер способен не был.

– Я боюсь вас уронить…

– Тогда, – простонала Лаевская, – возьми меня здесь!

– Нет, Амалия, нет! – в тон ей ответил доктор. – Я хочу возлечь с тобой на ложе!

Придуманное самой имя произвело на Софью Лукиничну магическое действие. Она выпустила Илью Андреевича, повернулась и на ощупь (лишь тоненький лучик света пробивался из-за прикрытой двери) двинулась к спальне.

– Следуй за мной, Адам!

– Адам? – переспросил Тоннер.

– Так зовут в потустороннем мире тебя!

– А-а! – Тоннер тихонечко поднял с пола саквояж. Следующий вопрос он непременно хотел задать в темноте, чтобы глаза его не выдали. – Амалия! Я очень волнуюсь! Не найдется ли у тебя что-нибудь выпить?

Софья Лукинична обрадовалась. Хорошая идея! Отличная! Она не ошиблась! Они с Тоннером родственные души! Сама Софья Лукинична пристрастилась к спиртному давно. Вино и водка развеивали сумрачное настроение, помогали от бессонницы. Но пила она тайком и одна, домашние ее пристрастие осуждали и строго следили, чтобы Софье Лукиничне никто из слуг спиртное из кладовой не приносил. Несчастной приходилось добывать его самой. Ах, какое это было унижение – самолично заходить в лавку, а потом, пряча, заносить бутылку в дом…

– Конечно! Водочки?

Тоннер поперхнулся от неожиданности. С водкой задуманная смесь может получиться чересчур радикальной.

– Предпочел бы шампанское…

– Для тебя, Адам, у меня есть все!

Софья Лукинична снова бросилась доктору на шею. Пришлось обнять ее одной рукой.

– Пошли, Амалия!

– Ты торопишься, Адамчик?

– Сгораю от нетерпения! – солгал Илья Андреевич. На самом деле он беспокоился о настоящих больных. Как там Ирина Лукинична? И князя навестить давно пора. Обещал ведь!

Они вошли в спальню. Софья Лукинична достала из письменного стола запечатанную бутылку и липкий стакан.

– Отлично!

Тоннер хорошенько встряхнул шампанское, пробка вылетела как пушечное ядро, пенистый напиток окатил Софью Лукиничну с головы до ног.

– Ура! Фейерверк! – закричала Лаевская, вытирая лицо рукавом платья.

– Прошу! – Тоннер протянул ей единственный стакан.

– Нет! Сначала ты, мой повелитель!

Тоннер побледнел. Пока Лаевская вытиралась, он успел открыть саквояж и влить в стакан изрядную дозу сонного зелья.

– А второго стакана нет? – с надеждой спросил Илья Андреевич.

– Ты должна выпить первой, прекрасная Амалия! – почтительно настоял Тоннер, по-рыцарски опустился на колено и протянул ей стакан.

Услышав свое потустороннее имя, Лаевская снова сразу согласилась:

– Хорошо! За тебя!

– За нас! – поправил Тоннер. – До дна!

Софья Лукинична двумя большими глотками осушила стакан:

– Теперь ты!

Илья Андреевич, пристально глядя в глаза Лаевской, налил в стакан вторую порцию вина.

– Шампанское сегодня необычное! – глаза Софьи Лукиничны начали сужаться, фразу она произнесла без прежней энергии, медленно, запинаясь. Сонного зелья Тоннер не пожалел. Черт с ними, с галлюцинациями. Надо выбираться из злополучной спальни.

– Да? – с наигранным удивлением ответил Тоннер.

– Сам попробуй! – Лаевская начала раскачиваться, словно осинка в чистом поле.

– Сейчас! Тебе надо присесть! – Илья Андреевич подвел ее к кровати.

У Софьи Лукиничны хватило еще сил, чтобы дернуть его за руку (хотела повалить на себя), но Тоннер устоял, а в следующую секунду глаза Лаевской закрылись. Илья Андреевич бережно положил ее на бочок и вытащил из-за корсажа ключ. Шампанское и стакан оставил на столике возле кровати.

Выходя от Ирины Лукиничны, доктор столкнулся с Полиной.

– Добрый вечер, Илья Андреевич!

– Сложно назвать его добрым, но вас видеть очень рад!

– Спасибо! Что с тетушкой?

– Камни! Поглядите, какой булыжник вышел! – Тоннер достал из кармана жилетки камушек.

– Ого!

– И не один!

– Все вышли?

– Сложно сказать, но после ванны боли утихли.

– А маман? У нее был обморок?

– Нет! Это был всего лишь хитрый маневр. С целью привлечь внимание…

– Чье на этот раз?

Тоннер смутился:

– Мое! Пришлось угостить ее морфием. Надеюсь, проспит до утра!

– Приятная новость! Хоть отужинаем сегодня спокойно. Вы, кстати, останетесь?

– Увы! Спешу! У князя Дашкина потрясение мозга.

– Жаль, очень жаль! – Полина задумалась. – Жаль, что не удастся поговорить! Впрочем… Вы позволите вас проводить?

– Сочту за честь!

Полина взяла доктора за руку и повела по коридору к лестнице.

– Я хотела бы продолжить вчерашний разговор.

– Слушаю вас!

– Вы уверены? Абсолютно уверены? Ошибка исключена?

– Вы про беременность?

– Тсс! – Полина оглянулась. Вроде бы никто не подслушивал, но в огромном особняке с большим штатом слуг надо быть всегда начеку. – Давайте лучше по-французски.

– С удовольствием.

– Вы не ошиблись насчет беременности?

– Нет!

– А срок?

– Два-три месяца, не больше.

– Что-нибудь можно сделать?

– Что, простите?

Полина помедлила, не в силах выговорить страшные слова:

– Вытравить плод.

– Нет! Никак! Это невозможно!

– Но я слышала…

– Не верьте! Если очень повезет, останетесь калекой!

– А если не очень?

– Умрете! Хотите, расскажу, как они это делают… Раскаленный железный прут вставляют…

– О боже! Умоляю, не продолжайте! – Полина больно сжала Тоннеру локоть. – Простите, что задаю такие вопросы! Мне надо на что-то решиться, а я не могу! Никак не могу! Понимаете? Выбор уж больно страшен! Обесчестить семью или умереть!

– Ну что вы, Полина Андреевна! Не сгущайте краски! Не вы первая, не вы последняя… Выходы давно известны!

– Да? И какие?

– Ваш муж, кажется, путешествует?

– Да!

– Напишите ему письмо. Так, мол, и так, доктор рекомендует поездку на воды. Если хотите, я тоже могу ему написать, подтвердить ваши слова. И следующие полгода проведите где-нибудь в глуши, где вас никто не знает. Родите и возвращайтесь, как ни в чем не бывало… Поправившейся после водолечения!

– А ребенок?

– Ну… Воспитательный дом, как водится…

– Воспитательный дом? – вскрикнула Полина. – Нет! Ни за что! Слышите? Если я рожу, если я все-таки рожу, я его не брошу! Ни за что!

– Но…

– Молчите! Лучше молчите! Вам, мужчинам, не дано понять, что женщина, выносившая ребенка, не может с ним расстаться! …

– Полина Андреевна! Дорогая! Успокойтесь! Вам нельзя нервничать! Я, разумеется, понимаю, что это страшный исход! Ужасный! Но жизнь, обстоятельства часто заставляют нас совершать дурные поступки. Иногда даже безнравственные.

– Нет! Если мне суждено родить этого ребенка, я с ним не расстанусь! Вы только вдумайтесь, сами вдумайтесь, что предлагаете! Отдать собственное дитя в приют, обречь на нищету, лишить ласки, материнского тепла! Нет, это немыслимо!

Тоннер был очень удивлен. Обычно великосветские блудницы даже не задумывались о таких материях.

– Ну… Я не знаю! Есть и другие варианты, правда, более дорогие. Можно подобрать семью. Конечно, мещанскую, не волнуйтесь, крестьянская абсолютно исключена, делать вашего сына или дочь крепостными никто не собирается! Эти люди за некоторую ежемесячную плату будут воспитывать вашего ребеночка, а вы сможете опекать, иногда даже навещать…

– Нет! Нет! Все не то… – Полина выпустила доктора и заломила руки. – Господи! Что мне делать? На мне уже платья не стягиваются!

– Ну, это самое простое. Обновите гардероб, купите платье пошире! Месяц или полтора вы еще можете обдумать решение…

– Месяц? – с надеждой взглянула на него Аполлинария.

– Да!

– А насчет платьев… Я уже прошлась по лавкам. Сегодня. Кое-что присмотрела…

Внезапно она улыбнулась. Не виновато-печально, как мечущаяся между супружеским долгом и материнским инстинктом женщина, а радостно и светло, будто все ее проблемы мигом разрешились! Тоннер улыбнулся было в ответ ободряюще, но понял, что улыбка предназначена не ему! Илья Андреевич обернулся. В распахнутую швейцаром дверь входил Матвей Никифорович Кислицын, с которым Тоннер имел честь познакомиться накануне.

– Какой на вас кардиган! – вместо приветствия воскликнула Полина.

– Добрый вечер, Полина Андреевна! Здравствуйте, господин доктор, – раскланялся Матвей Никифорович. – Да-с! Кардиган! Купил вот!

Кислицын небрежно скинул обновку на руки швейцару.

– И фрак новый! – всплеснула руками Полина.

– Да! – крутясь, хвастался Кислицын. – Наконец-то жалованье выплатили. Сразу за три месяца. Вот и решился на обновки. Не все ж старье донашивать!

– Вам так идет лиловый!

– Вы думаете? – кокетливо спросил Кислицын. – А я, признаться, сомневался, не слишком ли экстравагантно…

Сомнений у доктора не осталось – перед ним счастливый соперник Угарова и отец будущего ребенка Полины. Счастливая парочка, увидев друг друга, совершенно позабыла обо всем на свете. С доктором даже не попрощались, даже не кивнули напоследок. Взяв Матвея Никифоровича за локоток, Полина повела его на второй этаж.

– Мне столько надо вам рассказать! Такой ужасный день! У тетушки какие-то камни, на Марфушу напал нищий, повесился барон Баумгартен…

– Баумгартен повесился? Бог мой!

– Ваша шуба, господин доктор! – отвлек Тоннера Филипп Остапович.

– Спасибо, – печально сказал доктор и, вспомнив о Дашкине, приказал: – Поймай-ка мне извозчика!

– Что его ловить? Вон дожидается, пока кислицынское старье выгрузят! – Швейцар кивнул на окно, за которым действительно стоял извозчик.

– Отлично!

– Можно вас попросить, господин доктор?

– Конечно!

– Как доедете, этой же колымагой моего хлопчика домой отправьте. Пантелейку, казачка! Он вас у вас дожидается!

– Обязательно! Только этой колымагой никак! Я сначала к Дашкину! А уж потом непременно!

– Давайте я вам полтинник дам! Ему на дорогу!

– Что вы! Не надо!

– Дай вам бог здоровья!

Глава шестнадцатая

– Умоляю, Илья Андреевич! Князь, верно, с ума сошел! Меня шлюхой обозвал. Господи, господи, делать-то что?

– Лечить! – ответил за Всевышнего Тоннер. Он шел, вернее бежал к кабинету Арсения Кирилловича, а за ним, утирая платком слезы, еле поспевала княгиня Юлия. – Временные помрачения сознания обычно проходят вместе с отеком. Где он такую шишку себе набил?

– Гулящая девка огрела.

– Что? – Тоннер от изумления остановился.

– Он в экипаж к ней подсел; о цене, видать, не сговорились.

– Простите, князь сам вам это рассказал? – Илья Андреевич не скрывал своего удивления.

– Нет! Что вы? Господин Угаров!

– Угаров? – еще больше удивился доктор.

– Приятель господина Тучина…

– Знаю. Я знаком с господином Угаровым…

– Он проезжал мимо и увидел, как князя выкинули из экипажа… Я хотела в полицию заявить, но князь – ни в какую…

– Значит, Юлия Антоновна, к Лаевским Арсений Кириллович уже с синяком поехал?

– Да! – призналась княгиня. – Стыд-то какой!

– Зря вы ему позволили. С потрясением мозга надобно в кровати лежать!

– Я пыталась его удержать! – взвизгнула Юлия. – Да куда там! Я для него никто!

– Но сейчас-то, надеюсь, Арсений Кириллович в постели?

– Откуда мне знать? Он в кабинете, никого не пускает. Только Петруху, камердинера.

Тоннер постучал в дверь кабинета. Ответа не последовало.

– Может, снова уехал? – нахмурился Илья Андреевич. Княгиня пожала плечами. Доктор еще раз постучал и очень громко представился:

– Это Тоннер! Илья Андреевич!

Опять не дождавшись ответа, Тоннер решил уйти, поднял с пола саквояж, но в его руку вцепилась Дашкина:

– Нет! Умоляю вас! А вдруг ему снова плохо? Я вас очень прошу! Вдруг он без сознания!

Тоннер аккуратно приоткрыл дверь. Князь, распластавшись, лежал на ковре перед письменным столом. Илья Андреевич бросился к нему, подозревая, что помощь уже бесполезна – лицо Дашкина отливало характерной для покойников зеленью, но, наклонившись, уловил слабое дыхание.

– Мертв? – прикрыла в ужасе рот руками Юлия.

– Жив! – Тоннер пытался найти пульс, но безуспешно. – Чашку кофе! Крепкого, наикрепчайшего кофе! Быстро!

Княгиня закивала, пошла к двери, но тут же вернулась с вопросом:

– С сахаром?

– Быстро!

Тоннер подскочил к узкому кожаному дивану, схватил подушку, вернулся к князю и, приподняв голову, устроил ее на подушке. Потом раскрыл саквояж, чтобы достать нашатырный спирт, и оторопел: собираясь утром, обратил внимание, что настойки опия осталось всего ничего, и взял запасную склянку, которая сейчас в саквояже отсутствовала! Неужели забыл в спальне Софьи Лукиничны?

– А вот и я с бульончиком!

Петруха, увидев валявшегося князя, выронил тарелку, которая, жалобно звякнув, разбилась.

– Умер! – дрожащими руками камердинер обхватил голову.

– Не ори! – оборвал его доктор, поднося к носу Дашкина тампон с нашатырем.

– На секунду только! Они-с бульончика попросили!

– Не ори, говорю!

Петрухин взгляд наткнулся на валявшуюся на полу бумажку:

– Из-за нее! Из-за нее! Как принесли, его сиятельство затрясся, побледнел, как гаркнет: «Марш отсюда! Иди, бульона принеси». А сам читать! Я-то, дурак, обрадовался! На поправку, думаю, пошел…

– Дай-ка!

Почерк оказался крупным, доктор прочел записку без очков:

«Арсений Кириллович! Сожалею о недоразумении, но Вы, голубчик, сами виноваты. Нехорошо-с! Я так рискую, а Вы, словно дитя, вздумали мне куклу всучить!

Неблагодарный шалунишка! Пусть происшедшее послужит Вам уроком!

Надеюсь, синяк не помешает нам встретиться завтра вечером на маскараде! В противном случае… Впрочем, Вы и сами все знаете про противный случай. Замечу лишь, что подвергать себя опасностям из-за Вашей жадности я больше не намерена.

Надеюсь на Ваше благоразумие! До встречи!

Ангел-хранитель».

Тоннер зажмурился! Что за ерунда? Староват князь для кукол! Стоп! Стоп! Про какую-то куклу, да не куклу он недавно слышал. Вот только что и где? Ах да! На осмотре трупа! Здоровый такой дядька в одночасье преставился. Промышлял ростовщичеством, врагов имел предостаточно. Потому-то полицейские и заподозрили неладное, судебного медика вызвали. Причиной смерти оказался сердечный приступ, а вот причиной приступа послужила «кукла»! Надзиратель так назвал пачку нарезанной бумаги, запечатанной в банковскую обертку. Покойный получил ее от надежного клиента, отдал залог, а когда вскрыл – сердце не выдержало. Фамилию клиента установить не удалось. То есть удалось, но она оказалась вымышленной.

«Получается, Дашкин пытался подсунуть девке вместо денег резаную бумагу… Но девка хитрость князя разгадала и в отместку ударила по голове. Что это за шлюха, которой платят банковскими пачками? Содержанка, что ли? Вероятно. И что-то она такое про князя знает, держит на крючке! Шантаж, ежели по-французски!

– Прочли? – раздался хриплый голос.

Тоннер на миг обрадовался (что князь очнулся), а после до корней волос покраснел.

– Случайно, – запинаясь, вымолвил Илья Андреевич.

– Слава богу! Вы живы, ваше сиятельство, – залопотал счастливый Петруха.

– Пшел вон!

– Кофий! – княгиня самолично внесла чашечку в кабинет. – Целый фунт пошел. Достаточно?

– Вон отсюда, бл…! – прохрипел князь.

– Ой! Слава богу! Жив!

– Жив! И всех вас переживу! – князь, облокотившись на подушку, выплевывал проклятия и угрозы. – Гнида! Куртизанка! Гореть тебе в аду! Во-ооон!

– Кофе оставьте! – приказал оторопевшей княгине Тоннер. – Арсений Кириллович! Хоть пару глотков…

– И ты пошел вон!

– Как вам будет угодно! – Доктор понимал, что гнев князя по отношению к нему более чем справедлив. А все проклятое любопытство! – Прошу простить! Поправляйтесь!

– Стойте! Вы доктор?

– Тоннер…

– Вы должны… Вы обязаны к завтрашнему вечеру поставить меня на ноги. Нет, к завтрашнему утру…

– Извините, князь! Потрясение мозга – это по самым осторожным прогнозам неделя в постели…

– Вы же прочли записку!

– Еще раз извиняюсь, ваше сиятельство. Совершенно случайно…

– К черту извинения! Вы должны… Моя судьба на волоске.

– Простите, ваше сиятельство. А почему бы не заявить в полицию? Вас шантажируют, ударили по голове… Все это противозаконно…

– Что? Что ты там бормочешь?

– Я…

– Ты лекарь? Так и занимайся своим делом! Выписывай мази, пиявок, черт побери! Работай! И не лезь в чужие дела!

– Конечно, конечно! – опять Дашкин был абсолютно прав.

– И чтоб завтра, слышишь, завтра я был как огурчик! Я ей покажу! Я ей… Это ж надо! На маскараде! В присутствии императора!

Князь обессилел, откинулся на подушку, тяжело задышал.

– Глотните кофе!

Князь с трудом приподнялся, протянул руку и, взяв дрожащей рукой чашечку, сделал глоток.

– Фу! Что за гадость!

– Зато вам станет легче! Сразу же! Всего доброго!

– Стойте! Вас, кажется, Тоннером кличут?

– Ильей Андреевичем! – в который раз напомнил свое имя и отчество доктор.

– Один черт, все уже знаете! – князь теперь говорил медленно и спокойно. – Тайны хранить умеете?

– Это входит в мои обязанности!

– Мне нужна помощь!

– Слушаю вас!

– Рассказываю по порядку. В полицию я обратиться не могу. Только не спрашивайте, почему. Это вас не касается.

– Понятно!

– Выкупить письмо тоже не могу.

– Думаю, вам его и не отдадут. Покажут, подразнят, получат деньги и оставят у себя. Зачем резать курицу…

– Заткнитесь! Если я взываю о помощи, это вовсе не значит, что меня ваше мнение интересует, – князь помолчал. – Повторяю, выкупить не могу. Нет у меня такой суммы!

– Много просят?

Князь скрипнул зубами.

– Двадцать пять! Тысяч!

– Ого! Торговаться пытались?

– Пытался! – нехотя ответил Дашкин. – Она и слушать не желает!

– Кто она? Марфуша?

– Откуда вы знаете?! – изумился князь.

– Помилуйте! Час назад при мне вы на нее накинулись…

– Ах да!

– Как ваше письмо к ней попало?

– Не знаю! Украла, наверное!

– Вот как? Марфуша бывает у вас в доме?

– За кого вы меня принимаете? Она украла у себя! То есть в доме Лаевских. Я попросил Налединского отвезти письмо в Лондон…

Черт! Князь схватился за голову. Вот! Как всегда! Сболтнул лишнее!

– Могу ошибиться, но сдается мне, господин Налединский отбыл туда месяцев пять, а то и шесть назад…

– Все верно!

– А шантажировать вас когда начали?

– Третьего дня! Слушайте! Зачем вам подробности? Скажите прямо, сможете его выкрасть? О вас говорили, как об очень ловком человеке…

– Кто?

– Не помню! Кажется, жена. Вы устроили кому-то побег из тюрьмы…

– Это преувеличение! Я действительно спас некоего Тучина от обвинения в убийстве…

– Кого? – князь даже привстал, что сильно Тоннера порадовало. – Тучина?

– Да!

– Зря! Ох, зря…

– Но я не крал писем, не делал подкопов под тюрьмой, не нападал на стражу. Я просто изобличил настоящего убийцу!

Расстроенный князь позвонил в колокольчик. Камердинер, вероятно, караулил у дверей и появился мгновенно.

– Эй! Петруха! Ну-ка еще такой кофий!

– Да вы что?! – воскликнул Тоннер. – На тот свет захотели?! Еще чашечка – и апоплексический удар вам обеспечен!

– Ладно, не надо! Так сможете украсть письмо у Марфуши?

– А вы уверены, что оно у Марфуши? – Тоннер поднял с пола записку и принялся ее разглядывать.

Князь задумался:

– Разумеется! В первый раз, когда мы встречались с шантажисткой, моим людям удалось проследить за ней и узнать, где она живет! А сегодня Петруха сорвал с нее шляпку и увидел лицо!

– То есть сами вы лица не видели?

– Ни разу! И фигуры не видел! Мы оба раза сидели в экипаже, там темно. Эта дрянь вечно в шляпке, на лице маскарадная маска.

– Это хорошо… – задумчиво протянул Тоннер.

– Что хорошего? – не понял князь. Кофе придал ему сил, он сумел самостоятельно переместиться на диван и сесть.

– Если скрывает лицо, значит, боится, – пояснил Тоннер. – Боится огласки. Как только выясним, кто она, и припугнем, тут же вернет письмо!

– Но Марфуша его не отдала! Заверещала, дурочкой прикинулась!

– Значит, это не Марфуша!

– А кто же?

– Давайте рассуждать! Вы сами лица не видели, а Петруха ваш мог накинуться на первую подъехавшую к черному ходу женщину…

– Мог! – вынужден был согласиться князь.

– Далее! – Тоннер потряс письмом. – Не слишком ли изящный стиль для юродивой? Да и вообще, умеет ли Марфуша писать? Знает ли французский?

– Откуда мне знать!

– Надо выяснить! – задумчиво сказал доктор.

– Как?

– Я попробую!

– Так вы беретесь? – с надеждой спросил князь. Он так устал от догадок, предположений, надежд и их крушений, что был готов сам пойти к Бенкенштадту с повинной. Будь что будет! Однако доктор своими рассуждениями вселил в него надежду.

– Я ничего не могу обещать. Давайте выясним, кто она, ваша шантажистка, а потом прикинем, как выманить у нее письмо.

– Давайте, – согласился князь.

– Тогда рассказывайте!

– Что? – изумился Дашкин. Вроде все рассказал, даже больше, чем надо.

– Кому письмо писано и о чем?

– Но зачем вам это знать? – что-то оборвалось внутри у Арсения Кирилловича. А не попал ли он в ловушку? Вдруг доверился осведомителю? Или тайному сотруднику! Другой бы не стал о содержании спрашивать!

– А как понять, то ли это письмо? Допустим, отдадут мне два листочка…

– Три!

– А вдруг не те?

Эх! Будь, что будет!

– Начинается: «Дорогой Николя! Наконец-то нашлась оказия написать!» Дальше… Дальше я излагаю Веремееву свои соображения… – Дашкин прикусил язык и закрыл глаза руками. Если Тоннер агент Третьего отделения, песенка князя спета! Сам! Сам во всем признался! – Поцелуйте крест, что никому не скажете!

– Не могу. Я католик. – Князь ни малейших симпатий у Тоннера не вызывал – грубый, вздорный человек, мучающий жену ревностью и мелкими придирками. Но допустить, чтобы из-за своих убеждений кто-либо отправился на каторгу или платил шантажистке, Тоннер не мог.

– Но вы…

– Я никому не скажу. И попробую помочь. Все обдумаю, соберу кое-какие сведения и заеду к вам завтра после обеда.

– А мне? Мне что делать?

– Лежать, выздоравливать. Пошлите слуг в аптеку, вот рецепт. Поправляйтесь! Не исключено, что вам придется завтра ехать на маскарад.

– Платить выкуп?

– Нет! – помотал головой Илья Андреевич. – Служить приманкой!

Денис вернулся домой злой, усталый и голодный. Заспанный Никанорыч сообщил, что остатки ужина подали час назад Лаевскому с Тучиным. Соврал, конечно, шельмец! Просто не хотелось дворецкому ради какого-то Угарова будить лакеев.

Если бы не Филипп Остапович, Денис так и лег бы спать несолоно хлебавши. Швейцар, добродушный и счастливый оттого, что Пантелейка вернулся живой и невредимый, подмигнул Угарову, дождался, пока Никанорыч уйдет восвояси, и повел на кухню. Обшарив кастрюли и противни, навалил огромную тарелку снеди, поставил перед Денисом.

– Може, и ты порубаешь? – спросил своего ненаглядного казачка.

– Да не хочу я, дядя Пилип. Меня Катерина кормила-кормила, поила-поила. Хорошая она! Только шавка у них злая. Хочешь поглядеть?

– Шо? Никак, намалював, хлопче?

– Да! Мне Данила стопку бумаги подарил и карандаш. Итальянский!

– Ух ты! Молодец! – Филипп Остапович с восхищением посмотрел на протянутый листок. – Постой! А цэ не та шавка, що позаминулого дня навкруги дому бігала?[53]

– Может, и та.

– А ты что, малыш, рисовать умеешь? – спросил с набитым ртом Денис.

– Да! Я – художник! – гордо заявил казачок.

– Дай-ка! – Денис кинул на листок беглый взгляд и вытаращил глаза от удивления: – Действительно, молодец. И на Моську похоже.

– А то… – задрал нос казачок.

– Только вот шерсть плохо прорисована. У Моськи она во все стороны дыбится, а у тебя гладкая, прилизанная. Отрывистыми надо было штрихами…

– Та шкурка-то дурниця! Кому вона потрібна?[54] – заметил Филипп Остапович. – Главное, морда похожа.

– Похожа-то похожа, а вот пропорции неправильные, голова размером с хвост, а в жизни куда больше! – Денису рисунок мальчика очень понравился. Но даже при большом таланте учеба необходима.

– Крутилась шавка! – принялся оправдываться Пантелейка. – Если кто сидит спокойно, или я дом какой рисую, или дерево, у меня все правильно получается. Сейчас альбом принесу…

– Хороший хлопчик, – повторил Филипп Остапович.

– Учиться ему надо!

– Треба! – согласился швейцар. – Да вот где?

– Лет ему сколько? Шесть есть?

– Семь рокив!

– В Академию художеств надо попробовать отдать!

– Нет, что вы! – замахал руками Остапыч.

– Туда и крепостных берут. Главное, чтоб талант! А с Андреем Артемьевичем я поговорю!

– Нет, ни за что! – глаза Филиппа Остаповича налились кровью. – Не отдам агнца в Содом и Гоморру!

– В какой Содом? – удивился Угаров.

– Вы, Денис Кондратович, не знаете… А у меня там однополчанин сторожем…

– Вы из-за голых женщин? Так пока до них дойдет, Пантелейка вырастет. И как иначе человеческое тело научиться рисовать? Бюстами и статуями не обойдешься!

– Говорю, не знаете…

– Денис Кондратович, глядите! – Пантелейка притащил свой альбом. Угаров раскрыл его. Юный живописец рисовал все подряд: воробьев, любимых разносчиков, Фонтанку, Крюков канал, дома. Чем статичней был предмет, тем лучше он получался – проступающим сквозь ночной туман домом с единственным освещенным окошком на четвертом этаже Денис долго любовался.

– Здорово!

– Ну, нам пора! – сказал Филипп Остапович. – Приятного аппетита! Спокойной ночи!

Угаров дожевал вареную картошку и отправился на второй этаж. Постучался к Тучину.

– Да! – ответил незнакомый голос.

Угаров заглянул.

– А-а-а! Здорово, Тихон!

– Доброй ночи, барин!

Слуга, наверное, портняжничал – в его руках Угаров заметил большие ножницы.

– А где сам?

– У Владимира Андреевича.

Перед кабинетом Лаевского Денис немного потоптался. Их отношения желали лучшего. Но из-под двери приятно тянуло трубочным дымком – кузены после ужина курили. Эх, была не была!

– Добрый вечер!

– Добрый! – сжал губы Лаевский. – Угаров, мы заняты!

– Спокойной ночи!

Денис поплелся к себе, постоял у комнаты, потом на цыпочках вернулся назад, к двери в кабинет Лаевского, которую предусмотрительно притворил не до конца.

– Зачем ты прогнал его? – спросил Тучин кузена.

– Надо поговорить! А он вечно крутится возле тебя!

– Лаевский, дорогой! Мы весь вечер только и делаем, что болтаем. Сначала в «Даноне», теперь здесь…

– Я тебе надоел?

– Господи! Опять ты за свое!

– Пойми, дуралей, я люблю тебя! И не позволю всяким смазливым нахалам…

– Ты что? Перепил, Лаевский? Денис – невиннейшее существо! Пылко любит мою сестру, шепчет ее имя по ночам. Однолюб и романтик!

– Однолюб? Сестрой, говоришь, бредит? Только вот чьей? Твоей или моей? Ты видел, как он на Полину смотрит?

– Ну и что? Может, и не однолюб! Кстати, а почему Полина живет у вас? Молодая, красивая, муж в отъезде…

– Под моим присмотром!

– Не проще ли было Налединскому взять ее с собой?

– Не проще!

– Я, кстати, тоже подумываю о поездке в Лондон.

– Опять с Угаровым? – злобно спросил Лаевский.

– Почему бы нет? Вдвоем веселей! И потом, с Денисом, знаешь, надежно! У меня характер дурацкий, вечно попадаю в разные передряги! Даже не знаю, числился бы среди живых, кабы не он!

– Все-таки ты его любишь!

– Господи! Ну сколько можно! Люблю! Как брата! Мы выросли вместе!

– И вы любовники?

– Да нет же! – Тучин в отчаянии стукнул себя кулаками по коленям. – Дениска же верующий!

– Я тоже! Мне это не мешает! И вообще, любовь мужчины к мужчине…

Лаевский поперхнулся дымом, и Тучин продолжил за него, тщательно копируя тон:

– … это высшая форма любви. Это дружба двух духовно близких людей, возведенная в квадрат, в куб, не помню, куда ты ее еще возводишь… И когда духовная близость становится столь тесной, что не соединиться физически невозможно… Достаточно? Я усвоил твой бред?

– Бред?

– Да! Бред! Бред собственника, который не может смириться с тем, что предмет его обожания ему не принадлежит! Ты такой же резонер, как и Дашкин!

– Как Дашкин?

– Да, только более изобретательный! Вынужденно, конечно! Дашкину проще! Мораль, честь, нравственность, союз, освященный церковью! А за всеми этими высокими словами – эгоистическое желание владеть женщиной в одиночку! Тебе сложней! За церковь не спрячешься! Вот и выкручиваешься, выдумываешь на ходу. Женщины-де не люди, они такие же бездушные существа, как мухи и тараканы. Любить женщин невозможно! Ведь нельзя же любить тараканов! Женщины созданы для размножения, ими движет животный инстинкт, главное для них – обрюхатиться! А для этого надо совратить, отвлечь мужчину от истинной любви! То есть от любви к мужчине! Так? Поэтому ты, словно инквизитор, готов сжечь несчастную Дашкину на костре!

– Ну, зачем так? Ты доводишь мою мысль до абсурда! Да и не о Дашкиной мы говорили, а о твоем Денисе!

– Думаешь, не знаю, почему тебя бесит Денис?

– Ну почему?

– Потому что ты его хочешь!

– Что?!

– Признайся, тебя волнует его тело – красивое, рельефное…

– А тебя?

– Да!

– Вот! Вот! Наконец-то признался!

– В чем признался? Что любуюсь им? Я же рассказывал тебе, что пытался совратить его, но сразу, по глазам понял, что Денис – не аст!

– Такого не бывает! Все, абсолютно все мужчины имеют врожденное влечение к другим мужчинам. Но многие в силу предубеждений, обстоятельств, воспитания давят, выжигают это желание в себе.

– Глупости! Мы все разные! Кому-то нравятся блондинки, кому-то – брюнетки, моему Даниле, как выяснилось, рыжие! Так и здесь! Тебе нравятся исключительно мужики, Денису – бабы, мне – и те, и другие. Не равняй всех по себе!

– Твой Денис просто боится сознаться! Самому себе! Так часто бывает! Один граф только в сорок лет понял, что он – аст, бросил жену и живет теперь счастливо с конюхом. Поверь мне! Уж я-то знаю! Не бывает других мужчин! Все мы – асты, все! Просто некоторые, как ты, поддаются женским обольщениям!

– Только не надо свою ущербность выдавать за норму!

– Ущербность? Какую ущербность?

– Ты не можешь заниматься любовью с женщинами…

– Испробовавшему истинную любовь не нужен суррогат!

– Просто все могут спать с бабами, а ты нет! Вот и философствуешь с утра до вечера: «Ах, Тучин, мы эраст и эромен[55], я твой наставник, мы больше, чем семья, наши узы крепче! Ты не должен быть с другими мужчинами! А женщины – это вообще исчадия ада». Но без них не родятся дети!

– Хочешь детей? Нет проблем! Усыновим мальчика из воспитательного дома!

– Шел бы ты со своими мальчиками!

– Но я… Я люблю тебя!

– А я нет!

– Что?

– Я тебя не люблю! – Тучин сказал это громко и четко, чеканя каждую букву.

– Я не верю! Не верю! Кто меж нами? Денис? Дашкина?

– Я никого не люблю! Для меня любовь – лишь физиология. Охи, вздохи, сопли, вопли мне не нужны. Мне нужно тело! Послушное, податливое, горячее. Как у тебя! Способное разбудить во мне животное, заполнить меня без остатка, доставить наслаждение, ни с чем не сравнимое наслаждение, от которого в голове начинают мелькать образы, ощущения, краски, тени. Для меня любовь не единение душ! Нет! Это творческий эликсир! Как будто в кровь что-то впрыскивают, она течет быстрее, потом становится горячей, а под конец вскипает! Даже когда на дуэли стоишь и ждешь выстрела противника, сердце не так бьется, как в постели!

– Это я виноват! Я! Я ожесточил тебя, превратил в циника! Походя, мельком, не думая о последствиях, соблазнил и бросил. Прости! – Лаевский упал перед Тучиным на колени. – Прости! Я тогда был влюблен, безумно влюблен! Рвался в Петербург! Боялся, что мне изменяют!

– Костя?

– Да, Костя! Костя Ярош! Я тебе рассказывал. Хороший, милый мальчик, но тоже ветреный. Он изменял. Со всеми! Баумгартен, Репетин, Налединский… Костя терзал меня! Боже! Как это было ужасно! Я мучился, не раз пытался расстаться, сказать, что все кончено! Но как увижу его тоненькую-тоненькую, как осинка, фигурку, как улыбнется мне, как хлопнет по плечу: «Что, мол, грустишь, Лаевский!» – и я все забывал, все прощал, готов был ему пальчики на ногах целовать. Теперь понимаю! То было наваждение! С тобой бывало так? Понимаешь, что губишь себя, а не можешь повернуть назад и лезешь в петлю глубже?

– Нет! Я не влюбляюсь, сколько можно повторять!

– Лишь его смерть спасла меня. Я бы не выдержал и сам убил его, а потом себя! Но когда пришло известие о кончине, я этого не сознавал! Думал, умру от горя. Целыми днями кружил по кабинету, не ел, не пил, видеть никого не мог. Из Коллегии посылают за мной, а я не еду, никого не принимаю. И знаешь что? Ты меня спас! Мой портрет, что ты написал, случайно попался мне на глаза! И вспомнил сразу, как сидели на речке и я позировал, а ты рисовал! Такой красивый, милый, ласковый! Почему? Почему я так жестоко с тобой поступил? Дурак! Сломал, невинный цветок сломал…

– Невинный? Хе-хе! Не обольщайся! Я год до тебя девок по сараям портил!

– Я сразу написал в Италию, через месяц ты весточку прислал. И я ожил! Солнышко за окном увидел! А потом ждал, дни считал. Думал, ты десятого сентября приедешь, а ты вот пятнадцатого! Так мне эти пять дней показались вечностью.

– Чудак ты!

– Не отталкивай меня, любовь моя! Прошу, умоляю…

– Я не отталкиваю! Но постарайся слушать не только себя! Я все русским языком объяснил! Мне никто не нужен! Самого себя вполне достаточно! Я могу увлечься, совратить, но становиться чьим-то? Увы, Лаевский! Нет! Сегодня я с тобой, завтра – с другим.

– А я?

– Купи себе мальчонку посимпатичней и делай с ним что хочешь. Люби, ревнуй! Ему, крепостному, деваться некуда!

– Ты молод, потому жесток!

– Я так давно молод, что мне осточертели попреки!

– Ты изменишься!

– Ой, не скоро! Когда-нибудь… Постарею и остепенюсь! Куплю домик на теплом море и вот тогда последние денечки с кем-нибудь разделю…

– Я буду ждать! Ты перебесишься, я знаю!

– Не утруждай себя! Вряд ли мне захочется остаток дней провести с вонючим старичком! Думаю, это будет юная дева, а может, милый мальчик, не исключено, что оба сразу.

– Замолчи! Ты законченный циник! Ты…

Лаевский не мог подобрать слово, и Тучин ему подсказал:

– Чудовище! Обычно меня называют чудовищем. Я не против! Мне даже приятно! Чудовище! Большое такое чудо! Чудо, которое очень хочет спать!

Тучин нежно потрепал кузена по плечу. Лаевский отпрянул.

– Ты… Ты… Мизантроп! Мерзкий, отвратительный мизантроп!

– Хороший ты любовник, Лаевский, но уж больно нудный. Ладно! Раз не желаешь, я пошел. Спокойной ночи!

– Постой! Мы не договорили! – Владимир схватил кузена за руку.

– Мне надоело это переливание из пустого в порожнее!

– Еще секунду! Умоляю! Это важно!

Лаевский встал, подошел к бюро красного дерева и, отперев ящик, вытащил листок:

– Читай! Я нашел это на ковре, когда вошел сюда.

Тучин повертел бумажку и начал читать вслух:

– «Владимир Андреевич!

Была удивлена, увидев Вас вместо барона на Малой Конюшенной! И только потом узнала печальное известие! Бедный, бедный барон! Пал жертвой собственной жадности. Надеюсь, Вы не такой скряга?»

– Лаевский, ты не такой скряга?

– Читай!

– «Я не рискнула подойти, заметив в некотором отдалении Вашего приятеля. Я дама в возрасте, два таких красавца мне уже не по зубам!»

– Игривая какая мамзелька! А ты знаешь, хорошая мысль! Слушай, Лаевский, махнем-ка в бордель, а? Прямо сейчас! Отдохнем на славу, глядишь, твою немощь излечим! А? Я приласкаю тебя, потом уступлю место девке!

– Прекрати!

– Ладно-ладно. Что там дальше?

– «Желание узнать тайну гибели Ваших друзей мне понятно. И спешу обрадовать: я не только знаю имя убийцы, но и знаю, где его отыскать.

Итак! Пятьдесят тысяч!»

– Губа не дура! – присвистнул Тучин.

– «Думаю, Ваша жизнь (и жизнь Вашего приятеля) стоит дороже, не так ли?»

– В этом я с ней согласен!

– «Увы, я знаю Вашу ограниченность в средствах…»

– Лаевский? У тебя что, проблемы с деньгами?

Владимир махнул рукой, но Тучин проявил настойчивость:

– Давай-ка, выкладывай! Предлагаешь с тобой жизнь прожить, а сам без гроша?

Лаевский скривился:

– Да, у меня временные сложности! Отец с тетушкой совершенно не способны к ведению хозяйства. Профукали все! Хорошо еще, что Полину удалось выпихнуть замуж без приданого!

– Вот как?

– Свезло! Налединскому надо было срочно жениться. Его тетушка, графиня Карамышева, очень богата, но взбалмошна. Прослышала о пристрастии Налединского к мужчинам и решила, что женитьба его излечит от содомии. «Или женись, – сказала, – или все отойдет троюродной сестре». Налединский оказался в чертовски сложной ситуации. Он, как и я, с женщинами даже под пистолетом никак! Я и предложил Полину! Но без приданого. Да еще взял слово, что после смерти папеньки с маменькой они на наследство претендовать не будут!

– М-да! – Тучин развел руками. – Я чудовищем считал себя! А вот послушал тебя и понял, что святой! Я бы нипочем за аста сестру не отдал. Пусть лучше с бедным, но нормальным мужиком живет, с таким, как Денис!

– Хорошо родиться богатым! Можно быть добреньким, щедреньким, слугам вольные раздавать! Побудь в моей шкуре! Я что? От хорошей жизни в присутствии сижу? То-то! Копейки считаю! И потом… Полина сама согласилась на этот брак. Думаешь, приятно быть бесприданницей?

Тучин продолжил читать:

– «Увы, я знаю вашу ограниченность в средствах»… Это я уже читал… Вот:

– «Но ведь нужную сумму можно и одолжить. Или собрать! Угроза над всеми астами!

Когда соберете всю сумму, прикажите слугам раздвинуть шторы в правом окне Вашего кабинета. Это будет сигналом.

О месте и времени встречи извещу особо!

P.S. Надеюсь, не надо объяснять, что на следующую встречу Вы должны прийти один?»

– М-да! Что будешь делать? – спросил Тучин.

– Не знаю! Хотел с тобой посоветоваться.

– Мое мнение ты знаешь. Иди в полицию!

– Нет!

– Тогда плати!

– Пятьдесят тысяч?

– Да! Похоже, торговаться она не собирается!

– Это безумие! Она ничего не знает! Уверен! Прочти внимательно… В пять вечера она не подозревала о гибели Баумгартена! Тоже мне, осведомленная особа!

– А вот меня пугает перспектива получить молотком по голове. Кстати, наша доблестная полиция наверняка и это сочтет несчастным случаем. Знаю я их!.. Эврика! Есть идея! Обратимся-ка мы к Тоннеру! Он мастер такие загадки разгадывать!

– К Тоннеру? К тому доктору, что вчера Баумгартену пулю извлекал?

– Да!

– Нет! Ты еще предложи объявление в «Ведомостях» напечатать: «Ищем убийцу астов!» Нет! Все оставим в тайне! И подождем…

– Чего? Новых убийств? А вдруг следующей жертвой будешь ты? Постой! Может, по совету дамы, рассказать об угрозе другим заинтересованным лицам?

– Меня на смех поднимут! Ты слышал, как его высочество оборвал Баумгартена?

– А если его высочеству письмо показать?

– Нет! Не поверит! Решит, что я снова…

– Что снова?

– Ничего! Просто у нас сложные отношения…

– Ну-ка поподробней!

– Зачем? Никакого…

– Не из-за него ли ты гвардию покинул?

Лаевский покраснел:

– Как ты догадался?

– Проще пареной репы! Он шеф полка, в котором ты служил. Не так ли?

– Да! – выдавил Владимир.

– Он был эрастом, а ты эроменом. Я прав? Вернее, это ты так считал! А потом нашелся кто-то помоложе…

– Давай закончим этот разговор! Действительно, пора спать!

– Пора! – протянул Тучин. – Знаешь, что странно? Твой Ярош спал с Баумгартеном, Репетиным…

– При чем тут Ярош?

– А теперь все они мертвы!

– Ты что, меня подозреваешь?!

– И этот, который духов вызывает, Леондуполос, помнишь, сказал, что убийца среди нас.

– Это смешно! С какой стати мне их убивать? Ты такой же придурок, как Ярош-старший!

– А что он?

– Этот пердун обвинил меня в смерти сына! Письмо прислал с проклятиями и угрозами! Костя от свинки в их имении умер, а я виноват!

– Надо встретиться с этой дамой!

– Слушай, давай спать! Завтра на свежую голову…

– А кто принес записку?

Лаевский пожал плечами:

– Я же сказал, на полу валялась!

– Странно! Ладно, спать так спать!

Денис так же, на цыпочках, вернулся в свою комнату, помолился, затем разделся, задул свечу, откинул одеяло… И вдруг вздрогнул! Схватив с бюро ключ, кинулся к двери, торопливо запер ее на два оборота, потом на всякий случай подергал. Убедившись, что спальня надежно заперта, тяжело вздохнул и отправился на боковую.

Софья Лукинична проснулась около четырех. Долго лежала и вспоминала: получилась у нее любовь с доктором или нет? Черт! От одного бокала шампанского у нее отшибло память! Впрочем, не совсем. О беременности Полины сразу вспомнила. От кого же она беременна? Налединский давным-давно ей признался, что к женщинам равнодушен, а женился по принуждению.

Кряхтя, Софья Лукинична с трудом поднялась с кровати. Голова кружилась. Лаевская зажгла свечу и с нею отправилась по коридору.

Она была готова простить Угарову позавчерашнюю выходку и подарить ночь любви, но тот запер дверь. Морфий еще носился по артериям и венам, поэтому Лаевская, к собственному удивлению, стучать не стала, а отправилась к Кислицыну.

И что же она обнаружила? В узкой постели рядом с Матвеем Никифоровичем лежала Полина. Искушение устроить скандал было велико! Но Софья Лукинична решила: нет, Полина за свой разврат заплатит, но не сейчас. Завтра!

И Лаевская направилась к Тучину. Открыв дверь, увидела, что племянник не спит. Сидит за столом и режет ножницами бумагу.

– Сашенька! – ласково окликнула она с порога.

Человек за столом вздрогнул, оглянулся – и она поняла, что это никакой не Сашенька, а его слуга Тихон.

– Барин у Владимира Андреевича заночевали-с!

«Не дом, а бордель!» – подумала Софья Лукинична. О пристрастиях сына она знала (покойный Костя Ярош просветил), поэтому не удивилась. Лишь пригорюнилась.

Тихон кашлянул. Она на секунду отвлеклась от печальных мыслей, встретилась с его взглядом и тут же скомандовала:

– Отнеси-ка меня в спальню, дружок!

– Слушаюсь, барыня!

Его бархатный голос прозвучал так нежно, что у генеральши сладко заныло в животе.

Глава семнадцатая

– Полтинничек бы… – Макар, завидев Шнейдера, радостно улыбнулся, сдернул шапку.

– Здорово, Макар. – Борис Львович попытался обойти сторожа, но уж больно ловко тот выбрал позицию в узком проходе между зданиями: в одной руке метла, во второй шапка, ни обойти, ни перепрыгнуть.

– Полтинничек за службу, – напомнил Макар и улыбнулся еще шире.

Шнейдер остановился и печально вздохнул. Вчерашнее обещание сегодня представлялось ему глупым, выданным сгоряча. Что даст наблюдение за Тоннером? Ровным счетом ничего, и без него все известно – встал, поел, кафедра, морг, частные вызовы. Жизнь, неотличимая от жизни самого Шнейдера. Ну, приезжал вчера Киршау… Может, у того дети золотухой заболели…

– Не заработал! – Борис Львович попробовал протиснуться между Макаром и стенкой.

– Как не заработал?! – Сторож от возмущения метлу приподнял и с шумом опустил прямо на сапоги доктора. – Я с самого утра за Тоннером слежу!

– Молодец! – кисло похвалил Шнейдер.

– Вчера его весь вечер мальчонка дожидался. Тоннер, как вернулся, мальчонку того в свою пролетку посадил. «Давай, – говорит, – с богом!» Понимаете?

Борис Львович пожал худыми плечами.

– А сегодня… – Макар скорчил заговорщическое лицо и подмигнул Шнейдеру незаплывшим глазом.

– Что сегодня? – поторопил Борис Львович.

– Сегодня ранним-ранним утром Данилу, это слуга евоный, с запиской отправил. «Марте Андреевне лично отдай!» – так с крыльца напутствовал.

– Марта Андреевна? Это кто? – лениво поинтересовался Шнейдер.

