Уфимская литературная критика. Сборник литературно-критических статей и очерков. Выпуск 1

© Э.А. Байков, 2003

Виктор Ханов

«Гнев авторов или Бодяга поденщиков?»

Что может быть нового в детективной литературе? Существует несколько традиционных тем (расхожих шаблонов), по которым строится сюжет, и которые уже всем приелись: скучное повествование об одиночке – частном лице, ведущим приватное расследование на свой страх и риск, исходя из моральных побуждений либо азарта («детектив-задача» и «детектив-загадка»); или же описание банального расследования преступления частным сыщиком или полицейским («полицейский детектив»); или сюжет с главным героем – преступником («гангстерский» или «криминальный детектив»), к которому можно относиться с негодованием или, наоборот – с симпатией (зависит от позиции самого автора). Так чем же можно удивить искушенного и пресыщенного читателя – любителя детективных историй? Конечно, потоком неприкрытого цинизма, насилия и ужаса. Нагромождением зла в его крайних и отвратительных проявлениях.

Что авторы-детективщики, начиная с послевоенных лет, и по сей день, вначале, в основном, на «диком» и «загнивающем» Западе, и делают. А ныне, с торжеством не менее дикого капитализма в России, подобная тенденция утвердилась и у нас. Как вы поняли, речь идет о непрекращающемся вале так называемого «милицейско-детективного» и «братковско-криминального» чтива для ошалевших от хлынувших на них рыночных отношений невзыскательных читателей-россиян. Впрочем, процент читателей постепенно и неуклонно все более уменьшается в пользу видео– и телезрителей и пользователей-юзеров. И все же не оскудела земля русская, как на широкие массы читательской аудитории, так и на славных тружеников пера (то бишь кейборда).

Вот и у нас, в Башкортостане, в стольном граде Уфе, имеется свой, достаточно известный в определенных кругах, писатель Эдуард Байков – автор не так давно вышедшей книги «Гнев». В заглавии черным по белому написано, что сие творение – криминальный роман. Сразу же стоит отметить явную несуразицу: автор нарушает все принятые каноны жанра. Проявляется это в жанровом разрыве единой композиции – роман не является цельным в жанровом отношении произведением. Действительно, выражаясь «киношным» языком, первая часть романа представляет собой криминальный боевик (детектив открытого типа), вторая же – психологический триллер (классический детектив).

Напомню: в классическом детективе фабула строится на описании (или просто обозначении) совершенного преступления и его дальнейшем раскрытии полицией (милицией), частным сыщиком, юристом или вообще непрофессионалом приватным образом. Завязка, действие, интрига, развязка – все четко, все ясно. В детективе открытого типа все традиционные каноны смешаны, проигнорированы, пиши о чем и как угодно, лишь бы основной канвой все же была криминальная тема. Но позвольте, нельзя же принимать нас, читателей, за шизофреников с раздвоенным сознанием: одна часть боевик, другая – триллер. Автору надо было бы дописать еще третью – мелодраму, и получился бы премилый литературный винегрет. Авось читатель да проглотит, не поморщившись.

Теперь о главном герое. Здесь писатель показал себя типичным продолжателем «славного» дела, с одной стороны, достойных всяческого уважения, более-менее серьезных Джеймса Хэдли Чейза и Дэшила Хэммета, а с другой – примитивно-убогих Картера Брауна и Микки Спиллейна. Отличительной особенностью творчества этих авторов, если кто не помнит, является воспевание отрицательного героя. У них злодей борется со злодеями всеми возможными (как правило, недозволенными) способами и приемами, как то – кулаками, холодным и огнестрельным оружием, а также подлостью, коварством, жестокостью и полным пренебрежением к чужим жизням. Эти подлецы и негодяи (те же сыщики и полицейские) как бы представляют собой меньшее зло, нежели их многочисленные супостаты в произведениях. При этом забывают, что всегда есть ЗЛО, хоть большее, хоть меньшее, хоть в микродозах. Персонажи большинства «криминальных детективов» аморальны и ничего, кроме отвращения, у нормального человека вызвать не в состоянии. Положительные эмоции подобные «герои» могут возбудить лишь у таких же дегенератов, психопатов, убийц и садистов, и всех прочих «белокурых бестий», как они сами.

На мой взгляд, не избежал подобных разрушительных в психологическом и духовно-нравственном отношении тенденций и наш земляк. Байков пытается показать своего героя – Роберта по кличке Маугли, наемного убийцу, суперликвидатора – человеком, которому не чужды гуманные порывы: раскаяние, сострадание, своеобразный кодекс чести. Этакая заблудшая душа (падший ангел), постепенно перерождающаяся к лучшему под влиянием любви. Весьма неубедительно. Где вы видели безжалостных убийц-профессионалов с сентиментальными порывами «еще не в конец огрубевшей души» и слезливыми признаниями у ног подруги? Волк с овечьим сердцем – сказка, да и только! Да и само духовное перерождение совершается столь стремительно, что просто диву даешься: воистину загадочна широкая русская душа!

И тут же мы видим, что герой-то плутоват, несмотря на все свои духовно-экзистенциальные порывы – и от кровавых денежек не полностью отказался, кое-что сберег втайне даже от своей возлюбленной, перед которой клялся и божился, что «завяжет» бесповоротно; и надеялся перехитрить всех и вся, даже самого себя, дабы выйти сухим из воды. Но как мы знаем, в том мире (мрачном, мерзком и жестоком), где обретает Маугли, вход копейка, а выход – рупь. Наивны и рассуждения автора о прямо-таки редкой (если не сказать: чудесной) удачливости киллера. Например, в сцене с гомосексуалистом Рябцевым герою удается «и невинность сохранить, и…». Одним словом, повесть для юношества, где «я и от волка ушел, и от медведя ушел, а от тебя, лиса и подавно уйду». Не удалось уйти (финал 1-й части). Правда, автор то ли из-за личной приязни к герою-киллеру, то ли в результате садомазохистских наклонностей, стреляет и калечит (превратив в обездвиженного инвалида) не Маугли, а его возлюбленную. Так, мол, наказывает судьба (рок, карма, Бог и т. п.) оступившихся героев.

И надо же, какой благородный типаж: не бросает свою любимую, живет с инвалидкой и мучается от осознания своей вины. Достоевщина какая-то! Вот вам и преступник, вот и кровавый отщепенец – дескать, получше многих добропорядочных обывателей. Что ж, спорить не будем, в жизни действительно всякое случается.

Еще одна сентенция – по поводу натуралистического описания сцен убийств и перестрелок, которым грешат подавляющее большинство современных авторов, работающих в этом жанре. Нельзя сказать, что Эдуард Байков смакует сцены насилия, но и явно не скромничает. Так как, по сути, первая часть – наглядное изображение «трудовых будней» наемного убийцы, то и здесь периодически льется кровь, разбрызгивается мозговое вещество, разлетаются в клочья человеческие тела. Такая вот «страшная сказка для взрослых». Спрашивается: а нам это надо? Раз покупаем, читаем – значит, надо. Следовательно, сами достойны таких произведений и подобных героев.

Все это выглядело бы смешным, если бы не было так грустно. Роберт Маугли у Байкова жил не тужил, постреливал себе «таких же мерзавцев, как и их заказчики» (что само по себе отнюдь не оправдывает героя-убийцу) и, вдруг, однажды прозрел (вначале наслаждаясь с подругой отдыхом на Кипре, затем в донельзя криминализированной Москве). А до этого он, значит, считал себя, если не ангелочком, то уж святым подвижником точно?! Позвольте, самый тупой преступник понимает, что является изгоем, если только он не Маугли, выросший среди зверей (речь идет не о Роберте Маугли Байкова, а о герое Киплинга). Да и то, к слову сказать, животные ведь не убивают себе подобных из корысти или ради развлечения.

Теперь о второй части, где Маугли с женой-инвалидкой, до того почти в одиночку перебив всю (!) преступную группировку, на которую успешно работал столько лет, перебирается из столицы страны в другую столицу – суверенной республики (по всем признакам автор описывает Уфу). Здесь повествование в большей степени акцентируется уже не на киллере-оступнике, а на фигуре еще более зловещей и кошмарной – серийном убийце, маньяке. Этого монстра совсем как в детских стихах «ищут пожарные, ищет милиция, ищут везде и не могут найти». К делу даже подключается профессор-психиатр. В общем, вы уже, наверное, догадались: бывший киллер решил тряхнуть стариной и сам найти, а затем и покарать убийцу-маньяка, что ему, в конце концов, и удается (хотя и не сразу, да и то по чистой случайности). Концовка романа банальна – меньшее зло уничтожило большее зло, но от этого быть злом не перестало. Это понимает и сам Маугли, с грустью признающийся своему приятелю-«оперу» (весьма избитый в настоящее время сюжетный ход – дружба преступника и сыщика), что, мол, хоть он и попытался смыть с себя кровь прежних жертв, но опять же пролитием очередной крови, пусть и злодея.

Во второй части вместо пространного описания кровавых злодеяний маньяка автор уводит читателя в мир подсознания спятившего на психосексуальной почве преступника. Постепенно раскрывает перед нами картину усиливающейся патологии психики убийцы, ретроспективу его личного помешательства, которое выплескивается из мира грез в реальность кровавым безумием. С одной стороны, это похвально, с другой же – рассказы психиатра о зверствах и извращениях известных исторических лиц и прочие психопатологические откровения, как и жуткая деградация самого «несуба» (неустановленного субъекта), оставляют весьма тягостное впечатление. Настоятельно рекомендую: слабонервным, а также детям и пожилым не читать.

Конечно, познания автора в вопросах глубинной психологии и фрейдистско-юнгианских учений несомненны и бесспорны. И познания глубокие – это видно невооруженным взглядом. Здесь можно согласиться с мнением рецензента А. Леонидова – действительно, в мировой (!) художественной литературе до сих пор подобный анализ содержимого психики серийного убийцы не встречался. Массовому читателю, полагаю, всевозможные психоаналитические выкладки и «откровения» все еще видятся в свете некой мистики, несмотря на строго научные достижения в этой области. Все же, пожалуй, не стоило «загружать» читателя не всегда понятными его (читательскому) разумению и откровенно мрачными патопсихологическими пассажами. Впрочем, вполне объяснимо стремление автора блеснуть своей эрудицией.

Кроме всего прочего роман явно страдает от недостатка юмора. Автор чересчур серьезен и даже мрачен, чтобы расцветить сюжет ироничными ситуациями и высказываниями. Понятно, что тема убийства по найму, а в особенности – кровавых «подвигов» безымянного маньяка, отнюдь не способствует веселью и искрометному смеху, и все же… Произведения, не сдобренные щедро остроумными замечаниями и смешными эпизодами, выглядят скучными и унылыми сочинениями сухого документалиста. В них нет подлинной жизни с ее радостями, а не только огорчениями. Авторам, подобным Э. Байкову, необходимо научиться сдерживать свой сарказм и ипохондрию, и не изливать желчь на безвинных читателей. В особенности, сегодня, когда триллеры всем осточертели, а жизнь сама «покруче» всякой драмы, и публика нуждается в чтиве более легком и приятном, нежели криминальные трагедии и кошмары.

Какой можно сделать вывод из всего вышесказанного (и прочитанного внимательно романа Э. Байкова «Гнев»)? Вывод весьма неутешительный: чем далее общество движется в своем развитии, тем все более оно становится аморальным и низкопробным в своих культурных проявлениях. Соответственно, остросюжетная беллетристика все больше примитивизируется и выходит за рамки цивилизованности и гуманности. Авторы насаждают на страницах своих произведений грязь, разврат и насилие (прежде всего насилие!), тем самым, прививая читателям определенный вкус к этой продукции. Но, в то же время, и книжный рынок (в лице издателей, редакторов, критиков, а также потребителей) вынуждает писателей творить на потребу публики, уже полвека очарованной «массовой культурой» и жаждущей низменных развлечений. Получается замкнутый порочный круг. Если ты не пишешь «круто» (с мордобоем, убийствами, сексом и ненормативной лексикой), то тебя не то, что читать, и издавать-то не будут.

Убогость воображения, шаблонность сюжетного мышления, нагнетание нелепых ужасов и дешевых сенсаций, смакование насилия по поводу и без повода – все это (как ни печально) характеризует современную остросюжетную прозу. Многое из вышесказанного не удалось избежать и Эдуарду Байкову. Мой автору совет: не лучше ли ему попробовать свои силы в «серьезной» литературе. По-моему, у него это должно получиться. Стоит только попробовать. Благодарю Э. Байкова за то, что в его романе хотя бы не нашел ставших уже привычными мата, откровенных порносцен и частого смакования изощренных убийств. Спасибо и на этом! Меньше юных душ будет искалечено. Впрочем, и написанного в романе «Гнев» достаточно, чтобы запретить его для чтения детям до 16-ти. Напоследок о названии: то ли автор испытывает гнев к своим персонажам, то ли Маугли гневается на своих «работодателей», а затем и на маньяка, то ли маньяк испытывает ненависть ко всему миру, то ли все мы ждем в страхе гнева Господнего, который однажды (когда чаша терпения переполнится) прольется на нас, грешных в своем гневе и гордыне.

Виктор Ханов

«Певцы геенны или Бред визионеров?»

Вот тема для культурологического (и литературоведческого) обсуждения: секс и мистика, мистика и секс. Но может ли быть мистически-сексуальным искусство? Да, может, например, музыка французской группы «Энигма». Например, картины художников-фэнтезистов Бориса Валеджо и Джулии Белл. И, например, романы Стивена Кинга, Боба Мак-Каммона, Дина Кунца и Роберта Блоха. В каждом из произведений вышеперечисленных авторов, как бы это ни было завуалировано, таится мощный заряд ЛИБИДО, которое тесным образом переплелось с мистическим видением мира. То же самое относится и к многочисленным эротико-мистическим фильмам Голливуда.

Вот и в нашем славном Башкортостане вышел в свет роман «ужасов» Расуля Ягудина – «Полная луна». Помимо леденящих душу историй в духе готического («черного») романа, с присущим этому жанру нагнетанием мистических ужасов, кошмарных видений и невыносимо напряженным повествованием, автор также продолжает традицию маркиза де Сада, Генри Миллера, Эммануэль Арсан, Эдуарда Лимонова и Владимира Сорокина, с их непристойными откровенностями и выставлением на всеобщее обозрение содержимого своей корзины с грязным бельем.

Вообще, это основополагающая тенденция современной прозы: в погоне за дешевой сенсацией многие авторы сегодня выходят за сдерживающие рамки приличия. Вслед за ними и Расуль Ягудин, не убоявшись справедливого и беспощадного гнева критиков, дал волю тем низменным чувствам, что наполняют подсознание (а подчас и сознание) множества людей, и которые в приличном обществе умело скрываются от глаз посторонних. Преодолеть все грани дозволенного – таков девиз и лейтмотив нынешней, как элитарной, так и массовой литературы.

Весьма серьезный недостаток романа и одновременно главная ошибка автора (в смысле веяний времени) – использование в тексте ненормативной лексики. Говорят, что в отдельных местах некоторых произведений мат оправдан. Подлая неправда! Площадная брань в литературе не может быть оправдана никогда и нигде! В жизни автор вправе поганить свой язык, но на бумаге – изволь соблюдать приличия. Вы не дикарь, и не подзаборный пьяница, а ПИСАТЕЛЬ! Раз уж пишите не в стол, а для широких слоев читающей публики, будьте добры, поддерживать реноме. Те места, где автор дает волю себе и своим героям по части низкопробной ругани, читать просто противно и неприятно. Мы, читатели – не пьяная матросня из портовых кабаков.

А чего стоят описания отношений между мужчиной и женщиной. Цинизм из автора так и прет. Все девушки у него «слабы на передок», просто нимфоманки какие-то. Пытаясь изобразить юную героиню самоотверженной и благородной, автор рисует портрет шлюхи, готовой отдаться ему, автору (так в тексте) только за то, чтобы тот пособил ей в поступлении в вуз. То ли время сейчас такое пошлое и подлое, то ли образ Сонечки Мармеладовой не давал автору покоя (если, конечно, Ягудин – любитель чтения великого Достоевского). Вот, мол, современная развратная (как сейчас говорят: «продвинутая») девица, а туда же – способна на подвиг, пожертвовала собой во имя справедливости. Весь этот надрыв (если бандит – так герой, если проститутка – прям жена-декабристка) неубедителен.

Досаду вызывают и ничем не оправданные длинноты. Обилие сложносочиненных и сложноподчиненных предложений с немыслимым множеством разнообразных придаточных просто поражает всякое воображение. Это, извините за резкость, насилие над бумагой и злостное неуважение интересов и внимания читателя. Ибо он, читатель – не автомат, заглатывающий целиком любую информацию и переваривающий ее в своем чреве, а живой человек со своим эмоциональным миром и ментальностью. Время авторов прошлого, выписывавших удлиненные («изощренные») предложения, давно прошло. Современному читателю это явно не по душе. Не следует забывать, что мы живем в постиндустриальном обществе, с его бешеным ритмом. Высокая скорость жизни, быстрая смена ситуаций, текучесть вещей, четкая сжатая информация, простота в общении и изложении – все это реалии наших дней. Благосклонно читателями воспринимаются ясные и не длинные предложения. Таков выигрышный стиль. В противном случае, читатель может и потерять нить рассуждения автора, а последний – потерять своего читателя. Немало в романе и тавтологии, ненужных повторений, неудачных преувеличений, уместных лишь в поэтическом творчестве.

Весьма подробное (в деталях) описание эротических сцен насыщено стихией яростной либидиозной энергии. Такое ощущение, что автора переполняет неистовая мощь сексуальной силы, требующей выхода. Сцены эти настолько откровенны, что вполне годятся для чисто порнографических сочинений. При этом извращенная фантазия Р. Ягудина не ведает границ. Мистика плюс секс – чрезвычайно горючая смесь. Скорее всего, среди людей старшего поколения ничего кроме омерзения и скуки это не вызовет, молодежь же примет «на ура». Для одиноких мужчин подобное чтиво – прекрасное развлечение.

Из всех персонажей романа наиболее ярким представляется Ходжа, образ которого, впрочем, автору не удалось раскрыть до конца. Чувствуется, что этот типаж Ягудину близок, возможно, даже он писал его с себя, или же Ходжа – сублимация подсознательных желаний и стремлений автора выглядеть «крутым», хладнокровным и бескомпромиссным.

