А.П. Богданов

ЦАРЕВНА СОФЬЯ И ПЁТР.

Драма Софии

ПРЕДИСЛОВИЕ

История сложна и многомерна. Она складывается из жизни, взглядов и деяний миллионов личностей, каждая из которых — уникальна. Всё, что учёные знают о давно прошедшей истории, — это сложная реконструкция причудливого и живого объекта, сделанная на хрупкой основе анализа множества субъективных взглядов с разных его сторон.

Эта сфера поисков и сомнений обычно недоступна для широкого читателя. Ведь ему предлагается крайне упрощённая, а значит — уже недостоверная схема личностей и событий. Однако именно в поисках и сомнениях, в преодолении стереотипов и попытках разглядеть истину состоит захватывающий интерес исторической науки и самой истории. С сомнениями и заблуждениями историков, с поисками истины и живыми источниками, позволяющими, перевоплотившись в очевидцев событий, рассмотреть страницы бурной истории России, знакомит эта книга, написанная в рамках Программы фундаментальных исследований Президиума РАН «Власть и общество в истории».

Наша тема — образы России и самых видных её деятелей того времени, когда на престол взошел молодой царь Пётр Алексеевич, будущий Пётр I. Нуждалась ли наша страна и её люди в насильственной «перековке», перелицовке по чуждым им образцам? Как, в самом деле, многие поколения россиян могли поверить, что страна, уже вышедшая на мировую арену как великая держава, государство, за сто лет расширившее свои пределы в несколько раз, оказалось вдруг настолько темным и отсталым, что его пришлось гнать к «цивилизации» дубиной царя-преобразователя?!

Каждый сам ищет ответ на этот вопрос. Моя задача — предоставить читателям материал для размышлений. В центре нашего внимания будут факты и источники, дающие свежий взгляд на тот путь развития России, который отстаивали в конце XVII в. царевна Софья Алексеевна Романова и её соратники. Вместо того чтобы навязывать читателю новые схемы, я хочу добиться, чтобы у каждого сложился свой, личный, новый и оригинальный взгляд на важную и драматичную страницу родной истории.

В 1689 г. потерпела крах попытка мудрого и справедливого управления Россией, которое началось в 1682 г. «со всякой прилежностью и правосудием и ко удовольствию народному, так что никогда такого мудрого правления в Российском государстве не было». Так писал о регентстве Софьи крупный сподвижник Петра князь Борис Куракин, чья «Гистория о царевне Софье и Петре» осталась пылиться в архивах. Источники подтверждают мнение князя о процветании экономики, науки, ремесел и культуры в России, когда под властью царевны «торжествовала довольность народная». Однако во взглядах на времена власти царевны мало что меняется. Правление Премудрой Софии веками усиленно очерняли. Образ «цепкой и хищной» царевны крепко вбит в сознание читателя.

Личность царевны, правление которой не случайно изучала по архивам Екатерина Великая, обросла легендами. Даже хрестоматийный портрет ее, воспроизведенный И.Е. Репиным, — не подлинный: это сильно искаженная копия XVIII в. с публикуемого нами оригинала XVII в., на котором царевна выглядит по-иному. Совершенно иначе, в свете современных царевне письменных источников, выглядят её личность и деяния. Мы имеем в архивах богатый материал для характеристики самой царевны и ситуации, в которой она оказалась после смерти старшего брата Фёдора, приучившего народ к реформам «для общей пользы». В сумме эти источники рисуют нам вовсе не ту картину жизни «предпетровской» России, какую мы привыкли видеть на страницах монографий, учебников и популярных книг, не говоря уже о театре и кино.

Сегодня мы знаем, что весной 1682 г. дворцовый переворот противников преобразований, посадивших на престол 10-летнего Петра, вызвал самое мощное в истории Москвы восстание против бояр, которые, как полагал народ, «аки волки хотят нас во свое утешение и насыщение пожирать». Несколько месяцев власть в столице держали выборные представители солдат, стрельцов и посада, а «верхи» тряслись от страха. В царской семье лишь умная и образованная Софья не испугалась и собрала группу политиков, чтобы шаг за шагом «утишить» восстание и восстановить самодержавие.

Бурное, полное опасностей, смелых решений и авантюр правление Софьи и канцлера Голицына заслуживает и глубокого исследования, и внимания читателя. Однако в нем с самого начала была заложена драматическая двойственность: меры по установлению порядка, правосудия и умножению народного богатства были необходимы для разобщения подданных и укрепления аппарата власти. Как только Софья ликвидировала опасность взрыва народного гнева, она стала не нужна трону и придворной аристократии, в интересах которых столь успешно поработала.

После переворота под лозунгом передачи власти молодому царю Петру началось боярское правление (1689–1694), такое, какого и боялись восставшие в 1682 г.: «Весьма непорядочное, и недовольное народу, и обидимое. И в то время началось неправое правление от судей, и мздоимство великое, и кража государственная, которыя доныне продолжаются со умножением, и вывести сию язву трудно». Так писал Куракин об исходе драматического столкновения Премудрости и Мздоимства. Публицистичность «Гистории» полезна, тем более что, находясь в силу своей родовитости «над схваткой», князь с беспощадной откровенностью рассказал о тайной подоплеке перемен во власти.

В проницательности с Куракиным сравним лишь один современник: французский авантюрист Нёвилль (ударение на последний слог), оставивший в своих записках уникальные страницы о государственных деятелях правительства Софьи и свергнувших его заговорщиках, так и не допустивших к власти царя Петра до смерти его матери в 1694 г. Издаваемые по переводу А.И. Браудо (1891) с поправками по научному изданию трёх неавторских рукописей (1698), «Записки о Московии» Нёвилля будут интересны читателю даже больше, чем их первому адресату: королю Людовику XIV.

Читатель без труда догадается, почему при массовом переиздании мемуарных сочинений именно записки этих независимых и проницательных современников, Куракина и Нёвилля, были обойдены. Понять ценность их взгляда, оценить достоверность многих забытых страниц можно только с позиции современной науки: тех новых исторических представлений, которые сложились в результате кропотливого изучения тысяч старинных источников. Эта позиция, неизбежно субъективная, поскольку историю изучают люди, но именно поэтому живая и доступная, раскрыта в открывающем книгу разделе «Взгляд историка».

Полагаю, что три совершенно разных взгляда, равно противоречащих стереотипу, — как раз то, что полезно интересующемуся историей.

ВЗГЛЯД СОВРЕМЕННОГО ИСТОРИКА.

Легенды и быль о времени царевны Софьи

Осенью 1689 г. в результате дворцового заговора пало правительство регентства (1682–1689). Вместе с царевной Софьей Алексеевной покинули государственную арену политики, дипломаты и полководцы, утверждавшие за своей страной статус великой державы. Всего семь лет «торжествовала довольность народная» — на смену ей шли «мздоимство великое и кража государственная, которые доныне продолжаются со умножением». Драма Премудрой царевны Софьи и ее сподвижников, подготовивших условия для наступления жесточайшей реакции, обернулась трагедией самой большой в мире страны.

ЛЕГЕНДАРНЫЕ ВРЕМЕНА

Российская история легендарна в прямом смысле. Исторические легенды веками формировались по заказу Власти — и всеми средствами вбивались в головы подданных. Мифология о временах царевны Софьи — яркий пример трехвековой преемственности государственной исторической пропаганды.

Разумеется, механизм замены подлинной истории лубочной картинкой или политическим плакатом непрост. Среди историков было немало правдоискателей, открывавших ту или иную страницу запечатанной в архивах истины. Множество важных документов и материалов, правдивых исследований опубликовано, немалая часть лжи опровергнута — но это никак не сказывается на исторической пропаганде, с замечательным цинизмом «не замечающей» истины и продолжающей тиражировать отвергнутые наукой представления.

Воздействие приятной Власти легенды на общественное сознание касается и художников, усиливающих ее своими бессмертными творениями. Страшная и гадкая царевна Софья и всепобеждающий реформатор Пётр (естественно — Великий) на картинах Валентина Серова — результат длинной серии искажений в изобразительном искусстве, целенаправленно придававших облику Софьи отвратительность, а образу Петра — возвышенность.

«Хованщина» Модеста Мусоргского — произведение настолько великое, что лишь большими усилиями постановщиков «вписывается» в установленную легенду. Неслучайно композитор подчеркнуто смешал в опере разновременные события, как бы говоря о незначительности использованной им легенды для существа могучей музыкальной драмы. Но зритель не может не отметить, что уступка композитора властям — в сцене с выскакивающим в конце как черт из бутылки Петром — до смешного раздута в классической постановке Кировского (ныне Мариинского) театра, обычно отличающегося вниманием и тактом к авторскому замыслу.

Софья и «старая Русь» в романе Алексея Толстого «Пётр I», противопоставленные «обновляемой России» Преобразователя и его «птенцов», — пожалуй, лучшее выражение государственной легенды. Хотя в этом (и во многих других) случае талант был куплен и оплачен, писатель не создал принципиально новой картины, лишь блестяще воплотив созданные задолго до него представления, которые и поныне искренне отстаивают многие завороженные Властью историки.

Но легенда о «старой Руси» и «новой России», царе-реформаторе и его врагах-реакционерах бытовала не только в официальной литературе! — воскликнет читатель. — А как же столь славно начинавшие спор с протеста против существующего строя западники и славянофилы?! — Здесь нет противоречия.

Софья и Пётр давно стали символами для обозначения революционного переворота. Петровская «революция сверху» иллюстрировала тезис, что только Власть есть творческая сила в обществе. «Европеизация» тешила западников, прощавших прорубавшему «окно в Европу» монарху «издержки» в сотни тысяч загубленных жизней. Петровская политика закрепощения и террора позволяла славянофилам рисовать идиллические картинки дореформенной Руси — наподобие модных сейчас представлений о «чудесной жизни» в Российской империи до 1917 г.

Только изменение отношения к «революционным преобразованиям» в целом делает для общественного сознания доступной истину о тех процессах, что происходили в России в последней четверти XVII в. — триста лет назад. Без этого определившего нашу дальнейшую историю обстоятельства было бы бессмысленно переиздавать опубликованные столетие назад бесценные записки русского дипломата князя Бориса Ивановича Куракина и французского авантюриста де ла Нёвилля.

Несмотря на ясность взглядов и точность выражения мыслей этих вполне независимых, но схожих по уму и информированности авторов, большая часть содержания их записок о политической жизни России накануне Петровских реформ попросту прошла бы мимо зашоренного исторической легендой сознания читателей. Именно так случилось с учеными и любителями истории прошлого века.

Конечно, содержащиеся в записках любопытные характеристики и подробности закулисной жизни «верхов» не могут не запомниться. Но это, на мой взгляд, недостаточное основание, чтобы тратить время на чтение книги, когда политическая жизнь бьет ключом прямо с телеэкрана. А вот увидеть через записки свидетелей подлинную, а не легендарную Россию в переломный момент ее истории — дело, достойное ума и весьма полезное практически: для ориентации в историко-политическом пространстве и различения истины надувательства, столь милого сердцам власть имущих.

Как заметил в подобном случае русский просветитель и соученик царевны Софьи Сильвестр Медведев, начиная рассказ о ее пути к власти:

Писание сие хотящу читати —

Достоит ему право разсуждати.

Тем, человече, в жизни сей стрегися,

В законное же зерцало смотрися;

От него можешь бело-черно знати

И яко тебе будет умирати.

Мрачноватая концовка призыва смотреться в зеркало истории пояснена Сильвестром в прозе: общество без знания истории — как человек без памяти; только правдивую историю «великие люди» не очень-то любят, а объективные писатели испокон веков сильно рискуют{1}. Действительно, автор «Созерцания краткого», «Известия истинного» и других правдивых книг был обвинен в том, что, отстаивая право каждого человека «рассуждать», он хочет «попрать всю власть» — и окончил жизнь на Лобном месте{2}.

Дерзнувший предложить обществу собственное представление о миссии России коллега Сильвестра Медведева — историк, публицист, поэт, богослов и композитор Игнатий Римский-Корсаков, митрополит Сибирский и Тобольский, стал на рубеже XVII и XVIII вв. первым известным писателем, объявленным в России сумасшедшим (и незамедлительно уморенным в темнице). А в «прогрессивном» XX в. правдивая рукопись книги академика М.М. Богословского «Пётр I. Материалы для биографии» была всего лишь искромсана цензурой, оберегавшей читателя от «излишне откровенно» изложенных фактов биографии «Отца Отечества»{3}.

Лишь на исходе третьего столетия нам позволительно приоткрыть зажмуренные в испуге глаза и попробовать рассмотреть драматические события истории, связанные с царевной Софьей и ее современниками, отталкиваясь от того, что уже хорошо усвоено — от легенды о Великом Преобразователе.

ИСТОРИЧЕСКИЙ МИФ

Допетровская Россия, «как всем известно», была отсталой патриархальной страной, покрытой «мраком невежества», отгороженной от культурной Европы традиционным недоверием к иноземцам. Жизнь текла сонно, среди событий особенно заметны Воссоединение России с Украиной, церковный конфликт Никона и Аввакума, издание нескольких книг Печатным двором и тщетные попытки завести училища.

Диссонансом воспринимаются хорошо известные восстание Степана Разина, Медный и Соляной бунты, но усилиями советских историков и писателей они нашли свое место в картине беспросветной эксплуатации трудового народа, которому не оставалось другого выхода, кроме как безнадежно бунтовать.

Советский человек с легкостью верил, что «трудящимся» чуть не со времен Киевской Руси жилось все хуже и хуже, не задаваясь вопросом, как крепостным крестьянам и посадским людям удавалось любить и рожать детей, неуклонно увеличивая население России, заново заселяя страну после Великого разорения Ивана Грозного, гражданской войны начала XVII в. (Смуты) и опустошавших государство эпидемий чумы, холеры и оспы.

Промышленников до Петра, надо полагать, не было, но купцы чем-то там приторговывали (это мы способны хорошо понять). Дворянство эксплуатировало крестьян, а чем оно еще занималось — неясно, разве что служило в допотопном ополчении. Невежественные бояре проводили время на пирах и, «уставя бороды», томились в огромных меховых шапках и шубах в царской Думе — высшем законодательном и административном органе при государе-царе.

«Цари-батюшки» единообразны и различаются только степенью кровожадности. Впрочем, в последние годы их фигуры воспринимаются все более восторженно и утопают в золотом тумане корон, скипетров и держав. Атрибутом царской власти являются рынды (почетный караул у трона) в белых платьях с забавными секирами в руках, золотыми цепями на груди и с высокими цилиндрическими шапками на головах.

Остаются еще монахи и осанистые попы — в недавнем прошлом кровососы-эксплуататоры, а по нынешним представлениям — единственные носители духовной культуры и организаторы культурных процессов: переписывания книг, иконописания, колокольного литья, каменного зодчества и прочих допетровских интеллектуальных занятий.

Выросшая в теремном заточении при консервативном, византийского типа царском дворе, царевна Софья Алексеевна могла быть только такой, какой представляет ее читатель романа «Пётр I»: хитрой властолюбицей, цепко и хищно ухватившей полными руками возможность ценою стрелецкого бунта отобрать власть у своего талантливого и многообещающего брата Петра Алексеевича.

Стрельцы — это древнее небоеспособное войско, погрязшее в самовольстве и совершенно лишенное дисциплины, — еще с начала XVIII в. изображались как «янычары». Лишенные понятия о государственной пользе, они, естественно, служили удобным орудием для придворных интриганов, покупавших за деньги и другие подачки помощь стрельцов для убийств и низвержений законных правителей.

Никакими делами, кроме открытия в Москве Славяно-греко-латинской академии и неудачных Крымских походов, правление царевны Софьи не ознаменовалось. Культурные нововведения — например, новый архитектурный стиль — связываются с именами родственников Петра Нарышкиных. Считается, что лишь при петровском дворе в Преображенском и Семеновском селах под Москвой в ходе обучения великого преобразователя и его военных игр рождались ростки нового.

Да и что могло сделать реакционное правительство Софьи с ее глупыми боярами? Лишь отдельные люди понимали, в какой глубокой отсталости находится страна, и выступали «предшественниками» великого Петра в попытках реформировать Россию по образу и подобию Запада. Монастырская школа Ртищева, псковские экономические реформы Ордина-Нащокина, переводческая деятельность Посольского приказа при известном дипломате канцлере Артамоне Сергеевиче Матвееве — вот скудные ростки в пустыне, которую Пётр превратил потом в цветущий сад.

Князь Василий Васильевич Голицын, самый известный член правительства Софьи, знаменит главным образом как любовник царевны. Даже великий русский историк В.О. Ключевский, задумавший похвалить князя как «прямого продолжателя Ордина-Нащокина» и «предшественника Петра», считал Голицына идеалистом, уходящим в своих мечтах от действительности.

Естественна неясность очертаний фигур «предшественников» в отличие от «врагов преобразований» (Софья, злые бояре, буйные стрельцы). Ведь предпетровское время — это лишь темный фон, на котором лучше сияет сказка о преобразователе. Только что ничего не было — и вдруг вышагивают в европейской форме Преображенский и Семеновский полки, за которыми тянется всепобеждающая русская регулярная армия.

«Гром победы раздавайся!» витает над новым с иголочки военно-морским флотом, зародившимся в 1695–1696 гг. на Воронежских верфях и впервые «промышлявшем» в Азовском море. Длинные бороды и подолы безжалостно обрезаны преобразовательскими ножницами — и вот уже блистают петровские ассамблеи с танцами и, соответственно, прекрасными дамами в нарядах по европейской моде.

Пётр проводит «индустриализацию» страны, строит заводы на Урале, да не какие-нибудь, а металлургические. Страна покрывается мануфактурами, через «окно в Европу» плывет заморская торговля, «все флаги в гости» едут к нам. Крестьян, правда, все еще эксплуатируют крепостники, зато дворяне получают образование и становятся нужными для крепнущего государства — теперь все поголовно служат для пользы страны.

Науки, искусство и литература процветают, насаждаются училища, иноземцы просвещают диких московитов. Последние сопротивляются, но постепенно сдаются под грозной дубиной Петра, который и сына не жалеет в стремлении искоренить темную старину. Одновременно насаждается царем свободомыслие и «падают оковы» религиозности (последний шаг ныне не одобряется).

Царство сменяется империей — и Россия, став вдруг великой державой, прославленной военными победами над самим Карлом XII, распространяет свое дипломатическое влияние на весь цивилизованный мир. Начинаются научные экспедиции — и «русские немцы» увековечивают приоритет новой родины множеством открытий.

Застарелая и неповоротливая Боярская дума заменяется самым современным Сенатом, допотопные приказы — коллегиями, воеводы и дьяки — губернаторами, прокурорами и фискалами. Всюду новые люди: в правительстве, окружении Петра, промышленности, армии, науке. Господствуют новые прогрессивные идеи «общего блага» и «государственной пользы», таланты «из низов» получают заслуженные ими посты. После веков застоя начинается героический период истории.

* * *

Все это — легенда. Действительная картина столь разительно отличается от описанного, что нам кажется, будто легенда стерла с карты мира целую страну — с ее богатствами, культурой, людьми и драматическими конфликтами, с одного из которых начался путь к власти царевны Софьи Алексеевны.

КАТАСТРОФА

День 27 апреля 1682 г. Софья провела у постели умирающего брата Фёдора — царя-преобразователя, чье семилетнее правление, будучи наконец описанным, войдет в историю страны одной из великих страниц{4}. С ней находился младший брат — 16-летний царевич Иван и сестры по отцу Алексею Михайловичу и матери Марии Ильиничне Милославской. 10-летний царевич Пётр, сын второй жены царя Алексея Наталии Кирилловны Нарышкиной, со своими родичами и сторонниками был занят другим делом. Каким, вскоре станет ясно.

Не успел государь скончаться, как бояре, придворные, приказные дельцы и духовенство во главе с патриархом Иоакимом нарекли царем малолетнего Петра, рассчитывая полюбовно поделить между собой реальную власть. Большинство «в верхах» не хотело ни продолжения реформ, ни возвращения удаленных Фёдором от правления Милославских: одно из двух было весьма вероятно при воцарении Ивана. Хорошо продуманный дворцовый переворот осуществлялся успешно — немедленно была проведена присяга Петру в Кремле, готовились к рассылке «крестоцеловальные грамоты» для всей страны{5}.

Но за стенами сказочно-прекрасного кремлевского дворца с его золочеными теремами и переходами, висячими садами и прудами, за украшенными изумрудными шатрами кремлевскими башнями лежал вовсе не сказочный огромный город, жители которого оставляли за собой право «свое суждение иметь».

Население крупнейшего города Европы имело для этого основания. Оно производило в России больше всего товаров и вело самые крупные торговые операции, было по тем временам достаточно образованно. В целом по стране священники и купцы были грамотны почти стопроцентно, монахи — на 75%, дворяне — на 65%, посадские люди — на 40%, крестьяне — на 15%, причем в столице темп роста грамотности с 1670-х по 1690-е гг. вырос втрое{6}.

Москвичи проявляли повышенный интерес к отечественной и переводной литературе, сами переписывали, редактировали и составляли множество публицистических сочинений, «тетрадей» по злободневным политическим и иным вопросам, в обсуждении которых «на пиршищах и на торжищах» участвовали даже «жены и детищи»{7}.

Никогда, кроме XX в., Россия не пережила столько народных восстаний, сколько в «бунташном» XVII столетии. Что-что, а «тихим» предпетровское время назвать нельзя! Начавшись гражданской войной (осложнившейся, как у нас водится, интервенцией), век был заполнен крестьянскими, казацкими и городскими восстаниями, в которых москвичи нередко выступали заводилами, и небезрезультатно.

Соляной налог побудил посадских людей столицы в 1648 г. показать властям, что народ устал от произвола. Волна восстаний прокатилась по множеству городов, и правительство вынуждено было созвать Земский собор для принятия знаменитого Уложения, на два столетия ставшего основным законодательным кодексом государства. В 1662 г. восставшие москвичи убедили правительство отказаться от разорительной денежной реформы, с помощью которой власти пытались поправить финансы за счет народа.

В апреле 1682 г. Москва поднялась на крупнейшее за все столетие восстание, чтобы не позволить боярам за спиной неспособного к правлению 10-летнего ребенка Петра «государством завладеть». Вслед за столицей народ восстал во многих других городах; волнения охватили и Дон, где всего десятилетие назад было подавлено восстание Разина.

Положение блокированного в центре Москвы царского двора усугублялось тем, что все квартирующие в столице военные силы были на стороне восставших. Лишившись возможности даже помыслить о том, чтобы, по обыкновению, перевешать бунтовщиков, власти заметались. Нет, «верхи» не отказались от междоусобной борьбы: к середине мая коалиция заговорщиков раскололась, оскорбленная прорвавшейся к власти группировкой родичей Петра Нарышкиных и их возвращенного из ссылки покровителя, экс-канцлера Артамона Матвеева. Между политическими стычками хозяева Кремля вовсю даровали себе чины и имущества. Однако ни одного шага к спасению не было сделано.

Стрельцы и солдаты московского гарнизона неслучайно оказались во главе восстания. Начиная с «одоления» Казанского ханства в 1552–1557 гг. московские стрельцы, жившие полковыми слободами вокруг столицы, составляли ударную силу русской армии, а в мирное время обеспечивали порядок к Москве, неся караульную и пожарную службу. Число их полков-«приказов» росло, оружие и выучка совершенствовались, «посылки» на год и два для исполнения важных миссий на окраинах учащались. При этом стрельцы, используя налоговые льготы сравнительно с «черными» (податными) жителями московского посада, ухитрялись успешно развивать в своих слободах ремёсла и торговлю.

Вместе с размещёнными в столице двумя «выборными» (гвардейскими) полками солдат именно стрельцы принимали главный удар врага и первыми шли в атаку на поле битвы. Это было вовсе не «игрушечное» войско московских дворян, которые одевались из царской казны на парад, а настоящие суровые профессионалы войны. Но для властей эти «служилые по прибору» оставались людьми второго сорта, которых дворянам-начальникам дозволялось бить, унижать и даже грабить, задерживая государево жалованье и делая из него «вычеты» для своих нужд.

Привыкшие к взаимовыручке и решению вопросов «общим советом» полка (на котором обсуждали коллективные расходы и службы, выбирали десятников, пятидесятников и сотников), служивые волновались еще зимой, при жизни царя Фёдора, требуя оградить их от «налогов начальнических и нестерпимых обид» временщиков, которым они подвергались едва ли не в большей мере, чем жители московского посада.

После переворота в пользу Петра, окончательно потеряв надежду на справедливость «доброго царя», полки восстали, изгнав дворян-командиров и избрав из своей среды «выборных» для защиты общих интересов. Весть о столичных волнениях всколыхнула провинциальные гарнизоны, но главное — регулярные полки придали восстанию организованность, несвойственную скоротечному бунту (что впоследствии дало основание домыслам о «заговоре Софьи», «Хованщине» и т.п.).

15 мая 1682 г. тщательно подготовленное в «кругах» (полковых советах) и на тайных совещаниях стрелецких и солдатских выборных людей вооруженное восстание началось. Рано поутру во главе с новоизбранными командирами, с развернутыми знаменами и полковыми оркестрами, в полном вооружении и с пушками, из опоясывающих Москву стрелецких слобод и солдатских Бутырских казарм двинулись к центру города колонны лучших в России войск, прославленных за столетие многими победами, разгромивших в недавней войне (1672–1681) отборные силы янычар и знаменитейших полководцев Османской империи.

Стрельцы и солдаты были единодушны — старых командиров, прислужников и «ушников» начальства они заблаговременно истребили и разогнали, многие полковники сами бежали в страхе. Двигавшиеся со стороны Бутырских казарм выборные солдатские полки аккуратно связали генерала Аггея Алексеевича Шепелева, проявившего во время восстания такую же неустрашимость, как и в 1678 г., когда он, надев шапку на шпагу, шел впереди своих бойцов на штурм Чигиринских высот, нашпигованных окопавшимися янычарами лучшего турецкого полководца Кара-Мустафы.

Горожане, шедшие за стройными колоннами и собиравшиеся в многочисленные толпы, проявляли меньше единодушия. Так и должно было быть — ведь на улицы вышли люди и по занятиям, и по убеждениям разные: от богатого промышленника до наемных работных людей. С целью политической агитации стрельцы и солдаты послали глашатаев кричать, что бояре-изменники не только отравили царя Фёдора (вестимо отравили — иначе, откуда они знали, что он не проживет еще несколько часов, когда присягали Петру?!), но покусились уже на жизнь царевича Ивана: отравили или задушили — кому что больше нравится.

Слухи подтолкнули на Кремлевскую площадь даже неустойчивых, неверящих в успех восстания. Впрочем, сопротивления почти не было. Привилегированный белый полк царской охраны влился в ряды пестрых стрельцов (голубые кафтаны с желтыми патронташами и сапогами, коричневые с красным одежды) и солдат в темных кафтанах, частью в тяжелых кирасах и шлемах. Охранный полк открыл ворота Кремля. Несколько ружейных залпов снесли с Ивановской площади боярских и дворянских вооруженных холопов.

Выстроившиеся перед дворцом восставшие потребовали выдать им строго по составленному и тщательно обсужденному в «кругах» списку 40 «изменников»: издевавшихся над народом правителей, главных заговорщиков, отнявших власть у совершеннолетнего царевича Ивана и подозреваемых в отравлении царя Фёдора. Выведенных напоказ маленького царя Петра и царевича Ивана восставшие проигнорировали, патриарха и видных государственных мужей не стали слушать: «Не требуем никаких ни от кого советов!»

С Петром на всю жизнь остался ужас, пережитый, когда восставшие выбрасывали из дворца на копья и «рубили в мелочь» его родственников и царедворцев. Животный страх слился с ненавистью, впитанной с малолетства, когда мать и родичи царевича, предприняв неудавшуюся попытку захвата власти после смерти царя Алексея, в завистливой злобе прозябали на задворках пышного двора царя Фёдора Алексеевича.

Богомольный 16-летний царевич Иван был повергнут в оцепенение происходящим на глазах душегубством и окончательно отказался от занятий делами мирскими. Во всполошенной восставшими царской семье было множество царевен — теток и сестер Ивана и Петра, — в том числе знаменитая советница царя Фёдора, строительница и меценатка Татьяна Михайловна. Царевны вместе с царицей Наталией Кирилловной прятали преследуемых от разъяренных стрельцов, воспользовавшись даже покоями юной вдовы Фёдора, царицы Марфы Матвеевны Апраксиной. Но активно вмешаться в события они оказались неспособны.

Подавляющее большинство государственных деятелей и царедворцев, застигнутых во время ежедневного утреннего собрания во дворце, даже не отдавало себе отчета в том, что они не подвергаются непосредственной опасности, поскольку восставшие ищут именно объявленных «изменников». Правда, трудно было спокойно созерцать расправы, тем более что стрельцы убили кое-кого по ошибке, обознавшись. Гибель князя Михаила Долгорукова, а затем его отца князя Юрия Алексеевича с несколькими военными, не столько помешавшими, сколько разозлившими стрельцов сопротивлением и угрозами, усилила панику. Правящая верхушка была деморализована.

Хотя уже 17 мая восставшие, пытками добившись признания «виновных» в отравлении царя Фёдора и завершив казни, объявили о воцарении в столице спокойствия (и даже помиловали оставшихся в живых «изменников»), большинство бояр, окольничих, думных дворян и дьяков разбежались по своим вотчинам, забившись «аки подземные кроты» в дальние деревни. Лишь немногие из родовой знати — часть Одоевских, И.М. Милославский, В.В. Голицын, Хованские, М.П. Головин и др. — сочли недостойным оставить царскую семью в руках восставших.

18 мая оставшиеся в Москве вельможи образовали новое правительство вместо истребленного и разогнанного.

Сложность состояла в том, что для жителей столицы, восставших против попытки «верхов» «царством владети паче прежнего, и людьми мять, и обидети бедных, и продавать», новые власти не являлись авторитетом. Но юный Пётр и Иван, царицы и царевны оказались небеззащитны. Из их перепуганной толпы выступила царевна Софья Алексеевна, обладавшая незаурядным умом, отмеченным еще знаменитым просветителем Симеоном Полоцким, у которого она осваивала курс «свободных наук» вместе с будущим царем Фёдором Алексеевичем.

ПРЕМУДРАЯ ДЕВА

Первым побуждением царевны была, надо полагать, борьба за власть своего клана — детей первой жены Алексея Михайловича Марии Ильиничны Милославской, их родичей и окружения. На похоронах Фёдора Алексеевича 28 апреля она вопреки традиции шла за гробом, заставив Петра с матерью в возмущении покинуть церемонию. Вероятно, она действительно опасалась за жизнь единокровного брата Ивана, когда в первых числах мая возмущение народа дворцовым переворотом не удалось утихомирить даже официальными сообщениями, будто бы Пётр избран на царство Земским собором «всенародно и единогласно»{8}.

Но обстоятельства штурма Кремля и последующие действия восставших дали «мужеумной царевне» понять, что спасать следует уже не только права претендентов на престол или положение отдельных людей, а само государство. Софья стала выступать перед восставшими от имени царской семьи, не выказывая ни малейшего испуга перед смятенными толпами и окровавленным оружием. Ее поистине пугало другое — невиданная организованность бунта, строгая дисциплина, с самого начала установленная стрельцами и солдатами.

Закрыв кабаки и публично казнив тех, кто бросился грабить (в том числе нескольких своих товарищей), служивые заявляли, что решили установить свой порядок всерьез и надолго. Публично выступая от имени законного наследника престола Ивана Алексеевича (что Софья могла бы только приветствовать), восставшие довольно спокойно согласились с настоянием патриарха Иоакима и вельмож, чтобы корону сохранил и Пётр, затем позволили боярам постепенно уклониться от стрелецкого требования наречь Ивана «первым», а Петра «вторым» царем.

«Царистские иллюзии» были лишь внешней оболочкой стремления служивых стать постоянными гарантами «общей пользы», правды и справедливости для «всяких чинов людей», начиная с защиты «государева здоровья». Софья спешила удовлетворить стрельцов и солдат, истощив казну и обложив данью монастыри, чтобы выплатить недоданное служивым за десять лет жалованье, обещая новые прибавки и поблажки, наказывая по их требованию особенно ненавистных полковников.

Но зачинщики восстания выступали не только от своего имени: они требовали «жалованных грамот», удовлетворивших бы интересы всех служивых второго сорта — «по прибору» (в отличие от дворянства, служившего «по отчеству» за поместные оклады). Во избежание нового взрыва народного бунта и для успокоения волнений, охвативших многие российские города, пришлось утвердить грамоты о месте в Российском государстве, правах и обязанностях купцов, промышленников, посадских людей, ямщиков, пушкарей, воротников (городской стражи) и т.п.{9}

За казенный счет на Красной площади был воздвигнут памятник победе восставших над «изменниками-боярами», «чтобы впредь иные, помня ваше государское крестное целование, чинили правду» и не наносили «обиды» подданным. Современники по достоинству оценили это поразительное событие, как и новое название московских полков: «надворная пехота» (в противовес дворянам-кавалерам) становилась «правым крылом» царской власти! Ведь она была организованной общественной силой и в прошедших войнах сыграла главную роль, особенно заметную на фоне неудач дворянской конницы.

Декларации о новых гарантах «правды» сопровождались конкретными делами. Утверждая право «служилых по прибору» на место в системе государственной власти, восставшие послали во все правительственные учреждения по двое «выборных». Вскоре в центральных ведомствах отбою не стало от поверивших в правосудие челобитчиков, хотя, конечно, в основе своей управленческая система не изменилась.

В успокоенную внешне Москву возвращалась знать, вновь закипели придворные страсти, уезжали в деревни свергнутые временщики, в том числе глава клана Милославских Иван Михайлович, лишь ненадолго получивший изрядную власть, но вскоре «задвинутый» сомкнувшимся за спиной Петра большинством представителей правящей верхушки. 25 июня, когда Иван и Пётр были венчаны на царство, Наталия Кирилловна торжествовала, заняв первое место при царях. Имя Софьи даже не всегда упоминалось среди членов царской семьи!

Придворные повели себя по-прежнему, словно не замечая, как «невегласы-мужики» пытались на их глазах «государством управляти», диктуя свою волю Думе и приказам. Между тем система власти трещала по швам в центре и на окраинах, откуда тщетно взывали к Москве воеводы. Софье, В.В. Голицыну, Одоевским и некоторым приказным деятелям (Ф.Л. Шакловитому, Е.И. Украинцеву и др.), понимавшим меру опасности, пришлось спасать самодержавное государство невзирая на придворные распри.

Виднейший сторонник Петра патриарх Иоаким, дискредитировавший себя в глазах народа участием в придворных интригах, в июле подвергся смертельной опасности. Сторонники сожженных по его настоянию в апреле лидеров старообрядчества (протопопа Аввакума, Епифания и др.), пользуясь сочувствием многих стрельцов, горожан и даже знати (например, нового руководителя Стрелецкого приказа князя Ивана Хованского), двинулись на Кремль, чтобы искоренить «никонианское» духовенство.

Царская семья и двор были уведомлены, что если кто-то из них заступится за церковные власти, то всем, включая юных царей, «от народа не быть живым». Софья запретила патриарху выходить на площадь и приказала вождям староверов явиться на «прение о вере» в Грановитую палату. «Ужаса смертного исполненные» бояре умоляли царевну не ходить, спасти себя и всех «от напрасныя смерти».

— Если и так, — сказала Софья, — то будь воля Божия; однако не оставлю я святой Церкви и ее пастыря, пойду туда!

Она заняла в Грановитой палате Царское место, посадив рядом с собой царевну Татьяну Михайловну. Царица Наталия Кирилловна в этот раз охотно уступила, расположившись в креслах под троном с царевной Марией Алексеевной и патриархом Иоакимом.

В ходе «прений» царевна взяла на себя главную роль, доведя вождей староверов до неистовства и продемонстрировав выборным стрельцам, что их проповедники — враги государственного порядка и буяны. Хитроумнейшими маневрами она избежала вспышки бунта, затянула «прения» до вечера, когда толпы москвичей стали расходиться по домам, привлекла на свою сторону часть стрельцов. Ночью, когда главные староверы остались одни с немногочисленными сторонниками, они были схвачены и вскоре казнены. Церковная иерархия была спасена{10}.

Даже вернейшие сторонники Петра поняли, что пока восставшие могут вещать от имени царей, ситуация катится к катастрофе. Они доверились Софье — и та смогла, усыпив бдительность восставших, вывезти царскую семью из Москвы и «странным путем», уйдя от стрелецкой охраны и запутав погоню, спрятать ее за стенами Троице-Сергиева монастыря.

Пока царедворцы умирали от страха, готовые разбежаться при очередном ложном известии о походе стрельцов из Москвы (где даже на Новый год, 1 сентября, не осталось ни одного дворянина), назначенный главнокомандующим князь Василий Голицын и думный дьяк Разрядного приказа Фёдор Шакловитый сумели за месяц собрать армию из более чем ста тысяч человек, против менее чем 25 тысяч стрельцов и солдат (не считая, правда, «черных людей» Москвы).

Тем временем Софья нанесла свой удар, выманив из Москвы и казнив по ложному доносу князя Ивана Хованского со старшим сыном Андреем (17 сентября). Тем самым она лишала восставших возможности придать своим действиям хоть какую-то видимость одобрения со стороны знати. Стране было объявлено, что все московское восстание с самого начала — результат заговора Хованских, стремившихся к захвату царской власти.

Официальная пропаганда делала все, чтобы не допустить распространения сведений об истинных причинах и целях восстания. Объявленные по городам и весям грамоты о «злохищном умышлении» Хованских как бы объясняли, почему с мая по август правительство шло на поводу у бунтовщиков. Ирония истории состояла в том, что несколько лет спустя такое же обвинение было брошено самой Премудрой царевне Софье.

Криво усмехнулась история и Голицыну — видному военному и дипломатическому советнику царя Фёдора, приложившему немалые усилия для завершения перехода русской армии к системе регулярного строя, что было начато еще в 1630-х гг. Благодаря военно-окружной реформе 1679 г. русская армия стала регулярной на 4/5 своего состава. Она насчитывала 55 тысяч вооруженных по последнему слову техники стрельцов, 61,3 тысячи солдат, 30,5 тысячи рейтар, полки и эскадроны драгун, гусар, отдельные артиллерийские соединения и т.д.{11}

Как раз в конце 1681-го — начале 1682 г. собор «великих государевых ратных и земских дел», обсудив под председательством Голицына современную ситуацию в европейском военном деле, пришел к решению о реформировании последних сил дворянского ополчения — Государева двора (отменив заодно местничество){12}. Но по этим реформам Центр России, где шла мобилизация против восставших, был лишь базой пополнения полков, расположенных в пограничных военных округах!

Голицын не решился снимать войска с границ, на которые, по сведениям Посольского приказа, уже напали кочевники и куда жадно посматривали поляки и шведы, турки и татары. Лишь из Великого Новгорода были вызваны 40 тысяч более-менее организованных бойцов. Закаленные в непрерывных войнах прошлых десятилетий полки западных и юго-западных округов остались на местах, тем более что они сами волновались и не были полностью дворянскими. Строитель регулярной армии оказался командующим древнего ополчения из дворян и их холопов — единственной силы, пригодной для карательных функций. Неудивительно, что двор временами готов был сдаться на милость восставших, а храбрые вояки Голицына вместо похода на Москву думали о зимовке под Троицей{13}.

Политическая мудрость, с которой Софья сумела «утишить» восстание путем переговоров, постепенно заставив стрельцов и солдат отказаться от опасных для самодержавия требований, ставит ее в ряд выдающихся государственных деятелей Европы XVII в. Разделяя и подкупая, уговаривая и устрашая, пугая молчанием и произнося пламенные речи, царевна сначала привела стрельцов и солдат к перемирию без признания ими «вины», затем заставила принять новые «жалованные грамоты» взамен прежних (закреплявших победу восстания) и снести памятник на Красной площади, наконец, руками смирившихся с отказом от целей восстания служивых подавила отдельные вспышки недовольства. В ноябре 1682 г. царский двор вернулся в столицу. В январе 1683 г. история восстания завершилась.

ВОЗРОЖДЕНИЕ ГОСУДАРСТВА

Восстание не дало царевне Софье формальных признаков власти. Большинство при дворе составляли сторонники Петра, и даже придворные панегиристы не спешили поздравить Софью с титулом правительницы. Но самые злые ее враги понимали, что только царевна и ее сподвижники, в первую очередь Голицын и Шакловитый, способны шаг за шагом разрядить мину, которую подложило под себя феодальное государство, вооружив и обучив военному делу горожан-стрельцов и крестьян, из которых набирались даже «выборные» солдаты.

Действительно, Шакловитый, ставший во главе Стрелецкого приказа, предложил правительству долгосрочную программу «перебора» регулярных пехотных полков, включающую в себя их рассредоточение, постепенное исключение взрывоопасных элементов, разделение привилегиями, недопущение скопления «критической массы» недовольных и т.п. Потребовались годы, чтобы опасность нового восстания была сведена к минимуму.

Правительству феодального государства пришлось считаться с интересами торгово-промышленного населения, располагавшего крупными капиталами и целой армией работных людей. Стратегическое значение для развития страны имели не только казенные заводы и мануфактуры в Москве, крупные промышленные предприятия в Туле, Олонце и на Урале, металлургические заводы и горные промыслы, быстро разросшиеся с 1620-х гг. (а не с петровского времени, как часто считают).

Подавляющую часть сырьевых и промышленных товаров создавали мелкие производители: городские ремесленные люди и крестьяне, составлявшие сильную конкуренцию «указным» крепостническим заводам и мануфактурам даже в 1720–1740-е гг., несмотря на энергичные истребительные меры Петра и его преемников: уничтожавшиеся сотнями домницы, оружейные кузницы, ткацкие промыслы все равно производили железо, металлические изделия и полотна дешевле и лучшего качества, чем «настоящие фабриканты», подконтрольные военно-полицейской машине{14}.

Промышленные (например, солеваренные) районы имели центры не только в городах, но и в торгово-промышленных селах, таких как Лысково, Мурашкино, Иваново, Спасское, были связаны транспортной инфраструктурой и торговыми капиталами, в которых помимо духовных и светских феодалов, «именитых людей» и крупных купцов (типа Строгановых и Гурьевых) все более значительную роль играли крестьяне (Калмыковы, Глотовы, Федотовы-Гусельники, Осколковы, Шангины и др.), фактически владевшие целыми сельскими округами и городами, огромными промыслами и сотнями тяжелогрузных судов.

Эффективность сложившейся хозяйственной системы проявилась, например, в огромном размахе каменного строительства во время правления царя Фёдора и Софьи. Только прямой вывоз русских товаров за рубеж через Архангельский порт ещё в середине века по стоимости превысил миллион рублей в год (эта цифра составляет более 18 млн. по золотому курсу начала XX в.). Колоссальный доход давала торговля России с Востоком, не считая выгод закрепленного за русским купечеством европейско-азиатского транзита через территорию России по Великому Волжскому пути (в Астрахани одной пошлины собиралось более тысячи золотых в день) и через Урал и Сибирь.

Не имевшие иного политического голоса, кроме бунта (ибо Земские соборы давно превратились в фикцию), торгово-промышленные круги были связаны с правительством узким слоем лиц, входивших в привилегированные корпорации гостей, Гостиную, Суконную и Кадашевскую сотни и т.п. Для радикальной защиты строя их можно было лишь уничтожить (например, конфискацией капиталов, вывозом работных людей и карательными походами), заменив промышленниками-крепостниками, подконтрольными бюрократическим структурам (Берг-, Мануфактур-, Коммерц- и прочим коллегиям).

Такая акция, хотя и позволяла расширить экспорт сырья по демпинговым ценам, неизбежно вела к кризису (который и грянул впоследствии, уже при Екатерине II) из-за отставания производительности рабского труда от вольнонаемного, развивавшегося на Западе, в то время как в России он истреблялся при Петре и его преемниках. Она означала также разгром экономики, на который Софья и ее советники не могли пойти уже в силу особенностей воспитания.

Но главное — царевна при всем желании не смогла бы принять радикальных мер спасения феодального государства, не потеряв власти в придворной борьбе еще до того, как произошел бы социальный взрыв. Софья умиротворяла торгово-промышленное, прежде всего городское и сельское государственное (а не крепостное) население, следуя привитой ей Симеоном Полоцким органической теории «порядка» в отношениях между частями «государственного тела»: головой-правительством и местной администрацией, производительными руками, ногами и т.п.

— Невозможно имать мирствовать многое множество людей, не возъимев в судах правосудства, — указывал царевне Сильвестр Медведев.

И Софья действительно, вслед за царем Фёдором, сосредоточила внимание на контроле за правосудием и искоренении должностных злоупотреблений, продолжила практику передачи управленческих функций (особенно финансовых) выборным людям от налогоплательщиков.

Очевидное значение имело утверждение единых по России мер и весов (1686), разработка «новоприбавочных статей» о разбойных и татиных (воровских) делах к Соборному уложению 1649 г., издание Новоторговых уставных статей (1687) и дополнений к Новоторговому уставу (1689), утверждение государственного тарифа на ямские перевозки (1688), которыми была связана вся страна. Софья и ее сподвижники реально совершенствовали систему законов по защите имущественных прав подданных.

Правительству одной из мощнейших в экономическом отношении держав было совершенно ясно стратегическое значение экспорта: еще в 1630-е гг. одними лицензиями на экспорт хлеба Россия финансировала участие в европейской войне Швеции{15}. Но канцлер Василий Голицын, прекрасно разбиравшийся в технике (и одно время руководивший Пушечным двором), не спешил «рубить окно» в технологически передовую Западную Европу и превращать Россию в ее сырьевой придаток. Он считал необходимым развивать собственные технологии, в том числе используя западный опыт.

Прибирая к рукам государственный аппарат, Голицын уделял особое внимание качеству приглашаемых в Россию западных специалистов, причем даже зарубежные гости отмечали, что «новые» иностранцы значительно компетентнее «старых». Внедрение новых технологий и знаний (начиная, по обыкновению, с военных) и повышение конкурентоспособности русской промышленности сделало бы со временем актуальным прорыв на Балтику, к которому чуть ли не все столетие призывали Россию западные страны{16}.

Голицын и сама Софья, активно участвовавшая во внешнеполитических делах, поддерживали переговоры о франко-датско-бранденбургско-русском союзе против Швеции, но в конечном итоге использовали их для давления на шведскую дипломатию и продления мира с откладыванием спорных территориальных вопросов на будущее. Было ясно, что западные партнеры склонны переложить основную тяжесть предстоящих военных действий на Россию (как это и произошло в Северную войну): ее взаимное со Швецией истощение было лишь на руку Парижу, Копенгагену и Бранденбургу.