– Как кто? Сестра ихняя! Я пару раз тоже ей записочки носил, – вздохнул горестно Макар. (Тоннер давал гривенник и эта самая Марта пятачок. А если обратную писульку решит отправить, то тоже гривенник… Эх, была жизнь, да сплыла. Стой теперь, жди милости от жида. Так и знал Макар, что Шнейдер не захочет уговор соблюдать, потому разговор повел хитро, не сразу все вывалил, самое главное «на десерт» оставил.)

– Еще что? – Борис Львович всем своим видом показал, что ему некогда выслушивать всякую ерунду.

– А вот как Данила ушел, – сторож поднял указательный палец, – к Тоннеру на пролеточке приехал… – Макар взял паузу. Этому он в театре научился, где до морга в буфете лакействовал, пока за пьянку не выперли. И выпивать там же, в театре начал. Господа актеры на спектакле лицедействуют, в чужую шкуру залезают, а выпрыгнуть из нее обратно без стакана не могут!

– Не тяни кота за хвост!

– Полицейский приехал!

– Вчерашний? Киршау?

– Позавчерашний! Что около морга грудастенькую тискал!

Шнейдер прокрутил в голове события двухдневной давности. Утром Ухтомцева осматривал, потом… А потом вместо Тоннера занятия проводил. Да, да, да! А перед этим опознание было! Точно! Полицейский с Васильевского острова и экономка-блондиночка с ним. Как же его фамилия? Пушканцер? Да нет… Пушканцер – это ювелир в Житомире. Пушкарев! Да, Пушкарев!

– А зачем приезжал?

– Вытянулся в струночку, честь отдал. – Макар, водрузив метлу, словно ружье, на плечо, встал перед Шнейдером по стойке «смирно». – Вот так! И как заорет: «Ваше благородие! Квартальный надзиратель Пушков для получения задания прибыл!»

Не Пушкарев! Пушков!

– Для получения задания? Что за задание?

– Полтинничек бы! – шмыгнул носом Макар.

Скрипнув зубами, Шнейдер полез в карман. Выудив на ощупь нужную монету, подбросил ее вверх. Макар ловко поймал долгожданную мзду рукавицей.

– Благодарствуйте! Дай вам бог, и супруге, и деточкам будущим…

– Что за задание?!

– Еще полтинничек! Сразу и за вечер рассчитаемся!

Кляня себя последними словами за мягкотелость, Шнейдер снова полез в карман, нащупал вторую монетку и на сей раз бросил ее на пыльную землю.

Макар поднимать гонорар не стал, наступил сапогом:

– Поручил он ему заново осмотреть место, где два убийства случились. Да все повызнать. Ты, говорит, Захар, всех-всех дворников, водовозов, разносчиков допроси!

Вот черт! Шнейдер нервно почесал свежевыбритую щеку. Что ж такое творится-то! Выходит, не из-за золотушных отпрысков Киршау приезжал! Что-то они с Тоннером удумали! Что? Яхонтова на пенсию спровадить, вот что, а его, Шнейдера, в грязь втоптать?

– А с докладом приходи, говорит, на маскарад. Это Тоннер Пушкову так велел.

– На маскарад? – удивился Шнейдер.

– Да! Меня, говорит, весь день дома не будет, – именно поэтому Макар и решил со Шнейдера утром не полтинник, а сразу рубль получить. Ежели доктора не будет, то и слежка не получится. Жиденок, к бабке не ходи, сэкономит! – Мол, вызовов много! А ты мне, Пушков, и на маскараде понадобишься! Еще, говорит, одно задание есть у меня, но уже личное!

– Интересные дела! – протянул Шнейдер.

– И не говори! – многозначительно поддакнул Макар.

Быстрее к Яхонтову! Два немца – Киршау с Тоннером – без сомнения сговорились против них.

Нет! Сначала надо информацию проверить! Этот Макар ради рубля и приврать может! Надо заехать в дом Ухтомцева, убедиться, что Пушков там расследование ведет. А потом уж к Яхонтову ехать.

– Может, еще за кем последить? – услужливо предложил Макар.

– Нет, нет! И за Тоннером больше не надо! Спасибо тебе! Молодец! – Шнейдер похлопал сторожа по плечу и быстро удалился.

По-стариковски сгорбившись и бросив метлу, Макар поплелся в кабак. И в соседнем дворе увидел Аксинью! Скинув тулуп, она кружилась вместе с Катериной по двору – женщины танцевали польку под звуки бродячей шарманки, а собравшиеся ребятишки им хлопали.

«Одни пляски на уме!» – злобно подумал о жене Макар.

Протиснувшись через толпу зрителей, сторож схватил супругу за плечи. Та развернулась, подмигнула, словно какую каверзу задумала, обняла и ласково шепнула на ухо:

– Потанцуй с рыжей пять минут!

– Очумела?

– Танцуй! Так надо! – и поцеловала в щеку.

От поцелуя что-то дрогнуло в душе Макара, что-то давно забытое, в вине и водке утопленное. Ведь раньше-то они с Аксиньей оторваться друг от друга не могли, на печи не только дрыхли. Гостей приглашали, под гармошку с ними плясали…

Ноги сами собой начали притопывать, а Катерина, увидев нового танцора, подскочила, накинула ему свой платок на плечи и повела в центр круга. Ух, и выдал Макар! Прямо как в молодости! И вприсядочку пошел, и коленца выкидывал! А Катерина то плечиком поведет, то ручку вскинет и пойдет по кругу. Все в ладоши хлопают, подначивают. Куда только Аксинья задевалась? Легко сказать, пять минут! Когда со стаканом сидишь – вроде и не заметны они, а когда вприсядку… Ноги уже с трудом сгибались, сердце прихватило, перед глазами все поплыло…

Истошный крик прозвучал, когда обессиленный Макар готов был рухнуть. Итальяшка-шарманщик перестал крутить ручку, зрители бросили хлопать и повернули головы в сторону дома, Катерина уронила платок, а потом побежала. Почему-то медленно! Макар видел каждое ее движение, каждое колыхание складок юбки. Страшный крик повторился, и с ним в жизнь вернулась прежняя скорость. Катерины сразу след простыл – она в квартиру Тоннера побежала. Зрители ринулись за ней. Через миг во дворе только шарманщик и Макар остались. Итальяшка сразу шапку Макару протянул – мол, танцевал, так кидай монетку. Макар плюнул ему в шляпу и рванул за всеми.

Когда, растолкав толпившийся народ, он протиснулся в хорошо знакомую квартиру Тоннера, понял, в чем дело. Данила уехал к тоннеровской сестре, сам доктор – на вызовы, Катерина танцевала во дворе, и Аксинья решила стащить из квартиры деньги. Не раз там убиралась, знала, что где лежит. Но вот беда, забыла про Моську. Тот не стал лаять, просто вцепился в икры, когда, открыв буфет, Аксинья вытащила из вазочки выданные на хозяйство деньги.

– Убью! – кричала Аксинья на Моську. – И тебя, дрянь рыжая, убью, и пса твоего бешеного! У-у-у!

Все, включая Катерину, умирали от смеха. Аксинья была поймана на месте преступления, с украденным в руке. От сильной боли ее скрючило, и разжать кулак, чтобы бросить зажатые ассигнации, никак не получалось. Насладившись зрелищем, Катерина скомандовала:

– Моська! Все! Хватит! Отпусти воровку!

Умный пес тут же повиновался.

– Молодец! Хороший мальчик!

Завиток собачьего хвоста тут же заплясал, Моська подбежал ласкаться к Катерине.

– Что стоишь, Ирод? – Аксинья заметила Макара. – Кровью же истеку! Неси к доктору!

Тоннер зашел в комнату. На диванчике, вцепившись руками в одеяло и прерывисто дыша, лежала пожилая женщина. Рядом на табурете примостился старичок-лакей, он поглаживал больную по плечу и тихо плакал.

– Доктор? – с надеждой спросил он Марию Ивановну. Та кивнула. – Слава Богу! Успели! Присаживайтесь!

Старичок вскочил.

– Горячей воды! Руки помыть! – скомандовал ему на ходу Тоннер. Ситуация, похоже, критическая. – Приступ давно начался?

– Часа два назад, – сказала Мария Ивановна, хозяйка дома. – Свекровь с утра ездила по делам. Вернулась часа через два, смотрю, а ее всю колотит! Решила, что замерзла, на улице-то холодно, и предложила чаю. Сели за стол, а ей не сидится. Вскочит, обежит вокруг и рухнет на стул. Потом вдруг схватилась за плечо…

– За левое?

– Да, да. За левое. Схватилась, да как закричит! Лицо скривилось, а губы вмиг посинели. Как у покойника! – Мария Ивановна всхлипнула. – Я спросила, что с ней, а свекровь в ответ: «Ерунда! Рука болит! Продуло по дороге». Я предложила за вами послать, она отмахнулась: «Частенько прихватывает! Старость! Полежу в горячей ванне – и пройдет». А в ванной сознание потеряла.

Тоннер вымыл руки, наспех вытер поднесенным полотенцем и схватился за пульс.

– Ревматизм? – предположила Мария Ивановна.

– Грудная жаба, – тихо ответил Илья Андреевич.

Дыхание больной участилось.

– Зовите священника! – распорядился Тоннер.

У Марии Ивановны хлынули слезы, она закрыла рот рукой, старичок-лакей зарыдал в голос. Тоннер закатал больной рукав и достал из саквояжа ланцет для кровопускания.

– Может, консилиум созвать? – робко предложила хозяйка.

Тоннер наложил жгут и тут же сделал разрез. В подставленную тарелку медленно потекла черная кровь.

– Не успеем, Мария Ивановна! Шлите за священником. Если кровопускание не поможет, то все. Конец!

Поп опоздал. Сначала тяжелые вздохи сменились еле слышными. Потом умирающая срыгнула на подушку, внезапно открыла правый глаз, дернулась всем телом и испустила дух.

– Царствие небесное тебе, Надежда Сафоновна! – перекрестил ее слуга.

– Мир праху! – прошептал Тоннер.

– Если бы я ее не послушалась, если бы вызвала вас сразу! – всхлипывала Мария Ивановна.

– Не корите себя! Судя по тому, что рассказала вам новопреставленная, мучилась она грудной жабой давно. Боль в левом плече – первый симптом этого сердечного недуга. А сегодняшний приступ усугубила горячая ванна, – попытался успокоить хозяйку Тоннер.

– Семь лет не приезжала! Семь лет! А вчера неожиданно так… И на тебе!

– Все мы смертны! – Илья Андреевич обнял Марию Ивановну за плечи и вывел из комнаты.

– Внуку так радовалась! Семь лет не видела!

– Простите, Мария Ивановна. Вы назвали покойную свекровью, сейчас про внука упомянули. Я не понимаю…

Свекровь Марии Ивановны с год назад умерла у Ильи Андреевича на руках – беспощадный рак разъел старухину грудь; ни Тоннер, ни регулярно собиравшийся консилиум помочь не смогли. Мария Ивановна, презрев многолетние ссоры, не отходила от кровати свекрови.

– Она мать моего первого мужа, Надежда Сафоновна Бобикова. Коленька ее внук.

– Ах вот как! Не знал, что вы замужем во второй раз, – до врачебной практики Тоннер был мало знаком с петербургским светом. – Постойте, Бобиковы, Бобиковы! Три брата! Герои Отечественной войны?

– Да! У Надежды Сафоновны было три сына. Двое погибли в двенадцатом году, а младший, Сергей, был ранен. – Мария Ивановна с Тоннером вошли в гостиную. – Чаю?

– Не откажусь.

– Присаживайтесь! Сейчас подадут. О чем бишь я?

– О первом муже!

– Я влюбилась в Сергея сразу. Красивый! Глаза карие, усы пышные! А как танцевал! А какой рассказчик! Даже зануда Аракчеев любил его послушать. Подзовет, бывало, и попросит: «А изобрази-ка, Бобиков, как его величество Башуцкого[56] разыграл!» Знаете эту историю. Илья Андреевич?

Тоннер, поднося чашку чая ко рту, коротко ответил:

– Нет!

– Тогда я вам расскажу. Как у Сергея, конечно, не получится. С ним никакой театр был не нужен. В лицах умел показывать. Голосом императора грозно так спрашивает: «Павел Яковлевич! Почему в городе непорядок? Куда прапрадедушка с Сенатской[57] подевался?» И тут же голосом Башуцкого отвечает: «Не могу знать, ваше величество!» – «Так разберись!» – приказывает. Через полчаса Башуцкий докладывает: «Не волнуйтесь, ваше величество. Дедушка ваш снова на месте. А чтобы больше не сбегал, я к нему часового приставил». Сергей тут же хохочет за Александра: «С первым апреля тебя, Башуцкий. С днем дурака!»

Аракчеев спрашивает: «А продолжение знаешь?» Сергей улыбается: «А как же! Ровно через год Башуцкий врывается ночью к императору: «Пожар! Пожар!» Александр Павлович вскочил, мигом оделся и, только выходя из спальни, спросил: «Где?» Башуцкий кланяется: «С днем дурака!» Император побагровел: «Это точно! Ты – дурак, любезнейший. И не только первого апреля, во все остальные дни тоже!»

– А когда скончался ваш первый муж? – спросил Тоннер.

Приятные воспоминания, оживившие Марию Ивановну, мигом исчезли.

– Никому не известно, – качая головой, протянула она. – Никто даже не знает, умер он или нет. Надежда Сафоновна до последнего вздоха верила, что жив.

– Простите великодушно, что произошло?

– Сергей был прекрасный человек. Умный, добрый, ласковый. Вы себе представить не можете, как я была с ним счастлива! Но у всех есть недостатки, были они и у него, а главный – вспыльчивость. Внезапная, кратковременная, но чрезвычайно яростная. Причем из-за всяких пустяков. Не так посмотрели, не так ответили, сделали что-то не по нраву. Как-то ехали в гости, кучер ошибся подъездом. Сергей выскочил из кареты, схватил его за шкирку и швырнул в Мойку.

Вспыльчивость мужа и сгубила. Играл в карты с друзьями, записывали, кто кому должен, на мелок. Когда закончили, Сергей сказал, что князь Н-ов проиграл ему сто рублей, а тот не согласился. По его подсчетам, должен был как раз муж, и не сто, а сто пятьдесят. Слово за слово, Сергей схватил канделябр и ударил князя в висок. Смерть была мгновенной.

Мария Ивановна снова разрыдалась.

– Несмотря на все хлопоты, Сергея отправили на каторгу. Последний раз мы виделись перед этапом. Муж был раздавлен! Не ожидал такого наказания, думал, пошлют солдатом на Кавказ. Убил-то случайно, злых намерений не имел. И раскаивался сильно! А его… – Мария Ивановна вытерла слезы кисейным платочком. – Это все родственники князя Н-ва постарались. Сергей на прощание сказал, что жизнь его кончена, он не вынесет позора. Жалел только, что ребеночка не увидит – я на сносях была. Надежда Сафоновна добилась, чтобы мужа не гнали в кандалах, а повезли на рудники с фельдъегерем. Где-то в Сибири, в лютый мороз, сани перевернулись. Пурга, темно, ямщик и фельдъегерь искали мужа целые сутки, но тело так и не нашли. Замерз Сереженька…

Мария Ивановна ненадолго прервалась, чтобы справиться с душившими ее слезами, а потом продолжила:

– Получив страшное известие, я преждевременно родила. А свекровь в смерть последнего сына не поверила, продолжала хлопотать о помиловании. В присутственных местах от нее шарахались.

Чай у Марии Ивановны остыл. Она то и дело помешивала его ложечкой, но не выпила ни глотка.

– Поначалу и меня убедила. Мол, сбежал и прячется где-то в тайге. Молиться нам надо, чтобы выжил и вернулся. За три года мы с ней все монастыри объездили. А я-то молодой была, мне с людьми общаться хотелось, а не перед иконами плакать! Потихоньку начала в свет выезжать. Надежда Сафоновна злилась, но поначалу ничего не говорила. А потом меня полюбил Григорий Петрович…

Мария Ивановна опять разрыдалась.

– Не осуждайте меня, Илья Андреевич! Ведь три года прошло. А Гришенька и меня, и Коленьку полюбил…

– Что вы, что вы, Мария Ивановна. Какое я имею право! – смутился Тоннер. – Но свекровь, я так понимаю, вас осудила?

– Да! Хорошо, что не прокляла. Продала в одночасье дом в Петербурге и укатила в имение. Прислала оттуда две строчки. Мол, если не найдется Сергей, все завещает внуку. И семь лет ни слуху ни духу. А вчера вдруг заявилась. Сказала, что по Коленьке соскучилась. Но сегодня, когда Григорий Петрович отбыл на службу, шепнула мне, что получила надежные сведения: Сергей жив. Потому и приехала. Предложила вместе поехать их проверять. Но я отказалась: детей надо было кормить и на прогулку отправлять, и она поехала одна. Вероятно, не подтвердились сведения! Вот сердце и не выдержало!

– Сколько, говорите, прошло лет после исчезновения вашего супруга? – спросил Тоннер.

– Коленьке в январе десять исполнится, значит, десять лет. Ой, а вот и дети!

В гостиную вбежали трое ребятишек:

– Мама, мама, я уточек видела! – прижалась к Марии Ивановне пухленькая девочка лет пяти.

– А я генелала на лошади! Он лысью скакал! – поделился впечатлениями шестилетний карапуз.

– Генелала! – передразнил младшего брата старший. – Не генерала, а полковника!

– Нет, генелала! Месье Дюпле сказал, генелала!

– Много понимает твой Дюпре!

– Дети! Вы не поздоровались с месье доктором! – напомнил им гувернер, тот самый Дюпре.

– Здравствуйте, господин доктор, – хором прокричали Любочка, Сашенька и Коленька.

– Здравствуйте, дети!

– Илья Андлеич, дайте мне, как Любе, сладких полошков! Я гольких больше пить не буду! – заявил доктору Сашенька.

– А мне, пожайлуста, самых горьких, – тут же попросил Коленька. – Правда, что офицеры только горькие пьют? Я когда вырасту, стану офицером!

– И мне горьких! – захныкала Люба. – Я тоже хочу в офицеры.

– Тебя не возьмут! – возразил Сашенька. – Ты девчонка!

– Это сейчас! А когда вырасту, стану мальчишкой! – заявила Любочка.

– Когда выластешь, ты станешь бабой! – опроверг ее Сашенька.

– Это ты станешь бабой! – тут же обиделась девочка.

– Эй, малышня, не ссорьтесь! – покровительственно заявил Коленька и встал между младшими, уже готовыми кинуться в драку.

Тоннер, не отрываясь, смотрел на него. Раньше Коленька, как и остальные дети, казался ему похожим на мать. Белокурые волосы, круглое лицо. Но сегодня Илья Андреевич заметил, что у Марии Ивановны и остальных детей глаза серые, а у мальчика – карие, носы у всех вздернутые, а у него – длинный и тонкий. И Коленькина манера говорить, выставляя вперед руку, показалась Илье Андреевичу знакомой. На кого-то он очень похож! Вспомнить бы, на кого…

– Дети! Мыть руки и в столовую! – приказал месье Дюпре.

– А суп сегодня челепаховый? – уточнил Сашенька у матери.

– Черепаховый! – улыбнулась она.

– Черепаховый из капусты или черепаховый из гороха? – спросил со смешком Коленька.

– Из свеклы!

– Ула! – закричал Сашенька и первый кинулся из комнаты, за ним побежали и остальные.

– Хорошие у вас детишки! – заметил Тоннер.

– Сама не нарадуюсь! – застенчиво улыбнулась Мария Ивановна.

– А Коленька похож на отца?

– Очень! Только Бобиковы все черноволосые, а Коленька – в меня, белобрысик.

– Спасибо за чай!

– Вам спасибо!

– Увы, не за что! Мне безумно жаль, что ничем не смог помочь. А не знаете, к кому Надежда Сафоновна ездила проверять надежные сведения?

– Нет! Но, может, Нил, слуга ее, знает?

Старичка-лакея Тоннер нашел в спальне. Тело уже прикрыли простыней, в изголовье горели свечки.

Нил сначала отнекивался, но когда Илья Андреевич сам назвал имя человека, к которому ездила в это роковое утро Надежда Сафоновна, разрыдался и кивком подтвердил.

Яхонтов жил на Петербургской стороне, в собственном доме, который Шнейдера поразил. Каменный, на высоком фундаменте, двухэтажный, а внутри – и картины, и гобелены, и фарфор горками, мебель вся гамбсовская, а люстра в гостиной из хрусталя.

– Беда, Петр Кузьмич! – с порога огорошил хозяина Шнейдер. – Бродит этот Пушков по дому, где Ухтомцев квартиру снимал, всех расспрашивает, вынюхивает по углам! Сам видел!

– Пущай расспрашивает! – Петр Кузьмич принимал Шнейдера по-домашнему, в золотистом халате из термаламы[58]. – Думаешь, свидетель сыщется? Думаешь, кто-то видел, как барона душили? Думаешь, сидел этот бедолага и ждал, пока Пушков соизволит зайти? Свидетель перво-наперво нам бы вчера рассказал! Ну что дрожишь, пархатенький?

– Так ведь борозда! Я вам вчера показывал. А на теле Ухтомцева порохового ожога не было, значит, не сам застрелился, кто-то пулю ему в голову пустил!

– Ну и что? Приказ у меня есть, негласный. Убийства регистрировать только в самых-самых крайних случаях, если уж деваться некуда, если на глазах сотен людей кокнули. Сказали: делай что хочешь, но чтоб без убийств! До конца года!

– Как это?

– Отвези, к примеру, труп в больницу, пусть принимают как раненного в пьяной драке. Понимаешь?

– Нет!

– Им ведь подсобить не жалко! Раненый так раненый! Приняли, бумажки оформили, а он – бац! Мертвый! Это ведь уже не убийство. В больничке человек помер, от хворобы. – Яхонтов задумался, потом улыбнулся и рассказал историю: – Тут жмурик ночью всплыл, аккурат напротив Зимнего[59]. Адмиралтейская часть его баграми к Петербургской оттолкала, а Петербургская – к Васильевской. Ведь кто труп найдет, тот за него и отвечает, понимаешь? По головке не погладят! А на самоубийство не тянуло, нож из спины торчал! Так василеостровские молодцы смекалку проявили! Привязали к ялику – и в Финский залив!

– Я по дороге к вам как раз в Василеостровскую часть завернул, с полицмейстером парой слов перекинулся. То да се, между прочим спросил, где Пушков. Знаете, что ответил? Распоряжение от Киршау поступило! Письменное! Откомандировать Пушкова в собственное распоряжение обер-полицмейстера на неопределенный срок для выполнения особого задания!

– Эге! – Яхонтов почесал щеку. – Киршау, значит…

– А вы тут о распоряжении начальства толкуете! Вам, Петр Кузьмич, оно одни распоряжения дает, Пушкову – другие. Не оказаться бы крайними!

– Эге! Значит, супротив губернатора решился пойти! Зря! Иван Семенович калач тертый! Но что ж! Нам оно и лучше! – прошептал Петр Кузьмич. – Значит, скоро задвинут, откуда выдвинули!

– Вы о ком? – обомлел Шнейдер.

– О Киршау! Вообразил, что в Европе живет. Порядок желает навести, чтобы в полиции все по закону было. А ведь ему по-хорошему все объясняли! У нас тут не Европа, у нас законы нарочно так писаны, чтобы жить по ним было нельзя! Понимаешь?

– Нет!

– Если всех преступивших эти законы наказывать, вся Россия кандалами зазвенит! Ведь ничего нельзя, на каждый чих десять разрешений нужно. Все налоги платить – разоришься, взяток и откупных не брать – с голоду подохнешь. Поэтому мы не по закону живем, а по неписаным правилам: ты – мне, я – тебе; рука руку моет; бери по чину; не ешь один – подавишься! Запиши, запиши, а то забудешь! И еще одно: Бога не забывай! Согрешил – и в церковь, грехи отмаливать! Главное, чтоб Бог простил, а здесь мы уж как-нибудь договоримся! Если правила эти простые соблюдать, закон тебе не страшен. Спи спокойно, но помни: на крючке висишь. Кому надо все про тебя знают! Если нос задерешь, скрысятничаешь, место свое перепутаешь, возомнишь черт-те что и страх потеряешь – будьте любезны! Обрушится на тебя закон всей своей тяжестью! Вон Юрка Голова купца Любушкина обнес, а поделиться со мною забыл. Все! Шлепает Юрка в Тобольск!

А Киршау и полицмейстером чудил, а уж как обером стал… Вызвал как-то: «Сколько надо времени, чтобы всех-всех мазуриков питерских переловить?» Чудило! Если я их всех переловлю, на что жить буду? На жалованье? На него даже моих тараканов не прокормишь.

А все эти правила, думаешь, я придумал? Кабы я, меня надо к стенке ставить. Нет! Как деды молились, так и мы вслед за ними, испокон веков это тянется. И никакие грозные цари ничего поменять не могут. Так, попугать, народец проредить, на хлебные места родичей поставить. А суть – она не меняется.

Нынешний император на немцев ставку сделал. Порядок ему прусский приглянулся, думает, если германцев по верхам расставить, и у нас, как в Пруссии, будет. Нет! Это все от молодости! Чтоб стало как в Пруссии, не только начальников, народ надо оттуда пригнать! А начальников немецких мы тихой сапой перекуем. У нас что немцы, что китайцы, даже негры поживут, оглядятся – и пошли-поехали воровать… Нельзя потому что иначе!

Есть, конечно, которые упорствуют. Киршау этот, Тоннер твой опять же. Себе только хуже делают! Для таких-то у нас закон и писан!

– Что? Киршау тоже в Тобольск?

– Как карта ляжет! Может, и доиграется! Я-то сам никому зла не желаю, ты знаешь! Думаю, комендантом отправят куда-нибудь в глушь, где и красть-то нечего. Там им, честным, самое и место!

– Да! Я ведь про Тоннера-то не рассказал!

– А Тоннер тут с какого бока? – Петр Кузьмич, до того возлежавший на диване, сел.

– Вчера Киршау к нему приезжал!

– Живот, что ли, вспучило?

– Нет! А сегодня этому самому Пушкову Тоннер самолично наставления давал. Кого опросить да что повызнать!

– Два сапога пара! Ладно! Киршау я на себя беру. А вот с Тоннером как-нибудь сам, Борис Львович! Не зря ж я тебе полтораста рублей в месяц отваливаю!

– Так я…

– Ты молодец! Не спорю! Что надо – видишь, что не надо – не видишь. Золото, а не судебный медик! А Тоннер нам с тобой мешает! Мне-то до него добраться тяжело! А ты и живешь рядом, и жмуриков вместе чикаете. Трупный яд, туда-сюда…

Борис Львович вмиг облился холодным потом:

– Нет! Никак! Он аккуратный, всегда в рукавицах!

– Боишься! Понимаю! – Петр Кузьмич задумался. – Ну тогда письмецо подметное состряпай! Такое, чтоб на всю жизнь запомнил, как лезть в чужие дела! Давай, давай! Иди! Мне на службу пора!

Глава восемнадцатая

Измученный вчерашними приступами живот хотя и побаливал, но вполне терпимо. Выкушав овсянки и испив кофия, Ирина Лукинична вызвала дворецкого с поваром, чтобы устроить им взбучку и дать указания, но ворвавшийся следом Владимир велел челяди убираться.

Таким племянника Ирина Лукинична не видела никогда. Всегда с иголочки одетый, аккуратно причесанный, благоухающий самой модной кельнской водой, Владимир сегодня напоминал запойного помещика: одет в старый, весь в пятнах, халат, волосы торчат, как иголки у ежика, глаза пылают беспокойным огнем.

Выслушав Владимира, Ирина Лукинична не поверила, двадцать раз переспросила:

– А сама-то что говорит?

– Даже отпираться не стала! «Да, – говорит, – полюбила этого Курицына…»

– Кислицына, – машинально поправила Ирина Лукинична.

– «Согрешила и ни капельки не раскаиваюсь!»

– Бог мой! И в кого она такая?

– А то не догадываетесь? Дальше – больше! Я ей вкрадчиво: что делать собираешься, как грех от людей прятать? А она с улыбочкой: «Никак! Я-де Курицына люблю…»

– Кислицына…

– «Собираюсь с ним сбежать! Только нам деньги нужны! Сто тысяч!» Я охнул, за сердце схватился. А она с той же дьявольской улыбочкой на устах: «Ты же не допустишь, чтобы твоя сестра с будущим племянником жили в нищете?» Нет, вы представляете?

– Мерзавка бесстыжая!

– Да уж! Я за ее блуд ей же и платить должен! «А ежели не дашь денег, подам на развод! А в прошении откровенно причину укажу: мой муж содомит, законной супруге предпочитает мужичков! Мне тогда все имущество присудят, как графине Ухтомцевой!»

– Бесстыдница! Тварь! Да еще поклеп какой на Юрочку…

Туповатость тетушки всегда раздражала Владимира.

– Тетушка, это правда!

– Как правда?! – Ирина Лукинична схватилась за бок. – Господи! Не шутишь? Мамочка дорогая! Что ж мы натворили! Зачем за такого урода кровиночку выдали? Господи!

– Зачем? Затем, что скоро по миру пойдем! Все заложено-перезаложено, а вы все тратите, тратите, тратите!

– На мой век хватит!

– Вот как? – возмутился Владимир. – Вы ни в чем себе не отказывали, а мне за это расплачиваться?

– Бог милостив, не оставит тебя в беде…

– Эврика! Отправим-ка Полину в Саранцево! Пусть рожает там! Никто и не узнает! А ребенка – в воспитательный дом. И все шито-крыто!

– Но Юрий-то все одно узнает…

– Да и бог с ним! Юрию тоже скандал не нужен! – Лаевский внезапно переменился в лице. Глаза сузились, морщины на лбу расправились. – Все! Решено! Собирайтесь! Прямо сейчас с Полиной в Саранцево и поедете!

– Кто? Я?

– Ну а кто? У меня служба! С безумной матушкой не отправишь!

– Так ведь я больна!

– Не капризничайте, тетушка! Сами же сказали, что лучше себя чувствуете!

Владимир схватился за колокольчик.

– А Полина согласна? – спросила Ирина Лукинична.

– А кто ее будет спрашивать? – удивился Лаевский. – Раньше надо было думать! Когда ноги раздвигала!

– Постой, постой, не звони! Силком нельзя! Ты ей не муж! И я тоже! Всю жизнь ее там не продержишь! А она девка с характером! Выберется оттуда, жалобу накатает! И все всплывет!

– Черт!

– Володечка! – укоризненно произнесла Ирина Лукинична.

– Простите, тетушка! Вырвалось! Но что же делать? Ведь позор! На всю семью! Позор и разорение!

– Позор! – согласилась тетушка. – А что, если…

– Что? – тут же спросил Лаевский.

– Да нет! Не получится! Без мужа ее туда не сплавишь!

– Что ж! Муж, значит, муж! – Растерянность на лице Владимира снова сменилась решительностью. – Тетушка! Мне придется отъехать на несколько дней!

– Куда?

– Не могу сказать! Тайна!

– Государственная? – предположила Ирина Лукинична. – По делам службы?

– Вроде того! Да, по делам службы! Всем так и говорите! А лучше ничего не говорите! Никто моего отсутствия и не заметит! Я ненадолго! Два-три дня, может, четыре! А Полине скажите, что мы ей эти сто тысяч дадим! Через неделю! Но только если скандала не затеет! Понятно?

– Да! Дадим, но без скандала!

– Так и скажите ей!

– Ты лучше сам…

– Нет, я не могу. – Владимир замялся, но потом решил признаться: – Я ей по лицу заехал!

– Господи! С ума, что ль, сошел? Ведь сестра родная! А она?

Лаевский пожал плечами:

– Ну что! Зарыдала! Курицыну жаловаться побежала…

– Кислицыну, – снова поправила Ирина Лукинична.

– А этот мерзавец… Ему мало, что обесчестил! Он меня еще и на дуэль вздумал вызвать. Ворвался, перчатку в лицо бросил…

– Батюшки светы! Неужто стреляться будете?

– С кем? С Курицыным? С купеческим сынком?

– Так он по матери дворянин, сестра моя троюродная…

– Да знаю я, знаю! В родах преставилась! Зато папенька его воблой торговал! В общем, послал я его на три буквы. И из дома велел выметаться!

– Как выметаться? – спросила в ужасе Ирина Лукинична. – Как послал? Володечка! Кто же на Оленьке женится?

– Тетушка! Вы меня внимательно слушаете? Курицын с Полиной бежать собираются!!!

– Так ведь он авансик взял! Тысячу ассигнациями! А после свадьбы я ему еще пять обещала, если без брюха, а с брюхом – все пятнадцать!

Лаевский вытаращился на тетку:

– С каким брюхом?

– Так ведь и Ольга на сносях! – выдохнула Ирина Лукинична.

У Лаевского подкосились ноги, он рухнул на стул.

– Господи! Что, тоже от Курицына?

– От Кислицына… – машинально поправила Ирина Лукинична. – Тьфу, от какого Кислицына! От батюшки твоего!

– Бог мой! В каком вертепе я живу! – снова схватился за голову Владимир.

– Нельзя Матвея Никифоровича гнать! Все-таки тысячу взял! Обязан жениться!

– Да замолчите вы! – зло оборвал ее племянник. – Курицына в нашем доме больше не будет! А на Змеевой… На Змеевой я сам женюсь!

– Господи! – схватилась за сердце Ирина Лукинична.

– Будьте вы все счастливы! – Лаевский плюнул на пол и направился к двери. – Все! Мне пора в путь!

– Но зачем? Зачем тебе самому? – с мольбой протянула к нему руки тетка.

– Мне без разницы на ком! – обернулся Лаевский. – Хоть дети будут не чужими!

Лаевский растолкал лежебоку Тучина, чтобы проститься.

– В присутствие?

– Да! То есть нет! Уезжаю!

– Вот как? – спросил сонный Александр. – Куда?

Лаевский заколебался, сказать или не сказать, но, вспомнив вчерашний разговор, решил не открываться, вдруг Тучин Полине проболтается? Или Угарову, который по ней сохнет!

– По служебной надобности! Но о том, что я уехал, никто в доме знать не должен!

Тучин сел на постели и наконец-то разлепил глаза:

– Надолго уезжаешь?

– Дня на три-четыре!

– Что ж! Счастливого пути! А как же убийца?

– Какой убийца?

– Ну, дама, письмо, ты забыл?

Лаевский стукнул себя ладонью по лбу. Из-за событий сегодняшнего утра шантажистка выскочила у него из головы.

– Да, забыл! – Владимир махнул рукой. – Ничего, подождет!

– Убийца? – удивился Тучин.

– Я приеду, и мы во всем разберемся! – твердо сказал Лаевский.

– Четыре дня, говоришь? А вдруг за это время нашу дамочку зарежут? А? Шантажистка убийцу знает, вероятно, и он ее знает!

– Как-нибудь обойдется! Сейчас это не главное! То есть не это главное! У меня дела! Важные государственные дела!

– Тогда занимайся ими спокойно! Я и без тебя управляюсь!

– Что?

– Без тебя управлюсь! – Тучин встал.

– Я тебе запрещаю! Ни в коем случае! Ты слышишь?

– Слышу, слышу!

– Не вздумай! Ты молод. Ты не знаешь Петербурга! Ты провинциал! Тебя легко обмануть, заманить в ловушку, обесчестить, убить! Слышишь?

– Слышу, слышу!

– Я могу надеяться на твое благоразумие?

– Конечно! Надеяться можешь!

– Полина Андреевна! Не плачьте! Вам вредно!

– Но кто? Кто?

– Кто-то из слуг! Мы их не замечаем, но у них тоже есть глаза и уши!

– Я всегда была осторожна, пробиралась тайком, в темноте. Один раз чуть не упала!

– Бедняжка! – Кислицын прижал к себе дрожавшую от возмущения и горя Полину.

– А вы? Вы всегда запирали дверь?

– Конечно! – Кислицын гладил ее по волосам. – Не плачьте! И простите, простите меня, Полина Андреевна!

– Вас-то за что? Вы самый лучший, самый-самый дорогой человек на свете.

– За то, что не могу пока вас отсюда увезти! Потерпите еще пару дней! Умоляю! Вот письмо! – Кислицын порылся в сюртуке и вытащил листок. – Вчера получил! От стряпчего! Пишет, что дело почти выиграно. Генерал-губернатор лично мое прошение прочитал!

– Матвей Никифорович! Не корите себя! Вы, как и я, жертва жадных людей. Таких, как мой брат! Готовых за копейку растоптать собственную сестру! Я написала мужу…

– Зачем? – испуганно спросил Кислицын.

– Я не хочу ему зла, он ни в чем предо мной не виноват. Он тоже жертва Владимира! Когда в первую ночь я была разочарована… Вы понимаете, о чем я?

– Да!

– Юрий думал, что я знаю… Что я знаю о его содомии. Знаю, что наш брак – условность. А я была в неведении! Я умудрилась влюбиться в Юрия! После сватовства! Ой! Простите, Матвей! Я не хотела задеть ваших чувств!

– Что вы? Я знал, что вы замужем…

– Юрий красив, умен, образован, очень мил и приятен.

– Вы его любите?

– Я бы сказала, люблю как брата, только вот брата-то я как раз и не люблю!

– Ваш брат – законченный негодяй! Он выдал вас замуж за содомита! Он ударил вас! Я… Я вызвал его на дуэль!

– Нет! – Полина вскочила. – Он убьет вас!

– Не убьет! Ваш брат – трус! Он отказался драться!

– Слава богу! – Полина отшатнулась от Кислицына и перекрестилась. – Я не переживу вашей смерти!

Наконец-то Никанорыч услышал знакомое слово. Господа все как сговорились, с утра меж собой изъясняются исключительно на французском. Притом на повышенных тонах. Дураку ясно: что-то случилось, а вот что? Языкам-то Никанорыч не обучен. А вот теперь стало понятно! Из-за Амура всполошились. Статуя так обзывается, что в гостиной водружена на постамент. Жирный карапуз с луком и стрелами, точь-в-точь Владимир Андреевич в младенчестве! Такой же был паскудник! Лука со стрелами ему, слава богу, не давали, так он железные шарики с кроватей скручивал и ими кидался.

– Любимая!

Вот и Кислицын тоже про Амура! Неужели заметили, что Митяй правое яйцо у статуи отломал?

Полина с Кислицыным помолчали минуту, а потом снова на французском затараторили. Опять ничего не понять!

– Но зачем вы писали Налединскому? А вдруг он помешает нашему бегству?

– Нет! Будь Юрий здесь, мы вместе, втроем обязательно нашли бы выход! Как думаете, сколько времени письмо будет плыть до Лондона?

Кислицын задумался:

– Навигация уже закрыта. Верно, через Ригу пойдет. Месяц, не меньше.

– Месяц туда, месяц обратно… – вздохнула Полина. – Через два месяца мое положение будет всем очевидно!

– Не волнуйтесь! Через неделю, максимум через две я получу деньги из Костромы! Дело верное!

– Да, да, – безнадежно сказала Полина.

– А как получим деньги, сразу уедем! В Америку! Или в Австралию! Сменим имена, начнем жизнь заново. Только бы не сорвалось…

– Думаете, без денег я не буду вас любить?

Кислицын посмотрел в глаза Полины. Ни до, ни после ему не довелось видеть такого взгляда, в котором было смешано все: тоска, печаль, радость, отчаяние, надежда, вера! И любовь! Сумасшедшая любовь, о которой Матвей Никифорович всю жизнь мечтал и описывал идиллически в своих романах. Однако в жизни женщины всегда оказывались приземленными, похотливыми, жадными и, как на подбор, пустыми. С ними, как с куклами, можно было лишь забавляться! Случайно оказавшись в доме Лаевских, Матвей Никифорович вытянул счастливый билет, попал в собственный роман. Полина была словно соткана из его фантазий и в то же время абсолютно непредсказуема: Кислицын никогда не знал, что она скажет или сделает в следующую минуту.

– Моя любовь! – завороженно, пытаясь ответить таким же взглядом, прошептал он.

«Опять про Амура, – расстроился Никанорыч. – Далась им эта статуя! Как стоял, так и стоит! Самому Амуру без разницы, сколько у него яиц!»

Внезапно он все понял: Матвея Никифоровича изгоняют из-за поломки статуи! Он около нее в кресле любил сидеть. Вот и решил Владимир Андреевич, что это Кислицын Амуру хозяйство попортил!

Никанорыч от радости кашлянул. И пришлось ему постучаться в спальню Полины Андреевны, не то влюбленные догадались бы, что он подслушивал:

– Вещи ваши собраны, Матвей Никифорович! На извозчика погружены! Куда везти прикажете?

– Как? Что? – хором спросили Кислицын и Полина, а потом переглянулись.

– Владимир Андреевич распорядился! Сказал, съезжаете!

– Я убью его! – Аполлинария Андреевна встала, Матвей Никифорович ее удержал.

– Не надо! Это мелкая месть гадкого человека!

– И он за нее заплатит! На сто тысяч я теперь не соглашусь!

– Сто тысяч? – изумился Кислицын.

– Да! Я потребовала их от него, угрожая публичным разводом!

Кислицын вытаращил глаза в изумлении.

– И еще! – Налединская поймала Матвея за руку. – Зайдите к Ольге! Расскажите ей все сами! Так будет лучше! Ольга – самая чистая душа в этом доме. Все! Идите!

– Вы будете на маскараде?

– А как же! Наше расставание продлится миг. Юрий оставил мне немного денег. Я завтра же сниму квартиру и съеду! Мы будем вместе!

– Я люблю вас!

– Сашенька! Рисуешь?

К неудовольствию Тучина, в мастерскую вошла не княгиня Дашкина, которую он ожидал, а Софья Лукинична.

– Доброе утро, тетушка!

– Зови меня Амалией, хорошо?

– Хорошо, тетя Амалия!

Софья Лукинична подошла к племяннику, колдовавшему над мольбертом, и нежно обняла за плечи.

– Как ты волшебно рисуешь! Даже князю Дашкину понравилось, а ведь он человек далекий от тонких материй, не то что мы с тобой!

– Дашкину?! Князь был здесь?

– Да, вчера! Интересовался твоими работами, ну и я решила похвастаться.

– И эту картину видел? – Тучин ткнул кистью в портрет обнаженной Юлии Дашкиной.

– Эта ему особенно понравилась! Чуть не лишился чувств от восхищения!

Тучин присвистнул! Вот, оказывается, почему нет княгини! Они условились на десять, сейчас пол-одиннадцатого, Тучин хотел уже послать казачка с запиской, узнать, не простудилась ли…

– А не хочешь ли ты изобразить меня?

– Пардон! – задумавшийся Тучин не расслышал.

– Сегодня позирую тебе я! – горячо прошептала ему в ухо Софья Лукинична. – В том же костюме, что и Дашкина. Помоги расстегнуть!

Александр замахал руками:

– Сегодня я занят, в другой раз!

Лаевская крепко прижала племянника к себе:

– А я хочу сегодня!

– Тетушка! – Тучин резким движением оттолкнул ее, Софья Лукинична приземлилась на банкетку. – Мне надо по делам! Я завтра вас напишу!

– Не обманешь? Меня все обманывают!

– Обещаю!

– Ты прямо сейчас уходишь?

– Да!

– Я провожу тебя!

Тучин никуда до того не собирался, но обстоятельства в образе тетушки просто выталкивали его из дома. Взяв альбом, он вышел из мастерской.

– Ольга! – Кислицын вошел к девушке, сидевшей за столиком для рукоделия. – А я искал вас! Зашел к Андрею Артемьевичу…

– К нему генерал Столбов пожаловал, вот мы и прервались. Присаживайтесь!

– Я на минутку! – Кислицын с перекинутым через руку кардиганом остался стоять. – Не знаю, огорчит вас мое известие или обрадует, но я зашел объявить… – Ольга испуганно сжалась; Матвей Никифорович, несмотря на искушенность в литературе, с трудом подбирал слова. – Я пришел сообщить, что съезжаю…

– Очень жаль! – протянула вежливо Ольга.

– И что наша помолвка расторгнута!

– Вы не любите меня? – Ольга подняла глаза от вышивки и затравленно посмотрела на него.

– Увы! – Матвею несколько месяцев назад очень непросто было просить ее руки, но оказалось, что отзывать предложение ничуть не легче. – Прошу простить меня и не держать зла!

– Что вы, Матвей! – Ольга грустно улыбнулась. – Я даже рада! Я очень переживала и чувствовала себя виноватой. А вдруг вы любите меня? Мы поженимся, и всю жизнь мне придется притворяться, что и я люблю! Я знаю, мне многие говорили, и Андрей Артемьевич тоже: стерпится-слюбится. Но как же слюбится, если я другого люблю? Ой… Я честно пыталась, читала ваши романы, учила наизусть стихи! Они замечательные! Вы столько пережили, столько страданий обрушилось на вас…

– Что вы! Моя жизнь была спокойной, а до смерти отца – даже вполне счастливой!

– Нет! Не обманывайте! Я почувствовала! Вам, наверное, тяжело было расти без матери?

Кислицын впервые посмотрел на нее с интересом:

– Да! Мачеха терпеть меня не могла. Я очень страдал, тянулся к ней, но она любила лишь своих детей, а меня отталкивала. Удивительно, что вы это почувствовали!

– Потому что я тоже росла без матери. А потом потеряла отца. Если бы не Андрей Артемьевич…

– Вы любите его?

– Конечно!

– Я не про то! Вы любите его, как женщина мужчину?

Ольга не ответила, лишь легким кивком подтвердила догадку.

– Только умоляю, никому! – попросила она и порывисто встала. – Я знаю, это дурно – любить чужого мужа. Но ведь многим женщинам и этого не дано! Их выбирают на балах, как кобыл на ярмарке. Да, да! Если лошадка, то есть невеста, понравилась, торгуются из-за приданого! И живут потом, как с лошадкой, даже не разговаривают, потому что чужие! А в старости собственным дочерям такую же судьбу устраивают! А мне и семнадцати нет, а я уже люблю! Это такое счастье! И я чувствую, я надеюсь, что и Андрей Артемьевич тоже меня любит!

– Как? Вы даже не говорили с ним?

– Как можно? Наши отношения целомудренны, каждый только догадывается о чувствах другого, не более. Оттого в нашей любви особая сладость! И горечь!

– Вы… Вы – замечательный человек, Ольга!

– Нет, я самая обычная! Это он! Андрей Артемьевич! От такой… такой… такой… Вы даже не знаете! Никто не знает! Ни жена, ни дети! Владимир попрекает его тем, чем гордиться надо! Что Андрей Артемьевич не воровал, как другие интенданты!

– Надеюсь, вы простите меня! За то, что разорвал помолвку?

– Вам не за что просить прощения! Я очень рада! Когда еще сыщется новый жених… А пока я буду спокойно жить подле любимого…

– Позвольте дать вам совет: не плывите по течению, боритесь за себя, за свою любовь. Прощайте!

Кислицын оглядел ломовую телегу, куда в беспорядке покидали его вещи.

– Куда ехать прикажете? – спросил извозчик, здоровый детина, не по погоде одетый в одну лишь красную рубаху.

– Даже не знаю! – честно признался Кислицын.

– Шутите, барин? Ждать не могу! За день два рубля хозяину вынь да положь! А я цельных два часа тут: грузили, потом вас ждали. Таперича ехать надо!

Кислицын заскрипел зубами. Владимир поступил подло, мог хотя бы дать полдня на поиски квартиры. А куда ему ехать сейчас, с бухты-барахты, когда вещи на телеге, да еще и на службу опаздывает!

– Вас Софья Лукинична! – подбежал к Кислицыну Пантелейка.

Матвей Никифорович поднялся по ступенькам и снова зашел в дом.

– Доброе утро, дорогой Матвей! Я только что узнала! Какая несправедливость! Это я виновата – плохо воспитала сына! Вы знаете, он мне самой поперек горла! Разослал по лавкам письма, чтобы мне не давали в кредит! Родной сын, называется!

Софья Лукинична полезла за платочком.

– Я вот что хочу вам предложить. Напротив живет моя добрая знакомая, майорша Г. Может, знаете? Так вот! Она сдает комнаты. Вот я и подумала: зачем вам далеко ехать? Хотите, замолвлю словечко? У нее князь Дашкин снимает…

– Князь Дашкин? Он разве наш сосед? – удивился Кислицын, бросив в окно взгляд на неказистый доходный дом.

– Нет! За женой следит! Так замолвить за вас словечко?