Любопытным художественным приемом, так сказать, авторской «фенечкой» является периодическое упоминание о самом себе устами персонажей – ввод себя любимого в виртуальную реальность литературно-художественного текста. Автор явно не скромничает, если не сказать, что ему присущ комплекс Наполеона (или мания величия). А может это просто самореклама?

К числу положительных сторон авторского стиля следует отнести отсутствие пространных заумных рассуждений о смысле бытия и человеческой жизни (чем грешат многие начинающие авторы), псевдонравственных и скучных (если не сказать – занудных) наставлений и сентенций в духе почившего в бозе соцреализма, ненужных морализаций по поводу и без оного, любовно-сиропных разглагольствований в духе куртуазной литературы («розовых соплей»), высокопарщины и резонерства. Всего этого, к счастью, роман Р. Ягудина по большому счету лишен (за исключением отдельных неудачных мест, но их не так уж и много). Достоинством книги также является хороший переплет (в мягкой, но глянцевой обложке, с цветными иллюстрациями).

На высоте – общая динамика сюжетной линии, как и высокое напряжение сюжета, поддерживаемое автором практически на протяжении всего романа. Весьма интересны и авторские экскурсы в башкирский фольклор и мифологию. Традиционный сонм нечисти дополняют национальные зловещие персонажи сказок и мифов. Чего стоит одна Аждаха – некий аналог апокалипсического Зверя. Вообще образы всевозможной нежити Ягудиным выписаны с удручающей подробностью и яркостью. Автор словно смакует изображение всей этой инфернальной «тусовки» без прикрас. Расправы людей с монстрами, и монстров с людьми, описаны с натуралистическими подробностями – кровь (чистая и нечистая) льется рекой, разлетаются отрубленные или оторванные части плоти, пир нечистой силы идет горой, громко чавкают отвратительные пасти, исходящие смрадным дыханием. При этом вурдалаки, мертвецы, оборотни и демоны кажутся вполне реальными (в этом заслуга автора), а отнюдь не выдуманными сказочными персонажами.

Теперь об идейном мире и проблематике романа. О чем автор хотел сказать в своем произведении? Что он желал выразить на страницах книги? В идейном отношении в романе мы можем обнаружить следующие авторские замыслы и воззрения. Во-первых, автор хотел показать сплоченность людей перед общей бедой, грозным нашествием сил тьмы и разрушения; при этом наглядна роль лучших из них, вставших на сторону добра и жизни, как и позиция худших членов общества, принявших сторону зла и смерти, дрогнувших перед врагом (при этом проводится идея о том, что именно избравшие «светлый» путь одерживают в итоге победу, получая в награду жизнь и благодарность спасенных). Во-вторых, речь идет о путях проникновения зла и деструктивности в наш мир – это, прежде всего моральная распущенность, похотливые устремления и развратный образ жизни; деградируя нравственно, человек подпадает под влияние инфернальных сил (другой вопрос, что показать это можно было иными художественными способами и средствами). В-третьих, автор предупреждает людей о возможности катастрофического исхода для всей цивилизации – и не важно, придут ли демоны извне, или мы выпустим их наружу из самих себя; эсхатологическое пророчество имеет смысл само по себе – нашествие инопланетян ли, инфернальных существ или фашистской орды – лишь антураж, сюжетный ход. И, наконец, в-четвертых, Ягудин уверен, что спасти мир от неминуемой гибели – Армагеддона (инфернального, ядерного, экологического) способна лишь группа Избранных (ведунов, Посвященных, сверхлюдей, Посланцев). Таковы основные идеи романа «Полная луна». Главная проблема произведения – это проблема нравственного (точнее, духовно-нравственного) выбора. Перед персонажами романа в какой-то момент встает дилемма: склониться перед злом, уступить ему, служа и получая запретные удовольствия, или же противостоять всему темному и греховному, обрекая себя на нелегкую борьбу, страдания и лишения, а, возможно, и гибель. Таким образом, автор использует сразу несколько типов проблематики: прежде всего этической (нравственной) и отчасти философской, но и мифологической тоже (проводится мысль, что инфернально-мифические существа – не выдумки темного люда, а подлинная, до поры скрытая от нас реальность).

Пафос романа проникнут отчаянием, безысходностью, страхом перед будущим и одновременно страстными, яростными попытками вырваться из пагубных тенет мрака, одержать над тьмой победу любой ценой, презрев смерть и ужас инферно. Это – героико-трагический пафос. В целом, композиция романа напоминает «инфернальные эпопеи» Стивена Кинга («Салимов удел», «Противостояние») и Роберта Мак-Каммона («Они жаждут», «Кусака»). Повествование очень жесткое, автор рисует мрачную атмосферу страхов и безысходности, полную жути картину нашествия инферносуществ на человеческий мир, в массе своей совершенно неготовый к подобному повороту. Это – сценарий конца света а-ля Ягудин, двухсот двадцатистраничное нагнетание ночных ужасов и кошмарных видений, «Сумеречная зона» по-уфимски. В этом – тематика произведения. Подходя более обобщенно, можно сказать, что все сводится к извечной теме борьбы добра и зла на Земле. Любители «отца черной мистики» Г. Лавкрафта получат пусть болезненное, но зато истинное удовольствие.

Виктор Ханов

«Современные эпигоны или Вычурность стиля?»

В предыдущих публикациях («Истоки» №№ 5, 8) я уже отмечал, что современные авторы предпочитают низкопробное бумагомарание серьезному стилю, погрязая в описании насилия и криминала («Гнев авторов или бодяга поденщиков?»), либо стращая читателя нелепыми кошмарами и жутью («Певцы геенны или бред визионеров?»), и все это сдобрено неправдоподобно большими порциями непристойностей, порнографии и ненормативной лексики. Обычно такие произведения вовсе не замечаются, или разбираются подробно, если публикация заказана и оплачена звонкой монетой.

И ведь что получается, когда специалисты в области литературы пытаются разобрать очередное творение незадачливых беллетристов? Они начинают прославлять одних (как правило, известных и «раскрученных») и ругать других (начинающих и несостоявшихся) авторов-остросюжетников, даже не пытаясь применить ни к тем, ни к другим правила «хорошей» (я бы даже сказал: истинной) литературы. Почему сегодня критики стараются сравнивать наихудшее с худшим? К чему равняться на литературных поденщиков? Не правильнее ли ВСЕГДА обращаться к творчеству «серьезных» писателей, настоящих мастеров слова?

Взять, к примеру, Юрия Полякова. Богато расцвеченный метафорами язык и многочисленные аллюзии свидетельствуют, как о начитанности автора, так и о таланте тонкого стилиста. И ведь с каким интересом читается его проза, написанная в жанре «гротескного реализма». Нет тут ни дурацких ужасов, ни глупого мордобоя, ни назойливых непристойностей. По сути, нет никакого остросюжетного повествования, но, в то же время, автор настолько умело и увлекательно раскручивает нить интригующей фабулы, что невозможно оторваться от текста. Тонкий юмор соседствует с грустными размышлениями о греховности человеческой природы, а неприкрытая правда жизни – с верой в стойкость и милосердие человека. И все это «сервировано» и преподнесено с таким вкусом, что получаешь истинное удовольствие от чтения. Всем бы научиться писать так, как это делают Юрий Поляков, Юрий Козлов, Александр Сегень, Руслан Киреев, Михаил Чулаки – целая плеяда «постсоветских» писателей-реалистов. В их произведениях вы найдете и глубокий психологизм, и динамику повествования, и неординарные философские размышления, равно как порадуют вас богатый словарный запас и прекрасный слог.

Вообще, за всю историю развития остросюжетной беллетристики весьма часто прослеживаются попытки авторов (по крайней мере, лучших из числа представителей «несерьезных» жанров) писать по требованиям «большой литературы». Иногда эти попытки сводят на нет все дело, если в угоду «серьезности» писатели отступают от канонов своего жанра (высокопарщина, резонерство и нудные психологические отступления донельзя раздражают любителей детектива и фантастики). В других же случаях старания походить на произведения «главного русла» увенчиваются успехом, и тогда рождаются яркие запоминающиеся (и волнующие еще очень долго множество читателей) бестселлеры, а то и шедевры.

В этой обзорной статье речь пойдет о книгах уфимского автора Всеволода Глуховцева – «Башня под облаком» и «Полнолуние». И вместо того, чтобы сравнивать названные произведения с получившими известность бестселлерами других авторов того же жанра, давайте, лучше рассмотрим особенности стиля и содержание литературных опусов нашего земляка, и уже потом решим, что нового автор внес в современную отечественную литературу.

К «чистой» научной фантастике произведения Глуховцева не отнесешь, как не отнесешь и к детективному жанру. Остросюжетная мистика? Скорее да, но все же это определение не полностью охватывает весь круг творческих интересов писателя. Пожалуй, мы имеем дело с сюрреалистической «черной» фантастикой с элементами мистики и детектива. Повесть «Полнолуние» – типичный триллер в духе мрачного режиссера Джона Карпентера («В пасти безумия», «Они живы» и т. п.). Действие разворачивается исподволь на фоне российской действительности – армейских повседневных будней. Автор достаточно умело рисует неуклонно нарастающее напряжение, атмосферу страха и растерянности в одной из воинских частей, расположенной, как выяснилось, в гиблом месте. С военнослужащими творится неладное, происходят жуткие убийства, причину которых невозможно объяснить с позиций здравого смысла и рациональной логики. Игнорирование со стороны командования сверхъестественного фактора приводит к неумолимой развязке. В конце концов, автор соизволил объяснить нам, что причина в открытии безумного гения, создавшего некий эликсир – мощное психоделическое вещество, употребление которого расширяет границы сознания, одновременно отворяя врата в мир астральных сущностей. Но тут же логика повествования у Глуховцева рвется, т. к. предыдущие (задолго до «открытия века») самоубийства солдат не объясняются действием препарата.

Финал кошмарен: в наш мир темным, кровавым потоком хлынуло безумие и нечеловеческая жестокость. Словом, кругом мерзость и сплошная безнадега! Все же снова не удержусь от сравнения: вероятно, автор при создании сего творения находился под впечатлением творчества, с одной стороны, Ф. Кафки, Г. Лавкрафта и С. Кинга, а, с другой – Н.В. Гоголя и Ф.М. Достоевского.

Хотя, честно говоря, обвинять нынешних авторов в эпигонстве как-то некорректно – ведь все возможные сюжетные ходы и линии уже использованы сотни, если не тысячи раз, и написать (придумать, смоделировать) что-то действительно новое, свежее и оригинальное по-настоящему трудно. Вот и подражают своим великим (и не очень) предшественникам, продолжая традиции той или иной школы, направления, стиля. О мраке, жути и безысходности я уже говорил выше.

Повесть «Башня под облаком» В. Глуховцева – не столь страшна и ужасна, но столь же наполнена модальностью безысходности и отчаяния. Здесь мы сталкиваемся с чистым «сюром» (раньше говорили: ахинеей), гротескным отображением реальности. Герой мечется по страницам книги, потерянный и жалкий, неизвестно что пытаясь доказать самому себе или окружающим, пока не попадает в иную реальность, где царит доведенное до абсурда революционное насилие. Он ясно понимает, что никакого будущего у него уже нет, и обратно в свой мир ему тоже не вернуться. Тут повествование и обрывается. Не совсем понятно, что хотел сказать этим автор, и для чего это вообще написано?

Если говорить о стилистических погрешностях автора, то в обеих книгах мы можем обнаружить целый сонм лексических ошибок, литературных ляпов и смысловых недоразумений. Возьмем, к примеру, повесть «Полнолуние». С первых же страниц встречаются архаизмы. Например, комбриг – это звание до введения погон (начдив, командарм и т. п. в Красной Армии). Напомню: действие происходит в конце XX века. Или вот еще архаизм: «надел галифе» (с. 74). Позвольте, где вы видели военнослужащего российской армии, носящего галифе на пороге XXI века? Нонсенс. Чуть далее на третьей странице читаем: «утробного ворчания…пельменей». Пельмени могут урчать в желудке, ворчат люди. На стр. 4: «рывком захотелось домой». Интересно, откуда у автора этот ляп – «захотеть рывком» – из глубин подсознания? Автор допускает еще одну смысловую ошибку (на той же с. 4): пафос может быть (присутствовать) в речи, в произведении, в искусстве, в труде и свершениях, но не в человеке же!

Следует отметить и тавтологические недочеты: брюхо и снова брюхо (с. 6), голос и голос (с. 25), безнадежная надежда (с. 26) и т. п. Вот еще один откровенный ляп: сошедшиеся над переносицей продольные (?!) морщины (с. 10). Наверное все-таки вертикальные. Или такой перл: «Зимин…моментально вернулся в свой имидж (с. 20). Имидж приобретают, сохраняют, поддерживают, но не возвращаются же в него! И так почти на каждой странице. Стр. 24: «тесный воздух» (спертый?). Стр. 25: «страх имел место» (место быть, место исхода?). Там же: «расставленные ноги» (как расставленные: широко?). А вот безграмотность человека, вероятно отслужившего в свое время в рядах СА: вначале указывается, что герой попал в погранвойска, а потом оказался в армии (?). Выходит, погранвойска – это не армия? На стр. 32 автор, по крайней мере, раз десять повторил местоимение «ОН», а на следующей – еще с десяток «ОНов». Каков автор, таков и слог.

Присутствуют в тексте обеих книг и ненужные длинноты. Автору нельзя забывать, что краткость – сестра таланта.

Что ж, подведем итоги. Глуховцеву необходимо очень серьезно работать над стилем и слогом, уделяя особое внимание лексическим несообразностям. Фантазии как видно у автора хватает (а то и через край бьет), руку на сюжетных ходах он набил, все дело в мастерстве стилиста, а вот его то мы как раз и не заметили, хотя искали весьма усердно.

Виктор Ханов

«Творческие порывы юности или Стилистическая безграмотность?»

Рассказ молодой писательницы Ольги Шевченко «Обманутая Цеце, или Кому помешал Дымшиц», опубликованный в «Бельских просторах» (№ 10, 2002) вызывает неподдельный интерес. По объему это произведение близко к новелле. Жанр – социально-психологический с элементами детектива. Сразу нужно отметить, что на фоне своих прежних произведений автор добилась заметного прогресса, ее литературное мастерство явно растет, а присущие ранним рассказам уныло-мрачноватые пассажи уступили место более жизнерадостному мировосприятию (но все еще с оттенком пессимизма и непонятной применительно к юной особе фрустрации).

Тематика – «жизнь и смерть» интеллигентской прослойки в ультрасовременном российском обществе «победившего псевдокапитализма». Главная тема – повседневная жизнедеятельность постсоветского «среднего человека» – выходца из советского среднего класса. Раскрыта ли эта тема? В том отношении, что автор не бралась за неподъемные описания в духе Маркеса, ей это очевидно удалось. Проблематика рассказа идейно-нравственная, заключена в постановке вопросов, направляющих внимание читателя к той системе ценностей, нравов и убеждений, которые свойственны описываемым персонажам, а именно: рациональность сознания насквозь прагматичного человека «информационной эры», уживающаяся (и порою, отнюдь не мирно) с иррациональными мотивами и проявлениями подсознания (суеверия, предрассудки, фобии, обсессии). Достаточно высокий уровень культуры и широкий кругозор соседствуют с неустроенностью в личной жизни и житейской беспомощностью главного героя.

Основная идея выражена в развязке и предстает перед нами как попытка автора поставить в деятельности человека во главу угла именно стихийное начало темного Бессознательного. Кажущаяся бессмысленность совершенного преступления на самом деле имеет вполне здравое объяснение в логике человека, одержимого навязчивой идеей доказать неправоту оппонента, разрешив спор убийством и тем самым опровергнув глупые, с его точки зрения, предрассудки жертвы (тот верил, что примет смерть от мухи цеце, а погиб от руки соседа). Вроде бы налицо импульсивное поведение, необдуманные действия, приведшие к трагической развязке, но все же продиктованные «упертостью» менталитета русского человека, убивающего частенько «не корысти ради, а токмо» за идею. Но не будем спешить с оценками. Импульсы-то эти возникают в сознании не из воздуха, а поднимаются из глубин нашего собственного подсознания. А уж в сознательной сфере эти иррациональные импульсы и инстинктивные влечения, соединившись с теми или иными намерениями и осознанными потребностями, толкают человека на самые разные, бывает, весьма неблаговидные поступки.

Зорин у Шевченко совершает непредумышленное убийство в состоянии аффекта (идефикса) и не без пагубного влияния алкогольного опьянения. Он не злодей и не антигерой, скорее, несчастный человек, управляемый своими деструктивными психическими силами. В этом весь пафос рассказа – в чем-то трагический, в чем-то иронический и немного сентиментальный.

В своих предыдущих критических статьях я рассмотрел творчество Эдуарда Байкова, Расуля Ягудина и Всеволода Глуховцева, в основном, с позиций разбора тематики и проблематики произведений, а также анализа композиции и, в меньшей степени, особенностей языка. Сегодня, на примере разбора рассказа Шевченко, мне бы хотелось подробнее остановиться именно на особенностях художественной речи и, прежде всего, высветить лексические и стилистические ошибки и огрехи, которыми так изобилуют тексты молодых авторов.

К главе 1. «Борисоглебский въезжал в эту квартиру». Наверное, все-таки лучше звучит: «вселялся» или «переселялся» (переезжал). У автора нет вкуса к слову. «Умирающем солнце августа». Солнце в августе еще не умирает, еще достаточно тепло (в наших широтах). «Осматривал обстановку». Обстановку изучают, а не осматривают (осматриваются по сторонам и осматривают вещь, которую хотят приобрести). Коряво. Далее, нюансы смысла: «радуясь появлению нового объекта их наблюдений». Будет ли герой еще объектом их (старушек) наблюдений или нет? Правильнее сказать: «заинтересовавшего их объекта». «Женщина лет сорока», а далее автор уточняет (в главе 4), что возраст Люды – 35 лет. Вероятно, с позиций двадцатидвухлетней девушки разницы между 40 и 35 нет.