Но над возведенным Голицыным новым зданием Посольского приказа недаром был повешен глобус. Отлично налаженная дипломатическая и разведывательная служба позволяла правильно ориентироваться в делах Европы и значительной части Азии. Сводки о последних событиях регулярно ложились на стол Голицына, Софьи и, в сокращенном виде, зачитывались в Думе. Из наивных в своём коварстве замыслов иностранных дипломатов, рассчитывавших без труда обмануть «тёмных московитов», извлекалась польза для России.

Заключив выгодные договоры с Данией и Швецией, укрепив контакты на уровне великих и полномочных послов с Францией, Англией, Голландией, Испанией, Священной Римской империей германской нации, Папским престолом, мелкими государствами Германии и Италии, правительство Софьи и Голицына обеспечило себе условия для активизации политики на юго-западе, где лежали огромные земли Дикого поля, Крым, Балканы (откуда неслись просьбы об освобождении от турок), Константинополь и проливы, открывающие путь на Ближний Восток, еще не знающий англичан.

Защищая русскую промышленность меркантилистскими мерами с Запада, открыть ей огромный рынок слаборазвитого Востока — такой путь мог изменить всю историю России. Но Софью, и особенно Голицына, не следует считать ни праздными мечтателями, ни ставленниками торгово-промышленных кругов. Прежде всего, сразу за чертой пограничных укреплений — «засечных черт» — они видели земли, которых требовало дворянство, заглотившее огромные пожалования за «троицкую службу» 1682 г. и ждавшее новых раздач.

Пограничье впитывало в себя массы беглых крепостных, а правительство десятилетиями не могло их вернуть владельцам и по необходимости верстало беглецов в военную службу на местах, узаконивая их освобождение от помещиков. Потому крымская опасность торчала занозой в сердцах душевладельцев. Мероприятия Софьи и Голицына по укреплению положения дворянства, такие как работа созданной после отмены царем Фёдором местничества Родословной комиссии (кодифицировавшей знатное происхождение), бледнели перед возможностью ворваться в ненавистный и богатый Крым, изловить в порубежных районах и Диком поле своих беглых, присвоить тысячи четвертей самой плодородной в Европе земли.

Но с запада нависала Речь Посполитая, не смирившаяся с возвращением Россией своих исконных смоленских и Киевских земель. Прошлая война с Турцией и ее вассалом Крымом была сорвана предательством Польши — вероломного союзника, заключившего позорный сепаратный мир с врагом и грозившего самой России. Тогда, в 1678 г., царю Фёдору Алексеевичу пришлось дать личный секретный приказ военачальнику Г.Г. Ромодановскому, в трехдневном сражении разбившему лучшие силы турецкого полководца Кара-Мустафы, покинуть и разрушить Чигирин, мешавший началу мирных переговоров с Турцией и Крымом. В 1682 г. за такое «предательство» Ромодановский был убит стрельцами и солдатами. Зато России удалось без потерь выйти из войны один на один с мощным противником и заключить в 1681 г. компромиссный Бахчисарайский мир{17}.

Голицын знал о жгучем желании поляков взять реванш за потерянные земли: даже во время Московского восстания Посольский приказ получал секретнейшие королевские документы о подготовке вторжения в Россию. Но теперь, когда объединенные силы Священной Римской империи, Польши и Венеции с трудом отбивались от турок и татар, когда Кара-Мустафа чуть не взял Вену, а воинственный польский король Ян Собеский едва унес ноги из Молдавии, Россия имела средства заставить Речь Посполитую навечно отказаться от территориальных претензий.

Переговоры были сложны. Споры с польскими послами в Москве в 1684 г. закончились впустую. Но правительство Софьи и Голицына организовало давление на поляков со стороны Империи (которой обеспечило временный нейтралитет Франции на Рейне) и даже римского папы. На Речь Посполитую стала хмуро смотреть и традиционно союзная ей Франция; отказался от переговоров с поляками Крым…

Ян Собеский и его паны сдались. После бурных переговоров в Москве в 1686 г. был подписан договор о Вечном мире России и Польши, а в 1687 г. в Кракове король, рыдая от огорчения, ратифицировал документ о правах России на все отвоеванные ею земли. Одновременно признавалась власть митрополита Киевского над православными Польши и Литвы — а тот, благодаря хитроумной дипломатической операции на Востоке, перешел от Константинопольского патриарха под власть Москвы{18}.

ПРАВИТЕЛЬНИЦА И ЕЁ КРУГ

Чтобы понять значение Вечного мира 1686 г., нужно учитывать, что по всем договорам после Воссоединения России и Украины русские цари клятвенно обещали вернуть полякам Киев. Закрепление его за Россией было столь знатной победой, что злейшие враги Софьи при дворе не смогли воспрепятствовать официальному признанию ее власти: отныне имя царевны включалось в царский титул после имен Ивана и Петра{19}.

Сторонники Софьи добились этого далеко не сразу. Имя Софьи начало появляться в правительственных внутренних документах осенью 1682 г. и употреблялось все чаще в бумагах учреждений, которыми руководил В.В. Голицын. К лету 1683 г. ее влияние настолько упрочилось, что царевну признали правительницей придворные панегиристы: письменные и устные похвалы мудрости и добродетелям Софьи достигли пика к лету 1686 г. — подданные отдавали себе отчет, что именно ее «девственному разуму» обязаны внутренним миром и внешними успехами Российского государства{20}.

Подписав Вечный мир и добившись его ратификации, Россия одновременно стала членом Священного союза с Римской империей германской нации, Речью Посполитой и Венецией против Османской державы и подданного ей Крыма. Сверх договора союзники России в случае решительной победы, не оставляя себя в накладе, отводили ей значительную часть Балканского полуострова, Константинополь и проливы. В 1687 г. Голицын стал главнокомандующим российской армией, готовящейся к решительному наступлению на юге.

С этого момента, как справедливо заметил побывавший в Москве француз де ла Нёвилль, началось падение канцлера и всего правительства Софьи. И дело было отнюдь не в безуспешности Крымских походов 1687 и 1689 гг., как веками пытались уверить историки, и даже не в росте консервативной оппозиции Софье и Голицыну, хотя та проявляла себя весьма круто и в проповедях патриарха, и в Думе, и в армии.

В то время когда выдающийся русский публицист архимандрит Новоспасского монастыря Игнатий Римский-Корсаков произносил пламенные речи перед полками, уходящими на юг, призывая «мужественных ратоборцев» спасти порабощенных турками православных братьев и на крыльях двуглавого орла вернуть крест Христов Святой Константинопольской Софии, патриарх Иоаким публично предрекал несчастье русской армии, зараженной присутствием офицеров-иноверцев{21}.

Нельзя сказать, что патриарх, признанный глава российских «мудроборцев», отвергал все подряд культурные и технические новшества: Русская православная церковь предпетровского времени была вовсе не столь консервативна, как это обычно изображают. Если патриарх Никон еще крушил «фряжские иконы» (написанные под влиянием итальянской школы), то при его преемниках западноевропейская живопись прочно утвердилась при царском дворе, «першпективным письмом» расписывались под руководством патриаршего секретаря — известного поэта Кариона Истомина — дворцы светской знати и палаты духовных лиц.

Уже при царе Фёдоре двор и гражданские служащие облачились в короткое европейское платье (без него, по указу, не допускали в Кремль), а военные привыкли к нему давно — солдаты и драгуны, например, ходили в коротких кафтанах и со шпагами с 1630-х гг. Очень многие при дворе стригли на западный манер бороды и усы вразрез с церковной традицией, держали не только певчих для светских вокальных «партесных» концертов, но и клавесины, органы и целые инструментальные оркестры.

Кстати, европейские линейные ноты пришли на смену старинным крюковым тоже в 1670-х гг., а первые русские театры и танцы во дворце появились в недолгие годы счастья царицы Наталии Кирилловны, когда она, воспитанница Артамона Матвеева (женатого на шотландке Гамильтон), нарушив вековую традицию, стала даже появляться перед народом.

В 1680-е гг. новые дворцы знати, их убранство, утварь, кареты, одеяния представителей «верхов» поражали иностранцев роскошью, а не какой-то спецификой. Не все, как В.В. Голицын, владели древними и новыми языками, но увлечение музыкой и литературой уже приобретало повальный характер. Те, кто не мог сочинить приличную для двора речь, заказывали стихотворные вирши (вплоть до тостов и надписей на подарках) писателю-профессионалу. А с новейшей стихотворной эпитафией хоронили родных даже купцы и подьячие{22}.

«Зрением и потребством вещей человек веселится!» — провозглашал писавший все выступления патриарха Иоакима (а потом Адриана) Карион Истомин — модный в те времена придворный литератор. И действительно, изящные и технические «художества» наполняли жизнь московского двора при правлении Софьи. Хотя царевна, в отличие от старшего брата Фёдора, не вникала лично в работу мастеров и изобретателей праздников, она позволила сестрам, теткам и вдовствующим царицам завести собственные дворы, обеспечившие художников всех специальностей массой заказов.

Сохранившиеся документы Российского государственного архива древних актов говорят о соревновании вырвавшихся из терема дам в роскоши и изяществе нарядов, дворцовых убранств, мастерстве их певческих и инструментальных капелл, тщательности подготовки праздничных действ. Заказывавшиеся царевнами латы, оружие и даже боевые знамена свидетельствуют, что царственные девы оказывали внимание не вышедшим из цветущего возраста мужчинам.

До прихода Софьи к власти женская половина царской семьи общалась только с боярынями и женской прислугой, пожилыми родственниками и «старыми боярами» — особенно доверенными мужчинами не первой молодости, ставшими своего рода членами семьи. Явление при царе Фёдоре среди «комнатных бояр» 33-летнего князя Василия Голицына, элегантного и образованного по высшим европейским меркам, не могло не произвести глубокого впечатления на 19-летнюю Софью.

Сложившийся через семь лет в борьбе с Московским восстанием политический союз Софьи и Голицына, благодаря которому царевна обрела личную свободу, вполне мог стать и союзом любовным. О последнем после падения правительства регентства ходили сплетни, но единственное письмо царевны, где она, обращаясь к князю как к члену семьи, называет Голицына «братцем Васенькой», «светом моим» и «батюшкой»{23}, было написано во время нежной дружбы Софьи с другим человеком — Фёдором Леонтьевичем Шакловитым.

Первый был интеллигентным государственным деятелем, второй — смелым политическим дельцом. Оба отличались от фаворитов XVIII в. тем, что сделали карьеру отнюдь не через царевнину постель. Ровесник царевны Софьи, Шакловитый стремительно выдвинулся в Приказе тайных дел царя Алексея (1673–1675) и стал дьяком важнейшего Разрядного приказа — своего рода министерства обороны Российского государства. В разгар Московского восстания он стал думным дьяком, после казни Хованских возглавил Стрелецкий приказ, а в конце 1683 г. за выдающиеся успехи в «переборе» стрелецких полков был пожалован в думные дворяне.

Именно Шакловитый руководил кадровой политикой правительства регентства, имея исключительное право доклада Боярской думе о штатах и окладах центральных ведомств. Острый ум, мужество и просто д'артаньяновская выносливость Фёдора Леонтьевича не раз использовались Голицыным в затруднительных положениях. Так что звание ближнего окольничего, полученное летом 1689 г., было небольшой платой мелкому дворянину Шакловитому в век, когда такой же дворянчик Ордин-Нащокин и стрелецкий полковник Матвеев становились боярами и канцлерами, а Дума была запружена выслужившимися из низов штатскими чиновниками и генералами.

Если страсть и присутствовала в жизни Софьи (заставляя ее во время любовной связи с Шакловитым украшать свою спальню по его вкусу), она не демонстрировалась при дворе и не проявлялась в государственной деятельности царевны. Всемогущая на взгляд со стороны правительница России вынуждена была жертвовать своими симпатиями. Так было, например, в 1685 г., когда соученик и тайный советник Софьи Сильвестр Медведев принес ей для реализации утвержденные царем Фёдором принципы первого российского университета.

Всесословное учебное заведение, призванное дать России специалистов в различных областях науки и кадры для государственных учреждений, задумывалось как полностью автономное в экономическом, политическом и идейном отношении, по прямому смыслу понятия «свободной мудрости» (его аналогов в России до сих пор не создано). «Мудроборцы» во главе с патриархом, разумеется, подняли страшный вой, призывая не допустить в Россию эту «искру западного зломысленнаго мудрования», — и Софья предала память брата.

Вместе с проектом Академии была похоронена первая в России независимая от церкви типография, основанная царем Фёдором, его проекты епархиальной реформы и системы училищ для детей нищих и сирот. Для искоренения на Руси латыни — языка науки и международных отношений — была закрыта латинская гимназия Медведева, замененная «эллино-славянскими схолами» ученых греков Иоанникия и Софрония Лихудов. Сам Голицын вольно или вынужденно покровительствовал «грекофилам», развернувшим злобную травлю Медведева и его друзей-просветителей{24}.

Вообще в отношении к Медведеву любопытно раскрывается степень политических компромиссов ведущих деятелей регентства. Софья запретила преследуемому церковными властями Медведеву покидать Москву даже тогда, когда призыв публициста «разсуждати себе» породил обвинение, что тот «хочет наступити и попрати всю власть, царскую же и церковную, того ради и к людям пишет!». Устранившись от конфликта, она показала своему врагу-патриарху, что без помощи светской власти он не может схватить даже одного монаха, защищаемого народными толпами.

Финансировавший затеи «грекофилов» Голицын передал украинскому духовенству их и просветителей полемические книги, будто бы не ожидая, что ученые-украинцы активно выступят в поддержку Медведева, против патриарха. Эта уклончивая осторожность особенно любопытна у человека, открыто отстаивавшего свободу веры для иностранцев в споре со своим другом Игнатием Римским-Корсаковым и врагом Иоакимом, договорившимся до того, что вместе с костелами и кирхами на территории государства следует уничтожить все мечети, и запретившего православным воинам хоронить своих погибших на войне иноверных товарищей!

Делая ставку на иностранных специалистов, Голицын был тверд как кремень. Именно вести о свободе всякому исповедовать свою веру вели в Россию отличных гражданских и военных мастеров из Западной Европы, раздираемой религиозными сражениями. Поддерживая христианизацию внутри страны, канцлер не мог применять насильственных мер к язычникам, и а особенно к мусульманам, начиная наступление на Крым и владения Османской империи.

Этот конфликт с «ревнителями благочестия», «старомосковской» или «великорусской» партией дорого стоил личному авторитету Голицына. Дошло до того, что целая группа дворян из влиятельных фамилий явилась на службу в полки в траурной одежде, поддерживая пророчества патриарха о поражении Крымского похода. Но само согласие канцлера возглавить военную кампанию и принять ответственность за осторожность главнокомандующего, которая обычно объявляется трусостью и предательством, свидетельствовало, что князь Василий Васильевич решительно ставит интересы государства выше личных.

ТЕРНИИ ВЛАСТИ

Поход 1687 г., когда главная русско-украинская армия повернула назад из выжженных крымчаками степей, был воспринят в России как поражение Голицына. Между тем в ходе его командующий обнаружил, что украинский гетман Иван Самойлович, одержимый идеей борьбы с поляками, сознательно препятствует наступлению на Крым. Прилетевший из Москвы на перекладных Шакловитый действовал блестяще: вскоре Самойлович уже спасался от возмущенных казаков в лагере Голицына и был преспокойно арестован, а на его место выбран верный идее борьбы с Крымом Мазепа.

Дворянство в армии, которая вместо лихого налета на крымские владения была занята в знойной степи тяжелыми земляными работами, проклинало своего военачальника; враги Голицына в Москве распространяли слухи об огромных потерях и чуть ли (согласно предсказанию патриарха) не поражении русских сил. Да, главное войско ничего не приобрело, кроме мозолей, но Россия в составе Священной лиги добилась крупной победы над врагом.

При одном известии о выступлении российской армии в Стамбуле началась паника. Крики «русские идут!» заставили султана бежать в Азию. Фанатики бросались с минаретов, чтобы не сдаваться «неверным». Между тем русско-украинский корпус во главе с воеводой Леонтием Романовичем Неплюевым и непобедимым генералом Григорием Ивановичем Косаговым прошел по низовьям Днепра, снося на своем пути крепости Шах-Кермен, Ислам-Кермен, Изюм-Кермен и приближаясь к Очакову.

Белгородская орда, недавно разгромившая короля Яна Собеского в Молдавии, на свою беду заступила путь воинам Косагова: вскоре ее остатки уже прятались в буераках. Турки, оставившие собранную в поход на Польшу армию для защиты Стамбула, вынуждены были снять гарнизоны из Морей и Греции и на кораблях Средиземноморского флота перебросить вместе с янычарами в устье Днепра. Но было поздно. Прибывшие турки увидали лишь развалины Очакова и не вняли обращенному к ним призыву Косагова «на берег сойти» — только ругались «по-янычарски».

В войне наступил перелом. Австрийцы взяли Будин, поляки наступали в Молдавии и Валахии, венецианцы почти без боя овладели Мореей и высадились в Афинах. Но дела обстояли хуже, чем хотелось бы Голицыну. Приторно-льстивые благодарственные грамоты из Вены и Венеции показывали, что, удовлетворив свои основные притязания, союзники готовы забыть о Священной лиге и обратить взоры к конфликтам на Западе, особенно к опасному усилению Франции. Поляки не скрывали реваншистских настроений и в разгар боев уверяли Европу, будто Россия не двинула армию в поход и вообще сговаривается с татарами напасть на Польшу.

Чтобы сохранить Лигу, энергично трудились русские посольства в Париже, Лондоне, Мадриде, Берлине, Флоренции, Амстердаме, Копенгагене и Стокгольме. Используя данные разведки, русские послы и посланники сумели сорвать сепаратные переговоры с турками в Вене и Венеции. Сильная агентура Посольского и Разрядного приказов действовала в Польше.

С самого начала похода Голицын широко использовал дипломатические каналы и особенно газеты для выгодного освещения событий, допустив иностранных корреспондентов не только в Москву, но — вопреки обыкновению — и в собственную ставку главнокомандующего. Сразу после возвращения войск через нидерландского резидента Иоганна фон Келлера в Амстердаме было распространено на латинском, немецком и французском языках публицистическое «Сказание» о роли России в Священной лиге и официальных планах дальнейшей войны, разосланное затем по главным столицам Европы{25}.

Долг России перед союзниками был выполнен в точном соответствии с договором 1686 г. — крымский хан, озабоченный исключительно защитой своих владений, не мог более помогать туркам на западных фронтах. Генеральное наступление на крымские и османские владения могло оттянуть на Россию основные силы неприятеля и позволить союзникам удачно выскользнуть из войны. Но именно решительной битвы с «агарянами» хотели русские и украинские войска, хотел царский двор, хотели многие слои населения, хотел в глубине души и сам Голицын.

Недаром в его ставке первый русский ученый-историк Андрей Иванович Лызлов работал над монографическим исследованием многовековой борьбы оседлых народов Европы со «скифами» — кочевниками, пришельцами из Азии, обосновавшимися на юго-востоке Европы, анализируя причины поражений христианских стран, военно-экономический потенциал неприятеля и пути к победе{26}. Недаром Посольский приказ вел переговоры с представителями православного населения Балкан, желавших после изгнания турок перейти в российское подданство.

Новоизбранный гетман Иван Исаевич Мазепа немедленно объявил Украине и Европе, что Крым будет покорен и заселен казаками и верными татарами. «Войною в Крым!» — говорили в Москве, писали в русских летописцах и западных газетах. В 1688 г., когда Неплюев с Косаговым продолжали начатое армией во время первого похода строительство передовых баз далеко в Диком поле, Шакловитый выехал в ставку Мазепы для секретного совещания, на котором стоит остановиться подробнее{27}.

Фаворит Софьи жаждал крупных внешнеполитических успехов, ибо после празднования Вечного мира усиления власти правительницы более не происходило. Попытка прощупать общественное мнение насчет возможности венчать царевну на царство провалилась — не только канцлер Голицын, но и зависимые от Шакло-витого люди считали такое нарушение традиций недопустимым и опасным.

Хотя панегиристы уподобляли Софью Алексеевну божественной Премудрости и возносили над царями Иваном и Петром, царевну лишь до поры до времени терпели. Женив Ивана Алексеевича на первой красавице двора Прасковье Фёдоровне Салтыковой, Софья надеялась получить наследника престола для своего клана. К ее сожалению, рождались девочки: между тем Пётр взрослел и его двор вскоре мог потребовать свою долю власти. Отвергнуть эти притязания было бы трудно, поскольку Голицын и другие друзья Софьи в Думе не имели подавляющего авторитета и тем более большинства, вынуждены были мириться с выходками князей Долгоруковых, патриарха Иоакима и пр.

Связав свою судьбу с судьбой царевны, Шакловитый был готов на все для закрепления ее власти. Он предоставил Сильвестру Медведеву подлинную документацию Разрядного и Стрелецкого приказов для историко-публицистической книги о московских событиях 1681–1683 гг., в которой Медведев доказывал невозможность народ «силой в покорении иметь» и демонстрировал блага мудрого правления на примере царевны Софьи.

Жест Шакловитого был небескорыстен: в «Созерцание» попал акт о «всенародном и единогласном» избрании Софьи правительницей России в мае 1682 г.! «Петровцы» не могли опровергнуть подделку, поскольку сами сочинили во время Московского восстания подобный акт об «избрании» Петра. Таким образом, получалось, что царевна имеет формальные права на власть наравне с царями.

Не без совета с Медведевым Шакловитый задумал прославить царевну новым в России средством — политическим плакатом. К лету 1689 г. несколько плакатов было отпечатано в сотнях экземпляров, распространялось в Москве и за рубежом. Помимо коронационных портретов царевны в полном царском облачении, среди плакатов было изображение св. Феодора Стратилата — патронального святого главы Стрелецкого приказа — да еще с его пышным дворянским гербом{28}.

Письменная, устная и изобразительная агитация в пользу коронации царевны сочеталась у Шакловитого с помышлениями радикально избавиться от Петра и его родичей. Но составить заговор ему не удалось — облеченные доверием Шакловитого стрельцы пришли за советом к Медведеву, проповедь которого приобретала в Москве все больший авторитет. Согласившись, что от победы «петровцев» и союзных с ними «мудроборцев» хорошего ждать нечего, ученый литератор отверг террор как политическое средство и объяснил, что, воспользовавшись заговорщиками как орудием, власть имущие обязательно уничтожат их, чтобы замести следы{29}.

Закрепить регентскую власть Софьи царской короной Шакловитый мог надеяться только на волне успехов ее политики. Здесь он шел на любые махинации, даже приказал через голову Посольского приказа русскому посольству в Китай уступить для скорейшего заключения мира русский Амур! Позорный Нерчинский договор был заключен в 1689 г. и уже не принес пользы сторонникам Софьи. Говоря годом раньше с Мазепой, Шакловитый хотел извлечь выгоду из общественного подъема на борьбу с басурманами.

Гетман и фаворит учитывали, что, несмотря на превосходство русской регулярной армии над османской, ее поход на Балканы невозможен. Господствуя на море, турки держали в руках и пересекающие сухопутные коммуникации крупные реки (Буг, Днестр, Дунай). Впрочем, одни расстояния делали невозможным снабжение крупных войск без собственного флота.

Строительство верфей для военно-морского флота на реке Воронеж началось в прошлую турецкую войну (1672–1681) под руководством воеводы Б.Г. Бухвостова. За конструкцию морских кораблей отвечал Я.Л. Полуектов, построивший первый корабль европейского уровня еще в 1669 г. на Оке («Орел»). В 1674 г. эскадра из 25 кораблей под командой Г.И. Косагова прорвалась с Дона в Азовское и Черное моря и «промышляла над турецкими и крымскими берегами».

Однако даже непобедимый генерал Григорий Иванович Косагов признал, что для завоевания господства на море мелкосидящие суда, построенные в реках, недостаточны — в дальнейшем около ста мореходных кораблей и сотни речных судов использовались лишь в реках и прибрежных азовских водах{30}.

Мазепа и Шакловитый согласились, что для создания мощного флота подходит одна база — Крым. Кроме того, было ясно, что оставлять у себя в тылу враждебное ханство невозможно. Мазепа с казацкой удалью предложил ворваться в Крым зимой по льду Сиваша, везя припасы и фураж для коней на санях, но согласился, что взятие османских крепостей и отражение последующего турецкого десанта невозможно без русской регулярной пехоты.

Тут размашистые стратеги уперлись в проблему, неразрешимую для европейской военной науки, требовавшей от регулярной пехоты сложных боевых построений для обязательного прикрытия мушкетеров пикинёрами. Поэтому даже при хороших коммуникациях наука запрещала войскам удаляться от магазинов далее чем на три перехода: ведь при соприкосновении с противником пехота становилась малоподвижной, а в походном строю не могла сражаться. Разгром Яна Собеского в Молдавии в 1685 г. еще раз показал, что против военной науки не попрешь.

ЦЕНА ПОБЕДЫ

Между выдвинутыми в Дикое поле отлично вооруженными крепостями Голицына и Перекопом лежала непреодолимая по европейским канонам полоса степей, за которую крымчаки — лучшая по выездке и маневренности, хотя и слабо вооруженная кавалерия — будут биться насмерть. Шакловитый, наверное, пошел бы на серьезные потери, бросив вперед кавалерию Косагова, забыв о судьбе 15-тысячного полка тяжелой конницы, начисто вырубленного крымчаками под Конотопом при Алексее Михайловиче.

Но армия была вручена Голицыну, потрясшему Европу в 1689 г. невиданной тактикой и приведшему регулярные полки под стены Перекопа почти без потерь. Этот «мечтатель», как называли канцлера и генералиссимуса историки, сумел не только опередить военную мысль, но и провести свои замыслы в жизнь, опираясь на созданную в России техническую базу.

Изобретение тактики, поразившей крымчаков в Диком поле в конце XVII в., позже приписывали Румянцеву, Суворову и Наполеону. Подвергаясь непрерывным атакам кавалерии, войска Голицына наступали колоннами и «шли як вода, не останавливаясь, только отстреливались». Мушкеты пехоты и карабины рейтар были дополнены винтовками (они так тогда и назывались) и большим количеством гранатометов, не говоря уже о ручных гранатах. Полевая артиллерия унифицированных калибров двигалась в боевых порядках батальонов и рот. Плотный огонь 112 тысяч мушкетов и карабинов и 350 орудий буквально сметал с поля всадников, атаковавших с невероятной храбростью. 15, 16 и 17 мая сам хан водил в бой крымчаков, остатки Белгородской орды, черкесов и турецкий корпус; волны кавалерии летели на русские ряды по восемь часов кряду, но разбивались о свинцовую преграду.

Дважды враг прорывал ряды казачьих полков, и Мазепа с личной гвардией с трудом восстанавливал положение. Но русские регулярные полки оставались неуязвимы, ни разу не допустив врага на сабельный удар. Активная оборона и мужество крымчаков были сломлены. Сжигая свои становища, они бежали за Перекоп, к которому 20 мая подошла армия Голицына. Времени для завоевания Крыма было достаточно. Хан просил милости и обещал покориться «под державу великих государей».

Будь Голицын только военачальником, он пожал бы лавры великого полководца. Достаточно было отдать приказ, чтобы слабые укрепления Перекопа были сметены и российские полки заняли Крым. Маловероятно, чтобы турецкие гарнизоны устаревших крымских крепостей оказали сильное сопротивление регулярной армии с лучшей в Европе артиллерией. Взятие Крыма делало безвыходным положение турецких войск в Азове. А подавление очагов сопротивления в труднодоступных местах было вполне по силам русским и украинским казакам.

Однако главнокомандующий сознавал сложность развертывания широкой кампании на Крымском полуострове, в особенности с точки зрения поддержания коммуникаций и бесперебойного снабжения соединений. Голицын-политик понимал, что Крым уже выбит из войны, и Российское государство получило мощные средства давления на ханство, блокировав его современными крепостями и угрожая неотразимым вторжением. Огромные земли Дикого поля открывались для земледельцев, а экономика ханства была подорвана. Лишенное возможности крупных грабительских набегов, Крымское ханство теряло средства оплаты закупок зерна в Турции.

Справедливости ради следует отметить, что стратегические выводы канцлера были справедливы. Согласно записям в Боярской книге массовые раздачи земель российскому дворянству в честь Вечного мира 1686 г. и за Крымские походы превзошли все, что было роздано за Русско-турецкую войну при Алексее и Фёдоре, и даже щедрые пожалования за свержение Софьи и Азовские походы при Петре I{31}.

Сроки выдачи беглых крестьян и холопов для 87 городов и земель Белгородской засечной черты, потерявшей оборонительное значение, были к восторгу дворянства увеличены в 5 раз! А в пораженном голодом Крыму начался мор, ужаснувший современников: для спасения своего гибнущего вассала Турция в начале XVIII в. добивалась разрушения степных голицынских крепостей более, чем возвращения Азова{32}. Продолжая свою политику и замкнув блокаду крепостями на Днепре, канцлер имел верный шанс сделать хана «подданным царским», как и ожидали современники.

Уклонившись от лестного предложения получить Константинополь, Голицын и Софья в случае победы Священной лиги желали взять Крым плюс Азов и Очаков (то есть Дон и Днепр). Скромность российской дипломатии объяснялась тем, что союзники чуть ли не в открытую вели сепаратные переговоры с турками и татарами. Священная Римская империя, получив все желаемое после взятия Белграда в 1688 г., спешила сразиться с Францией, вновь устремившей силы в Германию. Венеция, отступив из Афин, но сохраняя Морею, увидела предел своих военных возможностей. Польша, по обыкновению, прельщала крымчаков совместным ударом по России.

Страх каждой страны крупно проиграть, оказавшись в сепаратных договорах последним, помогал искусным русским дипломатам дезавуировать переговоры одних союзников с помощью других. Но, переступив порог Крыма, Россия автоматически становилась опаснейшим, смертельным врагом Османской империи, позволяла союзникам удачно выйти из войны с одной из мощнейших держав мира. И тогда, стоило начаться затяжным боям или случиться, не дай бог, неудаче — нападение Польши, Швеции и восстание части подвластных России племен можно было предсказать уверенно.

Как и в 1678 г. под Чигирином, государственные интересы требовали остановить наступление после внушительной победы, когда солдаты и офицеры, дворяне свиты и воеводы рвались в бой. Но теперь у Голицына не было полководца, который принял бы на себя обвинения и поношения за исполнение секретного указа. Главнокомандующий в интересах страны поднял ношу, сваленную некогда на Ромодановского, разорванного на части восставшими стрельцами.

Разумеется, поступок Голицына не выглядел откровенным самоубийством. Войска подчинились, многие командиры дали расписки, что в Крыму кормов нет и наступление невозможно, хан клялся в верности и заплатил дань, Боярская дума торжественно отметила успешное завершение похода. Превращенная указом царя Фёдора в регулярно заседающее высшее государственное учреждение, Дума включала в себя немало крупных политиков и полководцев, заслуженных чиновников и генералов, способных понять и оценить мотивы канцлера.

Непоправимый удар был нанесен по планам Софьи и Шакловитого, рассчитывавших использовать триумф над Крымом для коронации правительницы. Но премудрая царевна, подавив отчаяние, обеспечила щедрое награждение военачальников и написала Голицыну упоминавшееся уже ласковое письмо, благодаря Бога за его избавление от опасностей и уверяя в неизменности своей симпатии к князю.

Наталия Кирилловна Нарышкина и ее родственники, женившие царя Петра на Евдокии Фёдоровне Лопухиной еще в январе и готовившиеся к решительной схватке за власть, также не выразили Голицыну неприязни. Характерно, что такой тонкий знаток придворной конъюнктуры, как Карион Истомин, совершенно прекративший в 1689 г. писать панегирики царевне Софье, хвалил Василия Голицына (вместе с Наталией Кирилловной, царем Петром и его приближенным Борисом Голицыным), причем панегирика удостоилась и жена канцлера.

Предвидевший победу «петровцев» Истомин уверял князя Василия от имени царей Ивана и Петра, что заслуги канцлера и главнокомандующего обеспечивают ему высокое признание при любой власти. Возможно, «петровцы» опасались влияния Голицына на офицерство и чиновничество, не зная, что он давно отказался участвовать в борьбе за власть Софьи. Князь распустил армию по домам, несмотря на угрожающе холодный прием, оказанный ему юным Петром.

Странная, на первый взгляд, реакция Петра на торжества в честь удачного завершения похода объяснялась тем, что родственники, настраивая его против своих врагов, отнюдь не посвящали юного царя в реальные планы захвата власти. «Петровцам» требовалось не просто потеснить Софью и ее сторонников и отвоевать свою часть управления государством; они желали полностью избавиться от противников.

Это было сложно, поскольку даже лишенная формальных признаков власти Софья продолжала бы выступать от имени единоутробного брата Ивана, оказывая поддержку своим сторонникам в администрации. Выход, впрочем, был апробирован веками — провокация. Судя по тому, что юного Петра не раз пугали мнимыми покушениями, эта идея вынашивалась давно и была осуществлена, когда правительство регентства исчерпало свои задачи.

ГОСУДАРСТВЕННЫЙ ПЕРЕВОРОТ

Августовской ночью 1689 г. в нескольких стрелецких слободах поднялась тревога. Зачинщики призывали идти в Кремль, разноголосо вещая о какой-то опасности для царской семьи, и раздавали «по рублю денег в бумажке»[1] выглядывавшим из окон воякам в оплату за скорейшее прибытие к царскому дворцу. Люди эти, как позже признали сами «петровцы», были их агентами и раздавали деньги Нарышкиных[2]. «Сполох» кончился ничем — потолкавшись в Кремле, немногочисленные стрельцы разошлись по домам.

Между тем в Преображенском дворцовом селе разбуженному среди ночи Петру сообщили, что московские стрельцы восстали в пользу Софьи и идут его убивать.

Пережитый ужас проснулся вновь. Бросив беременную жену и мать, Пётр в одной рубахе ускакал в Троице-Сергиев монастырь. Семье это не повредило: Наталия Кирилловна Нарышкина спокойно собралась и отправилась с двором вслед за сыном. Дальнейшее известно.

По уже отработанному в 1682 г. сценарию под Троицей было собрано изрядное ополчение, к которому примкнули солдаты и изъявили желание присоединиться стрельцы. Царь Иван был поставлен перед выбором между сестрой, якобы готовившей покушение на жизнь его младшего брата, и «правым делом» Петра. Софью к Петру не допустили, чтобы избежать малейшей возможности прояснения дела и, кто знает, — примирения.

Козлами отпущения были сделаны Фёдор Шакловитый и несколько десятков более или менее случайных лиц, под страшными пытками признававшихся во всем, чего желали палачи, но так и не сообщивших сколько-нибудь ясной картины «заговора». Да это было и не нужно — «вины» казненных были объявлены по всей стране без упоминания о Софье, так что создавалось впечатление, что новые власти старательно выгораживают члена царского дома.

Единственный, кто выдержал пытки и опроверг все обвинения, заставив осудить себя на смерть без вины, был Сильвестр Медведев, голову которого патриарх Иоаким получил за свое участие в перевороте. Если Шакловитый был казнен спешно, то Медведева мучили целый год и, ничего не добившись, казнили на Лобном месте, как Степана Разина, в назидание вольнодумцам.

В «верхах», поспешивших склониться перед торжествующими «петровцами», пострадали немногие. Князь Василий Голицын со своим взрослым сыном и помощником боярином Алексеем Васильевичем были лишены чинов, имущества и сосланы с семьями в Яренск, затем в Мезень, потом еще дальше, в Пинежскую волость. Против Голицыных возбуждались многочисленные судебные дела, враги преследовали свергнутого канцлера со звериной ненавистью много лет, но остается фактом, что осужден он был в сентябре 1689 г. без следствия и разбирательства дела.

Как и несчастным Хованским в 1682 г., Голицыным был просто зачтен приговор, касающийся главным образом отца. Особое место в приговоре занимало обвинение, что главнокомандующий, «пришед к Перекопу, промыслу никакого не чинил и отступил, каковым нерадением царской казне учинил великие убытки, государству разорение, а людям тягость»{33}. Борис Голицын — хитроумный организатор побега Петра в Троицу и захвата власти — попал в опалу, пытаясь объяснить нелепость подобных обвинений против своего родича; лишь «покаявшись» и уступив первенство Нарышкиным, князь восстановил положение при Петре.

Заточив Софью в Новодевичьем монастыре, победители бросились захватывать ключевые и наиболее доходные ведомства, должности и чины, безжалостно расправляясь с теми, кто не спешил освобождать для них место{34}. Обоснования для репрессий не требовалось. На вопрос бояр, за что отправлен в ссылку заслуженный военачальник Леонтий Неплюев, от «петровцев» прозвучал ответ: «Явная де его, Леонтьева, какая есть вина — вы не ведаете; а тайная де вины (и мы) не ведаем!»

Вакханалия обогащения должностных лиц при покровительстве и под предводительством Нарышкиных вошла в историю. После семи лет вынужденного воздержания воеводы и приказные деятели жадно протянули руки к государственной казне; взятки брали даже бывшие приближенные В.В. Голицына (например, Емельян Украинцев); правосудие целиком зависело от мзды. Сбывалось мрачное пророчество восставших в мае 1682 г.:

«Что же ныне при сем государе царе Петре Алексеевиче, иже млад сый и Российского царствия на управление не доволен, тии бояре и правители имут в сем царствии творити? Ведаем, что… потщатся во всем на нас величайшее ярмо неволи возложити; зане не имея над собою довольнаго ради царских юных лет правителя и от неправды воздержателя, яко волки имут нас, бедных овец, по своей воли во свое насыщение и утешение пожирати!»{35}

Уверенные, что умиротворяющая политика Софьи предотвратила возможность нового социального взрыва, власти тем более не опасались «воздержания» со стороны Петра, никоим образом не подготовленного к управлению державой. Царь Алексей Михайлович не успел занять мозг младшего сына необходимыми для государственного деятеля знаниями, которые получали царевичи Алексей (умер при жизни отца после своего объявления наследником), Фёдор и Иван.

При Алексее Пётр едва успел перейти от «мамок» к «дядьке» — известному впоследствии «князь-папе» «сумасброднейшего, всешутейшего и всепьянейшего собора» Н.М. Зотову. Понятно, что при Фёдоре и Софье «медведица» Наталия Кирилловна и прочие Нарышкины не могли уступить ученым наставникам влияния на Петра и — сами неученые выскочки из мелкого дворянства — успешно оградили мальчика от знакомства с гуманитарными науками, позволяющими принять правильное решение при руководстве людьми.

Смесь страха и ненависти руководила поступками повзрослевшего Петра: к царскому двору с его торжественными светскими и церковными церемониалами (в которых он играл роль подставной фигуры), к стрельцам и народной стихии, вообще к русскому обличию своих детских ужасов. Пётр полностью терялся, когда ситуация не решалась в приказном порядке, силой: дрожал от страха до полной неспособности действовать после Нарвы и во время Прутского похода, — зато бестрепетно жертвовал десятками и сотнями тысяч жизней, как будто не имея представления об их цене.

До самой смерти матери — царицы Наталии Кирилловны — 25 января 1694 г. Пётр не допускался к сколько-нибудь серьезным вопросам государственного управления. Царю позволялось играть в живых солдатиков и строить кораблики на Плещеевом озере. Понимая, что великовозрастному юнцу мало этих забав, и зная, сколь легко он поддается влиянию, мать и родственники приложили особые усилия, чтобы отдалить Петра от благонравной супруги Евдокии Фёдоровны, в девичестве Лопухиной, и вызвать ненависть к ее родне.

Важная должность кравчего (виночерпия) при царе была поручена Кириллу Алексеевичу Нарышкину, идеальным местом для постижения Петром науки пьянства и разврата стал дом швейцарского авантюриста купеческого происхождения Франца Лефорта в Немецкой слободе. К тому времени, как Лефорт умер от горячки, ущербная психика Петра была окончательно расшатана, а его аморальность потрясала современников.

Неслучайно в народном сознании Пётр принял образ Антихриста, пришедшего заменить христианское царство господством Зверя. Именно свирепый враг своего народа мог выполнить задачу спасения феодального государства, не гнушались ни какими средствами, чтобы остановить буржуазные тенденции в развитии России, обессилить страну и заковать ее в военно-полицейские цепи.

Неудобства непредсказуемого буйства Петра, то заменявшего моду европейского света обличием завсегдатаев немецких кабаков, то кузнечными мехами надувавшего собутыльника через задний проход, пока тот не лопнет, то скандально возвышавшего безграмотного хама — искупались в глазах «верхов» его функциональной полезностью. Кто еще с такой яростью мог пытать и лично рубить топором стрельцов, истребляя их до малолетних и с маниакальным упорством создавая на месте разгромленной армии дворянские и крепостные полки, достаточно замордованные для успешного выполнения карательных функций?!

Перестройка государственных учреждений и военизация новосозданного громоздкого административного аппарата оставляла, вопреки декларированным целям, широчайшие возможности обогащения чиновников. А знать отнюдь не пострадала от притока в «верхи» отдельных выскочек: именно родовитое дворянство укрепило при Петре свои позиции, составляя основную и важнейшую часть окружения второго (после Лжедмитрия) российского императора{36}.

Колоссальные потери в Северной войне, позорное поражение от турок, строительство на костях — все это имело смысл: страну надо было обескровить, чтобы подогнать под крепостной хомут. Петру удалось не только остановить естественный рост численности населения, но уже к 1710 г. сократить количество крестьянских дворов на 19,5%, а местами — на 40–46%{37}. Даже Верховный тайный совет тирана после его смерти констатировал, что народ приведен «в непоправляемое бедствие» и нужно срочно давать послабление, иначе драть налоги будет уже не с кого{38}.

Понятно, какое значение имело для новой власти истребление памяти о временах царя Фёдора, Софьи и Голицына, которые многим представлялись царством свободы, справедливости и богатства. Требовалось доказать, что развитие страны началось с нуля — и это было сделано. Сделано основательно, на века.

ВЗГЛЯД ФРАНЦУЗСКОГО АВАНТЮРИСТА.

Приключения Нёвилля и его Записки о Московии

Во второй половине XVII столетия в западной половине Европы резко возрос интерес к государству, выходящему на международную арену в качестве великой державы. О России писали путешественники и ученые, послы и постоянные резиденты, аккредитованные в Москве, представители разных конфессий, военные и гражданские специалисты на русской службе, тайные агенты. В Германии, Австрии и Италии, Швеции, Дании, Англии и Голландии с интересом читали и публиковали исследования, реляции, путевые заметки и прогнозы о таинственной Московии, воля которой уже сказывалась на решении основных вопросов жизни Европы.

Спешила удовлетворить свой интерес и Франция, боровшаяся в это время за лидерство на Западе континента. Прямые контакты двух государств ограничивались за весь XVII в. менее чем десятком разного уровня посольств{39}. Однако дипломатические миссии «царя-солнце» Алексея Михайловича и «короля-солнце» Людовика XIV вели борьбу, а иногда сотрудничали по всему европейскому дипломатическому фронту. В последней четверти XVII в. русская и французская дипломатии взаимодействовали в Речи Посполитой и Османской империи, традиционно союзных Франции, в политически более близких к России Голландии, Дании, Швеции, Пруссии и Австрийской империи, энергично интриговали в Англии и Испании.

В России издавна находили пристанище гонимые во Франции гугеноты, здесь получали под команду полки и эскадроны оскорбленные королевской властью дворяне, шпионили более прославленные позже, в XVIII в., французские авантюристы. Одним из ранних таинственных искателей приключений был, по мнению историков, французский дворянин древнего рода Фуа де ла Нёвилль, побывавший в России во время переворота 1689 г.свергнувшего правительство Софьи и Голицына.

«ТАЙНЫЙ АГЕНТ» В РОССИИ

Нёвилль (Neuville) был настолько «замаскирован», что ученые долгое время сомневались в его существовании, считая знаменитые Записки о Московии, подписанные его именем, подделкой[3]. Даже в Посвящении Записок, обращенном к Людовику XIV, автор, на первый взгляд вопреки обыкновению хвастунов его типа, крайне мало рассказывает о себе и весьма уклончиво характеризует свою миссию в Россию. По словам Нёвилля, он был облечен доверием посла Франции в Речи Посполитой маркиза де ла Бетюна и послан в Россию разузнать о ходе переговоров Москвы с новыми шведским и бранденбургским (прусским) посланниками.

Возможно, миссия прусского посланника Р.И. Чаплича и могла вызвать столь острый интерес Франции, вновь активизировавшейся восточнее Рейна, где её основным соперником выступала Священная Римская империя германской нации, с 1683 г. воюющая в составе Священной лиги (куда входили Речь Посполитая, Венеция, а с 1686 г. и Россия) против любезной сердцу Людовика XIV Османской империи. Хотя надо откровенно признать, что, помимо дежурного вопроса расширения Священной лиги, Россию интересовал на этих переговорах в основном наем инженеров и бомбардиров{40}.

Но упоминание о Швеции, всего лишь менявшей посланника Христофора фон Кохена на нового постоянного резидента в Москве Книппера{41}, было явной «липой». Французские усилия втянуть Москву в войну против господствовавших на Балтике шведов провалились ещё в начале 1680-х, когда их «секретные» замыслы, обнародованные обласканным московскими дипломатами датским послом фон Горном, были якобы «тайно» (но с ведома канцлера Голицына) проданы шведским эмиссарам и помогли России успешно завершить трудные переговоры о продлении мира со Швецией{42}.

Нетрудно догадаться, что если Нёвилль и служил де ла Бетюну, то лишь в качестве тайного агента или, попросту говоря, шпиона. По уверению этого хвастуна, он уже бывал в России — вероятно, в пограничных уездах — «и неоднократно навлекал на себя подозрения этих варваров», то есть россиян, которых как истинный авантюрист подчеркнуто презирает, но побаивается. Польский король Ян Собеский явно не знал об этой стороне деятельности принятого г1ри его дворе француза, зато был хорошо осведомлен о наблюдательности агентов Посольского приказа.

Появление де ла Нёвилля в Москве под чужим обличием открывало ему прямую дорогу в Сибирь (а то и в Забайкалье, на только что открытые Нерчинские серебряные рудники, о которых французы ещё не проведали). Поэтому мечтавший покинуть Священную лигу и укрепить союз с Францией король Ян Собеский снабдил агента польскими дипломатическими документами. Легенда выглядела достоверно, поскольку Речи Посполитой служило немало французов. Однако можно смело утверждать, что Нёвилль в своих Записках лукавит: не разведка, а именно тайная дипломатия была целью его поездки. В противном случае храбрец не вернулся бы из России, а мы не имели бы удовольствия читать его замечательные Записки.