– Спасибо, сударыня, но боюсь, что комната в этом районе мне не по карману.

Кислицын решил ехать на Вознесенский, где в доме недалеко от Садовой снимал комнатенку до переезда к Лаевским. Дом там большой, авось что-нибудь найдется, и на службу можно пешком ходить!

Но только он вышел из дома, за ним опять вылетел Пантелейка.

– Матвей Никифорович! Матвей Никифорович! Теперь вас Ирина Лукинична зовет!

– Скажи, я к ней часов в семь заеду!

Глава девятнадцатая

Денис проснулся около одиннадцати. Комната за ночь выстудилась, и вылезать из постели не хотелось. Усилием воли Угаров заставил себя дотянуться до шнурка колокольчика. Ах, черт! Дверь-то он закрыл! Пришлось встать.

Эх, Данила, Данила! Он бы вошел с подогретым халатом, с кувшином горячей воды… Заспанный же Тихон шмыгнул носом, а потом исчез на десять минут. Угаров сам нашел халат, надел, подошел к окну, раздвинул шторы и принялся рассматривать Фонтанку. Выглянуло осеннее солнышко, и обрадованные жители подставляли ему лица. Александр Тучин не был исключением – неторопливо шел по набережной и жмурился. Куда это он направился? Подслушанный вчера разговор напугал Дениса. Тучин обожает приключения, и они всегда заканчиваются для него плачевно! Сам же вчера сказал: «Не будь Угарова, давно бы лежал в могиле!»

Дениса кольнуло недоброе предчувствие.

«Эх, лежебока! Надо было встать пораньше, поговорить с Сашкой по-серьезному! За что, за что, а за подслушивание Тучин не обиделся бы! В детстве вместе этим баловались».

Денис еще раз позвонил в колокольчик.

– Иду, иду! – недовольно крикнул Тихон.

– Тучин куда отправился? – спросил Угаров, когда слуга наконец нарисовался в комнате.

– Не могу знать!

– Одень-ка меня побыстрей!

– Завтрак в комнату подать?

– Я не буду завтракать!

Выскочив из дома, Денис нанял пролетку и нагнал Тучина возле Аничкова дворца. Окликнуть или нет? Угаров, не зная, как поступить, подкинул гривенник. Решка! Значит, нет. «Отстану-ка я на десять шагов и пойду следом», – решил Денис.

Расплатившись с извозчиком, Угаров последовал за приятелем.

Денис всю оставшуюся жизнь вспоминал ту случайную встречу. Кабы не она, все могло сложиться по-другому…

На Невском держать Сашку в поле зрения стало труднее. Горожане поспешили воспользоваться редким подарком петербургской осени – безветренной солнечной погодой – и слонялись по проспекту, поминутно останавливаясь, чтобы поздороваться и обменяться новостями. Угаров, лавируя между группками, решил сократить дистанцию, прибавил ходу – и столкнулся на углу Караванной с высоким мужчиной. Не глядя, приподнял цилиндр, извинился:

– Пардон, месье!

И тут же был заключен в объятия:

– Дениз! I’m glad to meet you![60]

Американский путешественник и этнограф Корнелиус Роос улыбался ему той несвойственной нашим палестинам улыбкой, которая безошибочно выдает чужеземца: открытой, радостной.

Мелькнула мысль тотчас кинуться за Сашкой, притащить за руку, мол, представь, кого встретил на Невском? Но Тучин сразу бы догадался, что Денис следил за ним, и непременно бы вспылил.

– Какая встреча! У меня блокнотик с вашими адресами затерялся, никак не могу найти!

Все встреченное и увиденное по дороге этнограф скрупулезно заносил в блокнотики, которых за двухмесячное путешествие уже исписал добрых два десятка. Блокнотики были все одинаковые, купленные в Париже.

– Изъял я у него тот блокнотик! – услышал Денис сзади знакомый голос и обернулся. Ну конечно! Переводчик Рооса Терлецкий! Такой же великан, только не худосочный, как американец, а наш – кровь с молоком! Улыбка его была сдержанней, зато объятия крепче. – Чтоб про убийства в русских поместьях книжек не писал!

С Роосом и Терлецким Угаров познакомился там же, где с Тоннером, в имении князя Северского. Расследование загадочных преступлений их сблизило и сдружило.

– Хотя, конечно, я и сам хотел вас повидать. – Терлецкий с русского перешел на французский, чтобы Роос понимал. – Как ваш непутевый приятель?

Угаров оглянулся – фигурка Тучина еще мелькала вдалеке. Но догнать его уже не представлялось возможным.

– Все хорошо! Вы-то как? Давно приехали?

– Шутите? – Федор Максимович сокрушенно вздохнул. – В каждом городишке застревали, не говоря уж про Псков!

– О да! Псков! Прекрасный город! – встрял Роос. – И люди отличные! – Американец, достав блокнотик, принялся листать его, ища запомнившееся слово. – Ска-ба-ри!

– Хоть что-нибудь хорошее записал! Всякую дрянь собирает! – Серые глаза Федора Максимовича недобро засверкали стальным блеском, знакомым всем, кто хоть раз сталкивался с сотрудниками тайных служб.

– Время ланча! – напомнил Роос. – Денис, а не перекусить ли нам вместе? В моем отеле недурной стол.

Сашку все равно уже было не догнать. Угаров вспомнил, что не завтракал.

– С удовольствием!

– Шампанского?

– Не откажусь! – удивился Денис. Раньше Роос пил только под напором генерала Веригина, которому отказать не мог никто.

– Холодно! В России очень холодно! Если не пить, кровь мерзнет! – заметив реакцию Дениса, пояснил этнограф.

– Может, лучше водочки? – предложил Терлецкий Угарову. – У меня от шипучки голова трещит!

– Мне все равно!

– Тогда Роос пускай пузырьки глотает, а мы жахнем анисовой!

– За здоровье! – произнес по-русски Корнелиус, когда лакей принес бутылки.

Чокнулись, Денис набросился на омлет, Терлецкий захрустел груздиком.

– Как вам Петербург? – спросил Угаров.

– Фантастика! – ответил этнограф. – Грандиозно! Ничего подобного не видел!

– За Петербург! – больших перерывов между тостами Терлецкий не любил.

Чокнулись, выпили.

– Только вот зачем его построили на болоте?

– Ну, как же? – от неожиданности Денис не донес вилку до рта. – Окно в Европу, Россия вышла к морю, рубежи надо было укреплять!

– Для этого достаточно крепости! Столицу-то зачем в гиблом месте возводить? Ужасная влажность! Я меняю сорочку три раза в день! Постоянно чихаю, кашляю. И не только я! Вокруг множество чахоточных! Мы вчера ездили… – Роос заглянул в блокнотик, – в Ораниенбаум! Там нет болота! Почему нельзя было построить столицу в Ораниенбауме?

– Где Петр велел, там и построили! – объяснил Терлецкий. – У нас тут не забалуешь!

– Так я и думал! – Роос что-то записал в свой блокнотик. – Издержки абсолютизма!

У Терлецкого водка пошла не в то горло, Угарову пришлось вскочить, чтобы хлопнуть того по спине. Роос же спокойно продолжал:

– Непродуманное решение сумасбродного царя обернулось огромными людскими потерями. Говорят, сто тысяч на стройке полегло! А теперь жители вынуждены тратить значительные средства на ремонт – хозяин гостиницы говорит, что каждый год ее красит! Ужасная влажность – краска постоянно трескается!

Федор Максимович зашелся кашлем пуще прежнего.

– А вот если бы вашего Петра контролировал парламент, а еще лучше, если бы правителя выбирала не кучка сановников…

– Какая кучка? – не выдержал Денис. – Да вы понимаете…

– Отлично понимаю! Я внимательно изучил русскую историю за последние полтораста лет и пришел к выводу, что все императоры, начиная с Петра, так или иначе были выбраны! Самого Петра против сестры и брата поддержала собственная охрана. – Роос заглянул в блокнотик. – Екатерину Первую, Петра Второго, Анну Иоанновну – группа царедворцев; Елизавету, Екатерину Великую, Александра Благословенного – гвардия. Та же гвардия пыталась сместить нынешнего императора. Я, конечно, не вправе советовать, но почему бы вам эти выборы не узаконить? И не сделать всеобщими?

– Какие выборы? Император дан нам Богом! Он помазанник Божий! – Денис нервно комкал в руках салфетку.

– Тогда вы – вероотступники! Да! Да! Противитесь Божьей воле с поразительной регулярностью! – Роос снова заглянул в блокнотик. – Дед нынешнего императора задушен, отец убит табакеркой. Император Иоанн Шестой в младенчестве заточен в Шлиссельбургскую крепость, где был умучен в возрасте двадцати лет. Мы, кстати, поедем в этот Шлиссельбург?

– Зачем? – мрачно спросил Терлецкий.

– Осмотреть место заточения, расспросить свидетелей.

– Кто такой Иоанн Шестой? – тихо спросил Угаров.

– Был такой! – махнул рукой Терлецкий. – Не важно! Да вы сядьте, Угаров. И оставьте в покое салфетку!

– Но…

– Был бы этот Роос русским – давно уже «осматривал» бы Шлиссельбург! Или Петропавловку! Но он, увы, иностранец! Запретить ему иметь собственное мнение мы не можем!

– Так надо запретить ему его высказывать! Он же смущает умы!

– Сядьте, Денис, прошу вас! Из всего можно извлечь пользу! Пусть смущает! А я всех смущенных – на карандаш! Наливайте!

– Увы! Нечего! – удивился Денис, не заметивший, как они с Терлецким опустошили графинчик.

– Эй! Любезный!

Востроносенький лакей с прилипшей к лицу услужливостью, словно джинн из восточных сказок, материализовался посреди номера:

– Чего изволите?

– Водки, конечно!

– Сию секундочку!

Лакей исчез и через миг появился с запотевшим графинчиком. Еще мгновение – и рюмки Угарова и Терлецкого были полны.

– Что-нибудь еще? Заломчик есть свежий! Прямо с Каспию!

– Пшел вон!

– Как прикажете! – лакей ловко поймал брошенный ему гривенник.

Терлецкий закусывать не стал, занюхал рюмку по армейской привычке.

– Корнелиус! Вы, часом, не шутите про всеобщие выборы? Ну, кого, простите, может выбрать этот пресмыкающийся? – Федор Максимович кивнул головой туда, где секунду назад стоял лакей. – Он же «Чего изволите?». Посули ему рубль – за Антихриста проголосует!

– Очень хороший вопрос! У нас в Америке строгие ограничения! Возрастные – тут пояснять не надо; имущественные – если человек не способен прокормить семью, вряд ли он сделает хороший выбор, кроме того, его легко подкупить. Ну, и, наконец, образовательные. Неграмотного легко запутать, обмануть, посулить несбыточное.

– А бабы? Бабы у вас тоже голосуют? – ехидно спросил Терлецкий, невысоко оценивавший умственные способности прекрасного пола.

– Увы, нет, но они ведут борьбу за свои права. – Роос поднял бокал. – За дам!

Терлецкий наклонился к Денису:

– Это все англичане виноваты! Двести лет подряд ссылали в Америку каторжников, сектантов… Всякий сброд, одним словом. Эта банда там обжилась, объединилась, силу почувствовала, сначала самим англичанам дала под зад, теперь вот за нас принялась. Помнишь, мы все гадали: шпион Роос или не шпион? Так вот! Не шпион! Хуже! Миссионер! Ездит повсюду и объясняет, что жизнь везде неправильно устроена, и только в Америке хороша и прекрасна! Поэтому-де, надо нам царя скинуть и всеобщие выборы провести!

– Я считал, что миссионеры дикарей в христиан обращают! – пробормотал пораженный Угаров.

– А Роос нас христианами не считает! Знаете, что в Казанском выдал? «Иисус-де, добрый пастырь, принес Благую весть, показал путь к спасению! А у вас на иконах он везде свирепый, злой, прямо не Иисус, а Зевс Громовержец!»

– Это переходит всякие границы! – Угаров снова попытался вскочить, но Терлецкий был начеку:

– Сидеть!

– Наш народ потому и кроткий, что Бога боится! А если страх этот потеряет, с вилами пойдет!

– На это, сволочи, и рассчитывают!

– Не бывать тому, слышите! – грозно и громко заявил Денис этнографу.

– Наливай! – попытался отвлечь Угарова Терлецкий.

Заскучавший Корнелиус смысла обращенной к нему реплики не понял, но обрадовался, что про него в пылу спора приятели не забыли, и снова произнес тост по-русски:

– Со свиданьицем!

Выпили молча.

– Знаешь, что я думаю? – снова доверительно наклонился к Угарову Терлецкий. – Надо ошибки англичан учесть!

– Как это?

– Нельзя нам всех бандитов скопом в Сибирь ссылать! Вторая Америка случится!

– Погодите! Про Сибирь потом поговорим! – горячился Угаров. – С самим Роосом что-то делать надо! Представляете, какую книгу он о нас напишет? Столица на болоте, Иисус свирепый, издержки абсолютизма…

– Вопрос поставлен правильно! Я из-за него которую ночь не сплю! Шары туда-сюда катаю! Ну-ка, еще по одной – и расскажу, что придумал!

Роос давно не обижался, что его толмач, увлекшись беседой с соотечественниками, частенько забывал о переводе. Корнелиус знал: Федор Максимович не столько переводчик, сколько сотрудник полиции, приставленный для его охраны, за что был крайне благодарен русским властям. У индейцев и бедуинов никаких охранников не было, потому постоянно случались казусы: то скальп захотят снять, то в рабство продать. Но Роосу очень хотелось поговорить с Угаровым, потому он не преминул воспользоваться паузой:

– Я вам еще не все рассказал про наши выборы. Важно не только президента выбирать, но и губернаторов, шерифов, градоначальников. Когда маленький начальник назначен президентом, он ничего не делает. Только угождает президенту. А когда выбран всем миром – вынужден работать. Хорошо работать! Строить дороги и больницы, помогать неимущим, заботиться о просвещении. Иначе больше его никогда не выберут.

– Спасибо, спасибо, учтем! – мрачно пообещал Терлецкий и снова обратился к Денису: – Мы тут письмо Рооса перехватили…

– Как это?

– Ты разве не знаешь, что вся почта перлюстрируется?

– Нет! А зачем?

– А как прикажешь заговорщиков выявлять? Ну так вот, оказывается, он задумал через Россию попасть в Китай. Понял? А средств на это у него нету! Вот и написал издателю: пришли, мол, денег. А тот не пришлет!

– Откуда вы знаете?

– Письмо-то у меня! Я его изъял. – Терлецкий похлопал себя по карману. – Думаю так: дадим ему денег, организуем поездку до Китая и даже с косоглазыми договоримся, чтоб пустили. Они к нам хорошо относятся, не то что к англичанам…

– Зачем?

– Да что тут непонятного! Денег на поездку дадим ему сами! А взамен потребуем, чтобы про нас написал, как полагается! Понял?

– Вроде да!

– Как тебе моя мысль? Я ее Тубельту изложить собираюсь! А может, и к самому Бенкенштадту прорвусь!

– Не знаю! Сколько волка ни корми…

– Ну что? Поели? – спросил окончательно заскучавший американец. – Вкусно?

– Да! Спасибо! – сухо ответил Угаров.

– Денис! А вы не знаете, где живет Тоннер? Очень хочу его проведать! Чрезвычайно умный человек!

– Знаю! – неохотно ответил Угаров. Видеть счастливого соперника он не хотел.

– Тогда поехали! – предложил этнограф.

– Отличная мысль! – поддержал Рооса Терлецкий. – Давно хочу с врачом посоветоваться! У меня тут, в Питере, живот взбунтовался. На очко замучился бегать! Может, из-за воды? Болото все-таки!

– Ну, я не знаю… дома ли Илья Андреевич, – попытался увильнуть Денис.

– Там и выясним! По коням! – распорядился Федор Максимович.

Глава двадцатая

Тучин слонялся без цели: разглядывал витрины, засматривался на встречных красавиц, читал афиши. Свернул на Екатерининский канал, весело помахивая тросточкой, дошел до Мойки, где его ожидало красочное зрелище: ежедневная инспекция столичных войск по случаю хорошей погоды и производилась по-летнему на Марсовом поле, а не в душном Манеже.

Зевак было немного, и Тучин без труда занял удобную для зарисовки позицию. Жаль, что не захватил мольберт!

Солдаты Семеновского полка, кавалергарды в белых мундирах и шлемах и флотские экипажи выстроились в каре. Строй объезжали сам государь с августейшим братом. Заливались трубы, барабаны задавали ритм, солдаты отдавали честь, сияли эполеты и плюмажи офицеров и генералов. Император же одет был скромно: зеленый китель, того же цвета рейтузы с красными лампасами, на голове – треуголка с желтыми перьями. Великий князь отличался от брата лишь грузной фигурой и цветом перьев на головном уборе – у него они были белыми. Закончив объезд, государь занял место в центре плаца. Грянул оркестр, солдаты двинулись маршем: сначала обычным, потом – ускоренным, и наконец – самым быстрым.

После парада свое искусство демонстрировали черкесы: на полном скаку разряжали ружье в лежавший на земле носовой платок. Восхищенный император поаплодировал джигитам, потом коротко поблагодарил генералов и сразу ускакал в сопровождении свиты в Зимней дворец.

Тучин заканчивал набросок, когда к нему подъехал офицер:

– Вас желает видеть его императорское высочество!

Александр поднял голову. Великий князь приветственно махал рукой. Как он умудрился его заметить?

– А я ждал тебя, Тучин! – объяснил, спешившись для взаимных приветствий, генерал-лапушка. Свита отодвинулась на почтительное расстояние, чтобы не мешать беседе. – Знал, что появишься! Художнику без покровителя никак! А какой из Лаевского покровитель? Хе-хе!

Тучин рассеянно улыбнулся.

– Видишь? – Великий князь махнул рукой в сторону сада по ту сторону Мойки, в глубине которого за молодыми деревцами проступали очертания нового творения Росси. – Подарок покойного брата! К свадьбе! Хе-хе! Удивлен? Да, да! Представь себе, я женат! Уж такова планида царей! Мы не свободны в поступках!

– Вы не счастливы в браке, ваше высочество? – со свойственной ему дерзостью спросил Тучин.

Великий князь гневно приподнял бровь, но, увидев лукавый огонек в глазах собеседника, махнул рукой и рассмеялся:

– Я давно простил Шарлотте[61], что именно она выбрана мне в жены!

– Ваше императорское высочество очень великодушны!

– Очень! С друзьями! Великодушен и щедр! Мы, я надеюсь, подружимся?

– Я был бы счастлив обрести в лице вашего высочества друга и покровителя!

– Вот и отлично! Я ведь неслучайно указал тебе на дворец. Снаружи он великолепен, но внутри стены голые! А я хочу, чтоб как в Зимнем, картины везде висели! Дерзай!

– Почту за честь! – поклонился Тучин.

Великий князь знаком приказал, чтобы ему подвели лошадь.

– Тогда жду в гости! Сделаем рекогносцировку на месте! – Кирилл Павлович подмигнул Тучину. – А сейчас – извини, дела. Надо этим охламонам взбучку устроить. Видел, как носок тянут?

Лицо Великого князя посуровело. Он коротко кивнул, давая понять, что разговор окончен.

Тучин внезапно вспомнил о вчерашнем письме шантажистки. А что, если попросить денег у Великого князя?

– Ваше сиятельство! Еще минутку вашего драгоценного времени! У меня с собой альбом с эскизами. Не соблаговолите ли взглянуть? Хотелось бы прийти к вам с готовой картиной!

– Ладно, давай погляжу! – удивился Кирилл Павлович.

Эскиз давно задуманного полотна «Аполлона с Кипарисом и Гиацинтом» произвел на августейшего аста именно то впечатление, на которое Тучин рассчитывал.

– Аполлон-то каков! – надменные глаза великого князя заискрились. – С кого писал?

– С моего друга! Он, кстати, тоже художник!

– Вот как? Приходи вместе с ним! Какое тело!

– Он… Он, к сожалению…

Великий князь улыбнулся:

– Ты приводи, там разберемся! А вот мальчишки (Кирилл Павлович ткнул толстым пальцем в Кипариса и Гиацинта) какие-то недоделанные…

– Это всего лишь эскиз…

– Кипарису пипочку напряги! Ведь Аполлон его обнимает! Хе-хе! А Гиацинт почему одетый?

– Он же совсем дитя!

– Ну и что? – снова подмигнул Кирилл Павлович. Тучина передернуло – влечения к детям он не испытывал и не одобрял. – Иногда с виду ангелочек, а заглянешь в глаза… Ух и огонь там! Такого напиши! Все! Жду с картиной!

– Ваше императорское величество! А нельзя ли авансик?

Кирилл Павлович, с трудом вдевший короткую толстую ногу в стремя, удивленно обернулся:

– О как! А с виду скромняга! Ловок! Ловок! Сколько?

– Тридцать пять тысяч!

– Что ты сказал? – великий князь не поверил своим ушам.

– Тридцать пять! – потупившись, повторил художник.

– Продулся, что ли?

– Вы угадали… Не беспокойтесь, ваше императорское высочество, я не беден, ежели картины мои не понравятся – все до копеечки верну! Просто деньги срочно нужны. Именно сегодня!

– Черт! Какая сумма! В Министерстве двора будут недовольны! Да и брат журит, что не умею отказывать!

– Очень вас прошу!

– Ковалевский!

Из свиты выскочил адъютант:

– Выдать господину Тучину тридцать пять тысяч ассигнациями!

Договорились, что деньги доставят Тучину прямо в особняк Лаевских. Александр неспеша двинулся в обратный путь, теперь уже по Садовой. Подсказанные Великим князем образы постепенно оживали, только никак не размещались на полотне. По первоначальной задумке Аполлон, обнимающий Кипариса, отрешенно слушал игру Гиацинта на свирели. Если древнегреческий бог обнимет обоих спутников, картина, утратив глубину, станет плоской! И еще… Гиацинт! Где взять натурщика с обликом одновременно невинным и порочным?

– Мальчика не желаете? – дернули Тучина сзади за сюртук.

Художник и не заметил, как очутился на злосчастном Углу.

– Что?

Беззубый старикашка с неестественно вывернутыми руками обнял его за талию и зашептал на ушко:

– Очень искусен! Сами взгляните! Тимоха, улыбнись!

Князь Дашкин сразу узнал бы развратного отрока без передних зубов, Тучин же остолбенел. Вот! То самое, что хотел Великий князь. Развратный ангел!

– Не желаете? – тихо, но настойчиво повторил старикашка.

– Желаю! – громко ответил Тучин. На него сразу уставились несколько ухмыляющихся физиономий. Художник громко пояснил: – Рисовать желаю!

– Конечно, конечно! – усмехнулся старикашка. – Рисовать! Рупь – час, ежели без комнаты, а с комнатой – два!

Митрофаныч оценивающе оглядел Тучина. Провинциал – столичные жители, даже когда прогуливаются, ходят быстро, пружинисто, а этот ворон считал. Богат – сюртук английской шерсти, брегет на золотой цепочке, запонки с изумрудами.

Эх! Попался бы такой Митрофанычу пару лет назад! Выначил бы ширмошники[62] подчистую. И кожу бы содрал[63], и канарейку бы вместе с паутиной состриг[64], а дал бы Бог, так и лоханку[65] серебряную срубил! На секунду обнял бы, как старого знакомого, и сразу же извинился. О как работал! Будь проклят тот сибирский купец! Смышленый попался, быстро сообразил и из объятий не выпустил. Оттащил на постоялый двор, руки к столу привязал, а потом ломиком звезданул! И стал Митрофаныч калекой! Свезло, что сестра-белошвейка приютила да выходила! Спасибо ей, царствие небесное! Померла с год назад от чахотки, оставив в наследство спиногрыза-племянника. Пришлось Митрофанычу думу думать, как дальше кормиться. Пробовал Тимоху ремеслу учить, да только грабли[66] у племяхи из жопы растут, плашкетик[67] из него никудышный, ни шкертик срубить[68], ни товар перетырить не способен![69] А жрет, гаденыш, как слон, словно не седьмой ему годок, а семнадцатый! Ну не топить же! Тут на счастье у мальца зубки молочные начали выпадать. Сие на плодотворную мысль и натолкнуло! Мальчонка сначала хныкал, однако, посидев пару дней без еды, присмирел. Насчет места на Углу Митрофаныч быстро договорился – кто ж его на Садовой не знает? И дело пошло!

Митрофаныч и в прошлой своей жизни жирного да беспечного клиента вычислял безошибочно (разок только ошибся, повелся, что купец тот выпивши был). И теперь астов определял безошибочно. А узнать их непросто. По фигуре, манерам, речи никогда и не подумаешь, что скромный отец семейства, или плечистый офицер, или сгорбленный писаниной чиновник – содомит. Только короткий взгляд их выдает, каким истинные мужчины оценивают прекрасный пол, а ущербные – свой собственный. К лютой зависти конкурентов, Митрофаныч никогда не ошибался.

Вот только денег дело приносило копейки, не пошикуешь! Потому богатеньких провинциалов Митрофаныч особо ценил. Навар с тех шел совсем другой.

– Так с комнатой али без? Тут недалече и со всеми причиндалами. Кровать, рукомойник…

– Говорю же, порисовать… – отмахнулся Тучин.

– Как же-с! Конечно, порисовать!

«Стесняется, деревенщина, – по-своему понял художника Митрофаныч. – Ишь как на Тимоху запал! Глаза как брульянты блестят! Ну, погоди! Выпотрошим тебя, мил-человек, по полной!»

– Пошли в твою комнату! – махнул Тучин Митрофанычу. Тащить сомнительного отрока в дом Лаевских не хотелось.

– Денежку вперед! У меня правило такое! Как? Всего два рубля!

– Я за час десяток таких зарисую!

Митрофаныч погладил племянника по голове. Тот, предвкушая легкую добычу, осклабился.

– Что ты ерзаешь! Стой спокойно! Подбородок чуть влево. Да не всем телом влево, только подбородок. Руку зачем поднял?

Тучин торопился – в дом дядюшки должны были доставить деньги от Великого князя. Тимоха же нервничал – с минуты на минуту явится Митрофаныч, и если будет, как в прошлый раз (пузатый дядька с красным лицом столь возбудился от Тимохиных чресел, что даже штаны не успел стянуть, а потом сразу убежал в смущении), ох, не сносить ему головы.

– Замри, черт побери!

Уже и знакомое покашливание слышно на лестнице! Что же делать?

Тимоха бросился к Тучину и упал перед ним на колени:

– Что ты? Зачем? Вернись на место!

Скрипнула вроде как закрытая на ключ дверь. Художник обернулся. Этого мига Тимохе хватило, чтобы стащить с Сашки панталоны и впиться в плоть.

– Только поглядите, господин надзиратель!

В комнату с саблей наперевес ворвался полицейский, а за ним – рыдающий Митрофаныч.

– Иду, а энтот Люцифер Тимошеньку по головушке гладит и пряничек сует. Дитя малое радуется, сроду их не ело. Подхожу, слышу: «Пошли ко мне на фатеру!» Я за грудки, оставь, мол, дитя в покое, а он меня тростью как хватит! А Тимочке: «Не слушай его, пошли со мной! Я тебе леденец дам пососать!» Я тайком проследил, где фатера, и сразу к вам. Знал, что за леденец! Помогите…

Митрофаныч снова зарыдал.

– Так, так! Насильничаем, значит! С отроком! – полицейский вложил саблю в ножны.

– Да отлепись ты, сволочь! – Тучин оттолкнул Тимоху. Тот отлетел к противоположной стене, ударился головой и в тон дядьке зарыдал. – Врет он! Мальчишку сам предложил за два рубля! Но я ничего такого, только зарисовать…

– Видели! Все видели, – отрезал полицейский. Достав из кармана шинели горсть семечек, он принялся грызть их, сплевывая шелуху на пол.

– Он сам в штаны полез!

– Ну-ка, малец, кто из них правду говорит?

– Тятенька! – жалобно завыл Тимоха, как учили.

– Получается, врете, господин хороший? Придется пройти в участок! Там протокол оформим, а потом на Большую Морскую! Господин обер-полицмейстер издал циркуляр: всех астов к нему доставлять!

– Но я же объяснил! Зарисовать хотел! – оправдывался Тучин, натягивая панталоны. – А этот штаны стянул! Ты кому веришь? Этим оборванцам или столбовому дворянину?

Полицейский обменялся многозначительными взглядами с Митрофанычем, а затем внушительно произнес:

– Я глазам своим верю. Но за катеньку[70] готов уверовать во что угодно! – и снова сплюнул на пол.

– Что?

– За катеньку, говорю, отпущу на все четыре стороны!

– Да как ты смеешь! Я тебя… На каторгу пойдешь!

– Там вы, – надзиратель выразительно поднял глаза вверх, – катенькой не отделаетесь!

– Да я … Я Великому князю пожалуюсь! А ну, прочь с дороги!

Полицейский с места не сдвинулся, только шапку снял, почесал лысеющий затылок. Аст больно упертый попался, придется, видимо, скостить.

– Ну ладно, ваше благородие! Так и быть! Пятьдесят!

Митрофаныч неодобрительно кашлянул. Полицейский его одернул:

– Не жадничай!

– Что? Так вы заодно? – еще больше возмутился Тучин. – Я вас выведу на чистую воду! С обоих шкуру спущу! А ну! Пошли в участок!

– Зачем же теток искать на Углу? – удивленно спросил Тучина адъютант полковника Киршау, в котором физиономист Митрофаныч мигом распознал бы клиента. – Это очень, очень опасно. И болезнь можно подцепить, и без штанов остаться! – Адъютант кокетливо улыбнулся, обрабатывая пилочкой ухоженные ногти. – Даже не знаю, чем помочь. Шеф мой – редкостная скотина! Да-с!

Поостывший Тучин и сам понимал, что свалял дурака. Надо было заплатить на месте.

От доносившихся из кабинета полковника криков не спасали даже двойные дубовые двери.

– Купец Лютиков на аудиенции! – пояснил адъютант. – Бедолага! Построил дом с лавкой на первом этаже. Ну, и как водится, на тротуар немного вылез, чтобы покупатели мимо не проходили. И что такого? Не на Невском же! А человек он правильный, с такими гешефтами зашел! А Карл Федорович! Слышите, разоряется? Я и говорю, скотина! Нас, астов, вообще, на нюх не выносит! – Молодой человек томно посмотрел на Тучина. – Я за вас боюсь. Очень! Только вот чем помочь…

Дверь кабинета распахнулась:

– Вон!

Выскочил подпоясанный кушаком купец, за ним – раскрасневшийся полковник:

– И подарки забирай! За взятку, знаешь, что положено?

– Знаю, знаю! – купец кланялся в пояс, да так низко, будто костей в нем не было.

– И дом… Чтоб завтра же снесли!

– Непременно!

– Кто? – Киршау, оглядев приемную, пальцем указал на Тучина.

– Несчастный юноша! По ошибке доставлен!

– Сопроводительную! – полковник властно протянул руку и быстро пробежал глазами протокол.

– Содомит?

– Я не виновен! – Тучин встал. – Я все сейчас объясню!

– Ребенка? – вскричал полковник, дочитав бумагу. – Ах ты…

Тучин вовремя сел, иначе полковник выбил бы ему зубы.

– Фамилия, сословие?

Тучин молчал.

– Будешь говорить?

Художник мотнул головой.

– К Яхонтову! – коротко распорядился Киршау. – А я иду обедать! – Полковник гневно посмотрел на адъютанта: – Проследи, чтобы Лютиков подношения забрал! И сигары верни! Думаешь, не видел?

Следствие было кратким, а результат – неутешительным. Пока порученец искал Яхонтова, явились люди купца Лютикова, и адъютант зашел с ними в кабинет полковника, дабы они там ничего не сперли. Воспользовавшись его отлучкой, Тучин подхватил корзину с фруктами (подношение полковнику от Лютикова) и вместе с ней покинул дом обер-полицмейстера. Ни внутренняя, ни внешняя охрана не обратила на него никакого внимания.

Больше всех был рад Яхонтов – и тому, что Киршау осрамился, и тому, что от выгодного дельца, которое придумал хитрюга Митрофаныч, наконец-то и он, Петр Кузьмич, начнет получать долю. Слышать про аферу доводилось, а вот подступиться да лапу наложить пока не получалось. Теперь попляшут, черти! Кто виноват, что содомит сбежал? А? Квартальный надзиратель, который у преступника не удосужился фамилию выяснить!

– Вас господин губернатор вызывает! – сообщил удрученному обер-полицмейстеру адъютант вскоре после того, как Петр Кузьмич отбыл на Садовую.

Гражданский губернатор обитал на той же Большой Морской, и Киршау решил пройтись пешком. Никаких бумаг с собой не брал – разве угадаешь, зачем вызвали? Полиция за все в ответе! Может, государь верхом катался, кучку лошадиную приметил, вот высочайшее неудовольствие и высказал, мордой в ту кучку губернатора потыкал. Теперь черед Киршау, а через час – полицмейстеров. Главное правило служебной лестницы: награды оставляй себе, а нахлобучки дели с подчиненными – Карл Федорович неукоснительно соблюдал.

Гражданский губернатор Санкт-Петербурга Крабовицкий прогремел еще в прошлое царствование. Виданное ли дело: получил из казны 350 тысяч на закупку зерна (в Орловской губернии, где тогда вице-губернаторствовал, случился неурожай) и не только страждущих обеспечил, но еще и 180 тысяч вернул! Император был потрясен! Наградил бессребреника Анной и назначил вице-губернатором в Первопрестольную. Не забыл Крабовицкого и Николай Павлович, этим летом перевел с повышением в столицу!

Развалясь в глубоком кресле, Иван Семенович Крабовицкий пыхтел гаванской сигарой. И обер-полицмейстеру предложил, вальяжно открыв недавно початую коробку. Кабинет, словно не ноябрь, а жаркий август за окном, был заставлен фруктами. Дыни, яблоки, груши, виноград в обрамлении персиков, сливы трех сортов, алыча! Все это великолепие еще пару часов назад украшало кабинет самого Киршау. Ушлый Лютиков времени зря не терял! Да и Крабовицкий, видать, тот еще бессребреник!

– Как дела в городе? – ласково осведомился гражданский губернатор. Отказавшись от сигары, Киршау осторожно ответил:

– Все как обычно. За последние три дня семь ограблений, тринадцать драк, два самоубийства…

– Да, да! Читал! – рассеянно кивнул губернатор. – Граф Ухтомцев, барон Баумгартен. Государь очень расстроен! Впрочем, ничего удивительного! Не так ли? Ухтомцев был разорен, Баумгартен – удручен гибелью приятеля. Как бишь его… Репетина. Кто вел следствие?

– Яхонтов!

– Яхонтов? – переспросил Крабовицкий. – Ну, тогда разве могут быть вопросы, Карл Федорович? А? Разве могут быть какие-то вопросы?

Киршау похолодел:

– Нет!

– А почему тогда какой-то квартальный за спиной Яхонтова, – Крабовицкий поднял указательный палец, показывая, как высоко он оценивает Петра Кузьмича, – ходит и по новой вынюхивает, свидетелей допрашивает?

Отпираться было глупо:

– Сомнения имеются!

– В Яхонтове?

– Нет! То есть… Сомнения, что самоубийства… Уж больно подряд. Верхотуров – из окна, Репетин – с лошади, Ухтомцев застрелился, Баумгартен повесился…

– Ах, у вас сомнения?! – Крабовицкий вскочил с кресла. – Черт побери! Вы полковник или девица?

– Полковник!

– А раз полковник, засуньте сомнения в ж…! Сомневающиеся служить не способны!

– Но господин губернатор! За два месяца четыре странные смерти…

– Нет, не четыре! В Петербурге вашим попустительством с начала года двадцать странных смертей! Именуемых убийствами! Так? Так! А за весь прошлый год сколько? Молчите? Восемнадцать! А еще два месяца впереди! Нас с вами, Карл Федорович, зачем назначили? А? Чтобы мы эту страшную картину исправили! Переломили, как говорится, ситуацию в столице! А вы? Что вы творите?

– Мы… Мы всеми силами. Трупы – за окраину или в речку. Согласно ваших…

– Тсс! Не хочу даже слышать! Сами виноваты! Не нужно было все подряд регистрировать! Думать надо было с самого начала! А теперь особенно! Вот зачем вы этого Пушкова, – Киршау поразился осведомленности Крабовицкого, – отправили на квартиру Ухтомцева?

– Так ведь дворяне погибли…

– Ну, какие дворяне! Позор, понимаешь, а не дворяне! Не с бабами, а друг с другом!.. Ладно, в молодости, с кем не бывает, но ведь взрослые люди!

– Я только проверить, убедиться…

– Да ведь каждый, кого Пушков опросил, сразу болтать начнет: «Ухтомцев не застрелился, Баумгартен не вешался!» День-другой – и до государя дойдет!

– Виноват!

– Виноват он… Так карьеры и лопаются, Карл Федорович! А я, признаться, на свою столько сил и средств положил, что никому, слышите, никому не позволю!.. Самолично загрызу! Понятно?

– Так точно!

– Следствие прекратить!

– Слушаюсь!

– От купца отстать! Как его? Лютиков?

– Но он же дом против правил…

– Против каких правил, Карл Федорович? Мы с вами устанавливаем правила! Вопросы?

– Никак нет!

– Кругом!

Глава двадцать первая

Моська с достоинством принял награду – большую сахарную косточку со щедро оставленной мякотью. Грызть сразу не стал, оттащил к себе в миску и вернулся в столовую. Сев подле Тоннера, склонил голову набок, выставив вперед ухо: вдруг еще похвалят?

Катерина, подав подкопченные сосиски с тушеной капустой, возмущалась Аксиньей:

– Заранее все обдумала! Потому и плясать потащила. Я-то, дура, еще удивилась: с чего мне такая честь?

– Все-таки не понимаю! За что? Почему? Расплачивался всегда вовремя. – Тоннер был очень удручен воровством бывшей кухарки. – Никогда не мелочился! В счета не заглядывал…

– От нищеты! Ребятишек пятеро, а муж пьяница! – попытался оправдать несчастную женщину Данила.

– Ах, от нищеты?! – возмутилась Катерина. – А почему тогда я не ворую?

– У тебя муж хороший!

– Не оттого они воруют, что нищие, а оттого нищие, что воруют! Господь наказывает!

Тоннер вздохнул. Слова Катеринины – да Богу в уши! Богаче всех на Руси не купцы, не помещики, а господа чиновники! И вовсе не умом, не трудами праведными их богатства нажиты, а исключительно воровством казенных средств.

Моська тоже горестно вздохнул. Илья Андреевич наклонился, ласково потрепал пса. Тот радостно заурчал и стукнул пару раз об пол хвостом-бубликом.

– Ну, а ты как съездил? – Илья Андреевич повернулся к Даниле.

– Марта Андреевна, как вы просили, очередь к Марфуше выстояла, а как зашла, сразу по-французски к ней обратилась. «Мол, купец Кубышкин вам в наследство тыщу рублей оставил. Надобно через час в их дом явиться и получить».

– А Марфуша что?

– Сразу объявила, что больше не принимает, и через полчаса укатила на извозчике.

– К Кубышкину?

– К нему самому! Я у его лавки с одиннадцати утра дожидался. Приехала в траурном платье, на голове шляпка с этой…

– Вуалью…

– Вот-вот! Я следом за Марфушей в лавку вошел. Глядь, она уже на полу корчится! Как Кубышкина живого-невредимого увидела, тут же и грохнулась. Я задерживаться не стал, сразу домой побежал.

– Молодец!

Тоннер задумался, а Моська беспокойно завертел головой. Его тоже назвали «молодцом», а после того косточку кинули! Неужели Данилу сосиской угостят? Запах невиданного кушанья с самого утра волновал пса, каждые десять минут он забегал в дом, нюхал. Так и наткнулся на Аксинью! Но доктор сосиску съел сам. Видно, на вкус она хуже, чем пахнет, – даже не облизнулся!

Потом Илья Андреевич пил кофий, курил трубку. Моська, закрыв глаза, дремал у кресла.

Как только доктор встал с кресла, Моська встрепенулся.

– Данила! – кликнул Илья Андреевич слугу. – Лови пролетку!

– Ужин во скольки готовить? – поинтересовалась Катерина.

– К полуночи! Я вечером на маскараде буду, – сообщил доктор.

Данила вернулся минут через десять:

– Насилу поймал! Куда ехать, спрашивает.

– Сам скажу! – Тоннер наморщил лоб и задумчиво посмотрел на слугу. – Поехали-ка со мной!

Моська решил, что речь о нем, и направился к двери.

Данила пса из пролетки шуганул, но Моська не расстроился. Погода была великолепная, а пробежаться после сытного обеда всегда полезно.

– Маэстро не принимает! – вход загораживал угрюмый детина. – Оставьте вашу визитку!

Илья Андреевич достал прямоугольную карточку и с видимым сожалением подал. Совсем недавно напечатал сотню, а осталось не больше дюжины. Страж повертел визитку в руке:

– Напишите адрес, маэстро ответит вам письмом!

– У меня дело срочное! Я должен немедленно…

– Прошу прощения! Невозможно-с! – детина был столь же непреклонен, сколь и внушителен.

Моська дорогою отстал – подбежал к уютному домику на Кирочной к концу недолгого препирательства. Раздосадованный доктор пытался что-то объяснить неприятному человеку, намеревавшемуся захлопнуть перед ним дверь. Помочь хозяину – дело собачьей чести! На ходу гавкнув (чтобы неприятный человек его заметил), Моська пулей пролетел вовнутрь.

– Вон! Убирайся! – детина, позабыв о непрошеных гостях, побежал за ворвавшейся в дом собакой.

Пусть для Тоннера с Данилой был открыт!

Внизу размещались прихожая с кухней (туда как раз и шмыгнул Моська), хозяин дома обитал на втором этаже, куда, не мешкая, по дубовой лестнице поднялись визитеры. Миновав пустую гостиную, они очутились в кабинете. Стул, стол, софа, двустворчатый, до потолка, шкаф… И никого, только белый пуделек зевал спросонья на диване.

– Хозяина нет! Чем могу служить? – раздался высокий металлический голос.

Данила оглянулся по сторонам. Кто говорит? Неужели?..

– Бросьте ваши фокусы, маэстро! – буркнул Тоннер.

– Маэстро нет дома! Приходите завтра! – посоветовал пудель.

– Господи прости! – испуганный Данила поискал глазами иконы. Говорящих собак он еще не встречал.

– Всего хороше… – пудель не закончил фразу. В кабинет забежал Моська и, увидев соплеменника, гавкнул. Пудель от испуга позабыл человеческую речь и ответил по-собачьи: – Тяв! Тяв!

Моська медленно приближался к дивану. Вздыбленная шерсть и оскаленные клыки не сулили пудельку ничего хорошего.

– Я тебе покажу! – доносился с лестницы голос детины.

Пудель спрыгнул с дивана и, поджав хвост, сиганул к шкафу.

– Так я и думал! – сказал Тоннер Даниле. – Не пускай сюда лакея!

Илья Андреевич решительно подошел к шкафу и распахнул дверцу:

– Вылезайте! – приказал он прятавшемуся там мужчине.

– Не понимать! Я не понимать!

– Кончайте балаган! Думаете, я чревовещателей не видел?

– Вы… Вы из полиции? – спросил маэстро Леондуполос, опасливо опуская ногу на пол.

– Почти!

– Вот я тебе задам! – прихрамывающий детина (Моська успел цапнуть его за икру) наконец добрался до кабинета хозяина. Данила перегородил ему проход.

– Отошлите слугу! – приказал Илья Андреевич Леондуполосу.

– Семен! Ступай! – приказал тот, затворяя шкаф. – С кем имею честь?

– Тоннер, Илья Андреевич!

– Чем могу?..

– Мне надо с вами поговорить! Лучше сядьте – известие у меня неприятное.

– Полиция сама по себе неприятное известие! – проворчал маэстро, усаживаясь на софу со спасенным пудельком на руках. – Не бойся, Карлуша, не бойся!

– Два часа назад скончалась ваша матушка!

– Какая матушка? – настороженно спросил Леондуполос. – Нет у меня никакой матушки! И не было никогда!

– Графиня Бобикова, Надежда Сафоновна.

Тоннер шел ва-банк. Никаких доказательств, кроме сходства маэстро с Коленькой, он не имел.

Леондуполос побелел, вскочил, выронив пуделька, затем рухнул обратно на софу.

– Как? Она утром была здесь…

– Обратной дорогой у Надежды Сафоновны прихватило сердце…

– Царствие небесное! – Леондуполос-Бобиков истово перекрестился.

– Мои соболезнования.

– Как вам не совестно?! – граф снова вскочил. – Подслушали небось исповедь? Не отпирайтесь! Знаю я вас, ищеек! И матушка, царствие ей небесное, тоже хороша! Зачем только я написал ей!

– Вы ей писали? – удивился Тоннер.

– Ну да! По приезде. Хотел встретиться. Надеялся убедить продать имение и отдать мне деньги. Сами видите, чем приходится заниматься.

– Да уж! Вы сядьте, граф, сядьте! – Тоннер опасался, что разоблаченный Бобиков выкинет какой-либо фортель – сиганет в окно, например.

– Вы арестуете меня? – спросил граф.

– Не исключаю… – уклончиво ответил доктор.

– Ах, вот как! – усмехнулся Бобиков, по-своему истолковав многозначительность Ильи Андреевича. – Значит, договоримся! Сколько?

Граф в два прыжка очутился у письменного стола, Данила и глазом не успел моргнуть.

– Денег, правда, нет! Но есть камушки! В этом ящичке! – Бобиков дернул за ручку. – Черт, на замок закрыт! Сейчас, сейчас! Ключик у меня на шее.

– Мне деньги не нужны! – чуть не закричал Тоннер.

– Чего же вы хотите? – спросил Бобиков, снимая с шеи цепочку с ключиком.

– Откровенности!

Граф с уважением посмотрел на Тоннера:

– Ну что ж! Информация – тоже капитал! Кому, как не мне, это знать! Романистам продадите? Или сами пописываете?

– Сядьте, – попросил Тоннер и строго сказал Даниле: – Приглядывай за господином графом.

Бобиков-Леондуполос смерил Данилу взглядом. Эх, зря Семена отослал! Повертев в руках ключик, маэстро повесил его на шею и не спеша возвратился на софу.

– Вас, наверное, побег интересует? – спросил он Тоннера и сам же ответил: – Увы, все весьма банально. Кучер с фельдъегерем получили по тысяче…

– От кого?

Бобиков наморщил лоб:

– Простите! Не могу! Впрочем… Ей уже все равно! Княгиня Трубникова. Моя единственная любовь! Собирались пожениться, но матушку смущала… Черт! Как это по-русски? Rйputation…

– Репутация!

– Ну да! Подзабыл родной язык за границей. Трубникова была вдова, за ней тянулся шлейф интрижек. Мать заставила меня жениться на этой кукле…

– Как вам удалось сбежать за границу?

– Проще простого! Причем с большими удобствами! В дормезе Трубниковой. Крепостной ее сиятельства Михей Ивашкин к вашим услугам!

– Трубникова, Трубникова… – припоминал Тоннер. – За границей, кажется, и умерла… Лет семь назад?

– Восемь, – уточнил Леондуполос.

– Какая-то темная история… То ли секретарь, то ли слуга чем-то ее ударил…

Илья Андреевич в ужасе уставился на Бобикова. Тот ответил спокойно, буднично:

– Да! В ярости я не владею собой! Сама виновата! Альфонсом назвала! Слово за слово, на столе лежало пресс-папье…

Тоннер сжал кулаки.

– Это случилось на греческих островах. Украденных у нее денег мне хватило на покупку паспорта. Так я стал Леондуполосом. В трюме рыбацкой шхуны добрался до Марселя. Там я голодал, жил вместе с… Kloshar! Как это по-русски?

– Нищие.

– Хотел уже писать матушке, но даже на бумагу не было денег. Спасибо бродячим циркачам. Подобрали…

Бобиков замолчал.

– Что было потом?

– Я всегда умел говорить разными голосами!

– Если будете замолкать через каждое слово, продолжим разговор в участке, – предупредил Тоннер.

– Да! – с вызовом произнес Бобиков. – Да, да, да! У меня был номер с куклами. Что? Лучше было с голоду помереть?

– А чревовещанию у кого научились?