К главе 2. «Спросила она заранее сочувствующим голосом». Что значит «заранее сочувствующий»? Просто «сочувствующий». Опять дело вкуса автора. «Анфиса хотела его оженить, чтобы к тому времени, когда она объявит ему о разрыве…». Смысловой разрыв: сначала оженить (на новой), а уж потом развестись с мужем – такое вообще возможно? Познакомить с кем-то, чтобы не был так болезнен для него развод – это да. Далее. «А он молодым кандидатом, совсем недавно получившим абсолютную свободу в выставлении оценок…» Знает ли автор, что аспирант, еще не получивший степень кандидата наук, имеет право ставить оценки студентам на семинарах и т. п.? В одном абзаце автор говорит о еноте, получавшем от своего лежания несказанное наслаждение, а уже в следующем предложении называет его (енота) «замороченным». Нонсенс! «Не обошлось оно и без внимания всего института». Лучше сказать: «привлекло внимание всего института». Чуть ниже: женитьба преподавателя и студентки автором расценивается как «служебный роман», что в корне неверно. Служебный роман – это любовный роман между сослуживцами, а здесь (в рассказе) скорее имеет место сюжет о любовных (и матримониальных) взаимоотношениях двух поколений (возрастной разрыв). У ее Анфисы, вероятно, развился «комплекс Электры». «Начиная от студентов и заканчивая руководящими должностными лицами». «Руководящие должностные лица в вузе – ректорат и деканаты, но не профессорско-преподавательский состав. Грамотнее (и без длиннот) построить фразу так: «от студентов до ректората».

«Анфиса из самого конца списка теперь переместилась в начало». Почему в начало – понятно, она стала Борисоглебской. Но насчет конца списка – автор почему-то не удосужилась нам объяснить, прежняя (до замужества) фамилия героини так и не была названа (может быть, ее девичья фамилия – Шевченко?). «Носили его тапочки». Уважаемая Ольга, носят (причем постоянно) только свою обувь, а в чужих тапочках ходят (временно). «Что, конечно, было все равно страшно завышенным» (явлением?). Завышенной бывает оценка (в данном случае). А вот перл так перл: «обоюдный компромисс». Можно подумать, компромисс бывает не обоюдным. Чистейшей воды ляп. «Все свои дни рожденья и празднества». А дни рождения, что – не празднества? Может, горести? И что значит выражение «это были трудовые дети»? Трудолюбивые? Приученные к труду? Люди бывают трудящимися, а трудовыми – лагеря или резервы.

Далее автор пишет о взаимозаменяемости женской красоты и ребенка, в которую не верит герой. В чем может состоять взаимозаменяемость этих понятий (явлений, вещей, объектов)? Скорее уж, речь может идти о несовместимости этих двух вещей – желания сохранить красоту и прочее и желания иметь детей. Неграмотность автора. Еще в том же духе: «бесплодие – это что-то очень позорное для женщины, как отсутствие одной из основных ее функций, вроде импотенции»(?!). ЕЕ функции – речь ведь идет о женщине, тогда, причем тут «вроде импотенции»? Что, импотенция – одна из ее, женских функций? Ну, друзья мои, это уже ни в какие ворота…

К главе 3. «Вскипятил чайник». Кипятят воду (чай), а не чайник. Погрешности стиля. «В прозрачной воде прорастают темно-красные ветви (из пакетика – В.Х.)». Обычно чай (заварка, напиток) имеет коричневый, а не красный цвет. Существует редкий сорт чая – красный или оолонг. «И уходила она не сразу, а на мгновение позже». Что сие значит? Способен ли разум ухватить краткий миг? Может быть: «немного погодя»? А как расценить такое: «возможно, в прошлом красивую женщину». Возможно, красивая, а возможно и безобразная? Следы былой красоты видны сразу, а что такое «возможно красивая в прошлом»? «Глаза по-прежнему оставались каменными». Каменным бывает выражение лица, «каменные глаза» – так не говорят (у нас, на Руси).

«Визиты начинались тем, что…». Визиты начинаются «с того», а не «тем». Он долго мялся у входа в желании снять обувь». Гость «долго мялся», а хозяин его «почему-то отговаривал» – нежизненная ситуация. И потом это не вяжется с образом нагловатого Зорина (гостя). Бесподобный перл: «убьются два зайца». Убиться – значит, убить себя. Правильно: «будут убиты два зайца». «Анфиса…выдиралась (из бывшего мужа – В.Х.) тоже как дерево, попутно захватывая с собой комья земли». Что означает эта фраза со словосочетанием «комья земли» – она выдиралась из него с мясом, с кровью, с духовной субстанцией ли? Может, автору стоило написать поцветистей, позабористей: «комья земли с налипшими на них червяками и личинками». Ах, какое у вас, душечка, образное мышление!

А вот фраза о «косноязычном философствовании на мироощущенческие темы». И далее перечисляются эти темы: «непостоянство времени, несправедливость любви и бессмысленность смерти». Во-первых, темы сии объективны, а не субъективны. Мироощущение же (специально для автора) как и мировосприятие – это пассивное созерцание окружающего мира в форме эмоций, восприятие действительности, выражающееся в настроениях, ощущениях, чувствах, представлениях. Темы же эти являются объектом изучения со стороны миропонимания и мировоззрения (определения смотрите в словарях – лучше философских). И потом, что значит «непостоянство времени» – скорее уж «бренность жизни». А «несправедливость любви» – может быть «преходящесть любви»? «Бессмысленность смерти» – наверное, все же правильнее: «неотвратимость смерти», ведь смерть-то как раз имеет смысл – все заканчивается смертью, это закон природы. Автор просто не понимает смысла терминов, коими пользуется, не умеет выразить то, что хотела сказать (впрочем, в 22 года это простительно).

«В масштабе своего подъезда». Правильнее сказать: «в пределах своего подъезда». Масштаб бывает либо чертежный (плана, карты), либо в значении «размах» (в масштабе страны, Вселенной и т. п.). А вот слово «нравоучая». Что это – неологизм или элементарная безграмотность? «Радостно бежал с рынка». Коряво, не лучше ли: «радостный Идрисов возвращался бегом с рынка…»

Тавтология: два раза в идущих подряд предложениях повторяется слово «оба». «Держась за руку». Грамотнее: «держась за руки». «А, если по одиночке, то, наверное, страшно тосковали». Шевченко пишет от лица автора (повествование от третьего лица), поэтому слово «наверное» (т. е. предположение) излишне. Автор должна наверняка знать, что Муравкины по одиночке точно тосковали. Ведь далее она знает, о чем подумал герой. Далее техническая неточность: говорится о водопроводе (который связывал героя с соседями сверху), а затем засоряется труба. Милая Ольга, водопроводные трубы незасоряются, их может прорвать, а засоряются канализационные трубы. «У Дымшица были круглые розовые глаза больного филина». А у больного филина глаза розовые? У него было кровоизлияние в оба глаза? Оставим на совести автора. «В старых сталинских домах из толстого серого кирпича». В сталинские времена серый (силикатный) кирпич еще не использовался, только красный. Другое дело – штукатурка и облицовочная плитка. «Несколько лет назад у Дымшица была жена, но она умерла». Боже милостивый, козе ясно, что жена сначала была (жила), а лишь потом умерла.

К главе 4. «Переживала медовый месяц». Да будет автору известно, что медовый месяц не переживают (переживают те, у кого есть причины переживать и сокрушаться), а проводят. «На полукруглом балконе». Полукруг – это фигура, балкон может быть округлым (форма).

К главе 5. Уважаемая Ольга, пожалуйста, помните, что слово «трико» пишется и произносится в единственном числе. Не «старых синих трико», а «старом синем трико» (это вам не брюки, штаны или колготы, леггенсы, лосины). «Постепенно начинал расстегиваться». Можно подумать, что человек расстегивался (словно киборг или манекен), а если он расстегивал, то, что именно – воротник или ширинку? «А в голове застревала необузданная орда». В голове могут застрять мысли, а не «необузданная орда» (необузданными бывают желания и нравы). «О чем Борисоглебский у него уточнил». О «чем» спрашивают, а уточняют «что».

«Говяжьи ляжки». Ляжки бывают у людей (не в обиду ни кому будь сказано), а у парнокопытных – ноги и окорока. «Первая жена Гольдинера была из исключительно порядочной семьи простых тружеников и немного упрекала его за это». Получается, что жена упрекала мужа за то, что она происходит из порядочной семьи простых тружеников. Нужно быть внимательней при построении предложений.

К главе 7. Коряво: «немного удивившись от вида пустых рук Борисоглебского». Может быть: «слегка удивившись, что на сей раз сосед пришел с пустыми руками, без кота». «В его эллипсоидных зрачках». Эллипсоид, как известно – объемная фигура. Зрачки же могут быть круглыми, овальными, вытянутыми, вертикальными.

К главе 8. «Но вскоре алкоголь уладил людей». Алкоголь не улаживает, а сближает людей (и нередко валит их с ног). Уладить можно дело, но не делателя. Автор явно не в ладах с русским языком. «Цыганка…порекомендовала Борисоглебскому снять с себя порчу». Снять с него порчу, а не с себя (с цыганки). «Люда побежала на кухню смотреть горячее». Не объясняется сразу, конкретно, что за горячее – суп, мясная запеканка или может быть курица? Надеюсь, автор согласится с тем, что абсурдно спрашивать: «что у вас на горячее?»

К главе 9. Герой проснулся в своей новой квартире и «вспомнил, что он не дома». Как это он не дома? А где же еще? Он мог вспомнить, что находится не в своей прежней квартире. «Резко возвел на него глаза». Возводят очи, и притом не резко, а постепенно, медленно. Правильнее: вскинул. Очередной литературный перл: «пронаблюдал за его реакцией». Говорят: «проследил».

К главе 11. «Дымшиц переживал свою, так труднопредставляющуюся сейчас, молодость». «Переживать» – неправильно, молодость проводят или проживают. И что значит «трудно представляющуюся» (кстати, правильнее – представимую себе), у него, что – молодости быть не могло? «Люди бесшумно становились задними рядами». Были люди, а стали ряды. Люди, если вы не знаете, встают в ряды, а не становятся ими. «Ему даже не пришлось переодеваться в траур». Разве мужчины «переодеваются в траур»? Траур, как мы знаем, носят женщины по кому-либо, а у мужчин черный костюм (а уж тем более темная куртка) – это подчас повседневная одежда.

К главе 13. «Он проштудировал список». Проштудировать можно учебник, задание. Список же просматривают и изучают. «Благодаря прибавлению отягчающих и отниманию смягчающих обстоятельств». «Отнимание» – неологизм, нет такого слова в «великом и могучем». Можно сказать: вычитание или, в крайнем случае, отнятие.

Что ж, вот мы и приблизились к завершению нашего критического разбора рассказа О. Шевченко. Несмотря на многочисленные стилистические и смысловые погрешности, рассказ стоит того, чтобы его прочли: оригинальная тема, занимательное повествование, интересная концовка. Автору же самое что ни на есть благое пожелание: почаще заглядывайте в толковые словари русского языка. И не нужно торопиться. Даже гении правили свои творения десятки раз, прежде чем явить их на суд читателей, зрителей, слушателей.

Виктор Ханов

«Литературный редукционизм или Бессилие творцов?»

Что важнее – сущность или существование? Для философа ответ однозначен – сущность определяет явление (а содержание – форму). Но и явление оказывает определенное влияние на сущность. Литераторы же интерпретируют этот фундаментальный вопрос, каждый по-своему. И порою рождаются на свет Божий поразительные художественные тексты-мутанты. Они забавны, они удивляют, в конце концов, они, бывает, вызывают фурор, но они бесплодны. Ибо суть бытия – в диалектике, во взаимном влиянии и сосуществовании двух, а не одного.

В рамках философского дискурса существуют бывшие весьма модными в XX веке понятия «экзистенция» и «трансценденция». Коротко и упрощенно, экзистенция – это наличное существование, трансценденция же – духовная сущность. Если перенести эти понятия на поле литературной деятельности (великой игры в слова), то можно заметить, что мировая литература по большей части экзистенциально-трансцендентального характера, то есть она имеет тенденцию изображать как непосредственное существование объектов, предметов и персонажей, так и психический мир, духовное переживание героев. Разумеется, существуют крайности, когда чудаковатые авторы-экспериментаторы описывают лишь духовный мир и эмоциональные проявления персонажей, либо наоборот исключают любую рефлексию и показ духовно-психических актов в тексте. На этой последней крайности следует остановиться подробнее, на примере творчества известного уфимского писателя Юрия Горюхина.

Его небесталанные и порою весьма любопытные произведения – голая экзистенция. Такое ощущение, автору претят любые самокопания и переживания рефлектирующих героев. Жизнь показана в своей «завораживающей» неприглядности, какова она есть на самом деле. Возможно, автор испытывает наслаждение, описывая никчемность бытия героев, отрицательные стороны обыденной жизни и неумолимое давление повседневного быта, либо же агрессивность и жестокость, присущие различным культурам (например, примитивно-туземной и якобы развитой европейской), в восприятии друг друга и столкновении этих культур. Одним словом, Горюхин режет правду-матку жизни. Совсем как у Есенина: «Да! есть горькая правда земли, Подсмотрел я ребячьим оком: Лижут в очередь кобели Истекающую суку соком».

Насколько все это оправдано – другой вопрос. Мне же хотелось заострить внимание читателей на моменте неприятия писателем трансцендентальной составляющей любого произведения в угоду лишь экзистенциальной. Чем Горюхин руководствуется, когда в своих текстах поет осанну СУЩЕСТВОВАНИЮ и напрочь отвергает СУЩНОСТЬ? Неужели не замечает, что в итоге значительно обедняет и свое творчество, и духовный мир читающих (и осмысляющих) его тексты читателей? Джек Лондон, к примеру, тоже явный литературный экзистенциалист, в произведениях которого деятельность подавляюще преобладает над размышлениями (как автора, так и героев). Но у него все богатство эмоциональной сферы, душевные порывы и работа сознания показаны через действия, речь, мимику персонажей, воздействие на них окружающей обстановки (предметный мир, величие природы и прочее). Впрочем, Лондон периодически вставлял в свои тексты и авторские размышления в форме несобственно-прямой речи.

Творческие интенции и поиски Горюхина лежат в плоскости «обыденной экзотики» и гротескного реализма. В целом это было бы весьма похвально, если бы автор не чурался сложностей в презентации ментально-когнитивной деятельности и внутрипсихической жизни своих героев. Увы, все то, что составляет феномен ноосферы, Горюхин явно изображать или не умеет, или боится. Виртуальная реальность его творений создана по киношному принципу «экшн энд сэтисфэкшн (ансэтисфэкшн)» – «действие и удовлетворение (неудовлетворение)». Основания подобной позиции – в механицизме, социальном дарвинизме, рефлексологии, антропологизме и тому подобном. Отсюда отвращение к тонкостям проявления душевного аппарата человека.

Таковы рассказы Горюхина «Африканский рассказ», «Юлька и Савельич». Психологизм в них начисто отсутствует, причем как в своей прямой форме (посредством изображения внутреннего мира героев), так и в косвенной (через поведенческие реакции, мимику и жестикуляцию героев) – жалкие потуги автора изобразить редкие проявления чувств персонажей не в счет, так как никак не характеризуют их (персонажей) в психическом плане. Нечто подобное можно было бы приписать и Чехову, но у великого классика (которому, возможно, осознанно или нет, подражает Горюхин) мы находим экспрессию, весь накал чувств, переданных с помощью непосредственного описания психологических процессов (от третьего лица), либо приемом так называемого умолчания, когда в описанной сцене, эпизоде, диалоге явно присутствует намек на богатый духовный мир и мыслительную сферу героев.

Персонажи Горюхина – это не живые люди, с их искренними, естественными радостями и горестями, а марионетки, действующие, говорящие, приводящиеся в движение нитями в руках умелого (а иногда не очень) кукловода. Это – заводные игрушки, изображающие стереотипы поведения и реагирования на те или иные обстоятельства и раздражители. У них нет подлинной глубины, загадки, многомерности. Типичный образчик бихевиористского подхода к изображенному миру в виртуальной реальности текста.

Еще несколько замечаний по поводу «Африканского рассказа». Понятно, что автор, вероятно, преследовал самые благие намерения, показав пропасть между социокультурными типами, столь разнящимися друг от друга. При этом отталкивающе выглядят не обязательно примитивно-дикарский этнос, а представители именно цивилизованного западного общества – их алчность, разврат, «справедливая» жестокость. С другой стороны, рассказ отдает неким душком расизма. Во всяком случае, выйди он, например, в США, автора затаскали бы по судам разъяренные афроамериканцы, а то и линчевали бы без суда и следствия – они нынче в силе. Этнические вопросы – одни из самых щекотливых, следует быть осторожным в выборе тем. Конечно, если ты не Э. Лимонов или В. Сорокин, которые, каждый по-своему, бросают вызов обществу. О туземцах, с симпатией или насмешкой, могли безбоязненно писать тот же Лондон или Киплинг, но то было иное время.

Юрий Горюхин – несомненно, одаренный литератор. И потому вдвойне грустно и обидно, что он не использует в своем творчестве такой убедительный и выразительный литературный прием как психологизм в изображении героев. Неужто эпоха у нас такая – эра постмодерна (с присущей ей культурой постмодернизма), что и сознание выхолощено, и воображение бедно, и экспрессия иссякла?! Тело, тело, а где же дух?

Виктор Ханов

«Большие надежды или «Калифы на час»?»

Среди нашей литературной «молодежи» (относительно молодых авторов) есть несколько имен, творчество которых вызывает неподдельный интерес, и которые достаточно активно публикуются в «Истоках», «Бельских просторах» и некоторых других изданиях. Одним из них является Денис Лапицкий. Сей литератор работает стабильно в одном жанровом направлении – научная фантастика («сайэнс фикшн»), притом исключительно в рамках малой литературной формы – рассказов. Что можно сказать об этом авторе? Очевидно, он находится в самом начале своего творческого пути, и ему еще предстоит заявить о себе более значительными и яркими произведениями. Несомненно, одно – Лапицкий от рассказа к рассказу явно прогрессирует в творческо-художественном отношении. От ранних и несколько бедных по содержанию и стилистике, я бы даже сказал, сюжетно примитивных, рассказов («Обмануть джаррасийца», «Подарок для посла») автор поднялся до умело построенного художественными средствами речи и композиции, интересного в проблемно-идейном отношении рассказа «Большая охота». Пожелаем ему удачи в дальнейших литературно-творческих дерзаниях.