Даже в прославленный интригами XVII век активность русской военной и политической разведки в Польше была явлением выдающимся. Достаточно сказать, что в разгар Московского восстания 1682 г., когда по комнатам Посольского и Разрядного приказов сновали стрелецкие выборные, а служащие центрального дипломатического и военного ведомства молились, чтобы дожить до следующего дня, русское правительство заполучило в оригинале тайную инструкцию Яна Собеского его личному секретарю о шпионаже против России (от 28 июля) и подлинную королевскую грамоту мазовецкому воеводе от 22 августа о возможностях вторжения в охваченную смятением страну{43}.

Учитывая качество работы русской контрразведки, можно смело сказать, что эффективно шпионить у Нёвилля шансов не было, — даже о сути переговоров России с Пруссией и Швецией он ничего не узнал. Зато его контакты с канцлером Василием Голицыным, а затем с пришедшими к власти «петровцами» были необыкновенно активными. О задаче Нёвилля можно только догадываться. После недавнего скандала в Париже, когда русские великие и полномочные послы — князь Яков Фёдорович Долгоруков «со товарищи» не оценили французских манер приема послов, несовместимых с достоинством представителей великой державы{44}, требовалось осторожно выяснить возможность дальнейших связей.

Версия Нёвилля о его работе на «короля-солнце» не выглядит такой уж невероятной, если предположить, что непосредственное столкновение русских и французских дипломатов во многих странах убедило французскую администрацию, и особенно посла в Речи Посполитой де ла Бетюна, в невозможности обойтись в решении европейских проблем без России. Тем более что действия через третье лицо оказались неудачными. Датский посол Гильдебрант фон Горн, привезший князю В.В. Голицыну французский план коалиционной войны со Швецией и подписавший в этих видах выгодный канцлеру русско-датский договор, был переигран «московитами», которых он желал поучить «европейской конъюнктуре». Голицын использовал эти переговоры для давления на Швецию, которую заставил продлить мир на русских условиях{45}.

Нёвилль, при всем своем презрении к «московитам», если и был тайным дипломатом Франции, то действовал осторожнее. И всё-таки, хотя мы ничего не знаем о привезенных им предложениях, очевидно, что и он попался в сети Голицына. «Дипломатический агент Франции» был полностью убежден, что канцлер является лучшим другом его страны и даже поборником католицизма!

Князь Василий Васильевич действительно старался дать католической эмиграции в Москве равные права с лютеранами и кальвинистами, он допустил в Россию иезуитов — но именно в русле выгодной России (и противной ордену Иисуса) политики веротерпимости{46}. Как раз с бранденбургским послом Чапличем, о миссии которого якобы должен был выведать Нёвилль, канцлер договорился о пропуске в Россию гугенотов, которые сотнями тысяч бежали из Франции после отмены Людовиком XIV Нантского эдикта и фактического возобновления им религиозной войны.

Об этом Нёвиллю знать не следовало — и он, судя по Запискам, ничего об этом не узнал. Зато Франции Голицын, этот, по мнению Нёвилля, «страстный поклонник» Людовика XIV, этот московит с «французским сердцем» желал провалиться в тартарары — она была союзником Османской империи и de facto служила главной помехой созданной немалыми трудами Голицына Священной лиги России, Священной Римской империи германской нации, Польши и Венеции… Записки показывают, что Нёвилля канцлер убедил в обратном.

Как и всех других западноевропейских путешественников, в Москве француза остро интересовали вопросы торговли с Россией. И здесь он настолько поддался влиянию Голицына, что всерьез поверил, будто выгоды от развиваемой правительством регентства транзитной торговли с Востоком (и Цинской империей в частности) предназначены для иностранцев. Между тем французских иезуитов, приехавших в Россию в январе 1688 г., за полгода до Нёвилля, с целью разведать русский путь в Китай, канцлер дальше Москвы не пустил и отправил восвояси.

Более того, князь Борис Голицын, в отличие от Василия Васильевича стоявший на близких французским интересам позициях, «не показался» Нёвиллю в сравнении с великим канцлером. Однако именно правительство Нарышкиных, с которым французский авантюрист, если он действительно был агентом своего короля, столь опрометчиво не вступил в переговоры, вскоре проявило свою малую заинтересованность в Священной лиге и практически отказалось от активности на юго-западе, сдавая завоеванные канцлером позиции.

Записки Нёвилля демонстрируют, как князь Василий Васильевич, несмотря на обострение борьбы за власть во дворце, отвлекшей от дипломатии и Софью, и ее противников, мог, всего лишь мимоходом побеседовав с любопытным иноземцем, блестяще подготовить почву для дипломатической игры с Францией, которую его преемники не смогли реализовать. Это объясняется и разным качеством государственных деятелей регентства Софьи и «петровцев», и их в корне различной ценностной ориентацией.

Борис Алексеевич Голицын, единственный из «петровцев» вникавший во внешнеполитические дела, был оклеветан перед царицей Наталией Кирилловной и Петром. Посольский приказ под формальным руководством брата царицы Льва Кирилловича Нарышкина (1690–1702) был оставлен без внятной политики, внешнеполитические успехи были принесены в жертву властолюбию семейного клана. Борису Голицыну, как справедливо заметил Нёвилль, оставалось лишь пить горькую.

Контраст между правительствами регентства и Нарышкиных был разителен. Нёвилль заметил его, несмотря на то, что большую часть сведений о делах Софьи и ее сторонников (даже о внешности в характере царевны) получил от победивших «петровцев». Если рассказы о преобразовательных планах Василия Голицына и о китайской миссии Спафария были получены французом из первых рук (и переданы в меру их понимания), то остальные сообщения Записок по истории России 1682–1689 гг. были измышлениями придворных интриганов, старавшихся всячески опорочить повергнутых врагов.

Сведения Нёвилля о Московском восстании 1682 г. и злодейской роли в нем Софьи, о заговоре на Петра и его семью в 1689 г., о Крымских походах в значительной степени ложны, но не фантастичны. Главное даже не в том, что среди вымыслов попадаются реальные факты — француз передает рассказы, действительно ходившие по Москве, версии, настойчиво распространявшиеся победившей группировкой.

Благодаря Нёвиллю мы можем проследить самое начало образования тех представлений о регентстве Софьи, которые затем внушались народу на протяжении трех столетий и которые на тех же страницах опровергаются собственными впечатлениями путешественника, заставшего в Москве последние недели правления царевны и ее друзей.

Ценность положительных отзывов Нёвилля о личности, делах и планах Василия Васильевича Голицына особенно велика, учитывая резко отрицательное отношение самого автора к Московии и московитам. Имея мало возможностей наблюдать быт и нравы россиян, Нёвилль широко использовал рассказы жителей Немецкой слободы, а возможно, и иностранных резидентов или их служащих в Москве.

Вряд ли стоит сердиться на ехидного и колкого француза, ирония которого не скрывает опасливого отношения к поднимающейся на востоке державе. Он насмехается над российской армией — но подробно описывает ее походы, прогремевшие в европейских газетах{47}; не верит на словах в развитие русской торговли — но помнит об отлично налаженном ямском сообщении с Сибирью…

С чужих слов Нёвилль издевательски описывает Софью и хвалит юного Петра, но он правдив в своих впечатлениях — и со страниц Записок выглядывает страшный образ кровожадного детины с трясущейся головой и бегающими глазами. А ведь приход к власти «петровцев» спас дипломатическую карьеру автора, которого отправленный в ссылку Голицын не успел использовать во благо России, как он использовал Горна и иных эмиссаров Запада, вознамерившихся «учить московитов» «европейской конъюнктуре».

Более того, свержение правительства регентства означало такой успех Франции, о котором Нёвилль, если бы он выполнял секретную миссию, не мог и мечтать: международное значение России упало, Священная лига, участники которой только и ждали, как бы с наибольшей выгодой заключить с османами сепаратный мир, вскоре развалилась, а десятилетие спустя восточная держава надолго превратилась в служанку чуждых ей интересов, страну, в которой высшей наградой можно было считать производство в «немцы».

«ЛЮБОПЫТНЫЕ И НОВЫЕ ИЗВЕСТИЯ О МОСКОВИИ»

Де ла Нёвилль совершенно справедливо счел свои Записки о России не актуальным политическим донесением, а «чтением в часы отдыха от важных дел». Они не попали в библиотеку «короля-солнце», зато имели большой читательский успех: парижское издание 1698 г.{48} уже в следующем году было переведено в Лондоне{49} и переиздано в Гааге. Не остановившись на этом, голландцы в 1699 г. издали свой перевод, снабдив его новым предисловием и приложением о новейших событиях в России; в 1707 г. эта книга была переиздана в Утрехте{50}.

Интерес к книге подогревался, конечно, маскарадным заграничным вояжем Петра (во главе с неудавшимся швейцарским купцом Лефортом) и открывавшимися невероятными возможностями экономической и политической эксплуатации России. Но не прекращал своей деятельности и сам Нёвилль, получивший, по его словам, статус дипломатического чиновника и в этом качестве сновавший по Европе, обещая самым разным людям всяческую помощь (благодаря чему он четырежды отмечен в бумагах Лейбница).

В России Записки Нёвилля оказались в центре внимания в XIX в. Н.А. Полевой издал в «Русском вестнике» за 1841г. (т. 3–4. №9–10) сокращенный и не слишком качественный перевод с английского издания 1699 г. Ученые самых различных взглядов — Н.Г. Устрялов и М.П. Погодин, А.Г. Брикнер и М.И. Семевский, Н.Я. Аристов и В.О. Ключевский — свободно толковали известия французского агента, сообщавшего сведения на любой вкус.

Использование Записок в значительной мере диктовалось политическими пристрастиями. Наибольший ажиотаж, продолжавшийся и в советское время{51}, вызвало сообщение Нёвилля о голицынском плане «освобождения крестьян» с земельным наделом, истолкованное в том смысле, что канцлер был предшественником Александра II Освободителя. Неважно, что француз писал исключительно о дворцовых (в крайнем случае — государственных) крестьянах и речь шла всего лишь об изыскании бюджетных средств на содержание армии.

Введение единого военного налога для не частновладельческих крестьян вполне вписывается в реальные реформы Голицына, а освобождение крепостных — выдумка фантастическая. Помимо того, что даже царь (не говоря о канцлере) не мог распоряжаться чужими вотчинами, сам Голицын лишь недавно разбогател, приобретя большие земли с крепостными крестьянами! Но именно такое нелепое толкование слов Нёвилля о русском канцлере запало в души историков и даже позволило В.О. Ключевскому назвать крупного государственного деятеля идеалистом, вроде «либерального и несколько мечтательного екатерининского вельможи», не обладавшего достаточным умом, «правительственными талантами и деловым навыком». Целую лекцию о «подготовке и программе реформы» Голицына насочинял этот историк исключительно на основе превратного толкования Записок Нёвилля, отлично продемонстрировав основной способ их использования в научной литературе{52}.

Между тем к тому времени был издан ученый перевод первоиздания Записок, выполненный Александром Исаевичем Браудо — известным библиографом, заведовавшим отделом иностранных источников о России Императорской Публичной Библиотеки в Петербурге{53}. Получив в свое распоряжение этот перевод, заново сверенный с оригиналом, читатель может убедиться, что интереснейший и богатый оттенками рассказ французского агента заслуживает лучшего обращения, чем вырывание цитат; так же, как и другой цитированный Ключевским источник: «Гистория» князя Б.А. Куракина.

Исследование Браудо о личности Нёвилля сто лет оставалось непревзойденным; только английская исследовательница И. де Мадаряга сумела прибавить к нему несколько деталей о пребывании автора Записок в Англии{54}, а её коллега, известный историк России Линдси Хьюз издала в Лондоне, где она преподаёт, новый английский перевод Записок{55}.

Завершить работу Браудо, собрав все доступные на сегодняшний день сведения о Записках и их авторе, удалось в конце XX в. замечательному историку-архивисту Александру Сергеевичу Лаврову. Изучив и научно издав «сводный текст» (и перевод) Записок о Московии по трем рукописям, он сделал вывод, что они отражают редактирование текста, предшествовавшее изданию, не являясь авторскими и не выступая оригиналом, с которого печатались Записки[4].

Ценное для специалистов издание Лаврова мы используем для комментариев в случаях, когда изученные им рукописи дают уточнения к переводу текста парижского издания 1698 г. Это издание, видимо, последняя авторская воля. Именно по нему и производным от него переизданиям и переводам европейцы благодаря Нёвиллю знакомились с Московией. Читали издание и русские современники.

Сразу после выхода книги в свет русские послы — официальные члены Великого посольства, в котором инкогнито участвовал Пётр I, — «жаловались» давно сотрудничавшему с Москвой амстердамскому бургомистру Николаю Витзену, что «господин де ла Нёвилль был очень плохо осведомлен о многом». Лавров доказывает, что знакомый Нёвиллю по Москве русский посол в Гааге А.А. Матвеев не только имел в библиотеке экземпляр голландского издания Записок о Московии, но косвенно упоминал и использовал его в своей «Истории о стрелецком бунте»{56}.[5] Гаагское издание 1699 г. на французском имели и учитывали в работе Вольтер и его русский корреспондент академик Герард Фёдорович Миллер (в его библиотеке было также английское издание 1699 г.). Сегодня без Записок не обходится ни один серьезный труд по политической истории России начала царствования Петра.

ДА БЫЛ ЛИ МАЛЬЧИК?

Сказанного, вместе с наиболее подробными на сегодняшний день комментариями к тексту, достаточно, чтобы Вы, любезный читатель, поняли смысл Записок Нёвилля не хуже профессиональных историков. Даже те из них, кто вчитывался в текст (а не просто «выгрызал цитаты»), не располагали таким объемом информации о людях и, главное, о логике политики России, выявленной нами в результате упорной 30-летней работы в библиотеках и архивах.

Моим коллегам этого, как правило, более чем достаточно. Они очень серьезно относятся к «фактам» и любят сводить их к событиям и определениям. А ведь любой повествовательный источник — не формальный документ. Мысль автора, его чувства и ощущения, на мой взгляд, такие же, и даже более важные факты, чем точная дата и описание события. Короче говоря, записки современников — прежде всего литература. Лишь через внутренний мир автора мы «смотрим» на прошлые события. Именно эти точки зрения мы сопоставляем, сравнивая разные источники, чтобы получить четкую и «объёмную» картину истории.

Иначе повествовательные источники несопоставимы. Если, конечно, мы хотим представить прошлое как жизнь, а не набор часто противоречивых «сведений», на котором многие коллеги останавливаются, полагая это требованием науки. (В действительности это предварительное собирательство, на которое подлинная наука опирается, начинаясь с иного — осмысления источников, понимания людей и их отношений.)

Нам интересна подлинная историческая жизнь России, поэтому придется ещё раз внимательно присмотреться к оказавшемуся в нашей стране французу Нёвиллю. Или, как он сам часто именовал себя, Нёфвиллю. В обоих случаях это прозвище (фамилий Франция ещё не знала) переводится одинаково: «Новгородцев», — и определённо указывает на буржуазное, но ни коим образом не на дворянское происхождение автора. В XVII в., когда дворянский титул в этом уголке мира почти невозможно было купить, человеку с таким прозвищем и любовью к приключениям надо было проявить недюжинные способности, чтобы привлечь к себе внимание «высшего света». Чем таким он отличился, что многие, чуть ли не большинство серьёзных специалистов, целых два века признавали автора Записок о Московии «как бы и не бывшим»?

Французскому дворянину, каким представлялся де ла Нёвилль, нужно было особое «невезение», чтобы не оставить ни единого следа в документах, которые могли бы найти исследователи. Судя по моему опыту, в последней четверти XVII в. даже в России, с нашими крайне пострадавшими от войн и мятежей архивами, при должном старании можно найти документальные сведения о самом мелком дворянине, провинциальном «сыне боярском», не владеющем ни одним крестьянским двором и не избранном ни на одну уездную должность. Проблема возникает только с уклонившимися от государственной и общественной службы «нетчиками», которым по указам царя Фёдора Алексеевича об обязательной службе не передавались даже отцовские поместья (но по частным завещаниям могли оставаться родовые вотчины). О существовании некоторых из них мы знаем по генеалогическим росписям, но не находим их в официальных документах.

Во Франции дворянин вполне мог не служить и не избираться в местные совещательные органы. Но там в местных архивах прекрасно сохранились метрические книги, благодаря которым учёные удостоверяют точную дату и место рождения интересующих их персонажей даже и не дворянского происхождения. Относительно Нёвилля таких данных не обнаружено. Невольно возникает вопрос: «А был ли такой человек»?

Но если бы французского дворянина де ла Нёвилля не существовало, кто мог написать публикуемые нами Записки о Московии 1689 г.? Учёный аббат Ленгле дю Фреснуа ответил на это в 1713 г. однозначно: тот же плодовитый писатель и известный мистификатор Адриан Бойе, который издал свою «Историю Голландии после правления Вильгельма Оранского» под псевдонимом де ла Нёвилль (de la Neuville), воспользовавшись, как благопристойный буржуа, названием городка Neuville-en-Hez, в котором родился.

Может, эта атрибуция и не вызвала бы споров во Франции, если бы аббат не отозвался о популярных в обществе Записках весьма пренебрежительно: «Труд настолько недостоверный, насколько это можно ожидать от человека, который видел Московию разве что из окна своего кабинета». Это замечание имеет смысл, если вспомнить, сколько фантастических сведений о России привёл Нёвилль, ухитрившийся, судя по нелепости его описаний, не зайти ни в один православный храм и не увидеть своими глазами облачения ни одного архиерея (хотя сам писал о встрече с митрополитом Смоленским). Но оно крайне задело парижского адвоката Матье Маре, которому Записки чрезвычайно понравились. В 1725 г. в письме президенту дижонского парламента Буйе (чья фамилия близка к обличенному аббатом мистификатору) мэтр превознёс Записки и их автора, подчерпнув всё, что знал о нём, из самих Записок. Конечно, его слова, что «Ленгле — лгун и обманщик», нуждались в подкреплении. И Маре приписал в конце: «Я знаю одного человека из Бове, который был хорошо знаком с этим господином де ла Нёвиллем, который звался Фуа по своему фамильному прозвищу; эта фамилия с честью существует в Бове и по сей день»{57}.

Итак, происхождение «дворянина» де ла Нёвилля вызывает немалые сомнения. Зато факт, что француз под таким именем появился в середине 1680-х гг. в Речи Посполитой, установлен несомненно. Французский посланник в Польше маркиз де ла Бетюн написал 19 января 1686 г. своему шефу, секретарю по иностранным делам Кольберу де Круасси: «Я должен сообщить вам, сударь, что некто по имени де ла Нёвилль — человек очень поверхностный и известный здесь благодаря этому — очень утомил их королевские величества, добиваясь своего назначения резидентом во Францию, на что они не дали согласия, несмотря на представления маркиза д'Аркьена, которые он делал польской королеве».

Значит, человек, называвший себя де ла Нёвилль, существовал, и он был французом (при всех различиях французских говоров сами французы всегда отличали соотечественников). О дворянской фамилии Нёвилля мы знаем лишь с его слов (документов и иных доказательств происхождения у человека, одетого как дворянин, не спрашивали тогда нигде, даже в требовательной по части бумаг России, если только он не ожидал официального приема у коронованных особ или не нанимался на службу). Зато этот персонаж вполне соответствовал сложившемуся в Европе представлению о французах: «человек очень поверхностный и известный здесь благодаря этому». А главное, он знал толк в придворном обхождении, иначе ни за что не смог бы войти в доверие к маркизу д'Аркьену, отцу польской королевы Марии-Казимиры.

Манеры французских провинциальных дворян и придворных различались в те времена значительно, причём сам факт пребывания при дворе часто ценился больше, чем титул (не считая, конечно, аристократии). Но пребывания официального! Ведь Версаль, любимое детище «короля-солнце», сжиравшее значительную часть финансов Франции, был заполнен толпами праздношатающихся и не имеющих никакого веса дворян. Достаточно сказать, что приличные при дворе шляпы и шпаги давались у ворот Версаля напрокат всем, без различия происхождения, и любой заносчивый булочник мог (как это ни звучит сегодня странно) присутствовать на утреннем туалете Людовика XIV, чтобы потом хвастаться этим собратьям по цеху. Впрочем, и русские цари по праздникам принимали в обычно строго закрытом дворце целые делегации представителей податных сословий, в которых московские купцы и промышленники, например, должны были присутствовать обязательно, невзирая на расходы на парадную одежду и непременные подарки государю.

Иметь придворную должность или быть официально представленным двору было для француза и дворянина высочайшей заслугой и наградой. Конечно, Нёвилль рассказывал в Польше, что был этой награды удостоен. В Варшаве и Кракове уже по крайней мере сто лет было полно французов, которые разными способами, иногда весьма удачно, пристраивались к не слишком влиятельному (прежде всего в своей стране), но по западным меркам небедному королевскому двору. Однако они ощущали себя глубоко обделёнными по сравнению с обитателями скучного, однообразно и без всякой выдумки построенного из серого камня Версаля, где не было (в отличие от дворцов Центральной и Восточной Европы) даже туалетов, где из каминов текла вода, а зимой стоял промозглый холод и густой туман от дыма и испарений грязных тел.

Быть официально вблизи гнилозубого, страдающего несварением желудка и фурункулёзом (ещё бы, если помыться, по суровому предписанию врачей, раз в жизни — не считая мытья при рождении и после кончины) «короля-солнце» — вот что француз, считающий себя дворянином, почитал за высшее счастье{58}. Нёвилль вызывал живую, неподдельную зависть, рассказывая, что был метрдотелем брата короля и даже получил привилегию стать камер-юнкером самого «солнца». При этом он не был стеснён в деньгах, проматывая, по его словам, отцовское наследство.

Как же наш герой мотивировал своё удаление из «центра цивилизации», да ещё столь далеко на восток? Разумеется, поручением, подобным тому, какого он добивался от польского короля через королеву и её отца. Об этом рассказывает в своих «Польских анекдотах», изданных в Париже в 1699 г., другой французский искатель приключений, Франсуа Далерак, который долго жил в Речи Посполитой: «В Польше находился уже тринадцать или четырнадцать лет французский дворянин по имени ла Нёфвилль. Он был послан к нескольким иностранным дворам, где заставлял видеть в себе не просто курьера, а человека с достоинством».

Именно Далерак поведал, что Нёвилль имел должность метрдотеля и даже камер-юнкера «короля-солнце». Временами завидуя и стараясь опорочить «успехи» Нёвилля в области пускания иноземцам пыли в глаза, Далерак признаёт за ним соответствующие качества: «Он был достаточно образован и воспитан, знал свет, дворы, церемониал и интересы монархов, которые специально изучал… Всю свою жизнь он провёл в подобных поручениях, как из-за удовольствия видеть своё имя в газетах, так и из-за того, чтобы путешествовать с титулом, вовсе не думая ни о чём основательно и легко отдавая отцовское наследство на эти возмутительные траты».

Слова «всю свою жизнь» Далерак написал не зря. В 1699 г., когда вышла книга Нёвилля, знаменитый математик Лейбниц, которому тот пересылал из Парижа книги, пишет, что он «уже умер». Но когда и как Нёвилль начал свою карьеру «не просто курьера, а человека с достоинством»? Обходительный француз, вероятно, склонен был рассказывать о таинственных «поручениях», удаливших его (конечно, по важным государственным делам!) из версальского «рая», и для знающих людей его мотивы выглядели бы достоверно.

Если допустить, что де ла Нёвилль действительно принадлежал к приличной дворянской семье из Бове и попал на службу ко двору «короля-солнце», то провинциальный «дворянин шпаги» сделал это в крайне неудачное для авантюристов время. Стареющий Людовик XIV «скучал», а после тайного брака с Франсуазой де Ментенон (в 1684 или 1685 г.) всё глубже погружался в религиозное благочестие. Настолько, что издал указ о запрете адюльтера (мемуары мадам де Монморанси)!

Согласно мемуарам Данжо сам король и его двор работали как часы[6]. Даже обыкновенные при любом дворе сплетни не приветствовались. Вместо пышных балов и увеселений придворные вынуждены были делать постные лица. Скука была смертная. Бежать от неё было некуда. На любой государственной службе Франции времена бесшабашных мушкетёров прошли. Финансы после смерти Кольбера (1683) трещали по швам, но порядок в интендантстве был железный. Как со смешанными чувствами констатировал французский академик Камилл Руссе, «дисциплина была абсолютной как в дипломатии, так и в армии Людовика XIV»{59}.

Даже зверства, совершавшиеся после отмены королём Нантского эдикта (1685) во время «драгонад» против протестантов, творились по приказу, с полным соблюдением дисциплины. Её путы ослаблялись для французского чиновника лишь за границей. Но предположить, что такой человек, как Нёвилль, мог получить дипломатическое поручение Людовика XIV, совершенно невозможно (и он, по отсутствию такого имени в документах, его не получал). Не мог он стать и тайным курьером, поскольку секретная корреспонденция Франции перевозилась под дипломатическим прикрытием. А оно у Нёвилля отсутствовало!

Остаётся предположить, что карьеру «не просто курьера, а человека с достоинством» неясного звания француз пытался начать именно в Речи Посполитой (возможно, после безуспешных скитаний по попутным мелким и мельчайшим германским дворам). «Надеясь получить подобное поручение от польского короля, — пишет Далерак, — он прибыл к этому двору, где он был хорошо знаком маркизу д'Аркьену, отцу королевы. Он встретил противодействие своим планам со стороны маркиза де Бетюна, который, зная образ мыслей этого дворянина, иногда говорившего без оглядки и осторожности обо всём на свете и даже о монархах, мешал, насколько мог, польскому королю использовать де ла Нёфвилля, справедливо опасаясь, что дурной пример может скомпрометировать имя и славу его величества. В то же время, благодаря просьбам и докучливости маркиза д'Аркьена, он получил поручение, для которого взялся произвести все необходимые расходы».

Вполне возможно, что «хорошее знакомство» с тестем польского короля Яна III Собеского было заведено общительным Нёвиллем уже в Речи Посполитой, где старый вельможа (как и его дочь) скучали без свежих сплетен о Версале. Страна была погружена в славно начавшуюся победой под Веной тяжкую войну с турками и остро нуждалась во всех опытных воинах, особенно командирах низшего и среднего звена. Но французского дворянина, каким представлял себя Нёвилль, воинские подвиги и слава не манили. Не мечтал он и о дипломатических битвах. Всё, чего он добивался, — это статуса посланника, которым можно щеголять, если не с триумфом вернувшись во Францию (как он поначалу мечтал), то в любом другом месте Европы. Уж тогда-то, с его ловко подвешенным языком и тугим кошельком, Нёвилль сможет выставить себя значительной персоной!

Поручение, которое наш честолюбец получил от Яна III, вовсе не было связано со службой Франции и даже противоречило её интересам. Он (на свои средства, что было немаловажно для польского короля) поехал в апреле 1686 г. к герцогу Савойскому, чтобы привлечь его к войне Священной лиги с турками. Конечно, вероятность этого была крайне мала. Однако подобные миссии (например, русских послов во Францию, Испанию и Великобританию) составляли часть дипломатической и информационной войны членов Лиги против стран, которые, за спиной христианской коалиции для защиты Европы, решали свои проблемы, пользуясь отвлечением сил соседей на войну против «врагов креста Христова». Самой явной целью был король Франции с его жестокими гонениями на протестантов и подчеркнутым почтением к римскому папе — номинальному главе Священной лиги. Ведь именно он строил козни против Империи, выставившей на войну с турками наибольшее число солдат, и поддерживал самые тесные, если не сказать дружественные отношения с турецким правительством — Оттоманской Портой.

Впрочем, и сопротивлявшийся назначению Нёвилля маркиз Бетюн интересов Людовика XIV в виду не имел: он лишь не хотел, чтобы француз опозорил короля польского! Но Нёвилль не ударил в грязь лицом. Напротив, по его рассказу, именно в канцелярии короля верительная грамота для посланника была адресована не герцогу Виктору Амадею II, а его умершему ещё в 1675 г. отцу! Именно Нёвилль, по сведениям, переданным Далераком, заметил эту ужасную ошибку и заставил грамоту переписать.

В награду за проявленный дипломатический такт наш герой позволил себе в Северной Италии как следует погулять. Разумеется, ни один образованный путешественник (включая, как увидим ниже, и русских дипломатов) не способен был отказаться вкусить прелестей Венеции. Однако если нашим посланникам довольно было общества местных аристократов и знаменитых куртизанок, Нёвилль пламенно мечтал об официальном приёме у дожа, куда его-то (вот незадача!) и не пускали. Он добился своего, о чём со всей возможной язвительностью рассказал Далерак, оказавшийся в Венеции в том же фламандском трактире, что и Нёвилль.

Человеку из трактира было гораздо сложнее увидеть дожа, чем, скажем, князю Куракину, снимавшему в Венеции дворец. Но ловкий француз привлёк на свою сторону посла и жену венецианского резидента в Польше. Вовсе не чинившийся дож согласился принять Нёвилля «как знатного путешественника» (доходы от туризма уже тогда поддерживали Венецию на плаву). «Нёфвилль, — рассказывает Далерак, — предупредил весь трактир об аудиенции, которая будет дана ему вечером, пообещав всем тем, кто хотел видеть дожа, провести их. Но на самом деле он искал людей, которые должны были сопровождать его так, будто бы он был послом».

Во главе этой свиты он с помпой явился к дожу и был удостоен беседы за закрытыми дверями. Правда, дож вскоре разобрался в ситуации, пригласил остальных и «расспросил их всех, одного за другим, об их странах. О каждой из них он говорил по два слова с почётом и похвалой, проявив великолепную изысканность ума и законченность суждений», так что все остались довольны, кроме завистника Далерака…

Чтобы окончательно добить беднягу Далерака (подающего эту сцену самым ироничным образом), Нёвилль гордо рассказал ему, что среди прочих новостей о польских делах поведал дожу о планах военного союза с Россией (вызывавших у короля Яна III форменную изжогу). А вскоре французский посланник известил дожа о Вечном мире между Речью Посполитой и Россией, вызвав в Венеции всеобщее ликование. Ведь теперь, со вступлением могучей северной державы в Священную лигу, республика получила сильного союзника[7], а её войска — надежду на победу над турками![8]

Следующую миссию — доставить депешу Яна III английскому королю Якову II по случаю рождения наследника Стюартов — честолюбивый француз выпросил себе лишь два года спустя, летом 1688 г. Прозорливый Бетюн опасался, что наш герой, назвавшийся по сему случаю Бартоломью Ив виконт де ла Нёвилль, наболтает невесть что и сострижет все почести посланника при каждом дворе по дороге на остров. Об этом маркиз прямо писал в Берлин, выражая горячее желание, чтобы Нёвилль лишь «ненадолго задержался при дворе» бранденбургского курфюрста.

Бетюн писал в Берлин 13 августа, а Нёвилль, согласно английским газетам, получил в октябре аж три аудиенции у королевской семьи, т.е. погулял по Европе и «засветился» в Британии славно. В лучах этой славы он грелся в Лондоне до декабря. Задержка в Англии оказалась большой ошибкой. Осенью 1688 г. приглашенный парламентом муж сестры Якова II, пламенный протестант Вильгельм Оранский, высадился на острове с войсками и был объявлен новым королём. Католик Нёвилль, в отличие от вовремя бежавшего на континент короля Якова, задержался и, по его собственным словам, был «ограблен на обратном пути».

Путь он держал во Францию, где, пользуясь присвоенным себе званием польского посланника (а не курьера), провёл зиму 1689 г. В своём звании он убедил, лично или через доброхотов, самого секретаря по иностранным делам Франции де Круасси. Тот письменно рекомендовал дю Тейлю, посланнику короля-изгнанника Якова II, ехать в Варшаву «как в сопровождении курьера маркиза Бетюна, так и в обществе господина де Нёфвилля, который имеет звание посланника польского короля». Но Нёвилль выехал раньше дю Тейля, и наговорил по дороге такого, что несостоявшийся спутник ещё более повысил его рейтинг, горько жалуясь на него самому «королю-солнце».

Дю Тейль писал Людовику XIV, что именно от Нёвилля идут слухи, будто французские дипломаты, включая автора донесения и де ла Бетюна, «находятся здесь, чтобы помешать миру с турками», для чего собираются ехать то ли в Константинополь, то ли в Валахию (где поляки, как известно по данным Посольского приказа, действительно готовили почву для сепаратного мира с Портой). Это крайне обеспокоило двух папских нунциев, в Вене и Варшаве (ведь папа был покровителем Лиги), и самого польского короля (ведь раскрывались его планы). Добило жалобщика то, что когда скандал вышел наружу, Нёвилль в разговорах с Бетюном, польским королём и нунцием ловко перевёл вину на дю Тейля, причём, если сопоставить числа, ещё до приезда того в Варшаву!

Когда дю Тейль расхлёбывал то, что заварил своей безответственной болтовнёй Нёвилль, тот уже ехал в Москву. В Записках, посвященных Людовику XIV, авантюрист уверяет, что выполнял в России поручение французского посла в Варшаве де ла Бетюна, однако отношение к нему маркиза нам известно. Очевидно, сочиняя Посвящение «королю-солнце», которому Нёвилль всё равно не мог свои Записки вручить, он имел в виду произвести доброе впечатление на патриотичного, но не разбирающегося в иностранных делах французского читателя.

В написанном ранее Посвящения тексте Записок авантюрист хвастается по-иному: «Оказав мне честь, польский король назначил меня своим чрезвычайным послом в Московию». Это тоже неверно. Ни послом, ни посланником, ни даже «гонцом» (официальным курьером, доставлявшим правительственные депеши) Нёвилль не был. Ведь любой из этих чинов подлежал в России официальной встрече, тщательно разработанной по церемониалу и строго документировавшейся.

Если какие-то документы пропадали (что случилось впоследствии с частью бумаг Посольского приказа), то от приёма любого посольского чина сохранялись беловики (посольские книги) или первичные документы (посольские свитки), переводы или оригиналы привезённых дипломатическим чиновником грамот и черновые «отпуски» официальных ответов, служебные записи русских чиновников, принимавших иноземца и получавших за это жалованье. Наконец, о дипломатических событиях говорят расписки причастных к ним россиян за жалованье и челобитные, в которых перечислялись официальные службы просителя.

Нёвилля в наших документах или просто частных записках нет, как нет и лица на него похожего, если бы он приехал под каким-то особым (например, польским) псевдонимом. Следовательно, как дипломата в Москве его не существовало, а как шпиона, коли уж он не пострадал от вездесущей русской контрразведки{60}, — тем более.

Иными словами, «рекомендательные грамоты к царям и паспорты», которыми, по словам Нёвилля, снабдил его король, могли представить его только как одного из мелких сотрудников польской миссии в Москве. Её, как и русскую миссию в Варшаве, возглавлял невысокий посольский чин — резидент; ниже его стоял только гонец, но при каждой резидентуре состоял штат дворян и слуг.

Это позволяло Нёвиллю, не объявляя особой миссии и не рассчитывая, вопреки его уверениям, на официальную аудиенцию царей, побывать в Москве с каким-то частным королевским делом, общаться с представителями Посольского приказа и, возможно, заинтересовать своей болтовнёй самого канцлера Голицына. Впрочем, ему проще было встретиться с покупавшим модные новинки князем по торговым делам, вовсе не требовавшим предъявления документов. В любом случае, пышная встреча на границе, которую описал француз, происходила не с ним…

Безудержная фантазия автора, как легко видеть, сравнив текст и исторический комментарий, превращала де ла Нёвилля в великого французского дипломата и шпиона. Реальность предстаёт перед нами в донесении маркиза де ла Бетюна во Францию 6 января 1690 г., опубликованном А.С. Лавровым. Она тоже сильно приправлена вымыслом в духе газетных корреспонденции, которые будоражили тогда всю Европу и широко использовались в своих информационных кампаниях правительствами, в том числе России[9].

«Граф Габриэль Ромен и господин де ла Нёвилль, — писал маркиз, — проведя шесть месяцев в Москве, где они были удерживаемы как пленники в течение всех смятений, происходивших в этой стране, были отпущены лишь после сильных настояний, сделанных от имени польского короля во время их освобождения». Слова «смятения» и «пленники» — характерное для рассказов Нёвилля преувеличение. Хлопотать же о выдаче двум лицам, приехавшим в Россию под покровительством Яна III (по его поручению, на службу или поселение), документов для возвращения в Речь Посполитую «от имени польского короля» должен был его постоянный резидент в Москве Юрий Доминик (1687–1694).

Они, продолжает де ла Бетюн, «сообщили, что новый царь решил в своём совете начать войну с Литвой этой весной и что он уже приказал сделать большие приготовления и магазины запасов на границах. Они добавляют, что царь совещался о том, воевать ли ему со Швецией или Польшей, и что его совет принял решение атаковать последнее королевство. Если это окажется верным, то Сейм будет принуждён заключить мир с Портой по меньшей мере на условии уступки Молдавии, и мы удачно воспользуемся этой новостью, чтобы подтолкнуть Речь Посполитую к тому, что мы желаем», т.е. к выходу из Священной лиги.

Мы не знаем, кто таков граф Ромен, игравший в путешествии Нёвилля первую роль (и потому им не упомянутый). Но очевидно, что из массы живых рассказов этих безответственных лиц о «Московии» маркиз выбрал то, что могло бы развлечь и утешить Людовика XIV. Государственный секретарь по иностранным делам маркиз де Торси должен был, при всеобщей в те годы нелюбви к Франции, хоть иногда рассказывать королю обнадеживающие «новости». Даже если они были абсолютно ложными. Россия не собиралась покидать Священную лигу и следила, чтобы этого не сделали другие. Но распространение подобных слухов при дворе Яна III, который был не прочь заключить сепаратный мир с турками и предать союзника, было на руку обоим королям, польскому и французскому.

Нёвиллю очень не понравилась Россия, где авантюриста при дворе не приняли. Но в Европе было много дворов! В «Посвящении» к своим Запискам он уверяет, что ездил затем с поручением Яна III в Ганновер выразить соболезнование герцогу Эрнсту Августу по поводу смерти сына. Разумеется, автор представляет себя тайным агентом Франции в лице маркиза де ла Бетюна, для которого должен был собирать новости.

Такими лицами, приносящими разнообразные слухи и выполняющими мелкие поручения, были обычно незнатные путешественники: купцы, наёмные офицеры и т.п. Статуса это побочное занятие не давало. А Нёвиллю, хоть в издании Записок для французов он и хочет показаться верным и даже романтически тайным слугой Франции, требовался именно статус. В конце концов, он же был француз!

Направившись в 1690 г. в Версаль с соболезнованиями польского короля по случаю смерти французской дофины, наш герой, по его словам, представляясь «посланником», «мог посетить проездом некоторые дворы, при которых меня хорошо знают и всегда оказывали учтивый прием». Скорее всего, Нёвилль и здесь преувеличивает: «посланником» Речи Посполитой к Людовику XIV он быть не мог, зато сопровождать такого посланника, да ещё на свои деньги, мог устроиться. Под прикрытием польского посольства он действительно мог перевозить письма Бетюна, хотя и в таком деле оказался ненадёжен.

Как выяснила не так давно И. де Мадаряга, при возвращении из Версаля в Варшаву Нёвилль забыл в багаже и потерял секретные документы, направленные с ним тайному агенту Франции в Германии Бенуа Бидалю — парижанину, прикидывавшемуся шведским бароном{61}.

В 1691 г. Нёвилль (неясно, в каком статусе) вновь посетил Францию. Он передал де Торси маловажное, не содержащее обращения и даже не подписанное информационное письмо маркиза Бетюна, «которое я сейчас получил… по тайному каналу», причём уверял, что имеет поручение передать его «в собственные руки». Сопроводительная записка к письму написана кем-то другим и лишь подписана Нёвиллем. Она свидетельствует, что государственный секретарь по иностранным делам Франции авантюриста не принял, сказавшись больным. И клочок бумаги, возможно, просто взятый Нёвиллем со стола де ла Бетюна, был передан де Торси с нарочным.

Произвести впечатление в качестве посланника польского короля во Франции Нёвилль сумел лишь в Германии, причём мы имеем об этом свидетельства только из неофициальных кругов. Лейбниц писал в 1682 г. в Париж, прося своего корреспондента использовать влияние Нёвилля на Яна III для получения покровительства задуманному учёным языковедческому исследованию. Лейбниц, со слов Нёвилля, знал о его «подвигах» и большом влиянии в Варшаве, а также располагал сохранившимся экземпляром рукописи его Записок. В письме немецкого торгового представителя в Париже Лейбницу в 1695 г. сообщалось, что из Польши прибыл «господин де ла Нёвилль», который делает закупки для варшавского двора, причём готов оказывать всяческие услуги также ганноверскому курфюрсту «и его подданным».

По-видимому, немцам Нёвилль старался представиться виконтом и камергером Яна III. Однако в Варшаве его не считали даже простым шляхтичем. В процитированной Лавровым записи дневника Казимира Сар-нецкого от 19 октября 1694 г. приведен любопытный эпизод из жизни варшавского двора.

Король, со слов «своего француза» (как можно было назвать лишь слугу или человека без чина), рассказывал придворным такую историю: «В прошлую субботу ночью чьи-то слуги вытащили из кареты француза господина де Нёвилля и избили палками, причём ему досталось до двухсот ударов». «Кто и за что, — пишет Сарнецкий, — неизвестно. Известно, впрочем, что он рад был поболтать о людях и оговорить их… Большой скромности научили его поляки, которой он, видимо, не смог набраться во Франции».

По обычаям Речи Посполитой шляхтича не имел права избить палками даже магнат: он мог лишь приказать кому-то из свиты его зарубить. В любом случае, рассказывать об этом публично было в высшей степени неприличным. В те годы во Франции дуэли уже шли на убыль, но в Варшаве и Москве дворяне рубились по каждому поводу (царь Фёдор Алексеевич вынужден был фактически снять наказание с победителя дуэли, даже у стен своего дворца)[10]. Получив побои, да ещё столь живо рассказав о них королю Яну III, Нёвилль четко поставил себя на «скромное» место как представитель податных сословий. После этого он, разумеется, не мог получать «шляхетных» заданий, даже в качестве курьера. Зато ему не возбранялась закупка за рубежом разных полезных для варшавского двора вещей, для чего и в Речи Посполитой, и в России тогда использовались частные путешественники и торговцы.

* * *

Итак, мы убедились, что дипломатическим агентом Франции, каким представляет себя в Записках Нёвилль, он не был. Возможно, время от времени этот состоятельный честолюбец, представлявшийся французским дворянином, выполнял отдельные поручения польского короля Яна III Собеского, как дипломатического (в качестве курьера), так и торгового свойства. Хвастун и краснобай, превыше всего ставивший статус, который, в его глазах, давал королевский чин (например, посланника), был вынужден изображать себя на родине лишь тайным агентом Франции.

Записки Нёвилля о России, даже если он простой мещанин, проматывавший не фамильный замок, а кубышку своего отца-суконщика, — талантливый рассказ авантюриста, сумевшего благодаря своей общительности добыть массу ходивших по Москве слухов и создать на их основе весьма увлекательное сочинение.

Не важно, что законченные до 1696 г. (когда умер Ян III, представленный в тексте живым) Записки содержат массу фантастических сцен, которые должны подчеркнуть высокий статус «де ла Нёвилля». Не беда, что Посвящение Людовику XIV, написанное для издания Записок в 1698 г., ещё более хвастливо и нередко противоречит основному тексту. Главное, что это сочинение по-настоящему талантливо, что оно веками доставляет удовольствие читателю и создаёт массу интереснейших головоломок для историков.

Неуёмный честолюбец Нёвилль остался в истории благодаря шедевру своего хвастовства — Запискам о Московии. Именно в связи с ними упоминает о завершении его жизни Готфрид Вильгельм Лейбниц в письме от 7 апреля 1699 г.: «Изданная книга господина де ла Нёвилля (который умер) не содержит ничего сверх рукописи, исключая только Посвящение королю Франции». Рукопись учёный имел. Больше ему от Нёвилля ничего не требовалось.

Убеждён, что благодаря своему таланту авантюрист заслуживает в этом издании дворянской фамилии де ла Нёвилль, дополненной исследователями и предположительным фамильным именем Фуа. Он, в отличие от барона Мюнхгаузена, не сказочный персонаж — он сам творец литературы, в которой имеет право выступать в той роли, которую себе отвёл. Мне кажется, Нёвилль этого достоин.

* * *

Де ла Нёвилль.

ЛЮБОПЫТНЫЕ И НОВЫЕ ИЗВЕСТИЯ О МОСКОВИИ 1689 г.

ПОСВЯЩЕНИЕ ЛЮДОВИКУ XIV

Государь![11] Маркиз Бетюн[12], узнав в 1689 году[13], что шведский и бранденбургский посланники поехали в Московию, счел необходимым для пользы Вашего величества отправить кого-либо, кто мог бы узнать, в чем именно будут состоять переговоры упомянутых посланников с Московией.

Честь исполнения этого поручения маркиз возложил на меня, что меня очень поразило, так как я уже ранее совершил такое путешествие и неоднократно навлекал на себя подозрения этих варваров[14]. Но услыхав, что я могу быть полезным вашему величеству, я принял это предложение и просил лишь маркиза де Бетюна принять во внимание, что проезд в Московию разрешен только купцам и посланникам[15], почему он и решил просить в этом случае помощи короля польского[16].

Король с благосклонным участием заявил, что трудно предположить, чтобы я не был узнан в этой стране посланниками царя или другими людьми, видевшими меня при Варшавском дворе, и что в таком случае меня сочтут шпионом и сошлют на веки в Сибирь[17]; далее, говорил он, что раз дело идет об услуге Вашему величеству, то он охотно доставит мне возможность безопасно и успешно совершить это путешествие.

Согласно этому он выдал мне рекомендательные грамоты к царям и паспорта, и я отправился со свитой[18], соответственною моему званию, ибо последним договором Польши с Московиею положено не содержать присылаемых послов на счет того государства, в которое их отправляют, и не давать им подвод безденежно[19].

На четырнадцатый день достиг я границы, хотя расстояние от Варшавы до последнего польского города составляет около 160 немецких лье. Я известил о моем приезде и назначении палатина Смоленского герцогства[20], куда я направился на следующий день. Прием, оказанный мне в Смоленске, описан в моем дальнейшем рассказе.

Обождав десять дней, пока съездил гонец, которого палатин посылал ко двору за приказаниями относительно меня[21], я отправился в Москву, где и был помещен в доме, назначенном для меня первым министром[22], в 150-ти шагах от города.

Ко мне явился пристав Спафарий, уроженец валашский[23], приветствовал меня от имени министра и остался состоять при мне. Через неделю после этого он препроводил меня в приказ или совет[24], после чего я посетил[25]посланников польского, шведского, датского, бранденбургского и некоторых немецких офицеров.