– У Агнессы. У нее был номер с собачками. Песики садились в круг и «беседовали». Разумеется, говорила за них Агнесса… Дура дурой, зато ученица Эльвороти[71]. Охмурить Агнессу было парой пустяков, и я стал учиться… – Леондуполос набрал побольше воздуха в легкие и продолжил рассказ, не разжимая губ. – Чревовещание сродни оперному пению. Я глубоко вдыхаю, опускаю диафрагму и тоненькой-тоненькой струйкой пропускаю воздух чрез голосовые связки. Вот так! Человеческое ухо – инструмент несовершенный, его легко обмануть! Вам кажется, что голос раздается из-под земли, правда?

Изумленный Данила кивнул.

– А на самом деле вы слышите его сквозь мои ребра. На учебу ушло пять лет. Особенно трудны звонкие согласные: бэ, мэ. Но и с этим я справился! Теперь можно было дурить голову престарелым богачам.

Бобиков, несомненно, был великим актером – прямо на глазах перевоплотился в трясущуюся бабульку, Тоннер даже уловил характерный запах старости:

– Я все готова отдать, лишь бы еще раз поговорить с моим драгоценным Жаком! – проблеял маэстро скрипучим голосом и тут же продолжил своим: – Платили нам в разы больше, чем в цирке.

– Нам?

– Это была моя роковая ошибка, – вздохнул Бобиков. – Поначалу у меня плохо получались женские голоса. Пришлось привлечь Агнессу…

– Не боялись, что вас узнают? Русских аристократов за границей много…

– Нет! За годы скитаний я сильно изменился. Кому придет в голову, что перед ним давно замерзший в сибирских лесах Сергей Леонидович Бобиков?

– А разоблачение не страшило? Фокус-то не бог весть какой!

– Я всегда тщательно готовился! Люди ведь считают, что живут незаметно. А незаметно как раз за ними наблюдают! Сотни глаз из всех щелей! Слуги, молочники, гробовщики! Я скупал сведения: кто когда родился, женился, крестился, влюбился, etс… Успех был колоссальным! Я разбогател! Вернее, мы…

Бобиков снова умолк.

– Продолжайте! – потребовал Тоннер.

– Агнесса настаивала на браке… Нет, только представьте! – маэстро снова вскочил, тут же поднявшийся Данила жестом усадил его. – Граф Бобиков женится на портовой шлюхе! Подумаешь, двое детей!

– Канделябром или пресс-папье? – стараясь сохранять спокойствие, поинтересовался Тоннер.

– Увы! Не успел! Сбежала! С детьми и со всеми деньгами! А тут еще сиамцы…

– Кто-кто?

– Уродцы-близнецы! Одно туловище – две головы! Все с ума посходили в Париже! Никто больше не желал болтать с покойным дедушкой! Подавай всем Чанга с Енгом! И я рискнул приехать сюда. Народ тут неизбалованный, конкурентов в России еще не было. Вот, собственно, и все. Ваше любопытство удовлетворено?

– Не совсем. Еще пара вопросов.

– Валяйте!

– Письмо матери вы отправили с нарочным?

– Издеваетесь? Я же сказал! Деньги украла Агнесса! Я на мели! – Бобиков вывернул пустые карманы штанов. – Из слуг только Семен да приходящая кухарка. Нет, отправил почтой.

– Рискованно! – многозначительно заметил Илья Андреевич.

– Я не дурак, написал завуалированно: «Дорогая матушка! Я жив, но обитаю не в России. Узнать мой адрес ты сможешь у маэстро Леондуполоса, который пробудет в Петербурге целую зиму». Черт побери! Зачем она скончалась? Кому теперь достанется поместье?

– Вашему сыну!

– Какой бред! Он ни разу меня не видел! Я-то надеялся… Я больше не могу жрать в лакейских, целовать скрюченные ручки, фиглярствовать, паясничать, платить деньги вымогателям! А-а-а! – Бобиков внезапно бросился к Даниле, на ходу замахнулся, но тот остудил ярость маэстро коротким ударом в челюсть. Бобиков отлетел на диван, чуть не задавив пуделька.

– Еще вопрос, – продолжил Тоннер, когда граф с собачкой перестали скулить. – Три дня тому вы давали представление у Лаевских.

– Было такое…

– Кто снабдил вас сведениями о том, что убийца Репетина присутствует на представлении?

Бобиков удивленно уставился на Тоннера, а потом затряс указательным пальцем.

– Точно! Там я вас и видел! Вы, кажется, доктор?

– Да!

– Значит, не из полиции?

– Полиция привлекла меня к расследованию. Так кто же убийца?

– Понятия не имею! Меня вынудили так сказать!

– Вынудили?

– Мое инкогнито раскрыли. Она явилась ко мне за час до визита к Лаевским.

– Она? – сердце Тоннера забилось, предчувствуя удачу. – Опишите!

– Черное платье, как у горничных, накидка-клок, шляпка с вуалью. А под вуалью – маскарадная маска! «Я, – говорит, – не собиралась вас до весны щипать, хотела, чтоб вы жирок нагуляли! Но обстоятельства вынуждают, Сергей Леонидович!» Я за кочергу, а она из муфты – у нее муфта такая, что слона можно спрятать, – пистолетик вытащила и прямо в грудь мне направила. «По моим подсчетам, вы за месяц тысячи четыре заработали. Давайте-ка сюда!»

– Опишите внешность.

– Я ж говорю: лица не видел!

– Фигура? Толстая, худая?

– Кто их разберет в этих платьях?

– Рост?

– Обычный!

– Ну а голос? Голос ее вы можете изобразить?

– Могу! «Сумма, конечно, небольшая. Поэтому попрошу вас об одной услуге», – Бобиков заговорил писклявым, неестественным голосом. – «Барон Баумгартен, его легко узнать, у него прострелена рука…»

– Как? – на этот раз вскочил Тоннер. – Она знала про руку барона?

– Да! – подтвердил чревовещатель.

Этому могло быть лишь два объяснения: или шантажистка сама стреляла в барона, или присутствовала на перевязке. Значит, Дашкин прав: загадочная дама обитает в доме Лаевских.

– Вы не узнали шантажистку среди зрителей?

– Нет.

– Что еще она велела вам сделать?

– Ничего. Только сказать, что убийца среди гостей. Нет! Вру! В самом начале я должен был потребовать присутствия тринадцати зрителей.

– Это очень интересно! – задумался Тоннер.

– Кроме того, она подсказала кое-какие детали, которыми я должен был «растопить лед недоверия». Это она так выразилась.

– Что за детали?

– Так, отец молодого человека, которого лишили наследства, заикался. А отец его невесты через слово повторял: «Так сказать». Его, правда, так и не вызвали…

– Что еще?

– Кое-что о Софье. Но про нее я и сам знал… из прежней жизни. Даже…

Бобиков улыбнулся своим воспоминаниям.

Тоннер, наоборот, нахмурился. Граф-чревовещатель прояснил важную деталь, но вот остальное окончательно запутал.

– Что ж! – Илья Андреевич поднялся. – Даю вам сутки, чтобы покинуть город.

– Как же так? Мы с вами договорились…

– Was wissen zwei, wisst Schwein[72], – напомнил Илья Андреевич немецкую пословицу.

– Но я на мели!

– Продайте свои камушки! – посоветовал Тоннер. Они с Данилой встали. – А лучше сдайтесь властям!

– Я похож на сумасшедшего?

– В общем-то да!

Тоннер с Данилой, не простившись, покинули кабинет, Моська гордо прошествовал за ними.

Когда хлопнула входная дверь, Бобиков перекрестился, снял с шеи цепочку и, провернув ключ, открыл ящик письменного стола, где лежали два пистолета.

Глава двадцать вторая

– Илья Андреевич! – Юлия Антоновна, в старом платье, непричесанная, с заплаканными глазами, поманила доктора в детскую.

– Что-то с Кирюшей?

– Да! Кашляет! – громко сказала княгиня и шепотом добавила: – С ним все в порядке. Помощь нужна мне. Князь объявил, что больше не выпустит меня из дома! – Юлия Антоновна всхлипнула. – Никогда! А когда закончит какие-то важные дела, вовсе увезет из Петербурга! Он уже и прошение об отставке подал…

– Чем же я могу помочь? – развел руками Тоннер.

– Назначьте микстуру! – неожиданно звонко ответила Юлия и, сделав умоляющий знак, чтобы Илья Андреевич говорил шепотом, тихо продолжила: – Принудьте его взять меня на маскарад! Он признался, что сам ни в жизнь бы туда не поехал, но вы заставляете…

– Горло чистое! – громко произнес Тоннер и продолжил шепотом: – Я ничего не обещаю, но попробую…

– Я буду вам очень признательна!

Князь долго сопротивлялся. Илье Андреевичу пришлось пустить в ход все свое красноречие и отточенное в беседах с пациентами умение убеждать.

Арсению Кирилловичу было лучше. Только синяк, несмотря на старания Петрухи, предательски просвечивал из-под толстого слоя пудры.

– А вы корсаром оденьтесь! – посоветовал Тоннер. – Им положено на глазу повязку носить, а на голове косынку.

– Скажите лучше, что делать, если шантажистка ко мне подойдет? – проворчал Дашкин.

– Ничего! Привлеките мое внимание! Подайте сигнал!

– Какой сигнал? – соображал князь еще очень медленно.

– Ну, не знаю! Снимите повязку с глаза, например!

– Какую повязку!

– Которую вы повяжете! Извините, князь, мне надо успеть к еще одной пациентке! До встречи на маскараде!

– До встречи! – попрощался князь. – А вы уверены, что надо ехать с Юлией?

– Абсолютно!

– Спасибо! – Юлия Антоновна на радостях чмокнула Тоннера в щеку. – Вы ведь к Лаевским? Передадите записку?

– Что ж с вами сделаешь! Передам! Кому?

– Тучину! – Фамилию возлюбленного княгиня произнесла с нежностью.

Через десять минут Илья Андреевич был уже у Лаевских.

– Вы за племянницей моей ничего не замечали? – зашла издалека Ирина Лукинична.

– Чего, например?

– Странностей… Я боюсь, знаете ли! Мать-то ведь ненормальная! Правда, что сумасшествие по наследству передается?

– Только если в завещании упомянуто! – отшутился Тоннер. Медицинская наука на сей счет пребывала, как обычно, в дискуссиях.

Ирина Лукинична надулась, юмора не любила.

– Полина последнее время меня сильно беспокоит: капризничает, дерзит. Глаза отсутствующие…

– Это бывает. При беременности… – Тоннер аж глаза прикрыл от ужаса, что проболтался.

– Так вы знаете? – обрадовалась Ирина Лукинична. – Отлично! Знаете, у Софьи тоже странности обнаружились, когда Полиной ходила! А мы внимания не обратили. Мне один доктор потом… – Ирина Лукинична достала платочек и утерла совершенно сухие глаза, – сказал, что если бы вовремя спохватились, отправили бы Софушку в деревню, она с ума бы не сошла. Деревня – лучшее средство от неврозов. Тишина, спокойствие, свежий воздух…

– Извините, Ирина Лукинична. Я, конечно, доверяю вашему мнению. Но лично я не замечаю у Полины Андреевны никаких признаков нервной горячки.

– Просто вы мало с ней общаетесь. Я всегда удивлялась врачам! Разве возможно распознать болезнь за десять минут осмотра? Вам придется уделять Полине гораздо больше внимания, наблюдать за ней!

– Каким, простите, образом? – поинтересовался Тоннер.

– Вы на маскарад собираетесь?

– Собираюсь!

– Вот и чудненько! Будете ее кавалером! Юрий-то в Лондоне…

– А-а… – Тоннер хотел спросить про Кислицына, но на сей раз вовремя остановился.

Софья Лукинична и так, и сяк крутилась перед Тучиным:

– Фи! Даже на платье не взглянул!

– У меня срочный заказ! Не шевелись, Пантелейка!

Тучин успел зарисовать только Тимкино лицо; что ж, фигуру Гиацинта придется писать с казачка.

– Александр Владимирович!

Тучин вздрогнул, осторожно обернулся к двери:

– Ах! Это вы, Илья Андреевич! Слава богу! Очень рад!

Тоннер головой потряс – не снится ли? В последние встречи художник недвусмысленно выражал ему неприязнь.

– Добрый день! Я на секунду. Меня просили кое-что вам передать. – Доктор достал письмо Дашкиной и, только отдав его адресату, заметил Лаевскую: – Здравствуйте, сударыня!

– Здравствуйте! – с вызовом произнесла Софья Лукинична.

– Как ваше самочувствие?

– Как видите! – Лаевская смерила доктора уничижительным взглядом.

– Сударыня, я у вас случайно в спальне микстурку свою не забыл?

– Нет! – Софья Лукинична злобно сверкнула глазами. А затем вдруг улыбнулась: – Но можем пойти поискать! Вместе!

– Увы, временем не располагаю! – поблагодарил Тоннер. – Если вдруг найдется – не сочтите за труд…

– Огромное спасибо, Илья Андреевич! – Тучин, прочтя записку, сперва подпрыгнул, а потом на радостях обнял доктора. – А вы-то сами идете на маскарад?

– Увы, придется.

– И мне тоже. Но… – Тучин нахмурился. А вдруг Киршау его в лицо узнает? Обер-полицмейстеру по должности положено маскарады посещать. Как бы так одеться, чтоб не узнал?

– Всего хорошего! – поспешил раскланяться доктор. – Мне еще к Полине Андреевне надобно заглянуть!

– Ну что они в ней нашли? – разозлилась Софья Лукинична. – Сашенька! А ты, соколик, что нахмурился? Прямо как в детстве! Помнишь, тебя оса укусила, ты личико сморщил, заплакал, на коленки мои забрался, а я гладила тебя и дула. Не помнишь? Ты крошкой тогда был, еще в платьицах бегал…

Какая идея! В женском платье Тучина никто не узнает!

– Тетушка! – воскликнул обрадованный художник. – В вашем гардеробе что-нибудь для меня найдется?

– Ваша тысяча! – Кислицын развернул сверток, в котором ассигнации соседствовали с серебром и даже медью.

– Тяжело, поди, было такую сумму собрать? – сочувственно спросила Ирина Лукинична.

Кислицын вздохнул.

– Эх, Матвей, Матвей! От кого, от кого, а от тебя не ожидала.

– Прошу прощения, Ирина Лукинична!

– Понимаю, понимаю! Бес попутал! Что ж, с кем не бывает! Но что сделано, то сделано. Будем вместе ошибки исправлять.

– Я готов!

– И отлично! Со свадьбой, сам понимаешь, тянуть нельзя. Думаю до поста Филипповского сыграть.

– С какой свадьбой? – с замиранием в голосе спросил Матвей Никифорович.

– Твоей! Твоей с Оленькой! Везунчик! Весь банк сорвал. Все пятнадцать тысяч!

– Но Ирина Лукинична…

– Да не волнуйся так! Ребеночек, может, еще и помрет. Они часто дохнут! А денежки – все, считай, при тебе!

– Да послушайте! Не могу я на Оленьке жениться! Я Полину люблю!

– Хитрец! – Ирина Лукинична погрозила ему пальчиком. – Аппетит проснулся? Пятнадцати мало? Ладно! Давай так! Ежели ребеночек через годик не помрет, я тебе еще тыщонку подкину! По рукам?

– Ирина Лукинична! Я не торгуюсь! Поймите: я люблю Полину! И она меня! – Кислицин упал на колени. – Благословите!

– Что? Да какая это любовь? – злобно прошипела Ирина Лукинична. – У вас не любовь, у вас томление плоти! Любовь – это когда надежность, когда обеспеченность, когда положение в обществе! Полина к нищете твоей не привыкла! Да и мы не допустим! Костьми ляжем!

– Ирина Лукинична! Я наследство получу! Вот бумаги, взгляните…

– Не морочь мне голову!

– Господи! Что ж такое! Я же по-хорошему пытаюсь! Мы же все равно поженимся! Сбежим!

– Что? Да я… В порошок сотру! В долговую яму засажу!

Матвей придвинул к ней лежащую на столе кучку денег:

– Все до копеечки, пересчитайте!

– А те, что московским процентщикам задолжал? Ефросинья Михеевна пишет, разыскивают они тебя! Так я им сообщу, где искать!

– Это ваше право!

– Из дома тебя уже выставили, будешь упорствовать – и со службы выпрут! За тебя ведь Андрей Артемьевич хлопотал? Похлопочет об обратном!

– Честь имею! – Матвей Никифорович щелкнул каблуками.

– Опомнись…

Ирина Лукинична в ярости запустила в дверь подушкой. Очень она надеялась, что уговорит или запугает Кислицына. Что же теперь делать? За кого Ольгу выдать?

– Никанорыч! Где тебя носит, старый хрыч!

– Да здесь я! – Кислицын, выходя, стукнул дворецкого распахнувшейся дверью – тот, по своему обыкновению, подслушивал.

– Есть новости?

– Так, ерунда! К господину Тучину фельдъегерь приезжал. А сразу после Александр Владимирович приказали в кабинете Владимира Андреевича шторы раздернуть.

– Его высокопревосходительство что делает?

– Андрей Артемьевич? К маскараду одеваются!

– Что? И он туда же?! Батюшки светы!

Утренний рублик был реквизирован укушенной Аксиньей (пока Макар тащил ее к докторам, залезла, тварь, в карман). После унизительных просьб, клятв «никогда больше» и прочих калечащих душу обещаний ему было выдано на стакан.

А что такое стакан? Первый робкий шаг! Насмешка над трепещущим нутром!

Макар вымел у калитки яму, карауля Шнейдера. Тот явился под вечер.

– Опять рублик с вас! – заявил ему с ходу осведомитель.

Борис Львович скривился:

– Я в твоих услугах больше не нуждаюсь!

– Да вы послушайте! Я вам такое расскажу! Тут…

– Пропусти!

– Утром собака Тоннера жену мою покусала! Потом Тоннер обедать приезжал…

– Мне это неинтересно. – Шнейдер предпринял попытку обойти Макара.

– Откушал и снова уехал. Да! И Данилу с собой прихватил. А собака следом побежала. Тварь!

Шнейдер шел быстро, но сторож не отставал.

– Вернулись через пару часов, но только Данила с собакой, Тоннер – нет. Я стою себе мету, вдруг карета подъезжает…

– Киршау? – на всякий случай поинтересовался Шнейдер.

– Э-э-э. Если бы…

Макар все больше и больше отчаивался. Событие было так себе, ничего примечательного, но на безрыбье, как говорится, и сам раком станешь.

– Кто? – Шнейдер на ходу обернулся.

– Жандармского корпуса полковник! Из кареты не вылезал – выпимши потому что, а прямо оттуда приказал мне: «Доложи, говорит, что прибыл». Но тут Данила с Катей выскочили: «Федор Максимович! Федор Максимович!» Оказалось, в карете еще двое. Один иностранец, а второго вы видели. Художник, что вчера приходил.

– Ну и бог с ними! – сказал Шнейдер.

– Катерина их в дом звала. Давайте, мол, покормлю, мясо пожарю. Но те отказались, знают, наверное…

– Что знают? – спросил, зевая, Борис Львович.

– Как что? – удивился Макар. Он так часто слышал и сам пересказывал придуманную Аксиньей страшилку о том, что Тоннер питается человеческим мясом, что и сам в нее потихоньку поверил. – Илья Андреевич каждый день в морге кусочек отрубает и домой приносит. Аксиньюшку мою готовить заставлял…

– Клянись!

– Чтоб меня черти разорвали!

– Под присягой подтвердишь?

Макар зажмурился, а затем выпалил страшную цифру:

– Двадцать!

– По рукам!

– Серебром!

– Облезешь!

– Тогда рубль прямо сейчас!

– Будет тебе рубль! Только бумагу одну подпишешь!

В прихожей было не протолкнуться. Филипп Остапыч бегал из угла в угол, подавая господам верхнюю одежду. Возле крыльца их уже с полчаса дожидались кареты и экипажи.

– Чур, Сашенька со мной едет! – топнула ножкой Софья Лукинична, схватив Тучина за руку.

– Мы, кажется, не знакомы, сударыня! Позвольте представиться… – начал было генерал Лаевский, но его с хохотом перебила Ольга:

– Это же наш Сашенька! Александр Владимирович смеха ради в платье Софьи Лукиничны обрядился!

На стройном Тучине черное с кружевами платье сидело как влитое. Клок и шляпка с вуалью довершали картину.

– Не припомню, матушка, у вас такого платья! – заметила Полина.

– Сегодня в коробке нашлось! Я приказала утром открыть, думала, там розовое лежит. Ан нет! Его только к вечеру доставили! Безобразие!

Софья Лукинична оделась цыганкой: к платью, добытому с боями у Сиклер, присовокупила бусы, монисто, в прическу воткнула алую розу, а в руках держала пестрый веер.

– А вот и Матвей Никифорович! – обрадовался Андрей Артемьевич, завидев спускавшегося от Ирины Лукиничны Кислицына. – А мне сказали, что вы съехали!

– Так и…

Молодой человек не договорил. Его перебила Марфуша, внезапно появившаяся на лестнице:

– Возмездие грядет! Горе дому сему!

– Она что? Тоже на маскарад поедет? – удивилась Софья Лукинична.

Кликуша спускалась, патетически размахивая руками, с завыванием декламируя странные строки:

Пятый к первому придет!

Рок!

Ровно в полночь там умрет!

Кровь!

Да свершится страшный суд!

Меч!

Да погибнет грех и блуд!

Тлен!

Чистый помыслами ангел

Призван Господом карать.

Трепещи! Грядет архангел,

Михаилом его звать!

Пятый к первому придет!

Пятый к первому придет!

Пятый к первому придет!

Ровно в полночь он умрет!

– Ну и чушь! – воскликнула Софья Лукинична.

Остальные молчали.

– Кто? Кто умрет? – переспросил Кислицын.

– Пятый! – Марфуша прошла мимо Матвея Никифоровича, но вдруг развернулась и закричала, брызгая слюной: – Кто знает – тот понимает!

Блаженная затряслась, рухнула на пол, вокруг ее губ вспенилась слюна.

– Помогите! – испуганно вскрикнул Андрей Артемьевич!

– Да пусть подыхает! – Софья Лукинична попыталась переступить через Марфушу, но та вдруг скорчилась, Лаевская споткнулась и непременно упала бы, кабы не поддержка Тучина.

– Помогите! – снова закричал Андрей Артемьевич.

Тоннер был вынужден отпихнуть Ольгу Змееву, которая загораживала ему проход.

– Держи ей голову! – крикнул он подбежавшему Никанорычу.

Илья Андреевич сверху уселся на блаженную и впихнул ей в рот свою трость. В тот же момент Филипп Остапович, бросивший на пол шубу Лаевской, кинулся на колени и крепко схватил несчастную за ноги. За руки ее уже держал Матвей Кислицын.

– Падучая! – коротко объяснил Илья Андреевич. – Если не засунуть что-либо в рот, откусит себе язык и умрет от потери крови.

Придавленная тяжестью доктора блаженная перестала корчиться и биться. Вместо этого она застучала кулаками и замычала.

– Мне кажется, она пытается что-то сказать! – предположил Кислицын.

Тоннер нехотя вытащил трость.

– Я не кобыла! Слазь! – Марфуша стала вырываться и даже лягнула Филиппа Остаповича.

– Отпустите ее! – приказал генерал.

– Но у нее приступ! – возразил Тоннер.

– Насилуют! Белорыбицу насилуют! – орала блаженная.

– Отпустите, я сказал!

Илья Андреевич, пожав плечами, поднялся, швейцар и Матвей Никифорович выпустили Марфушины конечности. Быстро вскочив, она гневно произнесла:

– Обесчестили! Тьфу! – и убежала по коридору, ведущему в кухню.

– Мы едем или нет? – спросила недовольно Лаевская.

– Ну, слава богу! Укатили! Пора и нам! – сказал Никанорыч Филиппу Остаповичу. – Новичок проставляется! Тихон! Стол, поди, уже накрыл! Пошли! Что задумался?

– Слышал, что Марфуша сказала? Страшный суд грядет!

– Так я и про то! Поспешать надо, чтоб успеть напоследок!

Глава двадцать третья

– Завидую я тебе, Сашенька! – шепнул Андрей Артемьевич племяннику. – В паричке-то ох как удобно! Очень я их любил! Напялил, попудрился – и побежал! А с этими прическами сил никаких нет! Меня куафер[73] целый час сегодня мучил!

Тучин, в свою очередь, с завистью окинул взглядом закатанные в валики дядюшкины седины – он в женском паричке страшно измучился. И без того жарко протопленный Большой театр нагревался дополнительно от пламени тысяч свечей, освещавших партер, и сотен масляных плошек, иллюминировавших широкие окна. Веер не спасал, да и пользоваться им художник побаивался. Софья Лукинична по дороге напугала провинциала-племянника: веер, оказывается, не столько опахало, сколько, как она выразилась, «инструмент выражения чувств». Закрытым веером ткнуть себя в сердце – все равно что признаться в любви, а ежели повести в сторонку – увы, увы, чувства давно умерли.

Дорогие билеты (аж по десять рублей!) публику не испугали. Невообразимое количество арлекинов и коломбин, пастухов и пастушек, мушкетеров и восточных одалисок бродили по залу, беседовали в ложах, уединялись в галереях. Те, кто не позаботился о костюмах заранее, могли купить полумаску или домино в киосках при входе.

Не только духота и толкотня раздражали Тучина – оказалось, что найти на маскараде Дашкину вовсе не просто.

Только самых близких мы способны узнать по походке или осанке; всех прочих различаем по лицам. Но здесь все лица были спрятаны под масками, мельтешащими вокруг, так что в глазах рябило.

Первым Тучин признал Дениса – по оливковому фраку с высоким воротником и узорчатыми пуговицами. Александр раскрыл веер и, отмахиваясь наотмашь, что означало «увы, я замужем», подошел к нему, кокетливо обронив:

– Какой вы хорошенький! Провинциал, верно?

Денис покраснел:

– Да, сударыня, увы! Но как вы догадались?

– Во-первых, я вас никогда не видала! – хихикнул Тучин. – Во-вторых, только деревенщина способна засунуть в бутоньерку белую розу! В нынешнем сезоне это не авантажно![74]

Тучин кокетливо хлопнул друга веером по щеке.

– А что нынче авантажно? – спросил смущенный Денис, воспринимавший собственную провинциальность как недостаток, впрочем, вполне поправимый.

– Авантажно нахалам рыло бить! – со стула рядом с Денисом неожиданно приподнялся высокий господин. – Особливо тем, кто в дамских платьях щеголяет!

К удивлению Угарова, дама пьяной выходкой не возмутилась, напротив, раскрыла объятия:

– Федор Максимович! Какими судьбами?

– Все проказничаешь? – спросил Тучина после поцелуев Терлецкий.

– Для чего же тогда маскарады?

– Смотри, доиграешься!

Прежде чем попасть в Большой театр, веселая компания вдоволь накаталась по городу. Виновниками были кучер кареты, перепутавший Медико-хирургическую академию с Военно-морским госпиталем, и Терлецкий, то и дело требовавший остановок возле питейных заведений: в каждой ресторации он опрокидывал рюмочку, а в каждом погребке – стаканчик ренского[75]. К Тоннеру добрались уже затемно. Узнав, что Илья Андреевич на маскараде, Роос выразил желание туда попасть, захмелевший Терлецкий не возражал.

– Ты зачем так вырядился? – спросил Денис друга, который вежливо отказался от предложения Федора Максимовича отметить встречу в буфете.

– Чтобы Дашкин не узнал! Не знаешь, он здесь?

– Здесь, здесь, – буркнул Угаров.

– С супругой?

– Ну да.

– Как его узнать?

– Очень просто! Нельсоном вырядился, – сообщил Угаров, однако, подумав, с сомнением прибавил: – А может, и Кутузовым…

Камердинер Петруха слыхом не слыхивал о корсарах, потому обрядил князя в венгерку, турецкие шаровары и треуголку.

– Нельсон или Кутузов? Ага! Стало быть, повязка на правом глазу! – догадался Тучин. – Постой! Не он ли?

Дашкин носился по освобожденному от кресел партеру аллюром, то и дело наступая на пятки и платья, а княгиню, будто левретку на поводке, таскал за собою за руку.

– Черт! Ни на шаг не отпускает! – расстроился художник.

– Саша! Ты ничего мне не хочешь рассказать? – неожиданно спросил Угаров.

– Хочу! Хочу, Денис! Но не сейчас…

– Может…

– Завтра! Завтра! Прости…

Тучин нырнул в толпу и сразу исчез, подхваченный маскарадным водоворотом.

– Что здесь делает Пушков? – Киршау, к удивлению Тоннера, держался подчеркнуто холодно.

– Мы условились тут встретиться.

– Нашли место!

– А почему нет? Пушков, кстати, отлично справился с заданием: выяснил, что ключи от черных дверей в доме Ухтомцева хранятся у дворников. Представляете? Рано утром, часов этак в пять, они отпирают двери, дабы принести в квартиры дрова и воду.

– Обычное дело! Что из этого?

– Как что? Таким образом убийца и проник в квартиру!

– Ерунда! Не может быть! Дворники бы заметили!

– Они и заметили! Два дня подряд, вчера и позавчера, во двор заходил монах. Якобы в ретирадник[76] ему надо было…

– Совпадение!

– Нет! Нет, Карл Федорович! Чует мое сердце, этот монах и есть убийца!

– Зашел святой человек нужду справить, а вы его в убийцы записываете! – раздраженно бросил Киршау. – В общем так, Илья Андреевич! Запомните: не было никаких убийств!

– Как не было? – оторопел Тоннер.

– Не требуйте объяснений! Расследование закончено, Пушкову я велел вернуться в часть.

– Но…

– Простите, Тоннер! С минуты на минуту прибудут император с императрицей. Я отвечаю за их безопасность! Честь имею!

– Вы нам мешаете! – без обиняков прошипела Полина, горячо обсуждавшая что-то с Кислицыным.

– Умоляю! – Юлия Антоновна схватила подругу за руку. – Илья Андреевич еле уговорил мужа оставить меня на минуту! Не прогоняй меня! Мы обещали ему никуда не отходить.

Тоннер с огромным трудом разлучил семейную пару – пока Дашкин с женой, никакая шантажистка к нему не подойдет!

– Что ж, стойте, мы сами отойдем!

– Полина! Не злись, пожайлуста! Может быть, мы с тобой видимся в последний раз! Меня завтра увезут из Петербурга! Навсегда!

– Вот как? И ты недовольна? А я, представь, мечтаю отсюда убраться! – отрезала Налединская.

Дашкина не успела удивиться – к ней подлетел Тучин:

– Любовь моя, наконец-то!

– Саша! Это ты?

– Хорошо замаскировался? Илья Андреевич, вы наш ангел-хранитель! Я, признаться, уже отчаялся подобраться к княгине!

– Да, да, спасибо, Илья Андреевич! – сделала реверанс Юлия Антоновна.

– Пошли, пошли скорей! – потянул ее Тучин.

– Но я… Я не могу…

– Сейчас или никогда! – художник нежно обнял ее за плечи.

Влюбленные упорхнули, словно торопливые бабочки-однодневки, которым надо все успеть за жизнь длиною в день.

– Сводничеством занимаетесь? – с вызовом спросил доктора Кислицын.

Тоннер пожал плечами.

– И доносами не брезгуете? – продолжал Матвей Никифорович.

– Как, простите, вас понимать, любезнейший? – Тоннер повернулся к нему. Матвей Никифорович явно искал скандала.

– Да так и понимать! Клятву Гиппократа вы нарушили! До сегодняшнего утра о беременности Полины знали только мы. Вы и я! От кого, спрашивается, узнал об этом Лаевский?

– Сударь, если вы немедленно не возьмете…

– Матвей! Не ссорьтесь! – Налединская взяла Кислицына под руку. – Какая разница, кто проболтался! Нам надо бежать! И чем скорее, тем лучше!

Тоннер хотел рассказать Полине о разговоре с Ириной Лукиничной, но из толпы внезапно вынырнул Дашкин:

– Где моя жена, Илья Андреевич?

– Юлия Антоновна? Встретила подругу, они отошли поболтать.

– Подругу? Полину?

– Да нет! Полина Андреевна… Вот она!

– Добрый вечер, ваше сиятельство! – невозмутимо поздоровалась с князем Полина.

– Добрый, добрый! Где Юлия?

Тоннер взял Дашкина под локоток и прошептал:

– Арсений Кириллович! Прошу вас, вспомните, зачем мы сюда пришли! Фланируйте!

– Я уже пять кругов сделал, – громко пожаловался Дашкин, – а этой твари все нет и нет!

– Тише!

– Сама же писала: найду на маскараде!

– Фланируйте, фланируйте, непременно объявится! Про повязку не забудьте!

С хоров грянула музыка.

– Ну, вот и танцы, Оленька! – Андрей Артемьевич приехал на бал только ради воспитанницы – без него она появиться в обществе не могла; шутовское веселье раздражало старика генерала. Он ждал танцев, чтобы со оспокойной совестью сесть за вист.

– Позвольте пригласить вашу спутницу? – подскочил гусар с растопыренными усами и напомаженными висками.

– Конечно, конечно! – обрадовался Андрей Артемьевич.

– Увы! Мои танцы расписаны! – Ольга ткнула пальчиком в свою бальную книжку[77].

– Сожалею! – ретивый гусар щелкнул каблучками и бросился приглашать другую даму.

Удивленный Андрей Артемьевич наклонился к Ольге с лорнетом. И вправду, напротив каждого танца стояли инициалы.

– Кто же это вас ангажировал?

– Я не хочу танцевать. Лучше с вами постою.

– Понимаю, душа моя. Расстроена ты сильно. Шутка ли – жених из-под венца сбежал!

– Нисколько, я даже рада… Я другого люблю! – помолчав секунду, она решилась и уточнила: – Вас!

– Господи! – выдохнул старик. То, чем он мучился последние годы, решилось в секунду. Она его любит! Лаевский упрекал себя в непозволительных, неподобающих чувствах, не смея надеяться, что они взаимны.

Ольга взяла руки Андрея Артемьевич в свои, и они стояли друг против друга долго-долго, пока не отзвучал последний аккорд любимого императором полонеза.

– Вальс я, пожалуй, осилю! – решился генерал. – Позвольте, Оленька, вас пригласить!

– Что за моветон! – возмущался император. – Пошли, говорит, за буфет! Приласкаю!

– Должно быть, эта дама вас не узнала, – предположил Великий князь.

Император был одет венецианцем: лысину надежно скрывал берет, а полнеющую фигуру – пышный костюм; великий князь нарядился испанским грандом, лица обоих скрывали маски.

– Даже если так! Во время полонеза! Это возмутительно!

Государь считал, что должен быть примером для подданных во всем, и педантично соблюдал всякие, им и не им установленные, правила. Не забывал даже про самые незначительные: так, для интрижек были предназначены вальс, кадриль, мазурка, в конце концов, но никак не полонез – танец церемониальный, торжественный.

– Которая из них? – поинтересовался Кирилл Павлович.

В полонезе император, по обыкновению, поменял нескольких партнерш.

– Одетая цыганкой! Вон та, в розовом платье! Еще и глазки мне строит, бесстыжая!

– Ба! Да эта Лаевская! Не берите в голову, ваше величество. Давно признана ненормальной!

– А муж куда смотрит? А? Передай-ка генералу мое неудовольствие! Больных головой надо держать взаперти!

– Слушаюсь, ваше величество! – Кирилл Павлович даже наедине с царственным братом не позволял себе фамильярностей. – Кстати, а вон и генерал, легок на помине! Видите? Танцует с воспитанницей!

– Хороша!

– Хороша! – согласился великий князь. – Говорят, у них роман!

– Старый развратник!

– Что вы, ваше величество! Исключительной порядочности человек! Столько лет ради детей сохраняет брак с сумасшедшей! А та чего только не вытворяла – рога наставляла, из дома сбегала! – Кирилл Павлович, жертва династического брака, с сочувствием относился к товарищам по несчастью. – Еще брат Александр советовал генералу развестись.

– Вот как? Тогда передай, что и я не стану чинить препятствий! Цыганке этой самое место в желтом доме! Чуть рейтузы с меня не сдернула! А девчушке пусть голову не морочит! Коли любит – пусть женится!

– Ну, где же она? Где? – Дашкин после каждого круга подбегал к Тоннеру.

– А дама в лиловом? Я было подумал…

– Это была просительница. Муж у нее помер, о пенсии хлопочет…

Долго приглядывавшийся к доктору долговязый франт наконец радостно окликнул его:

– Илья!

– Корнелиус? – обрадовался Тоннер.

– My friend! – друзья, к неудовольствию Дашкина, обнялись.

– Ваше сиятельство! – обратился Тоннер к Арсению Кирилловичу. – Позвольте представить! Американский путешественник Корнелиус Роос! Князь Дашкин!

Мужчины раскланялись.

– Илья! Вся моя надежда на вас! – взял быка за рога Роос. – Говорят, на маскараде император! Вот бы с ним поговорить! Никак не могу добиться аудиенции! Посланник отправил прошение, но… – этнограф заглянул в блокнот и закончил по-русски: – Ни ответу, ни привету!

– Да вон он! Венецианским купцом вырядился! – Дашкин указал на самодержца.

– Благодарю! О, благодарю вас! – обрадованный Роос ринулся к императору.

– Как вы легко кружите! – восхитилась Ольга.

Ноги Андрея Артемьевича помнили каждое па, но не всегда за памятью поспевали.

– Как же, Оленька! В молодости каждый вечер на балах служил!

– Служили? – удивилась Змеева

– Представьте себе! – улыбнулся Лаевский. – В мои времена, коли кавалеров на балу не хватало, обращались в соседний полк. И нас, молодых офицеров, строем отправляли танцевать!

– Может, тогда и мазурку осилите? – спросила Ольга.

– Извини, душа моя, запыхался, – виновато ответил Лаевский. – Старость!

– Жаль! Очень жаль!

Генерал и сам расстроился. Оленька, его милая, добрая, хорошая и теперь ясно, что любящая Оленька так любит танцы! Как бы ей пособить?

– Пойдем-ка навестим Полину, – предложил Андрей Артемьевич.

Змеева взяла его под руку, и они направились к Налединской, которая по-прежнему беседовала с Кислицыным.

– Что, молодежь, не танцуем?

– Не до танцев мне, папенька! – огрызнулась Полина.

– А вы, Матвей?

Кислицын пожал плечами.

– Я, – признался Лаевский, – собирался выказать вам неудовольствие, усовестить, так сказать. Вы подло играли чувствами несчастной сироты…

Генерала на два голоса попытались прервать Полина с Ольгой:

– Папенька!

– Андрей Артемьевич!

Но старый вояка уже завершал обходной маневр:

– Однако выяснилось, что ангел мой не держит на вас зла! И прощает вам бесчестный поступок!

– Рад! – пролепетал растерянный Матвей Никифорович. Ссориться с отцом возлюбленной ему было не с руки. – Еще раз прошу прощения у вас и у Ольги Борисовны!

– Открою вам секрет, – подмигнул, радуясь собственной хитрости, генерал, – у Оленьки свободна мазурка! Загладьте вину! Пригласите!

Матвею Никифоровичу ничего не оставалось, как щелкнуть каблуками и подать бывшей невесте руку.

– Мне нужны деньги, папенька! – огорошила отца Налединская, как только осталась с ним наедине. – Я хочу покинуть Петербург вместе с Матвеем!

– Что? Что ты сказала?

– У меня будет ребенок, я желаю развестись с Юрием! Разве Владимир вас не известил? Что с вами, папенька?

Андрей Артемьевич, дабы увильнуть от неприятного разговора, схватился за сердце, применив отточенный с Софьей Лукиничной прием. О беременности дочери он узнал еще утром, от Ирины Лукиничны, но обсуждать эту тему не хотел.

– Илья Андреевич! – позвала доктора испуганная Полина.

Тоннер никак не мог понять, почему он весь вечер оказывается рядом с Налединской. То и дело отходил он от нее на несколько шагов, но через секунду, обернувшись, обнаруживал Полину за спиной.

– Что случилось?

– Папеньке плохо…

– Ерунда! Пустяки! – виновато улыбался Лаевский. – Потанцевал сдуру…

– Вам лучше присесть! – посоветовал Тоннер.

– Но… Я дочке мазурку обещал. Может, вы вместо меня? Выручите, доктор? Вот-вот грянет!

– Папенька! – возмутилась батюшкиной лжи Полина, но было поздно, Тоннер поклонился:

– Позвольте, сударыня, иметь честь пригласить вас на мазурку!

Метнув в отца злобный взгляд, Полина подала ему руку.

Довольный Андрей Артемьевич потрусил к карточным столам.

Бравурная мазурка – самый сложный танец для кавалера. Тоннеру она давалась с трудом.

– А вы неплохо двигаетесь! – отметила после первого круга Налединская. – Не знала, что в медицинских академиях учат танцам!

– У меня был домашний учитель, месье Ришар.

– Вы дворянин? – удивилась Полина.

– Да! Мой отец – французский аристократ, бежал от революции. Полина! Могу я надеяться, что сказанное мной останется между нами? Тетушка хочет силком увезти вас в деревню…

– Вот как? – Полинины глаза сузились. – Она сама вам сказала?

Тоннер кивнул.

– То-то она больно ласково со мной разговаривала!

– Вам надо бежать!

– Пока не получается. Ни у меня, ни у Матвея нет денег! Одна надежда на его наследство. Господи! Нет! Это ловушка!

Полина замерла, не окончив па, и Тоннер был вынужден ее слегка подтолкнуть.

– Что за ловушка?

– Матвей сегодня получил письмо. Некая капитанша готова продать ему настоящее завещание отца за пять тысяч рублей.

– Подозрительно…

– Подозрительно другое! Встречу она назначила на два часа ночи. Я думаю… Нет, я даже уверена. Это Владимир! Он решил убить Матвея!

Мазурка закончилась. Тоннер поклонился.

– Я могу взглянуть на письмо?

– Разумеется! – Налединская легко сжала его пальцы.

Смотреть, как доктор танцует с Полиной, было для Угарова невыносимо! Усугубляя его мучения, коварная улыбалась и что-то нежно шептала кавалеру на ухо.

Дуэль! Решено!

– Денис! Я же просил вас приглядеть за ним! А теперь мне конец! – от ужаса хмельные глаза Терлецкого вылезли из орбит.

– Что случилось, Федор Максимович?

Терлецкий вытянул дрожащий палец:

– Роос с государем беседует!

Денис обернулся:

– Это сам государь?

– На Кавказ сошлют! – мрачно предрек собственную судьбу Терлецкий. – Денис! Молю! Подойди к ним, послушай хоть, о чем говорят!

Угаров не спеша приблизился к беседующим, остановился невзначай, словно задумался. Нет, ничего не слышно! Слишком шумно.

– Денис! – Роос заметил его и поманил рукой. – Ваше величество! Позвольте представить вам моего русского друга! Денис Угаров!

Император презрительно посмотрел сверху вниз на подданного и строго спросил по-русски:

– Тебе, что ли, поручено писаку этого сопровождать?

– Нет, ваше величество! Я…

– Мой император! – перебил Угарова американец. – Мечтаю задать вам пару вопросов.

– Не время и не место!

– Умоляю! – молитвенно сложил ладони Роос.

– Завтра в час на Марсовом поле, – процедил император и, не прощаясь, повернулся спиной.

– Ваше величество! – не унимался упрямый Роос.

У императора дернулись плечи, он в бешенстве ринулся вон из зрительного зала.

– Федор Максимович ждет! – мрачно сообщил Роосу Угаров.

– Через пять минут! Я такую аппетитную дамочку атакую! Абсолютно уверен в виктории! Ждет меня на главной лестнице! Это там?

Полина принесла конверт.

Развернув лежавший в нем листок, Тоннер почувствовал, как задрожали у него руки. Почерк был ему знаком.

Тучин оккупировал на час артистическую уборную. Здесь было грязно, пыльно, пахло потом. Что поделать!

Сладостные минуты протекли быстро, а вот прощание затянулось.

– Саша! Ради тебя я готова на все! Бросить мужа, ребенка! Только позови!

– Радость моя, Юленька! Увы, увы! – Если бы не крючки на платье, которые в пылу страсти княгиня умудрилась оторвать, Тучин давно бы откланялся – он не выносил душераздирающих сцен. Предусмотрительная Юлия Антоновна орудовала иголкой, а ему приходилось, стиснув зубы, терпеть и подыгрывать.

– Но почему, Сашенька? Мы ведь созданы друг для друга!

Тучин закатил глаза. Насколько проще в борделе, заплатил – и адью!

– Почему ты молчишь? Ты не любишь меня?

– Ну что ты! Конечно, люблю!

– Тогда почему отвергаешь?

Тучин схватился за голову.

– Ты не так меня поняла! Любимая! Мы обязательно будем вместе. Я вырву тебя от князя! Только не сейчас! Я… Я сейчас занят! Очень! Не успел просто рассказать – огромный заказ! Знаешь от кого? От самого Великого князя! Вообрази, моими произведениями он желает украсить свой дворец! Я уже и аванс получил!

– Поздравляю!

– Пойми, любимая! Я не могу сейчас все бросить и убежать с тобой! – Тучин прижал к груди заплаканную княгиню. – Я как Ланселот, убью дракона, посажу тебя в карету и увезу на край земли…

– Ты врешь! – произнесла княгиня тихо, обреченно.

Раздался стук в дверь.

– Зашила?

– Да!

– Пошли! – с облегчением сказал Тучин.

Дав на чай стучавшему в дверь лакею, Александр повел княгиню обратно в зал по бесконечным лесенкам и переходам. Уже выйдя в галерею, где в обычные дни публика прогуливалась в антрактах, они остановились.

– Прощай!

– Не прощай, а до встречи! – ободряюще улыбнулся Тучин.

– Ой! Ты вуаль забыл надеть! И маску!

– Черт!

– Вот ты где! – раздался за спиной художника голос Дашкина. – Где шлялась? Что за подруга у тебя объявилась?

– Я побежал! – Тучин мгновенно оценил ситуацию и двинулся было к выходу.

– Нет уж, постойте, сударыня! – князь попытался схватить Тучина за плечо. Тот еле увернулся. Но Дашкин успел уловить знакомый запах мерзких духов, перемешанных с потом. – Шантажистка! Это она! Стой, тебе говорят! Не уйдешь! Я узнал тебя, шлюха!

Юлия Антоновна кинулась наперерез, чтобы задержать князя, но он наотмашь ударил ее по лицу:

– Прочь!

Для Тучина все могло бы закончиться удачно, кабы не Софья Лукинична. Именно она назначила Роосу свидание на лестнице.

Увидев племянника, Лаевская перегородила ему путь:

– Сашенька! Озорник! Дай-ка паричок поправлю!

– Александр! Друг мой! – обрадовался встрече Роос и, как обычно, полез с объятиями.

Вот некстати! Александр чуть развернул американца, чтобы взглянуть, где преследователь. Глаза Тучина и Дашкина встретились.

– Бог мой! – увидев лицо «шантажистки», князь остановился как вкопанный.

– Что с вами, ваше сиятельство? Врача позвать? – участливо спросил его проходивший мимо обер-полицмейстер.

– Держите, держите! – прошептал князь и указал рукой на Тучина.

Полковник обернулся и увидел в десяти шагах от себя беглеца-содомита, выряженного в женское платье и обнимающегося с мужчиною. Киршау засвистел в свисток.

– Простите, Корнелиус! В другой раз! – встреча с обер-полицмейстером была еще опасней, чем с Дашкиным. Тучин вырвался из объятий этнографа и, перепрыгивая через ступеньки, полетел вниз. Через четверть минуты он уже был на улице.

– Извозчика, живо, – художник на ходу сунул швейцару серебряный рубль.

Тот по-разбойничьи свистнул, пролетка за углом словно этого и ждала. Художник прыгнул в нее на ходу:

– Гони!

Выскочивший следом полковник только и успел проводить экипаж взглядом.

– Обер-полицмейстер Киршау, – представился он Роосу, поднявшись по лестнице. – Как звать молодого человека в женском платье, с которым вы только что…

– Тучин! Александр Тучин! А это его тетя…

– Вот как? Очень приятно! Позвольте спросить, сударыня, где я могу его найти?

– А в чем, собственно, дело?

– Софья Лукинична? – узнал генеральшу Лаевскую Киршау.