Следующий автор – Игорь Фролов, перу которого принадлежит рассказ «На охоте» – весьма любопытное чтиво с точки зрения философско-культурологического и литературоведческого анализа. Творчество автора насыщено, а то и чрезмерно перенасыщено символикой, образностью, метафорами. Обилие последних поражает – троп на тропе и тропом погоняет. Это какой-то метафорический экспрессионизм. От всего богатства метафоричности стиля Фролова, которым поначалу восхищаешься, постепенно начинает тошнить – переизбыток прекрасного и вкусного тоже может навредить. В этой связи вспоминаются основные постулаты «семи мудрецов» Древней Греции – первых, архаических философов Запада: «во всем нужна мера», «мера определяет все». Я бы даже назвал стиль автора певучим, писатель словно поет, выстраивая фразы и нанизывая на фабульную основу изящно-затейливые обороты речи. Автор в лице повествователя и совместно с героем несется, летит над просторами композиционного пространства рассказа, с каждым сюжетом, эпизодом, пассажем все добавляя экспрессии и психологизма, накаляя обстановку и мысли героя и передавая весь этот пыл и жар читателю. Я слышал мнение сведущих в литературоведческом анализе людей, что, дескать, слабым местом у Фролова является содержание, а концовка рассказа вообще непонятна. Могу лишь возразить, что в том-то и суть экспрессионистского видения мира, передающего через сложную символику все богатство экзистенциального бытия человека. Для не понявших: в конце произведения обстрелянному (партизанами, повстанцами, туземцами?) вертолету бравых вояк удается таки возвратиться на базу, но большинство членов экипажа либо смертельно ранены, либо убиты. Раненый стрелок-вертолетчик бредит, умирая. Что тут непонятного? Неопределенным может показаться лишь участь героя – авось да выживет хлопец? В заключение, вкратце о стилистически-лексических и смысловых огрехах. На стр. 1 («Бельские просторы», № 12, 2002): «широко выбрасывая ноги». Ноги выбрасывают высоко, это шаг бывает широким. Стр. 2: «багровый командир». Правильнее: побагровевший. Стр. 6: «глядя в ночь, как в огонь». Глядят на огонь. Там же: «таких медленных и низких». Можно подумать – низменных, а не низко летящих. А как вам вот такие перлы словесности: «бесхитростные долины», «ушедший фараон речной долины», «повисающая земля». В первом абзаце автор сообщает, что в грузовой кабине всех тошнило. Неужели весь взвод? Какие же это профи-коммандос? К тому же, порой, непонятно – где герой, а где автор?

Еще одно заслуживающее внимания имя в этом ряду – Оксана Кузьмина. Ее необычный по сюжету рассказ «Тетрадь Маугли» продолжает традицию «дневниковой прозы», лучшими образцами которой являются романы-исповеди Ф.М. Достоевского, В.В. Набокова, Дж. Фаулза, Э.В. Лимонова, Ю. Мисимы. Первое, что в рассказе бросается в глаза – это глубочайший психологизм в описании внутреннего мира и побуждений персонажей, ярчайшая экспрессия, бушующей стихией затопившая группу малолетних пациентов психиатрической клиники. Извечные темы – любовный треугольник, «игра в Бога», рождающая фанатизм и слепое поклонение оболваненных адептов, обреченное на трагический финал противостояние всесильного зла и беззащитного добра – отражены в рассказе через внутренние монологи двух героев – врача-воспитателя и юноши, лишь прикидывающегося «психом». Некоторые аллюзии позволяют проследить определенное сходство героя-жертвы (Маугли) со святыми и великомучениками христианства, а злодея-антигероя (Али) с безумствующими цезарями и тиранами. Али, возомнивший себя Господом; врач, в своей мудрости оторвавшийся от проблем повседневной жизни и не заметивший разворачивающуюся на его глазах трагедию; и Маугли, рефлектирующий, с тонкой, ранимой душой – таков круг основных персонажей рассказа. В целом, О. Кузьминой можно поставить высший балл за оригинальный сюжет и яркую психологическую описательность самобытных характеров героев.

И, наконец, о талантливой, но не лишенной недостатков прозе Юрия Горюхина и Ольги Шевченко я уже писал в предыдущих литературных разборах. Следует отметить и короткий, но «весомый» рассказ Анатолия Яковлева «Зонд». Превратятся ли эти звонкие, весело журчащие ручьи в полноводные реки русской (а то и мировой) словесности, зависит лишь от самих авторов. Потенциал есть, и еще какой, так ДЕРЗАЙТЕ!

Виктор Ханов

«Наш ответ «магическому реализму» или Литература для интеллектуалов?»

Уфимский литератор Александр Леонидов заявил о себе, как о профессиональном писателе, еще пару лет назад, выпустив книги – «Путешествие в поисках России» (Уфа, 2001) и «Смерть – понятие, которое иллюзорно» (Уфа, 2001). Что касается последней, то эта небольшая брошюра представляет собой философское эссе, посвященное глубоким размышлениям о смысле бытия и человеческой жизни сквозь призму осознания сущности феномена смерти. Содержание – умное и продуманное, хотя логика местами не выдерживает критики, да и фактологии маловато. По форме же исполнения книга оставляет желать лучшего.

Больший интерес представляет литературно-художественная вещь Леонидова – сборник «Путешествие в поисках России», включающий повесть и три небольшие поэмы. Представленные в книге стихи откровенно слабоваты, так что и обсуждать не стоит. А вот повесть «История болезни» – любопытное чтиво. По всей вероятности Леонидов ставил перед собой грандиозную цель (наподобие Габриеля Гарсиа Маркеса). Задумав роман-эпопею, родил повесть. Увы, автор взял слишком неподъемную для своих творческих возможностей тему. Невозможно в маленькой повести с успехом отобразить разные временные пласты. На примере одной многочисленной семьи писатель решил показать драму человеческих судеб и общественно-политических отношений – разногласий в нашем предперестроечном, перестроечном и постперестроечном обществе. Здесь мы видим уже не извечное противостояние отцов и детей, а раскол между братьями, друзьями, коллегами одного поколения. Автор пытается утвердить мысль, что ненавязчивое влияние Запада (в лице западногерманских друзей советской семьи) тлетворно влияло на умы и сердца жителей Советского Союза, смущая и растлевая неокрепшие души. Но это исключительный случай, когда иностранцы (тем более из каплагеря) дружили с советской семьей. Тут Леонидов попал пальцем в небо. Также следует отметить множество стилистических, лексических и даже грамматических ошибок и откровенных ляпов. Автору нужно поработать над слогом. Но честь ему и хвала, что, не убоявшись, все же взялся за столь великое по замыслу дело.

И вот вышла в свет новая книга Леонидова – сборник повестей и новелл «Академик мира сего» (Уфа, 2003), выпущенный (как заявлено) в серии «Фантасофия». Произведения объединены не случайно – красной линией в них проходит личность одного из главных персонажей – загадочный, великий, ужасный, отвратительный, вызывающий восхищение и разноречивые мнения академик Виталий Николаевич Мезенцев.

Мезенцев у Леонидова – это классический образ Искусителя, демонической личности, мудрого Змия. В нем присутствует нечто сатанинское и, пожалуй, титаническое, богоборческое. Глубочайшие знания о Вселенной, медиумические и магические способности, кощунственные выводы из своих прозрений, доведенный до крайности цинизм и высокомерие – все эти черты антигероя, персонажа «готических» романов Анны Радклиф, Чарлза Роберта Мэтьюрина, Мери Шелли и Мэтью Грегори Льюиса, присущи герою повестей Леонидова.

Вне всяких сомнений, автор создал яркий и запоминающийся литературный образ, фигуру эпохальную в отечественной беллетристике. Его Мезенцеву сам черт не брат – перед академиком заискивают сильные мира сего, с ним ищут дружбы знаменитости. И в то же время, он парадоксален – ему не чужды чисто человеческие слабости, он не чурается земных благ и наслаждений, бывает, ошибается и выглядит слабым и жалким.

Что касается тематико-проблематической составляющей и идейного мира произведений, здесь мы можем четко проследить «откуда растут уши» леонидовского замысла. Все три новых вещи Леонидова продолжают традицию социально-философского мэйнстрима в фантастике, главными представителями которого можно назвать имена с поистине мировой известностью – Рэй Брэдбери, Клиффорд Саймак, Курт Воннегут, Иван Ефремов, Аркадий и Борис Стругацкие. Пожалуй, к этому направлению правомерно отнести и чрезвычайно популярного ныне и модного бразильца Паоло Коэльо.

Леонидов в своих новых творениях поднимает многие онтологические, гносеологические, метафизические и экзистенциальные вопросы: о смысле бытия, сущности Вселенной и силах, ею управляющих, человеческом разуме и познании, о жизни и смерти, о тех духовных и нравственных табу, преступить которые – значит обречь себя на многие страдания и печали. Рассуждения о глобальных проблемах человеческого бытия и извечных вопросах жизни автор вкладывает в уста персонажей – раскрытию идей писателя служат многочисленные диалоги, монологи, споры, размышления и даже поступки героев книги. Наряду с уже опробованными в мировой литературе темами и идеями, мы найдем здесь немало нового и интересного – пищу для ума.

Таковы две повести А. Леонидова – «Проект “Архей”» и «Проект “Протерозой”: растворение камня». Касательно сравнительно небольшой по объему новеллы «Леша Мезенцев и другие», можно с полной уверенностью заявить ее, как актуальную остросоциальную зарисовку из жизни современных подростков. В произведении читатель найдет и душевный надрыв, и трагический пафос, и противоречивость юношеской психологии – декларирование низменности и пошлости и, в то же время, стремление соответствовать высоким стандартам традиций, завещанных отцами и дедами. Не случайно автор подчеркивает это в заявлениях типа: «мы Мезенцевы», «мезенцевская порода», «потомок конкистадоров и опричников, революционеров и академиков» и т. д.

Как видим, Леонидову удаются не только философские и познавательные идеи и отступления, но и трогательные, волнующие, полные экспрессии пассажи именно экзистенциальной природы – напряженные моменты жизни героев, весь накал чувств и переживаний, проявления высот духа и низких побуждений.

Нам, читателям и критикам, остается надеяться, что Александр Леонидов будет и впредь высоко держать марку серьезного писателя, умелого мастера слова, и продолжит удачную, на мой взгляд, линию «Фантасофии» – социально-философской фантастики. Ибо в наше время литератору тяжело удержаться от пошлости и скабрезности – слишком велико искушение скандальной славой.

Виктор Ханов

«Женский взгляд или Прозрение Сивиллы?»

Эта статья о творчестве Светланы Чураевой, или сказ о том, как многогранен человек, а тем более творец. Одна грань нашей героини – бездарная новеллистка. Вторая грань – одаренная поэтесса. И, наконец, третья, самая значительная грань – чрезвычайно талантливая создательница серьезной прозы. Но обо всем по порядку.

Начнем с нелицеприятного. Рассказы Чураевой под объединяющим заглавием – «Пустяковые истории» («Бельские просторы», № 12, 2002). Истории эти на уровне бессодержательных банальных анекдотов (с бородой), действительно пустяшные, а еще точнее – пошлые (не в смысле – похабность, а в смысле – безвкусица). Чтобы писать подобную белиберду, у автора должен напрочь отсутствовать вкус к слову. Что мы и наблюдаем в случае с чураевскими миниатюрами.

Но не стоит спешить с окончательными оценками. Возьмем поэтическую линию творчества уфимской литераторши и рассмотрим внимательно. И, что же… ошеломленные мы можем прийти к единственному выводу – перед нами образчик замечательной лирики с философским подтекстом и многочисленными мифологическими аллюзиями. Таковы ее стихотворения: «Спящая царевна», «Пенелопа», «Адам», «Настроения», «Впечатление», «Вопросы» («Истоки», № 28, 2003).

Теперь о беллетристике: от малой литературной формы, где Чураева показала себя далеко не с лучшей стороны, перейдем к большой прозе, а именно – роману «Если бы судьбой была я…» (Уфа, 2001), написанному совместно с Вадимом Богдановым. Надо сказать, дебюты авторских тандемов вообще очень часто бывают удачными (вспомним тех же Стругацких, Вайнеров, а ныне: Олди или Гаррос&Евдокимов – роман последних «[Голово]ломка» вообще стал в этом году победителем в конкурсе «Национальный бестселлер»). Не избежал этого и литературный (и, насколько мне известно, семейный) дуэт Чураева энд Богданов. Роман этот – воистину «кошка о семи хвостах». Тут тебе и детективная линия, и фантастико-мистический сюжет, элементы ненавязчивой эротики, а в целом – мелодрама, опять же с философским подтекстом. И все это не свалено в кучу, чем подчас страдают современные авторы-эклектики, а весьма тонко прописано – каждой идее, каждой сюжетному элементу есть свое место.

О чем же роман? О любви, о смерти, о колдовстве и о жизни – но, прежде всего о Судьбе. Впрочем, судьба и есть сама жизнь, и смерть, и магия, ну и, конечно же, Любовь – вот так, с большой буквы! Обо всех превратностях любви земной и неземной это чтиво. Тоска, душевная боль, разлука, стыд и чувство вины – весь спектр человеческих страстей, чувств и страданий весьма филигранно передан авторами в своем детище.

Как написать о любви – о запретной любви между мужней женой и женатым мужчиной, так чтобы без пошлости, грязи и в то же время без банальностей и набивших оскомину розовых соплей? Изобразить пронзившую обоих внезапную страсть, развитие отношений, томление влюбленного духа и… что ж, и плоти тоже – мы не призраки замка Моррисвиль.

У нее семья – детишки, муж, родители – все любимы, все свои, родные. Живи себе, радуйся – тишь да гладь, да Божья благодать. Ан нет, послала судьба-злодейка трефового короля, засела заноза в сердце. И ноет, ноет, не дает жить в ладу с собой и со всем миром. И как тут не вспомнить небезызвестного Лазарева – кармапсихолога нашего доморощенного: на что молишься, из чего делаешь кумирство (хоть из сытой, размеренной жизни) – все у тебя отнимется, дабы проходил человек УРОКИ в этой жизни, а главное – Бога не забывал. О чем речь? Да, собственно, о том, что жизнь прожить – не поле перейти. Тяжела и трудна юдоль людская. Вот и проходим мы все в ней уроки, главнейший из которых – испытание любовью.

И есть еще один аспект – тот, который люди не принимают рассудком, но чуют трепещущим сердцем – а, если?.. Если мы – не только плоть, но и дух, – вечный и неуничтожимый – и кочуем из жизни в жизнь, от одного воплощения к другому (теория реинкарнации – перерождения души в материальных телах), не были ли эти двое вместе в прошлых жизнях? Ибо откуда ТАКАЯ любовь безумная, такая тоска друг к другу, такая тяга неземная?! Морок это, или та самая половинка твоя? Нет ответа – для мыслителей, а для влюбленных и так все ясно.

Вот об этом книга «Если бы судьбой была я…». Прочитайте, не пожалеете. Тема произведения – экзистенция чистейшей воды, то есть напряженные моменты человеческого бытия в мире. Как относятся к ним и как их преодолевают герои – в этом идейный мир романа. Стихи Чураевой-Гареевой великолепны. Попутно хотелось бы отметить стихи главного героя романа – Кирилла Алексеева (Вадима Богданова?) – они по-настоящему гениальны!

Вообще после прочтения возникает мысль о том, что всем нам нужно уметь избавляться от различных страхов, не бояться ответственности перед самим собой и перед окружающими за свои собственные слова, поступки, связи и отношения. «Только тот может быть уверен в себе, кто не рассчитывает на помощь извне» – слова мудреца Шри Раджнеша.

Может возникнуть впечатление, что авторы описали банальный адюльтер, украсив его высокими мотивами и красивыми чувствами. Но это не так. Как в виртуальной реальности романа, так и в жизни найдется место подобным переживаниям и сладким мукам сердца. Нужно лишь вовремя заметить, не пропустить посланца Судьбы и… как в омут с головой, отдаться на волю чувств!

Вещь эта конечно не коммерческая – развлекательного в ней мало. Только, пожалуй, это достоинство, а вовсе не недостаток книги. Пустопорожнего трепа, скабрезных откровений и легкого чтива (которое забываешь тотчас, как отложил книжку) нынче – пруд пруди. Боевики и триллеры, рассчитанные на интеллект динозавров (да простят меня ископаемые ящеры!), победно шествуют по стране победившего криминал-беспредела. Жрите, мол, до отвала нашу псевдолитературную баланду! И честь тем писателям, что стараются, несмотря ни на что, держать марку. Как видно, Чураева/Богданов из их числа. Дай-то Бог, продолжать в том же духе.

Ну, и, наконец, по моему мнению, вершина чураевского творчества (на сегодняшний день, однако) – потрясающая повесть «Последний апостол» («Октябрь», № 6, 2003). Повесть о тех временах давних, событиях древних – кои перевернули весь мир человеческий и направили цивилизацию по особенному пути. В основе – предания старины глубокой, «благие вести» четырех канонических апостолов и еще тексты – послания пятерых да великое Откровение любимого ученика Всеблагого Назаретянина. Впрочем, были также и апокрифы.

И был среди апостолов самый набольший и неистовый в деле распространения и упрочения христианского вероучения. Имя его Павел, а первоначально – Савл. Как ни странно, он, в отличие от тех первых – двенадцати, – не встречался с Учителем при Его жизни земной.

Но каков парадокс: ведь именно Савл поначалу был яростным гонителем первых христиан, преследовал их и предавал лютой смерти. Именно Савл науськивал фарисеев расправиться со Стефаном – первым дьяконом Господа и великим чудотворцем. Стефана растерзала обезумевшая толпа фанатиков, забросав камнями.

Долго еще Савл свирепствовал, но однажды, по пути в Дамаск, куда направился для злых дел, он внезапно прозрел. Что же случилось? Было ему видение свыше – сам Христос говорил с ним. И увидел он ослепительный свет Божий, и ослепленный им переродился, был крещен и исполнился духа святого. И появился самоотверженный проповедник Евангелия – Павел.