При этом мне удалось открыть цель посылки шведского и бранденбургского поверенных; они присланы были в Московию для того, чтобы навлечь подозрение на поступки польского короля относительно москвитян, уверениями, что король действует в пользу Вашего величества, желая вопреки общему союзу заключить отдельный мир с турками и намереваясь после этого в угоду вашему величеству сделать нападение на герцогство Прусское[26].

Вслед за тем посланник голландский начал действовать против меня, сообщив москвитянам, что я француз и приехал для того, чтобы выведать их государственные тайны[27]. Его происки достигли того, что меня заключили на неделю в моем жилище; польский посол, однако, так энергично жаловался на этот поступок, как на оскорбление, нанесенное, в лице моем, его государю, что совет разрешил мне свободу, уверив, что, лишая меня ее на время, имелось в виду только предохранить меня от оскорблений враждебно настроенной толпы[28].

На эти извинения я отвечал, что знаю Францию очень хорошо и могу сказать, что, обладая миллионами, французский король тем не менее не пожелает истратить и сотни экю для того, чтобы проникнуть в тайны царей, и что, имея честь быть посланником польского короля, я никогда не побоюсь народной толпы.

Кончилось, однако, тем, что шведские посланники были удалены без всякого успеха, и я, извещая об этом маркиза де Бетюна, изъявил желание также быть отозванным, предвидя в недалеком будущем смятения[29]. При начале их я вынужден был для безопасности сидеть дома, затворив двери и никуда не выходя[30].

Все мое развлечение состояло при этом в разговорах с моим приставом, только два месяца тому назад вернувшимся из поездки в Китай. Сведения, полученные мною от него, весьма любопытны и могут быть весьма полезны вашему величеству, указывая на возможность организовать сухопутную торговлю с Китаем; поэтому я тщательно заметил все подробности слышанного мною от него.

Через некоторое время после моего возвращения в Польшу, когда маркиз Бетюн узнал, что курфюрст саксонский и герцог ганноверский решили свидеться в Карлсбаде, в Богемии, я пожелал, чтобы король польский послал меня для изъявления его прискорбия герцогу ганноверскому, лишившемуся в это время сына, о чем он извещал короля; при этом случае я надеялся узнать цель свидания упомянутых государей с тем, чтобы известить об этом ваше величество. Отправленный туда, я отдал потом отчет маркизу Бетюну обо всем, что успел разузнать, а именно, что с обеих сторон были сделаны кое-какие предложения относительно герцогства Лауембургского, но соглашения, однако, не последовало ни в чем[31].

В заключение, когда Ваше величество уведомили короля польского о кончине ее высочества дофины[32], он назначил князя Радзиевского[33] для изъявления Вашему величеству его прискорбия о кончине принцессы. Но маркиз Бетюн пожелал, чтобы назначение это принял я[34]; он надеялся, что в звании польского посланника я могу с большей безопасностью доставить Вашему величеству донесения его Вам и депеши посланнику Вашему в Гамбурге и что, исполняя это поручение, я могу посетить проездом некоторые дворы, при которых меня хорошо знают и всегда оказывали учтивый прием[35], и где таким образом я могу изучить хорошо положение дел: все эти дворы, исключая двора герцога ганноверского, я нашел в довольно расшатанном состоянии, поставленными в прямую необходимость поддерживать мир с Вашим величеством[36].

Облеченный ныне в звание Вашего дипломатического чиновника[37], я прошу Вас, государь, принять благосклонно то, что моя ревность на Вашу пользу заставляла меня предпринимать, и принять также рассказ, некоторые подробности которого могут быть любопытны, и, может быть, удостоятся Вашего чтения в часы отдыха от важных дел, которыми решается судьба Европы, Вашими победами и волею Провидения преданная руке Вашей.

Дерзая уповать на эту особую Вашего величества милость, пребываю неустанно усердный, неутомимый, Вашего величества покорнейший и вернейший подданный и слуга де ла Нёвилль[38].

МОСКОВИЯ В 1689 ГОДУ

Король польский почтил меня званием посланника своего в Московию[39] 1 июля 1689 г., и 19-го того же месяца я отправился из Варшавы смоленскою дорогою, так как дорога на Киев, хотя и ближайшая, была тогда подвержена набегам татар[40].

Как только губернатор Смоленской области, человек по образованию нисколько не походящий на москвитянина, услышал, что я выехал и приближаюсь к Смоленску, он прислал пристава или дворянина, с переводчиком, встретить меня; они приветствовали меня за полмили от города и препроводили в предместье на другой берег Днепра, временно в какой-то дом, до назначения губернатором другого местопребывания. Один из них отправился уведомить его о моем приезде, и он прислал поздравить меня, приложив при этом разные припасы, как-то: небольшой бочонок водки, другой вина, третий меду, несколько дичи, двух баранов, воз рыб и овса. Он предлагал мне выбрать дом для житья в городе или предместье, но я остановился на последнем, так как в предместье ворот не было, городские же ворота рано запирались.

На другой день я посетил губернатора в его дворце, где встретил митрополита[41] и нескольких почетных лиц. О Смоленске я ничего не могу сказать. Строение в нем, как и в других русских городах, деревянное; он окружен каменною стеною для защиты от нападения поляков.

Желая почтить меня или, скорее, стараясь придать себе более важности, губернатор собрал 6000 человек милиции, которую при таких случаях набирают из крестьян, разделяя их на полки и выдавая им на это время довольно чистую одежду; царь платит сей милиции по четыре экю и по осьмине соли в год. Каждый мальчик шести лет уже вносится в роспись и получает жалованье, так что вы видите тут и стариков и мальчиков, так как милицейские обязаны служить до смерти[42].

Я проехал между этими красивыми воинами, поставленными в два ряда от моей квартиры до губернаторского дома, в моей коляске, сопровождаемой верхом подстаростой Могилевским, королевским чиновником, которому с двенадцатью офицерами тамошнего гарнизона приказано было сопровождать меня до Смоленска.

Едва губернатор завидел поезд мой, как вышел ко мне навстречу и повел в комнаты. Там, после нескольких приветствий, произнесенных стоя, причем переводчиком был генерал-майор Менезиус, шотландец, знаток всех европейских языков[43], губернатор велел принести большие чаши с водкой, и мы пили за здоровье короля и царей. Потом мы распростились, и губернатор проводил меня на крыльцо, стоя там, пока я не сел в коляску.

Мы возвратились прежним порядком, но дома я застал у себя генерала Менезиуса, которому губернатор приказал быть моим собеседником, пока я пробуду в Смоленске. Я был приятно удивлен, найдя человека его достоинств в варварской стране, ибо кроме знания языков, которыми генерал владел превосходно, он был всесторонне образован и приключения его заслуживают описания.

Обозрев большую и лучшую часть Европы, он поехал в Польшу, предполагая оттуда возвратиться в Шотландию. Но в Польше он завязал интригу с женою одного литовского полковника. Муж приревновал, заметив частые посещения гостя, и велел слугам умертвить его. Полковница уведомила о том своего друга, который и успел, таким образом, вовремя принять меры: он вызвал мужа на дуэль, убил его, принужден был бежать, и попался, сбившись с пути, в руки москвитян, воевавших тогда с Польшею. Сначала с ним обходились как с военнопленным, но когда узнали причину его бегства, то предложили либо служить в царских войсках, либо отправляться в Сибирь. Он соглашался лучше на последнее, благодаря своей наклонности к путешествиям, но отец нынешних царей[44] пожелал лично видеть его, нашел в нем приятного человека, принял его ко двору и дал ему 60 крестьян, — каждый крестьянин приносит в России помещику около восьми экю в год. Потом он женился на вдове некоего Марселиса, который был первым основателем железных заводов в Московии, приносящих ныне царям ежегодно дохода до 100 000 экю[45]. Не сомневаясь более в его верности, царь послал его в Рим, в 1672 году, сделать папе Клименту предложение относительно соединения русской и латинской церквей на некоторых условиях[46]. Возвратясь без успеха, он был произведен в генерал-майоры, и через некоторое время царь Алексей Михайлович, незадолго до своей кончины, назначил его гувернером к своему сыну, юному принцу Петру[47], с которым он и занимался до начала царствования царя Иоанна[48], когда принцесса Софья[49] и князь Голицын[50], недовольные тем, что он изъявил ревность свою к Петру, послали его в Смоленск принять участие в последнем походе в надежде, что он там погибнет[51]. Но такая немилость была впоследствии источником его благополучия, так как, подружившись здесь с дедом Петра со стороны матери, простым полковником смоленского гарнизона[52], он был взят им в Москву, как только внук его сделался властителем столицы[53]. И тут он меня нередко дружественно принимал и угощал вместе с Нарышкиными, отцом и сыном[54].

Первый министр, узнав, что я прибыл в Смоленск, главный город области этого имени, которую король польский уступил царям по трактату 1686 года[55], прислал указ губернатору препроводить меня обыкновенным образом в Столицу, что значит двор-город, который ошибочно называем мы Москва, потому что Москва есть только имя реки, там протекающей.

Мое путешествие началось 20-го августа; меня сопровождали пристав, капитан и шесть солдат. Первое доказательство храбрости этих господ я увидел, проезжая через лес, простирающийся льё на 20, в котором совершенно нет жилья[56]. Тут мы должны были переночевать, пустивши лошадей пастись. Ночью поднялась жестокая буря: лошади разбежались из нашего табора, как называют здесь загородку, устроенную из телег, и ушли в лес. Я просил офицера послать наших провожатых ловить лошадей, а другим велеть, между тем, нарубить в пятидесяти шагах от нас дров для разведения огня. Но офицер и солдаты единогласно сказали, что они и за сто червонцев не отойдут от табора, так как лет семь тому назад некоторые из их товарищей, при подобном же случае, были именно здесь в лесу убиты. Так простояли мы до утра, пока лошади по свистку этих трусов, который они пускают в ход взамен кнута[57], пришли в табор сами[58].

Отсюда продолжали мы путешествие и прибыли наконец в предместье столицы, отделяемое от города рекою Москвою, которую здесь переходят вброд. Тут офицер оставил меня в каком-то доме и просил подождать, пока он съездит к первому министру и уведомит его о моем приезде. Через два часа он воротился с приказом министра перевезти меня через реку и препроводить в назначенный для меня дом. Сюда явился пристав Спафарий приветствовать меня от имени первого министра, сказать, что он определен ко мне, что, сообразно здешнему обычаю, офицер и шесть солдат останутся для моего охранения, и что им велено строго наблюдать, чтобы никто не приходил ко мне и не видался со мною в течение недели.

По прошествии этого срока князь Голицын приказал позвать меня в приказ — обширное здание, состоящее из четырех огромных корпусов и выстроенное князем Голицыным. В нем находится несколько палат, из которых каждая предназначена для особого совещания. Совещания эти до вступления Голицына в министерство происходили в ригах[59].

Я увидел министра, сидящего со многими боярами по сторонам[60], в конце большого стола. Он велел подать мне кресла, и, когда я сел, переводчик спросил у меня по латыни о моих письмах. Я представил министру письма, посланные со мною к нему от литовского великого канцлера[61], в которых он уведомлял его, что я послан в Московию по делам его величества короля польского, вручившего мне особую грамоту к царям.

Министр отвечал мне, что переговорит с царем Иоанном, который один находится в столице, и надеется, что мне вскоре назначат аудиенцию. Потом, по обыкновению, спросил он меня о здоровье канцлера, не дерзая из почтения спросить о здоровье короля[62]. После этого я встал, чтобы удалиться, министр также встал, желая мне вскоре удостоиться счастья видеть царя.

Через несколько дней потом я послал из вежливости попросить у него свидания в его доме, где и приняли меня не хуже, чем при дворе какого-нибудь итальянского князя. Разговаривая со мною по латыни о делах европейских и спрашивая моего мнения о войне, начатой против Франции императором и союзными князьями[63], и особенно о революции в Англии[64], министр потчевал меня всякими сортами крепких напитков и вин, в то же время говоря мне с величайшей ласковостью, что я могу и не пить их[65].

Он обещал доставить мне аудиенцию через несколько дней и, конечно, исполнил бы свое обещание, если бы не впал в немилость, каковое обстоятельство до такой степени изменило порядок вещей, что были пущены в ход оружие и огонь, и если бы не смелое и счастливое вмешательство царя Петра, приказавшего схватить главных представителей партии царевны Софьи, то разгорелся бы бунт, подобный тем, о которых мы уже упоминали.

Прошло времени недель шесть, и, будучи все еще в неведении относительно того, к кому мне отнестись, я решился писать к молодому Голицыну, любимцу царя Петра[66], изъявляя ему мое удивление, что мне не дают никакого ответа касательно моей аудиенции и грамот, которые должен я вручить. Он извинялся, слагая вину на смятения, бывшие в последнее время, и уверил меня, что царь скоро приедет в столицу, что и случилось действительно 1-го ноября.

Едва услышал я об его прибытии, как послал к его любимцу просить аудиенции. При посещении его он не беседовал со мною так, как его родственник, но только угощал меня водкою, и все время свидания с ним прошло в питье. Я мог узнать при этом от него, этого пьяницы, только то, что аудиенцию дадут мне через три дня, после чего могу я ехать, если мне будет угодно. Но до истечения назначенного срока и этот Голицын впал в немилость, и я принужден был принять другие меры.

Должность думного дьяка или государственного секретаря иностранных дел была тогда временно отдана некоему Емельяну[67]; имя это значит по-славянски «когти», или «лапу», и очень кстати было ему, ибо он прежадный до корысти и загребает, где только может. Хотя он был одною из креатур великого Голицына и всем своим счастьем был обязан ему, бывши первоначально простым писарем, но он первый, однако же, стал чернить своего благодетеля.

Оскорбившись на меня за то, что я за разрешением мне отъезда обратился не к нему, а к любимцу царя Петра — (Борису Алексеевичу) Голицыну, Емельян, как только этот Голицын впал в немилость, отказался исполнить приказание, данное ему насчет меня Голицыным от имени царя Петра, коим мне предоставлено было либо дожидаться аудиенции до Крещения, либо уехать, следуя приказанию короля польского, опасавшагося за последствия этих смятений.

Емельян успел извернуться перед царем, уверивши его, что меня надобно задержать на некоторое время, ибо король польский прислал будто бы меня вести переговоры с бывшим первым министром и уверить принцессу Софью и Голицына в его покровительстве. Доказательством своего мнения он приводил то, что вопреки обыкновению, соблюдаемому в Московии, и противно обязанностям моего звания я многократно бывал, как частный человек, у князя Голицына[68]. Узнавши о хитрости Емельяна, я решился прибегнуть к верному средству, а именно: предложить ему под рукою сотню червонцев, и вместо того, чтобы послать к нему деньги, как уговорились с ним, я решился сам поехать к нему и заплатить ему взятку лично.

Приятель мой Артемонович[69] (в оригинале именно так. — Прим. ред.), которому я рассказал о моем деле, нарочно пришел к Емельяну в то время, в которое он назначил принять меня, и я сурово объяснился с Емельяном в его присутствии, ибо я успел уже ознакомиться с характером москвитян, незнакомых с правилами вежливости. Чтобы достигнуть каких-либо результатов, с ними не должно обращаться учтиво и еще менее пускать в ход просьбы, так как такое обращение вызывает с их стороны презрение; напротив, для достижения своей цели следует говорить с ними гордо и внушительно.

Я сказал, что в лице моем нарушены все народные права[70]; что король весьма ошибся, когда посылал меня и уверил, что ныне москвитяне уже не варвары; я сказал, что мне так тяжело быть у них, что я готов купить за деньги разрешение уехать[71], но, будучи посланником великого государя, соседа и союзника царского, мне остается только сообщить ему, что мне препятствуют исполнить его приказание, и, не испросив себе аудиенции, возвратиться к его двору.

Когда все это было сказано мною на латыни и Артемонович перевел слова мои Емельяну, мы выпили несколько чарок водки и вина за царское здоровье, и я простился с ним, приказавши одному из польских дворян[72] отдать обещанные сто червонцев, присовокупляя, что они предназначаются якобы для его секретаря. Емельян не осмелился принять эти деньги, вследствие чего я повсюду восхвалял его великодушие, зная, что только этим путем я могу получить право уехать.

Между тем Пётр снова призвал ко двору (князя Бориса Алексеевича) Голицына[73], и я поспешил посетить его и вместе с ним порадоваться его возвращению. Он сказал мне, что весьма удивляется, каким образом Емельян (Украинцев) мог остановить мое дело, о котором уже было приказано до удаления его, Голицына, от двора, что он будет жаловаться о том царю, который считал меня уже отбывшим, и что он берет на себя доставить мне честь целовать царскую руку.

Через два дня явились ко мне два дворянина, царские спальники, что меня приятно поразило. Впрочем, эти чиновники люди незначительные и живут небольшим жалованьем, получаемым от царя, ливров по 200 в год[74]. После обыкновенного обряда, состоящего в том, что они, осеняя себя несметное количество раз крестным знамением, молились перед образом Богоматери, всегда находящимся в углу каждой комнаты, они приветствовали меня от царского имени и спрашивали о моем здоровье. Я ответствовал чарками водки в большом изобилии.

После чего они сказали мне, что царю угодно видеть меня, дать мне подарки, заплатить мне все издержки со времени приезда до отбытия моего, и что он посылает мне свой царский обед. Я отвечал, что донесу королю обо всех почестях, каких меня удостоят, что я и исполнил в точности.

Присланный ко мне царский обед состоял из огромного куска копченого мяса, в 40 фунтов весом, многих рыбных блюд, приготовленных на ореховом масле, половины свиной туши, непропеченных пирогов с мясом, чесноком и шафраном, и трех огромных бутылей с водкою, вином[75] и медом; по исчислению присланного можно понять, что обед был мне важен как почесть, а не как угощение.

На другой день известил меня один дворянин, что на завтра назначена мне аудиенция, но вместо аудиенции опять прислали сказать мне, что цари уехали на богомолье и я не могу видеть их до возвращения. Я отправился к Голицыну и застал у него Артемоновича. Они спрашивали, как показался мне царский обед? Я отвечал, что, к несчастию, французские повара до того испортили мой вкус, что я не могу оценить русских лакомых блюд.

Тут они выразили желание отведать французского стола, и я пригласил их на следующий день откушать у меня. Они охотно согласились, с условием, что у меня будут только знакомые им люди, выбор которых я и предоставил им. Они пригласили датского резидента и кое-кого из иностранных купцов, к которым они ходили пить, с целью сберечь свое вино.

Оба гостя мои были чрезвычайно довольны моим столом, так что послали даже некоторые из блюд к своим женам, и без дальних церемоний забрали с собой все сухие фрукты, уверяя, что в жизнь свою не случалось им так хорошо пообедать, но чтоб я не надеялся на такое угощение у них.

Через три дня потом Артемонович пригласил меня к себе и угостил довольно прилично. Накануне начался у русских пост, а потому обед наш состоял из рыбы — доставляемой в Москву в садках с Волги и с Каспийского моря. Желая почтить меня особенно, хозяин привел свою жену, которую мне представил; я приветствовал ее на французский лад, а она выпила за мое здоровье чарку водки и предложила мне последнюю, приглашая сделать то же самое. Кажется, она единственная женщина в Московии, которая не белится и не румянится, будучи и без того довольно красива собою[76].

Князь Голицын хотел было также пировать с нами, но царь Пётр прислал за ним поутру, и мы удовольствовались тем, что только пили за его здоровье и здоровье других, и погуляли без него до полуночи. Гости были те же самые, что и у меня.

Артемонович человек молодой, но весьма умен, хорошо говорит на латыни, любит читать, слушает с удовольствием рассказы о Европе и питает особое расположение к иностранцам. Я советовал ему учиться французскому языку, уверяя его, что, будучи только двадцати двух лет от роду, он легко может выучиться и тем удовлетворить свою страсть к чтению, так как все лучшие, древние и новые писатели переведены на французский язык.

Он сын Артемона, литовского уроженца[77], а мать его была шотландка[78], латинскому языку выучился он у поляка, которому разрешено было ехать с его отцом в ссылку. Эта немилость постигла его при царе Феодоре, у которого Артемон был первым министром[79]. После кончины этого государя они оба были возвращены, но Артемонович испытал новое ужасное несчастие — видел, как на глазах его был зарезан его отец, вскоре по возвращении из ссылки, во время бунта Хованского[80].

Цари возвратились с богомолья, но три дня прошло, и я ничего не слыхал от них, почему я и послал узнать у молодого Голицына: чего должно мне еще ожидать? Он отвечал, что в совете положено отсрочить мою аудиенцию до Крещения, но я волен дожидаться сей чести или ехать, ибо все готово к моему отбытию.

Такая перемена чрезвычайно удивила меня, если бы я не узнал от датского комиссара, что Нарышкины считают себя оскорбленными, почему я не посетил их, и досадуют на то, почему я угощал Голицына, который опять начинал приходить в немилость у царя; потому, по их интригам с Емельяном, царь, назло Голицыну, переменил решение, на которое склонил было его в отношении меня его любимец.

С радостью принял я разрешение уехать, тем более что все поручения, для которых я приехал в эту страну, были мною исполнены[81], и меня мало занимала обещанная аудиенция, а еще менее того честь, которую думали мне оказать, показав мне царей. К тому же поступки этих варваров мне опротивели, и мне было крайне неприятно быть невольным свидетелем всех смятений и раздоров, имевших там место и заставивших меня сидеть взаперти в обществе одного только моего пристава.

Правда, он был человек умный и приятный собеседник и значительно сократил бы мне скуку моего одиночества, если бы был откровеннее, и, как вполне понятно, не был связан страхом, препятствовавшим ему сообщить мне много любопытных данных касательно особенностей этого двора, так-таки и не дошедших до меня и, к сожалению, не попавших в мой рассказ.

Через него я известил русских министров о решении моем уехать, и через два дня, т.е. 16-го декабря[82], отправился в обратный путь с прежней свитой и провожатыми. 20-го (декабря) утром я прибыл в Смоленск, немедленно засвидетельствовал мое почтение палатину[83], который осыпал меня приветствиями, и отсюда продолжал путь мой с прежними приставом, переводчиком и солдатами до Кадина, потом до Вильны и до Варшавы, куда прибыл 3-го января 1690 года.

Причина, почему я так скоро совершил мое путешествие, была та, что зима есть лучшее время для езды по Московии, самой низкой стране из всей Европы, и потому весьма болотистой, так что иногда летом едва можно в день проехать четыре или пять льё. Случается, что надо бывает рубить лес и делать гати через болота и мосты через небольшие потоки. Гати, намощенные бревнышками, простираются в иных местах на 10, на 12 льё и, устроенные плохо, часто бывают непроходимы. Зимою, напротив, едете в санях, где можете спокойно лежать, как будто в постели, и вас везде мчит лошадь по гладкому снегу. Обыкновенно ездят на собственных лошадях[84] днем и ночью, часов по 16-ти в сутки, легко проезжая немецкую милю в час.

СОСТОЯНИЕ МОСКОВИИ С 1682 ДО 1687 г.

Царь Феодор Алексеевич[85], сын царя Алексея Михайловича, умер на 22-м году жизни, не оставив после себя детей. Царевич Иоанн и царевна Софья были его единоутробные брат и сестра[86].

Царевич Пётр, хотя младший и от другой матери, сначала наследовал ему, ибо старший брат был неспособен к правлению[87]. Но вскоре затем Иоанн был также избран, объявлен и коронован в цари происками сестры своей Софии[88], хотя он страдал падучей болезнью и подвергался ей ежемесячно, как и брат его Феодор, от нее даже и умерший[89].

Софья простирала честолюбивые замыслы на правление царством, хорошо предвидя, что может сделаться самовластной правительницей великого государства по причине слабоумия Иоанна и малолетства Петра, которым предоставится при ней только титул царей, ей же достанется вся власть.

Опасаясь, что противниками её замыслов могут сделаться придворные и знатные люди, в частности из расчётов личного честолюбия, вообще же из нежелания видеть во главе правления женщину[90], Софья, при посредстве Хованского, которого она склонила на свою сторону[91], стала возбуждать стрельцов, — род милиции, подобной турецким янычарам[92].

Под предлогом мщения за смерть Феодора, который был будто бы отравлен[93], стрельцы произвели такое кровопролитие между знатными, что если бы Софья, видя бунтовщиков, зашедших слишком делеко, не вышла к ним из царских палат, то они продолжали бы резню виновных и невинных[94], присваивая себе их имущество[95].

Бояре, или сенаторы, и патриарх[96] со своей стороны спешили остановить кровопролитие[97], и когда жар мятежа несколько утих, царевич Пётр Алексеевич был ими коронован царем ко всеобщей радости русских.

Пётр очень красив и строен собою, и острота ума его дает большие надежды на славное царствование, если только будут руководить им умные советники[98].

Принцесса Софья не очень была довольна его избранием, ибо она предпочитала видеть корону на голове Иоанна Алексеевича, брата единоутробного и единокровного, который был бы царем одним, без сотоварища, причем ей по праву принадлежало бы регентство[99].

Честолюбие не допустило царевну скрывать долго свое неудовольствие; она публично противилась коронованию Петра, утверждая, что этим наносят оскорбление его старшему брату. Бояре и патриарх представляли ей неспособность Иоанна, принца больного, слепого и наполовину парализованного[100].

Для достижения своей цели Софья решилась снова возмутить стрельцов, которых всегда 18 000, разделенных на 28 полков, находится в Москве для охранения царей. Боярин Хованский, начальник приказа этих воинов, сделавшись приверженцем Софьи, посредством возмущения столь огромного числа войск легко заставил провозгласить и короновать при Петре Иоанна, и даже старшим царём, определив ему царствовать вместе с Петром[101]. Потом тем же самым средством, так как оба царя были несовершеннолетние, Софья захватила правление в свои руки[102].

Можно было после этого надеяться, что все смятения кончились и что все останется уже в совершенном спокойствии. Но тогда снова возник заговор среди милиции, составленной частью из стрельцов, частью из граждан этого города, большинство которых очень богатые купцы, охотно зачисляющиеся в ряды и считающиеся весьма лестным для себя числиться на службе[103].

Для случая, когда всем надлежит быть в карауле, им выдают одежду, которую необходимо возвратить в её первоначальном виде; в противном случае они получают столько ударов палкой, сколько на платье оказывается пятен, ибо одежды эти всегда остаются в Москве, исключая тех, которые выдаются стрельцам, следующим в походах верхом за царём; гражданам же разрешено, если наступает их очередь, замещать себя в таких случаях слугами. Обыкновенно, чтобы избегнуть палочных ударов, они покупают новые платья, так что последние обретаются всегда в чистом виде[104].

Получив известие о начале нового бунта и не зная еще причины его, но подозревая великую опасность, двор тайным образом удалился из Москвы в Троицкий монастырь, находящийся в 12-ти немецких милях от столицы. Через несколько дней по удалении двора милиция возмутилась снова, и отсутствие двора увеличило смятение и беспорядок[105].

Боярин Хованский допустил стрельцов грабить и убивать всех людей противной ему партии под предлогом, будто они участвовали в погублении царя Феодо-ра[106]. Главный врач покойного царя, обвиненный в отравлении его, был изрублен стрельцами в куски[107], а великий канцлер временщик Долгоруков и сын его были умерщвлены[108]. Словом, буйство и свирепость были таковы, что неприятно даже о них рассказывать.

Софья, слыша, что происходит в Москве, и полагая, что все это делается ради неё, послала благодарить Хованского за его усердие в отмщении за смерть её брата, уверяя, что весьма ему за то обязана. Она принуждена была употребить такую хитрость, так как надо было обольстить безумца, который был страшен с оружием в руках[109].

Но ласковость царевны имела последствия, каких она вовсе не ожидала: Хованский подумал, что после всего сделанного им для Софии и после изъявлений ее дружбы и благодарности он может надеяться достигнуть многого, и даже царского престола.

Дело казалось ему весьма легким и сбыточным, так как он видел, что, допустив убийство между знатнейшим дворянством, имевшим власть и силу и, следственно, заступавшим ему дорогу, он получил за это похвалу и даже благодарность; потому, заключал он не без основания, милиция всегда будет ему преданной, так как он разрешил ей всякие злодейства и грабежи, и никто из подчиненных его не откажется быть слепо согласным на то, что ему угодно, — одни из благодарности, другие из надежды наживы и возвышения во время смятений.

Он особенно старался распространить между стрельцами нелюбовь к царям, — Иоанну по причине его болезней и неспособности, Петру по его малолетству, и потому что по всем признакам он будто бы подвержен той же болезни, какою страдал брат его Феодор, и, следовательно, нельзя было надеяться видеть в нем государя достойного и умеющего награждать заслуги[110].

Решившись возвыситься насколько возможно, Хованский думал, что он с большим правом и приличием достигнет своей цели, если только ему удастся вступить в родство с царским семейством, каковое обстоятельство легко скрыло бы его замыслы, придавая совершенно другое освещение исполнению их. Он предположил женить сына своего на царевне Екатерине, младшей сестре Софии[111]. Дерзость его предложения не имела, однако, предполагаемого успеха и оскорбила двор царский.

Поняв, что такой союз грозит безопасности молодых царей, Софья сама нашла средство предупредить событие, последствия которого могли оказаться пагубными для Российского государства. Она справедливо рассудила, что честолюбие Хованского гораздо опаснее для её власти, нежели все те люди, которые были им убиты, и потому первая решила отделаться от него и наказать его за все те злодейства, большая часть которых совершилась с её согласия.

В Московии есть обычай торжественно праздновать именины в царском семействе. Принц или принцесса, чьи бывают именины, приглашают вельмож на пир и приветствуются знатнейшим дворянством. Двор назначил праздновать день св. Екатерины — день ангела принцессы, предназначенной Хованским сыну своему, — в Троицком монастыре, и Софья пригласила на праздник всех бояр, но особенно просила она приехать Хованского, продолжавшего свирепствовать в Москве[112]. Делая вид, что одобряет его бесчинства, она приняла между тем меры, чтобы избавиться и от этого претендента на престол.

Боярин князь В.В. Голицын, о котором будем еще иметь случай говорить, посоветовал действовать, не теряя времени, и действительно, 200 конных воинов, находившихся в засаде, на Троицкой дороге, схватили Хованского, свели его в ближайший дом, прочли ему и сыну его смертный приговор и отрубили им головы[113].

Стрельцы были поражены известием о смерти их начальника как будто громовым ударом, но едва прошло первое изумление, как они пришли в величайшую ярость, вопия, что они потеряли отца своего и хотят страшно отомстить за него губителям, кто бы они ни были. Они захватили арсенал и военные снаряды и грозили всеобщим разрушением[114].

Двор, извещенный об опасности, грозившей государству, призвал все другие войска, всегда ненавидевшие стрельцов, и приказал немецким офицерам, бывшим в полках в большом количестве, без замедления явиться в Троицкую обитель[115]. Все они повиновались приказу, оставив в Москве своих жен и детей, и никого из них не остановило опасение, что стрельцы могут на их семействах сорвать свою злобу за повиновение их царям. Такого рода опасения были бы и небезосновательны.

Немцы обитали в предместье Москвы, называемом Кокуй[116], и стрельцы решили было направиться туда с целью сокрушить всё и вся. Но благоразумнейшие из стрельцов уговорили остальных, представляя им, что мужья и отцы будут мстить за жен и детей своих, когда придут с царскими войсками, и что тогда нельзя уже будет ожидать никакой пощады и найти средства к примирению.

Приняв все это в соображение, стрельцы, боясь последствий, решились пощадить предместье и, оказавшись без начальника, стали искать средства к примирению, на что двор охотно согласился, ибо, сказать правду, он только этого и желал[117].

Дело кончилось умерщвлением нескольких стрелецких полковников и офицеров и посылкой ко двору старшин с просьбой о прощении[118]. Они получили его без больших затруднений, и вскоре потом цари прибыли в Москву с дворянами и иностранными офицерами.

Стрельцы встретили царей, кланяясь в землю и моля о помиловании. Цари сделали знак рукою, что все ими позабыто, и раскаявшиеся бунтовщики проводили своих государей во дворец со слезами радости, видя их возвратившимися в столицу весьма милостивыми[119].

В тот же день князь Василий Васильевич (Голицын) был возведен в звание великого канцлера и временщика, или временного государственного министра, т.е. правителя государства на известное время[120].

Этот князь Голицын, бесспорно, один из искуснейших людей, какие когда-либо были в Московии, которую он хотел поднять до уровня остальных держав. Он хорошо говорит на латыни и весьма любит беседу с иностранцами, не заставляя их пить, да и сам он не пьет водки, а находит удовольствие только в беседе.

Не уважая знатных людей по причине их невежества[121], он чтит только достоинства и осыпает милостями лишь тех, кого считает заслуживающими их и преданными себе.

Канцлер начал свое управление строгим следствием над виновными стрельцами, казнил главных зачинщиков бунта и сослал других[122]. Из этих сосланных были составлены четыре полка и посланы: один в Белгород, находящийся на границе с Татарией, другой в Симбирск на Волге, в царстве Казанском, третий в Курск, в Украину, а четвертый в Севск, находящийся в той же самой области.

Окончив это важное дело, князь Голицын взял себе места, которые оказались свободными вследствие гибели многих во время смут, и между прочим, место начальника Иноземного приказа[123], т.е. управления войсками, устроенными на иностранный манер, как-то: солдатами, кавалерийскими и драгунскими полками[124]. Управление это всегда находилось у боярина-сенатора приказа Белорусского или управления Белой Россией, в котором обыкновенно решались дела казаков и Украины[125].

Далее он назначил Шакловитого главным судьей над стрельцами; последний достиг такого небывалого счастья, будучи простым дьяком; в настоящее время он окольничий — звание, ближайшее к боярину-сенатору[126].

Своему двоюродному брату князь Голицын отдал приказ Казанский, или управление дел по Казани, Астрахани и Черкасии[127], а думному дьяку Емельяну Украинцеву — Малороссийский приказ, или управление городов, расположенных по Дону[128]. Казну или царскую сокровищницу он отдал окольничему Толочанову, начальнику Дворцового приказа, т.е. палаты коронных доходов[129].

Одним словом, все управления, бывшие до сих пор в руках у бояр-сенаторов, которые в состоянии были препятствовать временщику или временному первому министру, как они говорят, в его предприятиях, были заменены людьми простыми, так как князь Голицын желал иметь подчиненных, а не товарищей[130].

Такое самовластие возбудило против Голицына великую ненависть знатных людей, когда они увидели себя лишенными преимуществ и принужденными раболепствовать перед ним, чего не бывало при его предшественниках[131]. Но они ничего не могли ему сделать, и Голицын повелевал всем государством, так, как ему казалось лучше и выгоднее.

Он заключил мир с Швецией, посланники которой, находясь тогда в Москве, были удовлетворены во всех своих требованиях[132]. Через несколько лет по заключении договора с Швецией, Империя и Польша начали войну против Турции[133]. Первые хотели увлечь в союз с ними москвитян, но посольство ничего не могло успеть[134].

Польша воспользовалась этим случаем для того, чтобы предложить полный мир и склонить москвитян на свою сторону[135]. Для этого было послано в Москву посольство, в которое вошли три коронных и три литовских чиновника; со стороны коронной — палатин познанский Гримультовский и графы Приимский и Потоцкий, со стороны литовской — великий канцлер и его племянник Огинские и граф Сапега[136]; последний остался в Польше за смертью брата, а пятеро товарищей его благополучно прибыли в Москву.

После многих конференций, даже получив уже за несоглашением свою отпускную аудиенцию, послы успели поладить: поляки отказались от своих притязаний на Украину, или казацкие земли, на герцогство Смоленское и на другие области, завоеванные москвитянами, а цари обязались за это напасть на перекопских татар и препятствовать вторжениям их в Польшу[137].

В честь соглашения сторон устроены были торжественные празднества: послов угощали, и сами цари предлагали им пить, касаясь руками чаши, которую один из знатных бояр обносил гостей, — честь, никогда не выпадавшая на долю послов.

После этого москвитяне отправили своих послов ко всем христианским государям, возбуждая их к союзу против турок. Боярин Борис Петрович Шереметев послан был в Польшу и оттуда проехал в Вену, откуда вся Европа узнает о политических договорах[138].

Князь Яков Феодорович Долгоруков, спальник или чиновник царской опочивальни, послан был во Францию и в Испанию. Он происходит от одного из древнейших знатных родов московитских[139]. Он был изумлен величием двора его христианнейшего величества и объявил по приезде, что если цари в лице его и были оскорблены во Франции, тем не менее ему понравился французский двор более, нежели испанский, хотя там принимали его гораздо лучше[140].

командора. В Северной войне был лучшим из русских полководцев и наиболее бережно относился к солдатам. Отвергал искательство перед Западом, свойственное необразованным выскочкам, презирал фаворитизм и отказывался участвовать в грязных делах двора, типа суда над царевичем Алексеем. Слава фельдмаршала Шереметева всячески умалилась злобной завистью Петра и его «птенцов».

Племянник его, которого оставлял он во Франции учиться французскому языку[141], есть единственный москвитянин, говорящий по-французски. Во всей этой стране всего четверо таких, которые могут говорить на латыни, учившись сему языку у польских наставников[142].

Одним словом, к каждому государю в Европе были тогда отправлены послы московские.

Между тем все было приготовлено к походу в 1687 году и положено вступить в Крым. Выбор полководца длился несколько времени. Князь Голицын назначил многих на эту должность, но все говорили, что если он заключил мир и союз с Польшей, то он должен взять на себя и труды похода, чтобы доказать таким образом, что завоевание Перекопа было действительно так легко, как он представлял его себе[143].

Людовик XIV даже не хотел дать послам аудиенцию, а когда они, выдержав осаду в доме, из которого французы вывезли даже мебель, добились официального приёма, — не удосужился встать и снять шляпу при чтении имён наших царей! Князь Долгоруков королю, который в жизни не терпел возражений, на это указал, а ответные угрозы отмёл афоризмом: «Гнев без вины вовсе не страшен». Разъярённый «король-солнце» не позволил послам проехать из Франции в Испанию, но Долгоруков не отступил, и посольство добралось туда морем. Французы издали в честь послов гравюры, а король Испании обещал помощь Священной лиге.

Голицын сделал все, что мог, чтобы отклонить от себя эту должность, так как он справедливо предполагал, что трудностей будет ему весьма много и что вся ответственность за неудачу падет на него, какие бы меры предусмотрительности и предосторожности он ни предпринял, и что ему трудно будет сохранить свою славу, если поход будет неудачен.

Войско, вверяемое ему, было, правда, очень велико числом, но его составляли беспорядочные толпы грубых крестьян, не закаленных в битвах, с которыми он не мог ни начать, ни совершить с честью никакого важного военного предприятия[144].

Быв более великим государственным мужем, нежели полководцем, он предвидел, что отсутствие его в Москве причинит ему более вреда, нежели принесло бы славы само завоевание Крыма[145], так как оно не поставило бы его выше, звание же начальника войск решительно ничего не прибавляло к его могуществу. Он очень хорошо понимал, что люди, более всех настоявшие на вручении ему этой должности, действовали только по зависти, с намерением погубить его, хотя внешне казалось, что титулом генералиссимуса ему оказывали великий почет.

Вельможи, утвердившие назначение Голицына, были именно те, которые не соглашались на союз с Польшей, так как они очень хорошо понимали, как трудно будет вторжение в Крым, и старались удалить Голицына из Москвы, потому что в отсутствие его надеялись ослабить его уже слишком большую власть. Большинством голосов Голицын назначен был полководцем к его великому неудовольствию, и он должен был принять на себя честь руководить походом.

Подробности последнего были следующие.

ПОХОД МОСКВИТЯН НА КРЫМ С 1687 ПО 1689 ГОД

После многих и зрелых прений в военном совете определили послать многочисленное войско в малую Татарию и выбрали князя Голицына большим воеводою, или генералиссимусом[146]; боярина Алексея Семёновича Шеина, воеводу Новгородского, генералом казанских войск[147]; думного дворянина Ивана Юрьевича Левонтьева воеводою ертаульным, т.е. генералом небольшого числа казаков и других легко вооруженных войск, которые всегда идут впереди армии и которые, собственно говоря, могут быть названы пропащими головами[148].

Окольничий Леонтий Романович Неплюев, воевода Севский, назначен начальником севских войск[149], а князь Михаил Андреевич Голицын, воевода Белгородский, — белгородских воевод[150]. Он был двоюродный брат великому Голицыну и так любил иностранцев, что когда отправился в вверенную ему область, то взял многих с собою, и между прочим француза, который обучал его французскому языку.

Когда все войска Белой Руси были снабжены начальниками, а казаки — гетманом, то приступлено было к совещаниям относительно военных припасов, провианта и средств к их доставке. Все подданные царей должны были заплатить по рублю со двора, а так как цена рубля равняется пяти французским ливрам, то можно себе представить, какая большая сумма была тогда собрана[151].

Князь Голицын испросил, чтобы сын его был определен товарищем его по должности канцлера, и согласие царевны было новым знаком её уважения к нему[152].

Общее место сбора войск назначено было в (Слободской) Украине, земле казаков, независимых от гетмана и управляемых своими полковниками. Войска московские собрались в Артеке (Ахтырке), новгородские в Оске (в Сумах), казанские в Рублевске, севские в Красном Куту, а белгородские, которые должны были находиться на границах, в Белгороде, Гетман собрал свои войска в Гадяче[153].

И так как всем отрядам велено было явиться на сборные места к 1-му марта, то всю зиму 1686 года продолжалось движение войск, 1-го мая отряды соединились и составили ополчение в 300 000 пехоты и 100 000 конницы[154], образовав лагерь за рекой Мерло. Через несколько дней вслед за тем начался поход на Полтаву — город, принадлежащий гетману[155].

Дойдя до Скарина на реке Арите (р. Орель), ожидали некоторое время образа Богоматери, который легковерным москвитянам казался чудотворным и о котором один инок передал начальникам войска свое видение, возвестившее ему, что без помощи сего образа поход на Крым будет безуспешен и что необходимо привезти образ в армию. Снисходительность начальников и суеверие солдат, которому москвитяне преданы более всех других народов, совершенно напрасно задержали дальнейшее движение армии в течение двух недель. Встретив с должными обрядностями чудотворную икону, продолжали поход.

15-го июня достигли реки Самары, которая, как и все вышеупомянутые реки, впадает в Днепр. Тут устроили мосты, по которым и перешла вся армия. 20-го июня оставили Самару, имея Днепр направо, и остановились на Татарке, от Татарки шли до реки Московки, потом до Каменки, Конских Вод и Карачакрака.

Отсюда войско не могло идти дальше по причине засухи, которая была так велика, что, по собранным известиям, все поля и луга выгорели на 50 миль кругом и невозможно было никоим образом достать фуража. Изумленный таким неожиданным событием, главнокомандующий переменил намерение и вместо нападения со своим полумиллионным войском на хана решился на поспешное отступление[156].

Он обратился к Карачакраку и остановился на берегу Днепра, чтобы собрать фураж, сохраненный от огня и засухи разливом этой реки и чтобы облегчить себе возвращение. Справедливо можно было предположить, что татары нападут на войско, которое хотя и сильно было само по себе, но чрезвычайно затруднялось огромным обозом. Я слышал от немецкого офицера, что обоз москвитян состоял из миллиона лошадей, что хотя покажется невероятно, но тем не менее очень правдоподобно, так как польская армия в 24 000 человек, посланная в 1686 году к Черному морю, вела за собою около 45 000 телег.

Понятно, что множество людей и лошадей должно было погибнуть у москвитян вследствие сильной жары и недостатка фуража. Многие умерли или сделались неспособными к битвам от кровавого поноса, недостатка пищи и ее плохого качества, так как по причине поста, справляемого в августе, солдаты московские принуждены были питаться соленой полусгнившей рыбой[157].

Отряд из 30 000 человек, под начальством Леонтия Романовича Неплюева, начальника севских войск, отправлен был к Запорожью с целью заставить татар думать, что кроме этого отряда другого войска не было[158].

Сын гетмана Ивана Самойловича был также послан с отрядом казаков[159].

Остаток армии перешел к реке Самаре, где Голицын, осмотрев местоположение, решил построить город, дабы держать из него в повиновении казаков и стеречь татар, хотя последние и вторгаются в Московию с разных сторон. В следующем году этот город был уже готов, как расскажу я впоследствии.

От реки Самары войско двинулось к реке Мерло, где ожидали повелений из Москвы о том, должно ли распустить войско. Здесь Голицын, чтобы отстранить при дворе нарекание о малом успехе похода, решился свалить всю вину в неудаче на гетмана Ивана Самойловича. Хотя гетман был весьма силен, начальствуя всею Украиной, которая возмутилась некогда в царствование Владислава против Польши[160], и хотя он всегда мог выставить в поле 100 000 своего казацкого войска, но Голицын, имея на своей стороне царевну, решился погубить его.

Он писал ко двору, обвиняя гетмана и утверждая, что он был причиной всего происшедшего в походе[161]; вместе с тем он просил позволения низложить его и избрать на его место другого. Когда приказ об этом был получен, Голицын приказал немедленно тем самым стрельцам, которые были, по желанию гетмана, приставлены к нему для охранения его, ибо он не доверял казакам, захватить его в полночь[162].

Ивана Самойловича привели, связанного веревками, на то место, где находилось московское войско, и которое всегда учреждается в русских армиях при главной квартире и называется шатер, т.е. палатка правосудия. Туда утром созвал Голицын всех своих офицеров и дворян. Генералы-бояре заняли свои места, и гетман был представлен перед ними. Прежде всего, прочитан был царский указ. Затем гетмана свели с главными казаками, которые, будучи подкуплены, стали обвинять его в сношениях с ханом и в приказании тайно жечь траву в степях[163].

Бедный казацкий начальник увидел судьбу свою мгновенно совершенно переменившейся: вместо вельможного, т.е. «всемогущего», он услышал название «скурвый сын»[164], и раболепные дотоле подчиненные ему казаки забыли всякое уважение. Один из их полковников, по имени Димитруки[165], обнажил даже саблю и хотел убить его. Но Голицын остановил кровопролитие, сказав, что гетман приведен был для того, чтобы судить его по форме, а не для убиения.

По окончании этого военного суда гетман задержан был под крепкой стражей, и к Леонтию Романовичу Неплюеву послан был курьер с приказанием захватить сына гетмана, который был отделен от своего отца. Несколько верных казаков постарались предупредить этот приказ, желая спасти несчастного. Неплюеву нелегко было после этого достать гетманского сына, который удалился от него со своими войсками как можно дальше.

Хотя главные казаки соглашались с полученным приказом и готовы были выдать своего начальника, точно так же как и компанейщики, или конные казаки, но сердюки, или казацкая пехота, окружили его палатку и не позволяли взять своего начальника: наконец их уговорили, и с общего согласия сын гетмана был отдан в руки Неплюева, который гордился своей добычей, радуясь, что может благодаря этому восстановить к себе доверие, потерянное после неудачной схватки с Нурадином-султаном у Камистана на Днепре[166]. С торжеством отправился он со своим пленником в главную армию.