– Она самая! Что молчите? Жду объяснений! Подумаешь, ребенок на маскарад мое платье надел! А вы сразу свистеть! Преступников лучше ловите…

– Я и ловлю! Ваш племянник – законченный негодяй! Насилует отроков! Я официально вас спрашиваю: где он живет?

– Откуда мне знать? – пожала плечами Лаевская.

– Что ж, я спрошу об этом вашего мужа!

Софья Лукинична проводила обер-полицмейстера беспокойным взглядом:

– Вот индюк! Привязался к ребенку! Придется спасать! Корнелиус, душечка! Я мигом! Туда и обратно! Надо предупредить Сашеньку!

– Мадам! Сгораю от нетерпения! Могу ли я…

– Ну, конечно! Если вдруг не вернусь, заезжайте сами. Фонтанка, дом Лаевских!

Этнограф проводил ее восторженным взглядом. Удался вечер, удался! Император назначил аудиенцию, пышная, зовущая, манящая дама ждала ночью! Что еще нужно чужеземцу? Немного шампанского с друзьями!

– Пушков! – позвал Киршау.

– Да, ваше благородие!

– Езжай, передашь записку Яхонтову.

– Вижу, почерк вам знаком? – спросил Кислицын.

– Да! – подтвердил Тоннер.

– Знаете, чей?

– Увы!

– Полина! Я предупреждал вас! Нельзя было открываться этому человеку!

– Это Тучин! Тучин! – князь Дашкин еле держался на ногах. У него снова появилась одышка, лоб покрылся испариной.

– Что с вами? Присядьте! – засуетился доктор.

– Это Тучин! – твердил как заведенный Дашкин. – Я узнал платье!

– Вы же не разглядели его в темноте!

– Я узнал запах…

– Не может быть!

У Тоннера уже выстроилась своя версия, и художник никак в нее не вписывался. Зачем ему шантажировать Дашкина и Бобикова? Откуда у него завещание Кислицына-старшего?

– Они заодно! С Юлией! – завывал Дашкин.

Ирина Лукинична старалась не попадаться домашним на глаза. На маскарад она решила поехать, как только узнала, что Андрей Артемьевич сюда собрался. И не зря, ох, не зря!

Все! Решено! От Ольги надо избавляться любой ценой! Это ж надо, лет десять Андрей Артемьевич не танцевал, даже Полиночку на первом балу Владимир выводил, а тут на тебе, отплясывает.

И Тоннер – двурушник! Весь вечер крутится возле Полины, а теперь еще и с Кислицыным шушукается. Нет, доверять ему нельзя, другого доктора надо искать.

Не откладывая, занялась поисками. Спрашивала многих, но правильно понял ее только один человек – князь Юсуфов. Слава за ним тянулась дурная: с темными личностями якшается, оргии во дворце устраивает, в делах нечистоплотен. Князя боялись, остерегались, обходили стороной. Но в сомнительных делах многие обращались к нему за советом, а кое-кто и за помощью.

– Обратитесь к Шнейдеру Борису Львовичу. Сошлитесь на меня!

– Ой, спасибочки, ваше сиятельство! А то камни замучили!

Князь усмехнулся.

Дама плакала навзрыд в галерее первого яруса. Спросить, что приключилось, «венецианский купец» долго не решался, но наконец поинтересовался:

– Маска! Почему вы плачете?

Дашкина не ответила, лишь зарыдала пуще прежнего. «Купец» окончательно растерялся, взял ее руку в свою. Несчастная словно ждала этого, тут же уткнулась ему в плечо.

– Что с вами?

– Он бросил меня! Он меня не любит!

Император привык повелевать и приказывать, успокаивать рыдающих дам было ему в новинку:

– Не плачьте! Он не стоит ваших слез!

– Я отравлюсь!

– Я запре…! – Император искренне считал, что жизнью подданных распоряжается он, и никто другой. – Не надо! Все образуется!

– Что образуется? Муж грозит отправить меня в поместье!

– Не допустим, – заверил император.

– Как не допустите? Арсений Кириллович уже и прошение об отставке подал!

Ну, конечно! Дашкина! Как он раньше не догадался!

– Мы ее не примем, Юлия Антоновна!

Княгиня отпрянула, однако государь не выпустил ее руку.

– Ваше величество! – Дашкина от ужаса перестала плакать. – Простите, ваше величество!

– Это вы меня простите! Не знал, что вы в таком затруднении. Иначе пришел бы на помощь раньше!

Государь подмигнул. Примерный семьянин парадоксальным образом сочетался в нем с отчаянным ловеласом.

Глава двадцать четвертая

Пантелеек почему-то было два. Один тянул за рукав, второй верещал:

– В дверь стучат!

Голова оставалась своя, потому что нестерпимо болела, а вот руки-ноги были чужими! Ни встать, ни прогнать расплодившихся казачков Никанорыч не мог. Эх, славно Тихон всех угостил! И не просто водка-селедка, а на иностранный манер, самолично сварил крамбрам… До того крепкая штука, что сразу не вспомнить, как называется! Крамбамбуль! Во как! Смешиваешь столовое вино[78], ренское, пиво, добавляешь чутка сахара и кипятишь как пунш. Вкусно, забористо и сразу весело!

– Говорят, из полиции!

Распоясавшиеся Пантелейки не унимались, а сил прогнать их у Никанорыча не было. И чего пристали?

– Вставайте, Иван Никанорыч! Того и гляди дверь сломают! А я открывать боюсь. Вдруг грабители?

– Тапыч где? – имя-отчество швейцара спьяну сократились, да так смешно! Дворецкий рассмеялся.

– Черный ход пошел проверять!

Разлепив глаза, Никанорыч обнаружил всех собутыльников тут же, в кухне. Спали вповалку: кто на полу, кто на топчане, некоторые даже на плите устроились.

Отчаявшийся Пантелейка схватил со стола стакан и плеснул содержимое в лицо дворецкому.

– Что делаешь, тля? – выругался Никанорыч, но беззлобно. От «умывания» ему полегчало. Пантелейки сразу в одного слились. И стук в парадную дверь сам услышал.

– Полиция! – повторил казачок.

– Что им надо?

– Я почем знаю?

– А времени скока? – икнул дворецкий.

– Половина первого!

– Едрить твою налево! – Никанорыч вскочил. Сейчас господа с маскарада вернутся, а тут бедлам. И полиция! – Пошли!

Окна темны. Дверь заперта. Вымерли, что ли, эти Лаевские? Яхонтов сначала дергал за модное изобретение – дверной колокольчик; потом по старинке кулаком барабанил; озверев, принялся долбить в дверь ногами.

Пушков и Шнейдер деликатно помалкивали. Надзирателя Петр Кузьмич прихватил из вредности, доктора – для наставлений.

Борис Львович явился к Яхонтову домой показать подметное письмо. Следственный пристав прочитал, одобрил, но заметил, что одной такой писульки маловато. Пояснить не успел – Пушков с записочкой от Киршау пожаловал. Пришлось Шнейдеру с ними прокатиться.

– От единичной кляузы, даже самой страшной, отбрехаться легко. Поклянись, перекрестись – и поверят! А вот ежели одновременно, да со всех орудий, что такой-то имярек – прощелыга, развратник, взяточник, альфонс, шаромыжник, атеист, старовер и якобинец, вдобавок каждую ночь голым по улицам гуляет, а вчерась за картами государя подлецом обозвал – тут уж не отмоешься, – втолковывал доктору Яхонтов, ничуть не стесняясь Пушкова. – Ты, Борух, молодец, хороший суп из жмурика сварил, но к нему таки котлеточка нужна!

Шнейдер впитывал науку молча, кивал да карими глазами в сумраке недобро сверкал.

Наконец кто-то со свечой подошел изнутри ко входной двери.

– Слава тебе господи! Проснулись! Открывайте, полиция!

Увидев на пороге Яхонтова, Никанорыч перекрестился.

– Дворянин Тучин здесь проживает?

Дворецкий от ужаса вымолвить ничего не мог, гримасами и жестами показал: да, тут.

– Дома? – коротко осведомился Яхонтов.

Напуганный Никанорыч молчал.

– Дома или нет? У меня приказ: задержать его и сопроводить к обер-полицмейстеру.

– На маскараде! – голосочек у дворецкого внезапно прорезался, но почему-то не свой: тоненький-тоненький, как у мальчика в церковном хоре.

– Врешь, каналья! Маскарад он с час назад покинул.

– Александр Владимирович приезжали-с, – пояснил из темной прихожей одетый казачком мальчишка. – Переоделись и снова…

– Куда поехал? – перебил Яхонтов.

– Не поехали-с! Пошли-с! Филипп Остапович хотел извозчика поймать, но барин отказали-с! Недалеко, мол, прогуляются!

– Могу я в дом наконец зайти?! – Дело затягивалось, а дожидаться похабника на ноябрьском ветру сыщику не хотелось, так и ревматизм подхватить недолго.

Никанорыч задумался. Впустишь, а вдруг генерал или, того хуже, Ирина Лукинична разгневается? Ушлый Яхонтов сомнения многоопытного дворецкого понял:

– Из господ кто дома?

– Никого! – неуверенно вымолвил Никанорыч.

– Софья Лукинична! Они-с раньше вернулись, чтобы…

Мальчишка запнулся и Яхонтов переспросил с подозрением:

– Чтобы что?

– Господина Тучина о вашем приезде предупредить, но уже не застали!

– Понятно! Доложи-ка ей, что пристав Яхонтов просит его впустить. С сопровождающими!

– У себя? – шепотом спросил Никанорыч казачка.

– Ага! С Тихоном! – подмигнул смышленый мальчишка.

– Ограбили! Ограбили! – раздался из глубины дома истошный женский крик.

– Марфуша, ты? – испуганно спросил Никанорыч.

– Я! Я! – жалобно проблеяли из-под лестницы.

– Блаженная наша, Марфушенька! – пояснил дворецкий.

– Тьфу! – плюнул Петр Кузьмич и язвительно крикнул: – Эй, дура! У тебя что? Посох свистнули?

– Нет! – заорала в ответ Марфуша. – Деньги! Деньги! Тридцать тысяч!

Яхонтов ринулся к мраморной лестнице. Обогнув ее, увидел Марфушу. Ее мутило, она с трудом добралась сюда от своей каморки.

– Все, что люди добрые на церкву жертвовали! Все! Все украли! – причитала она, не в силах унять плач.

– Не ори! Кто ограбил, знаешь? – серьезно спросил Петр Кузьмич. Богатые нищие встречались ему не раз.

– Тихон! Тихон!

– Это слуга Тучина, – пояснил увязавшийся за Яхонтовым казачок.

– В водку мне что-то плеснул, а я, дура старая, выпила. Башка сразу каменная стала! Вжик – и сознание потеряла. А Тихон…

Марфушу вывернуло.

– Тихон вместе со своим хозяином ушел? – предположил Петр Кузьмич.

– Нет! Я ж говорю, у барыни он…

– Пушков! Карауль парадный вход! А вы, доктор, займитесь пострадавшей! – приказал спутникам Яхонтов. – Ну, казачок, показывай, где твоя барыня почивает!

Крестили его, конечно, не Тихоном. Но дабы не загромождать повествование многочисленными именами, кои вор и мошенник менял, как франт носовые платки, будем называть его так и далее.

Будущий грабитель рос смышленым и к семи годам догадался, что родители – Агафья Петровна и Игнат Фомич – ему не родные. Чересчур стары! У сверстников бабушки-дедушки моложе! Агафья Петровна не стала запираться, на прямой вопрос о настоящих родителях ответила коротко: «Прынц и прынцесса!»

Ответ воодушевил – из опрятной бедности, в которой жили приемные родители, Тихон рано или поздно отправится в сверкающий чертог. Его настоящий отец, без сомнения, великий князь, а может, и сам император, а мать… Во-первых, красавица, во-вторых, фрейлина, в-третьих, замужем за фельдмаршалом. Как только Тихон вырастет, они одарят его богатством и сделают губернатором.

Сладостные мечты мешали заниматься, из всех наук мальчик выучил только французский. Целыми днями он ждал фельдъегеря с приказом о назначении. Служить в кавалерийский полк не пошел – вдруг фельдъегеря его там не отыщут? Игнат Фомич устроил сына в присутствие, в котором пятый десяток лет очинял перья. В этом деле он достиг истинных высот, двадцать два способа знал и с радостью поделился с Тихоном секретами мастерства.

Как-то утром Игнат Фомич за завтраком раскрыл «Губернские ведомости» и расплакался. Следом заревела Агафья Петровна:

– Умерла твоя матушка! – пояснила она Тихону.

Выяснилось, что родительница не была ни принцессой, ни фрейлиной, а всего лишь женой председателя губернской казенной палаты[79]. Как же он раньше не догадался? Всегда Тишку удивляли умильные слезы, с коими на каждое Рождество губастая и слюнявая, как бульдог, председательша вручала ему подарок. Кто был отец, Агафья Петровна с Игнатом Фомичем не знали, похотливая родительница унесла тайну адюльтера в могилу.

Хрустальный замок не просто разбился, он развеялся в пыль, не оставив после себя и осколка. Всю жизнь очинять перья Тихон не собирался. Единственный шанс на успех и богатство давала выгодная женитьба.

Достойных невест в городишке было две: дочь помещика Чепурина и дочь городничего. Обе девицы выросли своенравными и избалованными, обе замуж за местных не собирались, но в предвкушении столичных балов с удовольствием водили за нос стайку кавалеров, ревниво присматривая друг за другом: у кого дороже платье, больше лошадей в карете, брови черней, а щеки румяней.

На именины городничего, как водится, давали бал. Явилась Чепурина – и при виде соперницы упала в обморок. Только вчера в «Московском телеграфе» вычитала, что вошли в моду туфли из набивного сатин-тюрка, а дочка городничего уже в них щеголяет! Рассердилась Чепурина, ногами затопала, поклялась прилюдно, что выйдет замуж за того, кто завтра же ей такие привезет. Многие ухажеры тотчас в Петербург покатили. Только зачем? Все одно не успеть! До столицы даже на почтовых трое суток пути. Тихон поступил проще: спрятался в кабинете городничего за китайской ширмой, дабы ночью, когда все разъедутся, проникнуть в гардероб и забрать вожделенные туфли.

Обернулось иначе. Городничий самолично вошел в кабинет, сел за стол, задымил сигарой, а затем по одному стали заходить купцы. И каждый конвертик с поклоном сует. Городничий, не глядя, их в ящик скидывает. Купцов этак двадцать принял, потом, оставшись один, деньги пересчитал – до пяти тысяч пары сотен не хватило – и обратно в ящик запер.

Тихон сразу про туфельки позабыл. Как только городничий вернулся к гостям, он замок на ящике сломал, деньги забрал – и домой. А там отрезвление наступило! Испугался! Задрожал! Хотел родителям покаяться, да не решился. Всю ночь не спал от страха.

Однако пронесло. Даже слуха не прошелестело, что городничий обворован.

Тихон подумал-подумал, к ужасу приемных родителей вышел в отставку – и покатил в Москву. Сначала к детям полковника Стародубцева гувернером нанялся, затем к князю Облепихову садовником, потом…

Через полгода он вернулся в родной дом с туго набитыми карманами. Купил именьице, перевез туда Агафью Петровну с Игнатом Фомичом, женился и зажил припеваючи…

Только недолго прожил он в тишине и покое. Пьяница не может без чарки, игрок – без карт, донжуан – без новых побед, вор – без краж. Похоронив Игната Фомича (тот тоже без любимого дела зачах: всех гусей в имении на перья извел и преставился), Тихон отправился в Петербург…

Жизнь свою он устроил так: полгодика дела обделывал, полгодика отдыхал, сил набирался, книжки почитывал. Да не романы – полезные сочинения: как внешность и голос менять, как тело ко всяким испытаниям подготовить. Случалось всякое: и бегством спасаться приходилось, и драться, один раз даже от полиции откупался. После того хотел окончательно на покой уйти – денег уже девать некуда, поместье самое крупное в губернии! Ан нет! Ничего с собой поделать не мог.

Нынешней «гастролью» в Петербург он был доволен. Купец Варенников – раз, генерал Кречетов – два, Нестор Викентьевич – три! К ростовщику пришлось особый подход искать, устроиться слугой не удалось. Хитростью вошел в доверие – брал под залог украденных у Кречетова драгоценностей крупные суммы, через день выкупал, а еще через день снова закладывал. Два месяца ростовщика обхаживал! Нестор Викентьевич шальным заработкам так радовался, что даже угощал выгодного кредитора водочкой, а захмелев, про дела свои рассказывал. Вот и узнал Тихон, что Нестор Викентьевич не только ссужает, но и сам в рост берет. У Марфуши!

Потому, покончив с ним (увы, все смертны, не желал Тихон ростовщику ничего дурного), устроился к Лаевским! И тут свезло! И не с одной Марфушей!

Шло по-задуманному: господа уехали, слуги напились крамбамбуля с сонным зельем. Микстурку Тихон у Тоннера позаимствовал, пока саквояж в спальню Софьи Лукиничны нес. Отличная штука! Надо на вооружение взять! Пара минут – и все спят беспробудным сном.

Блаженная отлеживалась в своей комнате. Увидев Тихона со снедью, а самое главное, с графинчиком, обрадовалась. С удовольствием махнула рюмку, потом – сразу другую…

Тихон аккуратно вскрыл подголовный валик. Ух, ты! Тридцать тысяч! Вроде все вчера в комнате осмотрел да прощупал, а вот не догадался!

Оставалось по кабинетам и спальням пробежаться.

Нежданное возвращение Тучина прозвенело первым звоночком! Правда, обошлось. Тучин переоделся, сунул, не глядя, в карман сюртука пачки ассигнаций, написал какое-то письмо и отбыл.

Сразу после ухода Тучина Тихон вскрыл конверт. Эге! Надо поторапливаться!

Через черный ход выйти не представлялось возможным – после вчерашнего его на ночь с двух сторон на висячие замки запирали. А у парадной двери швейцар! Пьянствовать со слугами хохол отказался. Заявил, что предчувствия имеет нехорошие: сегодня вечером страшные события произойдут, не зря же Марфуша пророчествовала!

Не любил Тихон насилия, но иногда не удавалось его избежать. Надев на пальцы casse tête[80], который по образцу из французского журнала ему кузнец в имении выковал, негодяй двинулся к парадному входу. В заплечном мешке позвякивали столовое серебро и драгоценности.

На лестнице прогремел второй звоночек! Софья Лукинична! Осведомилась про Тучина. Тихон доложил, что барин переоделся и снова уехал. Генеральша расстроилась, что не застала племянника, хотела предупредить, мол, полиция его ищет.

Делать им нечего, нашли кого ловить!

И тут же пригласила в спальню.

Польстился Тихон на жемчужное ожерелье, болтавшееся на Софье Лукиничне. Думал управиться за полчаса. Но через полчаса раздался истошный крик:

– Ограбили! Ограбили!

Никак Марфушка? Черт! Маловато он ей микстуры влил! Все гуманизм проклятый, боялся отравить! Сразу трели полицейские зазвучали, словно легавые у дома караулили.

Тихон сорвал с шеи стонавшей Софьи Лукиничны злосчастное ожерелье, натянул портки и, подхватив украденные вещи, ринулся к окну.

– Куда ты?

– Pardon, madame, nous continuons notre amour une autre fois![81]

– Что, что? – раскрыла от удивления рот Лаевская.

Тихон с трудом отворил проклеенные на зиму бумагой окна.

В дверь уже колотили:

– Откройте, полиция!

Тихон взобрался на подоконник, с ужасом посмотрел вниз, перекрестился, зажмурился и прыгнул.

Приземлился неудачно. На ногах не устоял, мешок отлетел в сторону. Быстро поднявшись, Тихон бросился к нему, нагнулся – и увидел сапоги.

– Ну шо, хлопчик, из вокна выпал?

Черт, швейцар! Откуда взялся?

– А я тэбе признал. Ты ведь сначала погорельцем приходив? Без бороды! Шо? Так швыдко[82] растет? А ну, вставай!

Тихон резко вскочил, рука с кастетом сама описала дугу, попав аккурат в висок. Филипп Остапович даже ойкнуть не успел, упал, будто косой срубили.

Сзади раздался свист:

– Стой!

Тихон обернулся. Пушков, вытаскивая саблю из ножен, летел прямо на него. Кастет был бесполезен. Тихон огляделся, увидел на мостовой пистолет, быстро поднял, взвел курок и выстрелил квартальному надзирателю в ногу.

– Все, месье Терлецкий! Мое терпение лопнуло! Вы уволены!

– Что? – поперхнулся водкой Федор Максимович. Перед ним вражеской армией выстроились рюмочки, которые полковник методично опустошал, укладывая поверженных неприятелей на бочок.

– Что слышали! Вы уволены! Я нанимал переводчика! Переводчика! В соглядатае, телохранителе, а тем более в персте указующем не нуждаюсь! Я – свободный человек! Слышите? Хочу – говорю с императором, не хочу – под пытками не заставите!

– Это еще поглядим! – мрачно пообещал Терлецкий.

– Завтра получите расчет!

– Почему завтра? – удивился пьяный полковник. – Я завтра…

Терлецкий замолчал, с ужасом представив, где может очутиться завтра.

– Сегодня я занят!

– Чем?

– Не ваше дело! – Роос допил шампанское и поставил бокал на столик. – Желаю здравствовать! Денис, не уделите мне пару минут?

Угаров нехотя поднялся. Неужели хочет заместо Терлецкого в переводчики нанять?

Терлецкий жестом поманил лакея и приказал шеренгу повторить. Заказ исполнили, когда вернулся Угаров:

– Чего хотел?

– Спрашивал, как до Лаевских добраться.

– Зачем?

– Ему Сашкина тетушка рандеву назначила.

– И почему бабам этакие жерди нравятся? – Терлецкий печально опрокинул в себя еще пару рюмашек. – Постой-ка! Дядюшка у этой тетушки есть?

– Понятия не имею!

– То есть муж, – пояснил свой вопрос полковник.

– Да. Генерал Лаевский.

– Он здесь?

Угаров кивнул.

– Пойдем, покажешь!

Они вернулись в зрительный зал, и Денис указал на старичка в мундире, игравшего в вист.

– Годится! – крякнул полковник. – Секретная операция по спасению государя начинается! Готов послужить отчизне?

Угаров кивнул.

– Давай догоняй Рооса, проследи, чтоб не заблудился.

– Зачем? – удивился Денис.

– Узнаешь!

Этнограф, возбужденный предстоящим свиданием, всю дорогу что-то рассказывал Денису. Угаров не слушал, занятый своими мыслями.

Какая опасность может грозить отечеству от встречи Корнелиуса с императором? Наоборот, пусть иностранец воочию увидит величие нашего монарха, задрожит и затрепещет, устыдится своих гнусных идей! Россия сильна, покорить ее невозможно. Поэтому в отчаянном бессилии враги пытаются смутить нас призрачными свободами и равенствами, разложить изнутри. Шиш с маслом, господа хорошие! Не выйдет! Россия – Третий Рим, хранительница истинной веры. Как отцы наши с дедами жили, так и мы будем до скончания века, как-нибудь без демократий ваших обойдемся. А зловредные семена, которые вы в нашу почву тайком суете, придет время, и у вас выкорчуем. Не впервой! Забыли, как мы по Берлину и Парижу маршировали?

Философствование было прервано резким «Тпру!».

– Приехали! – сообщил, обернувшись, извозчик.

– Вы только поглядите, Денис! – американец первым вышел из экипажа. – Пьяный полицейский!

В пяти шагах на тротуаре корчился раненый Пушков. Угаров ринулся к нему, этнограф – за ним.

– Там, туда побежал! – Пушков, пытавшийся рукой зажать рану на ноге, быстро указал ею на удалявшегося Тихона.

– Вы ранены? – склонился к нему Денис.

– Ерунда! Надо его догнать!

– Что он говорит? – спросил Роос.

– Стрелявший побежал туда! – Денис показал направление.

– Эй! Эй! – закричал извозчик. – А платить-то кто будет?

– Дайте ему полтинник! – попросил Рооса по-французски Денис.

– О’кей! – Роос в два прыжка вернулся к экипажу, прыгнул внутрь, кинув на ходу монетку, и крикнул извозчику по-русски: – Гони!

Лошади рванули.

Яхонтов, наконец выломавший дверь в спальне Софьи Лукиничны, подбежал к окну, оглядел сверху поле битвы и, достав из кармана свисток, пронзительно свистнул.

Корнелиус Роос всю жизнь жаждал приключений. Потому и этнографом стал. Приключений в его путешествиях хватало, но какие-то они были негероические: изнуряющий зной, пробирающий холод, враждебность аборигенов, коварство проводников, мздоимство чиновников. Даже в Носовке, где коварный убийца за одно утро отправил на тот свет троих, Роос все время попадал не туда, оказывался не там и в конечном счете никак не помог разоблачению преступника.

Сегодня пробил его час.

Негодяя нагнали быстро. Заметив погоню, Тихон свернул с Фонтанки в переулок. Роос приказал вознице следовать за ним, а сам размышлял: что делать, когда экипаж поравняется с преступником? Из оружия у этнографа имелась только палка с набалдашником. Огреть посильнее?

Оставалось десять шагов. Огреть или прыгнуть сверху, сбить с ног и повалить?

Пять шагов! Три! Убегавший неожиданно развернулся и перебежал дорогу прямо перед копытами лошадей. Роос на мгновение потерял его из виду. Неужели хитрый преступник его обманул и бежит теперь в противоположную сторону? Разворачиваться? На это уйдет много времени: переулок узкий, а перекресток через сто ярдов. Что делать?

Преступник оказался более хитрым и смелым, чем Роос мог себе представить: на ходу он запрыгнул на подножку экипажа и уже через секунду был рядом с Корнелиусом. Палка оказалась бесполезной, размахнуться в тесноте не получалось, и американец в отчаянии вцепился левой рукой негодяю в бороду.

– Вы арестованы! – крикнул он по-французски и с силой дернул. К его удивлению, борода легко оторвалась от физиономии и осталась у Рооса в кулаке.

Мужик, простой русский мужик в рубахе и кафтане, усмехнулся и спросил тоже по-французски:

– Шутить изволите?

Роос не успел удивиться – в его челюсть влетело пушечное ядро.

Глава двадцать пятая

Тоннер не успел захлопнуть дверцу кареты.

– Далеко собрались? – окликнула его Ирина Лукинична.

– Тетушка? – округлились глаза у Полины. – Вы же больны!

– Поболеешь с вами! Ну, чего уставились? Возьмете старуху? Или оставите на улице замерзать?

– Мы не домой! – сказала Полина.

– Спасибо, милая! – не обращая внимания на ответ, Ирина Лукинична взобралась в карету.

– Мы не домой! – повторила Полина.

– А куда? Бежать задумала? Так знай, милая, через мой труп! Костьми лягу! Стукни-ка, Матвей, чтобы трогали. И крикни Ваське, чтоб на Фонтанку правил, домой! А вы, доктор? Как не стыдно! Доверилась вам, а вы в заговоре, оказывается, состоите…

– Видите ли, – начал было Тоннер…

– Вижу, вижу! И как танцевали с Полиной, видела, и как глазели на нее – тоже!

– Вы ошибаетесь, сударыня! – громко и резко оборвал ее Тоннер. – Дело в том, что Матвей Никифорович получил сегодня престранное приглашение в гости. И попросил нас с Полиной его сопроводить, в целях безопасности.

– В гости? Во втором часу ночи?

– Это и вызывает его беспокойство…

– И куда же вы направляетесь? – поинтересовалась Ирина Лукинична.

– Средняя Мещанская, дом Молчановой, – ответил Кислицын.

– Ну-с, посмотрим, что за Молчанова такая…

Доехали быстро. Ударивший морозец лучше любого ветра сдул с улиц прохожих, лишь бродячие собаки дрожали в свете мерцавших фонарей. Увидев дом, Тоннер узнал его – бывать здесь ему уже доводилось, и при весьма трагических обстоятельствах.

– Побудьте с тетушкой, Полина Андреевна! – попросил Налединскую.

Стучать не пришлось, дворник не спал:

– К вдове капитана Попугаева! – сообщил ему Кислицын.

Так было подписано полученное им сегодня письмо.

«Почему шантажистка решила раскрыть инкогнито?» – задумался Тоннер.

– Проходите! Проходите! Они-с предупреждали, что ночью гостей ждут! Коли полтинничка не жалко, провожу. На самом верху света нет. А я вам лампою…

В гостиной Шнейдер развернул полевой госпиталь: в вольтеровском кресле полулежала Марфуша, на диван водрузили Филиппа Остапыча, на оттоманку – Рооса. Этнографа нашли будочники, отправленные Яхонтовым в погоню за Тихоном. Сам он с ними не пошел – бесполезно. Швейцар с этнографом дышали, иногда стонали, но привести их в чувство Борис Львович пока не мог.

– Словно бревном огрели! – удивился он, рассматривая синяки на лицах.

– Кистенем или кастетом, – равнодушно обронил опытный Яхонтов.

Он аккуратно вытряхнул на журнальный столик вещи из найденных на тротуаре заплечных мешков. В первом обнаружились столовые приборы, кольца, бусы и прочие ценности. Содержимое же второго сильно озадачило Петра Кузьмича: монашеская ряса, моток крепкой веревки, странная колода карт – одни дамы треф, футляр от пистолетов с шомполом и пулелейкой, рояльная струна и медальон с портретом молодого человека в мундире Коллегии иностранных дел.

– Не знаете, кто это? – спросил Петр Кузьмич Угарова.

– Владимир Лаевский, сын хозяина дома.

– Инициалы, значит, В.Л. А на пистолете, из которого в Пушкова пальнули, – К.Я. И на футляре, кстати, тоже.

– Константин Ярош, – предположил Денис.

– Кто это?

– Друг Владимира Лаевского. Увы, ныне покойный… – И внезапно Денис вспомнил: – Из пистолета с теми же инициалами Ухтомцева убили!

– Не убили, – оборвал Яхонтов. – Застрелился. А вы, сударь, откуда про то знаете?

Угаров не выдержал тяжелого взгляда, отвел глаза в сторону, покраснел. Избавил его от необходимости отвечать генерал Лаевский, неожиданно вошедший в гостиную:

– Что здесь происходит? Кто вы? И что делаете в моем доме? – Андрей Артемьевич так торопился, что не снял в прихожей шинель.

– Следственный пристав Яхонтов! – отрапортовал Петр Кузьмич. – Вас пытались ограбить, господин генерал…

– Ограбили, ограбили, белорыбицу ограбили, – заверещала с кресла Марфуша.

– Как это пытались? – грозно спросил Андрей Артемьевич. – Забрались, а красть передумали? Доложите, как положено, пристав!

– Отряд полицейских под моим руководством прибыл, когда вор еще находился в доме. Услышав требование сдаться, преступник попытался спастись бегством и в панике бросил украденное. Взгляните…

– Мамина брошь! – воскликнула Ольга Змеева. Она выглядывала из-за плеча Андрея Артемьевича. – Единственная память!

– Молодцы! – похвалил генерал. – Как вас там…

– Яхонтов, ваше высокопревосходительство.

– Вор где? В участке?

– Нет, господин генерал.

– Ах! Вот он! Сразу и не заметил! – подслеповатый Лаевский увидел лежавшего на оттоманке Рооса. – Ну, вы его и отделали! Поделом! Будет знать…

– Хм! Господин генерал! Это иностранец! Пытался помочь нам…

– Иностранец? – не удивился Лаевский. – Эй, полковник! Не об этом ли господине вы толковали дорогою?

Терлецкий вошел в гостиную и не смог скрыть радости:

– Боже! Мертв!

– Роос жив! – повернулся к полковнику Угаров.

– Господи, а с Филиппом что случилось? – генерал разглядел швейцара.

– Ограбили, ограбили, белорыбицу ограбили, – снова завела Марфуша.

– Я не закончил доклад, ваше высокопревосходительство! – продолжил Яхонтов. – Преступник при задержании оказал яростное сопротивление! Ранил в ногу надзирателя Пушкова – его на телеге в хирургическую академию повезли, а швейцара и господина иностранца ударил по голове.

– Чем? – с интересом спросил Терлецкий.

– Кастетом, наверное…

Федор Максимович снова обрадовался. Даже если Роос к утру очнется, с таким синяком к императору явиться не посмеет.

– Безобразие! – возмутился генерал. – Я буду жаловаться, пристав! Полиция для того и создана, чтобы не допускать подобного! Грабителям место на каторге! А у вас они разгуливают, вламываются в дома! Слыханное ли дело? Генерала ограбить!

– Вор проник к вам в дом не сегодня! – мягко возразил Яхонтов.

– Что?

– Он жил здесь! Вор – слуга вашего племянника, Тихон.

Марфуша знай блажила:

– Обворовали, обворовали белорыбицу…

– Не волнуйся! – попыталась успокоить блаженную Ольга Змеева. – Все, что украли, нашлось. Вон на столике…

– Деньги! Деньги мои украл! Все, что на церковь копила…

– Денег мы не нашли, господин генерал, – признался Яхонтов.

– Так что вы тут делаете? – возмутился Лаевский. – Езжайте, ищите! Ловите вора!

– Слушаюсь! Один лишь вопрос! Где ваш племянник?

– Не знаю! Зачем он вам?

– У меня предписание доставить его к обер-полицмейстеру! – объяснил Яхонтов.

В гостиную вплыла Софья Лукинична.

– Сашенька – талант, не то, что некоторые! – Софья Лукинична не отказала себе в удовольствии поддеть Угарова. – Ему сам Великий князь картины заказал, аванс сегодня прислал…

– Что? – вскочил Денис со стула.

– Что слышал!

– Аванс большой?

– Тридцать пять тысяч!

– Господа! Быстрее! В спальню! Александр деньги в бюро хранит!

И подъезд тот же самый… Нехорошие предчувствия терзали Тоннера. Вдобавок заныло правое колено, всегда предвещавшее Илье Андреевичу свежий труп.

В этом подъезде жил Верхотуров. «Пятый к первому придет!» Нет, нет! Ерунда! Бред юродивой!

– Вот ихняя фатера, – сообщил дворник на площадке третьего этажа, осветив обитую кожей дверь.

Кислицын дернул шнурок колокольчика.

– Давно Попугаева тут живет? – поинтересовался Тоннер у дворника.

– Аккурат сегодня поселилась! Два месяца фатера пустовала. Жилец предыдущий из окна выпрыгнул, вот никто снимать и не хотел!

– А звать капитаншу как? – спросил Тоннер.

– Аграфена… Аграфена Ильинична! – с трудом вспомнил дворник.

– Молодая, старая?

– А кто их под вуалем разберет?

– Не открывают! – озадаченно сказал Кислицын. – Может, подшутили надо мной?

– Дома ли капитанша? – спросил Тоннер.

– Как заехала, не выходила! Вы обождите чуток! – подмигнул дворник. – Одеваются они! За час до вас к ним хахаль пожаловал! Молодой, с усиками…

– С усиками? – переспросил Кислицын.

Сердце Тоннера сжалось в комок. «Пятый к первому пойдет!» Первый – Верхотуров. Второй – Репетин. Третий – Ухтомцев. Баумгартен был четвертым! Господи! Кто пятый? Господи, кто?

– Постой, не уходи. Боюсь, понадобишься, – бросил Тоннер дворнику и толкнул дверь. Она была не заперта.

Ящики бюро оказались пусты. Только конверт с надписью: «Володе и Денису». Печать была сорвана.

Дрожащими руками открыл. Внутри два листка.

Первый:

«Дорогие друзья! Надеюсь, это письмо вы не прочтете. Пишу на всякий случай, чтобы знали, паче чаяния, где меня искать».

Второй:

«Рада, что не ошиблась и желание жить пересилило вашу жадность. Приходите сегодня в полночь ко мне. Живу я в доме Молчановой на углу Вознесенского, Средней Мещанской и Екатерининского канала. Спросите квартиру капитанши Попугаевой. Вход ко мне со двора, дворник покажет. Стучать не надо – заходите, дверь будет открыта. Если задержусь – обождите! В предвкушении!»

– Где? Где нашли Рооса? – быстро спросил Угаров.

– Полторацкий переулок! – ответил Яхонтов.

– Средняя Мещанская далеко оттуда?

– Минут пять пешком!

– Тихон туда пошел! – Угаров сунул Петру Кузьмичу листки. – Скорее за ним!

– Свет у капитанши в столовой горит! Я со двора приметил! – тихо сказал дворник. Кислицын с Тоннером шли за ним по коридору.

– Где столовая?

– Сейчас повернем… – дворник с поклоном отворил дверь.

– Господи! – Матвей Никифорович остолбенел на пороге.

Посреди комнаты над круглым обеденным столом болтался в петле человек.

– Дуй за полицией, милейший, – скомандовал дворнику Тоннер.

– Это… Это Тучин. – Кислицын схватил доктора за рукав.

– Вижу! – Тоннер снова обратился к дворнику: – Этот человек сегодня к капитанше приходил?

– Я, господин хороший, лица не разглядывал. Может, и он!.. Нет! Тот в сюртуке до пят был.

Испуганный Кислицын попытался примоститься на краешке стула. И сразу вскочил, словно ужаленный.

– Смотрите, Илья Андреевич! Сюртук!

Кислицын осторожно, двумя пальцами приподнял вещь. Дворник обрадовался:

– Получается, он! Сюртук тот самый.

– Кто еще заходил ночью в дом? – строго спросил Тоннер дворника.

– Кроме вас, никого, – ответил тот. – Я в девять завсегда ворота закрываю.

Тоннер принялся осматривать квартиру. Все шкафы и ящики были пусты.

– Капитанша, что? Без вещей въехала? Без слуг? – продолжил он допрос дворника.

– Сказала, вскоре обоз из деревни подъедет.

– Во что одета была?

– Платье и жакет. На голове шляпка с вуалью.

– Платье черное?

– Виолент!

– Ничего не путаешь?

– Нет, барин! Сестра моя у модистки пристроилась. Швеей! Я разбираюсь…

– Точно капитанша из дома не выходила?

– Истинный крест! Сама сказала: «Я пока прилягу с дороги. А после полуночи ко мне гости потянутся! Ты уж не спи». Рублик серебряный дала. Вот! Господин хороший, не знаю чина-звания! Полицию звать надо…

– Обожди…

Фиолетовое платье и жакет нашлись на кухне, в нижнем ящике буфета.

– Дамы незнакомые после приезда Попугаевой из дома выходили? – спросил Тоннер.

– А как же! На втором этаже князь Ивантеев квартирует, у него просители с утра до вечера…

– А после Тучина… После покойника никого не впускал? Может, в ретирадник кто просился?

– Гришка! Нищий, у Троицкого собора пасется! А после службы непременно в кабак. Вот до ночлежки донести и не успевает.

– Может, еще кто? Монах, к примеру!

– О! Верно!

– Часто заходит?

– Второй, может, третий раз. Постойте, барин! Когда господин Верхотуров выкинулся, тот монах тоже нужду справлял. Ох! Не зря говорят, чернецы к несчастью!

– В лицо узнаешь?

– У них клобук…

– Беги за полицией!

Несмотря на зажженную от лампы свечу, Тоннер налетел на какое-то ведро в коридоре. Упасть не упал, но стукнулся локтем об стенку. Зайдя в столовую, увидел бледного Кислицына:

– Его повесили? Он ведь не сам?

Тоннер, не снимая сапог, влез на стол:

– Да! Тучина задушили струной и лишь потом подвесили. Имитация самоубийства.

Матвей Никифорович обхватил голову руками.

– Вы меня спасли! Капитанша услышала, что я не один, и сбежала…

– Вы в своем уме, Матвей? Разве женщине такое под силу? Нет! У капитанши есть сообщник! – Тоннер кинул на стол найденное платье.

– А я деньги нашел! – помолчав, неожиданно сказал Кислицын.

– Деньги? – удивился Тоннер.

– Я когда сюртук поднял, он мне чересчур тяжелым показался. Заглянул в карман – а там целое состояние!

Илья Андреевич вытащил из сюртука пять туго связанных пачек.

– Двадцать, тридцать, сорок, сорок пять, пятьдесят!

С лестницы донеслись звуки: шаги, голоса.

События той ночи Денис помнил смутно.

Александр в петле.

Александр на столе.

Самодовольный Тоннер тыкает толстым пальцем в красноватую бороздку:

– Удавлен! Опять струной!

Не менее самодовольный Яхонтов:

– Этой?

Достает из кармана струну, найденную в мешке Тихона.

– Карта! – Тоннер вытаскивает из Сашиного жилета даму треф.

Яхонтов показывает колоду таких же дам.

– Монахом, говорите, одет? Тогда я знаю, кто это! Личный слуга Тучина, вор и грабитель Тихон!

– Грабитель, говорите? А почему же он Тучина не ограбил? – Тоннер достает из тучинского сюртука пачки ассигнаций.

Яхонтов мрачнеет, берет деньги в руки и ехидно улыбается:

– Кукла!

Озадаченный Тоннер:

– Действительно, кукла!

Тучина грузят на телегу, прикрывая рогожей от мокрого снега. Откуда он взялся? Утром было бабье лето. Утром Александр был жив…

В доме Лаевских Угаров подвинул вольтеровское кресло к камину и забрался с ногами.

Яхонтов с Тоннером спорят.

– Петр Кузьмич! – говорит доктор. – Я не вижу логики в поступках убийцы. Зачем он куклу в сюртук подложил? Не понимаю. Остальные его действия вполне логичны: придумал, как проникнуть в дом, выбрал время…

– Логичны, говорите? Марфушу, коли не врет, на тридцать тысяч обнес, у Тучина пятьдесят взял. Верно? Так зачем он после этого вернулся? За серебром столовым да за цацками? – Яхонтов указал на столик, где лежала горка драгоценностей. – Это же копейки!

– Он что, выходил и вернулся? Откуда вы знаете?

– Швейцар в себя пришел, рассказал: вслед за Тучиным и Тихон выскочил, мол, кралечку навестить. А через полчаса назад явился. И мешок швейцар видел, поинтересовался, что там. Тихон ответил: «Гостинцы кралечке!»

– Что ж, вынужден признать вашу правоту. Убийца – Тихон!

– Наконец-то!

– Но… Если он из-за денег убивает, зачем к Ухтомцеву забирался? Весь Петербург знал, что граф разорен!

– Следствие по делу об убийстве Ухтомцева закрыто! Самоубийство! Точка!

– Но пистолет, струна, веревка…

– Илья Андреевич! Я тоже вынужден признать вашу правоту. Простите! Но давайте рассуждать спокойно, по-деловому! Какая разница, за одно убийство Тихону пожизненное дадут или за пять?

– Его еще поймать надо! А если за пятым шестой последует?

Обмытый и переодетый Тучин уложен на диван в мастерской. Денис стоит у изголовья. Смотрит на картину – последний Сашкин шедевр. Не жаловал автопортреты, а вот перед смертью сподобился! Предчувствовал, что ли? Необычно как написал! Сломанная тень художника, задумавшегося перед мольбертом.

Подошел Тоннер.

– Денис, вам надо поспать! Пойдемте!

– Непонятно, непонятно! Не складывается! – раздраженный Илья Андреевич меряет шагами комнату Угарова.

– Что непонятного? – горячится Денис. – Непонятно одно! Где искать Тихона! Найду – задушу!

– Это не он! Не он убийца! – Тоннер все быстрее и быстрее бегает по комнате.

– Это еще почему? – спрашивает Терлецкий.

– Зачем он куклу мертвому Тучину подсунул?

– Да просто так, смеха ради!

– Смеха ради? Подумайте только, сколько времени у него на эту куклу ушло! Нет, он вор, обыкновенный вор. И украл деньги здесь, в доме! И мешок этот злосчастный тоже!

– Кто же тогда убийца?

– Не знаю, не знаю! – Тоннер достает трубку и тут же сует ее обратно в карман.

Глава двадцать шестая

Тубельт распекал Терлецкого, как напрудившего на паркет кота. Федор Максимович и сам так умел. Он терпеливо ждал момента, когда громы-молнии иссякнут. Уставился в одну точку, изображал раскаяние пополам с отчаянием, если и отвечал, то односложно, а больше отмалчивался, мол, оправдаться нечем, повинную голову меч не сечет.

– Как ты посмел притащить засранца на маскарад?

– Виноват!

– … допустить к Его Величеству!

– …

– Хоть понимаешь, что натворил?

– Так точно!

– Да ты знаешь, что Государь еще до вашего приезда оказал честь… Ознакомился с писульками твоего Рооса!

– Знаю, ваше…

– Да что ты знаешь, дубина? Государь счел их вольнодумными! Недопустимо вольнодумными! Поэтому просьбу американского посланника об аудиенции отклонил! А ты?

Обессилевший Тубельт рухнул в кресло:

– Докладывай!

– Ваше высокопревосходительство! Роос в Манеж не пойдет!

– Точно? – Тубельт с подозрением вгляделся в лицо Терлецкого. – Американцы, они наглые…

– Я на всякий случай его на ключ закрыл. Нумер наш на третьем этаже, из окна не сиганет! И в гостинице всех предупредил, чтоб не выпускали!

– Молодец! Можешь, если захочешь!

– Могу, ваше высокопревосходительство!

– Восвояси Роос когда уберется?

– Ой, не скоро! Еще Москву мечтает посетить! И Нижний! А оттуда в Китай через всю Россию!

– Твою-то мать! Я-то думал, еще неделька – и проводим с почестями…

– Если позволите высказаться, ваше высокопревосходительство… У меня идейка имеется, как из этого пользу извлечь…

Роос лег только под утро, потому проснулся поздно.

Прежде чем спустить с кровати ноги, внимательно осмотрел тапки – не копошится ли там кто? Из-за клопов кровати стояли посреди комнаты, из-за тараканов – ножками в тазиках с водой.

Подойдя к рукомойнику, совершил туалет. Брился с величайшей тщательностью и осторожностью – травмированная щека распухла. Корнелиус попробовал ее припудрить, потом наложил румяна (то и другое купил в Париже для русских красавиц). Нет! С такой физиономией не то что к императору явиться, из гостиницы выйти стыдно! Что делать? Как назло, Федор куда-то смылся, посоветоваться не с кем…

Пора было одеваться. Этнограф долго выбирал фрак. Остановился на черном – ведь вчера погиб его русский друг! В одной из коробок обнаружился подарок псковского губернатора – настоящая соболья шапка, сшитая по русскому обычаю с ушами, чтоб не мерзли.

Wonderful![83] На улице холодно, такой головной убор более чем уместен, а заодно надежно скроет синяк.

Роос быстро оделся, оставалось лишь накинуть шубу, взять трость и перчатки.

Перед выходом глянул в зеркало. Ни дать ни взять лубок «Французы драпают из Москвы», который он давеча видел в кондитерской.

Толкнув дверь, путешественник обнаружил, что она заперта. Постучал. Потом еще. По коридору прогуливались постояльцы, сновали горничные и лакеи. Но никто не подошел к двери его номера. Роос стучал, звал, требовал, кричал – все без толку!

«Заговор!» – понял Корнелиус.

Подбежав к окну, глянул с третьего этажа на мостовую и от идеи выпрыгнуть отказался.

На часах уже половина! Еще немного, и он опоздает!

На столе лежали газеты – в номер их приносили бесплатно. А что, если?..

С трудом приподняв массивную кровать, Роос вытащил из-под нее тазик, вылил воду прямо на пол, натолкал газет и поджег. Пошел белый едкий дым. Корнелиус поставил тазик у двери и, сверившись с блокнотиком, заорал по-русски:

– Пожар! Пожар!

Уже через секунду в коридоре все чихали и кашляли, а через две отворили. Роос припустил к лестнице.

В доме было непривычно тихо.

Тучина переложили в гроб. В его изголовье на стульчике примостился раздавленный горем Данила. Они с Денисом молча обнялись.

– В Любытино на похороны поедешь? – спросил Угаров.

– Нет, Дениска, запорют там меня! Не уберег барчука! Ты уж сам… Я здесь попрощаюсь. – Данила смахнул слезу.

– Ты с Тоннером приехал?

– Нет, один. У Пушкова после операции жар начался, Илья Андреевич возле него до утра сидел. Сейчас спит. Как бы на занятия не опоздал.

Пушков! Денис вчера пообещал ему съездить к Аглае Мокиевне, предупредить, что ранен.

Словно в другой жизни это было!

– Пошли-ка, оденешь меня по старой дружбе.