Трудная, опасная и весьма насыщенная событиями была жизнь у апостола Павла. Долго путешествовал он по свету с Вараввой, проповедуя слово Божье. Много тягот выпало на долю этого удивительного человека, но, несмотря ни на что, он свято веровал в Спасителя и нес веру свою народам – как иудеям, так и язычникам-эллинам. В конце жизни Павел был схвачен в Риме и обезглавлен. Произошло это в 67 г. от Рождества Христова.

Нелегко писать о тех событиях и их главных персонажах. Авторы, затрагивающие новозаветные, евангельские темы, рискуют многим. Прежде всего, своей репутацией. На мой взгляд, чтобы обращаться к ТЕМ темам, нужно многое выстрадать, еще большее понять, прозрев, и, самое главное, стать чистым духовно. Как видим, требования не ко всем подходящие и не всегда выполнимые. И все же, дерзать-то никто не запретит – не «Сатанинские стихи» ведь пишут, в самом-то деле! Вот и Светлана Чураева дерзнула и замахнулась ни много, ни мало на воссоздание святой истории первохристианской, деяний апостольских… И, пожалуй, что – получилось. И еще как получилось!

Подытоживая, хочу привести слова Пифагора: «Жизнь подобна игрищам: иные приходят на них состязаться, иные торговать, а самые счастливые – смотреть». И добавлю от себя: счастливые – воистину те, кто наблюдают и записывают для других.

P.S. Как мне стало известно, московские редактора назвали Чураеву единственно стоящей писательницей среди молодых уфимских литераторов. Правомерна ли столь категоричная и высокая оценка? Наверное, все же нет, но от правды она отстоит совсем недалеко. Во всяком случае, один шедевр (на мой взгляд) уже создан – роман «Если бы судьбой была я…».

Виктор Ханов

«Талантом по темечку»

«Главным образом, он рассчитывал на то, что как приедет на место, так сейчас же разорит типографию: это и Осел ему советовал».

М.Е. Салтыков-Щедрин «Медведь на воеводстве»

Появившаяся недавно газета «Русский язык» (тираж – 500 экземпляров), предназначенная для узкого круга читателей – прежде всего литераторов и журналистов, является детищем ее главного редактора Расуля Ягудина – скандального журналиста, эпатирующего писателя, скабрезного и раскованного до неприличия поэта. В первых же своих выпусках газета заняла позицию резкой и непримиримой критики всех и вся в местном литературно-журналистском истеблишменте, обливая помоями кого ни попадя. Пусть это останется на совести (если она у них есть) главного редактора и его коллег. Речь о другом. Исходя из анализа публикуемых в «Русском языке» материалов, можно заметить следующую тенденцию: авторы явно считают себя если не гениями, то большими (и мало кем понятыми) талантами уж точно. Так ли это? Попробуем разобраться, стараясь удержаться на позициях непредвзятого критика.

Начнем с самого «шеф-повара» газеты Расуля Ягудина. Его перу принадлежат две художественные книги. Первая из них, роман «ужасов» «Полная луна» оставляет после прочтения чувство брезгливости и омерзения. Содержание перенасыщено извращенно-сексуальными откровениями и изуверски инфернальными подробностями. Стиль вызывает поначалу уныние, а затем и тихий ужас. Автор совершенно не владеет словом. Придаточные предложения громоздятся друг на друга, тавтологическое пережевывание одного и того же в целях психологического нагнетания доводят доверчивого читателя до белого каления. Вероятно, автор полагал, что главное достоинство романа в его скандальности. Этому служат «изюминки» произведения: потоки спермы, валы непристойностей, горы заборного мата и вакханалия зверств. Полагаю, Ягудину необходимо срочно показаться хорошему психоаналитику, но, увы, в Уфе таковых – ни хороших, ни плохих – он не найдет. Обычные же психотерапевты и даже психиатры в этом случае не помогут, лишь еще больше навредят тонкой психике бурно рефлектирующего пиита.

Другая книга Ягудина – сборник стихов «Оловянное сердце», скорее подтверждает, чем опровергает вывод, что истинное призвание автора – служение музам Эвтерпе и, особенно, Эрато. Лучше быть талантливым поэтом, нежели никчемным беллетристом. А Ягудин бесспорно талантлив как поэт. Хотя и здесь не все так просто и однозначно. По поводу формы никаких нареканий. Что касается содержания, то, пожалуй, мы имеем дело с чистым «потоком сознания» и сюрреалистическим видением мира как литературным приемом. Пытаться осознать тематику и идейный мир символических стихов Ягудина на ментальном уровне, значит впасть в заведомую ошибку, ибо смысла как такового в его стихах вы не найдете. Его неоднозначные вирши необходимо воспринимать не разумом, а чувствами, эмоционально, отключив рассудок. Лишь тогда вам откроется истинная суть творческих дерзаний уфимского мастера. А может и не открыться.

Следующий, наиболее часто встречающийся на страницах «Русского языка» автор – Эдуард Байков. Судя по подписям, этот литератор обладает множеством званий и титулов в сфере искусства и науки (инфантильное бахвальство или ненавязчивое паблисити?). К статьям претензий нет. В меру откровенные, выдержанные и умные, они значительно интереснее и этичнее грубо-брутальных демаршей и истеричных эксцессов Ягудина. Беллетристическое творчество автора, представленное книгой «Гнев», повестью «Роковые персонажи» и несколькими рассказами в местной прессе оставляет двоякое впечатление. С одной стороны, ощущается начитанность автора и его умелое владение пером. Совершенно определенно Байков «набил» руку, умело выписывает сюжеты, правдоподобно изображает характеры персонажей, выстраивает художественную речь. С другой стороны, чувствуется, автор основательно подзабыл великую русскую классику – от Чехова и Толстого до Шолохова и Твардовского. Множество «западнизмов», неумелое изображение любовных отношений, бедное описание пейзажей, окружения, мира вещей. Психологизм если и интересует автора, то лишь в качестве напряженного нагнетания сумрачных ужасов триллера. Таков его криминальный роман «Гнев». Об этом произведении уже говорилось достаточно на страницах газеты «Истоки». Добавлю лишь, что со своей задачей – написание яркого и неординарного психологического детектива автор все же не справился. Слишком много недочетов, да и взялся Байков явно не за свою тему. Вот его остросюжетная мистика – иное дело, здесь мы найдем немало увлекательных и свежих идей и решений.

Далее, у нас на очереди небезызвестный литератор и чиновник от литературы Александр Леонидов (Филиппов). Яркий публицист и оратор Леонидов попробовал себя в литературе «большого потока», написав (и издав) книгу «Путешествие в поисках России». Несколько представленных в книге стихов откровенно слабоваты, так что и обсуждать не стоит. А вот повесть «История болезни» – любопытное чтиво. По всей вероятности Леонидов ставил пред собой грандиозную цель (наподобие Габриеля Гарсиа Маркеса). Задумав роман-эпопею, родил повесть. Увы, автор взял слишком неподъемную для своих творческих возможностей тему. Невозможно в маленькой повести с успехом отобразить разные временные пласты. На примере одной многочисленной семьи писатель решил показать драму человеческих судеб и общественно-политических отношений – разногласий в нашем предперестроечном, перестроечном и постперестроечном обществе. Здесь мы видим уже не извечное противостояние отцов и детей, а раскол между братьями, друзьями, коллегами одного поколения. Автор пытается утвердить мысль, что ненавязчивое влияние Запада (в лице западногерманских друзей советской семьи) тлетворно влияло на умы и сердца жителей Советского Союза, смущая и растлевая неокрепшие души. Но это исключительный случай, когда иностранцы (тем более из каплагеря) дружили с советской семьей. Тут Леонидов попал пальцем в небо. Также следует отметить множество стилистических, лексических и даже грамматических ошибок и откровенных ляпов. Автору нужно поработать над слогом. Но честь ему и хвала, что, не убоявшись, все же взялся за столь великое по замыслу дело.

Так что же мы имеем в итоге? Легко, скажут мне, судить других авторов со стороны. А ты возьми да сам попробуй создать шедевр! А то еще обзовут «критиком Цыпой» или «мелкотравчатым литератором», как на страницах «Русского матюгальника»… простите, «языка». Все же осмелюсь сформулировать вывод. Вышеперечисленные писатели, несомненно, обладают хорошим творческим потенциалом, и хотя до подлинных талантов им еще далеко, все задатки одаренных литераторов у них имеются. Казалось бы, работай над собой, улучшай стиль и слог, учись на примерах «титанов мысли и слова», адекватно воспринимай критику, что еще? Ан нет, задетое самолюбие напыжившихся от ложной гордости и раздувшихся от мнимого величия «литературных юнг и матросов», мечтающих одним махом перескочить в адмиралы прозы и поэзии, их обидчивая ребячливость не дают покоя ни им самим, ни множеству оболганных и обгаженных злобной критикой редакционных деятелей Уфы (среди которых встречаются и вполне достойные, кстати). Еще ведь неизвестно, как повели бы себя эти Зоилы, окажись они на месте и в креслах своих оппонентов. И не нужно строить из себя «никем непонятых гениев». Хоть такие прецеденты и бывали на Руси, но здесь явно не тот случай. Уж кто-кто, а литератор должен всегда оставаться Человеком, а не хамом.

Эдуард Байков

«За гранью дозволенного»

(Нестоличная проза в столичном декоре)

Обе наши российские столицы время от времени (хотя и достаточно редко) делают красивые жесты, обращая «царственное» внимание на провинциальных писателей. В этом ряду проект московского издательства «Новое Литературное Обозрение» – антология «Нестоличная литература. Поэзия и проза регионов России» (Москва, 2001). Книга эта, к сожалению, попалась мне на глаза лишь недавно, посему заранее извиняюсь перед читателями за несколько запоздалое литературно-критическое обозрение. В сборнике, весьма солидном по объему (583 страницы формата ин-октаво), представлены очень многие регионы России (49 городов, 162 автора). Большую часть книги занимает поэзия и визуальная поэзия, меньшую – проза. В данной статье речь пойдет о прозаической части проекта – проекта, который можно было бы по праву считать замечательным начинанием, если бы не одно НО, а именно – особые жанровые пристрастия и специфичный литературный вкус составителей.

Представленные в сборнике основные жанровые направления – «литература абсурда», «поток сознания», экспрессионизм, неосимволизм. Все это именуется «экспериментальной прозой». Чаще всего за «экспериментированием» в литературной области стоит либо тихое умопомешательство, либо просто отсутствие таланта яркого стилиста и убедительного рассказчика. Авторы пыжатся изо всех сил, но не в состоянии выжать из себя ничего путного, за исключением таких вот «литературных экспериментов» в духе постмодернизма. Собственно они лишь повторяют литературное хулиганство модернистов начала и середины XX века. Речь идет о различных направлениях абстрактного искусства: экспрессионизме, сюрреализме, авангардизме, дадаизме, драме абсурда и прочих «измах». Например, в рассказе автора из Новосибирска Валерия Мароши, как и в «романе» «Начало после смерти» Светланы Кузьмичевой из Иваново, использован дадаистский прием совмещения различных предложений и фраз, выхваченных из контекста разных произведений, в попытке построения более-менее связного повествования. По сути, полная бессмыслица выдается за некое новшество, литературное открытие, несущее «глубокий смысл», понятный лишь продвинутым (а, скорее «сдвинутым по фазе»). Если это – искусство, то, в таком случае, к высочайшим проявлениям художественного творчества можно с тем же успехом отнести сумбурные творения пациентов психиатрических клиник и матерно-шизофренические пошлости «народно-блатной» низменной «культуры». Давайте уж, чего там, причислим к шедеврам словесности те самые словечки, что выводят на заборах и стенах общественных уборных перманентно озабоченные подростки!

Если уж, вы, уважаемые писатели-экспериментаторы, жаждете лавров славы известных писателей, нашумевших своими пусть и эпатажными произведениями, то для начала поучитесь хотя бы грамотному стилю и глубокому содержанию. А, если не умеете писать мастерски, то «неча на зеркало пенять, коли рожа крива». Экспериментировать с текстами, конечно, нужно – дело хорошее, но так, чтобы вызывать интерес и понимание у читателя, а не отвращение и, мягко говоря, недоумение, как это можно сказать о рассказах Павла Лобанова (г. Томск), которые ни о чем. В противном случае не предлагайте свой бред неразборчивым издателям, которым лишь бы «постебаться» над доверчивой читательской публикой постсоветской эпохи. Каков издатель, таков и автор – у обоих психика извращена. И не надо рассказывать сказки о том, что, мол, массовый читатель требует все время чего-то примитивного, скабрезного и неортодоксально-бунтарского. Мы, литераторы и литсотрудники, САМИ и создаем такого читателя – потребителя непристойностей, абсурда и патологии. За какой-то век самоцензура в цивилизованном обществе (кстати, обществе потребления) ослабла настолько, что в искусство и, в частности, в литературу хлынул поток творений авторов с расщепленной психикой, экзальтированным темпераментом и просто «беспредельщиков» и нигилистов. Их удел – разрушать и дискредитировать, а не создавать и воспевать все то самое лучшее, светлое и возвышенное, что создало человечество за свою многотысячелетнюю историю. Демоническое начало в человеке ныне довлеет над божественным.

Что касается наиболее представительного в этой книге (в отношении прозы) уфимского блока, то особо хотелось бы отметить наполненные символикой, психологизмом, богатые метафорами, неординарные по глубине философского осмысления бытия человека, произведения Игоря Фролова. Рассказ Юрия Горюхина «Папа» весьма неплох, но более поздние произведения автора («Африканский рассказ», «Второй план», «Юлька и Савельич») вне всякого сомнения, сильнее и ярче. В творчестве Горюхина, конечно же, присутствует хваленый саспенс (от англ. suspense – неизвестность, неопределенность, нерешенность), но вот говорить о психологизме не приходится. И, если у Чехова, Лондона и Хемингуэя психологизм в явной форме отсутствует, но все богатство душевных переживаний персонажей переданы с помощью опосредованного описания через действия героев и приемом умолчания, то текстам Горюхина это присуще, увы, лишь в небольшой степени. Артур Кудашев и Айдар Хусаинов, пожалуй, тоже чужды модного сегодня абсурдистского дискурса.

Вообще же, среди представленных в сборнике 39 прозаических произведений, едва не единственное реалистическое из них, заслуживающее, на мой взгляд, пристального внимания – рассказ нижегородца Валерия Хазина «Фрау Целер». Тема рассказа – о творческом пути литератора, о писательской славе и, в особенности, о произведениях, оказывающих воздействие на судьбы людей и порою ломающих жизни («тексты-убийцы»). Здесь это перекликается с не менее важной темой – об ответственности автора за свое «детище» перед обществом и самим собой (пред своей совестью). В погоне за суетной мирской славой (широкой известностью и популярностью) и большими гонорарами авторы подчас забывают не только о нормах приличия, но и об опасностях, таящихся в мощном воздействии слова на умы и психику людских масс. Слово может искалечить судьбу, больно ранить и даже уничтожить человека – помнят ли об этом современные писатели? И прежде чем публиковать свои творения, не обязаны ли авторы выносить их на суд собственной совести? Если же таковая отсутствует или извращена, то горе им самим и их читателям. Не убоявшись гнева Божьего и людского презрения, изливают весь смрад из своей темной души наружу, засоряя и без того изгаженную ноосферу.

Главные мотивы всевозможных авангардистских текстов (именно «текстов»!) – тотальный духовный нигилизм, подразумевающий неприятие всех традиций и ниспровержение устоявшихся норм, то есть, по сути, деструктивность мышления и отношения к миру, крепко замешанная на психосоциальном и социокультурном юродстве (шизопараноидальности): таковы тексты Леонида Зейгермахера (г. Екатеринбург) и Андрея Жданова (г. Новосибирск); и второе – выпущенные на волю низменно-животные инстинкты, наполненные неограниченной похотью, пошлостью, непристойностями и развратом: таково сочинение Юрия Паста (г. Краснодар). Поощряется глумление над святынями, кураж над человеческими достоинствами и добродетелями, пустопорожний треп о высших ценностях, умаляющий и высмеивающий их непреложный смысл в бытии человека, и прочие хамские нападки, выверты, «приколы» и «стёб». И все это подается под соусом «экспериментальной литературы», «новой литературной волны» и «тенденций постмодернизма». Якобы разные там традиционалисты и ретрограды от литературы не в состоянии оценить творческие искания современных молодых (по преимуществу) талантов – альтернативных прозаиков и поэтов. Лукавите, господа издатели! А лукавство, как известно, от князя мира сего. Тексты (впрочем, и фильмы, полотна, музыка) обласканных вами, непонятных большинству НОРМАЛЬНЫХ людей, авторов-альтернативщиков несут заряд разрушения и извращений, что суть – инферно (от лат. inferno – ад, преисподняя)! И предназначены они вовсе не для людей, а для НЕЛЮДЕЙ. Так пусть их и читают (смотрят, слушают) инопланетяне и бесы, если таковые отыщутся во Вселенной (в чем лично я глубоко сомневаюсь), а наше ЧЕЛОВЕЧЕСКОЕ сознание не смейте засорять грязными стишками и пакостными рассказиками! И без вас и ваших ремесленнических поделок хватает безумия и низменности в мире.

Искусство по содержанию и форме является человечным и человеческим. Не бывает негуманитарного искусства – искусство кибер-машин, животных и внеземных форм разума нам неизвестно, ибо кибер-машинам не присуще целеполагание, у животных отсутствуют высшие духовные переживания, а существование инопланетных разумных существ, увы, не доказано. Искусство в своем современном понятии всегда покоилось на трех китах: гуманизме, реализме и рационализме. Эти основания не могут быть поколеблены никакими метафизическими девиациями и религиозно-мистическими эскапизмами деятелей и производителей духовной культуры человеческого общества. В противном случае, это будет уже нечеловеческая культура иной цивилизации. А уж тем более представляются уродствами и мутациями (мутации, как правило, ВСЕГДА – патологии) всевозможные абстракционистские эксперименты в области искусства, в рамках рационально-художественого дискурса. Для проявления подобных «экспериментальных» устремлений существует обширное поле оккультизма, метафизики, кармапсихологии и глубинной психологии, где имеют дело с продукцией сновидений, фантазий, «снов наяву», интуиции, глубин подсознания, парапсихических явлений и трансперсональных состояний. Это – особенная область специфических исследований не для массового потребителя информации. К этой сфере человеческого мировоззрения и творчества следует примкнуть и авторам экспрессионистских, дадаистских и т. п. произведений. Здесь их родной дом и кров, где они смогут черпать силы, информацию и вдохновение для своего неординарного, можно сказать, негуманитарного творчества. Таково мое им самое благое пожелание.