Достав в свои руки сына гетманского, бояре-генералы рассуждали о том, как разжаловать отца и как избрать на место его нового гетмана. Самойлович был сослан в Сибирь, а казаки, созванные для выборов, избрали Мазепу, писаря, или своего государственного секретаря, и с радостью провозгласили его гетманом[167].

Этот князь некрасив собою, но человек весьма сведущий и говорит на латыни превосходно[168]. Он родом казак и был пажом у короля Казимира, а затем офицером в его гвардии, и поэтому очень привязан к полякам.

Князь Голицын одобрил выбор казаков, но большая часть их, которую не призывали на выбор, изъявила несогласие. Некоторые казацкие города возмутились, и дома некоторых полковников были разграблены в их отсутствие. Новый гетман, желая прекратить беспорядки, просил войска у Голицына, который и дал ему 3000 человек из смоленских полков и 1000 конных, для того чтобы они проводили его до Батурина, обычной резиденции гетмана[169].

Приказ распустить войско получен был вскоре после этого с грамотой их царских величеств, которая прочитана была перед всеми офицерами и им особенно была приятна, ибо они услышали в ней похвалы за свою службу. Каждый генерал получил золотую медаль с изображением обоих царей с одной и царевны с другой стороны[170] для ношения на золотой цепи, из которых каждую с медалью ценили в десять червонцев. Каждый полковник получил по медали, но без цепи, ценою в червонец, каждый подполковник и майор — медали в полчервонца и каждый солдат и стрелец — золотую копейку в 25 су ценою, — серебряная московская копейка стоит одно су.

Посредством этих наград, испрошенных Голицыным у царей или, лучше сказать, у царевны, в пользу армии, он надеялся укоротить ропот, начавшийся против него в войсках, в чем и успел совершенно. Он возвратил также себе и привязанность главнейших знатных, отдав им разные должности и заплатив им издержки похода, так что, когда он прибыл в Москву, то уже никто не восставал против него. Царевной он встречен был со всеми знаками милости и принял вновь правление делами государства с большим против прежнего самовластием.

Первое предложение, сделанное Голицыным в совете, было относительно пользы, которую должна принести постройка города на берегу реки Самары, где могли быть собраны запасы всякого рода. Предложение было одобрено, и окольничий Леонтий Романович Неплюев был отряжен с 30 000 человек с приказом построить город. Гетман со своими войсками должен был следовать за ним, а план крепости составил голландский инженер полковник Вазаль[171].

Посланные войска собрались в Рыльске и в последний день мая были на Самаре. В один месяц город был кончен, так как он состоит только из ретраншемента, который может останавливать набеги татар и покушения казаков; его назвали Ново-Богородицк, т.е. город Богоматери[172]. Оставив в нем гарнизон, остальное войско воротилось; окольничий за свое старание и труды получил чин боярина. В походе 1689 года на опыте узнали, как полезен был этот город, — место снабжения войск всеми необходимыми предметами из его магазинов[173].

ПОХОД МОСКВИТЯН НА КРЫМ 1689 ГОДА

Князь Голицын, видя, что партия царя Петра ежедневно усиливается, и опасаясь, что могущество ее увеличится еще более в его отсутствие, всеми средствами старался передать начальство над войсками в другие руки. Убедившись, однако, что ему весьма трудно исполнить свое желание, он сам, добровольно, не без задней мысли, предположил себя опять в полководцы, справедливо рассуждая, что для него почетнее будет принять добровольно то, что, как он ясно видел, ему навяжут и против его желания.

Он принял всевозможные меры, чтобы второй поход был успешнее первого. Будучи более великим политиком, нежели полководцем, и легко получив все, чего он требовал, он решил, что войско выступит в поход ранее прежнего. Часть неудачи первого похода необходимо было приписать медленности воинских движений, а потому всем войскам приказано было собраться на назначенном месте к 1-му февраля. Приказ исполнен был в такой точности, что войска начали сходиться со всех сторон в декабре, исключая Сибирь, откуда совершенно не вытребовано было войско вследствие войны, которую необходимо было вести против обитавших по соседству с Сибирью жителей Великой Татарии[174].

Приготовления были гораздо значительней, чем в первом походе, но налог на народ не превосходил прежнего, ибо взимаемо было, как обыкновенно, по рублю со двора.

Московские войска собрались в Сумах, новгородские — в Рыльске, казанские — в Богодухове, белгородские — в Каменке, а севские — в Калантаре. Все отряды находились под начальством прежних полководцев, исключая белгородский, который передан был Борису Петровичу Шереметеву, по причине смерти князя Михаила Андреевича Голицына.

Отряды оставались не долго по своим квартирам, так как князь Голицын приказал выступить прежде, чем растает лед на реке Мерло, что было весьма благоразумно, ибо многие реки, лежавшие на их пути, вскрываясь, сильно разливаются при наступлении половодья. Пехота стала лагерем на другом берегу реки, при входе в лес, а конница разместилась по прибрежным городам. Переждав оттепель, Голицын 1-го апреля поставил свой шатер на другом берегу реки, то же самое сделали генералы, и 6-го апреля москвитяне двинулись к Самаре, где все их полки и соединились. Гетман Мазепа также прибыл туда.

13-го все войска перешли за реку и без замедления направились к Перекопу, которого достигли через месяц. Обоз препятствовал делать большие переходы, так как каждый солдат имел с собой запас на четыре месяца, кроме розданного в Самаре и степи, по которой проходило войско. Громадное скопление запасов значительно замедляло движение, как и артиллерия, состоявшая из 700 пушек и множества мортир.

Наконец армия достигла Карачакрака, где и стала лагерем. Лошади были пущены на пастбище, так как трава была еще слишком низка, и косить ее было невозможно, солдаты же спокойно отдыхали до полуночи, когда все вдруг были испуганы сильным шумом, казавшимся, при ржании лошадей и воплях людей, ужасным. Предполагали уже внезапное нападение татар, но оказалось, что смятение это причинили вырвавшиеся и бегавшие по лагерю лошади. На другой день увидали, что около 6000 лошадей из московского отряда убежали в степь, хотя им и были связаны ноги. Вследствие этого оказалось необходимым дать каждому время на поимку его лошади, большая часть которых и приведена была обратно в лагерь.

На другой день войско двинулось и через несколько дней достигло берега Днепра, известного под именем Каирки. Здесь москвитяне захватили нескольких татар, от которых и узнали, что хана нет в Перекопе, что он в Буджаке и что он никак не подозревает, чтобы против него направлена была такая страшная армия; а напротив, сказывали ему, что хотя войско и находится в пути, но оно займется строением крепостей, как делали москвитяне в прошлом году. Далее они сообщили, что они посланы султаном-калгой для разведок.

От Каирки перешли к Каирке-Мечетной, где Голицын приказал положить на каждую телегу фашиннику, по четыре кола и взять воды, так как далее нельзя было найти уже леса. Здесь войско, оставив берега Днепра, направилось на юг, прямо на Перекоп, и шло два дня по безводной степи.

13-го мая высланные рано утром передовые известили, что приближается неприятель. Москвитяне приготовились встретить его в порядке. Обоз, прикрытый пехотой и артиллерией, расположен был на правом фланге, кавалерия же и дворянство находились на левом фланге каждого отряда. Московские войска, предводимые Голицыным, были в средине; новгородские направо, гетман налево, а еще левее его находились Шереметев и Долгорукий; отряд Неплюева составлял арьергард.

Татары напали на авангард Шеина, а от него, после небольшой стычки, внезапно свернули справа налево и напали на отряд Шереметева, который, будучи самым малочисленным, был смят и обращен в бегство. Конница смешалась; неприятель ворвался в обоз, который и был уже почти захвачен[175], но Голицын послал Шереметеву помощь, и татары принуждены были удалиться, оставив москвитянам свободный проход до Черной долины, где войско стало лагерем, чтобы запастись здесь водой, так как это место болотистое и, находясь всего в 5 льё от Перекопа, является также лучшим пастбищем всей местности.

Небольшой отряд татар с султаном-калгою приблизился для рекогносцировки, желая узнать силу и недостатки войска; он захватил нескольких пленных, от которых выведал все, что необходимо было узнать. Пленных отвезли к хану, который в трех милях оттуда стоял лагерем на Каланчаке, небольшой речке в двух милях от Перекопа, берущей начало в степях и впадающей в Азовское или Черное море. Едва только услышал хан, что москвитяне идут на Крым, он явился из Буджака с 4000 конницы для защиты своих владений. На Каланчак он пришел только за два дня до москвитян, перейдя Днепр под Аслан-Керменем, городом, лежащим на этой реке и принадлежащим туркам[176].

16-го мая армия москвитян двинулась и перешла к Зеленой долине, в одной миле от Черной долины. Здесь хан встретил москвитян со всеми своими силами, которые он успел собрать и которые простирались до 30 000–40 000 конницы, двигавшейся во множестве небольших отрядов. Москвитяне незаметно были окружены татарами и принуждены остановиться[177].

Оба воинства наблюдали друг за другом, не предпринимая ничего, хотя и казалось, что москвитяне были за нападение. Но они были рады выжидать, находясь в безопасности за крепкими палисадами, привезенными на телегах. Пехота и артиллерия так хорошо защитили свой лагерь, что татары не могли в него ворваться. Конница же не была защищена палисадом, что и побудило три или четыре отряда татар, в 1000 лошадей каждый, напасть на нее. Но татары принуждены были отступить в беспорядке, так как большую помощь оказал коннице обоз, из-за которого москвитяне поражали татар из пушек и ружей; они положили на месте 300 или 400 неприятелей, хотя при этом поразили и многих своих соотечественников[178].

В то же время, с другой стороны, султан-нуредин напал со своим отрядом на казаков Сумского и Ахтырского полков, бывших под начальством Емельяна Украинцева, думного дьяка или государственного секретаря. Он очень плохо знал военное дело и, как настоящий москвитянин, до того испугался, что не устоял против татар. Они ворвались в обоз, перерезали лошадей, трупы которых мешали затем отряду спасаться бегством, разграбили возы, прошли даже в средину лагеря и увлекли с собою 20 пушек, вполне снаряженных и готовых к делу[179]. Одним словом, если бы боярин Долгоруков не выдвинулся со своим отрядом, казаки были бы решительно разбиты.

На Шереметева напал в то же время другой отряд татар, который и пробился было до обоза; но он сам сумел защититься лучше Емельяна и принудил татар к отступлению, выказав здесь отличную храбрость, так как он человек с великими достоинствами, но только смертельный враг Голицына, который был бы рад, если бы Шереметев потерпел поражение и погиб бы, что действительно и могло случиться, если бы к нему не подоспела быстрая помощь[180].

Когда таким образом татары были отбиты, успев, однако же, ограбить обоз и захватить добычу, армия двинулась вперед, с целью достигнуть местности, в которой можно было бы получить воду. На другой день она двинулась к Каланчаку, и так как найдено было неудобным вести конницу отдельно от обоза, то приказано было соединить ее с последним, и все разделенное до сих пор войско соединилось в один отряд, имевший более 200 000 возов, которые составили каре. Обоз же прикрыт был артиллерией и пехотой, которая несла на плечах палисады для того, чтобы быть более подготовленной к устройству, в случае нужды, ретраншемента[181].

Во время, как москвитяне двигались в таком порядке, татары явились было опять, но осмотрев армию со всех сторон и видя, что конница, которую они полагали найти отделенной, присоединена к обозу, удовольствовались тем, что держали москвитян в страхе. Затем они удалились, чтобы позаботиться о защите Перекопа, который, как они полагали, должен был подвергнуться нападению этого многочисленного неприятеля.

В этот день москвитяне стали на Каланчаке и на другой — перешли вброд эту реку. Не встретив здесь татар, они ободрились, а некоторые из них, оставив обоз, взошли на холм, с вершины которого Перекоп казался им объятым дымом и пламенем, так как татары сами зажгли предместье города Ор, боясь, что москвитяне завладеют им. 16-го мая войско двинулось далее, по направлению к Перекопу, и остановилось на расстоянии пушечного выстрела, имея направо Черное море, налево же — степи. Татары не стреляли в москвитян из города, так как за большим расстоянием не могли причинить им вреда, но беспрестанно палили с башни, стоявшей на берегу Черного моря.

Когда москвитяне подошли к Перекопу, было 10 или 11 часов утра, и все надеялись, что ночью будет предпринят штурм на Перекоп или его валы. Но вечером, когда офицеры ожидали приказаний, все были изумлены, услышав, что на другой день положено отступать. Отступление москвитян было столь неожиданно, что надо рассказать о причинах его.

Когда московское войско стало близко к городу, ногаи и калмыцкие татары, подданные московского царя, бывшие разведчиками, часто выезжали на бой с перекопцами. Один из ногаев, служивший хану, увидел нечаянно знакомого ему москвитянина и закричал ему издали на своем языке: «Из-за чего мы боремся? Почему не скажешь ты своему боярину, чтобы он помирился с ханом?» Москвитянин отвечал, что если бы боярин был уверен в желании хана заключить мир, то и он, вероятно, изъявил бы согласие, но что если хан действительно желает мириться, то он может послать от себя кого-либо, чтобы переговорить об этом. «Хорошо, — сказал перекопский ногаец, — ступай же к своему боярину или генералу и уверь его, что если он желает мира, то хан согласится на него». Московский ногаец[182] явился к Голицыну, рассказал все, что слышал от татарина, и нашел генерала расположенным вступить в переговоры и воротиться без пролития крови.

Голицын приказал написать письмо от имени московского ногайца к его знакомцу приблизительно в таких выражениях: «Я донес боярину Голицыну о том, что мы с тобою говорили, и он очень рад идти на примирение, поэтому пусть пришлют к нему кого-либо, кто изложил бы доводы и требования хана». Письмо было передано первому показавшемуся из Перекопа татарину и принесено хану, который был в раздумье и советовался в то время с своими мурзами, как им избавиться от страшного неприятеля.

Прочитав письмо, хан послал спросить у Голицына, с согласия ли его оно писано, и, получив утвердительный ответ, отправил мурзу Сулешева[183], москвитяне же прислали заложником одного дворянина, Змиева[184]. После этого начали договариваться, причем москвитяне поставили пять следующих условий: татары должны отдать всех русских пленников, прекратить нападения на царские области, отказаться от 80 000 экю дани, ежегодно платимой москвитянами, не нападать на Польшу и не помогать туркам[185].

Мурза, прекрасно понимая, что такому огромному войску невозможно долго оставаться без фуража и воды, желал лишь продлить переговоры и дал поэтому некоторую надежду на соглашение. На следующий же день он сказал, что хан требует тех же условий, на которых им был заключен мир с царем, что он не только настаивает на платеже ежегодной дани, но требует непременно уплаты 240 000 экю, не заплаченных ему за последние три года[186].

Князь Голицын не мог согласиться на такие условия. Находя невозможным стоять дальше лагерем на песчаной, безводной степи, он решился отступать. Боясь преследований, он взял с собою мурзу до Каланчака; оттуда послал его в Перекоп и получил своего заложника. Вот краткий очерк событий Крымского похода.

После этого русское войско шло три недели до Самары, где, оставив тяжелый обоз свой, перешло реку и через шесть дней достигло реки Мерло. Голицын послал между тем курьеров к царям и к польскому королю, хвастая, что он разбил татар и прогнал их в их земли[187]. Царевна, получив эти известия, приказала торжествовать победу по всему государству и, согласно обычаю, послала окольничего с хвалебной грамотой войску и с червонцами для наград[188]. В заключение прислан был указ распустить войско, и только боярин Волынский[189], воевода новобогородицкий, был оставлен на Самаре, с пятью или 6000 человек.

Таков был успех двух походов москвитян в Крым, которые не только не принесли им никакой пользы или славы, но, напротив, причинили, насколько можно судить, величайший вред государству тем, что вскоре после возвращения последовало падение их полководца Голицына.

Все рассказанное здесь я слышал от посланников польского короля, бывших при московском дворе и находившихся при войске московском во всех походах со времени[190].

Теперь мне остается рассказать подробности событий, которых я был очевидцем, так как я имел смелость нередко ходить переодетым по городу и посещать даже Троицкий монастырь.

ПОВЕСТВОВАНИЕ О СМЯТЕНИЯХ

Князь Голицын, по возвращении в Москву, нашел дела в совершенно ином положении. Враги его, узнав истину о его походе, сделали его ненавистным царю Петру. Он отказал Голицыну в аудиенции, и только посредничество царевны сделало то, что царь допустил его к целованию руки. Но он осыпал его горькими укоризнами и не хотел слышать его оправданий.

Затем Голицына оставили на несколько дней в покое, но щедрость царевны в наградах вызвала новое следствие. Она желала раздать боярам значительные богатства, чтобы таким образом признать их заслуги государству, но царь воспротивился этому и хотел, прежде всего, исследовать их заслуги, чтобы сообразно с ними назначить награды.

Царевна, желая настоять на своем, упорными просьбами склонила царя на исполнение её желаний. Она пожаловала Голицыну 1500 крестьянских дворов в различных местах. Другим боярам, начальникам отрядов, дано было по 300 дворов, остальным главным офицерам — соразмерно чину каждого. Вообще всем дворянам, бывшим в походе, даны были награды с целью привлечь всех на сторону царевны{62}.

Подобные награды никогда до сего времени не были в обычае у москвитян, и цари довольствовались всегда тем, что давали царский кафтан тому, кого хотели особенно почтить[191].

Голицын продолжал управлять со своим прежним обычным самовластием и, поддерживаемый царевной, решился на смелое предприятие. За все время, что гетманы считались подвластными царю московскому, они никогда не являлись в Москву. Голицын же, под предлогом награждения гетмана честью быть представленным царям, на самом же деле совсем с другими намерениями, приказал Мазепе прибыть в Москву с 500 главными его офицерами.

Во время пребывания гетмана в Москве[192] я не мог добиться у москвитян позволения видеть его, и потому несколько раз, ночью, я, переодетый, навещал его, сопровождая немца, царского лекаря, ходившего к нему, чтобы уверить его в покровительстве польского короля[193].

Царь Пётр находился в одном из своих увеселительных дворцов, называемом Преображенское и расположенном на берегу реки Яузы, на расстоянии менее мили от Москвы, когда царевна Софья и Голицын составили заговор, о котором мы здесь и расскажем подробнее.

Царевна, предвидя, что со временем, рано или поздно, Пётр сделается камнем преткновения для ее власти и опасным препятствием ее властолюбию, если она заблаговременно не предупредит опасности, очень раскаивалась, что послушалась прежде мудрых и умеренных советов Голицына[194]. Она видела, какого труда ей стоило испросить аудиенцию для своего любимца, и притом еще столь неприятную, и была очень обижена этим, как и теми упреками, которые Голицыну пришлось выслушать. И хотя ей удалось затем уговорить царя разрешить ей раздачу щедрых наград по ее желанию, но она не могла забыть, как дорого все это ей стоило и какое сопротивление ей пришлось при этом преодолеть. И ко всему этому она была более чувствительна, чем кто-либо другой, так как она до сих пор в течение нескольких лет управляла государством безотчетно, как только ей было угодно[195].

Она совершенно справедливо предвидела, что в будущем ей нельзя уже надеяться на то же, что лучшее, что могло ее ожидать, было — постепенная потеря власти, по мере того как власть брата постепенно возрастала бы. В этом она справедливо видела и причину того, что брат не окончательно воспротивился её желаниям. Но она понимала, что со временем всякие снисхождения относительно ее уступят место оскорблениям со стороны приверженцев ее брата, в то время как ее сторонники будут уничтожены, и что сама она, после многократных неприятностей, будет вынуждена отказаться от всяких притязаний и укрыться в свой монастырь[196].

Все эти соображения побудили царевну, честолюбивую и смелую более, нежели можно было ожидать от женщины, решиться на все, чтобы удержаться на той ступени величия, на которой она находилась и к которой она всегда стремилась. Во время своего правления она делала всё, что только могла, чтобы привлечь к себе сторонников. Этой же целью объясняются и раздававшиеся ею щедро, под предлогом вознаграждения за оказанные государству услуги, награды, так как она понимала, что эти дары окажут большее впечатление на тех, кто их получал, чем почесть, которую мог им оказать царь, раздавая им, по примеру его предшественников, кафтаны.

Она внушила Голицыну опасение, что общие враги их не удовлетворятся постепенным умалением ее власти, но пойдут далее; что они захотят заключить ее, против ее воли, в монастырь, что, разумеется, неизбежно повлечет за собой и его падение, и погибель всех его родных и друзей. Голицын должен был убедиться ее доводами. Хотя он был осторожен, и умен, и по природе не терпел никаких насилий, он не мог противиться намерениям царевны.

Он желал только, прежде чем приступить к делу, послать старшего своего сына в качестве посла в Польшу с большей частью своих сокровищ, чтобы сберечь себе, таким образом, пристанище при наступлении бурь, исхода которых он, как умный человек, не желал предугадывать[197]. Но нетерпеливость царевны, которая доказывала Голицыну, что не следует терять ни минуты времени и что это было бы излишней предосторожностью, так как в успехе сомневаться невозможно, одержала верх.

После всех с давнего времени принятых ею мер она решилась на последнее средство и исполнителем своего замысла избрала Феодора Шакловитого[198], начальника Стрелецкого приказа, который благодаря поддержке царевны из ничтожного писца стал окольничим или меченосцем, — звание, следующее непосредственно за званием боярина-сенатора.

Шакловитый, обещав в точности исполнить волю царевны, собрал в замке Кремль — обычной резиденции царя и патриарха, в котором находятся все государственные приказы, — 600 надежных стрельцов под начальством полковника Резанова[199] и, став во главе их, приказал им следовать за ним в Преображенское. Но в то время как он отдавал этот приказ, двое из бывших в Кремле стрельцов, мучимые угрызением совести, решились не обагрять рук кровью своего государя и, скрывшись, дали знать обо всем царю Петру[200].

Изумленный до крайности, он вскочил с постели и тотчас послал за своими дядями, братьями матери, и впопыхах советовался с ними о том, что следует предпринять. Решено было послать в город, чтобы удостовериться в истине происшествия. Один из царских дядей и князь Борис (Голицын) отправились с этим поручением. На пути они встретили Шакловитого, едущего со стрельцами, скрылись от них в сторону и поспешили затем обратно спасать царя.

Бедный Пётр едва имел время сесть в коляску с матерью, супругою, сестрою и, сопровождаемый немногими верными слугами, поскакал в Троицкий монастырь. Заговорщики, приехав, начали искать царя, но стрельцы, бывшие на страже у царя, не знавшие ни о чем и удивленные лишь бегством его, рассказали своему начальнику или судье, что его величество поспешил уехать с величайшей поспешностью.

Упустив из рук свою жертву, Шакловитый возвратился поутру к царевне, которую нашел не менее опечаленной, нежели он сам, неудачей этого предприятия. Бегство это вызвало большое изумление среди жителей Москвы, и никто не мог угадать причины его. Но к вечеру стало известно, что царь Пётр послал к царевне, упрекая ее в злодействе, а она совершенно отреклась от всего, уверяя, что произошла ошибка, что за заговорщиков приняли стрельцов, которые приезжали сменять караулы, и что ее жестоко оскорбляют, считая её способною на такое отвратительное дело, как убийство родного брата.

Объяснение всего происшедшего прибытием стрельцов для смены караулов показалось всем слишком недостаточным, так как смена производилась всегда днем, а стрельцы приезжали в Преображенское ночью. Но, как бы то ни было, царь Петр, достигнув благополучно Троицкого монастыря, написал ко всем боярам, чтобы они без промедления явились к нему туда. Он написал также ко всему дворянству и послал приказы во все города держать милицию наготове для поддержки его.

Когда все государство узнало, таким образом, о заговоре Шакловитого, к царю стали стекаться люди из разных концов государства, и менее чем за неделю собралось в Троицкий монастырь множество дворянства. Немедленно послал царь указ Голицыну явиться к нему, но Голицын уклонялся под предлогом, что его не отпускает царь Иоанн.

Царевна делала между тем все, что только было возможно, чтобы иметь на своей стороне стрельцов, на которых Пётр рассчитывал. Она созвала к себе их пятидесятников[201] и десятников, которые в подобных случаях могли иметь на умы солдат более влияния, нежели полковники и другие офицеры. Расставив их у лестницы, она после обедни вышла к ним с царем Иоанном, и, остановившись на верхней ступени, царь сказал им следующее: «Брат мой удалился в Троицкий монастырь по неизвестным мне причинам; нет сомнения, что он хочет нарушить спокойствие государства, и я сам слышал, как говорили, что он приказал вам явиться к нему, но мы запрещаем вам под страхом смертной казни повиноваться его приказаниям, чтобы избегнуть всех печальных последствий, могущих вследствие этого произойти».

Царевна подтвердила приказ Иоанна; стрельцы, тем не менее, придали ему очень мало значения; они отправились в Троицкий монастырь и уверили царя Петра в своей преданности. Видя их поступок и зная, кроме того, что большая часть бояр также присоединилась к Петру, царевна решилась примириться с ним, для чего и отправила к нему двух своих теток, сестер отца, царевну Анну Михайловну и сестру свою Марфу Алексеевну[202].

Прежде чем идти дальше, необходимо сказать, что факт управления государством царевной Софией возбудил и в других принцессах царской крови сильное желание оставить, подобно ей, свои монастыри и перейти, как она, в царский дворец. С этим она и должна была мириться во время своего правления из опасения, чтобы те доводы, на которые она могла бы ссылаться, отказывая им, не были бы обращены против нее самой и чтобы она не вынуждена была в таком случае своими противниками к возвращению в свой монастырь.

Кроме тех вышеназванных принцесс, Авдотья, или Доротея, Екатерина, Софья, Мария, Феодосия или Феодора, были родные сестры по отцу и матери царя Иоанна Алексеевича[203]; мать их была из рода Милославс-ких[204]. Царь Пётр и царевна Наталия[205] были от второго брака Алексея с девицею из рода Нарышкиных[206].

Супруга царя Иоанна была из рода Салтыковых, имя ее Марфа[207]; все ошиблись, полагая, что она родит сына, так как она родила дочь[208].

Царь Пётр женился на девице из дома Лопухиных, по имени Марфия или Марфа[209]. Она так испугалась, бывши принуждена следовать за супругом своим в его ночном побеге, почти полунагая, чтобы спастись от смерти, — что неизбежно и случилось бы, если бы не предостерег младший Голицын, — что выкинула через несколько дней после этого. Но взамен того она родила сына в прошедшем феврале месяце, и рождение этого царевича[210] нанесло последний решительный удар партии царевны Софии. Возвращаемся к нашему рассказу.

Итак, две тетки царевны Софии и сестра её отправились в Троицкий монастырь с целью примирить племянника с племянницей. Придя в то место, где укрылся Петр, они просили его не верить слухам, заставившим его бежать; уверяли его, что тут вышло какое-то недоразумение, которое употребляют во зло, стараясь поссорить его с сестрой, и что он может возвратиться в Москву совершенно спокойно и безопасно.

Царь Пётр отвечал царевнам, что совсем не пустой испуг заставил его бежать и что действительно составлен был заговор умертвить его мать, его супругу, его дядей и его самого. При этом он рассказал им такие подробности заговора, что тетки не могли более спорить. С ужасом и плачем говорили они, что не участвуют в таком страшном заговоре, и клялись, что не возвратятся в таком случае в Москву, но хотят жить и умереть вместе с ним.

Узнав о плохом успехе переговоров теток своих с царем и недоумевая, что оставалось ей теперь предпринять, царевна Софья обратилась к патриарху (Иоакиму) и, объяснив ему свое горе, сумела так подействовать на него, что добрый человек предложил ей свое посредничество. В тот же день поехал он к царю, рассказал ему о причине своего приезда и говорил все, что только мог придумать для примирения всего царского семейства. Но он был весьма изумлен, когда ему сказали, что заговор распространяется и на него, ибо в нем участвует Лигомед, или игумен Сильвестр[211], который, в случае удачи заговора, будет патриархом. Такие известия очень встревожили патриарха, и он почел за лучшее остаться в Троицком монастыре, пока дело объяснится и все успокоится, издав между тем повеление захватить всех изменников.

В большем против прежнего затруднении царевна собрала всех своих приверженцев и советовалась с ними, что ей делать. Решено было, что окольничего Шакловитого скроют во дворце, а игумену Сильвестру дадут возможность спастись.

Сама же царевна с Голицыным и другими друзьями своими отправилась в Троицкий монастырь, чтобы постараться примирить брата, который со своей стороны прислал уже второй приказ стрельцам немедленно всем явиться к нему и привезти с собой изменников. Царевна не была еще на половине дороги, когда встретил её посланный Петром боярин Троекуров[212] и сказал, что она должна ехать обратно, уверяя, что её не примут.

Убежденная, что опасно было бы ослушаться и что у брата действительно ожидает её плохой прием, царевна воротилась в Москву. На следующий день стрельцы и немцы все явились в Троицкий монастырь. Бояре, по общему совету, решили послать захватить всех заговорщиков, где бы они ни находились.

Полковник Сергеев[213] с 300 человек был отправлен исполнить это поручение. Немедленно по приезде своем в Москву он пошел прямо в царский дворец, громко требуя выдачи Федьки Шакловитого. Вследствие открывшейся измены Шакловитого его называли уже не Фёдором или Феодором, но уменьшительным именем, что у москвитян означает презрение.

Царевна сначала оказала было некоторое сопротивление, но видя, что полковник очень решительно требует исполнения приказа и предчувствуя, с другой стороны, худые последствия дальнейшего сопротивления, выдала ему Федьку и его товарищей. Преступники, закованные в цепи, были препровождены в Троицкий монастырь в простой телеге.

С другой стороны, Голицын, видя близость падения всего своего величия и желая сделать все возможное для сохранения его, решился добровольно отправиться к царю. Он взял с собой сына своего Алексея, друзей, дворецкого Толочанова[214], великого казначея Ржевского[215], воеводу севского Неплюева, советника своего и любимца, свою креатуру Змиева[216], который в армии был генерал-комиссаром, и своего близкого приятеля, некоего Косагова[217]. Но ворота Троицкого монастыря оказались закрытыми для него и для его свиты. Вслед за этим к нему и его друзьям была приставлена стража с воспрещением им выходить из своих жилищ.

Едва только привезен был Федька в Троицкий монастырь, как его препроводили в большую залу, куда царь созвал всех бояр. Федьку расспрашивали четыре часа и потом увели в одну из монастырских башен, где его и пытали, или, лучше сказать, секли. Такая пытка называется «кнут». Жертву привязывают к спине сильного человека, стоящего прямо на ногах и опирающегося руками на особое приспособление, похожее на высокую, в человеческий рост, скамейку, и в таком положении наносят 200 или 300 ударов кнутом, преимущественно по спине[218]. Удары начинают наносить пониже затылка, и идут сверху вниз. Палач с таким искусством наносит удар, что с каждым разом отрывает кусок мяса, соответствующий толщине кнута. Подвергшиеся истязанию большей частью умирают или остаются калеками.

Ему связали на спине руки, подняли на воздух, и палач стал наносить удары кнутом, по длине похожим на кучерский, но отличающийся тем, что ремни его из толстой и жесткой кожи. При каждом ударе ремни глубоко врезались в тело и причиняли ему ужаснейшие боли. После нескольких ударов кнутом Федька признался, что хотел умертвить мать царя, его самого и трех братьев его матери. Удовлетворившись этим признанием, его отвели в темницу. Отсюда он письменно изложил Петру все подробности заговора, оправдываясь тем, что его вовлекли другие в это жестокое дело, и указывая на виновников заговора.

Царь, хотя и был уверен в вероломстве сестры своей, не хотел, однако же, подвергнуть публичному позору принцессу царской крови, а князь Борис Алексеевич Голицын должен был употребить все свое влияние на царя, чтобы убедить его не пятнать его рода (князей Голицыных) казнью его двоюродного брата.

После Федьки были допрашиваемы еще семь других заговорщиков, которые должны были быть исполнителями предполагавшегося кровопролития. Их подвергли необыкновенной пытке, несравненно более жестокой, чем первая. Им обрили голову и, крепко связав их, стали капать на нее горячую воду. Мучение злодеев было до того нестерпимо, что они тотчас сознавались в своем преступлении и, подобно Федьке, открыли имена всех виновников и сообщников заговора.

Два дня прошло после этого в совещаниях о том, как наказать злодеев. Князь Голицын, сын его и друзья были осуждены в ссылку, и приговор им был прочитан государственным секретарем на ступенях дворцового крыльца. Стоя выслушал его Голицын, окруженный стражей, которая привела его из квартиры. Приговор Голицына состоял в следующих словах: «По повелению царя осуждаетесь выехать в Каргополь и оставаться там до конца ваших дней, лишенные милостей его царского величества. Милосердие его, однако же, таково, что он назначает вам по три су в день на пропитание. Его правосудие предписывает далее, чтобы все ваше имущество взято было в казну»{63}.

Несчастный князь Голицын слушал приговор, опустив голову, и отвечал только, что ему трудно оправдаться пред его царским величеством. Он удалился немедленно и был препровожден назначенным для этого полковником на место его ссылки. Один из государственных секретарей отправился в Москву, чтобы описать его дом и все сокровища.

Там оказалось очень много богатой мебели, 100 000 червонцев в сундуке, закрытом в погребе, взятых, как полагают, из имущества гетмана Ивана Самойловича, 400 пудов серебряной посуды, считая пуд по 40 фунтов, и разные серебряные монеты. Жена несчастного князя и невестка его сосланы были вместе с ним и его сыном, и всем четвертым было разрешено взять с собою только тридцать рублей[219].

Когда Голицын был выслан, боярин Леонтий Романович Неплюев, воевода севский, приведен был к ступеням и осужден на пожизненную ссылку в Пустозерск — город, лежащий гораздо севернее Каргополя, причем ему было заявлено, что так как он покушался лишить царя власти, то подвергается вечной немилости, имения же его конфискуются.

Венедикту Андреевичу Змиеву приказано, впредь до следующего повеления, жить в своих имениях. Косагов был лишен всех должностей и также осужден жить в своих поместьях. Дворецкий Толочанов назначен был на всю жизнь воеводой в Переяславль, — город неподалеку от Киева, на Днепре, а великий казначей (Ржевский) послан воеводой в Новобогородицк на реке Самаре.

На другой день Федьке отрубили голову на плахе. Ту же казнь потерпели и два стрельца, которые должны были быть исполнителями покушения. Полковник, которому предназначено было предводительствовать отрядом убийц, был высечен кнутом, после чего ему отрезали язык и сослали на всю жизнь в Сибирь, причем дали на пропитание по одному су в день. Остальным пятерым стрельцам также отрезаны были языки, и они сосланы были в Сибирь добывать соболей.

Когда окончились эти экзекуции, царь Пётр велел известить об этом царевну, приказывая ей оставить дворец и удалиться в монастырь, который она выстроила на расстоянии одной версты или пол итальянской мили от Москвы[220]. Она отказалась повиноваться приказу брата, ибо не могла решиться на пожизненное затворничество, из которого ей удалось вырваться вопреки обычаям страны, и предпочитала искать убежища в Польше[221]. Но когда уведомили об этом царя Петра, он послал приказание начальнику стрельцов препроводить царевну волею или неволею в монастырь, поставить кругом места ее заточения стражу и не допускать к ней никого, что и было исполнено.

Через два дня после этого царь Пётр возвратился в Москву и въехал в столицу верхом, причем ничего замечательного не было, кроме того, что восемнадцать тысяч вооруженных стрельцов находились при царе. Через четверть часа после этого прибыли в коляске супруга и мать царя, и все поехали прямо во дворец. Царь Иоанн встретил брата на дворцовом крыльце; они обнялись. Пётр просил Иоанна быть ему другом, и тот, который говорил за Иоанна, уверил Петра в его дружбе к нему. Затем цари удалились в свои покои, и с тех пор упоминали об Иоанне только в заголовках государственных актов.

Так кончилось правление царевны Софии, несколько лет бывшей повелительницей обширного государства Московского. Увлекаемая безмерным честолюбием, она хотела захватить в свои руки неограниченную власть, данную ей от имени братьев, и остаться навсегда независимой и самовластной, но кончила падением и заключением на всю жизнь в монастыре, с 800 монахинями, которых она нарочно вызвала из Киева, с намерением приобрести как можно больше приверженниц и в надежде, что они будут скорее блюсти интересы ее, нежели брата Петра, подданными которого они сделались только в 1666 году, когда палатинат и город Киев поляки уступили москвитянам. Но таковыми они оказались только по имени[222].

ПРИЧИНЫ СМЯТЕНИЙ

После подробного изложения московских событий необходимо объяснить, что смятения, как происшедшие уже в этом государстве, так и те, которые впредь могут произойти, есть следствие козней царевны Софии, ум и дарования которой нисколько не походят на ее наружный вид, ибо она очень безобразна, необыкновенно толста, с головой огромной, как подушка; на лице у нее волосы, на ногах наросты, и ей теперь, по крайней мере, сорок лет[223].

Но насколько стан её толст, короток и груб, настолько, напротив, тонок и проницателен ум; и хотя она никогда не читала и не изучала Макиавеля[224], но по природе знает его принципы и особенно то, что нет ничего, никакого преступления, которого нельзя было бы предпринять, раз дело идет о получении власти. Если бы она довольствовалась управлением государства и не пыталась бы избавиться от своего брата, то нет сомнения, что никто не возымел бы смелости образовать против нее партию в пользу брата Петра[225].

При конце жизни царя Феодора, предвидя, что он, при болезненном своем состоянии, недолго проживет, Софья, обладая вышеназванными качествами, решилась оставить свой монастырь, несмотря на строгий обычай, согласно которому все члены царского семейства женского пола обязаны проводить жизнь в монастыре в безбрачном состоянии[226].

Для этой цели она начала оказывать необыкновенную любовь и нежность к своему брату и сочувствие к его страданиям и начала скорбеть о своем несчастье, что она не может видеть столь нежно любимого брата и не может сама предложить ему всех тех услуг, какие можно оказать человеку, в здоровье которого мы заинтересованы. Во время приступов болезни Софья беспрестанно посылала спрашивать о нем, не пропуская ни одного случая, где бы она могла выразить свои чувства по отношению к нему и глубокую печаль о том, что она лишена возможности оказывать ему услуги, как любимому человеку[227].

Подготовив такими средствами умы к своим замыслам, она оставила монастырь под предлогом, что хочет ходить за своим больным братом и сделать все возможное, чтобы облегчить его муки; и она исполнила это, никого почти не допуская к нему, находясь беспрестанно при нем и давая ему сама все лекарства[228]. Умная принцесса предвидела, что чем больше она сделает для него, тем больше приобретет любви со стороны его и уважения со стороны всех других.

Она внушила, таким образом, благоприятное о себе мнение знатным, с которыми была крайне любезна и предупредительна[229], и расположила к себе народ своей ласковостью, стараясь, чтобы те и другие остались довольными её поведением и без неудовольствия смотрели бы на то, чего им до сих пор не приходилось видеть[230].

Казалось, что она могла удовольствоваться успехом своего выхода из монастыря, но так как она имела намерение более туда не возвращаться, то справедливо рассудила, что единственный способ избавиться от опасения быть когда-нибудь снова водворенной в монастырь был — стать полной повелительницей государства[231].

Такие замыслы не могли иметь успеха без поддержки большой партии. Она решилась образовать таковую и, взвесив достоинства окружавших её, не нашла более способного стать во главе этой партии, чем князя Голицына. Он был человек великих достоинств и происходил, бесспорно, от последнего литовского герцога из рода Ягеллонов[232]. Царедворцы были сперва очень довольны выбором его, думая, что он будет только по имени министр и что все они разделят власть с ним[233].

Голицын, обладая один большим умом, нежели все москвитяне вместе, без труда поддерживал в них такое мнение во все царствование Феодора. Неожиданная смерть последнего дала случай Хованскому, смелому, могущественному вельможе и непримиримому врагу Голицына, произвести возмущение и погубить всех знатных, которые могли противиться ему в намерениях его завладеть в свою пользу престолом, под предлогом мщения за смерть царя, будто бы отравленного, и наказания виновных. Но, будучи уже вполне уверенным в том, что престол достанется ему, Хованский, как видно в главе о 1682 годе, был, несмотря на то что ему некого было страшиться, наказан за свою дерзость и жестокости.

Смерть этого бунтовщика имела желанные для царевны последствия, ибо укрепила правление за нею.

В силу чего она отдала звание великого канцлера своему любимцу[234], который так сумел воспользоваться им, что нет примера, чтобы подданный управлял в этой стране с такой властью, как он[235]. Принцесса Софья, видя себя в состоянии предпринять все, что ей угодно, захотела, для успокоения своей совести, загладить свои скандальные отношения к своему любимцу таинством брачных уз[236].

Все затруднение состояло в том, чтобы отделаться от жены Голицына, на что этот князь не мог решиться, будучи от природы человеком благородным. К тому же он взял за ней большие богатства и имел от нее детей, которых он любил более, нежели детей, прижитых с царевной[237], которую он любил лишь как виновницу своего величия. Но благодаря женской изобретательности она так искусно повела дело, что убедила его уговорить жену сделаться монахиней. Вследствие этого, согласно религии москвитян, муж, выставив на вид силу своего темперамента, не дозволяющего ему оставаться вне брака, мог получить от патриарха разрешение снова жениться. Когда эта добрая женщина выразила свое согласие[238], царевна не сомневалась более в успехе своих замыслов.

Затруднение состояло лишь в том, чтобы заставить Голицына одобрить убиение обоих царей, что она окончательно решила, видя лишь в этом возможность удержать власть за собой, своим будущим мужем и детьми. Но князь этот, более тонкий политик, нежели влюбленный, представил ей весь ужас этого замысла, убеждая ее, что исполнение его несомненно навлечет на них гнев и ненависть всех и каждого. Эта ненависть, хотя и скрытая, может в один прекрасный день вспыхнуть и дать возможность и случай кому-нибудь из недовольных, под предлогом мщения за смерть царей, предпринять восстание, подобно Хованскому, который воспользовался подобным же предлогом, чтобы завладеть престолом. Последнее легко и могло случиться, если бы она не приняла надлежащих мер.

Голицын предложил Софии путь более разумный и, очевидно, более верный, состоявший в том, чтобы женить царя Иоанна и, ввиду его бессилия[239], подыскать его жене любовника, на что последняя согласилась бы для блага государства, с целью дать ему наследников[240].

Когда потом у Иоанна родится сын, царь Пётр естественно лишится всех своих друзей и приверженцев; царевна сочетается браком с Голицыным, а чтобы сделать их брак еще более приятным для всего света, в патриархи изберут Сильверста, инока греческой религии, но по рождению поляка[241], который немедленно предложит посольство в Рим для соединения церкви латинской с греческой, что, если бы совершилось, доставило бы царевне всеобщее одобрение и уважение[242].

Тогда царя Петра можно будет принудить постричься или, если это не удастся, то можно будет избавиться от него способом еще более верным и не столь ненавистным, как предлагаемый Софией. Когда это исполнится, надо будет повести дело так, чтобы Иоанн открыто признал дурное поведение своей жены, объявив, что не он отец ее детей. Доказательства на все это отыскать будет легко ввиду мер, которые они приняли для того, чтобы она имела детей. Затем последует развод[243], и после заключения царицы в монастырь царь женится вторично, но детей у него, разумеется, уже не будет. Таким безвредным средством они, без опасения наказания свыше, будут править государством во все время жизни Иоанна, а по кончине его сделаются наследниками, по причине пресечения мужского рода в царском семействе.

Царевна, усматривая в этом плане выгоду для себя, весьма охотно одобряла все эти предположения и предоставила Голицыну исполнить их. Ей и в голову не приходило, что у Голицына были свои дальнейшие замыслы, что, надеясь пережить Софию, он не сомневался в том, что после совершенного им присоединения москвитян к римской церкви, папа назначит его законного сына наследником престола вместо тех детей, которых он прижил с царевной[244].

Голицын начал женитьбой Иоанна, и так как цари московские никогда не сочетаются браком с иностранными принцессами, то приказано было представить ко двору всех красивых русских девушек. Здесь осматривают их обыкновенно мать, сестры и родственницы царя, с лекарями и хирургами, выбирая ту, которая им более всего нравится. Выбрать девушку, которая была бы наиболее удобна для их намерений, оказалось не трудно[245].

По вступлении ее в супружество с Иоанном ей был дан в любовники один итальянский хирург, от которого она вскоре и родила[246]. Но, к несчастью, ребенок оказался женского пола, и, таким образом, оставалось только выжидать лучшего[247].

Между тем приверженцы Петра, узнав о кознях царевны, составили противоположный заговор, но, находя себя бессильными привести его в исполнение, они склонили на свою сторону другого князя Голицына, Бориса, двоюродного брата любимца Софии, которого этот последний презирал за страсть к пьянству, так как его род не принадлежит, подобно другим, к рабским.

Этот Голицын, по проискам этой партии, и сделался любимцем царя Петра[248]. Затем, под видом оказания особенной чести, великого Голицына принудили принять на себя начальство над войсками во втором Крымском походе. В отсутствие его выбрана была Петру невеста, и он женился, несмотря на несогласие царевны[249]. Такой смелый поступок усилил партию царя Петра, и все молодые царедворцы, отцы которых всегда были на стороне Софии, перешли к нему.

Голицын, по возвращении своем, видя все свои замыслы разрушенными супружеством младшего царя и беременностью его супруги, согласился наконец отделаться от него. Но предприятие это не удалось, как мы уже рассказали в статье о 1687 годе. Голицын стал помышлять о бегстве и исполнил бы свое намерение, если бы Софья не воспротивилась этому, уверяя, что никто не осмелится посягнуть на ее власть. Он все-таки хотел послать своего старшего сына в посольстве в Польшу с меньшим сыном, внуком и всеми богатствами[250], потом отправиться самому, если заговор не будет иметь ожидаемого успеха, в надежде снискать покровительство польского короля обещанием набрать войско в его королевстве и, соединившись с казаками и татарами, достигнуть силой того, чего он не мог добиться посредством своей политики. Этот план мог бы осуществиться ввиду того, что в стране имелось много его приверженцев[251].

Но царевна, не желая терять его из виду, замедлила бегство[252] своего любимца до последнего дня, когда удаление его было уже неотвратимо. Но все же он мог и тогда еще спастись бегством, так как имел все государственные печати в своих руках и так как от Москвы до ближайшего польского города всего только сорок немецких миль. Я уверен, что он и убежал бы тогда, как предполагал прежде, но видя, что неистовство и опрометчивость Софии воспрепятствовали исполнению его замысла, он предпочел претерпеть все удары судьбы и даже казнь, нежели подвергнуть свое семейство всем оскорблениям, какие могла выдумать злость его врагов, и увидеть себя после такого высокого положения несчастным беглецом, без денег и имения на чужой стороне.