Смотр Роосу не понравился: затянутые в мундиры солдаты чеканят шаг, с вымученной радостью на лицах приветствуя повелителя. Деспоты всего мира обожают парады: зримый образ силы, на которой держится их власть, внушает трепет подданным, усмиряет недовольных и устрашает соседей.

Император ни на миг не забывал, что за ним следят тысячи глаз. Каждый жест, каждый поворот его головы был отрепетирован. Как ни вглядывался Роос, живого человека за маской надменного повелителя так и не увидал.

По окончании смотра обер-церемониймейстер двора представил Корнелиуса императору. И снова маска – на сей раз изысканной любезности и снисходительного радушия:

– Я знаю, вы любознательны, объездили полмира. Как вам понравилась Россия?

– Россия великая страна! – не кривя душой, ответил Роос. Император благосклонно улыбнулся – одними глазами. – И я счастлив увидеть ее монарха, который обладает такой властью, таким беспримерным влиянием на шестьдесят миллионов человек.

У императора чуть дернулись губы:

– Русский народ кроток и добр, однако управлять им непросто, – важно ответствовал государь.

Вне всяких сомнений, он хотел отделаться парой протокольных фраз. Роос же, как всякий естествоиспытатель, мечтал заглянуть ему в душу. Шутка ли, под властью этого невзрачного полковника – половина Европы и добрая треть Азии! Проводит ли император бессонные ночи в мучительных размышлениях или принимает решения, повинуясь сиюминутным капризам? Способен ли выслушать чужое мнение и переменить свое? Устремлен ли думами в будущее или «аprès nous le déluge»[84], хоть трава не расти!

Лучший способ сорвать с любого человека маску – раззадорить.

– Ваше величество лучше предшественников понимает, что именно нужно России! Вы удерживаете ее от подражания другим странам, ищете особый путь, сообразуясь с традициями прошлого, возвращаете Россию самой себе!

Император дернул шеей влево, продемонстрировав греческий профиль – прямой, правильной формы нос, тонкие губы, большой, несколько вдавленный лоб.

– Я люблю Россию и как никто понимаю ее, – ответил он раздраженно, уловив за изысканной любезностью иронию. – Да, у нас царит деспотизм, но именно он согласуется с духом русского народа. А вот представительный образ правления, за который, как мне известно, ратуете вы, совершенно для нас неприемлем. Это власть денег: голоса одних покупаются, чтобы обманывать других. А я никогда не соглашусь управлять народом с помощью хитрости и интриг.

Выговорившись, император легким кивком дал понять, что разговор окончен. Дискуссий он не любил и участвовать в них не привык.

Роос разочарованно вздохнул. Даже полемический гнев у этого полковника, и тот отрепетирован. На прощание Корнелиус планировал преподнести императору собственные сочинения с дарственной надписью, но с ужасом вспомнил, что забыл их в нумере.

– Ваше величество! Могу ли я рассчитывать на продолжение беседы? Моим читателям важно знать ваше мнение по ряду вопросов!

Император усмехнулся:

– Если сможете пережить наши холода, – он кивнул на шапку этнографа и тут внезапно заметил синяк: – Что у вас с лицом? Снимите-ка шапку! Боже!

– Ничего страшного, ваше величество! Вчера я пытался, правда, безуспешно, помочь вашей полиции поймать преступника.

– Хм! Благодарю за смелость! Однако прошу больше жизнью не рисковать! Преступления в Петербурге редки, полиция сама успешно с ними справляется!

– О да, без сомнения! Но убийцу моего друга Тучина они, увы, упустили!

– Губернатор заверил меня, что в течение суток преступник будет схвачен.

– Это очень, очень опасный преступник! И ваша полиция заблуждается. Он не вор, ваше величество, – забрезжила слабая надежда продолжить беседу, и Роос рискнул высказать собственную версию, отвергнутую Тоннером и Яхонтовым: – Убийца – религиозный фанатик!

– У вас превратное представление о православии! – холодно парировал император. – Россия – веротерпимая страна. Если пройдетесь по Невскому – убедитесь в этом сами. Кирха, костел, молельный дом… Убийств на религиозной почве у нас не бывает!

– Но ваше величество, содомия осуждается всеми ветвями христианства. И даже исламом.

– При чем тут содомия? – удивился император.

– Как? Вы не знаете? Убитый был содомитом. И четыре предыдущие жертвы – тоже.

– Какие четыре жертвы? – Роос, похоже, добился своего. Маска слетела! Император покраснел, кулаки в белоснежных перчатках сжались, жилы на шее вздулись.

– Ваше величество, я записал их фамилии, – Роос полез за блокнотиком. – Правда, со слуха, мог что-то перепутать. Верхоутров, Лепетин, Хтомцев, Бамгарден.

– Прошу прощения, я тороплюсь, – император повернулся и, дергая плечами, ринулся к адъютантам:

– Крабовицкого и Бенкенштадта! Срочно!

Одеваясь в прихожей, Денис узнал последние новости:

– Владимир Андреевич так и не вернулись. – Никанорыч сдул пылинку с фрака. – С утра в Коллегию посылали, справлялись, не там ли.

– И…

– Нет! И вчера на службу не явился! Андрей Артемьевич волнуется, вдруг Владимира тоже… того. Как Тучина!

Не зря генерал волнуется! Как Денис сам раньше не догадался! Ведь вчерашнее письмо не Сашке, Владимиру было адресовано! Владимира звали к Попугаевой! Владимира хотели убить! Его и Кислицына! Тучин – случайная жертва! А вдруг прав Роос? Тихон убивает содомитов, потому что ненавидит их? Но при чем тогда Кислицын? Или он тоже тайный содомит?

Мысли путались, поговорить было не с кем.

– А у Софьи Лукиничны приступ! – продолжал Никанорыч. – Одежду на себе изорвали-с. С утра ее связали, ждем Шнейдера!

– Цилиндр! – приказал Угаров.

– Лучше шапку меховую наденьте! И шубу заместо сюртука! Холодно сегодня! Лужицы замерзли!

Из швейцарской вышел с перевязанной щекой Филипп Остапович:

– Здоровеньки булы!

– Как чувствуешь себя? – участливо спросил Денис.

– Спасибо, барин, помалу. Жить буду!

– А синяк?

– До свадьбы заживет! – усмехнулся в усы Филипп Остапович.

– Доброго дня, Денис Кондратович! – поклонился вышедший следом из швейцарской Пантелейка. – А я Тихона нарисовал! Филипп Остапович говорит, похоже!

– Ну-ка!

Видно было, что рисовал казачок долго, тщательно, внешнее сходство уловил, но кое-какие детали надо бы подправить.

– Карандаш дай! Ластика случайно нет?

– Как нет? Есть! – отозвался Филипп Остапович. – Купил Пантелею на именины. Нужная вещь.

Денис быстро подправил рисунок – что-то подтер, что-то, наоборот, дорисовал. И – о чудо, с альбомного листа на присутствующих взглянул Тихон.

– Учись! – восхитился Филипп Остапович. – Я теперь даже глаза его поганые вижу. Голубые-голубые! Не глаза, а стекляшки! Тьфу!

«Напомаженный, а глаза голубые-голубые», – всплыли в памяти слова Аглаи Мокиевны. Так она описала гувернера, который ограбил купца Варенникова.

Угаров перелистнул страницу и на чистой быстро набросал другой портрет Тихона: с прилизанными волосами, без бороды, только маленькие усики оставил.

Слуги с удивлением смотрели на Угарова, переглядывались. Кого это барин рисует?

– Роос, ну тот американец, – пояснил Денис, – Тихону в бороду вцепился. А она раз – и отвалилась. Вот как Тихон на самом деле выглядит!

Филипп Остапович долго рассматривал рисунок, а потом сказал:

– Родинку ему под правым ухом подрисуйте. За бородой ее было не видно.

– Ты откуда знаешь? – спросил дворецкий.

– Тихон этот перший раз погорельцем приходил, без бороды, – посетовал Филипп Остапович. – Вынюхивал, как в дом пробраться!

– Что ж ты молчал?! – возмутился Никанорыч.

– Обознаться боялся, наклеветать. Мало ли, просто похож!

– Рисунки я вырву, – решил Денис, – мне их показать кой-кому надо!

– Не надо, Денис Кондратович! – взмолился казачок. – Не вырывайте, с альбомом забирайте! Жалко альбом портить!

– Кто допустил?

Крабовицкий, предупрежденный Яхонтовым, все утро размышлял, как ответить на сей вопрос императору. Как опасность от себя отвести?

– Исполняющий обязанности обер-полицмейстера Киршау! – выпалил он, зажмурившись. – Статистику хотел улучшить! В заблуждение вводил!

– А ты куда смотрел? – стукнул кулаком по столу император.

– Доверял!

– А я тебе доверял! Выходит, я тоже виноват?

Крабовицкий промолчал.

– Что с убийцей? Пойман?

– Пока нет! Не беспокойтесь, ваше императорское величество! На все заставы разосланы описания, все кабаки и ночлежки обходят наряды полицейских. Я лично…

– Вот лично и руководи! Киршау от расследования… От обязанностей обер-полицмейстера отстраняю. Руководство полицией возьмешь на себя. Временно! Пока не представишь достойную кандидатуру! Достойную, Иван Семенович, слышишь?

Крабовицкий в первый раз за день улыбнулся. Не было бы счастья, как говорится… Кандидатура у него давно имелась, уже и аванс за назначение внесла. Место-то хлебное!

– Так точно, ваше величество!

– Докладывай о ходе расследования ежедневно! Иди! Работай!

– Хм! Хм! – Яхонтов обрадовался, будто Денис не портрет убийцы, а скабрезный рисуночек ему подсунул. – И это, говорите, тоже он?

– Да! Экономка купца Варенникова подтвердила! Тихон под видом гувернера у них в лавке служил, на сто тысяч обнес. Думаю еще к генералу Кречетову съездить…

– Не надо, не надо! Кокурин!

– Да, ваше благородие! – в комнатушку следственного пристава влетел плечистый, розовощекий молодец.

– Съездишь к Кречетову, покажешь рисунки!

– Да это ж Баляйкин!

Яхонтов поморщился. Хорошо, когда помощник – идиот, подсидеть не может. Еще бы язык за зубами держал, и вовсе цены бы ему не было!

– Что за Баляйкин? – насторожился Денис.

– Что за Баляйкин? – с нажимом повторил Яхонтов.

Кокурин искренне удивился:

– А вы, Петр Кузьмич, неужели не помните? Лет этак шесть назад дело было. Восьмерка лошадей, дормез, офицер на заставе документы проверяет. По бумагам гувернер следует. «Не по чину катаешься!» – замечает. А пассажир выпимши, раз – и другую бумагу достает, на купца первой гильдии Баляйкина! И сотенную следом, мол, не приставай. А офицер честный попался. «Вещи, – говорит, – покажите». «Баляйкин» с испуга протрезвел, уже пару тысяч сует, а офицер ни в какую! Открыли сундуки да коробки, а там драгоценности, сервизы фарфоровые, ножи, вилки. Привезли к нам…

Денис вскочил:

– Где этот Баляйкин теперь? На каторге?

– Сбежал! – отмахнулся Кокурин. – Той же ночью. Прямо из участка. Петр Кузьмич его только допросили-с, тут же мерзавец и сбежал. На очко попросился, а в уборной окошко забыли закрыть!

– Да, да! Теперь вспомнил, – подал голос Петр Кузьмич. – Молодец, Кокурин!

– Рад стараться, ваше благородие!

– Это преступник ловкий, опасный! – посетовал Яхонтов. – Но мы его непременно поймаем! Теперь, с вашими рисуночками, непременно. Кокурин! Быстро к Кречетову!

– Петр Кузьмич! – окрыленный начальственной похвалой, Кокурин рискнул предложить более простой способ найти Баляйкина. – Старец в Петербург приехал! С самого Афона! Леондуполосом звать. Кого хошь может допросить! Хоть живого человека, хоть мертвеца, даже тварь бессловесную! Может, к нему…

У Петра Кузьмича кончилось терпение:

– Альбом в руки, кругом!..

– Нет! Нет! Альбом не отдам, – сказал Денис. – Я вам копии сейчас сделаю!

Кокурин прав! Леондуполос еще три дня назад знал убийцу.

Генерал Лаевский второй час сидел над письмом, а вывел только два слова: «Дорогая Зиночка!» Дальше не получалось. Что писать? Как утешить? Какие слова подобрать?

Как ему, генералу Лаевскому, жить дальше? Впрочем… Решение принято, и, как всегда, не им. Сам бы не рискнул! Вмешались высшие силы!

Предстояли важные и очень неприятные разговоры, которые больше нельзя было откладывать. Однако пока Сашенька в их доме, следует обождать…

Дверь внезапно отворилась. Господи, Ирина Лукинична!

– Великий князь приезжал? – спросила она, с кряхтением усаживаясь на стул. Вчера ее растрясло, и сегодня почки снова взбунтовались.

– Да!

– С соболезнованиями?

– Да!

– А разве он Сашеньку знал?

– Да! И высоко ценил его талант! Картины ему заказал! Вот, сижу, не знаю, как родителям написать. Горе-то какое!

– Да уж!

– От Володеньки нет известий?

– Нет! Да ничего с ним не случилось, скоро явится!

– Вы знаете, где он? – Генерал поглядел на свояченицу поверх толстых очков.

– Я? – замялась Ирина Лукинична. – Нет! Марфушенька так говорит. Скоро, мол, соколик прилетит…

– Марфушенька! Развели тут богадельню! Перед людьми стыдно! Великий князь, и тот спросил: «Что это у вас в доме за юродивая?»

– Не волнуйся, Андрюшенька! – Ирина Лукинична погладила генерала по голове. – Мы скоро уедем! В имение! У Софушки снова приступ. Врач говорит, воздух ей полезен.

Наступил самый ответственный момент. Ирина Лукинична за ночь все обдумала. Все детали. Главное, чтоб генерал не возражал против поездки! Кажется, момент подходящий.

– И Полиночку заберем! И Оленьку! – выдохнула Ирина Лукинична. – А весной вернемся!

– Что?!

Нет! Неудачно выбрала время! Вскочил Андрей Артемьевич! Брови зашевелились, очки подпрыгнули на переносице! Разгневался, значит. Вот незадача-то!

– Вы с Марфушей езжайте, куда хотите, а всех остальных оставьте в покое! Никто с вами не поедет.

– Батюшки мои! Но как же Софушку здесь оставить?

– Софью Лукиничну я решил сдать в лечебницу.

– Андрей…

– Больше я так не могу. Или она в дом скорби поедет, или я!

– Господи, неужели развестись задумали! – Ирина Лукинична испугалась. – Император ведь не допустит!

– Император уже выразил свою волю! Требует развода! И лечения!

– Ему-то чем Софушка помешала? – Ирина Лукинична от изнеможения присела.

– Приставала вчера на маскараде!

– Император великодушен! Отходчив! Он отменит свое решение!

– Нет! Не отменит! Он одобрил мой развод и женитьбу на Оленьке!

– На Оленьке?

– Что с вами?

Ирина Лукинична лишилась чувств.

Леондуполоса Денис застал случайно. Нехитрый скарб давно погрузили в карету, слуга Семен устал перетаптываться возле распахнутой дверцы, но чревовещатель все не садился, придирчиво осматривал колеса:

– Мастер их смазал? – в который раз спросил он.

– Смазал, смазал!

– Болты подтянул?

– Чуть резьбу не сорвал!

– А рессоры? Рессоры смотрел?

– Хорошие, сказал, рессоры!

– Маэстро! Какая удача! – Угаров бросился к Леондуполосу. – Помните меня? У Лаевских познакомились!

– Очень, очень рад! – Бобиков скривился – все его неприятности начались тем вечером.

– Помогите! Вчера убили моего друга…

– Мои соболезнования!

– Помогите! Скажите, где убийца?

Леондуполос помрачнел:

– Я не готов к сеансу!

– Я подожду!

– Простите, месье! Мне надо срочно ехать! Сегодня ночью ко мне явилась Мария Антуанетта. Оказывается, Наполеон сбежал со Святой Елены! Меня срочно ждут в Париже!

– Наполеон умер! – опешил Угаров.

– В этом мире – да! Но я имею дело с потусторонними сущностями… Сожалею!

– Возьмите с собой портрет! – Денис вынул из-под мышки альбом. – Покажите моему убитому другу Тучину! И напишите мне с дороги, я у Лаевских живу…

Леондуполос бросил взгляд на рисунок и тут же вырвал из рук Угарова альбом:

– Деньги у вас есть, молодой человек?

– Сто рублей!

– Сто так сто, – вздохнул маэстро. – Только предупреждаю: это опасный субъект!

Опасный субъект заявился к Леондуполосу днем с неожиданным предложением. Тихон (пока будем звать его так) присутствовал на представлении маэстро и счел, что из его таланта можно извлечь много больше, особенно в провинции, где народ доверчивый и непуганый. Пока маэстро развлекает господ и слуг в гостиной, его ассистент быстренько обчищает жилище. В глубинке люди не имеют дурной привычки прятать деньги и ценности, вот только незнакомцев в дом не пускают. А тут европейская знаменитость!

Еще вчера Леондуполос ухватился бы за такое предприятие, но сегодня…

– Жаль, жаль! Признаться, я рассчитывал на выгодное сотрудничество. – Тихон вырядился в мундир министерства двора (потому Семен и впустил его, приняв за важную птицу). Содранную кожу на подбородке заклеил тонкой бумагой, будто порезался при бритье. – Если вдруг передумаете, найдете меня в балабинском трактире. Я еще пару дней буду там. Нумер двадцать один!

У Дениса дрожали коленки. Балабинский трактир! Он даже не попрощался с маэстро, бросился по Кирочной к Литейному.

Выскочив на проспект, свернул к Невскому. Что делать? Бежать к Яхонтову? Так они арестантов охранять не умеют! Если бы много лет назад не упустили Баляйкина, Александр был бы жив!

И смертная казнь отменена!

Господь послал Денису ответ. На противоположной стороне проспекта он увидел вывеску «Пистолеты, ружья».

Что ж! A la guerre comme a la guerre![85]

– Денис! Денис! – кто-то схватил Угарова за руку прямо перед магазином.

– Корнелиус! – Угаров даже не подумал изобразить радость. – Извините, я тороплюсь!

– Я… Я только что беседовал с императором. Ваш государь был очень мил. И даже обещал…

– Корнелиус, у вас деньги есть? – Денис внезапно сообразил, что единственную свою сотню (путешествовал он на средства Тучиных, и всеми финансами заправлял Александр) только что истратил.

– Да!

– Одолжите!

– Охотно! – неуверенно ответил Роос. Выражение лица Угарова внушало ему опасение: побелевшие губы сжаты, руки дрожат. – Сколько?

– На пистолет! Пойдемте! Выберем вместе, я в них не разбираюсь.

Купили самый дешевый. Пока Роос расплачивался, Угаров, присев за столик в углу, стал отливать пули.

– Денис! – взяв сдачу, американец подошел к Угарову. – Может быть, вы объясните мне, что случилось?

– Я знаю, где скрывается Тихон! Но… Даже пожизненная каторга не будет ему справедливым наказанием.

– И вы…

– Да! Я убью его! Прощайте, Корнелиус. Спасибо! Вряд ли свидимся!

– А…

– Деньги за пистолет вам вышлет матушка. Я ей напишу…

– Я не об этом. Давайте пойдем в полицию…

– Нет, я уже все решил. Прощайте! – Угаров коротко обнял Рооса и повернулся к оторопевшим приказчикам: – Кто-нибудь знает, где балабинский трактир?

– На Садовой. По Невскому и направо.

Денис выбежал из лавки.

– Что он спросил? – поинтересовался на французском Роос.

Один из приказчиков, владеющий языками, ответил:

– Ваш друг в трактир балабинский направился.

Роос порылся в блокнотике, нашел фамилию полицейского, который вчера его допрашивал:

– Яхонтов Петр Кузьмич! Как его найти?

За пару рублей договорился с толмачом-приказчиком, чтобы сопроводил. Яхонтов, как запомнил Роос, языками не владел.

– Ваш приятель альбомчик забыл! – остановил этнографа другой приказчик.

Роос, раздраженный, вернулся с порога, схватил альбом. Дорога была каждая секунда!

Глава двадцать седьмая

Начало разговора хорошего не предвещало:

– Надеюсь, знаешь, зачем вызвал!

Бенкенштадт кашлянул:

– Ваше величество! Офицер, которому поручен американец, уже наказан!

– Наказан! – проворчал император. – Только и умеете, наказывать! А офицеру этому… Офицеру этому орден следует дать!

– Орден так орден! – Бенкенштадт ничем не выказал удивления, только чиркнул карандашиком на листочке.

– Если бы не американец, – продолжил монарх, – я бы знать не знал, что в столице делается! Оказывается, прямо перед моим окном дворян режут, как кроликов! За два месяца пятерых!

Бенкенштадт снова кашлянул:

– Простите, ваше величество, но вот я об этом не слышал!

– Так никто не слышал! Киршау, видишь ли, статистику боялся испортить!

– Безобразие!

– Но это не все! Американец твой считает, что убийца – не бандит и не мазурик. Покарала этих пятерых длань Господняя! Или человек, возомнившей себя ею!

– Что за чушь!

– Я не договорил, граф. Потому что все пятеро – содомиты. Верхотуров, Репетин, Ухтомцев, Баумгартен и… – Император взглянул на листок перед собой. – И Тучин! Это правда?

Бенкенштадт потупился:

– Да, государь!

– Я полагал, что подобное непотребство присуще лишь подлым сословиям!

Заблуждение начальника не оправдывает подчиненного, наоборот, усугубляет его вину. Бенкенштадт развел руками:

– Увы, ваше величество. Содомия, как всякая зараза, не щадит никого! Крестьяне, мещане, духовенство…

– Что? Духовенство? Вы бредите, граф! Их Святой Дух охраняет!

– Чем ближе к Богу, чем сильнее искушает Дьявол, ваше величество. Увы, духовенство и, увы, увы, дворяне!

– Дворяне! – мрачно повторил император. – Где они этого понабрались? За границей?

– Юноши благородного происхождения обычно приобщаются к содомии в пажеских корпусах, школах подпрапорщиков и тому подобных учебных заведениях. Юный возраст, скученное проживание…

Император позвонил в колокольчик.

– В приемной, кажется, Иван Яковлевич ждет? – спросил он адъютанта.

– Да!

– Зови!

– Правда ли, что во вверенных тебе заведениях процветает содомия? – с ходу спросил государь у вошедшего генерала.

Тот, метнув на Бенкенштадта нелюбезный взгляд, со вздохом подтвердил.

– Да как же допустил?

– Ну как-как, ваше величество? Люди они молодые, им все попробовать хочется!

– А ты зачем? А ты куда смотришь? А? Я тебе самое дорогое, самое ценное вверил! Будущее России! А оно у тебя душу со здоровьем калечит!

– Ваше величество! Насчет души спорить не стану, вам виднее! – Ивана Яковлевича за веселый нрав любили все – даже покойный Павел Первый. – А вот насчет здоровья позволю усомниться! Откровенно вам доложу! Когда сам был в пажах, уже и тогда многие сим занимались. Я лично в паре с Ревнивцевым был! Так вот, на наше с ним здоровье это никак не подействовало!

Бенкенштадт от неожиданности рассмеялся, следом расхохотался император.

– Пусть побалуются! – продолжил ободренный Иван Яковлевич. – Выйдут в свет, пойдут амуры с бабами, само пройдет.

– А у кого не пройдет?

– Значит, на роду так написано! Ну, как с этой содомией бороться? Железные, что ли, подштанники всем надеть?

– Можно и железные!

– Нет, ваше величество, в них маршировать неудобно!

Бенкенштадт снова рассмеялся.

– Ступай, Иван Яковлевич! Ты что хочешь в балаган превратишь! – махнул рукой император. – А ты, Александр Христофорович, останься! Расскажи-ка поподробней, что ты вообще о содомии знаешь! Садись!

– Спасибо, ваше величество! – начальник третьего отделения открыл папку. Подобного вопроса ждал не первый год, потому среди бумаг носил справочку.

– Содомия существует давно, очень давно, с сотворения мира! Иудеи, согласно Моисеевых законов, карали ее смертью. От них запрет на мужеложство перешел к христианам. А вот греки и римляне, напротив, считали содомию высшей формой любви и предавались ей с удовольствием и страстью.

– Ну, не понимаю! Зачем благородному богатому человеку, у которого крепостных девок мульон, засовывать свой… ммм…

– … уд…

– … уд мужчине в задницу?

– Рискну пояснить, ваше величество! Содомиты, с их собственных слов, испытывают при сем весьма приятные ощущения, сравнимые с удовольствием, которое обычно мужчинам доставляют женщины!

– Скоты! От пресыщения уже не знают, что вытворить!

– Многие содомиты уверяют, что женщины их вообще не волнуют и любовное действо они способны проделывать только с мужчинами!

– Бесстыдники! Да как они после этого жертве в глаза смотрят?

– Еще раз рискну пояснить! Подобное непотребство они чаще всего совершают с обоюдного согласия.

– Ты смеешься надо мной, Александр Христофорович? Кто ж на такое согласие дает?

– Кое-кто за деньги, а многим нравится!

– Я представлял себе содомитов людьми с противоестественной фантазией и противоестественными наклонностями, которые насильничают! Подобно, как горцы спариваются с козами!

– Нет, ваше величество. Удовольствие испытывают оба содомита. У них даже семяизвержение наступает одновременно! И позами меняются. Сегодня ты, завтра тебя!

– Какая гадость! – брезгливо поморщился император.

– Но, учитывая вполне понятную болезненность подобного сношения, иногда содомиты удовлетворяют друг друга руками…

– Кошмар!

– Или совместно занимаются онанией…

– Боже!

– Также посредством рта…

– Все, граф, хватит! Хватит! Довольно! – Император вытер лоб платком. – Лучше исторический экскурс продолжите!

– Как будет угодно…

– Когда сия дрянь у нас появилась?

– Затрудняюсь ответить! В законах Киевской Руси не упомянута!

– Значит, не было…

– Доподлинно неизвестно! Возможно, была! Только не преступлением, а невинным баловством считалась! Как, скажем, в шестнадцатом веке! В Европе в те времена содомитов сжигали на кострах, а наши отделывались запретом посещать церковь.

– Ну, тоже весьма и весьма серьезное наказание!

– Фактически не применялось! Иначе бы церкви пустовали! Иностранные путешественники того времени пишут в мемуарах, что содомии в Московии предавался и стар, и млад!

– Брехня!

– Увы, нет! Наши летописи подтверждают! Так, старец Филофей считал, что именно содомия мешает Москве стать Третьим Римом. Содомия и двоеперстие! Полагаю, раз он их рядышком поставил, масштаб содомии был тождественен масштабу двоеперстия. А двумя пальцами тогда крестились все! Значит…

– Чушь! Не может быть!

– Ваше величество! Может! Даже цари содомией занимались!

– Клевета!

– Иван Грозный в Исповедании 1572 года покаялся в «чрезестественном грехе чресл».

– Вот тебе бабушка и Юрьев день! – присвистнул император. – Граф! Я вижу, вы свой экскурс по бумажке читаете? Дайте-ка! Так, так… А это что?

– Список, ваше величество! Содомитов из высшего петербургского общества! Сановники, офицеры, дипломаты, чиновники…

– Голландский посланник! А с виду приличный человек! М-да! Графа У. я хотел министром назначить. Ба! И этот здесь! Но ведь у него же жена! Дети!

– Некоторые содомиты могут и с дамами…

– Я не подозревал, что их столь много! Киршау недавно прожект подавал: «О введении уголовного наказания за содомию!» Так я отмахнулся, полагал, что нравственные болезни лечатся молитвой!

– Если лечатся…

– Постойте! Не сознательно ли Киршау препятствовал следствию? Чтоб не мытьем, так катаньем покончить с содомитами?

– Ваше величество, полковник Киршау – честнейший, порядочнейший человек. Я уверен, его оклеветали…

– Больше слышать о нем не хочу! Отправь его куда-нибудь подальше от столицы! И знаешь, что… Проведи-ка собственное расследование! Знаю я наших полицейских! Бедолагу какого-нибудь кнутом отделают, тот и сознается.

– Ваше величество! Третье отделение не занимается уголовными делами, – напомнил Бенкенштадт. – У нас ни опыта, ни кадров!

– Твой американец кашу заварил, ты и расхлебывай! Кстати, про американца! Передай, что я готов дать ему аудиенцию. Но при условии. Эту историю с убийствами должен забыть!

– Будет исполнено, ваше величество!

Бенкенштадт не рискнул сказать главное – что покровителем означенных в списке содомитов является собственный брат его императорского величества.

На втором этаже, где располагались нумера, Денис сориентировался (налево – с первого по десятый, остальные – направо), нашел нужную дверь и постучал. Ни звука. Неужели обманул маэстро?

– Вы к кому, господин хороший? – к Денису опасливо приближались двое.

Ничего чрезвычайного в том, что неизвестный без спроса поднялся наверх, не было – может, назначено ему, однако в руке посетитель держал пистолет, и портье на всякий случай отрядил вослед коридорного со швейцаром, а посыльного отправил к будочнику.

– В двадцать первый нумер. К приятелю! – безумный взор молодого человека настораживал, однако отвечал он миролюбиво, поэтому, переглянувшись, служащие рискнули подойти ближе:

– Позволите поинтересоваться?

– Для порядку…

– Каков из себя друг ваш?

– А я вам портрет его покажу! – Денис полез под мышку. Альбома не было! – Черт побери! Потерял! Ладно! Опишу! Глаза голубые-голубые, а под ухом родинка!

Коридорный со швейцаром снова переглянулись. Он! Жилец из двадцать первого! Вчера ночью заселился!

– Друг ваш обедают-с. В ресторации нашей! Может, и вы-с за компанию-с?

– Да! Где? Куда идти?

– На первый этаж! Пожалуйте, пожалуйте!

О пистолете Угаров позабыл, с ним в руке и в ресторацию зашел. Остановился, окинул взглядом присутствующих. Вон! В углу, перед кухней, режет ножом мясо!

Тихон вспоминал вчерашнюю погоню. Вдруг он кого-то убил? Швейцара или угаровского приятеля? Господи, не допусти! Заповедь «не убий» Тихон чтил.

Увы, гастроль окончилась фальшивой нотой. Теперь полгода будет в ушах звенеть, покоя не давать.

Тихон махнул рюмку и тут увидел, что к нему приближается Угаров с пистолетом в руке. Узнает или нет? Не должен – Тихон всегда тщательно подбирал бороды и парики, оттачивал жесты и мимику. Иногда под хорошее настроение пугал домашних – вырядится странником и стоит у ворот, милостыню просит. Потом хохочет, если остатки от обеда вынесут.

Дьявол! Смотрит не отрываясь! Деньги, слава богу, при себе! Прямо с салфеткой на шее Тихон рванул черным ходом вон из трактира.

Перед входом несли вахту лихачи:

– Давай, с ветерком!

– Не замерзнете, барин, в мундирчике-то?

– Для нас, сибиряков, это не морозы! – бодро ответил Тихон, кутаясь в плед.

Пока Угаров пробирался через лабиринты кухни, через пар и чад, мимо клеток с петухами и аквариумов с рыбами, негодяя и след простыл.

– О! Гляди! Еще один без пальта! – указал на него извозчик. – Эй, барин! Никак тоже из Сибири? Прокатиться не желаете?

Угаров, не говоря ни слова, прыгнул в экипаж.

– Куды? – обернулся ванька.

Денис наставил на него пистолет:

– За сибиряком!

К трактиру подъехали на попутной телеге. Завидев будочника с алебардой, Яхонтов догадался: что-то уже произошло. Не по годам резво соскочил:

– Эй! Докладывай!

Будочник мигом узнал сыщика, вытянулся, отдал честь:

– Дык свистели! А мне дык жена дочку сунула, а сама дык в лавку! – В будках полицейские и жили, нередко с семьей. – Пока прибежал, дык и след простыл…

– Чей след? – гаркнул розовощекий Кокурин.

– Не могу знать!

– Юноша с пистолетом за жильцом нашим гоняется! – встрял швейцар.

Быстро выспросив приметы, Яхонтов бросился к ванькам:

– Чья очередь?

– За деньги, Кузьмич, али за так? – вкрадчиво спросил один.

– За этак! – Кокурин предъявил пудовый кулак и взобрался в пролетку вместе с Яхонтовым.

– А ужинать чем буду? – возмутился извозчик.

– Щас саблей поужинаешь! – пообещал Кокурин.

– За ними! – заторопил Яхонтов.

– Петр Кузьмич, может, свистнуть, чтобы подмога следом? – предложил помощник.

– Не надо! Больно гусь жирный! Сами как-нибудь…

Все произошло столь стремительно, что Роос так и остался на телеге. Толмача сдуру отпустил, а из разговоров ни слова не понял. С трудом объяснившись с извозчиками, Корнелиус поехал за полицейскими.

Обещанный червонец перевозбудил возницу! Так разогнался – всадник не догонит. Скорей бы Коломна – там, в палисадничках и огородиках, Тихон надеялся затеряться.

Занесло их на кочке. На невероятной скорости экипаж оторвался от земли и рухнул набок под собственной тяжестью. Вошедшие в раж лошади протащили его еще добрых двадцать шагов. Хорошо, руки-ноги целы остались – вылез Тихон без посторонней помощи. Оглянулся, а сзади погоня! Кинулся к парадной, а там дворник:

– К кому? – а сам свисток достает. Одет-то чиновник не по погоде! Подозрительно!

Объясняться с подозрительным слугой Тихон не стал, сразу вмазал кастетом. За спиной уже слышалось «Тпру!». Тихон, словно мальчишка, перепрыгивая через ступеньки, взлетел по лестнице. По крышам надо уходить…

Чердак! Тут, что ли, сховаться? Знать бы, кто за ним гонится. Одно дело, если Угаров в одиночку, хоть бы и с пистолетом. А вот если полиция – опасно, перекроют входы с выходами, в полчаса обыщут. Решил лезть на крышу.

Морозный воздух обжег легкие. Дома различались по высоте. Приходилось то прыгать вниз с крыши на крышу, то, наоборот, на руках подтягиваться. Слава богу, в имении баклуши не бил, закалялся! И бегал, и на перекладине висел. Так что силы есть!

Все жадность проклятущая! Сам себя подвел! Надо было вчера уезжать!

– Стой! Стой, тебе говорят!

Голос Угарова. Затаиться, напасть сзади, оглушить?

– Стой, стрелять буду!

Как на грех, печные трубы короткие, не спрятаться. А крыши покатые и скользкие от мороза. Добравшись до края очередной, Тихон понял, что пропал. Дом стоял последним в переулке, его не перепрыгнуть – внизу три этажа. А сзади Угаров!

Вот он, легок на помине! Подтянулся с соседней крыши, подхватил пистолет, побежал, рискуя сорваться, но, увидев загнанного Тихона, остановился, перевел дыхание и прицелился:

– Молись, сука!

– Милостивый государь! – начал Тихон. – Вы, верно, сумасшедший? Я вас не знаю!

– Знаешь, Тихон! Знаешь!

– А-а-а! Денис Кондратович! Вы! А то я испужался! – Денис поразился волшебному преображению. Из чиновника Тихон в секунду превратился в крестьянина. Ссутулился, лицо сморщилось в хитровато-преданной гримасе. Теперь слугу Тучина можно было узнать даже без бороды и косматых волос.

– Молиться будешь?

– Убить хотите? Из-за пятидесяти тысяч? – Тихон расстегнул мундир, достал пачку банкнот и незаметно сделал шаг. – Так я верну! Нате! Только не губите! Жена, деток десять душ! Пожалейте!

– Нет!

– Угаров! Подумайте! Вы бедны! У меня с собой еще сто пятьдесят! Поделюсь! – Шаг, еще один.

«Погоди чуток, сейчас я тебя угощу кастетом. Только б не сорваться!»

– Даю минуту! Молись! Потом стреляю!

– Денис Кондратович! Разве можно так, без покаяния? – Еще шажок.

– А Тучина ты с покаянием душил?

– Тучин убит? – удивился Тихон.

– Не двигайся!

– Хорошо, хорошо! Один лишь вопрос! На Средней Мещанской его?..

– Не помнишь, что ли?

– Еще раз говорю! – еще полшага. – Я ни при чем!

– Врешь! Откуда про Мещанскую знаешь?

– Из записочки Тучина! Когда он с маскараду вдруг вернулся, я струхнул. Деньги-то уже куклой подменил. Но Александр Владимирович впопыхах не заметил. – Тихон все ближе и ближе подходил к Угарову. – Ну, вот печать на письме и сломал! Любопытно мне стало, куда едет и сколько у меня времени, серебришко еще хотел прихватить…

– Врешь! У тебя в мешке нашли проволоку, которой его задушили, рясу, карты! Врешь, гад!

– Уверяю вас, вы ошибаетесь!

Дистанция сокращалась! Господи, помоги!

Тихон задумался. Голубые-голубые глаза прищурились.

– А хотите, я вам имя убийцы назову? – Убаюкивающие обертоны неожиданно пропали. Тихон говорил серьезно. Настолько, что Угаров ему сразу поверил.

Неужели Тоннер прав? Тихон второй мешок просто украл! У кого?

– Пистолетик киньте!

– А если соврешь?

– Слово дворянина!

– Сперва брось кастет!

Тихон выкинул оружие без сожаления. Похоже, свезло! Выпутался! И при деньгах остался! А убийцу не жалко, самое место ему на виселице.

– Баляйкин!

Вот дьявол! Из отворенного настежь чердачного окошка неожиданно вылезли Кокурин и Яхонтов.

Искали они недолго. Возница, что подвез Угарова, проследил, как чудаки-сибиряки бегают по крышам. Кокурину с Яхонтовым оставалось лишь незаметно подойти к нужному дому и тихо подняться по лестнице.

Диспозиция менялась. Договариваться придется по новой.

– Петр Кузьмич! – Тихон приветливо помахал приставу пачкой денег и кивнул, приглашая к разговору без свидетелей.

Яхонтов понимающе подмигнул:

– Денис Кондратович! Отдайте-ка мне пистолетик! Еще убьете кого!

Угаров нехотя протянул оружие:

– Тихон знает убийцу! Его надо допросить!

– Разберемся. Кокурин! – крикнул Петр Кузьмич.

– Я, ваше благородие! – помощник щелкнул каблуками на обледенелой покатой крыше и чуть не навернулся.

– Арестуй-ка господина Угарова за противодействие следствию.

– Что? – возмутился Денис.

Яхонтов огрызнулся:

– Я вас предупреждал! Не лезьте! Не путайтесь под ногами! Кокурин! Тащи его в участок!

– Есть! – богатырь схватил Дениса за шкирку и втащил за собою в чердачное окно.

– Ну что, Баляйкин! Или как тебя теперь, Тихон, кажется! Улов при тебе? – Яхонтов навел на преступника угаровский пистолет.

– А как же! Все тут! – Тихон хлопнул себя по груди.

– Скидывай мундир! Скидывай, скидывай! Не простудишься!

– Петр Кузьмич! Помилуйте! Это грабеж! Давайте по-честному, как в прошлый раз!

– Нет, брат! Наворотил ты делов! Половиной не отделаешься!

– А гарантии?

– Как обычно! Отпущу на все четыре стороны!

Тихон, скрипя зубами, скинул мундир.

– А теперь пять шагов назад, – приказал Яхонтов. – Парень ты прыткий! Еще огреешь чем! Вчера двоих вырубил!

– Живы? – с надеждой спросил Тихон.

– Живы, живы! – усмехнулся Петр Кузьмич, видя, как Тихон перекрестился. Вот чумной! Пятерых завалил, а комедию ломает. – Отойди назад! Убедиться хочу. Вдруг ты мне куклу подсунул!

– Смеешься, Петр Кузьмич! – Тихон осторожно, оглядываясь, сделал четыре шага. Дальше некуда. Улица!

Яхонтов, не опуская пистолета, поднял мундир и заглянул в карманы:

– Ого! Тыщ сто пятьдесят!

– Обижаете! Двести!

– Молодец! Старику на пенсию! – Яхонтов взвел курок.

– Петр Кузьмич! – глаза Тихона округлились от ужаса. – Ты ж…

– Я слово держу! Вон они! Твои четыре стороны! Прыгай!

Тихон смотрел растерянно, как хищник, внезапно ставший добычей.

Не хотелось Петру Кузьмичу лишний грех на душу брать. Прыгнет или нет? Вот кабы прыгнул! Ан нет! Дернулся! Рванулся вперед!

Пуля вошла в живот. Тихон скорчился, упал, покатился по крыше, но с нее не рухнул – помешало ограждение, кованый поребрик высотою по колено. Дьявол! С такой раной он может и сутки, и двое протянуть! Скинуть? В крови измажешься! Доказывай потом, что при бегстве застрелил.

– Убийца! – из чердачного окна неожиданно вылез Угаров. Услышав выстрел, он извернулся, укусил Кокурина за руку, тот от боли выпустил его на миг. Дверь с лестницы на чердак Денис запер. Слышно было, как Кокурин пытается вышибить ее плечом.

Угаров схватил пристава за грудки:

– Убийца, взяточник! Негодяй!

Петр Кузьмич безуспешно пытался вытащить саблю.

Увидев Угарова, Тихон начал хрипеть. Денис отпустил Яхонтова и осторожно спустился к раненому.

– Кто… Кто убийца?

Тихон только хрипел, изо рта пошла кровь.

«Сейчас кончится!» – обрадовался Петр Кузьмич.

– Щас, гад, ты попляшешь! – из чердачного окна на полном ходу выпрыгнул Кокурин и на шинели, как на санках, покатился на Угарова с Тихоном.

Хлипкий поребрик не выдержал. Все трое полетели вниз.

Хорошо, когда помощник – идиот!

Яхонтов спускался по лестнице медленно. Годы свое берут. Попрыгаешь чуток, а потом за грудиной свербит.

В переулке было пустынно – петербургский обыватель пуглив, ежели стреляют, не выглядывает, наоборот, от окон отходит, чтобы пулей не зацепило.

Тихон упал спиною, Кокурин, напротив, лицом. Их бездыханные тела лежали рядом. Останки Угарова исчезли.

Глава двадцать восьмая

Важность читаемых бумаг подчеркивал наморщенный лоб, нахмуренные выцветшие брови и появившийся в кабинете портрет императора. Государь словно заглядывал Дашкину через плечо и разделял его озабоченность, дергая усами в колыхании свечей.

– А! Тоннер! – соизволил заметить доктора Арсений Кириллович, но тут же и позабыл.

Илья Андреевич нарочито громко высморкался. Князь вздрогнул, но чтения не прервал, напротив, схватив перо, принялся что-то яростно подчеркивать. Следующий абзац, напротив, его успокоил и даже вверг в задумчивость. Сняв очки, князь задумчиво уставился в потрескавшийся потолок.

Тоннер забеспокоился. Мозг – наименее изученный и наиболее уязвимый орган. Неспроста он защищен со всех сторон сросшимися костями. Любое воздействие, внешнее или внутреннее, способно нанести ему непоправимый ущерб! Банальный ушиб часто приводит к слабоумию. Не оно ли настигло Арсения Кирилловича?

Илья Андреевич поводил карандашом перед лицом князя. Боже! Зрачки не реагируют!

– Ваше сиятельство! – громко окликнул. – Как чувствуете себя?

– А! Тоннер! – князь с отвращением вернулся на грешную землю. – Отлично! Благодарение Богу, поправился!

– Уверены?

– На все сто!

Тотчас снова углубившись в бумаги, князь указал Тоннеру на дверь. Илья Андреевич потер подбородок.

– Голова не кружится?

– Нет! – прорычал князь. – Я же сказал: все отлично!

– Шантажистка больше вас не тревожила?

– Какая шантажистка? – с наигранным безразличием спросил князь. – Ах да! Откуда вам знать! Это был Тучин! Убили его! Дошантажировался!

Дашкин громко расхохотался.

«Неужели нервная горячка? Чрезмерное возбуждение, беспричинная веселость – ее обычные симптомы!» – размышлял про себя Тоннер. Вслух осторожно заметил:

– Ваше сиятельство! Я не уверен, что Тучин…

– Вы не уверены? – Дашкин сморщился, изобразив пренебрежение, граничащее с уничижением. – Да что вы о нем знаете? Тучин был мерзавец, развратник и к тому же художник!

«Похоже, князь утратил способность рассуждать логически! – перепугался новому симптому Тоннер. – А ну-ка, проверим!»

– А где Тучин раздобыл письмо?

– Где? Где? В…! – Князь неприлично выругался и снова расхохотался. – Где ж еще? Но я ее простил! Простил! На радостях!

Метать перед свиньями бисер глупо, но уж больно Дашкина распирало:

– Помните, я вчера в отставку подал? Как все всполошились, как забегали в Зимнем! С утра, знаете, кто пожаловал?

– Нет!

– Ну, догадайтесь, Тоннер. Догадайтесь!

«А вдруг банальный жар? – метался меж диагнозов Илья Андреевич. – Как бы лоб ему пощупать?»

– Думаешь, министр двора? Нет! Обер-церемониймейстер? Снова в молоко! – Доктор предательски молчал, Дашкину приходилось самому спрашивать и себе же отвечать. Впрочем, это доставляло ему удовольствие! Воистину, он вознагражден за все мучения! – Сам приехал умолять!

«Бред, – понял Тоннер. – Воспаление в мозгу? Настойку ольхи назначить?»

– Не могу, говорит, отставку принять! Кто Россию с колен подымет? Давай, говорит, в Государственный совет. Понимаешь, да? Куракин-то[86] на ладан дышит! Со дня на день окочурится.

«Галлюцинации! Хорошо, хоть Николай к нему приезжал, а не Цезарь! Значит, связь с действительностью не до конца утрачена!»

– Вот, Илья Андреевич! Оценили! Оценили наконец! Нет бы раньше… Силы-то уж не те…

Тоннер глядел отчего-то грустно.

«Даже докторишка мне завидует! – обрадовался Дашкин. – Ой, что будет в Сенате!»

– А вы, я смотрю, не рады?

«Домашнее лечение отпадает. Придется в сумасшедший дом!» – решил Тоннер.

– Я, пожалуй, к княгине зайду…

– Да, да! Капелек ей пропиши! Целый день рыдает! Государь лично утешал, а все без толку.

– Я хотел бы обсудить здоровье вашего супруга.

– Пошел он к черту! – княгиня приняла Тоннера в вышитом цветами шелковом платье, но заплаканные глаза, искусанные губы, внезапная седина в замысловатой прическе были выразительней траурных одеяний.

Он пододвинул стул и присел подле:

– Ваш супруг болен! Очень болен!

Юлия Антоновна тихо рассмеялась:

– Что ж, я желаю ему долгой и мучительной смерти! Я не любила его, но всегда уважала! А это ничтожество, этот Тартюф, замучивший меня лекциями о нравственности, сегодня взял и продал меня. Как крепостную девку! За кресло в Государственном совете!

У Тоннера отвисла челюсть.

– Император действительно к вам приезжал?

– Увы! После его визита князь за модисткой сразу послал! Нельзя же ублажать царя в старых платьях!

Тоннер присвистнул. Отчасти он был рад. Стало быть, князь не помешался.

– Теперь по крайней мере вы спасены от тирании мужа.

– Юленька! – раздалось вдруг из анфилады.

– Легок на помине!

– Как платьице? Понравилось?

– Слышите, аж пищит, так рога ему нравятся! Золотые! Пошел к черту! – Юлия Антоновна бросилась к столику, где обреченно ожидал неизбежного полета графин. Еще утром ему составляли компанию полдюжины стаканов.

– Не гневайся, душенька! – князь укрылся за фарфоровым экраном.

– Я, пожалуй, пойду, Юлия Антоновна, – поклонился Тоннер. – Простите, если что не так…

Выйдя из дома, доктор направился к ожидавшему его извозчику, но дорогу ему преградил жандарм:

– Тоннер Илья Андреевич? – строго спросил он.

– Да! А в чем дело?

– Придется поехать с нами!

Тоннер обернулся. Сзади тоже стоял жандарм.

Карета, запряженная белоснежной четверкой, ожидала за углом. Окна были зашторены, на вопросы жандармы не отвечали, по их невозмутимым лицам нельзя было даже понять, слышат ли его.

Дверь открыли снаружи:

– Выходите!

Незнакомый двор. У двери два жандарма с факелами, между ними офицер. Тот же вопрос:

– Тоннер? Илья Андреевич?