Эрик Артуров

«Цветок мудрости»

Таинственная и необъяснимая область мистического знания и опыта – сколь притягательна она для многих людей с непредвзятым мнением, интригуя, порою, и самых закоренелых скептиков. Пожалуй, не ошибусь, если посмею утверждать, что в самом душевном устройстве человека заложена стойкая вера во все, что значительно превосходит миропонимание людей той или иной эпохи. И доселе в век электричества, атома компьютеров и комических полетов человека очаровывают всевозможные загадки природы и необъяснимые явления, сверхпсихические способности и спонтанное возникновение чудес в нашей повседневной жизни. Или – жажда оных…

Литературы, посвященной этой сфере духовной культуры человечества ныне – море разливанное, как книжной, так и периодической. Нас же интересует последняя. Как правило, газеты, и журналы по эзотерике представляют собой либо собрания нелепых слухов и выдуманных умелыми и не очень фантазерами историй в духе Стивена Кинга, либо же подобного рода издания – орган пропаганды определенной мистической (в том числе и тоталитарного толка) секты.

Приятным исключением из этого ряда явился недавно появившийся уфимский журнал «Цветок жизни». И, если первый номер (март-апрель с.г.) выглядел, как по форме, так и по содержанию, на уровне ведущих российских и ближнезарубежных иллюстрированных журналов по этой тематике, то второй – значительно превосходит своих собратьев.

Отличное качество печати, мелованная бумага, цветная (многоцветная) глянцевая обложка, множество прекрасных иллюстраций и фотографий – большая заслуга учредителя и издателя, но искушенного потребителя массовой информации этим уже не удивишь. Подкупает другое: серьезный, выдержанный тон публикаций, как и умелая подборка занимательных материалов.

На страницах нового журнала читатели найдут для себя немало нового и интересного. Статьи по духовным вопросам и эзотерическим знаниям соседствуют с подробной информацией из научной среды (точнее – с сообщениями о передовых направлениях науки). Тут же – путевые заметки и художественные произведения.

Отсюда видно, что не только поклонники оккультизма и мистических учений найдут в журнале интересующие их сведения. Здесь простор для всех любопытствующих и любителей сенсационных сообщений о научных прорывах.

Во втором номере «Цветка жизни» (май-июнь 2003) приводится послание духовных учителей человечества, в весьма неожиданном ракурсе трактующих недавние поистине трагические события американской агрессии в Ираке.

Статьи из книги Асоки Селвараджаха – специалиста в области кармапсихологии (кстати, физика-ядерщика, доктора наук) – тщательно продуманное изучение стратегии успеха и личностного роста, с использованием различных эзотерических методик.

Далее приводятся дневниковые записи Л. Рогулевой о Перу и Боливии – этих «мест силы, где запечатаны древние знания». Впечатления от путешествий обрисованы живым языком, доступным широкому читателю, без всяких «шизомистических понтов», и читаются на одном дыхании.

Но несомненным гвоздем номера, на мой взгляд, являются обширные статьи о новейших научных теориях – физическим моделям мира: теории торсионных полей, теории лептоносферы, теории физического вакуума как первоисточника бытия. Тема данного раздела составлена по материалам последних международных общественно-научных конференций.

И в заключение о художественно-литературной рубрике. В журнале опубликован остросюжетный мистический рассказ «Сиддха» нашего земляка – уфимского литератора Эдуарда Байкова. Эта увлекательная новелла повествует о простом человеке – бывшем журналисте, ставшем, благодаря своему упорству в овладении восточными психотехниками и удачному стечению обстоятельств, никем иным, как сверхчеловеком. Именно так – «совершенная личность» – переводится с санскрита слово «сиддха».

Замечательное стихотворение Анны Ахматовой соседствует с пробой пера Ольги Новиковой (главного редактора журнала). Рядом – высказывания «в тему» именитых Ричарда Баха и Карлоса Кастанеды, а также модного ныне Паоло Коэльо.

Что ж, достойное похвалы начинание уфимских журналистов и подвижников эзотерической мудрости без преувеличения может быть названо ярким событием в духовной жизни Башкортостана и шире – России. От всей души хочется пожелать больших творческих успехов редакции журнала «Цветок жизни» и его авторам!

Эрик Артуров

«Молодая литературная гвардия Башкортостана»

Что бы там ни говорили литературоведы и литературные критики, но наиболее читаемой и популярной стала в наше время как раз так называемая «жанровая литература» – развлекательное чтиво, считающееся несерьезным в среде именитых писателей и корифеев «серьезной литературы». Речь идет об остросюжетной беллетристике, включающей жанры детектива, фантастики, мистики, приключений, авантюрного и дамского романа. Соответственно и авторы, работающие в этих направлениях, стали сегодня (в России, по крайней мере, уже десять-пятнадцать лет) наиболее признанными в издательствах, а их произведения – потребляемыми широкой читательской аудиторией.

Пожалуй, здесь, как нигде, наиболее ярко выражена суть известного высказывания (второй его половины) о требуемых публикой «хлебе и зрелищах». Массовая культура, зрелищное кино, бульварное чтиво – что это, как не явственные индикаторы духовно-нравственных ориентиров современного (и постсовременного) общества. Тенденции эти идут с Запада с его сугубо материалистическими и прагматическими ценностями (синоним – американские ценности). Утилитарность (практичность), редукционизм (упрощенчество), цинизм и преодоление всех моральных запретов традиционного общества – все эти черты характеризуют как модернизм – культуру западного индустриального общества, так и постмодернизм – культуру постиндустриального общества. Эти тенденции, благодаря сознательной и все усиливающейся экстраполяции (навязыванию) их Западом всему остальному миру, распространяются по всем уголкам общемировой цивилизации, проникая в массовое, общественное сознание людей. Под их влиянием меняются и традиционно присущие тому или иному народу и обществу ценности. Подобное мы наблюдаем и в литературе.

Сегодня, как это ни печально, спрос имеется лишь на «развлекаловку» – детективы, триллеры, боевики, мелодрамы, эротику. Как бы то ни было, авторы в не меньшей степени зависят от капризов моды и людских пристрастий, чем от собственного мировоззрения и отношения к ним профессиональных критиков. Коль скоро книгоиздательский бизнес отдал дань моде – «несерьезным» жанрам, попробуем и мы обсудить сложившуюся ситуацию на нашем уфимском (а значит и республиканском, ибо тон задают именно уфимские авторы) беллетристическом поприще.

Пройдя по книжным магазинам города, заглянув в фойе Правления Союза писателей РБ, мы с удивлением (или без оного) обнаружим, что детективно-приключенческой и фантастической башкирской русскоязычной литературы – кот наплакал (а на башкирском языке, по-моему, нет вообще, во всяком случае, она не представлена). Все без исключения авторы – достаточно молодое поколение (от 25 до 40 лет), все с высшим (как правило, гуманитарным) образованием, многие имеют научные степени, членство в общественных организациях. О чем же они пишут, и каков (по сравнению с Москвой) уровень их профессионального мастерства?

Криминальный роман Эдуарда Байкова «Гнев» – детективное, полное драматизма повествование о жизни и судьбе наемного убийцы, профессионала высокого класса, раскаивающегося в своих кровавых прегрешениях и пытающегося порвать с «работодателями» – чему посвящена первая часть романа (действие происходит в Москве). Во второй части (действие переносится в Уфу) автор достаточно серьезно и убедительно проанализировал внутренний мир серийного убийцы, свихнувшегося на психосексуальной почве (чувствуются немалые познания писателя в области психоанализа и всей глубинной психологии). Противостояние киллера и маньяка – весьма любопытный и нетрадиционный сюжетный ход. В целом, по мнению многих уфимских литераторов, роман написан не хуже, а то и лучше многочисленных творений московских и питерских детективщиков.

Роман Расуля Ягудина «Полная луна» – жуткий мистический триллер о нашествии на Уфу (а далее и на весь мир) сил Тьмы. Жесткое повествование, щекочущий нервы сюжет, держащий читателя в постоянном напряжении – напоминают о нашумевшем супер-бестселлере Боба Мак-Каммона «Они жаждут», покрывшего все рекорды по распроданным тиражам. Книга бесспорно скандальна ввиду откровенности в описании эротических сцен. Впрочем, большая их часть вписывается в сюжетную линию, единственное, отчего роман слегка проигрывает, на мой взгляд, так это от присутствия ненормативной лексики.

Роман Ренарта Шарипова «Меч Урала» – добротное произведение в жанре «исторической фэнтези». Увлекательное повествование о временах начала нашествия монголов Чингисхана, удар которых первыми приняли на себя тюркские народы Великой Степи (в их числе башкиры), поединки с нечистью – все это не оставит равнодушными любителей старины, исторических фактов и, конечно же, поклонников «героической фэнтези» (творчество автора выгодно отличает новое направление – «тюркская фэнтези»).

Повести и рассказы Всеволода Глуховцева «Башня под облаком», «Смерть идеалиста», «Полнолуние» – весьма любопытное и оригинальное сочетание мистики, сюрреализма и детектива. Богатый язык, хороший слог (что отличает и остальных авторов) выгодно оттеняет вышеперечисленные произведения от нескончаемого и всем надоевшего вала «криминально-братковской» беллетристики Центра.

И, если все приведенные выше авторы, входящие в литературно-творческую группу «Фантастика Башкортостана», работают в жанрах развлекательного чтива, то особенно приятно выглядит на общем фоне Александр Леонидов со своей повестью «История болезни». Это – остросоциальная и острополитическая вещь о судьбах России в целом и отдельно взятой семьи последних двух десятилетий ушедшего XX века, когда социально-политические катаклизмы раскололи монолитное до тех пор российское общество на враждебные лагеря. Раскол прошел и по внутренней структуре основной ячейки общества – семье. Такое мы уже помним из истории – взять хотя бы первую четверть XX века. Сильная, яркая, действительно с трагичным пафосом вещь Леонидова – весомый вклад в русскую литературу. Прочитать ее нужно каждому уважающему себя гражданину России.

Завершая обзор, мы можем с удовлетворением констатировать, что, несмотря на отсутствие поддержки (финансовой, организационной) литераторов со стороны государства и нежелание крупных столичных издательств печатать «нераскрученных» авторов из провинции, наши писатели, молодые таланты, не отчаиваются и пытаются, кто как, издаваться небольшими тиражами в местных мини-типографиях (за свой счет). Где же наши уфимские (и районные) спонсоры и меценаты? Ау, откликнитесь! Давайте, поддержим земляков, мы, читатели, хотя бы тем, что будем покупать их книги, требуя в книжных магазинах города.

Зиновий Уфимский

«Право на защиту»

Разнесенный в пух и прах за свой роман «Гнев» уфимский писатель Эдуард Байков нуждается в обелении от абсолютно неправомерных нападок и ошибочных оценок критика В. Ханова («Истоки», № 5). По моему глубокому разумению, этот Зоил не сумел понять истинный смысл произведения Байкова, выраженный в тематике, проблематике и идейном мире романа, т. е. в содержании. Как не удосужился отметить и сильные стороны авторского стиля, т. е. формы.

Сразу же виден необычайно богатый лексический багаж – автор превосходно владеет словарной составляющей литературного стиля. Не секрет, что у большинства начинающих авторов тексты полны грамматических и лексических ошибок (впрочем, и стилистических недоразумений тоже). В произведениях Байкова подобных просчетов вы не найдете. Вероятно, автор или сам является грамотным стилистом и лексикологом, или имеет персонального редактора-корректора, который правит его тексты. Герой романа – киллер проходит «все круги экзистенциального ада» современной криминальной жизни. В лучших традициях Достоевского автор рефлектирует над глубинами подлости и нравственности, разверзающимися в характере главного персонажа. Превосходно показано, как среди мерзости бытия возникают источники, откуда мощными струями бьют излучения высших мотивов и чувственных проявлений, определяемых безусловными инвариантами Добра, Любви и Милосердия.

Кроме всего прочего, автор впервые(!) в мировой художественной литературе проник в психическую сферу серийного преступника, со всей убедительностью и научной достоверностью раскрыв перед нами мир мотиваций и побуждений маньяка. Жалкие попытки всяких там Томасов Хэррисов (в его «Молчании ягнят» и «Ганнибале») разобраться в подсознательных импульсах и желаниях серийных убийц, опосредующих их кровавую деятельность, выглядят смехотворно и откровенно слабо. Байков ДЕЙСТВИТЕЛЬНО РАЗБИРАЕТСЯ в подобных вопросах. И, если говорить о смаковании изуверств и откровенных порнографических сцен, то, как раз таки Байкову удалось это умело избежать.

Что касается «волка с овечьим сердцем», то настоящий мужчина умеет рвать зубами заклятого врага и одновременно быть нежным и предупредительным со своей подругой. Не нужно все редуцировать к набившим оскомину театрально-напыщенным стереотипам – злодей, герой, плут, простак и пр. Человек настолько многоплановое существо, что мерить его плоскими рамками двухмерности просто смешно.

И еще одно. Сравнивать авторов, работающих в «легких» жанрах с писателями «большой литературы» просто некорректно – у тех и других совершенно разные задачи и цели. Соответственно разнятся как нюансы содержания, так и способы и формы художественного изображения окружающего нас бытия – материального, духовного и социального, включая внутренний мир самого субъекта познания, т. е. человека.

Кирилл Москвин

«Творчество беллетриста подобно искусству кулинара»

Как известно, литература, героями которой являются отрицательные персонажи, в настоящее время распространена довольно широко. Книг, героями которых являются маньяки и наемные убийцы, по-видимому, скоро станет больше, чем книг, в которых главные герои – служители закона. Однако обращает на себя внимание тот странный факт, что книги пишутся с явной симпатией к персонажам, которые традиционно считались отрицательными. Впрочем, этот факт имеет отношение не только к литературе – вспомните, например, недавно прошедший в телеэфире сериал «Бригада» (показан двукратно в эфире РТР, на очереди – демонстрация в эфире других каналов), за судьбами героев – отрицательных героев! – которого с неослабевающим интересом следила вся страна.

Объяснить это одновременно и сложно, и просто. Просто потому, что на Западе, где и зародилась подобная традиция романтизации злодеев, многим обывателям хочется острых ощущений – а что может быть интереснее, чем представить себе положительного злодея? Трудно потому, что романтизируется Зло. Обыватель готов до посинения требовать «соблюдения прав человека», но если преступник убьет родственника это самого обывателя, тот с таким же энтузиазмом будет требовать «раздавить гадину». И будет прав. Первое стремление рождает спрос (и, как следствие – предложение) на книги и фильмы, воспевающие злодеев, второе стремление приводит к появлению книг и фильмов, где мужественные детективы и полицейские с риском для жизни преследуют преступников. Но проблема именно в том, что преступник предстает в книгах и кинофильмах либо как гонимый обществом страдалец, либо как воплощение зла. И как ни странно, ущербны оба подхода – хотя второй все же более правилен. Ущербны они потому, что и в первом, и во втором случае «за кадром» остается личность самого преступника. Авторы показывают злодеяния преступников – но очень редко читатель понимает, ЧТО именно движет убийцей или маньяком. А ведь именно это интереснее и важнее всего – понять, ПОЧЕМУ совершается преступление. И речь здесь вовсе не о том, что называется «мотивами преступления»… Однако погружение в психологию героев – редкость (оно и понятно, нельзя тонко выписать характеры и психологию героев, если над автором, словно нож гильотины, висит План, по которому нужно сдать в издательство три, а то и больше книжек в год – до психологии ли здесь?). Для таких авторов, как Маринина и Незнанский, Серова и Платова, понимание психологии преступника – недосягаемая высота. И тем приятнее прочесть книгу, автор которой нашел в себе достаточно сил, чтобы покорить эту высоту.

Собственно, все вышесказанное – лишь повод для того, чтобы рассказать о новом романе уфимского писателя Эдуарда Байкова «Гнев». Романе, который сочетает в себе черты детектива и триллера.

«Гнев» – книга, необычная во многих отношениях. Роман четко делится на две части – в первой читателя ждет рассказ о противоборстве киллера, главного героя романа, с мафиозными группировками столицы, во второй наемный убийца берет на себя охоту за маньяком, терроризирующим жителей города.

Особую радость вызывает то, что книга написана на высоком профессиональном уровне – причем автор одинаково успешно показывает нам как детективную, так и лирическую линию сюжета книги. Столь же убедительно и «выпукло» показаны и герои романа – причем независимо от того, главный это персонаж или одно из многочисленных второстепенных лиц, в их реальность веришь сразу, окончательно и бесповоротно.

Главный герой книги, наемный убийца по прозвищу Маугли, при всех своих «суперменских» качествах похож на обычного человека из толпы – в том смысле, что он убедителен (как, повторюсь, и все герои «Гнева» – особенно на фоне безликих «картонных» персонажей современного «массового» детектива). Столь же убедительно и впечатляюще автор показывает борьбу Маугли со столичными криминальными авторитетами, демонстрируя при этом немалые познания в оружии, технике боя и прочих специфических областях.

Но, как кажется, наибольшую важность представляет (несмотря на ее краткость) вторая часть, в которой автор в полной мере показал, как происходит ломка сознания, в результате чего обычный, казалось бы, человек превращается в чудовище, одержимое жаждой убийства. Читатель погружается в таинственный и причудливый мир человеческого подсознания, которое оказывает огромное влияние на происходящие с человеком изменения. И этот призрачный мир тайных желаний и стремлений, диких, полуживотных страстей, оказывается гораздо страшнее всех опасностей мира, который нас окружает. В какой-то момент читатель понимает, что главная опасность для любого человека скрыта внутри него самого – потому что можно укрыться от любой внешней опасности, но скрыться от самого себя еще не удавалось никому.