НЫНЕШНЕЕ СОСТОЯНИЕ МОСКОВИИ

После того как Голицын отправился на место своей ссылки, Нарышкин, дед царя Петра по матери, видел только одно препятствие занять место князя[253] — в лице младшего Голицына, любимца царского, которого тем труднее ему было низвергнуть, что он сам (Нарышкин) был причиной его возвышения[254]. Но так как Пётр и любимец его были весьма неопытны, то старому дипломату[255] нетрудно было внушить своему внуку подозрение к этому любимцу, указывая на его постоянные просьбы сохранить жизнь двоюродному брату и обвиняя его вследствие этого в соучастии в замыслах великого Голицына.

Но царь, напротив, объяснял в ответ на это, как трудно ему подозревать верность человека, который три раза спас ему жизнь. Тогда Нарышкин явился к царю, сопровождаемый дочерью и сыновьями, и все они со слезами на глазах заявили, что если он не соглашается отставить теперь одного Голицына, своего любимца, то гораздо целесообразнее было бы призвать другого, великого Голицына. Человек, более царя Петра опытный, не поколебался бы такими словами, но царь весьма смутился и обещал сослать любимца своего на всю жизнь в его деревни.

Услышав о том, Голицын тотчас же уехал, не дожидаясь царского приказа. Едва сказали царю об его удалении, как он начал посылать к нему курьера за курьером, спрашивая о причине его бегства. На это он отвечал только, что если его прежнее поведение не могло убедить царя в его верности, то он после этого не желает никогда более являться ко двору. Царь был так тронут его ответом, что послал двух бояр приветствовать его от своего имени и через несколько дней после этого, сгорая нетерпением видеть его, послал к нему еще двух, чтобы просить его возвратиться, что тот тотчас же и исполнил.

Царь, встретив его тысячекратными лобзаниями, оказал ему этим такую почесть, что она испугала Нарышкиных и их партию и заставила их решиться искать дружбы царского любимца, который в течение нескольких дней представлял из себя важное лицо, рассыпая милости своим друзьям. Но затем этот князь, не имея ни одного из дарований своего мудрого родственника, начал подражать ему и низвергать знатных людей, раздавая места подобным себе пьяницам[256].

Вскоре он впал в немилость, так как противная партия так ловко повела дело, что заставила Петра опасаться возрождения партии Софии. Он решился вследствие этого отдать место великого Голицына, которого добивался Борис и которое он до сих пор занимал только временно, старому Нарышкину, отцу своей матери. Такой неожиданный оборот дела заставил всех обратиться к партии Нарышкина, сыновья которого вскоре заняли все важные места: старший сын его получил звание обер-гофмейстера, доселе принадлежавшее молодому Голицыну; последний до того оскорбился этим, что не мог скрыть своего негодования и укорял царя в слабоумии[257].

Враги его воспользовались его неосторожностью и уговорили царя, который не отличается никакими достоинствами, кроме жестокости, с позором изгнать своего любимца[258]. Теперь же они только и добиваются разрешения казнить обоих уже изгнанных Голицыных. Но те, кто радовался падению великого Голицына, вскоре раскаялись в его погибели, так как Нарышкины, которые управляют ими в настоящее время, будучи необразованны и грубы, начали вопреки всякому политическому смыслу и благоразумию уничтожать все, что этот великий человек умно и рассудительно ввел нового для славы и пользы нации; они желали приобрести всеобщее уважение, облекаясь снова в свою черную, зловонную шкуру.

Эти варвары снова запретили иностранцам въезд в Россию, равно как и отправление католической службы[259]. Один только польский посланник, и то с большим трудом, мог получить позволение устроить у себя на дому часовню. Говорят даже, что они заставят москвитян ограничиться изучением только лишь письма и чтения, проявляя и в этом случае, как и во всем другом, свою тираническую и деспотическую власть, что заставит всех сильно сожалеть о великом Голицыне[260].

Последний построил огромное прекрасное каменное здание для коллегиума, вызвал из Греции 20 ученых и выписал много книг. Он убеждал дворян отдавать детей своих учиться в это заведение[261], разрешил им посылать детей в латинские училища в Польшу, другим же советовал нанимать для детей польских гувернеров. Иностранцам он разрешил свободный въезд и выезд из Московии, что до него не было в обычае[262].

Он желал также, чтобы дворяне путешествовали за границу для изучения военного искусства в иностранных государствах[263], так как он задался целью учредить порядочное войско вместо полчищ из крестьян, которые, будучи призываемы на войну, оставляют свои поля без обработки. Вместо этой бесполезной для государства службы он предполагал обложить население умеренной подушной податью[264].

Он думал также содержать постоянные посольства при главнейших дворах и дать полную свободу вероисповеданиям в Московии[265]. Допустив уже в страну иезуитов, он часто беседовал с ними. Но на другой же день после его падения они были высланы за границу, причем от имени царей было объявлено императору и королю польскому, которые прислали их, что отныне им навсегда запрещается приезжать в Московию[266]. Придерживаясь этого решения, они в марте 1690 года отказали послу польского короля, требовавшему от имени своего государя и от имени императора позволения проезда в Китай патеру Гримальди, находящемуся ныне в Польше[267].

Я никогда не кончил бы, если бы пожелал рассказать все, что знаю о князе Голицыне. Достаточно указать на то, что он хотел заселить пустыни, обогатить нищих, из дикарей сделать людей, превратить трусов в добрых солдат, хижины в чертоги, и что все эти предприятия погибли в Московии с его падением.

Собственный дом его был одним из великолепнейших в Европе, покрыт медными листами и внутри украшен дорогими коврами и прекрасной живописью. Он устроил также дворец для иностранных послов. Все это до того понравилось боярам и народу, что во время его управления в Москве было выстроено более 3000 каменных домов[268].

Такое число не покажется преувеличенным, если мы скажем, что в Москве находится до полумиллиона жителей, и что она состоит, собственно говоря, из трех расположенных один в другом городов; каждый из них огражден огромной стеной и рвом, наполненным водой для защиты Москвы от нападения татар и поляков. Первый из них называется Кремль, второй — Белгород, т.е. Белый город, а третий — Новгород, т.е. Новый город.

Любопытным для иностранцев является в этом городе то, что в декабре месяце возводятся на площади 2000 деревянных домов для восточных и европейских купцов. Князь Голицын построил также на Москве-реке, впадающей в Оку, каменный мост о 12-ти арках, очень высокий, ввиду больших половодий; мост этот единственный каменный во всей Московии, строил его польский монах[269].

НРАВЫ И РЕЛИГИЯ МОСКВИТЯН

Москвитяне, собственно говоря, сущие варвары, недоверчивые, лживые, жестокие, развратные, обжорливые, корыстолюбивые, нищие и трусы, все они рабы, исключая трех иностранных родов: князя Черкасского[270], бывшего владетеля страны того же имени, очень богатого, Голицына и Артамоновича. Они до того грубы и невежественны, что без помощи немцев, находящихся в Москве в большом количестве, не могли бы ничего сделать хорошего.

Они неопрятны, хотя и часто моются в специально построенных для этого банях, которые натапливаются до такой степени, что никто на свете не мог бы перенести такого жара. Мужчины и женщины ходят вместе в одну баню[271], которая обыкновенно ставится на берегу реки для того, чтобы кто не стерпит жара, мог бы идти и бросаться прямо в холодную воду, что они проделывают одинаково и зимою и летом.

Хотя москвитяне очень крепкого сложения, но к холоду они чувствительнее, чем поляки (т.е. лучше топят свои дома и теплее одеваются. — А.Б.). Пища и питье у них самые грубые. Обыкновенная пища состоит из огурцов и астраханских дынь, которые они мочат на зиму, заквашивают и солят. Они не едят телят из-за предрассудка, о котором стыдно рассказывать, а голубей — из-за того, что Святой Дух изображается в этом виде.

Мужчины одеваются почти так же, как поляки. Богатые носят зимой платья из голландского сукна, с дорогим меховым подбоем; шапки украшают драгоценными каменьями — те, кто может, или же вынизывают жемчугом, которого в этой стране очень много. Летом же одеваются в платья из персидских и китайских шелковых тканей.

Женщины одеты по-турецки. Самая беднейшая старается сделать себе шапку из персидского сукна, сообразно со средствами, более или менее дорогого. Богатые вынизывают свои шапки жемчугом или драгоценными каменьями. Зимние женские платья, или кафтаны, делаются из золотой парчи, подбитой куницами; летом — из китайских тканей. Под своим головным убором москвитянки тщательно прячут волосы. Ходят они с большим трудом, так как башмаки их сделаны на манер сандалий и в то же время — в форме туфель, которые слишком широко сидят на ноге.

Безрассудство этих женщин доходит до того, что они красят себе лицо, бреют брови, места которых раскрашивают в самые разнообразные цвета[272]. Они весьма расположены к иностранцам и легко вступают с ними в интимные связи. Они презирают своих мужей, которые выказывают свою ревность лишь в том случае, когда ухаживающий не делает подарков[273].

Москвитяне любят ходить пешком и очень быстро шагают. Экипажи у них самые жалкие, и большая часть москвитян ездит по городу верхом, на плохих лошадях, предшествуемые слугами, бегущими впереди, с непокрытой головой. Зимой лошаденку запрягают в сани — единственный их экипаж. Женщины ездят в дурных экипажах, колясках вроде паланкина, обыкновенно запряженных в одну лошадь. Садится их в такую повозку пять-шесть, как будто в ящик, потому что скамеек внутри нет. Хотя в Москве находится до 500 000, даже, может быть, до 600 000 жителей, но в ней нет и трехсот таких колясок, но зато имеется с тысячу маленьких тележек, запряженных в одну лошадь, для перевозки публики за небольшую плату с одного места на другое[274].

Имеется в Москве также несколько колясок вроде французских, которые более богатые люди выписали из Голландии и Данцига. Царские кареты все очень старые; причина этому та, что они сами таковых не покупают, так как надеются получить их в подарок от иностранных государей или посланников. Лучшие, которые они имеют, делаются, по обычаю страны, с дверцами или же в форме паланкинов.

Сани царские — великолепны. Те, которые открыты, делаются из золоченого дерева и обиваются внутри бархатом и широкими галунами. Их запрягают в шесть лошадей, шлеи которых украшены таким же бархатом. Те сани, которые закрыты, делаются в виде карет, со стеклами, снаружи обиваются красным сукном, внутри же соболями. В таких санях можно лежать и спать во время переездов, которые, ввиду такого удобства, москвитяне совершают зимой и ночью. Когда цари выезжают за город, то вместо саней и колясок употребляют обыкновенные простые экипажи[275].

В окрестностях Москвы цари имеют несколько деревянных домов, которые несправедливо называются «увеселительными», так как в них нет садов[276], а просто они окружены стенами, из опасения, чтобы не разорили их поляки или татары, которые нападали на Москву, что часто случалось еще лет за пятьдесят, не более, тому назад[277].

Пётр весьма высок ростом, хорошо сложен и довольно красив лицом. Глаза у него довольно большие, но блуждающие, вследствие чего бывает неприятно на него смотреть. Несмотря на то что ему только 20 лет, голова у него постоянно трясется. Любимая его забава заключается в натравливании своих любимцев друг на друга, и весьма нередко один убивает другого из желания войти к царю в милость. Зимою он велит вырубать огромные проруби во льду и заставляет самых толстых бояр проезжать по ним в санях. Так как молодой лед оказывается непрочным, то они проваливаются в воду и нередко тонут[278].

Любит он также звонить в большой колокол, но самая главная страсть его — любоваться пожарами, которые весьма часто случаются в Москве. Москвитяне не берут на себя труда тушить их, пока огонь не истребит 400 или 500 домов[279]. Правда, что дома москвитян не лучше свиных хлевов во Франции и в Германии; их продают на рынке совсем готовыми[280]. В 1688 году сгорело в Москве 3000 домов, и в прошлом году в продолжение четырех месяцев я видел три пожара, каждый из которых истребил, по меньшей мере, 500–600 домов. Пожары чаще всего происходят от пьянства и неосторожного обращения с огнем, так как они никогда не тушат свечей, горящих в их комнатах перед иконами.

Посту предшествует у них карнавал, который продолжается столько же дней, сколько и самый пост[281]. В течение этого карнавала беспорядок настолько велик, что иностранцы, живущие в предместьях, не решаются выходить из дому и ходить в город, ибо москвитяне дерутся как дикие звери и напиваются водкою и другими крепкими и отвратительными напитками, проглотить которые кроме них не в состоянии никто в целом мире.

Неудивительно, что москвитяне теряют тогда и последнюю каплю разума, которая у них еще имеется, и режутся друг с другом длинными ножами, похожими на штыки. Лучший друг готов убить своего же друга из-за копейки или су. Чтобы уменьшить этот беспорядок, довольствуются тем, что посылают стражу, но солдаты бывают не трезвее народа, появляясь почти всегда уже после преступления, и если им обещана часть добычи, то преступник может спокойно скрыться. Там не находят ничего ужасного в том, что почти ежедневно встречают на улицах трупы убитых людей[282].

Едят москвитяне так много, что после обеда они вынуждены спать часа три, и тотчас после ужина ложатся спать. Зато они встают весьма рано. Даже и в походах каждый солдат, не исключая и стражи, непременно спит после обеда.

Летом, в полдень, они совершенно раздеваются, купаются и спят в таком виде. Дождя они не любят, и дождь идет у них редко[283].

Они носят шапки, и при встрече с приятелем каждый крестится, после чего они жмут друг другу руку. Крестное знамение они, вероятно, делают с целью призвать Бога свидетелем их вероломства, ибо недобросовестность — одно из их качеств.

Вера у москвитян греческая, но ее можно назвать архисхизматической, ибо она изобилует ужасными суевериями, созданными их невежеством, так что москвитян можно назвать полуидолопоклонниками. Хотя у них и сохранилось духовенство, но уважение, оказываемое ему, чисто внешнее. Вне церкви они не задумываются оскорблять священников и монахов: они только срывают с них шляпы, бьют палками и после истязания одевают им шляпы снова[284].

Патриарх Московский прежде жил в Киеве, но когда сей город перешел к москвитянам, последние получили разрешение перевести его резиденцию в Москву[285]. Патриарх избирается обыкновенно из числа митрополитов и утверждается царем. Он не может быть свергнут, как это случилось с его предшественником, никем, кроме патриархов Царьградского и Антиохийского[286], которые нарочно поставили патриарха, бывшего в прошлом году, в царствование Феодора, и ныне умершего, в зависимость от царя; он был избран только за свою красивую бороду[287].

Патриарх и митрополиты носят всегда священническую рясу, которую никогда не снимают, едут ли в экипаже или даже верхом. Им предшествует с крестом прислужник, который, как и прочие, идет с обнаженной головой. Какова бы ни была погода, слуги, согласно обычаю, идут впереди господина с обнаженными головами. Мантии их отличаются от мантий наших епископов только тем, что они отделаны множеством погремушек и бубенчиков[288].

Священники их держат в руках четки, висящие до земли, и постоянно над ними что-то бормочут. Набожность их выражается главным образом в процессиях, которые совершаются со следующими церемониями: все духовенство в богатых облачениях, большей частью унизанных жемчугом, выходит толпой, в беспорядке[289], из одной церкви, с тем, чтобы направиться в другую, где назначена служба. Каждый священник держит что-нибудь в руках: одни — книги, другие — кресты, а многие — священнические жезлы. Идущие близи митрополита или патриарха несут огромные изображения Богоматери, украшенные золотом, серебром, драгоценными камнями и жемчужными четками. Другие несут огромные четырехугольные кресты, тоже весьма богатые и до того тяжеловесные, что некоторые из них с трудом поднимают четыре священника. Затем следуют те, которые несут евангелия, драгоценнее которых, несомненно, не найти во всей Европе, потому что одно такое евангелие стоит около 25 или 30 тысяч экю.

Я видел, между прочим, одно евангелие, которое отделано, по заказу царя Петра, французским ювелиром. Каждая сторона украшена пятью изумрудами, из коих самый малый стоит более 10 000 экю. Вес золотого переплета простирается до четырех фунтов, так как эти господа ценят работу лишь тогда, когда она тяжеловесна.

Затем следуют игумены, за ними митрополиты и позади всех, на некотором расстоянии, идет патриарх в жемчужной шапке, за исключением трех корон (на головном уборе папы) весьма похожей[290] на папскую тиару. Его должны поддерживать цари, но так как эти последние во время шествия сами должны быть поддерживаемы, то их заменяют знатные люди, нарочно для того определяемые. Впереди таких процессий около ста человек метут дорогу и посыпают ее песком. Это происходит от того, что до управления Голицына надо было шагать по грязи. Он же за отсутствием в этой стране какой бы то ни было мостовой приказал устроить деревянные мостки, но после его падения только главные улицы поддерживаются в таком виде[291].

Москвитяне ограничиваются лишь тем, что присутствуют при богослужении, которое священники их начинают обыкновенно в полночь, несмотря на то что оно очень долго продолжается. В церкви они никогда не садятся и молятся Богу только мысленно, так как большинство из них неграмотны, и никто, не исключая и священников, не знает греческого языка[292].

Праздников у москвитян очень много; празднуют они их всеобщим трезвоном, начинающимся накануне и кончающимся на следующий день с закатом солнца. Работают они во все дни года без различия. Москвитяне имеют большую склонность к богомолью. Царь Иоанн, несмотря на то что он совершенно парализован, проводит всю свою жизнь в посещении святынь. Между тем для него было бы гораздо выгоднее не показываться так часто в народе, но, напротив, совершенно скрыться в своем дворце, ибо он страшно безобразен и возбуждает только жалость, несмотря на то, что ему только 28 лет, так что на него трудно смотреть[293].

Когда москвитяне куда-либо входят, они начинают класть земные поклоны, многократно креститься и кланяться образам или тому месту, где они должны висеть. Священники их женаты, но не могут спать со своими женами накануне праздников. Что касается епископов и игуменов, то они должны жить в безбрачии. Если римский католик вступает в их религию, они его снова крестят; ежели он женат и жена его не соглашается вместе с ним переменить религию, он может жениться на другой.

Москвитяне в течение года соблюдают три поста: первый — как и у нас; второй — за шесть недель до Рождества, и третий — за две недели до Успения[294]. В течение этого времени москвитяне приготовляют все блюда на масле, которое, после них самих, несомненно, самое зловонное вещество в мире. Вследствие этого большинство солдат вымирает, так как рыба, которою они кормятся, сушится на солнце и почти всегда бывает гнилая, каковое обстоятельство и является источником ужасных болезней. Сюда следует прибавить, что вся эта дурная пища еще хуже переваривается благодаря их обыкновенному питью, состоящему из воды и муки и называемому — квас.

Они любят также строить церкви, и всякий боярин, прежде чем выстроить дом, воздвигает часовню и содержит сообразно со своими средствами большее или меньшее количество монахов. В Москве находится 1200 церквей, выстроенных из камня, куполообразной формы, что придает им мрачный вид. Все они имеют по пяти башенок с колоколами, на каждой башенке находится четырехугольный крест, из которых самый малый имеет высоту трех локтей.

Самые великолепные храмы Москвы — это церковь (Успения) Богоматери и церковь Архангела Михаила около царского дворца. Купол и башенки покрыты позолоченной медью, а кресты — вызолоченным серебром. Внутренность этих церквей раскрашена под мозаику. Против них находится огромная колокольня, где висит много больших колоколов, между прочим, один в 20 футов в поперечнике, в 40 футов в вышину и один локоть в толщину. Чтобы придать этому колоколу звучность, пришлось отнять от него при помощи резца до 40 000 фунтов. В него звонят только в праздник Крещения, который считается у москвитян самым священным. В этот колокол ударяют также, когда царь спит с царицей, с тем, чтобы народ стал молиться за дарование им наследника, ибо дочерей в этой стране ни во что не ставят[295].

Половина московских земель принадлежит монахам, ибо благочестие москвитян заключается в построении монастырей, из коих многие содержат более 100 монахов, живущих в полном изобилии, хотя и совершенном невежестве. Существует также много женских монастырей, которые имеют в обычае посылать старух на поиски за армянскими и европейскими купцами. Под предлогом купить у них товар они их убивают, после того как добьются самого существенного, если эти купцы мало знакомы с нравственностью этих святых дев и, влекомые страстью к наживе, соглашаются идти к ним[296].

Ни одно из вероисповеданий, за исключением католического, которое москвитяне после своего считают самым лучшим[297], не находит себе в Московии запрещения. Если какой-либо иностранец входит в их церковь, они заставляют его принять веру[298], так как прежде все, побывавшие в их церквах, потешались над их обрядами и пением, весьма похожим на пение немых.

ИЗЛОЖЕНИЕ РАССКАЗОВ СПАФАРИЯ О ПУТЕШЕСТВИИ В КИТАЙ И ТОРГОВЛЕ С ЭТОЙ СТРАНОЙ

Меховая торговля уже очень давно возникла в Московии, но она приняла теперь совершенно иной характер. В старину соболя в Московии были очень мало известны, и москвитяне пользовались только дешевыми мехами, исключая горностаевых, на которые они выменивали, что им было надобно. Дед нынешних царей, Василий (Иван. — А.Б.) Васильевич, прозванный Грозным[299], — справедливому названию этому не будут удивляться, если мы скажем, что жестокость его доходила до того, что он ради шутки забавлялся жизнью людей; так, однажды он велел кучеру своему ехать с каретою, в которой сидела супруга его, по едва замерзшему озеру, находящемуся в четверти мили от Москвы; карета провалилась сквозь лед и все сидевшие в ней утонули. Покорив царство Казанское и Астраханское, он открыл часть той обширной страны, которую называют Сибирью, что на славянском языке значит тюрьма, так как этот жестокий по природе властитель посылал в эту область, тогда не имевшую еще никакого названия, всех, кто лишался его милости.

Этим-то сосланным москвитяне и обязаны открытием дороги в Китай и множества куниц, которых они нашли на этих обширных пространствах, покрытых непроходимыми и неизвестными доселе лесами, которые, вероятно, простираются до самого Ледовитого моря. Охотники проникли в эти леса, подвигаясь постепенно вперед за ловлей разных зверей, как-то: черных лисиц, рысей и других диких животных, которыми изобилуют упомянутые не обитаемые никем леса и шкуры которых так дорого ценятся.

После смерти Грозного сын его, наследовавший ему, решил, что для государства его будет очень выгодно, если он разрешит въезд иностранным купцам. Голландцы первые пытались пройти в Московское море, но безуспешно. Англичане были счастливее их и достигли Архангельска — это порт, находящийся в море или заливе Св. Николая[300]. Царь, услышав о том, даровал им большие привилегии, состоявшие в том, что они не должны были платить пошлин за привозные и вывозные товары; он сделал это с целью побудить их развить свою торговлю в Московии.

Голландцы, завидуя этому открытию англичан, старались всячески повредить им, но царь, опасаясь, что это причинит только задержку развитию торговли, запретил голландцам вход в Архангельскую гавань. Таким образом, англичане остались хозяевами торговли в этой стране до смерти Карла I, короля Великой Британии[301].

Узнав о казни последнего, царь, в видах политики, как бы в наказание за такое деяние, совершенное над особою государя, отнял у англичан все их привилегии и разрешил голландцам въезд в этот порт, под условием платежа 15-ти процентов на все привозные и вывозные товары. Благодаря этому они так развили эту торговлю, что ныне находится в Московии более 200 голландских торговцев, большая часть которых уезжает (из Архангельска) зимой в Москву, по причине жестоких холодов. Тогда в первый раз введены были в Московии деньги, которые ныне там сделались так же обыкновенны, как в Польше[302].

В предместьях Москвы живет в настоящее время более тысячи купцов английских, голландских, фламандских, гамбургских и итальянских. Они торгуют русской кожей и кавьяром, или осетровой икрой, из которой они (русские) делают лепешки толщиною в палец и шириною с ладонь, солят их и просушивают на солнце; этот товар находит у них большой сбыт, так как в устьях Волги и других рек, впадающих в Каспийское море, они ловят бесчисленное множество осетров, которые затем доставляются Волгой в Москву и отсюда уже развозятся по всей Московии и в соседние государства, как это в этих последних делается с сельдями. Товар этот особенно находит себе потребление во время трех постов, которые они строго соблюдают.

Англичане и голландцы меняют москвитянам свои сукна и пряности на хлеб, пеньку, смолу, поташ для краски и золу. Фламандцы и гамбуржцы покупают у них воск и железо. Корабли этих народов приходят в Архангельск в июле и отплывают оттуда в сентябре; оставаясь долее, они рискуют погибнуть в море. Переход из Бергена в Архангельск[303] совершается обыкновенно в 15 или 20 дней, столько же времени длится и обратный путь. Торговля эта очень значительна, хотя в год приходит в Архангельск не более тридцати кораблей.

Прежде персияне возили свои товары на Архангельск, но Голицын разрешил им возить их прямым путем на Ригу, с тем, чтобы уплачивать 15 процентов в Москве, между тем как раньше они платили по 5 процентов в трех разных городах по дороге в Архангельск. Он дал им таким образом возможность выгадывать целый год, так как дорога из Риги в Голландию длилась 4 месяца, а из Риги в Испагань — 3 месяца. Персияне приплывают из Испагани через Каспийское море в конце октября и оттуда едут дальше на санях за счет царя пять недель[304]. Назад они спускаются по Волге и совершают путь в тридцать и сорок дней[305].

Голландцы уговорили великого Голицына послать нескольких из их моряков и плотников в Астрахань, которые и построили там два фрегата, на которых легко доходили по Каспийскому морю до Шемахи — первого из персидских городов. Но месяцев восемнадцать тому назад татары сожгли эти корабли[306]; нынешние же московские министры не разрешают строить новых, что окажется впоследствии весьма невыгодным, так как московские суда не что иное, как большие лодки, снабженные двумя рулями и парусом, который в случае непопутного ветра опускается, и судно, таким образом, отдается на волю ветра.

Намерением Голицына было поставить Московию на одну ступень с другими государствами. Он собрал точные сведения о состоянии европейских держав и их управлении и хотел начать с освобождения крестьян, предоставив им земли, которые они в настоящее время обрабатывают в пользу царя, с тем, чтобы они платили ежегодный налог[307]. По его вычислению, налог этот увеличил бы ежегодную доходность земель этих государей более чем вдвое, в то время как теперь получаемая прибыль не превышает 7 или 8 миллионов ливров французской валюты. Что касается до других предметов дохода, то трудно определить их действительную стоимость.

То же самое он хотел ввести по отношению к кабакам и разным продуктам и предметам торговли, полагая, что таким путем сделает народ трудолюбивым и промышленным, так как ему представится надежда на обогащение[308]. Что касается охоты на соболей, он не сделал никаких нововведений.

Добыча соболей производится преступниками, ссылаемыми в Сибирь, подобно тому, как во Франции ссылают на галеры, и солдатами, которых посылают туда полками, под начальством полковника, оставляя их там обыкновенно на семь лет. И те и другие обязаны приносить еженедельно известное количество шкурок. Причем они должны наблюдать, чтобы на них не было дырочек и чтобы они не были замараны кровью, от чего, как говорят, эти шкурки, в особенности же собольи, портятся. Поэтому за каждую продырявленную шкурку охотника наказывают палочными ударами; чтобы избежать их, они не стреляют иначе, как только одною пулею в голову зверька, к чему они почти все приучены, так как москвитяне вообще не знакомы с употреблением мелкой дроби[309].

Так как охота эта требует, таким образом, большого терпения и усердия, то офицерам разрешено, для того чтобы заинтересовать солдат, распределять между ними все те шкурки, которые они добудут сверх того числа, которое они должны еженедельно представлять в казну. Излишек этот бывает очень значителен, так что полковник в семь лет наживает тысяч до четырех экю, подчиненные ему офицеры по соразмерности; заработок же солдат составляет не более шестисот или семисот экю.

Нужно иметь, таким образом, добрых друзей, чтобы быть туда посланным, так как каждый дворянин получает в Московии жалованья не более 1000 экю, половина которых выплачивается притом же соболями, которые при этом оцениваются обыкновенно выше настоящей их цены. Полковник получает четыреста экю, а другие офицеры по соразмерности. Голицын хотел было установить, для пользы царя и офицеров, уплату всех государственных расходов сполна деньгами, для чего он намеревался посылать все меха, в которых не имеется надобности, через надежных людей в иностранные земли, чтобы продать их там или же обменять на нужные товары, которые были бы затем продаваемы в пользу царя[310].

То, что он сделал для утверждения сухопутной торговли с Китаем через Сибирь и Татарию, заслуживает особого описания.

Спафарий, родом волох, был изгнан со своей родины, после того как ему отрезан был кончик носа за то, что он открыл султану тайный договор между волошским господарем, его родственником, и королем польским[311], после чего господарь был низложен и принужден бежать в Польшу, где и получает при дворе короля определенную пенсию.

Спафарий удалился сначала к бранденбургскому курфюрсту, где был принят очень хорошо, так как он очень образован и хорошо знает греческий, латинский и итальянский языки. Но король польский уведомил курфюрста о вероломстве Спафария, и последний тотчас же должен был оставить его двор. Не зная, куда ему обратиться, он отправился в Московию. Голицын принял его очень хорошо, дал ему содержание, а через некоторое время потом отправил его от имени царя в Китай с поручением исследовать возможность учреждения сухопутной торговли между этим государством и Московией[312].

Два года провел Спафарий в путешествии, причем ему пришлось бороться с величайшими трудностями; но, будучи очень способен и умен, он собрал во время этого путешествия множество сведений о положении местностей, которые он проезжал, и по возвращении обнадежил Голицына, что во второе его путешествие можно будет устроить такой путь, который даст возможность ездить по этой стране так же удобно, как по всякой другой.

На основании этих уверений Голицын начал выбирать наиболее удобный и кратчайший путь для перевозки товаров. Найдя его, он стал изыскивать средства для учреждения там постоянного сообщения и решил построить от Москвы до Тобольска, главного города Сибири, несколько деревянных домов на каждой десятой миле. В домах этих должны были быть поселены крестьяне, которым предоставлены были бы доходы с известного количества земель с тем, чтобы каждый дом содержал по три лошади, которых на первый раз он должен был им сам выдать, с правом взимать с проезжающих в Сибирь и обратно по собственной надобности по 3 коп. с лошади за каждые 10 верст, равные двум немецким милям[313].

По всей сибирской дороге, так, как и по всей Московии, поставили столбы для указания пути и числа верст. В тех местах, где снег так глубок, что лошади не могут идти, также построили дома, в которых поселили осужденных на вечное изгнание, снабдив их деньгами, припасами и заведя у них больших собак, которые должны были вместо лошадей тащить сани по снегу. В Тобольске[314] же, городе, расположенном на реке Иртыше, который неправильно называют Обью, в которую он только впадает, Голицын велел выстроить большие магазины и в них иметь запасы, а также барки, караваны которых могли по реке подыматься до Кизильбаша[315], — озера, находящегося у подошвы гор Прагогских[316], где также были устроены необходимые для продолжения путешествия удобства.

Спафарий уверял меня, что он совершил свое последнее путешествие через Сибирь в пять месяцев[317], и так легко и удобно, как в нашей Европе. Я хотел узнать от него все подробности, а также имена рек, гор и областей, через которые он проезжал, но я нашел его очень осторожным в этом отношении и очень молчаливым. Я понял хорошо, что если он не удовлетворил моему любопытству, то только из боязни, что если это узнается, его обвинят в том, что он открыл что-либо, что они желают держать в тайне от всех других народов, и угождение, которое он оказал мне, объяснив мне то, о чем я его спрашивал, будет награждено палочными ударами, от которых не избавляют в Московии никого, начиная с последнего крестьянина до бояр[318].

Из слов его я, однако, понял, что он собирается в следующем своем путешествии найти путь более короткий и удобный. Голландцы, всегда завистливые к другим народам, что доказали они всеми учреждениями своими на Востоке, стараясь захватить в свои руки всемирную торговлю и исключить из нее все другие народы, убедили москвитян, после падения Голицына, запретить всем иностранным купцам проезд через русские владения (в Китай). Они опасались, что если эта дорога будет узнана лучше и по ней откроется легкий проезд, то французы непременно постараются завладеть ею, станут перевозить лучшие предметы торговли, которые охотно покупают китайцы и татары, отдавая за них свои лучшие и ценные товары; а это со временем может нанести значительный вред голландской торговле через мыс Доброй Надежды, Батавию, Малакку и другие места на Востоке, которые голландцы отняли у португальцев и англичан[319].

Они предвидели, что удобство и безопасность сообщения по сухому пути, раз навсегда уже установленному, заставит всех иностранных купцов предпочесть именно его, чем видеть себя подверженными ежедневно бурям, неудобствам, болезням и всякого рода случайностям морского пути — не говоря уже о годах, которые нужно употребить на такое путешествие. Таким образом, благодаря иностранцам могла бы со временем развиться по этому пути обширная торговля. Москвитян голландцам опасаться было нечего, ибо, как это им хорошо известно, они слишком мало имеют ума, чтобы добиться чего-либо значительного. Кроме того, они слишком бедны, чтобы покупать драгоценные товары этих стран, а потому они ничего и не будут в состоянии вывозить оттуда, кроме небольшого количества шелка, чая, деревянных изделий и разных безделок. Таким образом, голландцы могут быть уверены, что москвитяне ни теперь, ни в будущем не в состоянии будут соперничать с ними в торговле.

Король польский спустя несколько лет жаловался через своего посланника на это запрещение, так как оно совершенно противоречит трактату 1686 года, в котором прямо сказано, что подданные короля польского могут ездить по этому пути туда и обратно. Но в ответ на это он получил только то, что так приказали цари. Подобный же ответ дан был и шведскому королю, посланник которого Фабриций[320], для поддержания всеобщего мира, заключил в 1686 году с ними трактат по поводу торговли с Персиею. Москвитяне полагают, что они делают уже очень многое, разрешая польским послам ездить через их владения в Персию и доставляя им экипажи на всем протяжении до Астрахани.

Польский король включил вышеозначенную статью в трактат 1686 года по просьбе иезуитов, которые надеялись пробраться этим путем в Китай. Но Голицын, несмотря на все свое могущество, не мог, однако же, добиться позволения тем иезуитам, которых граф Сири посланник польский в Персии, привез с собою в Москву в 1688 г.[321], с просьбой короля об облегчении им пути в Китай. Дело в том, что голландский посланник в Москве, действуя в духе своей нации, немедленно дал под рукою знать москвитянам, что в числе 12-ти польских иезуитов находятся отцы Авриль и Бовилье, французы которых христианнейший король посылает будто бы разведать о пути в Китай[322].

После этого эти варвары объявили польскому посланнику, что он может взять с собой в Персию подданных польского короля, но что касается французов, король которых оскорбил царского посла (князя Я.Ф. Долгорукова), то им не будет никакой милости, кроме той что они могут ехать обратно дорогой, которой приехали в Москву. По возвращении их в Польшу, король польский препроводил их в Царьград.

Но можно надеяться, что по заключении мира, который принесет королю Франции столько же, а быть может и еще более славы, нежели заключенные раньше, ему легко будет принудить москвитян разрешить его подданным учредить торговый путь с Китаем[323].

ВЗГЛЯД РУССКОГО АРИСТОКРАТА

Жизнь и наблюдения князя Куракина

Сколь популярны среди историков «Записки» Нёвилля — столь редко встретите вы разбор Гистории князя Бориса Ивановича Куракина, действительного тайного советника, генерал-майора и лейб-гвардии Семеновского полка подполковника, ордена Андрея Первозванного кавалера (1676–1727). В чем же дело?

Гедиминович, потомок полоцких князей, вырос при дворе, о котором Нёвилль мог составить лишь беглое впечатление; со всеми действующими лицами политической истории был хорошо знаком, со многими из них состоял в родстве и свойстве; в забавах юного Петра принимал неотменное участие; так дипломат Куракин несравненно превосходил французского агента, да и государственный опыт имел иного масштаба; как писатель по меньшей мере не уступал Нёвиллю.

«Гисторию о царевне Софье и Петре» князь Борис создавал на склоне жизни, подкрепляя свою память доступными ему документами и записками, которые вел много лет. Один из видных участников петровских преобразований давал оценку временам Софьи и первых лет царствования Петра с высоты богатого жизненного и политического опыта европейского человека. Куракин писал «Гисторию» в Гааге и Париже (1723–1727) свободно не только от внешней, но и от внутренней цензуры, со свойственной его сочинениям редкостной откровенностью и прямотой, не поддающейся перетолкованию.

Откровенность князя Бориса и сказалась губительным образом на судьбе его сочинения. Нарисованная им картина никак не соответствовала представлениям историков и публицистов, формировавших и поддерживавших общественное мнение. «Гистория» Куракина запечатлела именно тот образ царевны Софьи и ее противников, который как кошар стоял перед глазами «петровцев», всеми силами стремившихся вытравить его из народного сознания, заменить легендой о Великом Преобразователе.

«Правление царевны Софии Алексеевны началось со всякою прилежностью, и правосудием всем и ко удовольствию народному, так что никогда такого мудрого правления в Российском государстве не было» — писал Куракин о той, кого старательно изображали представительницей реакционных сил темной и забитой Руси. Свержение Софьи знаменовало не начало прогрессивных реформ — но приход к власти весьма живописное изображенной придворной клики, установившей правление «весьма непорядочное, и недовольное народу, и обидимое», притом «началось дебошство, пьянство так великое, что невозможно описать».

Сторонник и, что еще важнее, верный помощник Петра старается отметить полезные нововведения — не его вина, что они тонут в «краже государственной», интригах, злобе, пьянстве и глупости. Нетрудно понять, почему «Гистория», задуманная как часть обширного сочинения по истории России с древнейших времен, осталась в собственноручной рукописи князя Бориса, не предававшейся его потомками огласке более 150 лет.

«Гистория» могла бы никогда не увидеть свет, если бы в конце 80-х гг. прошлого столетия известный историк и археограф М.И. Семевский не добрался до родового архива Куракиных, хранившегося в селе Надеждине Сердобского уезда Саратовской губернии и принадлежавшего тогда князю Фёдору Алексеевичу. Увидав многочисленные папки подлинных рукописей князя Бориса Ивановича, Семевский лично занялся их разбором и публикацией{64}.

Труд Семевского спас для нас не только «Гисторию», но и другие записки Куракина, полные уникальных сведений по политической, военной и культурной истории, тонких умозаключений и остроумных характеристик. Рисуя атмосферу Европы, охваченной войнами и потрясениями начала XVIII в., автор записок создал и свой портрет, проглядывающий во впечатлениях и оценках событий, откровенных описаниях внутреннего состояния тела и души.

В 1705 г. в Карлсбаде было начато автобиографическое сочинение «Жизнь князя Бориса Ивановича Куракина, им самим описанная» от рождения до Полтавской баталии (1676–1709){65}. Работа над автобиографией, включающей детские и юношеские впечатления, была продолжена в «Записках князя Бориса Ивановича Куракина о пребывании в Англии, отъезде в Россию к армии, путешествии с царем Петром Алексеевичем в Карлсбад и о назначении своем на съезд в Утрехт»{66}. Рассказ этот был доведен до 1712 г.

О путешествии с дипломатическими поручениями по Германии, Голландии, Англии и Италии, особенностях и достопримечательностях этих стран замечательно живо рассказано в «Дневнике и путевых заметках князя Бориса Ивановича Куракина. 1705–1708»{67}. Князь замечательно быстро и глубоко разобрался в особенностях жизни и традициях разных стран Западной Европы. Он вошел в круг её аристократии, сохраняя свою самобытность, но не в малой мере не отторгая иную культуру, как это было свойственно западным путешественникам в Россию.

Куракина-дипломата характеризует также «Записка об отношениях держав к России и о прочих делах политических», адресованная Петру I 3 октября 1718 г.{68}. Куракин-военный оставил Записки о событиях Северной войны, во многих из которых лично участвовал{69}, и особо о «Военной хитрости царя Петра Алексеевича под Нарвою 8-го июня 1704 г.»{70}. О несчастной 20-летней войне и вызванных ей переменах автор размышлял также в «Записке князя Б.И. Куракина о войне и мире» 1720 г.{71}.

О качествах, характере, жизни и деятельности князя Бориса сохранились свидетельства современников{72}, обширная дипломатическая документация (в значительной части написанная собственноручно), переписка с Петром I, агентами России при всех европейских дворах (включая Стамбульский), петровскими государственными деятелями и членами собственного аристократического семейства.

Читателями «Гистории» Куракина, бывшей до сих пор библиографической редкостью, безусловно, важно составить представление об авторе, хотя и живо присутствующем в повествовании, однако умалчивающем о себе самом. Попробую восполнить этот пробел, обращая внимание на обстоятельства, которые сам князь Борис считал в своей биографии важными.

Он родился в шестом часу после рассвета 20 июля 1676 г. в одном из шестнадцати знатнейших родов Российского государства, в фамилии князей, превосходящих древностью рода большинство европейской знати. Князья Черкасские, Одоевские, Голицыны, Воротынские, Хованские, Долгоруковы и другие первые лица государства были как родственники у колыбели князя Бориса, восприемником которого стал только что взошедший на престол царь Фёдор Алексеевич и его сестра царевна Екатерина Алексеевна.

Младенца особенно ласкали, поскольку его мать, княгиня Феодосия Алексеевна (урожденная Одоевская), скончалась вскоре после родов. Бориса баловал дед, боярин князь Григорий Семёнович, и бездетный дядя, воспитатель царя Фёдора боярин князь Фёдор Фёдорович, но особенно бабка, княгиня Ульяна Ивановна, жена боярина князя Алексея Никитича Одоевского[324] — умная, набожная и всеми уважаемая при дворе.

Княжич был бы совершенно счастлив, если бы не непрестанные болезни. Ему оперировали грыжу, потом, в четырехлетнем возрасте — нарост на ноге. На седьмом году Борис упал с лихого коня из государевой конюшни; нога была зажата стременем и он сильно, чуть не до смерти ободрался. В том 1682 г. Куракины прятались от восставших «в похоронках», как и большинство знати, думая, что на них идет охота.

К этому времени умер дед, а вскоре княжич с отцом отправился на воеводство в Смоленск, ибо был самым любимым его сыном. Года не прошло, как мальчик вернулся в Москву с мертвым телом отца.

Княжич учился славянской грамоте и закончил учение на 9-м году, когда скончалась и мачеха Марья Петровна, урожденная княжна Прозоровская. В том же году Борис упал со строительных лесов и сильно расшибся. С этих пор его то и дело валила огневица, трепала лихорадка, мучила испорченная кровь и появлявшиеся то и дело язвы.

Однако княжич находил в себе силы выполнять обязанности спальника царя Петра, а после свержения Софьи участвовал в его потехах под дворцовым селом Семёновским, в рядах рейтар ворчливого генерала Петра Ивановича Гордона (о нём и других лицах см. комментарии к «Гистории»).

С виду толстый и неповоротливый, многими с трудом переносимый, пятнадцатилетний князь Борис оказался столь прыток, что перед ним не устояла сестра царицы Прасковьи (жены Петра I), дочь боярина Фёдора Абрамовича Лопухина — 13-летняя Ксения. Ни высокие терема, ни ограды, ни многочисленная охрана и слуги не смогли стать препятствием юной любви.

Подростки, как всегда, невзирая на тяжеловесные обычаи старших, уже год «как муж с женой жили», когда перед Масленицей был объявлен их официальный сговор (помолвка). Знатнейшие люди государства, князья Одоевские, Долгоруковы, Голицыны, Пушкин, Прозоровский, Черкасский, Салтыков и другие бояре участвовали в торжественном выезде и дарили подарки молодым. После Петрова дня состоялось венчание супругов, одному из которых было 16, а другой — 14 лет.

При разделе отцовского наследства князю Борису досталось самое худое, так что хлеба и ветчины своей не было — даже продукты для семьи ему приходилось покупать, пока хозяйство не наладилось. Да и дома своего у молодых не было — его Борис Иванович построил в Москве сам, находя время между светской жизнью и царской службой.

Князь ездил с Петром на Переяславское озеро, участвовал в царских потехах, но ограничивал себя — как делал всю жизнь, с трудом поддерживая здоровье. Едва вылечив от болезни жену, Борис Иванович ездил с двором на Белое море, участвовал в Кожуховских маневрах, пошел прапорщиком первой роты Семёновского полка в Азовский поход против турок в 1695 г.

К подвигам князь Борис не рвался, тем паче под командой вечно пьяного Лефорта, Гордона и Головина, у которых войска мерли от холода, болезней и безудержных турецких вылазок. Однако Куракин участвовал в сражении, знамя в его руках было пробито двумя ядрами, слева под мышкой кафтан и рубаху пробило пулей. Новонабранными и только что обученными «потешными» солдатами князь остался доволен: «Семёновский полк первое слово зажил».

На обратном пути от так и не взятого Азова умер брат Михаил, поручик пятой роты, а сам Борис неделю пролежал в степи в беспамятстве от злой горячки. Очнувшись, он велел слугам облить себя холодной водой со льдом и лить до тех пор, пока не потерял сознание: лихорадка отступила, и к осени князь вернулся в Москву.

Под командой славного воеводы, боярина Алексея Семёновича Шеина, во второй поход поручик первой роты Куракин шел веселее. Азов в 1696 г. взяли профессионально, без глупых потерь, и прошли торжественным парадом по Москве.

Только дом князя сгорел, сам он свалился от чахотки, «ипохондрии и меланхолии», теснило мозг, Борис сох и слабел. Князь едва встал, получив приказ ехать для навигационных наук в Италию.

Сын Куракина Александр Борисович родился, когда князь был в Венеции, а жена умерла на третий день по его возвращении в Москву в 1698 г. За два года Куракин обошел по морю Адриатику, был в Польше, Вене, Баре, Неаполе, Риме и на Украине. Он вернулся, блестяще зная итальянский язык, со свидетельством об овладении науками: арифметикой, теоретической и прикладной геометрией, тригонометрией, планиметрией, астрономией практической, навигацией, механикой, фортификацией наступательной и оборонительной.

Знания князь немедленно применил на Воронежских верфях, куда после заграничного вояжа и истребления восставших стрельцов прибыл сам Петр. «Свидетельство в науках навигационных» многих посланных учиться за границу лиц привело царя в расстройство: мало кто мог овладеть указанными знаниями за столь краткий срок. Зато невероятное трудолюбие Куракина в учёбе было государем высоко оценено, и высочайшее одобрение сняло с князя клеймо увальня.