– Он самый! Где я нахожусь?

– Третье отделение собственной его императорского величества канцелярии! – без запинки выпалил офицер. – Следуйте за мной!

Жандармы, поджидавшие у дома Дашкина, двинулись следом.

Быстрый проход по казенному коридору. Приемная, набитая адъютантами. Илья Андреевич терялся в догадках. Адъютанты сосредоточенно перекладывали бумажки, периодически вскакивали и убегали, потом возвращались. Никто не обращал на Тоннера внимания, офицер, приведший его, ушел.

– Тоннер? – скуластый потомок татарских ханов смерил доктора равнодушным взглядом.

– Илья Андреевич! – раздраженно представился доктор.

– Входите! – адъютант распахнул дверь.

Тоннер шагнул. За небольшим столом весьма и весьма скромного кабинета сидел генерал с широкой синей лентой через плечо. Он оторвался от бумаг, умные ироничные глаза несколько секунд изучали доктора. Потом генерал откинулся на спинку, усмехнулся в усы и спросил:

– Что ж встали? Проходите!

– С кем имею честь? – поинтересовался Тоннер.

– Граф Бенкенштадт! – генерал встал и неожиданно протянул подошедшему доктору руку.

– Тоннер Илья Андреевич! – в который раз представился наш герой.

– Наслышан! Садитесь!

– Вы явно что-то недоговариваете, Илья Андреевич! – разговор затягивался. И чая уже выпили не по кружке, а Тоннер, испросив разрешения, даже выкурил трубку.

– Я могу ошибаться! Моя версия основана не на фактах, а лишь на предположениях! На догадках!

– Однако интересующие вас сведения не могут быть обнародованы!

– Понимаю, ваше высокопревосходительство. Но подозреваемых несколько. А мотивы убийств не понятны. Дайте мне ключ, а как добыть доказательства без него, я придумаю!

Сцепив руки, Бенкенштадт покрутил большими пальцами.

– Я должен подумать, Илья Андреевич! – наконец сказал он. – Ответ сообщу завтра! Через Терлецкого! Кстати, именно он рекомендовал мне вас.

– Я догадался!

– Он же будет…

– … приглядывать? – дерзко закончил фразу Тоннер.

Бенкенштадт снова усмехнулся. Тоннер ему нравился. Умный и к тому же немец.

– Приглядывать, да! Не забывайте: мы не карманника, убийцу ловим. Мало ли что! Помните главное: расследование нам поручил император! Провалить его мы права не имеем! С богом, Илья Андреевич! С богом!

– Рехнуться можно! – Терлецкий, поджидавший Тоннера в приемной, был непривычно трезв. Они вместе вышли на набережную. – Днем отправили в отставку, вечером за то же самое представили к ордену!

– Не радуйтесь! За ночь передумают и утром повесят, – за полчаса «ареста» Тоннер столько всего переосмыслил, со столькими попрощался навек, что сдерживать сардонических усмешек не пытался. – А меня рядышком!

– Где, интересно, мой Роос?

– У постели Дениса. Именно Корнелиус нашел Угарова с многочисленными переломами и на извозчике привез ко мне в Академию.

– Что с Угаровым?

– Перелом ключицы, голени, ушибы и ссадины. Пока без сознания!

– Выживет?

– Не сомневаюсь! Он крепкий! А какая необыкновенная интуиция! Ему бы в медицину!

– Такой молодой – и останется калекой! – посочувствовал Угарову Терлецкий.

– Калекой? Ну уж нет! Я вверил его лучшим хирургам. – Тоннер взглянул на часы. – Надеюсь, они уже заканчивают остеосинтез по методу Мухина.

– Эй, любезный! – Терлецкий помахал лихачу. – Куда едем, Илья Андреевич?

– Мы куда-то едем? – делано удивился Тоннер. – К Лаевским! Надо рассказать про Дениса! Чтоб не волновались!

– Илья Андреевич! Как кстати! – из дверей выскочили швейцар и Никанорыч.

– Что случилось?

– Софья Лукинична не дышит!

– Давно?

– С полчаса!

Тоннер быстро преодолел лестницу и уже через минуту влетел в комнату. Собравшиеся у изголовья повернулись к нему с надеждой, но Илье Андреевичу сразу стало ясно: перед ним труп!

В эту комнату доктор попал впервые. Вся, снизу доверху, была она обита войлоком, на полу ковер. Из мебели кровать и стул, намертво прикрученный к полу. Тут держали Софью Лукиничну, когда она впадала в буйство.

– Что произошло?

– Я воды принесла, – сказала горничная, утирая фартуком слезы, – а барыню стошнило… и не дышит она.

Тоннер наклонился к темно-желтым пятнам на одеяле. Неприятный и очень характерный запах.

– Кто последний видел Софью Лукиничну живой? – доктор оглядел присутствующих. Ба! Владимир Лаевский! Интересно, где он провел последние сутки? А рядом незнакомый красавец. Неужели Юрий Налединский?

– Я к ней со Шнейдером заходила. Пару часов назад. – Ирина Лукинична сверлила Тоннера темными глазами. – Лучше Софье стало! Потребовала, чтобы развязали. Борис Львович разрешил.

– Опий давали? – спросил Тоннер.

– Нет! – ответила Ирина Лукинична. – Борис Львович сказал: никаких лекарств. В деревню велел везти.

– Не давали опий? Странно! – Тоннер шпателем собрал рвоту, поместил в пробирку.

– Вы подозреваете отравление? – спросил Андрей Артемьевич.

– Запах опия чувствуется. Окончательно скажу завтра, анализ трудоемок.

– Откуда взялся опий? У нас отродясь его не было! – раскудахталась Ирина Лукинична.

– Он продается в аптеках. Софья Лукинична могла его купить, – ответил ей Тоннер и похолодел. – А где моя бутылочка? Вчера на столике в гостиной оставалась!

– В гостиной? Нет там никакой бутылочки! – вступил в разговор незнакомец.

– В ней опий был? – уточнила Змеева.

– Да! Неужели Софья Лукинична его украла, а когда ее развязали – выпила?! – вскричал Тоннер.

– Убивец! – заорала Марфуша. – Убивец!

– Что ж вы ядами-то разбрасываетесь? – раздраженно спросил предположительный Налединский.

– Простите, сударь! Мы не представлены…

– Мой муж, Юрий, – опомнилась Полина. – Доктор Тоннер!

– Мне надо поговорить с вами! Наедине! – вместо приветствия сказал Налединскому Илья Андреевич.

– Вы ответите за это! – Лаевский внезапно бросился к доктору, но Терлецкий вроде бы случайно выставил ногу. Владимир упал.

– Ой! Простите! – Федор Максимович подошел к нему, перегородив дорогу к Тоннеру.

– Вы что за гусь?

– Полковник Терлецкий! Третье отделение собственной его величества канцелярии! – представился Федор Максимович. Лаевский скрипнул зубами. – Илья Андреевич! Желаете допросить этого господина? – Терлецкий указал на Налединского. – Здесь или на Мойку прикажете?

– Что? – опешил Владимир. Если Терлецкий полковник, кто ж тогда Тоннер?

– Здесь! – небрежно обронил Илья Андреевич.

Уселись в гостиной.

– Каким путем добирались из Лондона? – для затравки поинтересовался Тоннер. – Навигация-то закрыта!

Налединский засмеялся:

– Оказывается, вездесущность тайной полиции крайне преувеличена! Вы даже не знаете, где я провел последние полгода!

Высокий, широкоплечий, с располагающей белозубой улыбкой. Красавец, мечта дам! Неужели содомит?

– Вы не были в Лондоне? – удивился Тоннер. – Где же тогда?

– А какое вам, собственно, дело?

– Мы расследуем убийство Александра Тучина! – оборвал Юрия Терлецкий. – Извольте отвечать на вопросы.

– Я не имею к убийству никакого отношения. Если уж вам так любопытно – отвечу. Лето и осень я провел в Терийо́ки.

– Это где же? – уточнил Терлецкий, плохо ладивший с географией.

– В княжестве Финляндском. Чудный домик, парное молоко, сосны! Рядом залив!

– А история с Лондоном? Для маскировки? – догадался Тоннер.

– Вы слишком умны для жандарма! – отпустил шпильку Налединский. Сотрудников Бенкенштадта хоть и боялись, но не уважали. – Кто-то наплел моей тетке, графине Карамышевой, о вреде содомии. И она категорически запретила мне ею заниматься! Хе-хе! Обязала жениться! Но таинство венчания не помогло! На следующий после свадьбы день я снова влюбился. Восхитительный молодой человек! Студент, учит химию в университете, поет под гитару! Но Петербург – город маленький, если слухи доползут до тетушки, два миллиона отойдут кузине. Вот я и купил домик в Терийоки! А всем сказал, что еду в Лондон по делам службы.

– Не всем! – перебил Тоннер. – Судя по всему, Владимир Лаевский знал ваше местонахождение.

– Ну, знал, знал! Надо же мне было переписываться с тетушкой! Владимир получал мои письма якобы с дипломатической почтой и тем же манером отправлял ответы. На самом деле Савва, мой камердинер, пару раз в месяц ездил в Петербург. Заодно шампанское покупал.

У Тоннера от охотничьего азарта задрожали колени:

– Владимир имеет отношение к дипломатической почте?

– Понятия не имею.

– Как так? Вы ведь тоже служите в коллегии иностранных дел…

– Числюсь!

– Вернемся к вчерашнему дню! Узнав о беременности Полины, Владимир поехал в Терийоки! Так?

– Вы гений! Как догадались?

– Во сколько он к вам приехал?

Налединский задумался. О гибели Тучина они с Владимиром узнали по приезде и обсудить ничего толком не успели. Тоннер явно подозревает Лаевского. Сказать правду – значит усилить его подозрения. Соврать? Тоннер явно не дурак, согласовать показания им времени не дадут! Если сейчас он соврет, а Владимир, напротив, скажет правду, под подозрением окажется он сам, Налединский! Будь что будет!

– Сегодня ранним утром!

Тоннер вскочил:

– Терийоки в шестидесяти верстах отсюда! А выехал Лаевский часов в двенадцать пополудни! Где ж он был столько времени?

– На лице царапины заметили? – Терлецкий тоже не смог усидеть.

– Владимир перевернулся дорогой! – объяснил сыщикам Налединский. – Сейчас неудачное время для поездок: снега нет, зато лед повсюду. Владимир очень долго ждал помощи со станции, чудом ноги не отморозил. Второпях в ботиночках поехал! – Налединский нервно поправил шейный платок. – Вы зря подозреваете Лаевского! Он не убивал Тучина!

– А Баумгартена? Репетина? Верхотурова? Ухтомцева? – Терлецкий вплотную подошел к креслу, где сидел Юрий.

– Тоже не убивал!

– А кто? – Терлецкий нависал над ним скалой, готовой в любую секунду раздавить.

– Супруга сказала, что Тучина убил слуга!

– Это мнение полиции! А мы подозреваем вашего друга!

– Потому что мыслите превратно! Да, все убитые – его кредиторы! Но Лаевский – дворянин! Это слово для вас хоть что-нибудь значит?

На лице Терлецкого заиграли желваки.

– Юрий! Вы были любовником Лаевского? – спокойно уточнил Тоннер.

– Да!

– Сходите-ка за Лаевским, Федор Максимович! – приказал Илья Андреевич.

Терлецкий сжал кулаки. Тоже мне! Нашел мальчонку на побегушках. Но сдержался:

– Слушаюсь!

– Почему вы расстались с Лаевским? – спросил Тоннер, когда полковник вышел.

– Владимир стал вымогать у меня деньги, а я, как все богачи, предпочитаю бескорыстную любовь.

– Лаевский беден? – удивился Тоннер.

– Вполне обеспечен! Отличный дом, недурное имение! Но он мечтает о миллионах! Потому несколько лет назад ввязался в аферу. Один прохиндей наплел ему с три короба про алмазы в Якутии! Мол, точно они там есть, надо только снарядить экспедицию, чтобы их найти. Стократные прибыли обещал! Вот Владимир и тратится! Тянут и тянут с него деньги. Должен уже всем! Тайком отцовское имение заложил. Я после свадьбы пообещал ему по-родственному выкупить долги, но думаю, сперва надо взять над ним опеку. Все ведь просадит!

– Вот вам и мотив для убийств! – воскликнул Тоннер.

– Простите, как вас зовут?

– Илья Андреевич.

– Илья Андреевич! Прислушайтесь к моему мнению! Лаевский не убийца! Жадный дурачок, но не убийца!

Тоннер промолчал.

– Вопросов ко мне больше нет? Я могу быть свободен? – спросил Налединский.

– Еще один вопрос, на сей раз личный.

– Третье отделение волнуют мои отношения с женой?

– Я говорю о письме, которое Дашкин просил вас передать в Лондон.

Налединский побледнел. Ответил медленно, пытаясь сообразить, что и откуда известно:

– Такого не помню!

Дьявол! Ведь и под пытками не признается! Придется бросать карты на стол!

– Признаюсь по секрету! Я не жандарм! Убийство Тучина расследую по просьбе Бенкенштадта. А по просьбе Дашкина разыскиваю его письмо. Князя им шантажируют! Та же особа, что вымогала деньги у Баумгартена и задушила Тучина.

– Бог мой! – всплеснул руками Юрий.

Он почему-то сразу поверил Тоннеру. Ну не похож он на жандарма!

– Вы отправили письмо из Финляндии?

– Я похож на идиота? Такая же губерния, что и остальные![87] Князь сунул мне письмо перед самым отъездом. – Налединский сразу же отбросил надменный тон и заговорил с Тоннером доверительно, как со старым товарищем. – Владимира дома не случилось, и я попросил тестя, чтобы вернул князю письмо, придумав благовидный предлог. Мол, Налединский забыл его случайно.

Допрос Владимира нового не принес: та же история про крушение на дороге, рассказ о шантажистке, известный со слов Угарова.

– Медальон с вашим портретом – у кого Тихон украл его? У вас? – задал Тоннер самый главный вопрос.

– Понятия не имею. Мы обменялись когда-то медальонами с Костей Ярошем. Давно! – Лаевский снял с шеи цепочку, открыл медальон. С эмали смотрел тонкогубый юнец с орлиным носом. – Костя умер этой весной у себя в имении. Поехал навещать больную мать. И заразился…

– А его пистолеты как здесь оказались?

– Не знаю! Он всегда таскал их с собой.

– А денщик Яроша не в курсе, к кому попали пистолеты? – Терлецкий уже не знал, что спросить. – У кого он теперь служит?

– Знаете, это весьма странно… Я сам хотел от него узнать подробности и несколько раз заезжал в Измайловский полк. Но денщик туда не вернулся!

– Всякое бывает, – рассеянно подытожил Тоннер. – Вы свободны! Продолжим завтра.

– Завтра отпевание Тучина! – напомнил Лаевский. – И мамы!

Черт! А кто Софью Лукиничну прикончил? Ведь, несмотря на тщательные поиски, бутылочка так и не нашлась. Снова Лаевский? Мать-то ему чем помешала?

– Я зайду к Андрею Артемьевичу, принесу соболезнования, – попытался схитрить Тоннер. – Езжайте, Федор Максимович, вы, верно, устали!

– Ничего! Подожду.

– Письмо? Какое письмо? Молодой человек, оставьте меня в покое!

– Письмо на французском языке, адресованное в Лондон, в собственные руки господина Веремеева!

– Было такое! – обрадовалась Ольга Змеева. – Я его пару недель назад нашла!

– Что вы с ним сделали?

– Отправила с почтой!

Тоннер чуть не запрыгал от радости: его догадка подтверждалась. Оставалось дождаться сведений от Бенкенштадта и действовать наверняка.

Наверняка…

Улыбка сползла с губ Тоннера. Шантажист-убийца покрывать князя Дашкина не станет. И вместо Государственного совета Андрей Кириллович окажется в Нерчинске!

Колокольчик зазвенел, когда швейцар подавал Тоннеру и Терлецкому верхнюю одежду. С шубой Терлецкого на руках Филипп Остапович открыл дверь.

– А, это ты, Савва!

– Слуга господина Налединского! – отрекомендовал вошедшего Пантелейка, крутившийся в прихожей. – Веселый очень! Фокусу меня научил! Показать, Илья Андреевич?

Казачок вытянул ладонь тыльной стороной вверх, подогнул большой палец к ладони.

– Сколько пальцев?

– Восемь! – пошутил Тоннер.

Озадаченный Пантелей расправил руку и принялся вслух считать. Почему восемь? Должно же быть четыре!

– А вас, сударь, пускать не велено! – следом за Саввой попытался войти Матвей Никифорович. Филипп Остапович остановил его в дверях.

– Барин мой его хочет видеть! – объяснил Савва, попутно показав казачку новый фокус. Правая рука пронеслась над левой, на лету «украв» большой палец.

– Ух ты!

– Илья Андреевич! Какое счастье, что вы здесь! – воскликнул вместо приветствия Кислицын. – Раздевайтесь! Меня сейчас вызовут на дуэль! Будьте моим секундантом!

– Помилуйте, Матвей Никифорович…

– Кроме вас, в Петербурге у меня нет друзей! Не обзавелся…

– Но…

Тоннер с Терлецким переглянулись. Дуэли запрещены, наказывают и участников, и секундантов, но отказ тоже невозможен, пятном отразится на репутации.

– Я вас не задержу! – обрадовался Кислицын. – Как только он перчатку кинет, быстро договоритесь о времени и месте! И все! Езжайте спать. – Они уже поднимались по лестнице. – Назначьте в шесть на Островах! Послезавтра!

Матвей Никифорович вздохнул и перекрестился.

– Войдите! – ответил на стук Налединский. – Нет! Нет! Простите, господа! Я же сказал, моя личная жизнь тайной полиции не касается!

– Я полагал… – начал Кислицын.

– Один на один! – оборвал его Налединский.

– Подождите за дверью, – шепнул Тоннеру Матвей Никифорович.

– Тяжела наша доля! – вздохнул Федор Максимович, когда они с доктором вышли. – Первую половину жизни стреляешься из-за чужих жен, вторую – из-за своей!

– Да помолчите вы!

– Вы ведь бедны, господин Кислицын, – сочный голос Налединского прекрасно был слышен из-за двери. Если, конечно, приложить ухо. – Давайте так! Сто тысяч – и вы навсегда забываете Полину! И ребенка! Не волнуйтесь, обеспечен будет всем, любить буду как родного, унаследует мое состояние!

– Нет! – выдавил из себя Матвей Никифорович. Он уже жалел, что стянул перчатки в прихожей.

– А если вдобавок я назначу вам тысяч десять ежегодного содержания? Будете жить припеваючи, стишки писать!

– Я люблю Полину! – Кислицын вцепился пальцами в кресло и закрыл глаза, считая до десяти. Гнев – худший помощник. Надо успокоиться!

– Господин Налединский! – Кислицын старался говорить спокойно, но голос иногда срывался. – Давайте без увертюр! Мой секундант торопится!

– Стреляться желаете? Жаль! Хотел предложить вам иное решение!

– Нет и еще раз нет!

– Что нет? Я его еще не озвучил!

– Вы наговорили достаточно…

– Стоп! Стоп! Стоп! Прошу прощения!

Кислицын выпучил глаза и потряс головой. Не ослышался ли?

– Я нарочно провоцировал вас, хотел убедиться в ваших чувствах. Полина призналась, что любит вас, а вы ее. Но она молода, неопытна, а вы хоть и прекрасно сохранились, но морщинки вокруг глаз выдают человека прожженного. Не так ли? Вдруг вы ради денег закрутили с ней роман? Или ради связей ее отца? Я убедился, что вы – человек чести, и еще раз прошу меня простить!

– Вы согласны на развод? – с придыханием спросил Кислицын.

– К сожалению, нет. Во всяком случае пока. Жена мне нужна, формально нужна, иначе упущу наследство. Но препятствовать вашей любви не стану. Езжайте за границу, живите там. Только в уединении, дабы избежать сплетен. О деньгах не беспокойтесь! Я очень виноват перед Полиной – женился на ней из-за корыстных побуждений.

– А сама Полина согласна на такие условия? – не веря своему счастью, прошептал Кислицын.

– Да, любимый! – раздался голос Полины. Видимо, она пряталась за ширмой.

– Кажется, мы больше здесь не нужны! – грустно сказал Тоннер.

– Терийоки в шестидесяти верстах? – уточнил Терлецкий. – Вот что я вам скажу! Налединский всех и убил!

После духоты натопленного особняка обоим захотелось пройтись. Они вышли на набережную. Звезды – редкие гости туманного города – чуть оживили зловещую бездну неба.

Летевшая навстречу карета резко затормозила. Чуть не на ходу из нее выскочил Дашкин:

– Илья Андреевич! Илья Андреевич! Глядите! Вот что мне под входную дверь подкинули!

– Князь Дашкин! – Тоннер представил Арсения Кирилловича Терлецкому. – Прошу простить, князь, этого человека я представить вам не могу – врачебная тайна.

Доктор затащил князя обратно в карету, где в свете фонаря прочитал очередное послание шантажистки. Учитывая новое положение князя, она требовала уже сто тысяч. Завтра в восемь вечера князь должен зажженной на подоконнике свечой дать сигнал о готовности денег. А потом ждать указаний.

– Езжайте домой, ложитесь спать. Завтра, клянусь, я привезу вам это письмо! До встречи, князь!

Дашкин долго еще сидел в карете, сжимая письмо, и только когда гулящая девка, приоткрыв дверцу, принялась расписывать ему свои способности, опомнился и поехал домой.

Тоннер, вернувшись к себе и перекусив, быстро настрочил письмо – текст придумал еще дорогой.

– Отнесешь на почту. Спозаранку! – наказал Илья Андреевич Даниле, протягивая запечатанный личной печатью конверт.

Тот, прочтя имя адресата, перекрестился:

– Она ж умерла!

– Вот и отлично! Значит, непременно прочтет!

Данила с тревогой покачал головой.

Глава двадцать девятая

– Батюшки! Денис Кондратьевич! – женским голосом воскликнул ангел с золотым нимбом вокруг головы. – Слава богу!

– Катерина! – узнал Угаров.

– Побегу Илью Андреевича обрадую! Жаль, Данила уехал! Весь за вас испереживался!

– Где я?

– В больничке! С крыши вы упали, поломались! Может, пить хотите?

Денис попытался сесть, но боль острыми крючьями вцепилась в спину, спицей пронзила ногу. Он вскрикнул.

– Осторожней, Денис Кондратович! Попить вам принести? – повторила Катерина.

– Ага! – согласился Денис. – И поесть!

– Мигом обернусь! – обрадовалась служанка.

Угаров прикрыл глаза, чтобы помолиться, поблагодарить Господа за спасение, и услышал, что кто-то храпит сбоку. Денис осторожно повернул голову. Оказалось, что больничную палату он делил с многопудовым богатырем, еле умещавшимся на сдвоенных кроватях.

– Вот ты где! Насилу сыскал! – раздался знакомый неприятный голос. Денис повернул голову. Яхонтов!

– Убирайтесь! – язык плохо слушался Дениса.

Петр Кузьмич, словно не слышал, присел на кровать и развернул вчетверо сложенный листок.

– Слушай внимательно и шевели мозгами! Показания служащих балабинского трактира: некий молодой человек ворвался туда вчера вечером и с пистолетом гонялся за одним из постояльцев. Позже, на углу Большой Садовой и Грязной, этот постоялец был найден застреленным. Извозчик Кузьма Мартынов, который молодого человека с пистолетом туда привез, утверждает, что видел, как тот гонялся за будущим покойником по крышам, а когда подоспевший помощник полицейского пристава Кокурин попытался их обоих задержать, застрелил беглеца. Кумекаешь? Ты застрелил Тихона! Означенный Кокурин, стремясь не допустить падения раненого, схватил его, в результате чего они свалились вместе.

– Зачем вы читаете мне этот бред?

– Это мой доклад, основанный на свидетельских показаниях. А теперь ознакомлю тебя с резолюцией, собственноручно наложенной его высокопревосходительством гражданским губернатором Крабовицким: «Найти подлеца и задержать!»

– Задерживайте! Я очень рад! Все губернатору расскажу! И кто Тихона отыскал, и кто его застрелил! И, главное, почему!

– Я слушаю! Следствие поручено мне!

Денис осекся, секунду помолчал, а затем в запале пообещал:

– Значит, на суде расскажу!

– Если доживешь! В тюрьме-то вряд ли… Но ежели желаешь – поехали, арестантская подвода во дворе.

– А ежели не желаю? – спросил, помолчав и обдумав невеселое свое положение, потухший Угаров.

– Тогда у меня другие показания найдутся! Про то, как геройский молодец Кокурин преследовал мерзавца Тихона, он же Баляйкин. Тот на него с кастетом, Кокурин из пистолета выстрелил, ты пытался их спасти, в результате чего вы все свалились с крыши. А меня там вообще не было! Понял?

Яхонтов рисковал. Отчаянно рисковал. Откажись Денис, и неизвестно, как бы дело обернулось. От Шнейдера он узнал, что к расследованию подключилось Третье отделение.

– Понял! – процедил Денис.

– Люблю понятливых! Клянись!

– Клянусь! – Денис скрестил за спиной два пальца, средний с указательным. Этому его научил тучинский лесничий, который десять лет на каторге провел: если не хочешь клятву или обещание держать, скрести за спиной пальцы.

Но хитрость не помогла.

– Расписывайся! – Яхонтов достал подготовленную бумагу, походную чернильницу и гусиное перо. – Протокол твоего допроса.

Угаров разозлился и неожиданно для себя выпалил:

– Пятьдесят тысяч верни!

К такому повороту Яхонтов был готов. Ухмыляясь, вытащил из кармана шинели пачки денег.

– Расписывайся, мне некогда.

Петр Кузьмич торопился к Шнейдеру, уточнить, отправил ли тот доносы на Тоннера. Один за подписью Макара, второй – Ирины Лукиничны. Достопочтенная старая дева жаловалась, что Илья Андреевич домогался ее сестры.

Тоннера срочно следовало опорочить! Третье отделение неспроста делом заинтересовалось, явно с его подачи! Сам Яхонтов тоже заготовил докладную записку на имя Крабовицкого, в которой сообщал, что приват-доцент Тоннер поставлял преступнику Баляйкину сонное зелье.

– А переезжайте-ка ко мне! – предложил Тоннер, наслушавшись богатырского храпа. – Можно, конечно, подыскать другую палату, но в домашних условиях выздоравливать лучше всего! Данила с Катериной будут за вами ухаживать, а я – развлекать вечерами.

– Я хотел бы сопровождать Сашин гроб в имение.

– Что ж, не вижу препятствий. Гипс можно снять и там, а если что не так срастется – вернетесь.

Угаров поморщился.

– Еще и еще раз, – торжественно сказал Тоннер, – хочу выразить свое восхищение вашим мужеством и вашей интуицией!

Денис опустил глаза, чувствуя себя последним подлецом. Он так никогда никому и не признался, что смалодушничал в то утро, взял деньги у Яхонтова. Успокаивал себя тем, что, отправься он в тюрьму, погибло бы множество людей.

– Расскажите мне все по порядку! Как вы отыскали Тихона?

– Леондуполос подсказал.

Тоннер выпучил глаза:

– Он же шарлатан!

– Шарлатан! – согласился Денис. – Тихона убийцей назвал. А он не убийца, Илья Андреевич…

– Знаю, Денис! Тише! Вам не стоит волноваться! Скажу по секрету, я вычислил убийцу!

– Кто же это? – Угаров попытался привстать.

– Скажу через неделю!

– Почему через неделю? – оторопел юноша.

– Надо дать ему время покинуть страну.

– Что?!

– Денис, вам тяжело будет это услышать, тем более согласиться. Понимаю, убит ваш друг! Но есть очень важное для меня обстоятельство! Я обещал князю Дашкину вернуть украденное письмо. Убийца и известная вам шантажистка – одно лицо. Предав это лицо правосудию, я обреку доверившегося мне князя на вечную каторгу. Поэтому я пообещал убийце неделю молчания!

– Вы с ним встречались?

– Еще нет! Сегодня утром я отправил ему письмо, а полчаса назад получил ответ. Мы договорились встретиться в час. Он передаст мне письмо князя и письменные признания в совершенных убийствах.

– Он… Или она… убьет вас!

– Я подстраховался: оставил Катерине запечатанный конверт, который, если не вернусь к трем часам, она передаст Терлецкому. И убийца это знает.

– А вот и завтрак!

Еда еле уместилась на подносе. Щи в горшочке, картошка с мясом и луком, яичница, пироги. На выбор молоко, кисель и квас.

– Приятного аппетита! – пожелал Тоннер. – А я поеду! По дороге еще надо заскочить к купцу Друзьякину, осмотреть у его дочки гланды. Может, все-таки ко мне переедете? Не стесняйтесь…

– Нет! Я хочу сегодня же вернуться к Лаевским! Завтра в путь!

– Тогда я дам команду, чтобы вас перевезли. Не прощаюсь! Навещу вас вечером. Катерина! Ты все запомнила?

Неспокойно было на душе у Катерины. От оставленного доктором конверта пахло бедой!

– Возьмите пистолет! – вдруг предложила она.

– Откуда он у меня? – удивился Тоннер.

– У нас с Данилой есть! Княгиня Северская отдала!

Тоннер помрачнел, вспомнив ночную дуэль в Носовке. Трех месяцев не прошло, а обоих забияк уже нет в живых!

– Возьмите, Тоннер! – поддержал Катерину Угаров.

– Ладно! – махнул тот рукой.

После завтрака Угарова на носилках снесли к подводе. Укрыли сюртуком, а сверху еще и одеялом. Катерина отдала ему альбом Пантелейки, которому Денис очень обрадовался:

– Откуда? Я ж его потерял!

– А Корнелиус Дикович нашел. – Роос как-то обмолвился, что его отца все называли папашей Диком. – Просил передать, как очнетесь.

Телега ехала медленно, Денис, несмотря на сюртук и одеяло, сильно мерз – зима потихоньку вступала в свои права, уже и снежок выпал.

– Разберут скоро, – возница кнутом указал на плашкоутный мост, по которому они ехали.

– И как тогда сюда добираться?

– Пока Неву не скует – на лодках, а зимой – на санях.

Добрались через час. Филипп Остапович, словно младенца, отнес Угарова на руках к себе в швейцарскую:

– Погодите тут! Вернется народец, тогда в комнату перенесем.

– А где все?

– На отпевании! Эх, грехи наши тяжкие! Двоих сразу провожаем! Софья-то Лукинична тоже преставилась.

– Софья Лукинична? А с нею что случилось?

– Сказали, от болезни померла, но слух прошел… – Филипп Остапович перешел на шепот, хотя в доме, кроме него и Пантелейки, никого не было: – Отравили! Зря вы, Денис Кондратович, сюда вернулись! Нехорошие здесь дела! Ну да что уж теперь… Может, горилочки? – игриво подмигнул швейцар.

– Тащи!

Филипп Остапович отправился на кухню. Прибежал Пантелейка, обрадовался, увидев свой альбом.

– Учиться тебе надо! – сказал Денис, листая альбом. – Талант талантом, ремесло ремеслом. А вот этот дом мне нравится! Отлично! Просто отлично! – похвалил Денис работу, которой уже любовался два дня назад. Всего два дня! А сколько всего произошло! Перед Денисом промелькнули встреча с Роосом, маскарад, проклятый дом на Средней Мещанской. Батюшки! Да это он и есть!

– Пантелей! А я знаю, где этот дом! Ты его с натуры рисовал?

– С натуры!

– А как же ты ночью туда попал? Это ж далеко…

– Дядько Пилип послал! Запомнить, где офицер живет…

– Давно это было? – дрогнувшим голосом спросил Угаров.

Казачок замолчал, в испуге закрыв рот руками. То был их самый большой с Остапычем секрет! Но поздно! Угаров все уже понял! Не крал Тихон второй мешок! Со спины Филиппа Остаповича этот мешок свалился, когда швейцар кастетом по голове получил. Вот на кого Тихон хотел указать!

Но почему швейцар убил Тучина? Эту мысль Денис не успел додумать…

– А вот и чай! Звиняйте, шо задержался! Кипятил, шоб погорячей. Сахарок тоже имеется. И, само собой, горилочка. – Филипп Остапович разлил жидкость по кружкам. – Ну, за вас! Говорят, это вы Тихона прикончили?

– А вы, говорят, Тучина убили!

Швейцар мельком взглянул рисунок в альбоме, потом – на потупившегося Пантелея, помрачнел, крутанул шеей так, что хрустнули позвонки, и тихо признался:

– Я! И остальных тоже я! И сына своего – тоже я!

– Какого сына?! – изумился Денис.

– Позвольте представиться, – швейцар встал. – Отставной майор Ярош Михаил Константинович.

– Боже! – Денис в ужасе прикрыл рот рукой.

– Если не верите, могу документы…

– Как… Как вы сына-то смогли?

– Лучше бы никогда у меня сына не было! Шесть лет, как в школу подпрапорщиков его отправил, домой носу не казал. Письма писал раз в полгода. Мать убивалась, а весной занемогла. Любила Костика очень. Остальные наши детки в детстве от скарлатины померли. Четверо у нас с Дариной было. Написал сыну: «Приезжай хоть попрощаться». Явился не запылился. Вдрызг пьяный. Утром захожу на конюшню, а Костик там… – Ярош помолчал, подыскивая слова: – своего денщика окучивает. Я саблю из ножен – и обоих на месте! Стыд и срам! Позор несмываемый! Дарина тем же вечером скончалась. Вместе их и схоронил.

На шее Костиной медальон обнаружил: «От В. Лаевского с любовью». Ну и написал этому Лаевскому все, что я про ихнюю любовь думаю! А потом так решил: эта сволочь по земле ходить не должна! Поехал в монастырь за благословением…

– На убийство? – не сдержался Денис.

– На убийство! А что? На войну ж благословляют! А содомитов убивать – святое дело, так в Писании сказано, почитай на досуге! Но настоятель мне в благословении отказал. «За сына грех отпущу, сам ты его породил, сам вправе и убить. А что до Лаевского – его жизнь императору принадлежит. К нему и ступай, только сперва убедись, вдруг Лаевский ни при чем? Вдруг он какой-нибудь девице медальон подарил?»

Тогда-то я маневр свой разведывательный и задумал! Прихватил с собой пашпорт Филиппа Подопригоры – есть у меня такой крестьянин. В Петербурге отыскал дом Лаевских, подкупил швейцара, чтобы место освободил, и поступил на службу. Очень, кстати, вовремя! Как раз на Костины сороковины Владимир собрал своих выродков-дружков. Впускал я их по паролю «Дама треф». Всех в лицо запомнил. Господи! Сколько же их, содомитов! Я и не предполагал! Сижу, думаю, как завтра к императору пойду, а тут еще один. Опоздавший! Знаешь кто?

– Великий князь?

– Во-во! Такие дела! Понял я: бесполезно к императору обращаться. Самостоятельно решил действовать. Как кто из них в гости к Лаевскому заходит – я его до дома провожаю, осматриваюсь. Если занят – Пантелейку посылаю, чтоб проследил.

«Вот зачем рисуночек! – понял Угаров. – Читать мальчонка не умеет, чтоб с улицей не ошибиться – зарисовывал!»

– А ночью надеваю монашескую одежду…

– Но Тучина-то за что? – перебил Угаров. – Он вашего Костю знать не знал! А на сороковины мы еще в Италии были!

– Тучин твой тоже содомитом был! И если хочешь знать, на него сам Господь указал. Марфушиными устами! Пятый, мол! Пятый! Да ты и сам помнишь! – Михаил Константинович тяжело вздохнул и вдруг пристально посмотрел на Дениса.

Тот отвел взгляд. Неожиданное озарение грозило ему смертью. Единственный шанс спасти жизнь – тянуть время до возращения Лаевских. Или прихода Тоннера! Он ведь утверждал, что вычислил убийцу!

А вдруг ошибся?

– Фили… Михаил Константинович! Вы письмо сегодня получили?

– Письмо? Какое письмо? – удивился Ярош. – Никто из родичей не знает, что я здесь.

Увы! Ждать помощи от Тоннера не стоит. Ярош словно прочитал мысли Дениса:

– Что ж делать-то с тобой? Ты ведь не содомит?

– Нет!

– В Христа веруешь?

– А как же!

– А в святую Троицу?

– Конечно!

– Перекрестись!

– Пожалуйста!

– Ладно, живи покуда. Мне с тобой лясы точить некогда! Шестой дожидается!

– Какой шестой?

– Марфуша сказала, в час к могиле Баумгартена придет очередной голубчик…

В час? Тоннер? Неужели шантажистка Марфуша?

– Поклянись, что не выдашь!

– Клянусь! – пальцы Дениса сами собой скрестились за спиной.

– Не верьте ему, дядя Пилип! – закричал Пантелейка. – Врет он! Пальцами вот так сделал!

Черт! Забыл Угаров, что мальчишка у него за спиной! Господи, где же Лаевские?

– Значит, не казак, – выдохнул Михаил Константинович. – Казак с товарищами не лукавит. – Ярош достал из кармана струну. – Молись, раб Божий Денис! И я за тебя помолюсь!

– А тело где спрячем? – спросил чересчур смышленый для своих семи лет Пантелей.

– Я тело на кладбище заберу! – погладил голову мальчугана Ярош. – Кладбище иноверческое, значит, там склепы имеются, оба трупа и спрячу. Ну? Помолился?

– Не убивайте его, дядя Пилип! – взмолился Пантелей. Денис было подумал, что в мальчике проснулась жалость, но, увы, ошибся. – Здесь не убивайте! Как мы тело будем выносить? Вдруг полицейский на набережной?

– Живым везти?

Взгляд Михаила Константиновича упал на бутыль с горилкой:

– Есть идея получше! Когда мне из спины пулю черкесскую тащили, сперва полведра водки дали. Двое суток спал! Ничего не помнил! Благодари Бога, Угаров! Смерть твоя будет легкой! Пей!

Денис выпил с десяток кружек мерзко пахнувшей влаги и только затем решился изобразить пьяного: откинулся на спинку и закрыл глаза.

– Готов, хлопчик! – Михаил Константинович открыл сундук, достал оттуда крестьянские шаровары и кожух. – Пойду телегу шукать.

У Тоннера пистолет, вспомнил Угаров. Надо крикнуть ему, как подъедем!

Подводу с сеном Михаил Константинович поймал быстро:

– Что хочешь за лошадь с телегой? Четвертного хватит?

У возницы открылся рот.

– Дуй отсюда!

Через пять минут Ярош вынес Дениса, перекинув его через плечо, закидал сеном. Сел, взял кнут, напоследок наказав Пантелею:

– Если господа вернутся, скажи, что меня в участок вызвали.

У лавки Друзьякина Моськины лапы подмерзли, пришлось подымать их по очереди, греть. Конечно, не солидно, словно не хозяйский, а, как прежде, бродячий, но что поделать? Зима!

Из дома он выскочил, когда Катерина за пистолетами забежала, однако тревожился с самого рассвета. Было отчего! Главный Хозяин, как встал, аж две трубки скурил, комнату раз пятьдесят шагами обмерил. Опасается чего-то хозяин. Потому Моська и побежал вслед за коляской.

Доктор наконец вышел от Друзьякина, и Моська снова пустился в погоню. Бежать было легче, чем ждать, хотя по пути встречались и опасности, и соблазны. На незнакомом мосту полицейский неожиданно топнул ногой – Моська чуть в воду не плюхнулся; дважды облаивали дворняги – приходилось терпеть, некогда с ними разбираться; когда бежал вдоль рынка, нос щекотали волшебные запахи; на повороте у мелкой речушки симпатичная мохнатая сучка сидела, но долг снова пересилил инстинкт.

Перемахнув речонку по деревянному мосту, коляска остановилась у больших кованых ворот, по обе стороны от которых простирался высокий каменный забор.

Главный Хозяин перекинулся парой фраз со сторожем и через калитку вошел внутрь. Моська последовал за ним. Парк на первый взгляд выглядел ухоженным – кусты подстрижены, аллеи чисто выметены, но стоило с них сойти, как под лапами предательски захрустело: под выпавшим снежком прятались опавшие листья. Моська вынужденно отстал, но с легким сердцем – парк был пуст.

Главный Хозяин прогулялся до конца главной аллеи, свернул налево, а через десяток шагов – направо. Пройдя еще чуть-чуть, остановился, достал часы, что-то сказал самому себе и стал переминаться с ноги на ногу.

Моська подобрался ближе, так, чтоб в пять прыжков достичь Хозяина, и спрятался за деревом. Жирная кошка нагло дефилировала по мраморной раковине. Ну, погоди у меня!

Ох, и любят начальники давать невыполнимые поручения! Ну, как прикажете одновременно блюсти Рооса и помогать Тоннеру ловить злодея?

После плотного завтрака Терлецкий пошел на абордаж:

– Мы с Ильей снова ведем расследование! Вы можете принять в нем непосредственное участие!

– Отлично!

– А еще… Еще вас примет государь! И ответит на все вопросы. Вы ему очень понравились!

– Это лучший день в моей жизни! – на радостях Корнелиус полез целоваться.

– Однако в книжке писать об этом нельзя! – присовокупил, вытерев салфеткой щеки, Федор Максимович.

Корнелиус чуть не заплакал:

– Но тогда наш разговор лишается смысла!

– О расследовании нельзя! – широко улыбнулся ему Терлецкий. – Про императора – сколько угодно!

– Другое дело! – воспрянул Роос.

– Согласны? Тогда в путь!

Получив от Бенкенштадта секретный пакет, они направились к Тоннеру.

– По делам уехал! – сказала обеспокоенная чем-то Катерина.

– По каким, черт, делам? Договорились же, что подождет! – разозлился Терлецкий. – Может, он мне записку оставил?

– Оставил, – почему-то смутилась Катерина.

– Так давайте сюда!

– Доктор велел отдать, ежели к трем не вернется. А сейчас полпервого. Подождете?

– Ополоумела?!

– Не могу, ей-богу, не могу!

– Сейчас кликну надзирателя и учиню обыск! – пригрозил Терлецкий.

Катерина уступила.

Прочитав письмо, Федор Максимович побледнел:

– Быстрей!

Ехали долго, под конец застряли в грязи. Ярош спрыгивал, толкал телегу. Наконец встали у кладбищенских ворот. Денис слышал разговор, но выглянуть боялся.

– Эй, братишка! Где могила барона, которого вчера хоронили?

– По аллее до развилки, оттуда десять шагов налево, потом еще пять направо по тропинке, – сторож не удивился второму подряд посетителю. Баумгартена закопали только вчера, видать, не все попрощались.

– А на телеге можно?

– Зачем?

– Хозяин мой велел могилу лапником убрать! Вот везу!

– Це ж сено!

– А ты с Украины?

– А то…

– Так, может, горилки?

– А е?

– Шоб у хохла не було…

Филипп Остапыч достал зеленую бутыль, которую прихватил на всякий случай.

– Тады проезжай. Сам-то выпьешь?

– Потом!

Сторож вытащил пробку и от души хлебнул, словно молока из крынки.

– Тпру! – скомандовал кляче Михаил Константинович.

Осмотрелся.

На колокольне храма Смоленской Божией Матери, что дал название речке и обоим кладбищам вдоль ее берегов, православному и лютеранскому, звякнул колокол. Час дня! Нехай Угаров похрапит. Сначала содомита прикончу.

Ярош двинулся к склепу Баумгартенов.

Тоннер, несмотря на теплую шубу, дрожал. Достал из саквояжа пистолет. Зарядил, взвел курок, покрутил в руках – спрятать-то негде, шуба без карманов. Положил на пьедестал статуи, украшавшей склеп Баумгартенов.

На колокольне пробили час. Сейчас все выяснится!

Моська сразу узнал недоброго швейцара, который советовал мальчишкам его утопить. И приближался он к Хозяину нехорошо, кошачьим пружинистым шагом. Пес перебежал боковую аллею, потом по-пластунски подобрался к Тоннеру на расстояние прыжка.

Кошка разочарованно мяукнула вслед.

Господи! Да это Филипп Остапович!

Тоннер расстроился. Назначенное свидание под угрозой. Преступник, увидев у могилы двоих, не подойдет.

– Добрый день, доктор! – Ярош улыбнулся. – Не знал, что и вы…

– Что я?

– Что и вы здесь! – вывернулся швейцар. – А я решил попрощаться с бароном…

Тоннер пытался разглядеть сквозь деревья, не идет ли кто? Но кроме стоявшей за поворотом телеги ничего не увидел. Илья Андреевич посторонился, уступая «швейцару» тропинку. Ярош за его спиной достал проволоку. Оставалось накинуть ее на шею…

Илья Андреевич, не отрываясь, смотрел на телегу. Там творилось что-то непонятное, можно сказать, сверхъестественное. Сначала из наваленного горкой сена поднялась белая фигура, схватила кнут. Неужто приведение? Телега повернула в их сторону, и доктор услышал отчаянный крик:

– Тоннер! Берегитесь!

Он обернулся, но проволока уже просвистела над головой и вонзилась в тонкую полоску шеи между воротником и подбородком.

– Нет! – послышался голос Дениса.

– А-а-а-а! – закричал «швейцар».

Это Моська, прокусив шаровары, вцепился что было сил ему в икроножные мышцы. От резкой боли убийца выронил проволоку и стал отчаянно трясти ногой, пытаясь скинуть собаку или стукнуть ее об дерево.

– Стреляйте! – вопил Денис.

Тоннер опомнился и бросился к статуе. Пистолет на месте! Схватил! Развернулся!

– Стреляйте! Стреляйте! – твердил Угаров.

Тоннер целился второй раз в жизни. Но попал точно в голову!

Моська успел разжать зубы и выскочить из-под рухнувшего наземь Яроша. С победным лаем бросился к Илье Андреевичу, который схватил его на руки и прижал к груди. Моську в первый раз в жизни целовали! Он был на седьмом небе от счастья!

– Вы спасли мне жизнь! – Тоннер залез на телегу и крепко обнял Угарова.

– Значит, теперь мы с вами квиты! – торжественно ответил Денис.

– Боже! Вы в халате! – Тоннер скинул шубу и накинул Угарову на плечи. И, глядя на мертвого «швейцара», покачал головой. – Ничего не понимаю…

Угаров рассказал все, что знал.

– Как просто! – Тоннер схватился за голову. – Я ловил хитроумного злодея, а убийцей оказался безумец!

Моська крутился вокруг телеги, обнюхивая колеса.

– Поехали домой! – Илья Андреевич осторожно положил собаку в сено и взял кнут.

– Смотрите! Еще кто-то! – Денис показал на мчавшийся по главной аллее экипаж.

– Не нравится мне это! – напрягся Тоннер. – Где мой пистолет? Черт! И саквояж забыл!

Илья Андреевич бросился обратно к склепу.

Экипаж свернул с главной аллеи на боковую, и сидевший в нем Терлецкий увидел Угарова:

– Тоннер жив?

– Жив я, жив! – закричал в ответ Илья Андреевич.

Экипаж резко затормозил у телеги, и тут Терлецкий заметил труп.

– А это кто?

– Швейцар Лаевских, он же майор Михаил Ярош, – сообщил Тоннер.

– Очередная жертва? – уточнил Федор Максимович.

– Убийца!

– Как убийца? Вы же писали, что убийца – Лаевский!

– Увы! Ошибся! – развел руками доктор и криво улыбнулся. – Глупо, самонадеянно ошибся! Если бы не Денис…

– И кто из вас его прикончил? – Терлецкий обвел взглядом приятелей.

– Я! – признался Тоннер. – Придется ехать в полицию! Сдаваться!

– Не надо! – мгновенно принял решение полковник. – Государь не хотел огласки! Он только требовал наказать злодея! Думаю, тело надо захоронить.

– Посоветуйтесь с начальством, – предложил Илья Андреевич.

– Тогда едем на Мойку. Но сначала прочтите это! – Терлецкий вытащил запечатанный конверт. – Строго секретно, от Бенкенштадта. После прочтения велено сжечь!

– Сжигайте сразу! – махнул рукой Тоннер. – Повторяю, я ошибся!

– С кем не бывает!

Моська следил за наглой кошкой, которая терлась о колесо телеги, не догадываясь, что сверху собака. Пес изготовился и прыгнул. Увы! Хитрая бестия надула его. Когда он приземлился на короткие лапки, пушистая дрянь уже взобралась на дерево и оттуда весело мяукнула.