Но все это выглядело бы странным, если бы автор просто напугал читателя. Впрочем, также странно было бы, окажись концовка «Гнева» типичным хэппи-эндом. Между тем несколько необычная, кое в чем даже парадоксальная, развязка романа логично вытекает из всего, что описано в книге. Надежда остается – и читатель понимает это после прочтения романа.

Конечно, кое-кто может сказать – а стоит ли так убедительно показывать Зло? Не опасно ли это? Не приведет ли это к чему-нибудь плохому? Думается, нет. Потому что главная цель «Гнева» – показать, как Зло рождается. И не просто показать, а еще и понять причины его появления. Автор не столько пугает нас, читателей, сколько предупреждает об опасности. А ведь все мы помним старую истину – «Кто предупрежден – тот вооружен»…

Денис Лапицкий

«Время смешения жанров»

Раскритикованный в номере 5 газеты «Истоки» за свой роман «Гнев» уфимский писатель Эдуард Байков, как кажется, нуждается в оправдании и защите – коль темой начатой В. Хановым беседы стал криминальный роман, то будем руководствоваться известным принципом римского права, гласящим, что должна быть выслушана и другая сторона. Первым делом хотелось бы внести ясность в вопросы терминологии – а именно, указать на то, что отнесение В. Хановым романа «Гнев» к разряду детектива представляется несколько натянутым. Почему, спросите вы? А потому, что автор и не собирался писать детектив – свое произведение он отнес к разряду криминального романа. А значит, чисто детективные лекала здесь не при чем. Впрочем, криминальный роман не может не включать детективной интриги – а вот как раз она-то в романе присутствует. Странно выглядят и сетования на то, что автор, мол, походя нарушает всю стройную композицию классического детектива. Позвольте, но времена эркюлей пуаро, мисс марпл и прочих комиссаров мегрэ, которые распутывают дела «с чувством, с толком, с расстановкой», потягивая кофе или посасывая трубку, миновали давно и, думается, бесповоротно (к сожалению или к счастью – другой вопрос). Настало время эклектики, смешения – никого не удивить детективом с элементами мистики или фантастики.

Непонятно и то, почему история «перерождения» наемного убийцы названа неубедительной. Возможно, на взгляд, например, сотрудников милиции или прокуратуры, которые с такими персонами сталкиваются частенько, типаж Маугли действительно выглядит в чем-то неубедительно. Но для человека, от мира криминала далекого (а таковых, к счастью, большинство), то есть для обычного, рядового читателя, все выглядит весьма и весьма достоверно. Что же касается стремительности перерождения главного героя – рискну напомнить, что книга называется «Гнев», а не «Преступление и наказание», и было бы наивно рассчитывать увидеть под обложкой романа Э. Байкова описание рефлексий и самокопаний героя на 300–400 страницах.

А теперь перейдем к «плюсам». Прежде всего, бросается в глаза богатый словарный запас автора, благодаря чему в романе немало удачных описательных моментов, да и речь героев воспринимается «как живая» – что, отметим, в отечественных детективах встречается не так уж часто. Персонажи в романе выписаны достаточно правдоподобно, с претензией к глубинно-психологическому осмыслению. Киллер предстает реальным, глубоко отчаявшимся человеком – он творил немало зла, но еще не потерян для общества и, что тоже немаловажно, для самого себя. Основная идея: и в «грязи бытия» можно обнаружить незапятнанные места.

К числу несомненных достоинств можно отнести и то, что автором была предпринята попытка объяснить поведение преступника, серийного убийцы-маньяка – а по-настоящему удачные опыты такого постижения зла (вернее – Зла) в художественной литературе наперечет. И к числу таких удачных попыток, как кажется, можно отнести и «Гнев». Здесь надо действительно разбираться в вопросах глубиной психологии, психопатологии и психиатрии. На мой взгляд, повторюсь, Э. Байкову это удалось. И, как это может быть ни странно, количество жестокости, насилия и неприкрытых порносцен в романе вовсе не чрезмерно – всего этого в «Гневе» намного меньше, чем в большинстве современных романов.

Трогательные моменты в романе (хоть и не столь многочисленные, как того хотелось бы), проникнутые пафосом сентиментальности, лирики и романтизма, выгодно смягчают «высокоскоростной» ритм повествования и жесткий стиль изложения, а вовсе не характеризуют главного героя как слабака и «тряпку». Герой предстает разноплановой личностью, а не картонным манекеном, умеющим только нажимать на спусковой крючок пистолета, демонстрирует разные модели поведения – он беспощаден к врагам, но может выразить любовь к своей избраннице. Человек – это целая Вселенная, и во всех нас – всего понемножку.

Константин Кириллов

«Уфимский альманах»

Литературные журналы, сборники, альманахи всегда были особой категорией печатных изданий. Их «особость» заключается прежде всего в том, что именно благодаря таким изданиям начинающие писатели могут донести до читателя свои первые произведения, а читатель – открыть для себя имена новых авторов. Впрочем, известные авторы, активно сотрудничающие с издательствами, тоже вовсе не чураются альманахов и «толстых» журналов – ведь опубликовать, например, сборник рассказов в виде книги всегда было труднее, чем роман, зато рассказы и повести всегда можно было передать в литературный журнал. Не так давно одним подобным изданием стало больше – в Уфе вышел первый номер литературного альманаха «Универсум». Это издание имеет четко определенную тематическую направленность и посвящено фантастике.

Почему именно фантастика? Тому есть несколько причин. Во-первых, фантастика в настоящее время является одним из наиболее востребованных и популярных литературных направлений. А во-вторых, инициаторами создания альманаха и его издателями выступили члены творческой группы «Фантастика Башкортостана».

Скажем сразу – первый блин НЕ ВЫШЕЛ комом. И по своему оформлению, и, что самое важное, по содержанию журнал может дать фору даже столичным изданиям, таким как «Если» и «Звездная дорога». Немаловажно и то, что альманах избавлен от главного недостатка, присущего упомянутым изданиям, а именно, от публикаций рассказов повестей зарубежных авторов. И это правильно – зачем публиковать посредственные «импортные» произведения, если есть немало хороших «наших»?

Большую часть объема первого выпуска альманаха занимают два произведения – «Роковые персонажи» Эдуарда Байкова и «Рикша в Иномирье» (Роуминг по Вселенной») Ренарта Шарипова.

Автор повести «Роковые персонажи», написанной в жанре остросюжетной мистики, разрабатывает довольно популярную тему – а именно, оживление и проникновение в реальный мир вымышленных героев книг. Но, несмотря на известность подобного сюжета, повесть является оригинальным динамичным произведением, да и саму тему борьбы авторов книг с порождениями собственного разума и таланта никак не отнесешь к числу «избитых».

«Рикша в Иномирье» Ренарта Шарипова, без преувеличения, является «гвоздем» первого выпуска альманаха. Это произведение, вне всякого сомнения, украсило бы любой сборник фантастики. Стремительно развивающееся повествование изобилует неординарными сюжетными ходами, фантастические эпизоды соседствуют с картинками нашей современной действительности, к тому же все сдобрено изрядной долей юмора – легкого, острого и ненавязчивого. Словом, повесть явно удалась, как, впрочем, и рассказ Ренарта Шарипова «Элефантино», которым открывается раздел альманаха «Малая форма». В этом разделе вниманию читателей, помимо упомянутого произведения, представлены рассказы Всеволода Глуховцева («Странные люди», «Ночь», «День за днем», «памяти Диогена») и Людмилы Анфимовой («Яблоки Гекаты»). Если «Яблоки…» с их фантастико-сюрреалистическим оттенком полностью вписываются в общую канву альманаха, то рассказы В. Глуховцева, на первый взгляд, кажутся вещью из другой оперы. Однако это не так. Эти четыре перечисленных произведения дают нам повод и возможность задуматься над многими вещами – любовь и дружба, встречи и расставания и многими, многими другими. Словом, над всем тем, из чего состоит человеческая жизнь.

В разделе «Поэзия фэнтези» вниманию читателей представлены стихи Расуля Ягудина. Возможно, для многих будет открытием, что фэнтези можно писать и так – не прихотливой (или напротив – безыскусной) прозой, но еще и точным, емким стихотворным слогом, резким, как удар меча. Война и любовь – главные темы подборки.

В дополнение ко всему перечисленному читатели найдут на страницах альманаха описание уже совершенно реальных приключений уфимских фантастов на российских фантастических Конвентах, подборку фотографий и обзор музыкальных новинок.

Слово, первый выпуск альманаха удался. И наверняка всем, кто его прочтет, захочется как можно скорее взять в руки второй, потом третий (и так далее) номера «Универсума», которые, будем надеяться, не заставят себя долго ждать.

Марат Сахибгареев

«Клиническая литература»

(о романе «Гнев» и его авторе)

Недавно одно из уфимских изданий выпустило роман «Гнев» Эдуарда Байкова – в зловещем переплете в босхианском стиле, и с не менее зловещим содержанием. Роман Байкова, как капля воды, отражает темные горизонты происходящих в современной литературе негативных процессов, он плоть от плоти масскультуры.

Однако если бы речь шла об очередной пустышке, в стиле Дарьи Донцовой, то не стоило бы и огород городить! Увы, перед нами нечто большее, то, что я назвал бы клинической литературой – зловещий плод больных фантазий далеко не бесталанного, но трагически расщепленного человека.

Роман «Гнев», видимо, задуманный Байковым для массовых коммерческих издательств, начинается довольно банально, как ещё одна книга о новых русских и их обслуге – киллерах, дилерах и пр. Первые главы в силу этого не представляют особого интереса – ни в положительном, ни в отрицательном плане анализа. Но по мере продвижения вглубь произведения начинаешь ощущать странную метаморфозу: автор, Эдуард Байков (если перед нами не псевдоним – Байков – «байки» – сказочник) все более отбрасывает социальную заказуху и все более погружается в фантасмагорию собственной больной личности, в собственные искалеченные и исковерканные временем фантазии.

История киллерства в литературе не нова, и имеет обширную историографию. Что касается маньяков, то и их Голливуд породил немало. Но совмещение двух этих персонажей в «единстве и борьбе противоположностей» – смелый и опасный ход автора. Собственно, взяться за такое может человек с уже пошатнувшимися моральными устоями и психологически подломленный. Вместо достойных героев, победителей в труде и в справедливых войнах, фантазия современного автора болезненно привязана к подонкам общества. Хотелось бы, раз уж избрал тему «На дне» (а её ведь и великий Горький избирал!) получить от автора хотя бы жесткое осуждение своих персонажей, показать их моральный и житейский крах – тогда это ещё могло бы иметь хоть какое-то воспитательное значение. Ведь – чего скрывать! – у книги с такой обложкой самый основной читатель – это молодежь.

Если ворошить смрадный мир преступников и маньяков, то, нужно хотя бы четко отделять себя, автора, от своих образов и миров. Но вот этого четкого отделения, отмежевания от уродов у Байкова нигде не чувствуется.

Вместо моральной позиции осуждения зла – опасное заигрывание, замешивание во зло. И, как у Ницше – «если долго всматриваешься во тьму – тьма начинает всматриваться в тебя». Не могу и предположить, чем руководствовался автор при написании «Гнева» – но для читателей книга принесет только вред, ущерб их личности. Кому нужны эти смачные, чавкающие описания гнусного, которыми так изобилует роман?

Огромным недостатком книги и её автора я считаю то, что он выволок на свет божий и популярным языком изложил многие закрытые, специальные аспекты психиатрии. Вероятно, Байков (или тот, кто скрыт под этим псевдонимом) – профессиональный медик, психиатр – и вдвойне должно быть ему совестно за разглашение врачебных тайн, за то оружие, которое он дает в руки преступников и маньяков – чтобы, зная, ещё ловчее увиливать и уклонятся от психиатрических экспертиз. Детектив частенько превращается в популярное пособие для воров – как ловчее обмануть сыщика, но впервые детектив стал пособием психически больному человеку укрыться от принудительного лечения.

Свое возмущение этим фактом я вынес в заголовок данной статьи, принципиально осуждая Байкова за клиницизм, за ту правду, «что пострашнее вымысла», за болезненное обмусоливание человеческого порока и бесноватости.

Мы имеем дело именно с клинической литературой, и о ней должны быть оповещены родители учащихся, педагоги, и все, кто оказывает какое-то влияние на подрастающее поколение. У нас и без того слишком много грязи течет из Москвы (и в телевизионном виде, и в печатном), чтобы засорять духовное пространство ещё и уфимскими маниакальными авторами.

Я бы даже определил целое явление, которое, как моровая язва, способно распространиться в нашей литературе – БАЙКОВЩИНА. Это когда сочинитель БАЕК теряет уже и стыд и приличие, ради удержания аудитории пускается во все тяжкие грехи, постоянно наращивает (как и положено наркодельцу) дозу насилия и извращений в книгах, потому что старая доза «уже не цепляет».

Байковщина есть пример колдовского волхования в мире слова, использование темных, инфернальных сил слова для выколачивания из публики звонкой монеты. Но не будем забывать, что колдовство и черная магия всегда осуждались и преследовались церковью, всегда были поводом для негодования.

Выпущенная книга – как воробей – конечно, вылетит, не поймаешь. И все же жаль, потому что Байковщина может начать стремительно распространяться, стать своего рода соблазном для литературной молодежи.

Берегите себя от Байкова!

Марат Сахибгареев

«Нужный в мелком, ненужный в большом»

(Очерк о собутыльнике)

Молодой художник С. Звягинцев решил написать портрет Александра Леонидова. Трудно объяснить выбор чем-то, кроме личной дружбы – Леонидов в нашей литературе фигура проходная, малозначительная и по ничтожному числу выпущенных книг и по уровню дарования. Но дело сделано – кисть мастерски передала надлом человека, его слабость и усталость в момент какого-то формального торжества (в руке Леонидова целлофановая упаковка с цветами).

Все в этом профиле выдает угасание – свинцом тянущий вниз взгляд, набрякшие оглазья, рубцы – морщины над скулами, капризно поджатый рот – это истинный Леонидов, такой, каким он известен в узком кругу. Говорить о нем, как о писателе сложно, слишком мало малыми тиражами издано – но у меня все его творчество как на ладони.

Он захотел стать писателем с самого раннего детства – хотя не имел к тому никаких задатков. Презрев свое истинное предназначение, вступил на чужой путь, овладел ремесленными приемами, стал неплохим компилятором, тонким стилистическим каллиграфом. Природный ум помог выделить главные проблемы современности – казалось бы есть все… кроме таланта! Стилистически утонченные, философски насыщенные произведения Леонидова распадаются при чтении в мозаику, они лишены смыслового единства, хотя объединены единством замысла.

Видимо, внутренне чувствуя это, начинающий автор пошел по более удачному пути стилизации, упрятав свою индивидуальность в нафталин старых изобразительных средств. Например, его первая опубликованная повесть (1993 г.) – «Объятия богомола» – тем и хороша, что Леонидова в ней мало, в ней мастерская подделка под перевод китайской прозы, под восточно-переводческий вектор. «Спрятанный» Леонидов еще мог бы рассчитывать на какое-то место в приоритетах читателя.

Переход Леонидова в стадию «самостоятельности» произвел его литературный крах: когда увидели свет его бездушно-механические, поющие стальными колокольчиками соловьи, стала очевидной его литературная несостоятельность. В его произведениях нет главного – нет души, живого позвоночника теста – и как бы ремесленник не изощрялся, нагромождая все новые и новые «оригиналитеты», он не может своим мастерством заменить вдохновенное искусство художника. А художником Леонидову – увы! – не было дано стать.

Поэтические поделки Леонидова – ужасный пример механицизма, алгебраического выведения гармонии. Это формально-безупречные гомункулусы, выросшие в колбе холодного и ясного ума без малейшей примеси сердца. Социально-фельетонные, плоские как плакат (сборник «Последний привал», 1991 г.) или барственно-снисходительные, «горюющие» о непрочувствованном и неразделенном народном горе (сборник «Путешествие в поисках России», 2001 г.) стихи Леонидова «технические» (как вода бывает «живой» и «технической»).

Проза Леонидова (самый яркий образец – повесть «История болезни») отдает мертвечинкой, похожа на анатомически выпотрошенный труп, из которого вынули сердце, и выпорхнула душа – но еще можно «учить студентов анатомии».

Ломкий жизненный путь избравшего чужую стезю человека швырял Леонидова из стороны в сторону, с места на место, пока он не оказался, наконец, на тешащей его самолюбие должности литконсультанта Союза писателей РБ. Как оценить его роль в срединной гуще литературного процесса? С одной стороны, чему может научить начинающих авторов перепутавший призвания, случайный в литературе человек? С другой стороны, Леонидову присущи такт и вежливость, он не калечит ранимое писательское самолюбие, как некоторые литсотрудники. Хорошо сказал о Леонидове заметный фантаст и мыслитель В. Глуховцев: «Обычно если человек не может вам помочь с изданием, он пытается выставить дело так, что просто не хочет; а Леонидов, даже если не хочет помогать, выставит дело так, будто не может».

Нужно отдать должное – Леонидов уделяет сейчас огромное время и усердие обработке рукописей начинающих авторов, проводит для них массу сборищ и толковищ. В принципе, и его новшество – «концептуальный» анализ вместо привычного «текстологического» – могу только приветствовать. («Концептуальный» – это когда уважая автора, высказываются о принятии или неприятии произведения в целом, без редакторского карандаша, лишь в рекомендательном порядке советуя что-то изменить или добавить; «текстологический» – когда правка мелочно проникает в ткань текста, вымарывая или вставляя слова, как бы соавторствуя с писателем)

Речь о другом – уместен ли посреди литпроцесса человек, неспособный на литературную цельность, литературную всекомпиляционную самостоятельность? Человек, который очень основательно изучил «анатомию литературы», но не ее творящую душу? Человек с аналитическим, расчленяющим умом, неспособным на синтез?

Портрет С. Звягинцева отразил внутренний тупик человека, безусловную трагедию утратившего смыслы и ориентиры дельца, ситуационно выкручивающегося, приносящего в жертву свои мечты – в жертву, которую никто все равно не примет.