Борис Иванович был послан на флот, тогда как почти всех его соучеников разогнали по домам. Волонтером на галере он ходил по Азовскому морю до Керчи, которой ограничивалось отвоеванное Петром водное пространство. Без него вновь сгорел московский дом, дети болели оспой и корью. По возвращении в Москву Куракин срочно женился на княжне Марье Фёдоровне Урусовой — надо было иметь в семье хозяйку, ибо сам он уходил капитаном под Нарву.

На войне было страшно: приятеля князя Мещерского били кнутом, гнев царя не знал удержу по пустякам, но Борис Иванович отделался суточным арестом. Русская армия, отданная царём под команду иностранцам, была наголову разгромлена, а её командование сдалось.

В то время у князя умер новорожденный сын Сергей и был убит зять — Иван Степанович Салтыков. Едва оправившись от приступов меланхолии и язв, Куракин пошел брать Нотебург, русский Орешек.

Награда и чины при дворе сыпались как из ведра, ордена Андрея Первозванного, пожалованные сперва только Ф.А. Головину и гетману Мазепе, лились дождем, Сашка Меншиков стал князем, Гаврила Головкин — графом, Федька Апраксин — генерал-адмиралом, Петька Шафиров — президентом государственной канцелярии. Все стремились притиснуться к временщикам, чтобы поймать фортуну. А Куракин был страшно раздражен, когда без его ведома племянницу княжну Марью выдали за племянника всесильного Апраксина: выйдя «за так низкую фамилию», девица «фамилии своей великое уничижение сделала!»

Гордость заставила князя подняться от тяжелой болезни и отправиться на бурное озеро Ладогу: шторм привел его «в великий страх», однако когда майор Мейер не справился с делом «в баталии», командовать лодками «вместо майора» стал Куракин. Во время осады и приступа к крепости князь руководил под вражеским огнём переправой «и в переездах в день с берега на берег в лодке видел некоторой немалой страх».

После взятия Шлиссельбурга гвардейские полки двинулись на Нотебург. Там князь под жестоким огнем командовал осадными работами солдат Семёновского полка: «стрельба была великая, и многих убили». «Наказной майор» Куракин с четырьмя ротами по взятии города ходил на лодках в Финский залив и выбирал место для Санкт-Петербурга.

В московском параде победителей он не участвовал — заболевшего ногами князя оставили одного, однако по возвращении в Москву пожаловали майорским чином в Семёновский полк. В то время умер брат князя Бориса с семьей: не успев снять траур, майор водил полк на приступ Нарвы — «и взяли город одними шпагами в три четверти часа», предварительно исповедавшись и причастившись.

Куракин был счастлив вниманием государя и царедворцев; в ноябре 1703 г. с семёновцами и артиллерией «в команде моей отпущен к Москве». «Шли в Москву строем, а я шёл и вел Семёновский полк», — вспоминал князь. Но той же зимой его «внутренний секрет» стал «публичен» — язвы и пятна с ног перешли на всё тело и лицо.

Болезнь вроде проказы разыгралась на этот раз особенно сильно, не помогало самое упорное лечение, Куракин настолько ослаб, что, отправившись к армии в Вильно, поначалу проезжал только пять верст в сутки и даже подумывал вернуться назад.

Когда князь бледной тенью предстал перед государем, тот не медля послал его лечиться в Карлсбад. По пути в Кенигсберг и Кольберг Куракин «неутешно плакал», что выехал на службу: ведь разрешено было ему на Москве хоть год пожить! Однако он удачно проскочил мимо шведских кораблей на Балтике и через Берлин и Дрезден достиг курорта, где от ужасного безделья стал писать воспоминания.

Выучив немецкий и приказав сделать то же самое сыну и дочери, больной Куракин поехал через Лейпциг в Амстердам. Там он лечился и занимался делами восемь месяцев, на обратном пути прожил шесть недель в Бреслау и вернулся в Москву, где пробыл всего четыре недели. Князь был срочно вызван в царский лагерь в Польше, невиданно обласкан Петром, «и от князя Меншикова, и от прочих министров», произведен в подполковники и отправлен с секретной миссией в Рим.

Борис Иванович выехал из русского лагеря под Жолквой 18 января 1707 г., посетил Краков, Вену, Венецию, Болонью и Флоренцию, всюду получив должное «всем князьям от крови» уважение, а затем шесть месяцев уговаривал папу римского не признавать шведского ставленника Станислава Лещинского королем польским. Как обычно, занятого трудным делом подполковника болезнь почти не тревожила. Правда, для оправдания расходов пришлось продать собственное село, но дипломатическая миссия была совершенно выполнена.

Можно было повеселиться в Венеции со старым другом Франциском Морозини и другими знатными особами, от которых князь «великие приязни получил». При том он «был влюблен в славную хорошеством одну гражданку[325], называлася синьора Франческа Рота, которую имел за метрессу во всю ту свою бытность». Обошлась она за два месяца в 100 червонных, зато Куракин «так был влюблен, что не мог ни часу без нее быть».

«И расстался с великою плачью и печалью, — вспоминал Куракин о прощании с Франческой, — аж до сих пор из сердца моего тот амор не может выйти и, чаю, не выйдет. И взял на память ее портрет, и обещал к ней опять возвратиться, и в намерении всякими мерами искать того случая, чтоб в Венецию на несколькое время возвратиться жить».

Раб родового долга перед Россией, конечно, никогда не достиг своей мечты о соединении с возлюбленной. Дела государства были для князя превыше всего. Даже бурно резвясь в Венеции (и едва не подравшись на дуэли с дожем), Куракин договорился об обмене дипломатическими миссиями. В феврале 1708 г. он был уже в Вене, где получил, несмотря на своё инкогнито, прием у «всех министров и князей многих», а затем у самого императора.

Из Вены указом Петра князь был направлен в Гамбург. Он также заехал в Голландию, откуда через Брабант, Саксонию, Австрию и Венгрию вернулся в родное государство, по пути изрядно позабавившись среди аристократии разных стран и завязав контакты с графом Нейратом, Шомбергами, принцем Ракоци и другими виднейшими политическими фигурами, осмотрев дороги и пересчитав войска. Кстати же отписал домой, велев тестю своему А.Ф. Лопухину учить сына латыни, а дочь — французскому и танцам.

К русской армии в Погары Куракин прибыл как обычно в самый горячий момент: непобедимый король Швеции Карл XII шел на Украину. Гетман Мазепа изменил, «во всех местечках малороссийских и селах были бунты». Хорошо еще, что по пути князь Борис заехал в Киев к губернатору князю Голицыну «и тут забавился неделю» — потому что злобными происками Меншикова государь удалил его из армии, приказав подполковнику ехать в Киев, забрать там митрополита и других первых духовных персон, растолковать им измену Мазепы и привезти в Глухов для избрания нового гетмана.

«Дело бело причинно к потерянию живота» от шведов, повстанцев и самих архиереев — «согласников оному Мазепе», — вспоминал князь. «С трудом и страхом потеряния живота» Куракин с тремя спутниками «тайным образом» пересекли восставшие против царя районы Украины. Проклиная в душе подставивших его царедворцев, князь Борис «уговорил» архиереев не только не поднимать на него киевлян, но смирно направляться в Глухов для низложения Мазепы.

По дороге на Нежин стало известно, что король Карл форсировал Десну. Куракин поймал двух мазепиных конюхов, но по обычному своему человеколюбию отпустил, «а лошадей взял к себе». Так «с великим страхом проехали от Нежина до Путивиля», откуда князь уже спокойно отпустил архиереев в Глухов, а сам свалился в лихорадке. Миссия не была поставлена ему в заслугу, зато удалось получить месячный отпуск домой.

Прибыв в Москву 19 ноября 1708 г., Куракин уже 19 декабря выехал в армию и на Рождество принял под свою команду Семёновский и Астраханский полки. В столице, побывку в которой князь «ставил себе за счастье благодаря особому приему от всех», он засадил сына учить получше латынь, а жену с дочерью, «хотя и с противлением», взял от находившегося в опале первого тестя «в дом свой…и, оставя тут, поехал».

Помимо двух пехотных, по прорезавшейся вдруг странной приязни временщика Меншикова, Куракин получил под начало шесть драгунских полков и «уже перед многими имел любовь и приемность партикулярную, а особливо когда поднес бархат и другие вещи римские». «И во весь тот зимней поход имели со шведским королем многие акции, а особливо знатных; в Городном, где и нашего гвардии полку Семёновского часть была спешена, да под Сокольними… да под Опошнею, где взяли несколько полону и две пушки».

Перемена петровской милости на гнев в один час поразила Куракина: ласкавшие его царедворцы и сам Меншиков немедленно отвернулись от князя. От этой несправедливости, когда войска уже искали с неприятелем генеральной баталии, Борис Иванович чуть не смертельно заболел — и «истинно рад был смерти, как сумасшедший был. И хотя видев себя всегда болезненна, был воздержан во всем — но тех часов уже нарочно всего вольно во всем себя допустил, не храня и не жалея своего здоровья. И потом хоть не твердо, однако ж в бодрость малую пришел, и был на баталии генеральной с королем швецким под Полтавою, командуючи полком лейб-гвардии Семёновским. И во всем том случае неотступно был аж до самого конца баталии. По той баталии все взысканы триумфом, подарками, чинами, деревнями, крестами кавалерскими — только за несчастие я один остался».

Эта опала после Полтавской битвы «ни за что» и несправедливое забвение его боевых заслуг были особенно обидны Куракину: ведь он «той зимы и в ту бытность имел всегда от сердца прилежание и трудился, себя хотя показать, но оное ни во что вменено и загашено».

Вдобавок расстроилось сватовство сына графа Головкина к дочери князя Бориса Татьяне, случившееся прежде «несчастия» с его опалой (и вообще все дети Куракина при его жизни не нашли себе партий)[326]. Так он был печален, что оправившись от нового приступа болезни, в именины свои, «стоя во церкви братцкой у ранней обедни, не мог удержаться воспоминания злости дней моего жития».

В октябре 1709 г. Куракин был послан инкогнито ко двору Ганноверскому; проведя там одиннадцать месяцев, отправился с секретной миссией в Англию к королеве Анне. В войне за Испанское наследство дело шло к концу. Англия, в союзе с Нидерландами, Священной Римской империей германской нации и сателлитами, еще с 1701 г. воевавшими с Францией и Испанией, готовилась урвать заслуженный кусок. Так что Лондон был одним из важнейших с точки зрения дипломатии мест.

О намерениях Англии Куракин рассказал Петру в 1711 г., проведя с государем своего рода отпуск в Саксонии и не миновав курортный Карлсбад. То ли ввиду политической целесообразности, то ли забыв о причинах своего гнева на князя, Пётр в дополнение к званию полномочного министра при английском дворе назначил Бориса Ивановича полномочным министром при Генеральных штатах в Гааге, где уже пребывал граф Андрей Артамонович Матвеев (о нём мы рассказали выше, в публикации Записок де ла Нёвилля).

Возможно, именно при общении с графом, автором обличавших царевну Софью «Записок», у Куракина и родилась идея объяснить по-своему коллизии в русском правительстве конца XVII в.

Жизнь князя Бориса была предельно насыщена: переговоры с союзниками заставляли «переезжать непрестанно из Голландии в Англию, а из Англии в Голландию. И того ради принужден был содержать два дома и двойной экипаж».

Однако высокая работоспособность Куракина позволяла находить время для увеселений, среди которых не последнее место занимали умные беседы. Несмотря на крайнее различие исторических взглядов, с графом Матвеевым (служившим послом в Нидерландах еще с 1699 г.) они сработались. Когда в марте 1712 г. Андрей Артамонович отправился послом в Вену, уже в августе следом выехал с особой миссией Куракин.

Очень быстро князь Борис Иванович стал главным представителем России на Западе. Уже в конце 1711 г. он был назначен полномочным министром на конгресс в Утрехте, где в 1713 г. был подписан мирный договор Англии, Нидерландов и Империи с Францией и Испанией.

Защита интересов России требовала от Куракина контакта с русскими представителями при всех европейских дворах, что он успешно и осуществлял, выполняя заодно многочисленные поручения царя Петра, то и дело вызывавшего его на личные встречи в Померанию.

14 сентября 1712 г. князь Борис Иванович был произведен в генерал-майоры российской армии (каковой чин многие его товарищи получили еще после Полтавы), а 6 октября взял на себе еще и коммерческие переговоры с Нидерландами. В 1713 г. Куракин получил чин тайного советника и дополнительно к прежним обязанностям стал «чрезвычайным и полномочном послом при конгрессе мирных трактатов, имеющих быть между Россией и ея союзниками — с одной, и короною Швецкою — с другой стороны».

Отдавая дань военным увлечениям, князь Борис Иванович выкраивает время, чтобы с прусско-датскими войсками участвовать в осаде Штральзунда, а также присутствует в десантах на остров Рюген. Признавая его способность разорваться на много частей, царь Пётр 11 февраля 1715 г. дает Курагину грамоты на заключение «ближняго союза» с датским королем Фридрихом и английским королем Георгом-Людвигом, причем с Англией вдобавок поручается организовать «наступательный и оборонительный союз противу короны Швецкой».

В 1716 г. князю Борису дается «всемерная и совершенно полная мочь» на заключение оборонительного и коммерческого договоров с Англией. К зиме Пётр I сам объявился в Амстердаме и, удовлетворенный тамошним приемом, взял князя Куракина во Францию. Май и июнь 1717 г. в Париже были для дипломата довольно суматошными, зато он получал от государя высший орден Св. Андрея Первозванного. Украшенный долгожданным орденом, он в сентябре стал осуществлять «полную и всемерную мочь» на переговорах о мире со Швецией.

Фактическое положение Куракина как руководителя российской дипломатии в Западной Европе было закреплено в 1722 г.. Отправляясь в Персидский поход, Пётр I дал ему «полную мочь со всеми министрами российскими, при иностранных дворах находящимися, иметь переписку, и повелел при том всем министрам, чтобы они во всяких государственных делах вместо его, государя, уведомляли сего князя Бориса Ивановича Куракина, и получаемый от него решения и наставления принимали как бы его, государя, собственная».

В помощь для выполнения столь обширных функций к послу был отправлен сын, камер-юнкер князь Александр Куракин. Ни штатов, ни, главное, денег послу еще с 1720 г. не давалось. Впрочем, и полученные ранее суммы никак не покрывали дипломатических расходов. Куракин щедро тратил свои деньги, распродал большую часть имений и «пришел в великие долги, которых долгов ныне, — писал князь Петру в 1723 г., — не имею способа ко оплате». Казна ограничилась посылкой Борису Ивановичу задержанного жалованья и оплатой его дорожных расходов, однако князь Борис как-то выкрутился с долгами.

13 февраля 1724 г. Куракин «яко чрезвычайный и полномочный посол» переехал в Париж «для вящаго утверждения дружбы» с французским королем. Там 49-летний дипломат и переждал события, связанные со странной смертью Петра и возведением на престол его вдовы Верховным тайным советом во главе с Меншиковым. В 1726 г. императрица Екатерина I пожаловала ему чин действительного тайного советника. А 17 октября 1727 г. князь Борис Иванович скончался в Париже на руках сына, доставившего его тело в Московский Чудов монастырь[327].

В завещании Борис Иванович велел своему сыну на остатки фамильных средств построить госпиталь с церковью для 15 заслуженных офицеров и снабдить его источниками доходов для содержания ветеранов на должном уровне[328]. Князь справедливо полагал, что частный дом инвалидов — это все, на что могут надеяться отставные офицеры за свои заслуги перед Российским государством.

Куракин слишком долго и слишком остро воспринимал несправедливости при распределении наград и почестей, пока, разменяв пятый десяток, не убедился в ложности своей исходной позиции. Когда и где в России было правило награждать по заслугам? А поелику такого правила не существует, от государства нечего ждать и тем более глупо на него обижаться.

Эта мысль посетила князя Бориса Ивановича еще весной 1723 г. в Гааге, когда он писал Петру о своих долгах. «Я, — сообщал Куракин, — уповая на всемилостивейшее Вашего Величества ко мне призрение, принял сие дерзновение нижайше просить о необходимой и крайней моей нужде и состояния моего убогого, не имея никакой амбиции… требовать каких награждений за все мои… верныя и прилежная службы… но я пребуду в той же верности и прилежности во всех делах Вашего Величества до кончания жизни моей»{73}.

Именно в это время князь Борис Иванович, успокоив свой дух, начал писать «Гисторию России», предисловие и сохранившаяся часть которой публикуется. Перед тем, как «книгу писать формально», Куракин составил список важнейших действующих лиц{74} и «Ведение заглавий книги сей начатой, которая имеет быть учинена к пользе и славе народу Всероссийской Империи»{75}, как это планировал еще царь Фёдор Алексеевич в сохранившемся Предисловии к российской истории{76}.

«Гистория» Куракина должна била начаться с вопроса, «отколь Славяно-росейской народ вышел», кратко рассматривать события со времен Киевской Руси до смерти царя Алексея Михайловича и подробнейше трактовать явные и тайные дела последней четверти XVII — первой четверти XVIII в., т.е. времени царствования Петра. О том, насколько реализация соответствовала замыслу, легко судить, сравнив первоначальное оглавление с публикуемым текстом Гистории[329]:

93. О смерти царя Фёдора Алексеевича.

94. О случившемся бунте.

95. О избрании на царство царя Петра Алексеевича.

96. О избрании потом его брата.

97. О интригах царевны Софьи.

98. О начатии ея правления.

99. О фаворите ея князе Голицыне.

100. О интригах амурных всех принцесс.

101. О правосудии царевны Софьи и о распространении и богатстве государства.

102. О подтвержении миру с Швециею.

103. О подтвержении миру с поляки.

104. О войне на Крым, и о воеводах, и полках.

105. О интригах придворных между двумя партиями: царевны и царя Петра Алексеевича, в которых князь Голицын другой[330] обходился.

106. О побеге царского величества в Троицкой монастырь.

107. О всем том бунте, и о ссылке царевны в монастырь, и Голицына, и протчее.

108. О принятии правления царицы Натальи Кирилловны.

109. О бытности в Троицком монастыре.

110. О возвращении к Москве и начатии правления.

111. О воспитании его величества.

112. О его забавах и первой потехе в Троицком монастыре.

113. О приведении через князя Бориса Алексеевича Голицына иноземцов ко двору.

114. О двух полках потешных, а потом названных Преображенской и Семёновской.

115. О начатии фавору Лефорта.

116. О потехах под Семёновском и Кожухове.

117. О начатии учения математики чрез Франца Тимармана и екзерцицей (упражнений)[331] на шпагах и на лошадях.

118. О начатии строения шлюпок и судов морских.

119. О начатии носить шляп и камзолов немецких.

120. О начатии вечеринок и прочих забав в (Немецкой) слободе.

121. О начатии забав святошных и протчаго. NB[332].

122. О начатии фаворитов Буженинова, Лукина, Меншикова, Воронина и других.

123. Роспись всем персонам в правительстве.

124. Роспись всем персонам, кому акциденты (несчастия) какие случились.

125. Роспись всех других. NB.

126. О бунте стрельцов.

127. О смерти царицы Натальи Кирилловны.

Смерть не позволила князю Борису Ивановичу Куракину завершить свою «Гисторию», да и дошедший до нас отрывок представляет, скорее всего, не отшлифованный текст, а первоначальный вариант. Однако и он имеет огромную историческую ценность и отражает уникальное литературное дарование автора.

Текст «Гистории» публикуется так, как он был написан автором, без адаптации или перевода на современный нам русский язык. Да, в оригинале его труднее читать. Давно замечено, что из-за особенностей языка мысль старинных русских авторов воспринимается более запутанной, чем в сочинениях иностранцев, которые принято публиковать в переводе на современный русский литературный язык, каким бы плохим и безграмотным языком не был написан оригинал. Но «Гистория» Куракина не нуждается в таком «исправлении». В ней дышит сама эпоха перемен, когда русский язык не был орфографически и грамматически выдержан, когда в него входило множество новых слов, а просвещённые авторы самостоятельно искали способы выражения своих мыслей.

Сегодня, благодаря моим публикациям, любители истории России и её великого языка могут получить истинное удовольствие, сравнив речь знаменитого «петровца» Куракина с историческими сочинениями его старших современников, первых русских учёных-историков Сильвестра Медведева, Игнатия Римского-Корсакова и Андрея Лызлова{77}.

Князь Борис Иванович Куракин.

ГИСТОРИЯ О ЦАРЕВНЕ СОФЬЕ И ПЕТРЕ

ПРЕДИСЛОВИЕ[333]

В помощи Вышняго и в надеянии Его святой милости продолжение веку моего и во исцеление от моей болезни, начинаю сей увраж (опыт), давно от меня намеренной, в пользу моего Отечества Всероссийской империи и в угодность публичную, прося Вышняго, дабы благословил мне, по моему желанию, ко окончанию (сей труд) привести.

Понеже Российская империя от давняго времени славу свою имеет, как чрез дела военные, так и чрез распространение великое своих земель; славу же свою издревле так имела, что народ Славянороссийский от того свое имя восприял и назван Славянороссийский народ, то есть от славных своих дел военных.

Но доныне еще справедливаго описания гистории о сей Империи не явилось, того ради понужден сей увраж учинить — Гисторию о сей Империи, собрав из многих рукописанных ведомостей так пространно, сколько мог быть в состоянии собрать, присовокупляя притом о всех делах политических всего царствования Петра Великаго, императора Всероссийскаго, так и о всей войне противу Швеции, начатой 1700 году; также и о всех негоциациях с другими потенциями (сношениях с другими государствами), а особливо которые происходили чрез меня во всю мою бытность в посольствах при чужестранных дворах, начав с 1707 года — первой моей комиссии (дипломатической миссии) при дворе Римском — и по се число[334] последующих, как при республике Венецкой, при дворе Цесарском (императорском), с вольным городом Гамбургом, при дворе курфистра Гановерского, при дворе Агленском, при Статах генеральных Седми провинций (Нидерландов), при дворе Прусском и Дацском, при дворе Французском.

И разделяю сей мой увраж на части для лутчего вразумления читателю.

Первая часть: гистория Славянороссийской Империи древняя от начала и по царство царя Михаила Фёдоровича[335], первого сей царствующей фамилии Романовых.

Вторая часть: гистория с царства царя Михаила Фёдоровича и по се число.

Третья часть: особливо о войне со Швецией.

Четвертая часть: о всех придворных интригах, происходящих во время царствования Петра Великого, понеже я тому сам свидетелем был, и от младенчества лет моих воспитан был при дворе и всегда неотступно при нем был, во всю войну, и даже в самую баталию Полтавскую по 1709 г. А потом отлучился от двора отправлением моим ко двору Гановерскому и в Англию. И с того числа по се время отлучился двора и, при помощи Вышняго, продолжал моё время в политических делах. Однакож, хотя и отлучен был, но сколько мог сведом быть в отбытность мою, о интригах, при дворе происходящих, по самую смерть Петра Великаго и по нем, по се число, не оставлю ж объявить.

Пятая часть[336]: о всех негоциациях, происходящих чрез меня при всех дворех моей комиссии.

Сей мой увраж начал с помощью Вышнего, в слабом моем здоровье, уповая на Его святую милость благополучно ко окончанию в добром здравии привести.

При сем мой же не хочу оставить и не дать знать читателю, чтоб понимал так, что сия «Гистория» и все описание есть полное о сей Империи, понеже все, что мог собрать и к моему ведению есть — то объявил, и за верное имеет принять. Но полную Гисторию ожидать надобно чрез других, кто в том впредь труд свой также имеет приложить. Но прошу моего читателя в настоящее время сим удовольствоваться, а на предбудущее от других к своему удовольствию ожидать[337].

СМУТА 1682 г, В МОСКВЕ

(В) 7190 году (от Сотворения мира), от Рождества 1682 г., его величество государь царь Фёдор Алексеевич преселился в вечное блажество апреля месяца (27)[338] числа в ночи. И был отягчен болезнями с младенчества своего, и особливо скорбутика (цинги) и слабости в ногах, от которой скончался. Всего лет жития его было (20 лет и 11 месяцев), всего царствования (6 лет и 3 месяца)[339].

И по обычаю, когда смерть случается коронованной главе или крови их, ударено было в соборной большой колокол трижды для знаку народного.

И тогда ж, и на утрие патриарх Иаким[340] и вся палата собрались, и все чины знатные и персоны ко двору. И когда патриарх объявил всем о смерти и предложил о избрании на царство из двух братьев, царевича Ивана и Петра Алексеевичей, и стало быть несогласие как в боярах, так и площадных: одни — одного, а другие — другова (хотели на царство).

Однако ж большая часть, как из бояр, и из знатных, и других площадных[341], также и патриарх явились склонны избрать меньшого царевича Петра Алексеевича[342]. И по многом несогласии того ж дня избрали царем царевича Петра Алексеевича. И в Крестовой (палате), и у Спаса (в домовом храме) начали крест целовати, также и в (Успенском) соборе и на площади шляхетству и народу, а на Красном крыльце гвардии стоящей того дня (было приведение к присяге новому царю).

И того ж времени на Лобном месте в народ об избрании прокламация учинена и указы посланы были по всем приказам стрелецким и слободам[343], дабы крест целовали, и по всем приходским церквам памяти были разосланы об молении (за нового царя) и упоминании церковных прошений. Также по всем провинциям и городам указы были посланы о прокламации новоизбранного государя и целовании креста[344].

(В) особливости надлежит объявить, кто партию держал царевича Иоанна Алексеевича, и также другую.

И первая партия весьма слаба была, токмо что Милославские — Иван Михайлович с родом[345], и некоторые по свойству к ним. А из площадных также некоторые малые.

Но партии царевича Петра Алексеевича первой князь Борис Алексеевич Голицын, который был кравчим (виночерпием) у умершего царя Фёдора Алексеевича. И оный с патриархом Иакимом вывел в Крестовую (палату) царевича Петра Алексеевича к боярам, и проклемовали (объявили царём), и крест стали (ему) целовать.

Также боярин князь Юрий Алексеевич Долгорукой с сыном, князем Михаилом Юрьевичем, и весь их род линии Фёдоровичев Долгоруких[346]. Также князь Григорей Григорьевич Ромодановской[347] и другие многие, и из знатных, и из площадных.

И того ж дня послан курьер с указом на Пустоозеро к Артамону Сергеевичу Матвееву, и (бывший канцлер) оттуль из ссылки взят.

Но когда указы по слободам стрелецким явились о том избрании и целовании креста, тогда во многих приказах началось быть замещение, и многие полки креста не похотели целовать, обьявя, что надлежит быть на царстве большему брату[348].

И так продолжалось несколько недель.

А между тем временем царевна Софья Алексеевна, отца и матери одной с царевичем Иоанном Алексеевичем, а с царевичем Петром Алексеевичем разных матерей, которая партия была брата своего царевича Иоанна Алексеевича, желая его на царство посадить и правление государства в руки свои взять, всячески трудилась в полках стрелецких возмущение учинить. И все те происходили интриги чрез боярина Ивана Милославского и двух его держальников, Ивана Циклера[349] и Петра Андреева сына Толстого[350], которые по приказам стрелецким скакали и к бунту склоняли.

Царевна Софья Алексеевна, как была принцесса ума великаго, тотчас (после выступления стрельцов) взяла правление, а из бояр князь Яков Никитич Одоевский[351], который все похороны токмо отправлял. Хотя многие бояре, как отец его князь Никита Иванович Одоевский[352]и другие, но оные все первые бояре увидели интриги царевны Софьи Алексеевны, учинили себя неутральными (нейтральными) и смотрели, что произойдет, чая быть от того замешанию великому, что и учинилося.

Месяца 15-го[353] числа все полки стрелецкие по утру, пред обедом, вооружась, с пушки пришли в Кремль ко дворцу на Красное крыльцо и того ж часу почали требовать видеть царевича Иоанна Алексеевича для того, чая, онаго будто в животе нет и Нарышкины удавили. И в то ж время начали бить в набат большой, и били три дня сряду, кроме ночи.

И того ради прихода стрельцов тотчас призвали патриарха, и всех бояр собрали, и нареченнаго государя царя Петра Алексеевича и царевича Иоанна Алексеевича вывели на Красное крыльцо для показания стрельцам. При том были царица Наталья Кирилловна, мать царя Петра Алексеевича, и царевна Софья Алексеевна, сестра их, также Иаким патриарх и все бояре, между которыми Артамон Сергеевич Матвеев, который из ссылки привезен токмо пред тремя днями, и вступил в правление, которому с приезду начали двор все делать.

И одна авантура курьезная сделалась: помянутой Артамон Матвеев посылал одного (из) своих знакомцев к Ивану Милославскому говорить, чтоб возвратил его добрый конфискованныя (при осуждении и ссылке в 1676 г.). А ежели добродетельно не возвратить, что может произойти оттого ему, Милославскому, неприятнаго — который тогда притворно лежал, не хотя присягу чинить царю Петру Алексеевичу и все интриги к бунту приуготовливал. На что он, Милославский, ответствовал в кратких терминах, по сими фактивы, что «де я того и ожидаю», сиречь бунту. И на завтрие тех разговоров бунт сделался.

И когда стрельцы увидели царевича Иоанна Алексеевича, почали говорить, что (это) не он и подставлена иная персона. На что царевна Софья Алексеевна начала их уговаривать, чтоб заподлинно верили, что (это) справедливо царевич Иоанн Алексеевич, брат их.

Потом стрельцы почали требовать, чтоб выдали им изменников, а именно бояр Артамона Матвеева и Нарышкиных, которые будто извели царя Фёдора Алексеевича. И по тех запросах тотчас из-за царя Петра Алексеевича с великим невежеством взяли Артамона Матвеева, и при их (царских) глазах кинули с крыльца Краснаго на копья. И потом пошли во все апартаменты искать Нарышкиных[354]. И одного Нарышкина, Ивана, тут же ухватили и убили, а Афанасия[355] Нарышкина нашли в церкви под престолом и взяв убили ж.

И когда оное невежество на Красном крыльце начали чинить, тогда боярин князь Михаил Юрьевич Долгорукий, который сидел судьёю в Стрелецком приказе, начал на них кричать и унимать и называл сарынью (бандой), не ведая того, что его имя было написано «убить» в росписи[356], которого тотчас ухватили и пред лицом царским убили.

Между исканием Нарышкина Афанасия встретили Фёдора Салтыкова, Михайлова сына[357], который был спальником и сроден был тому Нарышкину, и оного также, не распознав, убили.

И одна партия стрельцов тут на дворе осталась, а другая разделилась по домам боярским бить и грабить, а именно: пришед в дом князя Григория Ромодановского, который был партии царя Петра Алексеевича, его убили и дом разграбили.

Также двух докторов, Данила жида и другого[358], взяв в домах их, на площади убили за то, будто оные по научению Нарышкиных царя Фёдора Алексеевича уморили.

Также Ивана Языкова[359], который был первым министром царя Фёдора Алексеевича и партии был царя Петра Алексеевича, убили. И дома всех тех побитых пограбили, а тела побитых на площадь к Лобному месту вытащили, и за караулом несколько дней на том позорище содержали.

Но по убитии князя Михаила Долгорукого пришли к дом к отцу его князю Юрию Алексеевичу Долгорукому, который за старостию уже не ездил и лежал на постели, с которым они, стрельцы, под его командою служивали многие времена; которому пришед, объявили о смерти сына его и извинялися. И так было его оставили, но един из жильцов, побежав на крыльцо, им, стрельцам, сказал, что «де князь мой говорит, что де хотя щуку убили — но зубы остались». Тогда они, стрельцы, поворотились назад и его, князя Юрия Алексеевича, взяв с постели, убили и дом его разграбили.

И все сие убийство учинилось в первый день (15 мая).

И с того времени царевна Софья Алексеевна взяла правление государства с Иваном Милославским.

И на завтрие стрельцы были опять на дворце и требовали, что избрать царевича Иоанна Алексеевича на царство, понеже есть большой брат. Что тотчас по их требованию учинилось. И как патриарх, так и все бояре, и площадь, и народ целовали крест. И так двух государей на царство учинили. И потом во свое время, по шести неделях, короновали обще двух, по обыкновению[360].

В то ж время[361] возстали раскольцы, под протекциею стрельцов, противу патриарха Иоакима (так!) за крест и протчее[362]; которые приходили диспуты чинить на Красное крыльцо. Однако ж до убивства не дошло.

И понеже царевна Софья Алексеевна, учиня по своему желанию все чрез тот бунт, начала трудиться, дабы оный угасить и покой возставить, и на кого ни есть сие взвалить. Того ради посадила в Стрелецкий приказ князя Ивана Андреевича Хованскаго, который был генерал добрый, и с ними, стрельцами, служивал, и человек простой. К тому стрельцы пришли будто в послушание и называли его отцом; у которого был сын князь Андрей Иванович Хованской; о котором внушили интригами, затея(в), будто сын его хочет жениться силою на царевне Софья Алексеевне и сесть на царство[363].

И понеже царевна Софья Алексеевна, видя, что от стрельцов замешание продолжается, тогда учинила поход с обоими царями и всем двором к Троице в Сергиев монастырь. И по приходе туда тотчас по городам послали указы всему шляхетству с доместики (боевыми холопами) своими сбираться вооруженными в Троицкий монастырь, куды чрез малые дни собралось более 20000 войска.

И тогда ж она, царевна Софья Алексеевна, по своей особливой инклинации (наклонности) и амуру (любви), князя Василия Васильевича Голицына назначила дворовым воеводою войски командовать и учинила его первым министром и судьею Посольскаго приказу. Который вошел в ту милость чрез амурные интриги, и почал быть фаворитом и первым министром, и был своею персоною изрядной, и ума великого, и любим от всех.

И тогда Иван Милославской упал, и правления его более не было. Однако ж, по свойству своему царевне Софье Алексеевне, всегда содержен был в консидерации (состоятельности) по смерть свою.

И по собранию войск шляхетства в Троицком монастыре, послан указ к Москве по полкам стрелецким, что(б) бунтовщиков выдали, также и шефа их князя Хованскаго, и сами б пришли в послушание их величеств. А ежели не выдадут, то их величества укажут своим войскам идти к Москве и всех их посечь и разорить.

И по первому указу помянутые стрельцы в послушание пришли. И тотчас, выбрав от всякого полку лутчих людей, послали в Троицкой монастырь с повинною. И объявили, что первых заводчиков выдадут, также и князя Хованскаго.

И тогда ж послан был окольничий князь Михаил Лыков[364] для взятия князя Хованского. И оной (князь) был и с первыми заводчиками стрельцов привезен в село Воздвиженское, где их величества из Троицкого монастыря нарочно приехали для тех розысков и окончания того дела.

И по привозе князя Хованского и заводчиков бунту и по приходе выборных стрельцов ото всех полков начался розыск пред всеми бояры. И князь Иван Андреевич Хованской и сын его князь Андрей Иванович были привожены в застенок и с[365] очных ставок были уличены будто от стрельцов, а именно: будто он, князь Хованский, хотел сына своего, князя Андрея, женить на царевне Софье Алексеевне и воцариться, а фамилию царскую всю разослать[366].

И сей розыск более не продолжался, как несколько дней, понеже был спешен от царевны Софьи Алексеевны, дабы как наискорее Хованскому князю голову отсечь и сыну его, также и некоторым стрельцам, и тем бы окончать все интриги того бунту и закрыть дело се самое и Ивана Милославского[367].

Понеже тот бунт сделался с воли и по наущению ее, царевны Софьи Алексеевны, чрез помянутого Милославского и держальников его, Циклера и Петра Толстова, дабы чрез то могла она получить правление государства в минорите (наследии) в свои руки и не отдать царице Наталье Кирилловне, матери царя Петра Алексеевича[368], и Нарышкиным, и Артамону Матвееву. И по своему желанию до того дошла и правление государства в руки взяла.

И на третий день по привозе Хованского князя и стрельцов некоторых, тому князю Хованскому и сыну его безвинным головы отсечены, также и стрельцам некоторым, которые были заматаи (запутаны), а не самим заводчикам. Понеже оные были сохранены для того, что все чинили по приказу царевны Софьи Алексеевны[369].

И потом она, царевна Софья Алексеевна, учинила судей: в Расправной палате князя Никиту Ивановича Одоевского; в Посольской приказ — князя Василия Васильевича Голицына; в Разряде — дьяка думного Василия Семенова[370] — для того из знатных не посадила, чтобы подлежал к ней и князю Голицыну[371].

Также в Стрелецкий приказ дьяка ж думного Фёдора Щегловитаго. Также в Земской приказ — дьяка дамнаго И…[372]. В Поместной приказ — князя Ивана Троекурова и ему товарища своей же партии Богдана Палибина[373]. Во Дворец, после смерти дворецкого князя Василия Фёдоровича Одоевского, посадила окольничего Семена Толочанова[374].

В Большую казну — окольничаго Алексея Ржевскаго[375]. В Казанской дворец — кравчаго Бориса Алексеевича Голицына, который был всегда партии главным царя Петра Алексеевича, и его одного употребили в дело для потешения той партии.

В Разбойной приказ думнаго дворянина Викулу Извольскаго[376]. (В) Иноземской приказ и Пушкарской Венедикта Змеева[377] — а под ведением князя Василия Васильевича Голицына.

А в Судный Московской и Володимерской[378] кого — того не упоминаю. В Сибирской приказ — князя Ивана Борисовича Репнина[379]. В Каменный приказ думного дворянина Петра Лопухина[380].

В Конюшенной приказ ясельничим Кондырева, который был также партии царя Петра Алексеевича[381]. А другие все вышепомянутые были партии царевны Софьи Алексеевны.

И тогда ж, в бытность в Воздвиженском, дворец сгорел, где царь Пётр Алексеевич был болен огневою; и едва в ночи от того пожару могли унести из хором. И причитали, что тот пожар нарочно учинен от царевны Софьи Алексеевны, дабы брата своего, царя Петра Алексеевича, умертвить и сесть ей на царство.

И потом пошли их величества все к Москве. И по приходе всякая тишина возставлена была и началось.

ПРАВЛЕНИЕ СОФЬИ АЛЕКСЕЕВНЫ

Правление царевны Софьи Алексеевны началось со всякою прилежностию и правосудием всем и ко удовольствию народному, так что никогда такого мудраго правления в Российском государстве не было.

И все государство пришло во время ея правления, чрез семь лет, в цвет великаго богатства. Также умножилась коммерция и всякия ремесла; и науки почали быть возставлять латинскаго и греческаго языку; также и политес возставлена была в великом шляхетстве и других придворных с манеру польского — и в экипажах, и в домовном строении, и уборах, и в столах.

И торжествовала тогда довольность народная, так что всякой легко мог видеть, когда праздничной день в лете, то все места кругом Москвы за городом, сходные к забавам, как Марьины рощи, Девичье поле и протчее, наполнены были народом, которые в великих забавах и играх бывали, из чего можно было видеть довольность жития их.

И в первых, начала она, царевна Софья Алексеевна, дела вне государства — подтверждать аллиансы (союзы) (со) своими соседственными потенции (государствами). А именно со Швециею подтвердила мир учиненной отца их, царя Алексея Михайловича. С Польшею также подтвердила мир отца их, царя Алексея Михайловича, и брата своего, царя Фёдора Алексеевича. И чрез тот мир Киев, Чернигов, Смоленск со всеми принадлежитностьми остался в вечное владение к Империи Российской. И в тож время с поляки учинила алианс противу Крымского хана.

А для тех подтверждений мирных были присланы из Швеции и из Польши послы, и по ним насупротив также были посланы послы, а именно: в Польшу боярин Иван Васильевич Бутурлин[382] да окольничий Иван Иванович Чаодаев[383]. А вдругорядь был послом послан, как в Польшу, так и к цесарю боярин Борис Петрович Шереметев[384] да помянутый же Иван Чаодаев.

В правление же свое царевна Софья Алексеевна, по старому обыкновению, отравлено было посольство в Гишпанию и во Францию: князь Яков Фёдоров сын Долгорукой[385], да с ним товарищ князь Мышецкий[386].

И помянутой Долгорукой при дворе французском во всяком безчестии пребыл и худой естиме (отношении), понеже явно торговал соболями и протчими товары. И о всех его делах есть во Франции напечатанная книга[387].

А в Англию и к Статам (правительству Нидерландов) был отправлен дьяк Посольскаго приказу Андрей Виниус[388]. А в Швецию был отправлен послом думной дворянин Потемкин[389]. А к курфистру брандебургскому, к датскому двору[390], и в Венецию, и к лотаринскому (герцогу)[391] — дьяк Иван Волков[392].

И таким образом (царевна Софья) возставила корришпонденцию со всеми дворами в Европе[393].

А правление внутреннее государства продолжалось во всяком порядке и правосудии, и умножалось народное богатство.

И в 7193 (1684/85) годех[394] для подтверждения мира с поляки был держан совет в Палате, что с поляки ли мир подтвержать и аллианс противу татар учинить — или войну с поляки начать, а мир с татары учинить.

И о том было в Палате двух мнений противных, а именно, царевна Софья и князь Голицын (с) своею партиею были той опинии (точки зрения; букв.: мнения), чтоб мир с поляки подтвердить и войну против Крыму начать. Но другая партия бояр, как князь Пётр Прозоровской[395], Фёдор Петров сын Салтыков[396] и другие, были того мнения, чтоб войну против поляков начать.

И за несогласием тем (обсуждение вопроса) продолжалося 6 месяцев. И, наконец, согласилися мир с поляки подтвердить и аллианс с ними против Крыму учинить. И в 7194 (1986)[397] десяти договорам подтверждение учинено и аллианс заключен.

И в 7194 (1687) году война противу крымцов деклярована (объявлена) и бояре и воеводы с полками назначены. А именно: в Большом полку или воевода-аншев (главный воевода) — князь Василий Васильевич Голицын, а с ним товарищи, бояре с полками Алексей Семенович Шеин[398], Борис Петрович Шереметев, князь Василей Дмитриевич Долгорукой[399] и протчие, как увидишь о том в Разрядной книге обстоятельнее[400].

И вся Москва и городы, или все шляхетство было в том походе[401], что считалось с двести тысяч войск, и с гетманом казацким.

И того лета войска маршировали степью, и за поздним временем не могли дойти до Крыма, и поворотилися без всякаго плода. И при повороте сделали город Самару в степи, впредь для пристани, и тут все снаряды тяжелые оставили.

И на другое лето 7197 (1689)[402] году те ж воеводы с войски своими марш во(с) прияли к Крыму. И по приходе к Перекопу стояли три дни и учинили с татары перемирие. Также назад все войска поворотились без всякого плода.

Сие было первое падение князя Голицына к его несчастию.

И при повороте его, князя Голицына, из другаго (второго) походу царь Пётр Алексеевич не хотел допустить (его) своей руки целовать, как то обыкновенно было чинено.

Теперь напомянем о другом дворе — царя Петра Алексеевича и матери его, царицы Натальи Кирилловны, коим образом проводили свое время во все то правление царевны Софьи Алексеевны. А именно: жили по вся лето в Преображенском своим двором, аж до самой зимы, а зимою жили на Москве.

А двор их состоял из бояр, которые их партии были: князь Михайло Алегукович Черкаской[403], князь Иван Борисович Троекуров[404], князь Михаил Иванович Лыков, родом Урусов(ы)[405], родом Нарышкины, князь Борис Алексеевич Голицын кравчий, родом Стрешневы[406]; да спальники, которые привязаны все по чину своему и, почитай, все молодые люди были первых домов.

И царица Наталья Кирилловна[407] и сын ея ни в какое правление не вступали и жили тем, что давано было от рук царевны Софьи Алексеевны. И во время нужды в деньгах ссужали (их) тайно Иоаким патриарх, также Троице-Сергиева монастыря власти и митрополит Ростовский Иона[408], которой особливое почтение и склонность имел к царскому величеству Петру Алексеевичу.

И[409] понеже царевна Софья Алексеевна была великаго ума и великий политик, хотя себя укрепить вечно в правлении под именем своего брата царя Иоанна Алексеевича, взяла резолюцию его, брата своего, женить. И женила на дочери Фёдора Салтыкова[410] из добраго шляхетства, который был тогда воеводою в Енисейске, в Сибирском королевстве. И сию женитьбу в том виде учинила, чтоб видеть сыновей от брата своего и наследников к короне.

Однако ж Бог определяет все по своей воле — и достигнуть пожелаемого не могла. И усмотря, что дочери родятся, тогда начала план свой делать, чтоб ей самой корону получить и выйти б замуж за князя Василия Васильевича Голицына.

О сем упомяну токмо как разглашение было народное (т.е. молва), но в самом деле сумневаюсь, ежели такое намерение было справедливое (т.е. на самом деле). Правда ж, подозрение взято в сем на нее, царевну Софью, от ея самых поступок.

Первое, что принадлежит до получения ей короны, оная царевна начала ходить во все процессии церковные и публичные с братьями своими, что было противно царю Петру Алексеевичу. И единожды так публично вражда случилося, что был ход к Казанской Богородице[411], и сперва, по обыкновению, пришли оба государя и она, царевна Софья Алексеевна, в соборную церковь, откуль пошли в ход. И вышед из соборной церкви, царь Пётр Алексеевич просил сестру свою, чтоб она в ход не ходила. И между ими происходило в словах многое. И потом царь Пётр Алексеевич понужден был, оставя ход, возвратиться в свои апартаменты, понеже сестра его, царевна Софья, не послушала и по воле своей в ход пошла с братом своим царем Иоанном Алексеевичем.

Также она, царевна Софья, начала делать червонные[412] под своею персоною (портретом), и в короне, и имя свое внесла (в написание) титула государственнаго. Также учинила себе корону и давала овдиенции (аудиенции) публичные послам польским и шведским и другим посланникам в Золотой полате, — что все то принято было за великую противность от брата ея, царя Петра Алексеевича.

Во вторых, что прина(дле)жит до женитьбы с князем Василием Голицыным, то понимали все для того, что оный князь Голицын был ее весьма голант (ухажер[413]); и все то государство ведало и потому чаяло, что прямое супружество будет учинено[414].

По вступлении в правление царевна Софья[415] для своих плезиров (удовольствий) завела певчих из поляков, из черкас (украинцев). Также и сестры ее по комнатам, как царевны: Екатерина, Марфа и другие. Между которыми певчими избирали своих голантов и оных набогащали, которые явно от всех признаны были.

Надобно ж и о том упомянуть, что в отбытие князя Василия Голицына с полками на Крым, Фёдор Шакло-витый[416] весьма в амуре при царевне Софьи профитовал (получал прибыль) и уже в тех плезирах (удовольствиях) ночных был в большей конфиденции (доверенности) при ней, нежели князь Голицын, хотя не так явно.

И предусматривали все, что ежели бы правление царевны Софьи еще продолжалося, конечно бы князю Голицыну было от нея падение или б содержан был для фигуры за первого правителя, но в самой силе и делах бы был помянутой Шакловитый.