Все рассмеялись. Один Тоннер нахмурился:

– Не знаете, Денис, Ярош с кем-нибудь переписывался?

– Только с настоятелем монастыря – просил благословения на убийство!

Илья Андреевич сломал печати на пакете. Угаров разглядел фамилии с именами.

– Черт! Я опять ошибся! Да что ж такое! Ведь я с… – Тоннер посмотрел на труп. – Ах да! Убивал-то Ярош!

– Объяснитесь наконец! – взмолился Роос.

– Объясню обязательно, только позже, – пообещал Тоннер и щелкнул пальцами. – Так! Федор Максимович! Везите Угарова к Лаевским! Пантелейку заприте. Надо его допросить! Объявите семейству, что ровно в семь я всех, повторяю, всех хочу видеть. – Тоннер повернулся к Угарову. – Яроша сюда Марфуша направила?

– Да! Думаете…

– Задержать? – перебил Терлецкий.

– Допросить! Она без сомнения говорила с шантажисткой!

– Вы что-нибудь понимаете? – спросил Роос Терлецкого.

Тот помотал головой.

– И я!

– Ну, а вы куда, доктор? – поинтересовался Угаров.

– Прошвырнусь по модным лавкам! – Тоннер высек искру и подпалил секретную бумагу.

Глава тридцатая

– Ничего не понимаю! – после длительной паузы произнес генерал Лаевский. – Зачем Ярошу понадобилось служить швейцаром?

– Он хотел убить вашего сына! И всех его друзей! – деликатно пояснил Тоннер. Причину кровожадности майора называть при дамах ему не хотелось.

– Но за что? – проявил упорство Андрей Артемьевич.

– Думаю, ваше высокопревосходительство, вам предстоит непростой разговор с сыном.

– Когда вернусь из Любытино, я все объясню! – пообещал Владимир.

– Давно пора, – проворчал генерал.

Владимир поднялся с кресла:

– А сейчас позволь мне поблагодарить Илью Андреевича! Вы спасли мне жизнь, доктор!

– Собственно, я ни при чем, – смутился доктор. – Сам чуть не погиб! Угарова благодарите! Вот наш спаситель!

– Хм, – скривил губы Лаевский-младший.

– А Софушку кто убил? – спросила вдруг Ирина Лукинична.

– Опять двадцать пять! – хлопнул ладонями по ляжкам ее свояк. – Она сама отравилась! Сколько раз тебе повторять!

– Позвольте! Позвольте! – Налединский удивленно вскинул брови. – Мы Софью Лукиничну в церкви отпевали! Самоубийц не полагается!

– Упросила я, чтоб Шнейдер сердечный приступ признал, – созналась Ирина Лукинична. – Полиция про убийство слышать не хочет! А я точно знаю – убили Софушку. И Марфушеньке видение было!

Терлецкий взглянул на Тоннера, тот покачал головой. Рано!

– Так у Марфушеньки и узнайте, кто убийца! – с насмешкой посоветовал Федор Максимович.

– Спрашивала! Не вижу, говорит, фигура в тумане! Вы Яроша допросите!

– Увы! – развел руками Терлецкий. – Не получится его допросить!

– Неужто сбежал?! – схватилась Ирина Лукинична за сердце.

– Убит при задержании!

– А вещи? Вещи его досмотрели? Скляночку не нашли?

– Нет!

– Ну, хватит! – Лаевский подошел к Тоннеру и крепко стиснул ему руку. – Еще раз спасибо, доктор. От нашей семьи и от всех моих друзей! Товарищи наши отомщены! И на этом предлагаю закруглиться! Завтра мне предстоит скорбный путь, надо собираться…

– Я еще не закончил! – огорошил его Тоннер.

– Вот как? – удивился Владимир. – Что-то еще хотите рассказать?

– Да! Надеюсь, не отниму у вас много времени. Садитесь! Итак… Четыре дня назад некий высокопоставленный вельможа, назовем его граф А., получил записку, в которой за кругленькую сумму ему предложили выкупить письмо, собственноручно им написанное…

– Любовнице? – уточнил Роос, записывавший за доктором в блокнот.

– Вроде того, – увильнул Тоннер, заметив, что Терлецкий навострил уши. – Письмо весьма и весьма компрометировало графа, но на встречу он приехал без денег – не успел собрать. На первый раз его пожурили и назначили повторное рандеву. Однако… – Илья Андреевич сделал многозначительную паузу и быстро скользнул взглядом по собравшимся. Генерал Лаевский на диване, по бокам Змеева и Ирина Лукинична. Угаров с Лаевским в креслах. За столом Терлецкий, Роос и Налединский. На софе Полина с Кислицыным. – Однако людям графа удалось выследить шантажистку.

– Его шантажировала женщина?! – воскликнул Кислицын.

– Да! В черном платье, шляпке с вуалью, скрывавшей лицо, и накидке-клоке!

– Удивительно!

– Удивительно другое, Матвей Никифорович. Дама вышла из экипажа у черного хода особняка старинного друга графа А. – генерала Лаевского!

– Боюсь вас разочаровать, – виновато улыбнулся Кислицын, – но с самого утра там толпятся десятки людей – паломники Марфушины.

– Вот именно, с утра! В семь часов вечера их уже нет. Поэтому граф А. заподозрил, что шантажирует его кто-то из обитательниц дома. – По преподавательской привычке Тоннер принялся расхаживать по гостиной. – Но кто? Софья Лукинична? Или ее сестра, весьма и весьма небогатая помещица?

Ирина Лукинична бросила вязание, вскочила, уперла руки в бока:

– Да как вы смеете?!

– Простите! Не хотел обидеть! Я лишь повторяю размышления графа А., – поклонился Тоннер.

Ирина Лукинична, ворча, села на место.

– Граф А. следующую ночь не спал, мучился. Кто же его шантажирует? Может быть, мадемуазель Змеева? – Илья Андреевич шагнул к девушке.

– Нет! Что вы? – Ольга вжалась в спинку.

– Змеева – сирота, бесприданница…

– Бедность – не порок, Илья Андреевич! – громко вступилась за Ольгу Налединская.

– Согласен с вами, Полина Андреевна. – Тоннер подошел к ней. – Богатство толкает на преступление гораздо чаще, чем бедность. Поэтому граф А. решил и вас не исключать из числа подозреваемых. Чтобы разгадать загадку, граф А. снял комнату в доме напротив. А у вашего черного хода поставил в караул камердинера.

– Князь Дашкин это, а никакой не граф! – догадалась Ирина Лукинична. – Софушка говорила, что он в нее без памяти влюблен и в подзорную трубу за ней наблюдает! Как раз из дома напротив!

Тоннер схватился за голову. Как глупо, как беспечно он выдал Дашкина! Если Терлецкий донесет Бенкенштадту, тот сразу догадается, что за любовница у князя!

– Ну и что он в трубу разглядел? – заметив смущение доктора, поддела его Ирина Лукинична.

– Князь? Ничего примечательного, а вот его камердинеру повезло. Следующим вечером он заметил, что в пять часов пополудни дама в вуали вышла из дома. Как мы теперь знаем, она ездила в трактир «Василек»…

– Что? – вскочил Лаевский-младший. – Попугаева живет в нашем доме? Уверены?

– Уверен! Почерк во всех письмах – Лаевскому, Кислицыну, Дашкину – одинаковый. Попугаева, будем звать ее так, встретилась в «Васильке» с бароном Баумгартеном, которому заявила, что знает, кто убил Репетина. И согласилась озвучить имя, подчеркиваю: имя убийцы – за энную сумму. Но барон ей не поверил и решил выяснить, кто же скрывается под вуалью. Не тут-то было! «Попугаева» в муфте прятала пистолет, который без раздумий разрядила ему в плечо. На прощание решительная дама предложила барону подумать над ее предложением и еще раз встретиться завтра. Шантажистке срочно были нужны деньги!

Лаевский-младший сорвался с места и ринулся к сестре:

– Это ты! Ты! Тебе были нужны деньги!

– Сядьте! Успокойтесь! – призвал его к порядку Терлецкий.

Владимир схватил Полину за руку и попытался вытащить в центр гостиной, вскочивший Кислицын вцепился в него.

– Эй! Ну-ка растащить! – приказал Федор Максимович.

Предусмотрительно расставленные Терлецким по углам гостиной жандармы бросились выполнять приказ. Когда они усадили Лаевского, Тоннер продолжил:

– «Попугаева» догадалась, что Антон Дитрихович ей не поверил, и предприняла авантюрную попытку убедить барона. Вечером у Лаевских ожидалось выступление Леондуполоса, на которое был приглашен и Баумгартен. «Попугаева» из «Василька» едет к маэстро и дает тому четкие указания, что должен сказать дух Репетина, когда барон его вызовет.

– Леондуполос с «Попугаевой» – сообщники? – выдвинул предположение Роос.

– Нет, – развел руками Тоннер. – Просто «Попугаева» знала его тайну. Страшную тайну! И пригрозила раскрыть ее, если Леондуполос ей откажет.

– А что за указания? – быстро спросил Налединский. – Вы их знаете? Если да – то откуда?

– От Леондуполоса! Во-первых, на представление надо собрать тринадцать человек. Во-вторых, дух Репетина должен сообщить, что убийца находится среди присутствующих, поэтому сам-де он его разоблачить не может. В-третьих, барон Баумгартен знает, у кого сие можно выяснить. Последняя инструкция пояснений не требует. Не так ли? А вот как объяснить первые две? Выскажу предположение: «Попугаева» действительно знала имя убийцы – Михаила Яроша, но вот под чьей личиной тот скрывался – только догадывалась. Ей хотелось проверить свои подозрения, а для этого на представление надо было под каким-то предлогом затащить швейцара.

– Хватит в кошки-мышки играть! Называйте голубушку! – Ирина Лукинична искоса поглядывала на Змееву.

– Я нарочно рассказываю столь подробно, столь обстоятельно, чтобы… чтобы «мадам Попугаева» убедилась: я все знаю, и более того, имею свидетелей, способных ее опознать! Советую ей не тянуть время и признаться!

– И я про то! Сознавайся, голубушка! – Ирина Лукинична изловчилась и схватила Змееву за руку.

– Это не я! – закричала девушка.

– Отпустите Олю, Ирина Лукинична! – рассвирепел генерал, сидевший между ними.

Старуха закусила губу. Официально, по отчеству, генерал называл ее только в сильном раздражении! Она выпустила рукав из цепких пальцев:

– Продолжайте, Илья Андреевич!

– «Попугаева» лично приводит в эту гостиную Филиппа Остаповича, все представление держит швейцара за руку, надеясь, что тот как-нибудь выдаст себя.

– Софья! – хлопнул в ладоши генерал Лаевский. – Она его за руку держала!

Илья Андреевич продолжил:

– Уж не знаю, поверил ли барон чревовещателю…

– Поверил, – быстро подтвердил Лаевский.

– …Но следующей ночью Баумгартена убили. Визит к Владимиру Лаевскому становился для его друзей последним. Ярош выяснял местожительство жертв, тайком провожая их домой.

Итак, Баумгартена убили той ночью, и на следующий день на встречу с шантажисткой отправились Владимир Лаевский и Александр Тучин.

– Она не пришла! – напомнил Налединский.

– Нет, пришла! – возразил Тоннер. – Только вы ее не заметили. «Попугаева» проезжала в экипаже с Дашкиным…

– Дашкина помню! Листки какие-то читал…

– То самое письмо! – пояснил Илья Андреевич. – Дашкин подсунул «Попугаевой» «куклу», за что получил пистолетом по голове! Письмо у него отобрали, а самого выкинули на пустыре. Хорошо, что мимо проезжал вездесущий Угаров! Совершенно случайно!

– Случайно? Это он так сказал? – встрепенулся Лаевский и поспешил отвести от себя остатки подозрений. – Нет, господа! Не случайно! Я вот что скажу! Угаров тоже нуждается в деньгах! И женское платье не против надеть! Мне Александр рассказывал. Они из Флоренции в них бежали. И самое главное! Откуда он узнал, что швейцар никакой не швейцар…

– Денис не виновен! – твердо повторил Тоннер. – Ему, кстати, удалось выяснить, куда извозчик отвез даму, огревшую Дашкина пистолетом. Опять к вашему черному ходу! Жаль, что возница там не задержался хоть на пять минут! Сэкономил бы мне время! Ведь шантажистке в дом попасть не удалось! Черный ход заперли после нападения на Марфушу!

– Раз вы такой умный, выяснили бы лучше, кто напал на блаженную! Кто Дашкина шантажирует, нам без разницы! – проворчала Ирина Лукинична.

– На Марфушу напал камердинер Арсения Кирилловича, по его приказу.

– Сволочь ваш князь! Так и передайте!

– Кстати! – воскликнул Кислицын. – Илья Андреевич! В рассуждения вашего графа, то бишь князя, вкралась ошибка. В этом доме, кроме барынь и служанок, проживает еще одна дама! Юродивая!

– Ты на кого замахнулся, ирод? – заорала Ирина Лукинична.

Терлецкий во второй раз вопросительно посмотрел на Тоннера. Теперь доктор утвердительно прикрыл глаза.

– Марфуша – мошенница! Причем первостатейная! – заявил Терлецкий.

– Что? – Ирина Лукинична отбросила вязание. – Да чтоб язык твой отсох!

– Ирочка! – обнял свояченицу генерал. – Успокойся! Полковник про другую Марфушу толкует!

– Про эту! – не воспользовался подсказанной уловкой Терлецкий. – Никакая она не Марфуша! А девица Лядова Аграфена Кузьминична! Из мещан города Москвы.

– Марфуша – монашеское имя, – не унималась разъяренная старуха. Она его с постригом приняла…

– Ага! Конечно! Монашеское! А мадемуазель Лилу – сценическое!

– Лилу? – переспросила оторопевшая старуха.

– Марфуша рассказала сегодня на допросе, что в молодости пользовалась большим успехом. И на сцене, и у состоятельных кавалеров, на содержании которых жила. Но когда красота потускнела, осталась без ухажеров, без ролей и без денег!

– Попрыгунья стрекоза лето красное пропела, – процитировал Кислицын подзабытую басню.

– Во-во! Точно подмечено! Тут и пришла Аграфене Кузьминичне мысль перевоплотиться. Не на сцене, а в жизни! Юродивых она перевидала немало, в юности перед каждым спектаклем ездила за благословением! Ездила, пока не убедилась, что большинство пустосвяток – мошенницы. И деньги гребут нешуточные! Простодушные люди готовы снять последнюю рубаху, лишь бы получить совет или предсказание. И отправилась она в Петербург, чтобы найти, как выразилась Марфуша, дуру-матушку – доверчивую барыню или купчиху, которая, уверовав в новоявленную юродивую, растрезвонила бы про нее на всю ивановскую! Собрав об Ирине Лукиничне сведения, она подкараулила ее у собора Владимирской Божией Матери, где поразила знанием самых сокровенных ее тайн. И уже через месяц у вашего дома выстроилась очередь страждущих, деньги потекли рекой.

– Она на храм собирала, – жалобно запричитала Ирина Лукинична. – В родной деревне мечтала храм построить.

– В ее родной деревне церквей, как известно, сорок сороков! – напомнил Терлецкий. – Жадность ее сгубила. Решила деньги в оборот пустить. Отдала под проценты ростовщику, – полковник освежил память, заглянув в лежавшие перед ним листки, – Нестору Викентьевичу Хорькову. У того с оборотным капиталом были проблемы. Увы, увы! Хорькова ловко ограбил Тихон, сердце у процентщика не выдержало, и он умер. Наследники, правда, деньги Марфуше вернули, но Тихон уже знал про нее! Именно ради Марфуши он проник в ваш дом! И когда напуганная нападением мадемуазель Лилу стала таскать за собой подголовный валик, Тихон догадался, где она прячет деньги, усыпил и ограбил!

– Значит, я был прав! – обрадовался Кислицын. – Нас шантажировала Марфуша!

– Не верю! Ни одному слову не верю! – снова завопила Ирина Лукинична.

– Матвей! Илья Андреевич уверял, что «Попугаева» здесь, среди нас! – напомнила Полина. – А Марфуши тут нет!

– Вот! Вот! Нет ее! Нет! – Ирина Лукинична еще раз, словно молитву, повторила «нет» и вдруг осеклась. Огляделась и спросила: – А где она?

– В дороге! – огорошил старуху Терлецкий. – Ей приказано немедленно покинуть Петербург.

– Как?! – Угаров стукнул костылем по паркету. – Одно из двух: Марфуша либо ясновидящая, либо Попугаева!

– Вы о пророчествах говорите? – уточнил Тоннер.

– Да!

– Я тоже из-за них Марфушу подозревал! – обрадовался всеобщему совпадению мыслей Кислицын.

– Простите, господа! Что за пророчества? – поинтересовался Роос.

– Марфуша перед маскарадом предсказала гибель Тучина, а сегодня – смерть Яроша, – объяснила Змеева. – Гробы как раз выносили, а у нее пена изо рта и все такое…

– Матвей Никифорович! Сегодняшнее пророчество господину Роосу не переведете? Стихи ведь по вашей части! – попросил поэта Тоннер.

– На французский? Так с ходу вряд ли! Если только подстрочник. «Тайный враг у четвертого склепа погибнет в час дня!»

– Нет! Не у четвертого склепа! – поправила Ольга. – У склепа четвертого! У склепа четвертой жертвы, то есть Баумгартена!

– Да! Крепки мы задним умом! Торопились… – вздохнул генерал. – Когда гробы выносят, не до пророчеств! Если бы…

– Не переживайте! Это было не пророчество, – заявил Тоннер. – Это было указание Ярошу, где подкараулить следующую жертву.

– Значит, я прав! – Кислицын самодовольно посмотрел на Полину, та пожала плечами.

– Федор! Почему вы отпустили Марфушу? – возмутился Роос. – Она ведь сообщница Яроша!

– Нет! – Тоннер вновь принялся прохаживаться по комнате. Все напряженно ждали, что скажет. – Она лишь выполняла приказания госпожи Попугаевой!

Не сумев продать сведения о Яроше, шантажистка решила использовать швейцара для сведения личных счетов. Перед маскарадом заявилась к Марфуше под видом страждущей. Отмечу – это важно: она была уже в другом, фиолетовом платье, том самом, которое потом нашли в квартире Верхотурова. Qualis artifex реrео![88] Это я о госпоже Попугаевой. Даже звезда подмосток Аграфена Лядова ее не узнала!

– Значит, Попугаева Марфушу шантажировала! – догадался Денис.

– Конечно! Она знала, что Марфуша актриса, что у нее сестра в Ярославле. Не знала, правда, что у лже-юродивой много денег, не то пророчествами Аграфена Кузьминична не отделалась бы.

– А сегодня Попугаева опять к Марфуше приходила? – уточнил с надеждой Андрей Артемьевич. Ему не давала покоя мысль, что шантажисткой была его покойная жена. Но ведь сегодня она прийти не могла!

Тоннер оставил генерала в плену сомнений:

– Нет! Сегодня она не приходила! Некогда ей было переодеваться, да и не во что. Она подсунула записку под дверь. А Марфуша не рискнула ослушаться!

– Откуда она все знала? – задал Налединский очевидный, но самый неприятный вопрос.

Ответ спотыкался о государственную тайну! И Тоннер вновь рискнул: кто умен – поймет…

– Из писем. Ярош писал настоятелю монастыря; Марфуша послала весточку сестре в Ярославль; князь Дашкин, как вы уже знаете, – любовнице…

– И все письма ушли из нашего дома! – сообразил генерал и схватился за колокольчик. – Никанорыч, а ну-ка сюда!

– Не все, ваше превосходительство! – остановил его Тоннер. – Слуга Леондуполоса отнес письмо хозяина на почту. Да и остальные письма вскрывались… Я настоятельно призываю человека, который не просто мог, а был обязан предотвратить убийства, все-таки признаться!

– Ах, вот куда вы клоните! – неожиданно для всех сказал Кислицын. – Не знаю, конечно, откуда вам известно… Давайте-ка выйдем, Илья Андреевич! И вы, полковник!

– Ну, уж нет! Говорите здесь! – приказал Налединский.

– Увы, Юрий Петрович! Государственная тайна!

– Тайна, говоришь? – усмехнулся Налединский. – В черном кабинете служишь?

– Молчать! – стукнул кулаком по столу Терлецкий.

Зря он пошел на поводу у Тоннера. Надо было сразу этого субчика в Третье отделение отвести. Так нет, покрасоваться доктору захотелось!

– В каком кабинете? – изумился генерал.

– Помещение такое на почте, – пояснил тестю Налединский. – Где письма наши вскрываются!

– Так ведь Матвей Никифорович не в почтовом ведомстве служит! Мундир у него совсем другого ведомства!

– Маскировка!

– Молчать! – вновь тщетно призвал всех к порядку Федор Максимович.

– Я этих писем не читал! – разозлился Кислицын. – И напомню, что сам чуть не стал жертвой этой Попугаевой!

– Написав себе письмо? – перебил Тоннер. – Это было частью вашего плана! Дьявольского плана! Утром вы поссорились с Владимиром Лаевским, вызвали его на дуэль, но он грубо отказал вам, оскорбил. Вы решили отомстить, убить его. Но Лаевский уже приговорен, давно приговорен! Майором Ярошем! Если столкнуть их в темном месте, приговор будет приведен в исполнение! Только вот как это сделать?

В женском платье вы едете на Среднюю Мещанскую, снимаете квартиру Верхотурова…

– Господа! Это бред!

– Оттуда, опять же в платье, наведываетесь к Марфуше…

– Чушь! Весь день я провел на службе!

– Вы там не появлялись! – опроверг его Терлецкий. – Я проверял.

– Ах да! Я переезжал! Долго искал новую комнату…

– Из дома на углу Садовой и Воскресенского проспекта, где сняли жилье, вы отбыли в двенадцать утра! – продолжал Тоннер. – У Федора Максимовича есть показания дворника.

– Да он пьян всегда! Я категорически заявляю…

– Кислицын! Как только закончу, я предоставлю вам слово для защиты, – пообещал Илья Андреевич. – А пока сядьте!

– Господа! Доктору срочно нужна помощь его коллег!

– Сядьте, Кислицын! – велел Терлецкий.

Кислицын нехотя повиновался.

– От Марфуши Матвей Никифорович вернулся на Среднюю Мещанскую, переоделся в мужской костюм и к семи часам снова прибыл к Лаевским. Предлог у него был – назначенная Ириной Лукиничной встреча. Кислицын подложил письмо под дверь кабинета Владимира Лаевского, не зная, что тот в отъезде, а условный знак о готовности денег – отдернутые шторы – подал Тучин.

Месть местью, но упускать пятьдесят тысяч Кислицыну тоже не хочется! Он размышляет, как же забрать деньги с трупа. Ярош их не возьмет, они ему не нужны, а Кислицыну очень, очень нужны! Но в одиночку идти ночью в квартиру Верхотурова – безрассудство! А вдруг Ярош задержится? Или полиция нагрянет, пока он по карманам будет рыскать? Доказывай потом, что не убивал Лаевского! Он ведь планировал убить именно Лаевского! Тучин – случайная жертва.

Кислицыну нужен свидетель! Более надежный, чем дворник, который действительно может оказаться пьяным. Матвей Никифорович осторожно наводит Полину Андреевну на мысль обратиться за помощью ко мне…

– Я сожалею, что доверилась вам! – Тоннера будто окатили ушатом холодной воды. Взгляд Налединской был полон презрения. Я просила помощи! А вы гнусный интриган!

– Я хотел спасти вас от негодяя…

Тоннер перевел взгляд на Кислицына.

– Вы кончили нести околесицу? – спросил Матвей Никифорович.

– Почти! Не сомневаюсь, Юрию Петровичу была уготовлена та же участь, что и Тучину. Не зря вы вчера просили назначить дуэль с Налединским на завтра! Сегодня бы…

– С вами я готов стреляться немедленно! Дамы и господа! Господин Тоннер обвинил меня в ужасных злодействах, которых, конечно же, я не совершал!

– А кто же Попугаева? – спросил генерал Лаевский.

– Илья Андреевич обещал подтвердить свои обвинения показаниями свидетелей! – напомнил Налединский.

– Прежде чем их позвать, – сказал Тоннер, – напомню, что черный ход закрыли после нападения на Марфушу. Кислицын не мог через него попасть в дом. Его мужская одежда осталась запертой в комнате. Пришлось покупать новую! Помните фурор, который он вызвал обновками? А помните коробку со старыми вещами, которую он привез? Пантелейка тот вечер провел у меня дома и разнес коробки из прихожей по комнатам только следующим утром. А коробок-то было две! Кислицына и Софьи Лукиничны! И Пантелейка их перепутал! Розовое платье от Сиклер занес Кислицыну, а черное, в котором щеголяла Попугаева, попало в гардеробную Софьи Лукиничны. Его на маскарад надел Тучин.

Матвей Никифорович обнаружил ошибку лишь на новой квартире, угол Садовой и Воскресенского. Розовое платье было чересчур вызывающим, слишком запоминающимся и чересчур большим для Кислицына. Пришлось с курьером отправить его назад, с извинениями от Сиклер, мол, перепутала. Федор Максимович не поленился, заехал к модистке: Софья Лукинична сразу забрала платье, и больше мадам Зоя его не видела!

А вам, Кислицын, пришлось снова ехать по лавкам. Вы купили фиолетовое платье, в придачу жакет и вуаль, потом в трактире «Василек» переоделись…

Я обошел сегодня множество лавочек и ателье и в конце концов нашел магазин, в котором три дня назад вечером дама в вуали купила мужскую одежду. Там же она в нее переоделась, пояснив, что готовится к маскараду. Потом я нашел модистку, у которой следующим утром молодой человек в новом с иголочке кардигане приобрел фиолетовое платье, жакет и шляпку с вуалью. Приказчик и модистка внизу, там же половой из «Василька». Позвать их?

– Не надо! – прохрипел Кислицын.

– Так это правда? – побледнела Полина.

– Да! Я! Ради тебя! Ради нас!

– Я люблю тебя! – они обнялись.

Владимир Лаевский в два прыжка очутился возле них:

– Отпусти мою сестру!

Обернувшись на крик, Кислицын получил перчаткой в лицо.

– На десяти шагах! – огласил условия Лаевский.

– Я буду секундантом! – крикнул Угаров. – Если Кислицын останется жив, он стреляется со мной!

– Слышишь, Курицын? – спросил Владимир.

Тот молчал, опустив глаза.

– А потом со мной! – записался в очередь Налединский.

Четвертым вызвался Роос, пятым – генерал.

– Господа! Дуэли запрещены! – тоном, не терпящим возражений, напомнил Терлецкий. – Разделяю ваши чувства, но не могу допустить. Жандармы! Взять!

– Я люблю тебя, Полина! – повторил Кислицын и выхватил из-под подушек, раскиданных на софе, пистолет.

Лаевский отшатнулся.

– Прощайте! – Матвей Никифорович приставил пистолет ко лбу.

Жандармы в растерянности остановились.

– Здесь дамы, Кислицын! – напомнил Налединский. – Ступайте к себе!

– Сбежит! – покачал головой Угаров.

– Проводите! – приказал жандармам генерал.

Терлецкий вынужден был распорядиться.

Тоннер не мог оторвать взгляд от Полины. Та застыла, будто прощальный поцелуй Кислицына обратил ее в статую. Глаза смотрели в пустоту, руки безвольно повисли. Когда раздался выстрел, она рухнула на софу. Доктор ринулся к ней, сунул под нос нюхательную соль…

Очнувшись, она встала и залепила ему пощечину:

– Ненавижу! Ненавижу! – и выбежала из гостиной.

Тоннер устало произнес:

– Пойду удостоверюсь! Это мой врачебный долг!

Все промолчали, только Ирина Лукинична ни к селу ни к городу пробормотала:

– Вот беда! Нитки кончились! Никанорыч! Никанорыч! Нет, лучше сама схожу! Перепутает!

Тоннер с надеждой подбежал к столу, где под невысохшим еще пером лежал лист бумаги. Нет, это не было письмо Дашкина, зря он ожидал благородного жеста. В предсмертных строчках не было ни намека на раскаяние:

Как быть, коли живут в поэте

Земные страсти бытия?

Я точно знаю: на том свете

Пред Богом оправдаюсь я.

Конечно, не наживы ради —

Для счастья той, с кем видел сны.

И лишь одной я жду награды:

Прощенья не своей вины.

А вам, приверженцам порока,

Какая разница, когда

Свершить свои земные сроки —

Вся ваша жизнь – другим беда[89].

Пришлось обшаривать карманы.

Уже отчаявшись, Илья Андреевич стащил с покойника сапоги. Слава богу!

– Мертв? – спросил Терлецкий, когда Тоннер вернулся в гостиную.

– Да! – подтвердил доктор.

– Илья Андреевич! Не в службу, а в дружбу! – Ирина Лукинична уже распутывала новый клубок. – Ножнички забыла! Петельку поддеть! В моей комнате, на бюро. А еще лучше – к Оленьке зайдите! У нее в столике для рукоделия тоже такие есть!

– Давайте я сбегаю! – предложила Змеева.

– Не надо! – Ирина Лукинична схватила ее за руку. – Сиди!

Через минуту доктор вернулся:

– Ваши ножницы!

Ирина Лукинична уставилась на него непонимающе.

– Что-нибудь еще? – учтиво спросил Тоннер.

Глава тридцать первая

– Весь стол жалобами на вас завален! Полюбуйтесь!

Тоннер подошел, взял листок, быстро пробежал его: донос был написан Шнейдером, а крестик вместо подписи Макар поставил сам, трясущейся рукой. Оттого вышел крестик покосившимся, как на заброшенной могилке.

– Что скажете?

– Ахинея! Пьяный бред!

– Я лично с Макаром беседовал! Он икону целовал!

– Да он за стакан убить готов! Гнать его надо! Или лечить от пьянства!

– Ладно! Допустим! Ну а это? – Хромов протянул другой листок.

Ага! Почерк Ирины Лукиничны! Быстро они со Шнейдером спелись!

– Надеюсь, почтенную даму вы в пьянстве обвинять не станете? – язвительно спросил академик.

– Сестра этой дамы страдала неврозами на любовной почве, – пояснил Тоннер. – Я, конечно же, обязан был осматривать Софью Лукиничну в присутствии других лиц, но случилась экстренная необходимость…

– А что вы скажете на это? – Хромов сунул Илье Андреевичу следующую бумагу.

Ого! От Яхонтова, с резолюцией Крабовицкого: «Примерно наказать!»

– Признаете, что снабжали вора Тихона опиумом?

– Он украл склянку, когда нес мой саквояж!

– А Яхонтову он перед смертью другое заявил! Что вы были сообщниками! Снабжали его ядами!

– Вранье! Кроме Яхонтова, этих признаний никто не слышал! – напомнил Илья Андреевич.

– Петр Кузьмич – лучший полицейский пристав!

– Взяточник и очковтиратель!

– Ваше недостойное поведение бросает тень на кафедру и всю академию!

– Я надеялся, что вы верите ученикам, а не подметным письмам!

– Или вы немедленно подаете в отставку, или…

– Считайте, уже подал! Когда я могу забрать атлас?

– Атлас? – переспросил Хромов. – Какой атлас?

У Тоннера заиграли желваки.

– Атлас я вам не отдам! Трудились вы над ним в служебные часы, препараты кафедры опять же использовали! Атлас принадлежит академии! Когда мы его закончим, ваш скромный вклад, конечно же, будет упомянут. Для провинциального врача это великая честь, Тоннер!

– Я собираюсь практиковать в Петербурге.

– После того, что вы натворили, сие невозможно! В Сибирь езжайте! Там любым врачам рады! Даже таким! Свободны!

Илья Андреевич не сдвинулся с места. Стоял и глядел исподлобья.

Усмехнулся, достал из кармана листок, развернул, но не отдал, ткнул пальцем в одну из подписей:

– Ваша?

– Кажется…

– Читаю: «Налединская Полина Андреевна пребывает в нервном расстройстве, выражающемся в бреду и попытках сбежать из дома. Учитывая, что подобным заболеванием в течение жизни страдала мать больной, рекомендовано принудительное заключение в больницу для душевнобольных или длительное, до полного выздоровления, пребывание в поместье». Вы сами-то пациентку осматривали, Сергей Алексеевич?

В голосе Тоннера звучал металл; Хромов решил, что лгать не стоит:

– Нет. Но Борис Львович подробно описал положение, в котором оказалась несчастная семья. Молодая женщина после смерти кузена впала в безумие. Меры надо было принять срочно! Времени на консилиумы не оставалось!

Тоннер благодарил Бога и Налединского, который отдал ему заключение. Ирина Лукинична вручила его Юрию Петровичу по приезде.

– Шнейдер упомянул, что Полина Андреевна беременна?

– Нет!

– Причем беременна от любовника! Семья хотела принудить ее скрыть позор!

У Хромова застучали зубы.

– Так вот! Муж хочет подать на вас жалобу! – Тоннер счел возможным слегка исказить факты. – А Шнейдера грозит посадить в тюрьму! Он за фальшивое заключение двести пятьдесят рублей серебром получил!

Хромов прикрыл глаза.

– Что вы хотите, Тоннер? Остаться на кафедре?

– Увольте! Для начала атлас!

У Хромова на душе слегка полегчало:

– Да забирайте!

Тоннер продолжал:

– Во-вторых, вы не должны чинить никаких препятствий моей врачебной практике в Петербурге!

– Бог с вами! Практикуйте!

– Казенную квартиру освобожу, когда найду новую!

– Конечно! Живите сколько хотите…

– А вот Шнейдер ее освободит сегодня же! Ему пора в Сибирь!

– Как в Сибирь? Я думал, мы договорились…

– Там любым врачам рады! Даже таким! Вот пусть и катится!

– Я уезжаю…

– Прощайте! – Неубранная, с непричесанными волосами, в накинутом на сорочку халате, Полина сидела у окна. Она не встала и даже не повернулась к Угарову.

Шансы были призрачными, но Денис решил рискнуть. Теперь, когда Кислицын мертв, а Тоннер прилюдно оплеван, сердце любимой свободно. В последние дни Угарову удавалось невозможное, почему бы еще разок не испытать судьбу?

– Полина! Я не знаю, когда мы встретимся…

– Никогда!

– Но почему? – Денис отшвырнул костыли и упал на колени перед возлюбленной. – Богиня! Сжальтесь над несчастным! Я люблю вас!

Грохот костылей заставил Налединскую обернуться. Но взгляд ее ничего хорошего не обещал:

– Любите?

– Люблю! – задыхаясь от волнения, повторил Денис.

– А кто каждый день пишет Варе, как он соскучился, как считает дни до встречи, как одиноко ему в Петербурге?

– Проклятый Кислицын! Он и мои письма читал! – Угаров скрипнул зубами.

– Вы, видно, забыли, что Варя моя кузина. Мы пишем друг другу каждую неделю!

От стыда Денису захотелось превратиться в комара и незаметно улететь.

– Если бы… – промямлил он, – как только бы… вы бы ответили взаимностью, я бы сразу, в тот же день… Ей-богу! Порвал бы с Варей!

– Идите вон!

Угаров на коленях пополз за костылем, Полина подала ему второй.

– Спасибо! – поблагодарил Денис, с трудом встав. Полина снова села в кресло. Усталая, изможденная горем и бессонной ночью, она напомнила Угарову срезанный цветок, который, лишившись земных соков, сразу стал увядать. – Полина Андреевна! Не убивайтесь! Вас ведь никто не винит! Откуда вы могли знать, что Кислицын негодяй?

– Замолчите! Я любила Матвея таким, каким он был. И ради него тоже была готова на все! Даже на преступление! И если бы не дитя, которое я ношу, наше с ним дитя, вчера наложила бы на себя руки!

– Господи помилуй, – прошептал Денис.

Бенкенштадт, как и Хромов, сесть Тоннеру не предложил:

– Я вами недоволен. Сперва надо было мне доложить! А вы спектакль устроили! Секретные сведения разболтали!

Тоннер решительно отодвинул стул и уселся. У Бенкенштадта глаза налились кровью, хрустнул сломанный карандаш в руках, но он сдержался. Доктор не его подчиненный! Он сам просил у Тоннера помощи!

– Кислицын мог скрыться! – веско сказал Тоннер. – Докладывать и советоваться не было времени.

– Что ж! Убийцу вы изобличили. Буду хлопотать о награде!

– Благодарю!

– А вот о Дашкине пеклись напрасно!

У Ильи Андреевича заныло под ложечкой. Похоже, орден ему вручат в Нерчинске!

– В окружение Веремеева, – продолжил Бенкенштадт, – давно внедрен наш сотрудник, мы подробно осведомлены об их переписке. Если бы хотели – давно бы Дашкина в Сибирь отправили! Но он не опасен! Просто болтун! Таких среди наших либералов – большинство. Но теперь, когда его ввели в Государственный совет, Дашкин будет восхвалять императора пуще записных лизоблюдов! Вот увидите! Так что жизнью вы рисковали напрасно!

Бенкенштадт позвонил в колокольчик, влетевшему адъютанту приказал закладывать карету.

– Ну что ж, Илья Андреевич! Мне пора!

Тоннер поднялся:

– Честь имею!

Тоннер нагнал Угарова уже за Средней Рогаткой[90].

– Простите! Меня Бенкенштадт вызывал!

– Понимаю! – Угаров, несмотря на боль, вышел из кареты – хотел поговорить с доктором наедине, без Лаевского.

– Еще раз благодарю. Если бы не вы…

– Не стоит!

Друзья помолчали.

– Чем планируете заняться? – поинтересовался Тоннер. – Живописью?

– Что вы! С этим покончено! Женюсь, там посмотрим!

– Боюсь, вашему темпераменту размеренность сельской жизни противопоказана! Как врач говорю!

Угаров улыбнулся:

– Может, год-другой в полку послужу. А вы действительно не знаете, кто отравил Софью Лукиничну?

Тоннер снова поразился его интуиции:

– Почему вы решили, что ее отравили?

– Уж больно кстати умерла!

Тоннер вздохнул:

– Вы, как всегда, правы. Ее отравили. И сделала это Ирина Лукинична! Андрей Артемьевич задумал развестить, чтобы жениться на Ольге. Вот Ирина Лукинична и решила отравить сестру, чтобы обвинить Змееву в убийстве! Одним ударом хотела обеих соперниц устранить!

– У вас есть доказательства?

– Вот что я нашел в столике Змеевой! – Илья Андреевич достал из саквояжа склянку с притертой крышкой. – Та самая! Из-под опия! Ирина Лукинична неспроста послала меня за ножницами – она подбросила склянку.

– А почему вы скрыли? Почему не разоблачили Ирину Лукиничну?

– Полиция могла прийти к другому заключению! Вы ведь знакомы с Яхонтовым?

Угаров отвел взгляд:

– Я как-то не подумал… Что ж! Мне пора!

– Надеюсь, прощаемся не навсегда!

Они обнялись. Карета тронулась. Тоннер долго махал вслед.

Эпилог

> Сторож Макар на Крещение отравился купленной у цыган брагой.

> Борис Львович Шнейдер внезапно вышел в отставку и уехал в провинцию.

> Полина после похорон матери удалилась за границу, где в следующем 1830 году родила сына Матвея. Жила уединенно, посвятив себя его воспитанию. С мужем встречалась редко.

> В 1832 году Юрий Налединский получил долгожданное наследство и, как обещал, выкупил поместье Лаевских, потом отправился путешествовать.

> Ирина Лукинична, так и не сумев расстроить свадьбу Андрея Артемьевича, скончалась следующей зимой.

> Генерал Андрей Лаевский счастливо прожил с Ольгой Змеевой целых десять лет, прижив с ней восемь детей. Своему сыну от первого брака Владимиру ничего в наследство не оставил. Тот был вынужден довольствоваться тетушкиной деревушкой, куда, выйдя в 1845 году в отставку, и удалился.

> Марфуша обосновалась в Рязани, где опять быстро прославилась, на сей раз под именем Матрены. Но разбогатеть не успела – умерла от холеры в 1831 году.

> Пантелейка с отличием окончил Академию художеств и как стипендиат был отправлен в Италию, откуда на родину не вернулся. Ходили слухи, что примкнул к гарибальдийцам.

> Князь Дашкин так кичился своим новым положением, что перестал здороваться с сенаторами. Княгиня Юлия, наоборот, вела себя очень скромно, свою близость с императором не афишировала. Родила еще одного сына, но все наследство князь (умерший в 1840 году) оставил первенцу, справедливо рассудив, что император о другом мальчике позаботится.

> Полковник Киршау оставшуюся жизнь прослужил комендантом маленькой крепости на границе со Швецией.

> После выздоровления Пушков попросил руки и сердца Аглаи Мокиевны, которые она с радостью ему вручила.

> Новый обер-полицмейстер уговорил Яхонтова повременить с пенсией.

> Заслуги Терлецкого оценили – его перевели в Петербург.

> Роос внял совету Угарова и, проведя в России еще пару недель, отправился в Кенигсберг. С российским императором, несмотря на данное обещание, встретиться ему не довелось – после доклада Бенкенштадта государя хватила нервная горячка, от которой он оправился лишь к Рождеству.

> В 1832 году после долгих раздумий император Николай Первый ввел уголовное наказание за мужеложство. Однако применялось оно весьма избирательно…

Памяти немецкой овчарки Мориарти (Мозеса), во время прогулок с которым и был задуман роман.

Примечания

1

Шантаж (фр.).

2

Одно из наименований содомитов в девятнадцатом веке.

3

Бугор – одно из наименований гомосексуалистов в XIX веке. От французского bougre – содомит.

4

Левит. 20:13

5

«Книга Даниила» содержит рассказ о золотом истукане, отлитом по повелению вавилонского царя Навуходоносора, который повелел всем своим подданным ему поклониться. Однако три иудейских отрока отказались выполнить приказание, за что по приказу царя были брошены в раскаленную печь. Но Ангел Господень сошел туда вместе с отроками и выбросил пламень огня из печи.

6

Второзаконие 18:9–12.

7

Физикат – медицинская управа.

8

Лучше один раз увидеть (лат.).

9

Пейте, доктор. Помоги вам Господь! (укр.)

10

Стихи Михаила Кукулевича.

11

Стихи Михаила Кукулевича.

12

Исход битвы при Ватерлоо 18 июня 1815 года решило неожиданное для французов появление на их правом крыле прусских войск под командованием Блюхера.

13

Видел где-то я твоего Тихона! Только вот где – не помню (укр.).

14

Постигающий… Венера… вызывание мертвых… cлушай, смотри, молчи… умерщвлять… Марс (лат.).

15

Отделение объединяло 3–5 частей Петербурга.

16

Подробнее роман В. Введенского «Старосветские убийцы».

17

Удушение (лат.).

18

Длинник – длинная толстая палка.

19

1 аршин – 71 см, 1 вершок – 4,5 см.

20

Финка предлагала сливки (просторечное).

21

Петербургский ювелир.

22

Пустосвят – человек, придерживающийся не существа, а лишь внешней формы религии, ханжа.

23

Сражение русско-прусских войск при Лютцене 2 мая (по новому стилю) 1813 г. с армией Наполеона.

24

Петр Христианович Витгенштейн (1769–1843) – в апреле – мае 1813 г. главнокомандующий русско-прусской армией в Германии; после ряда сражений с превосходящими силами Наполеона и последовавшего отступления понижен в должности.

25

Михаил Андреевич Милорадович (1771–1825) – генерал, военный губернатор Петербурга с 1818 г. Погиб во время восстания декабристов.

26

М.И. Кутузов скончался 28 апреля 1813 года.

27

Папа (фр.).

28

Торт с мороженым (фр.).

29

Константин I Великий (272–337 н. э.) – римский император.

30

Исх.20:3.

31

Женская распашная одежда с перехватом в талии.

32

Верхняя женская одежда без рукавов колоколообразной формы, наподобие манто или ротонды.

33

Владимирский собор на Петербургской стороне имел также «народное» название – церковь Николы Мокрого.

34

Ряды Гостиного двора вдоль Невского проспекта.

35

Ряды Гостиного двора, параллельные Садовой улице.

36

Помощники приказчиков, зазывали покупателей в лавки.

37

Высокого полета (фр.).

38

Апраксин двор – торговые ряды и рынок на Садовой улице.

39

Самая низшая ступень извозчичьей иерархии, их услугами пользовались низшие слои населения.

40

Такие извозчики имели постоянную стоянку у Биржи (на стрелке Васильевского острова).

41

Оброчные крестьяне, которые занимались извозом только зимой.

42

Карточная игра.

43

Квартира.

44

На инструмент (простонародное).

45

Брат жены, муж сестры.

46

Муж сестры.

47

Быстро (укр.).

48

Полчаса (укр.).

49

А что, Пантелейка не сказал? (укр.)

50

Он не с вами? (укр.)

51

Вместо сына мне (укр.).

52

Цвета бедра испуганной нимфы (фр.).

53

Не та ли это шавка, что позавчера вокруг дома бегала? (укр.)

54

Да шкурка – это ерунда! Кому она нужна? (укр.)

55

В древнегреческой Спарте каждый мальчик от 12 до 16 лет (эромен) имел взрослого наставника (эраста), который его воспитывал, готовил к военной и государственной службе и имел с ним сексуальные отношения. Спартанцы верили, что вместе со спермой мальчику передается мужество его возлюбленного.

56

Павел Яковлевич Башуцкий (1771–1836) – генерал, участник Наполеоновских войн, комендант Санкт-Петербурга в 1803–1833 гг.

57

Памятник Петру I (скульпторы Э. Фальконе и М. Калло) был установлен на Сенатской площади Петербурга в 1782 г. Название «Медный всадник» получил после опубликования в 1833 г. одноименной поэмы А.С. Пушкина.

58

Тармалама – очень плотная шелковая ткань, нити которой скручены из нескольких прядей.

59

Зимний дворец – официальная резиденция российских императоров.

60

Я рад встрече с вами! (англ.)

61

8 (20) февраля 1824 года Великий князь женился на старшей дочери принца Павла Генриха Карла Фридриха Августа Вюртембергского Фредерике Шарлотте Марии, принявшей в православии имя Елена Павловна (1806–1873).

62

Обчистил бы карманы (воровское арго).

63

Вытащил бумажник (воровское арго).

64

Часы на цепочке срезал (воровское арго).

65

Портсигар (воровское арго).

66

Руки (воровское арго).

67

Несовершеннолетний вор (воровское арго).

68

Залезть в карман (воровское арго).

69

Передать награбленное (воровское арго).

70

Сто рублей.

71

Чарльз Эльвороти – знаменитый английский чревовещатель (вентролог), гастролировавший в течение сорока лет по Европе и Америке на рубеже XVIII–XIX веков.

72

Что знают двое – знает свинья (нем.).

73

Парикмахер.

74

Авантажный (устар.) – производящий благоприятное впечатление.

75

Ренское – общее название французских белых столовых вин в России; погреба, которые имели право ими торговать, назывались ренсковыми. Ренские вина не стоит путать с рейнскими, то есть винами, произведенными в долине Рейна, Германия.

76

В каждом петербургском дворе имелся общественный туалет (ретирадник).

77

Во избежание недоразумений дамы на списке танцев отмечали заранее поступившие приглашения. Эти листки они носили в небольших футлярах из драгоценных металлов.

78

Официальное название водки в девятнадцатом веке.

79

Казенная палата ведала сбором налогов и другими финансовыми делами губернии.

80

Буквально с французского – проламывающий голову.

81

Простите, мадам, продолжим нашу любовь в другой раз (фр.).

82

Быстро (укр.).

83

Потрясающе! (англ.)

84

После нас хоть потоп (фр.) – фраза, приписываемая фаворитке Людовика XV маркизе де Помпадур.

85

На войне как на войне (фр.).

86

Алексей Борисович Куракин (19 сентября 1759 – 30 декабря 1829) – князь, российский государственный деятель, занимал ряд высших постов, последний из которых руководитель Департамента государственной экономии в Госсовете.

87

Великое княжество Финляндское входило в состав Российской империи с 1809 по 1917 год.

88

Какой великий артист погибает! (лат.) – последние слова римского императора Нерона (37–68), произнесенные им перед самоубийством.

89

Стихи Михаила Кукулевича.

90

Вторая из трех застав на выезде из Петербурга.

Content

Валерий Введенский
Сломанная тень

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Глава тридцатая

Глава тридцать первая

Эпилог

Примечания