Когда мы пили с ним водку, Леонидов казался мне загнанным зверем. Опьянев, он заводил разговоры про «сеть интриг», про то, что «его хотят убрать» – и сам искренне верил в эту чепуху. Меня всегда удивляло колоссальное несоответствие той ненависти, которую испытывают к нему некоторые коллеги – и той скромной должности, той весьма посредственной способности к творчеству, которые у него есть. Если речь идет о зависти – завидовать там совершенно нечему, если о каком-то личном, субъективном раздражителе – тут уж сердцу не прикажешь!

«Я не претендую на публикации и гонорары, я не конкурент никому в званиях и должностях – чего же еще?!» – обычно возмущается пьяный Леонидов. Кстати, эта готовность пожертвовать атрибутами писательской гордости в обмен на обывательское благополучие, на кабинетное спокойствие лучше всего выдает отсутствие в нем писателя, «внутреннего беса» неотъемлемой авторской гордыни.

Леонидова нельзя назвать и графоманом – человеком, для которого литературная каторга слаще меда, мучительное перебирание и переписывание слов порождает невиданные наслаждения мазохистского толка. Леонидов пишет быстро, корректно, грамотно и… бездушно.

В никчемных баталиях литературной жизни никем не замеченной прошла публикация ничтожным тиражом главной и важной книги Леонидова; попытка удачно ею торгануть (все-таки бессмертен в нем этот торгаш!) заставила вынести на обложку дурацкий рекламный заголовок – «Смерть, понятие, которое иллюзорно», совершенно не соответствующий глубокому содержанию.

Александр Леонидов – слабый писатель, хиловатый публицист, совершенно не известен никому (и не нужен суетливым современникам) как великий теолог. Здесь, возможно и лежит ключ к его личностной драме, изученной мной в многочисленных воскресных попойках – его призвание и предназначение опередило свое время. Леонидов-писатель получает оклады и премии, гонорары и поощрения за ненужное и дрянное дело. Поверхностный и схематичный Леонидов-публицист вырывается в Москву и шпарит полосы в центральных изданиях, тоскливые и никчемные, слишком сложные для толпы и слишком примитивные для узкого круга специалистов.

Но глубины теологии, разверстые в трудах Леонидова, пылятся невостребованными ни коммерсанствующей, маммонизированной церковью, ни ритуализированной, буквоедской, шаманически привязанной к обряду формуляра философской наукой. Леонидов покусился на огромное – вернуть философию из области субъективизаторских расползаний мыслей-мнений к культуре доказательного мышления, от формы эссеического искусства к форме силлогической науки. Начав, как систематизатор неотомических силлогизмов, он творчески развивает их в строгую систему парадоксов бесконечности.

Если Леонидов зачем-то и приходил на грешную землю, то уж конечно не для написания бестолкового сборника «Путешествие в поисках России» и не для литературной стези. В течении лет Леонидов-писатель исчезнет стремительно, как надуманная, надутая, пустопорожняя фигура. И портрет Звягинцева отразит, возможно, для потомков не смятение дельца, афериста слова, истерзанного интригами мелкого чиновника – а неожиданно сквозь эту патину проступит образ Леонидова-теолога, ледяного, как счетная машина, логика, создавшего парадоксальную картину невидимой реальности Вселенной.

Мне, знакомому со всеми ракурсами леонидовской жизни, будет тяжело и горько, если истинное канет, а пена литературно-служебно-публицистических кипений окаменеет в виде геологических останков поверх драгоценного камня короллариев о Бесконечности. Его можно понять: за теологию пока не платят, а у него семья. Его не нужно трогать и будоражить – пусть в нем осядет муть, пусть он закончит большой теологический труд, никому пока не нужный сегодня. Пусть пишет за счет литературных фондов: он не так уж и много отъедает от литературного пирога.

Сафиулла Мухамедов

«За гранью грань»

Всегда найдется повод сдуть пыль с клавиатуры. Нашелся он и после затяжных майских праздников, как раз ко времени, когда граждане вновь приобрели ясность мысли и внятность речи. В девятнадцатом номере «Истоков» вышла статья Э. Байкова «За гранью дозволенного». Статья, заявленная как литературная критика, начинается в форме рецензии на антологию «Нестоличная литература», но очень быстро превращается в манифест эстетических взглядов автора. Недавнее прошлое научило нас относиться к манифестам очень внимательно, поэтому попробуем разобраться, что же декларирует Э. Байков.

Сразу же вызывают недоумение претензии автора к «Новому Литературному Обозрению» в «особых жанровых пристрастиях и специфичном литературном вкусе». «НЛО» – брэнд известный, люди, работающие в этом «холдинге» никогда взглядов своих на литературу не скрывали и по мере возможности всегда проводили их в жизнь. Что может быть более естественным? Ведь никто же не призывает «Наш современник» печатать Пелевина или «Еврейскую газету» – майские призывы к интифаде. Уже больше 10 лет литературное поле в нашей стране распахано на огородики, и каждый агроном возделывает его как хочет. Нынче заставить всех выращивать одну и ту же «сельхозкультуру» невозможно, поэтому уличать в пристрастиях и прочей субъективности довольно бессмысленно.

Далее, удивляет определение «экспериментальной литературы» – это, по мнению Э. Байкова, «поток сознания», «дадаизм», «сюрреализм», «экспрессионизм» и т. д. Речь идет о литературно-художественных течениях, образовавшихся в начале прошлого столетия. Эти течения и направления давно все изучены и переизучены, по ним написаны горы диссертаций, их проходят во всех учебных заведениях, в том числе и в башкирских. С таким же успехом можно представить передовых физиков, выбивших гранд у каких-нибудь просвещенных газовиков-нефтянников на эксперименты по определению скорости света. Конечно, в силу известных обстоятельств многие направления современного искусства проникли на нашу родину со значительным опозданием, но восклицать по прошествии более ста лет «если это – искусство, то и творения пациентов психиатрических клиник тоже» настолько же уместно, как возмущаться тяжестью гекзаметров Гомера или ограниченностью принципа триединства в драматургии классицизма.

Не менее странными кажутся нападки на издателей, «которым лишь бы «постебаться» над доверчивой читательской публикой постсоветской эпохи». Публика, положим, и во времена Чехова была «дурой», но постсоветская эпоха – это эпоха передела собственности и первоначального накопления капитала, тут «стебаться» некогда, надо «капусту рубить», попутно отстреливая конкурентов. На «дадаизме» и «потоке сознания» много не заработаешь – это литература для довольно узкого и, как правило, не очень платежеспособного слоя читателей. Да что говорить достаточно зайти в любой книжный магазин и попробовать в лощеном море детективов, женских романов и фантастики отыскать этих злодеев – альтернативных литераторов. О какой погоне за «суетной мирской славой и большими гонорарами» говорит Э. Байков? Вся их слава – это в лучшем случае тот же разгром в газетной статье, если повезет, и попадутся на глаза безальтернативному критику, а обычно – объявление на фонарном столбе о вечере поэзии в каком-нибудь подвале. Говорить же об их деньгах – все равно, что упоминать о бельевой веревке в доме повесившейся прачки.

Перейдем к теоретическим посылам Э. Байкова. Всевозможные авангардные тексты, по его мнению, – это «тотальный нигилизм, деструктивность мышления, психосоциальное и социокультурное юродство», ну и, естественно, «выпущенный на волю низменно-животный инстинкт».

Что такое «психосоциальное и социокультурное юродство» я не знаю, но думаю, что-то очень жуткое, поэтому оставляю его мужественным читателям. Остановимся на более доступных терминах, например, на авангарде. Начнем с того, что это подвижное понятие, определяющее некий передний край чего-либо. Авангардом в искусстве были и барокко, и классицизм, и модернизм. Сейчас тоже хватает авангардных течений, которые обычно накрывают лоскутным одеялом постмодерна, чтобы антагонистам было удобно пройтись по ним в декоративных лаптях яко по «почве». Для этих целей постмодерн очень подходит, потому что имеет множество определений, а значит, не имеет определения по определению. Под это одеяло запихнуто столько совершенно разных авторов, что невольно начинаешь ощущать некую пародийность и оттого сам оказываешься как бы в постмодерне.

Вызывающие благородный и порой вполне оправданный гнев любителей изящной словесности Владимир Сорокин, или Виктор Ерофеев, или какой-нибудь Могучев занимают в постмодерне совсем не много места. Достаточно мимолетной тени прогуливающегося Набокова, чтобы оценить значимость лучиков их дарования. Что же касается «низменно-животного инстинкта», то в современной «традиционной» прозе про воров в законе, милиционеров вне закона и проститутках под законом его столько, что жалкой лепты постмодернистов хватит разве что на унитаз, слепленный из папье-маше новыми комсомольцами путинского призыва.

Ну и, наконец, самый глобальный вопрос: что же такое искусство? Э. Байков утверждает, что оно всегда покоится на трех китах: гуманизме, реализме и рационализме. Каждый из трех китов требует отдельного разговора, которые мы вести не будем ввиду ограниченности пространства, но без некоторых замечаний все же не обойтись. Сразу же вызывает недоумение кит по имени «рационализм». Искусство, которое можно объяснить, – это не искусство, это арифметика, хотя и ее почему-то хочется отгородить от «рацио». Рациональность – это предсказуемость, предсказуемость – это скука, скука – это не искусство.

Кит по имени «реализм» тоже требует разъяснений. Понимать реализм, как «что вижу, о том и пою». По меньшей мере наивно. Реализм должен вызвать адекватные представленному объекту искусства мысли и чувства. «Лебеди» и «мишки» бесплодны для моего сознания и никогда не проникнут в реализм моих образов. Напротив, «Герника», «Подсолнухи» или пугающие офорты Гойи, даже если и вызовут смятение разума, всегда будут продуктивны, потому что взрастят новые мысли и чувства, т. е. создадут реальность.

Задачей этой небольшой статьи была не зашита сборника произведений провинциальных авторов, претензий к ним предостаточно, хотелось всего лишь напомнить, что искусство не укладывается в прокрустово ложе чьих-то «граней дозволенного». Почему бы Э. Байкову не полистать учебник по истории отечественной литературы – «Серебряный век» весь состоит из эксперимента и новых течений, а от того, что он «серебряный», значение его для литературы ничуть не меньше, чем «Золотого века». Нелишне напомнить, один из славных представителей «золотого века» граф Толстой тоже, как и Э. Байков, провозгласил три рода, определяющих искусство. Это: 1) содержание, 2) форма, 3) задушевность и правдивость. Как видно, форме великий старец отводит не меньше значения, чем содержанию или задушевности с правдивостью. В наше время вопросы формы стали преобладающими. О том, хорошо это или плохо, ведутся дискуссии с прошлого века, но не будем пересказывать Ортегу-и-Гассет или Шпенглера, время все расставит по своим местам. Что же до авторов «Нестоличной литературы», то стоит ли объявлять их тексты сатанинскими, а немногочисленных их читателей – нелюдями? Пусть они наивны, не всегда грамотны в своих литературных поисках, но дым от костров инквизиции не слаще копоти Дахау.

Всеволод Глуховцев

«Александр Леонидов»

Сложно писать о литературном творчестве человека, которого не просто знаешь, а с которым дружишь и работаешь вместе. Не потому, что в критической статье боишься как-то задеть собрата-писателя, и не потому, что рискуешь впасть в стилистику типа «кукушка хвалит петуха…» – хотя и это тоже, конечно, препятствия, подстерегающие критика. Главная трудность здесь в обратном: можно ли в принципе тесно общаться и продуктивно сотрудничать с тем, чьи труды тебе по той или иной причине не нравятся? Для меня этот вопрос из разряда неразрешимых – я на него ответить не берусь. Теоретически допускаю, что такое случается, но сам бы я, наверное, так не смог. Ибо разность литературных кредо результата не даст – так я считаю. А коли так, то возможен ли непредубежденный взгляд на творения соавтора?.. Не знаю; да и в конце концов, всякий текст исходно субъективен – что, правда, со стороны может выглядеть явным пристрастием. Но я пишу о Леонидове, что думаю, а если это покажется кому-то слишком личным. Прошу извинить. Иначе не получается. И прошу верить на слово: я искренен.

Александр Леонидов автор довольно универсальный, он работает во многих жанрах. Сразу сообщу, что вряд ли смогу что-то путное сказать о его стихах – я не поэт и не специалист в поэзии. Из крупных прозаических произведений его я читал одно: повесть (не рискну назвать ее романом) «История болезни». В этой книге есть свои удачи и неудачи; написана она довольно давно, и я думаю, что с тех пор Александр сильно вырос как прозаик. Если же говорить об удачах и неудачах подробнее, то замечу следующее. В повести чувствуется размах замысла – который в чем-то так и остался размахом, не воплотившись в исполнение. Композиция всей вещи несколько беглая, торопливая, видно, автор хотел объять большой материал, оказавшийся слишком большим для текста такого объема. Тем не менее книгу читать интересно – а это, на мой взгляд, самая главная оценка художественного произведения. В современной литературе (да и во все эпохи наверняка так!) в силу множественных причин на щит частенько возносятся труды типа «читать невозможно, можно только хвалить»; в свое время над подобными умственными потугами «высокой литературы» вдоволь и поделом поиздевался Набоков. Так вот, повесть Леонидова читать в самом деле интересно. Все сюжетные линии прочерчены в ней довольно четко, хотя и поспешно, стилистика вполне достойная. Я убежден, что профессионализм, «класс» писателя проявляется в трех основных моментах: умении провести прямую речь действующих лиц, в описаниях природы и, наконец, в чувстве юмора; честно признаться, каких-то особенных описаний природы я в «Истории…» не заметил, а что касается юмора и диалогов, то с этим дело обстоит очень даже неплохо – благодаря ним персонажи книги выглядят живыми, интересными людьми, им сочувствуешь и сопереживаешь. Правда (в который уже раз повторяюсь), это все бегло, наспех, из-за того самого композиционного греха: автор отхватил социально-исторический кусок такой, какой не смог до конца «переварить». Вообще, когда повесть прочитана, ловишь себя на мысли, что хотел бы когда-нибудь увидеть продолжение. По себе знаю, как трудно возвращаться к законченным (тем более давно законченным) вещам – и все-таки, кто знает… Книга содержит отличный потенциал, и судьбы ее героев могут быть продолжены, во всяком случае, мне было бы любопытно их узнать. Думаю, что ныне Александр способен на основе написанного создать серьезное, захватывающее произведение… но не будем загадывать.

Еще одна заметная сторона деятельности Леонидова – публицистика. И вот здесь-то, я считаю, он особенно силен. Собственно, его публицистические статьи можно смело называть социально-философскими, ибо они очень и очень отличаются в лучшую сторону от большинства произведений этого жанра. Увы, из того, что попадается мне на глаза в последнее время, многое отмечено безвкусием, злобой и суетливостью. Можно понять авторов, распираемых стремлением поведать миру свои мысли, но надо бы пожалеть и читателя, ожидающего логики, ясности и уверенности, а получающего невесть что. Я заметил, что пишущие о политике и вокруг нее, о разных знаковых фигурах наших лет, типа Горбачева, Ельцина, Саддама Хусейна или Ким Чен Ира, обыкновенно делятся на две странные категории: одни впадают в неистовый и крайне глупый гнев, мечут громы и молнии, обрушивают проклятья на головы ненавидимых ими врагов – кажется, еще немного, и призовут себе на помощь самого князя тьмы. Другие наоборот, жидко и осторожно струят слабосильную иронию: такие похожи на тихих, боязливых вредителей. Александр же умеет счастливо (и талантливо) избегать как громокипящего идиотизма, так и вялого остроумия. Я недаром отметил, что его статьи с большим основанием можно назвать социально-философскими, нежели «чистой» публицистикой – он и темы выбирает серьезные, и раскрывает их исключительно умело: ясно, последовательно, аргументировано, стилистически эффектно – образно, с юмором. Можно разделять или не разделять его гражданскую позицию, но нельзя не признать, что высказывает он свое мнение солидно, убежденно и корректно, как ученый, а не как горлопан или ядовитый шептун. Я не удивлюсь, если в недалеком будущем увижу книгу Александра Леонидова, посвященную изучению каких-либо глубоких проблем современности – а если он о ней пока не задумывался, всерьез советую ему сделать это.

А сам я теперь подумал о том, что мой читатель, осилив все это, может недоумевать: так кто же он, Александр Леонидов, писатель или философ?.. Но я для себя на этот вопрос ответил давно, отвечу и читателю. Меня не удивляет такое сочетание в одном лице, ибо качественная литература не может обходиться без постановки и попыток решения самых серьезных мировоззренческих проблем, а философия, используя художественное оформление мысли, способна достичь особо проникновенной силы. В какую именно сторону будет развиваться дальнейшее творчество Леонидова?.. – я, конечно, предугадать не могу, однако надеюсь, что он сможет добиться немалого, возможно и в некоем оригинальном жанре: художественно-философском исследовании, допустим. Жизнь покажет…

Content

Уфимская литературная критика. Сборник литературно-критических статей и очерков. Выпуск 1

Виктор Ханов «Гнев авторов или Бодяга поденщиков?»

Виктор Ханов «Певцы геенны или Бред визионеров?»

Виктор Ханов «Современные эпигоны или Вычурность стиля?»

Виктор Ханов «Творческие порывы юности или Стилистическая безграмотность?»

Виктор Ханов «Литературный редукционизм или Бессилие творцов?»

Виктор Ханов «Большие надежды или «Калифы на час»?»

Виктор Ханов «Наш ответ «магическому реализму» или Литература для интеллектуалов?»

Виктор Ханов «Женский взгляд или Прозрение Сивиллы?»

Виктор Ханов «Талантом по темечку»

Эдуард Байков «За гранью дозволенного» (Нестоличная проза в столичном декоре)

Эрик Артуров «Цветок мудрости»

Эрик Артуров «Молодая литературная гвардия Башкортостана»

Зиновий Уфимский «Право на защиту»

Кирилл Москвин «Творчество беллетриста подобно искусству кулинара»

Денис Лапицкий «Время смешения жанров»

Константин Кириллов «Уфимский альманах»

Марат Сахибгареев «Клиническая литература» (о романе «Гнев» и его авторе)

Марат Сахибгареев «Нужный в мелком, ненужный в большом» (Очерк о собутыльнике)

Сафиулла Мухамедов «За гранью грань»

Всеволод Глуховцев «Александр Леонидов»