Помянутой Шакловитый, во время прошения выдачи его в Троицкой монастырь, был содержан в комнатах у царевны Софьи, и при выдаче его был исповедован и приобщен Святых Тайн отцем его духовным, ключарем Иаковом[417].

СВЕРЖЕНИЕ ЦАРЕВНЫ СОФЬИ

В 7197 (1689)-м царица Наталья Кирилловна[418], видя сына своего в возрасте лет полных, взяла резолюцию женить царя Петра Алексеевича.

И к тому выбору многая были из знатных персон привожены девицы, а особливо княжна Трубецкая, которой был свойственник князь Борис Алексеевич Голицын, и старался всячески, чтоб на оной женить.

Но противная ему, князю Голицыну, партия, Нарышкины и Тихон Стрешнев[419], того не допустили, опасался, что чрез тот марьяж (брак) оный князь Голицын с Трубецкими[420] и другими своими свойственниками великих фамилий возьмут повоир (силу) и всех других затеснят.

Того ради Тихон Стрешнев искал из шляхетства малого и сыскал одну девицу из фамилии Лопухиных, дочь Фёдора, Лопухину, на которой его царское величество сочетался законным браком.

А именовалась царица Евдокия Фёдоровна, и была принцесса лицом изрядная, токмо ума посредняго (посредственного) и нравом несходная к своему супругу, отчего все свое счастие потеряла и весь свой род сгубила, как будем о том впредь пространно упоминать.

Род же их, Лопухиных[421], был из шляхетства среднего, токмо на площади знатного. Для того, что в делах непрестанно обращалися по своей квалиты (здесь: роду деятельности) (среди) знатных, а особливо по старому обыкновению, были причтены за умных людей их роду, понеже были знающие в приказных делах, или просто назвать — ябедники.

Род же их был весьма людной, так что чрез ту причину супружества ко двору царскаго величества было введено мужескаго полу и женскаго более тридцати персон. И так оной род с начала самаго своего времени так несчастлив, что того ж часу все возненавидели и почали разсуждать, что ежели придут в милость, то всех погубят и всем государством завладеют. И, коротко сказать, от всех были возненавидимы и все им зла искали или опасность от них имели.

О характере принципальных (первых) их персон описать, что были люди злые, скупые ябедники, умов самых низких и незнающие нимало во обхождении дворовом, ниже политики б оной знали. И чем выступили ко двору, всех уничтожили, и Тихона Стрешнева в краткое время дружбу потеряли и первым себе злодеем учинили.

Правда, сначала любовь между ими, царем Петром и супругою его, была изрядная; но продолжилася разве токмо год, но потом пресеклась. К тому ж царица Наталья Кирилловна невестку свою возненавидела и желала больше видеть с мужем ее в несогласии, нежели в любви. И так дошло до конца такого, что от сего супружества последовали в государстве Российском великие дела, которые были уже явны на весь свет, как впредь в Гистории увидишь.

И понеже царь Пётр Алексеевич склонность свою имел к войне от младенчества лет своих[422], того ради имел всегда забаву екзерциею военною (воинское учение). И начал сперва спальниками своими — как о том, и чинах их, увидишь в томе живота царя Петра Алексеевича — а к тому присовокупил и конюхов потешной конюшни. И потом начал из вольных чинов шляхетства и всяких прибирать в тот полк, и умножил до одного баталиона, и назывались потешные, которых было с триста человек. А другой полк начал прибирать в Семёновском из сокольников, и к ним также прибирать, и набрано было с триста ж человек. И первых назвал полк Преображенской, а второй — Семёновской.

И так помалу привел себя теми малыми полками в огранение от сестры или начал приходить в силу. Также с теми полками своими делал непрестанно екзерцию, а из стрелецких полков возлюбил Сухарева полк[423], и всякое им награждение давал, и к себе привлек, или сказать, верными учинил.

И во время того правления царевны Софьи Алексеевны и другого двора царя Петра Алексеевича ретираты (отступления; зд.: оппозиции) в Преображенском, министры с одной и другой стороны интриги производили, а именно.

Стороны царя Петра Алексеевича токмо един князь Борис Алексеевич Голицын, да при нем держалися Нарышкин Лев Кириллович, Тихон Стрешнев поддядька, да постельничей Гаврила Головкин[424], да из бояр походных, хотя в тот секрет допущены не были, князь Михаил Алегукович Черкаской, князь Иван Борисович Троекуров.

А с другой стороны, двора царевны Софьи Алексеевны, князь Василей Васильевич Голицын, Фёдор Шакловитый, который един в секрете самом был у царевны Софьи Алексеевны, также Алексей Ржевский, Семён Толочанов и некоторые их шляхетства посредняго (незнатного дворянства), а из больших родов (т.е. аристократии) никто не мешался.

И так те интриги со обоих сторон были употреблены: всякая партия к получению себе стрельцов, понеже во оных вся сила состояла, для того, что оных было на Москве жилых полков более 30000 (человек) и весь двор в их руках был, и между которыми главные были много людей умных, и богатых, и купечеством своим богатство не малое имели.

И чрез те интриги дошло до того, что в 7197 (1689) году царь Пётр Алексеевич понужден был в ночи из Преображенского, месяца августа[425], уйти в[426] Троице-Сергиев монастырь, верхом только с пятью человеки. А мать его царица Наталья Кирилловна со всем двором той же ночи бегом понуждена быть последовать туда ж. И в шесть часов скорым походом в тот монастырь пришли.

И той же ночи помянутые полки потешные или гвардия туда последовали, также и полк стрелецкой Сухарев, который тогда в Преображенском гвардию (охрану) имел, туда прибыл также. И многие бояре и другие чины, принадлежащие к тому двору, туда прибыли.

И со всеми оными его царское величество Пётр Алексеевич будто почитай в том монастыре в осаду сел. И ворота были несколько дней заперты, и пушки на стенах в готовности, и вся та гвардия по ночам была в ружье по стене, ожидая приходу с полками стрелецкими царевны Софьи Алексеевны.

Теперь будем объявлять, для чего оной поход учинился (в)незапной.

Для того, что царевна Софья Алексеевна, собрав той ночи полки стрелецкие некоторые в Кремль, с которыми хотела послать Шакловитаго в Преображенское, дабы оное шато (загородный дворец) зажечь и царя Петра Алексеевича и мать его убить, и весь двор побить, и себя деклеровать (объявить) на царство.

И о том собрании, приехав стрельцы главные полку Стремянного в Преображенское, царю Петру Алексеевичу объявили. И по тому доношению оной поход того ж часу (в)незапной учинился.

И по приходе в Троицкой монастырь царь Пётр Алексеевич отправил от двора своего одного (посланца) к брату своему царю Иоанну Алексеевичу со объявлением той причины, для чего он понужден ретироваться, объявя притом все злые умыслы сестры его, царевны Софьи, противу его.

И прося его о содержании братской дружбы, и дабы сестру его, царевну Софью, от двора отлучить, и правления государства отнять, и ретироваться (уйти) бы ей в монастырь. А без того (он, Петр) не может придти к Москве, в свою резиденцию, и будет понужден искать способ к своему обнадеживанию вооруженною рукою.

Равным же образом, то ж объявлено было обеим его величества теткам, сестрам отца его, царевнам Анне и Татьяне Михайловнам, также и патриарху Иоакиму, требуя (от) онаго, дабы прибыл в Троицкой монастырь.

Также спальник князь Иван Гагин[427] был отправлен с грамотами по всем полкам стрелецким, которым повелено было прислать выборных стрельцов в Троицкой монастырь от всякого полку.

Также по всем ближайшим городам посланы (были) грамоты, а велено всему шляхетству сбираться вооруженными в Троицкой монастырь и всем офицерам иноземцам из (Немецкой) слободы.

Также во все (ело) боды московские торговым (людям) и гостям (богатейшим купцам) грамотами о притчине походу его величества объявлено было.

А к боярам и всей палате указ был послан, дабы ехали в Троицкой монастырь.

И притом же требовано было у царя Иоанна Алексеевича, дабы Фёдор Шакловитой, главной (заводчик) того бунту, и стрельцы некоторые были выданы и за караулом присланы в[428] Троице-Сергиев монастырь.

И насупротив того присланного, (со) стороны царя Иоанна Алексеевича был прислан в[429] Троице-Сергиев монастырь боярин и дядька князь Пётр Иванович Прозоровской, который был человек набожной, и справедливой, и весьма противной царевны Софьи Алексеевны, со всяким братским обнадеживанием и (объявлением) дружбы, соболезнуя о такой притчине и протчее, и что будет стараться всячески все учинить ко удовольству его — любимого брата своего.

Которой князь Прозоровской был принят со всяким почтением и, по двух днях, возвратился с тою же ком-миссиею (поручением), дабы Шакловитого выдать и стрельцов заводчиков, и царевне Софьи ретироваться в монастырь девичей.

И по возвращении князя Прозоровского к Москве царь Иоанн Алексеевич позволил патриарху, и боярем, и всей палате ехать к брату своему, также и выборным стрельцам из полков идти. Которые по приезде в монастырь Троицкой записывали свои приезды, к чему был определен думной дьяк Автомон Иванов[430].

Еще забыл упомянуть, что царевна Татьяна Михайловна, тетка царя Петра Алексеевича, также в Троицкой монастырь пришла и было во всю ту бытность.

И так, по приезде патриарха Иоакима, и бояр, и всех знатных, уже двор царя Петра Алексеевича пришел в силу и тем начало отнято правлению царевны Софьи и осталось в руках царя Петра Алексеевича и матери его, царицы Наталии Кирилловны.

По приезде ж помянутый князь Прозоровской к Москве, учиня рапорт царю Иоанну Алексеевичу, который был в его, Прозоровского, руках и воле, начал он, Прозоровской, стараться, дабы Шакловитого царевна Софья выдала и сама ж также ретировалась в монастырь.

И по многих противностях и спорах она, царевна Софья, понуждена была Шакловитого выдать, которого князь Прозоровской, приняв в ея каморе (комнате) из рук ея, повез с собою в Троицкой монастырь за караулом, с которым сидели два полковника по переменкам.

И привезши в Троицкий монастырь (князь Прозоровский) вручил (Шакловитого) царю Петру Алексеевичу, а о царевне Софие объявил, что (она) взяла резолюцию (решила) ретироваться в девичей монастырь.

А когда бояре почали в Троицкой монастырь съезжаться, между которыми приехал князь Василий Васильевич Голицын, также Алексей Ржевский, Семён Толочанов и другие подобные, когда явилися к воротам монастырским, от полковника дневального были остановлены и на монастырь не пущены, и велено им (было) возвратиться на квартиры свои и так быть до указу.

И по трех днях князь Василий Васильевич Голицын был приведен в (Троицкий) монастырь. И на крыльце у палаты царского величества пред всеми боярами были ему чтены вины его, которые состоялись токмо в худом правлении государства и протчее, не упоминая ничего о бунте или каких замыслов противу персоны царскаго величества.

И чин боярства его отнят, и добры (имущества) его все взяты на государя, а ему сказано (ехать) в ссылку со всеми его детьми и фамилиею. И того ж дня отправлен в провинцию города Архангельского[431]. А Алексея Ржевского и Семена Толочанова послали по дальним городам также вместо ссылки.

И потом начался розыск с Шакловитым и другими привезенными стрельцами, как Амбросим Белаго полку и другие, которые были привезены от выборных стрельцов разных полков.

И по многим розыскам Шакловитому и его собеседникам стрельцам тут же на площади, в слободе Клементьевской, головы были отсечены, а других в ссылку сослали. И тем все то замешание окончилось.

И потом были призваны всех полков выборные на крыльцо к палатам царскаго величества, где сидели царское величество и мать его, царица Наталья Кирилловна, и патриарх Иаким. Которым чтены были разпросные речи (показания) Шакловитого и других бунтовщиков, и весь розыск объявляя в народ нарочно. И те выборные от полков уверены милостивым словом, и учинено (им) награждение, и отправлены к свои дома.

Потом новое правление государства началось, и Посольской приказ отдан Льву Кирилловичу Нарышкину, брату царицы Натальи Кирилловны, а во Дворец (сказано) Петру Аврамовичу Лопухину[432], а в Большую казну (поставили) князя Петра Ивановича Прозоровского, а в Иноземской приказ — князя Фёдора Семеновича Урусова, а в Разряд — Тихона Никитича Стрешнева, которой наиболее в делах был и секрет всех дел ведал со Львом Кирилловичем Нарышкиным, а в Конюшенной приказ — Алексея (Прокофьевича Соковнина)[433].

А других многих в чины жаловали, как Ивана Циклера из полковников в думные дворяне. Князя Якова Долгорукова (поставили) в Судной московской приказ; Александра (Петровича Протасьева)[434] в Судной владимирской; князя Ивана Борисовича Троекурова в Стрелецкой приказ, а на его место — в Поместной приказ — Петра Васильевича Шереметева.

Надобно ж упомянуть что сначала, по приходу в Троицкой монастырь царскаго величества, царевна Софья Алексеевна с Москвы поехала сама к брату своему приносить оправдание. И навстречу ей были посланы князь Гагин, чтоб не ездила, а потом спальник же Иван Бутурлин[435], чтоб не ездила. Однако ж она продолжала путь свой. А в третие (к царевне) был послан князь Иван Борисович Троекуров с тем, что ежели поедет — в монастырь не будет пущена, и велено будет по ней стрелять из пушек. И тогда от Воздвиженскаго поворотилась.

И по управлении всех тех дел царское величество Пётр Алексеевич в Троицком монастыре чинил потеху верхом военную, (в которой участвовали) все бояре и генералы иноземцы, как Пётр Гордон[436] и другие.

И в ту бытность в Троицком монастыре князь Борис Алексеевич Голицын тут привел в милость иноземцов, как: Петра Гордона генерала, полковника Лефорта[437], Радивона Страсбурга[438], Ивана Чамбурса[439] и других многих, то есть начала вступить в милость и фамилиариту (англ. familiarity — близость, фамильярность) иноземцам. И по приходе к Москве начал его величество в (Немецкую) слободу ездить чрез предвождение ж князя Бориса Алексеевича Голицына.

Потом его царское величество прибыл во всем двором к Москве, и начала мать его править государство, а он производить свое время непрестанно в екзерцициях военных.

ПРАВЛЕНИЕ НАТАЛИИ КИРИЛЛОВНЫ

Теперь будем описывать о начатом правлении царицы Наталии Кирилловны, и порядках двора, и про превожении времени (времяпровождении) царя Петра Алексеевича, и (о) бытности в монастыре царевны Софьи.

Во-первых, начнем писать о характере царицы Наталии Кирилловны. Сия принцесса добраго темпераменту, добродетельнаго, токмо не была ни прилежная, и не

полным генералом, командиром выборных солдат уволенных заслуженных генералов М.О. Кровкова и А.Г. Шепелева. Из обретенной дивизии сумел потерять в Азовском походе 1695 г. 2400 человек — и был назначен адмиралом, но от сражения с турецким флотом благоразумно уклонился. Уговорил Петра ехать за границу и возглавлял «Великое посольство», по возвращении участвовал в зверских расправах над стрельцами и вскоре умер от горячки.

искусная в делах, и ума легкого. Того ради вручила правление всего государства брату своему, боярину Льву Нарышкину, и другим министрам.

И помянутой Нарышкин был судьею в Посольском приказе, а под ним в том приказе правил Ефельян (Емельян) Украинцев, думной дьяк, человек искусный в своих делех, и был в тех делех (ранее) под князем (В.В.) Голициным сосланным.

Также к нему (Л.К. Нарышкину) все министры принадлежали и о всех делах доносили, кроме князя Бориса Алексеевича Голицына и Тихона Стрешнева.

Помянутого Нарышкина кратко характер можно описать, а именно, что был человек гораздо посредняго (посредственного) ума и невоздержной к питью, также человек гордый, и хотя не злодей, токмо не склончивой (неуступчивый), и добро многим делал без резону (причины), но по бизарии своего гумору (причудам своего настроения).

Боярин Тихон Стрешнев был в правлении в Разряде и внутри правления государственнаго большую часть он дела делал. О характере его описать можем только, что человек лукавый и злаго нраву, а ума гораздо средняго, токмо дошел до сего градусу таким образом, понеже был в поддядьках у царя Петра Алексеевича с молодых его лет и признался к его нраву и, таким образом, был интригант дворовой (придворный).

Князь Борис Алексеевич Голицын сидел в Казанском дворце и правил весь Низ (Поволжье к югу от Нижнего Новгорода) так абсолютно, как бы был государем, и был в кредите при царице Наталие Кирилловне и сыне ея, царе Петре Алексеевиче, по своим заслугам, для того, что дал корону в руки он сыну ея. Был человек ума великаго, а особливо остроты, но к делам непрележной, понеже любил забавы, а особливо склонен был к питию. И оной есть первым, который начал с офицерами и купцами иноземцами обходиться. И по той своей склонности к иноземцам оных привел в откровенность ко двору, и царское величество склонил к ним в милость, о чем будем впредь обстоятельно писать.

Гаврило Головкин в то время был постельничим, который крайнюю милость и конфиденцию у царя Петра Алексеевича имел и ни в какие дела не мешался. Однако ж в царском величестве великую силу имел и был партии вместе помянутаго князя (Б.А.) Голицына.

Протчие ж бояре первых домов были отчасти судьями и воеводами, однако ж без всякаго повоире (влияния; букв.: власти) в консилии (совете) или в палате токмо были спектакулеми (актерами, статистами).

И в том правлении наибольшее начало падения первых фамилий, а особливо имя князей было смертельно возненавидено и уничтожено, как от его царскаго величества, так и от персон тех правительствующих, которыя кругом его были, для того, что все оные господа — как Нарышкины, Стрешневы, Головкин — были домов самаго низкаго и убогого шляхетства, и всегда ему внушали с молодых лет противу великих фамилей. К том ж и сам его величество склонным явился, дабы уничтоживанием оных отнять у них повоир весь и учинить бы себя наибольшим сувереном (здесь: самовластцем).

Правление оной царицы Наталии Кирилловны было весьма непорядочное, и недовольное народу, и обиди-мое. И в то время началось неправое правление от судей, и мздоимство великое, и кража государственная, которое доныне продолжается с умножением, и вывесть сию язву трудно.

Другая ж комната — царя Иоанна Алексеевича — содержала себя в тишине; токмо его величество отправлял церемонии церковные и публичные, а в правление никакое не мешалися. И той стороны токмо дядька его, боярин князь Пётр Прозоровский, сидел в Большой казне, и ведал Денежной двор, и управлял со всякою верностию и без мздоимства, понеже был человек набожный, который до своей смерти был содержан честно и так скончал свою жизнь.

Во время ж того правления царицы Наталии Кирилловны с потенциями (государствами) соседственными была тишина, и никаких знатных дел не происходило, токмо война на Украине продолжалася с татарами от курсов обыкновенная, где на Украине тогда был Борис Петрович Шереметев, а в Черкасах (Украине) гетманом Иван Степанович Мазепа.

ПЕТРОВСКИЕ ЗАБАВЫ

Теперь будем писать о забавах Петра Алексеевича.

По возвращении из Троицкого походу 7197 (1689) году, его царское величество оставил свое правление, как мы упомянули, матери своей, а сам препровождал время свое в забавах екзерцицией военных, а именно: начал набирать свои два полка Преображенской и Семеновской формально.

И в первом, Преображенском, учинил 4 баталиона, а во втором, Семёновском, 3 баталиона. И над обоими теми полками учинил генералом Автомона Головина[440], человека гораздо глупого, токмо что оный из спальников первый, который знал солдатскую екзерцицию. И непрестанно время свое проводал его царское величество, уча оные полки в неделю по трижды.

И в помянутые полки набирали вольницу, как из шляхетства, так и из других чинов. И первое начало о вольности холопам боярским[441] учинено и дана свобода в те полки идти.

И по вся годы были деланы военныя екзерциции и бои между полками пехотными; и конница из шляхетства была сбирана ротами. И кампаменты (лагеря) были военные на Семёновском поле, где стояли дня по три и больше, и были чинены подъезды (конные нападения), также и даваны баталии (сражения).

Авойски оныя (устраивали потехи) под именами двух государей названных, с одной стороны князь Фёдор Юрьевич Ромодановской[442] назван был царь и государь Плесъпурхъской, котораго резиденция была сделана в Преображенском, на острову реки Яизы (Яузы), городок Плезъпурх.

Сей князь был характеру партикулярнаго (особенного), собою видом, как монстра; нравом злой тиран; превеликой нежелатель добра никому; пьян по вся дни; но его величеству верной так был, что никто другой. Итого ради, увидишь ниже, что оному (Петр) во всех деликатных делах поверил и вручил все свое государство.

На другой же стороне был Иван Бутурлин-Ватупич, назван был царь и государь Семеновский. А Семёновское его резиденция была — Соколей двор на Семёновском поле. Человек был злорадной, и пьяной, и мздоимливой, которой обиды многим делал,

А во время тех екзерциций иноземцы офицеры имели окацию (случай) свою фортуну искать при его величестве, понеже они все установляли и разсказывали, как оныя екзерциции отправлять, для того, что из русских никого знающих не было[443].

И в то время названный Франц Яковлевич Лефорт пришел в крайнюю милость и конфиденцию (доверенность) интриг амурных.

Помянутой Лефорт был человек забавной и роскошной или назвать дебошан (буян) французский. И непрестанно давал у себя в доме обеды, супе и была. И тут в (его) доме первое начало учинилось, что его царское величество начал с дамами иноземскими обходиться, и амур начал первой быть к одной дочери купеческой, названной Анна Ивановна Монсова[444]. Правда, девица была изрядная и умная.

Тут же в доме (Лефорта) началось дебошство, пьянство так великое, что невозможно описать, (так) что по три дня запершись в том доме бывали пьяны, и что многим случалось от того (пьянства) умирать. И от того времени и по сие число и доныне пьянство продолжается, и между великими домами в моду пришло.

Помянутой же Лефорт с того времени пришел до такого градусу, что учинен был генералом от инфантерии (пехоты), и потом адмиралом, и от пьянства скончался.

Теперь возвратимся на екзерции военные.

Об екзерциях военных можем сказать, что (они) были весьма к прогрессу обучения его величеству и всем молодым людям, также и народу, или ко обучению солдатства, и отчасти политикою, для того что с одной стороны всегда были полки гвардии Преображенской и Семеновской и два полка старых и первых солдатских Бутырской и Шепелевской или потом названной Лефортовской, а к ним присовокуплены были из полков стрелецких, которые верны были его величеству, как полк Сухорева и некоторые подобные ему. А с другой стороны были полки, которые были ему всегда противны и в интерес сестры его, царевны Софьи.

И так чрез те екзерции положена была вражда между теми полками, а особливо между солдат и стрельцами, что не могли друг друга (не) ненавидеть и непрестанно между ними драки бывали на всех сходбищах.

Правда ж не надобно забыть описать о тех екзерциях, что были великой магнификции (пышности)[445] и назвать надобно, (потому) что (из) забавы императора и государя великаго, и нечто являлося из того великаго.

А особливо, как я напомню о той потехе, которая была под Кожуховым[446] в Коломенских лугах, о которой могу сказать, что едва которой монарх в Европе может учинить лутче того.

Понеже оная потеха началась после Успеньева дня и продолжалась 6 недель до самаго октября месяца. И (бы) ло войск собрано, как с одной стороны, так и с другой по 15000 пехоты и конницы, которыя войски были командированы (управлялись) помянутыми потешными или шутошными государи и цари, князем Ро-модановским и Иваном Бутурлиным.

И к ним были во все чины дворовые и военные, по старому обыкновению, росписаны все из первых персон бояре и окольничие, также и все подьячие и дьяки из приказов были посажены на лошадей и под командою Бутурлина служили, от которых оной немалой себе про-фикт (доход) от них получал.

И при Москве реке, на Кожуховском лугу, была учинена фортеция; а войско Бутурлина стояло при ней в транжименте (полевом укреплении) для обороны. А царь Фёдор Плешпурской пришел с войски своими от Москвы, и перебирался Москву реку, и перебравшись чрез живой (наплавной) мост, взял (занял) свой лагерь и учинил также транжемент. А потом начал аттаку чинить к городу и вести обыкновенные опроши (штурмовые траншеи), на которые откуль (оттуда, т.е. из города) бывали частыя вылазки. И также фальшивыми бомбами бомбардировали и пушечною стрельбою, например, стреляли, будто бреши делали.

И по некоторых неделях не могли взять города, для того, что царь Семеновской был при том с войски своими и всегда переменял гарнизоны. Того ради была взята резолюция стороны царя Фёдора Плеш-пурскаго дать баталию генеральную и аттаковать траншимент. И баталия была дана в поле, понеже царь Семеновской не хотел сидеть в траншименте. И царь Фёдор Плешпурской царя Ивана Семеновского побил, и его взял в полон, и потом на другой день город взял приступом.

И так тем оная потеха или военная экзерциция окончилося. Во все то время хотя доброй порядок был учинен, однако ж с обеих сторон убито с 24 персоны пыжами и иными случаи, и ранены с пятьдесят.

Во время всего того правления царицы Наталии Кирилловны царевна Софья была в девичьем монастыре. И содержана была по обыкновению, со всеми дворцовыми доместики (слугами). Также и брат ея, царь Иоанн Алексеевич, и сестры ея к ней свободно ездили.

И в 7198 (1690)[447] году родился царевич Алексей Петрович[448], котораго рождение принесло великое порадование в народе, понеже сукцесия (удача) была весьма кратка. А на другой год родился царевич Александр Петрович[449], из котораго наибольшее порадование было.

И при тех рождениях последний церемонии дворовыя отправлялися как обыкновенно: патриарх, и бояре, и все стольники, гости и слободы были с приносом (подарками) и протчие.

Что же касается до церемоний придворных — уже в то время начало самое настало им изсякнуть. А наивпервых выходы (государей) в соборную церковь (Успения Богородицы в Кремле) отставлены были, и един царь Иоанн Алексеевич начал ходить. Также одеяние царское отставлено, и (Пётр стал) в простом платье ходить.

Также публичные авдиенции (приёмы) многим отставлены, как были даваны авдиенции приезжим архиереям, посланникам гетманским, для которых бывали выходы народные, но уже оным даваны были авдиенции при выходах просто. И топерь о всех тех церемониях обстоятельно упомянули[450].

Теперь будем говорить, что при наборах потешных в Преображенской и Семёновской полк произошло.

Многие из ребят[451] молодых, народу простаго, пришли в милость к его величеству, а особливо Буженинов[452], сын одного служки Новодевичья монастыря, также и Лукин[453], сын одного подьячего новгородскаго, и многие другие, которые кругом его величества были денно и ночно. И от того времени (из) простого народу во все комнатные службы вошли, а знатныя персоны (были от царя) отдалены.

И помянутому Буженинову был дом сделан при съезжей (избе)[454] Преображенского полку, на котором доме его величество стал ночевать, и тем первое разлучение с царицею Евдокиею началось быть; токмо в день приезжал к матери во дворец, и временем обедовал во дворце, а временем на том дворе Буженинаго. И так продолжалося до смерти царицы Наталии Кирилловны. Помянутая царица Наталия Кирилловна возненавидела царицу Евдокею и паче к тому разлучению сына своего побуждала, нежели унимала.

Его же царское величество начал быть склонен к морскому хождению. И во время (правления) матери своей начал в Преображенском на Яузе и на Москве реке делать суды морския и яхты, а потом самые корабли на озере Переславском об 24-х пушках, где была чинена военная екзерция на караблях.

И по такой своей склонности к морскому ходу и по своей куриезите (странности) обыкновенной ходил дважды к городу Архангельскому видеть море. И там на приуготовленных кораблях ходил морем в Соловецкой монастырь и в море Белое, где единожды от великого штурму (шторма) были все в великом страхе.

И то первое начало самое к морскому делу.

Также и первое начало к ношению платья немецкаго в тое время началося, понеже был един аглеченин торговой Андрей Кревет[455], которой всякия вещи его величеству закупал, из-за моря выписывал, и допущен был ко двору. И от онаго первое перенято носить шляпочки аглинския, как сары (лорды) носят, и камзол, и кортики с портупеями.

Также и во время всех потех оба шутошные помянутые государи и при них знатныя персоны были одеты в немецкое платье[456].

К тому же непрестанная бытность его величества началась быть в слободе Немецкой, не токмо днем, но и ночевать как у Лефорта, так и по другим домам, а особливо у Анны Монсовны.

И многие купцы агленские и голанские, как Андрей Стельс, Христофор Брант, Иван Любьс пришли в его величества крайнюю милость и конфиденцию и начали иметь свой свободный вход (к царю). Также все в слободе офицеры знатные из иноземцов и торговые, так и на Ганом пруде не могли единой свадьбы учинить, чтоб его величество не звать и при нем знатных персон на свадьбы. И особливые банкеты чинили, и балы, и супе давали, также и ко многим на погребение зывали, где его царское величество присутствовал со всеми своими дворовыми, по чину их, в епанчах (накидках) черных.

И по склонности своей его величество к иноземческому всему тогда ж начал учиться всех екзерцицей и языку голанскаго. И за мастера того языку был дьяк Посольскаго приказу, породою голанец, Андрей Виниус, человек умной и состояния доброго. А для екзерцицей на шпагах и лошадях (приглашен был) датчанин, сын Андрея Бутенанта[457]. А для математики, и фортификации, и других артей (искусств), как (например) токарнаго матерства, и для огней артофициальных (фейерверков) — един гамбурченин Франц Тимарман[458].

А для екзерцицей солдатскаго строю еще в малых своих летех (царь) обучился от одного стрельца Присвова Обросима Белого полку, а по барабаном от старосты барабанщиков Фёдора Стремянного полку, а танцо-вать по-польски с одной практики в доме Лефорта помянутого.

Его ж величество имел великую охоту к артиллер-ным делам и к огню артофициальному (фейерверку) и сам своими руками работал по вся зимы. Как тогда обычай был, на конец карнавала[459] или на масленице на Пресне, в деревне их величества, по вся годы потехи огненныя были деланы. И, правда, надобное сие описать, понеже делано было с великим иждивением, и забава прямая была мажесте (государю).

Их величества и весь двор в четверг на масленице съезжали в шато свое (походный двор) на Пресне и живали дня по два; где на обоих дворцах бывали приуготовления потех: на одном дворце с Пушкарнаго двора, а в другом дворце с Потешного дворца — строения рук его величества.

Тут же сваживали пушек по полтораста для стрельбы в цель. И в назначенной день тем потехам поутру начнется стрельба из пушек в цель и продолжается до обеду; и которой пушкарь убьет в цель — бывало награждение каждому по 5 рублей денег и по сукну красному или зеленому на кафтан[460].

И потом обед даван был всем палатным людям, а по обеде до вечера чинится приуготовление потех огненных. И чем ночь настенет, начинаются оныя потехи и продолжаются временем заполночь. И на завтрие их величества возвращаются к Москве.

Теперь не надобно сего забыть и описать, коим образом потешный был патриарх учинен, и митрополиты, и другие чины духовные из придворных знатных персон, которыя кругом его величества были, более ко уничтожению оных (духовных) чинов. А именно: был названной Матвей Филимонович Нарышкин[461], окольничий, муж глупой, старой и пьяной, которой назван был патриархом; а архиереями названы были другие чины и дьяконы из спальников.

И одеяние было поделано некоторым образом шутошное, а не так влас(т) ное, как наприклад (например) патриарху: митра была жестяная, на форму митр епископов католицких, и на ней написан был Бахус[462] на бочьке, также по одеянию партии игрышные (карты игральные) нашиты были; также вместо панагеи (нагрудной иконы) фляги глинины (глиняные) надеваны были с колокольчиками. А вместо Евангелия был сделана книга, в которой (было спрятано) несколько стклянок с водкою. И все состояло там в церемониях празднество Бахусово.

И во время дня Вербнаго воскресения также процессия после обеда отправлялась на Потешном дворе. Оный патриарх шутошной был возим на верблюде в сад Набережной к погребу фряжскому (итальянскому). И там, довольно напившись, разъезжались по домам.

Также и постановление тем патриархам шутошным и архиереям бывало в городе помянутом Плешпурхе, где была сложена вся церемония в терминах таких, о которых запотребно находим не распространять, но кратко скажем — к пьянству, и к блуду, и всяким дебошам{78}.

Оный же патриарх с Рождества Христова и во всю зиму до масленицы продолжал славление по всем знатным дворам на Москве, и в слободе, и у знатных купцов с воспением обыкновенным церковным, в которых до-мех приуготаливали столы полные с кушанием, и где прилунится обедали все, а в других ужиновали, а во оных токмо пивали. И (так) продолжалось каждый день до полуночи, и разъезжались всегда веселы. Сие славление многим было безчестное и к наказанию от шуток немалому: многие от дураков были биваны, облиты и обруганы.

Теперь будем напоминать о начале придворных дураков и о ссорах во пьянстве между бояры.

Сей обычай был издавно — иметь придворных дураков для забавы, а временем оные служили и для политики, как мы покажем явно в сей Гистории, чему были явные свидетели.

И в первых взят был ко двору дворянин новгородец, Данило Тимофеевич Долгорукой[463] назывался; мужик старой, и набожной, и препростой, который больше не имел шуток никаких, токмо вздор говаривал и зла никому не капабель (не способен) был сделать.

Потом взят был Яков Тургенев[464], из дворян, также мужик старой и без зла, токмо утешен (забавен) был своими поступки и ума рехнулся.

И потом многие были другие взяты, как Филат Шанской[465] из дворян же. Сей пьяной человек, и мужик пронырливой, и употреблен был за ушника (доносчика), и при обедах, будто в шутках или пьянстве, на всех министров разсказывал явно, что кто делает, и кого обидят, и как крадут.

Потом были взяты многие, и собрание немалое, как было из знатных персон, так из простых. А особливо топерь упомянем о князе Шаховском[466], который был ума немалого и читатель книг, токмо самый злой сосуд и пьяной, и всем злодейство делал, с перваго до последнего. И то делал, что проведывал за всеми министры их дел, и потом за столом, при его величестве, явно из них каждого лаевал и попрекал всеми теми их делами, чрез которой канал его величество все ведал.

Оной же, Шаховской, во время славления, которой чин носил архидиакона, и ему были приказаны все выславление расписывать, наживал от того себе великие пожитки, понеже власть имел писать в то славление из стольников, и из гостей, из дьяков, из всяких чинов, из чего ему давали великие подарки.

Оные же дураки, как лепень прилипало, Шаховской и другие прочие, были употреблены (царем) для наказания многим знатным персонам и министрам, будто во пьянстве и от их (шутов) самаго произволения. И когда ему величеству на которого министра было досадно — и чтоб онаго пообругать, то при обедах и других банкетах оным дуракам было приказано котораго министра или которую знатную персону напоить, и побить, и побранить; (шуты) то тотчас чинили, и на оных никому обороны давано не было.

Возвращусь топерь описывать о забавах святошных, которыя при дворе бывали, внесены и начаты чрез одного вымыслом — из спальников Василия Алексеева сына Соковнина[467].

Старой обычай есть в народе российском, что пред праздником Рождества Христова и после играют святки, — то есть в дом друзья между собой сбираются в вечеру, и из подлых (низкородных) людей сами одеваются в платье машкараты, а у знатных людей люди их играют всякия гистории смешныя.

И по тому обыкновению царское величество при дворе своем также играл святки (со) своими комнатными людьми. И одного избрали за главу и установителя той потехи Василья Соковнина, котораго назвали пророком. Сей муж был злой и всяких пакостей наполнен.

И в тех святках, что происходило — то великою книгою не описать, и напишем, что знатнаго. А именно: от того начала ругательство началось знатным персонам и великим домом, а особливо княжеским домом многим и старых бояр.

Людей толстых протаскивали сквозь стула (стулья), где невозможно статься. На многих платье (раз) дирали и оставляли нагишем, иных гузном яицы на лохани разбивали. Иным свечи в (задний) проход забивали; иным на лед гузном сажали; иных в (задний) проход (кузнечным) мехом надували, от чего един Мясной[468], думной дворянин, умер. Иным многия другия ругательства чинили.

И сия потеха святков так происходила трудная, что многие к тем дням приуготовливалися, как бы к смерти. И сие продолжалося до езды заморской в Голландию[469].

ПЕРВЫЕ ГОДЫ ПРАВЛЕНИЯ ПЕТРА

Теперь возвращаюся на правление царицы Натальи Кирилловны. В правление ея знатного ничего не происходило, токмо все дела происходили с великими взятки. И в 7202 (1694)[470] году (царица) скончалась. Тогда весь говерноменът (состав правительства) пременился.

И по смерти ея вступил в правление его величество царь Пётр Алексеевич сам. И когда его величество получил известие о смерти своей матери, быв в доме своем в Преображенском, тогда был в великой печали, и на погребении у матери своей на был; токмо присутствовал брат его, царь Иоанн Алексеевич.

Сия смерть принесла падение Льва Нарышкина, понеже он от его царскаго величества всегда был мепризирован (презираем) и принят за человека глупаго.

И по смерти царицы Натальи Кирилловны, хотя его царское величество сам вступил или понужден был вступить в правление, однако ж труда того не хотел понести и оставил все своего государства правление министрам своим.

И сперва объявился было в фаворе и как бы быть за перваго князь Борис Алексеевич Голицын. Токмо сие не продолжалось более, как недели две, понеже был человек забавной и отлучался часто по своим деревням. Итак в кратком времени (власть) потерял, однако ж остался в прежнем градусе и правил или владел всем Низом. Но во все дела внутренния его величество положился и дал управлять на Тихона Стрешнева, хотя которого внутренно не любил[471], ниже эстимовал (ценил, уважал).

Топерь будем упоминать, кто вступил тогда в правление первых шаржей (ведомств) по смерти царицы Натальи Кирилловны[472].

Брат ея величества умершей — Лев Нарышкин, правил Посольской приказ. И первой год он, Нарышкин, правил тот Посольский приказ, и во всю езду его величества в чужестранные край. Но по возвращении (своём в Москву) от всех дел его, Нарышкина, его величество отставил. И Посольской приказ отдан со всем правлением Фёдору Алексеевичу Головину, которой был уже потом фаворитом[473].

А Казанской дворец правил и весь Низ с великою ауториею (властностью) князь Борис Алексеевич Голицын. Которой по смерти царицы Натальи Кирилловны вступил было во все правление государственное, как бы быть первым министром, в том надеянии, что его величество к нему естиму (уважение) великую имел за все его прежния показанныя службы во время царевны Софии Алексеевны; также и для другой притчины, что оной князь Голицын был друг душевный генералу Лефорту, которой был великим фаворитом у его величества. Однако ж помянутой князь Голицын в своем проекте весьма обманулся и был человек, правда, ума великаго, токмо погрешения многая имел: первое — пил непрестанно, и для того все дела неглижировал (пренебрегал); второе — великой мздоимец, так что весь Низ раззорил.

Однако ж за его заслуги великия его величество содержал его в своей милости по смерть, и некоторые годы поставил ему в правление, почитай суверенное[474], весь Низ. И когда его величество вступил сам во все правление государства и начал устанавливать новое определение правления — тогда Низ весь и оной (Казанский) приказ от него, Голицына, взят. И определено править по губерниям и протчее, как о сем будем ниже пространнее писать.

Протчие ж министры или судьи остались всякой в своем правлении, токмо все приналежали до Тихона Стрешнева, как мы выше упомянули.

В то ж время фавор к Лефорту продолжался, токмо был для одних вечеринок и пиров, а в делах оной Лефорт сил не имел и не мешался, и правления никакого не имел, токмо имел чин адмирала и генерала от инфантерии.

И понеже был человек слабаго ума и не капабель (способен) всех тех дел править по своим чинам, то все управляли другие вместо его. Помянутой Лефорт и денно и нощно был в забавах: супе, балы, банкеты, картежная игра, дебош с дамами и питье непрестанное, — оттого и умер во время своих лет под пятьдесят.

Но в то ж время Александр Меньшиков[475], почал приходить в великую милость, и до такого градуса взошел, что все государство правил почитай. И дошел до градуса фельдмаршала, и учинился от цесаря сперва графом имперским, а потом вскоре принцом, а от его величества дуком (князем) ижерским.

И токмо ему единому давалось на письме и на словах (титулование) «светлость». И был такой сильной фаворит, что разве в римских гисториях находят. И награжден был таким великим богатством, что приходов (доходов со) своих земель имел по полторасто тысяч рублев. Также и других трезоров (сокровищ) великое множество имел, а именно: в каменьях считалось на полтора миллиона рублей, а особливо знатную вещь имел — яхонт червщатой (рубин тёмно-красный), великой цены по своей великости, и тяжелине, и цвету, которой считался токмо един в Европе.

Характер сего князя описать кратко: что был гораздо среднего, и человек не ученой, ниже писать что мог, кроме свое имя токмо выучил подписывать, понеже был из породы самой низкой, ниже шляхетства.

Магнифиценция (пышность) жития его описана будет ниже, и все его авантажы (приключения) и при полки (при полках?) счастливые и несчастливые.

А для самой конфиденции к своей персоне (царь Пётр Алексеевич) всегда любил князя Фёдора Юрьевича Ромодановского, шутошного названного царя Плешбурхскаго, которому учинил новой приказ в Преображенском и дал ему все розыскныя дела о государственных делех, то есть что касается до его царской персоны, до бунтов и протчее, также и другие розыскныя самыя важныя дела.

Также оной правил судом всю гвардию Преображенскаго полку. Также оному дал власть: во время своего (царского) отбытия с Москвы и вне государства, как на приклад (на пример) в бытность свою в Голандии, и в Англии, и в Вене, также и в другия отбытности, — править Москву, и всем боярем и судьям прилежать до него, Ромодановскаго, и к нему съезжаться всем и советовать, когда он похочет.

А другим образом определено было съезжаться на дворец в приказ Счетной, где сидел Никита Зотов[476], думной прежде бывший дьяк, а потом думной дворянин, которой был учителем его величества писать.

О власти же его, Ромодановскаго, упоминать еще будем, что принадлежит до розысков, измены, доводов (доносов) до кого б какой квалиты (знатности) и лица женского полу или мужеского не пришло, мог всякого взять к розыску, арестовать, и розыскивать, и по розыску вершить (расправу).

И еще более: ежели б из фамилии его величества есть какая притчина, на которую явилась, что б касалася к предосуждению самой его величества персоны, мог бы, взяв, сослать в монастырь.

Оной же князь Ромодановской ведал монастырь девичей, где царевна Софья заключенная сидела, и содержал ее в великой крепости. И когда розыски самыя царевны Софии были[477], то его величество сам распрашивал ее в присутствии его, князя Ромодановскаго, и кроме его в тех делах никому конфиденции (доверия) не имел.

Оной же имел власть к своей собственной забавы всю его величества охоту соколью содержать на коште дворцовом (за счет дворцового ведомства); и как в лугах Коломенских, так и в других местах заказ (запрет) был тою охотою никому ездить, — сие токмо чинилось для его одного.

Оной же имел власть как из бояр, так из другаго шляхетства и из всякаго чину брать к себе и содержать для своей забавы, понеже был человек характеру партикулярного (особенного), а именно: любил пить непрестанно, и других поить, и ругать, и дураков при себе имел, и ссоривал, и приводил в драку, и с того себе имел забаву.

ПРИЛОЖЕНИЕ

ЧИНЫ И ЦЕНТРАЛЬНЫЕ ВЕДОМСТВА РОССИЙСКОГО ГОСУДАРСТВА В XVII ВЕКЕ

ЧИНЫ РОССИЙСКОГО ГОСУДАРСТВА СЛУЖИЛЫЕ ПО ОТЕЧЕСТВУ

1. ГОСУДАРЕВ ДВОР

Боярская Дума

БОЯРЕ — знатнейшие члены Думы. Число их сильно колебалось (от 13 человек в 1630 г. до 63 в 1693 г.), причем на заседаниях Думы всегда было меньше списочного состава. Ведь бояре занимали высшие военные, административные и дипломатические должности, часто связанные с отлучками из столицы, не говоря уже об отпусках и опалах (когда государь «не велел боярину лица своего видети»). В Думе бояре занимали места по старшинству: первым был конюший боярин, за ним шли ближние или комнатные бояре, входившие в кружок личных советников государя, а затем уже остальные. По знатности происхождения и влиятельности при дворе имена бояр перечислялись одно после другого в ежегодных Боярских списках. Представители 16 родовитейших фамилий имели безусловное право стать боярами, минуя лестницу чинов, при освобождении закрепленных за их родом вакансий и имели в Думе больше своих представителей, чем вся остальная знать. Еще четыре фамилии, выдвинувшиеся в XVII в., постепенно заслужили право миновать чин окольничего, другие обязаны были прежде отслужить в этом чине. Но боярство могло быть пожаловано государем, по прохождении лестницы чинов, любому человеку в награду за военные или дипломатические заслуги. Частенько в бояре попадали родственники цариц и царские любимцы.

ОКОЛЬНИЧИЕ — второй по значению думский чин. В отличие от бояр, сидевших в присутствии царя, не снимая шапок, они стояли на заседаниях Думы, получали менее важные чины в армии и посольствах, в приказах и на воеводствах, имели более низкие поместные и денежные оклады. Как правило, это были немолодые люди, сделавшие карьеру благодаря выдающимся заслугам. Для многих родов этот чин был пределом возвышения. Число окольничих колебалось в разные годы от 4 до 55, причем большинство всегда было на дальних службах и изредка в отпусках. Влиятельнейший из окольничих занимал должность оружничего и ведал Оружейной палатой, остальные почитались согласно месту в своем разряде Боярского списка.

ДУМНЫЕ ДВОРЯНЕ — чин, предназначенный для представителей незнатных родов, чей совет был желателен в Думе. Его получали, например, выдающиеся военные специалисты, первые русские генералы регулярной армии, особо отличившиеся администраторы и т.п. В разное время таких было от 1 до 40 человек. В придворной карьере аристократов этот и следующий чин отсутствовали, хотя в редких случаях думные дворяне и думные дьяки могли быть пожалованы в окольничие.

ДУМНЫЕ ДЬЯКИ — видные представители гражданской администрации, призванные участвовать в заседаниях Думы постоянно, в отличие от своих собратьев, приглашавшихся во дворец только для доклада. Имели право возглавлять приказы в качестве судей (простые дьяки могли управлять приказом только коллегиально).

Ближние люди

КОМНАТНЫЕ СТОЛЬНИКИ И СПАЛЬНИКИ ― юноши знатных фамилий, служившие государю за столом и в спальне. Жили во дворце и спали по очереди в царской опочивальне.

КРАВЧИЙ (ЧАШНИК) — доверенный стольник, заботившийся о царском питье и лично его подававший.

ПОСТЕЛЬНИЧИЙ — доверенный стольник, ответственный за царскую постель и опочивальню.

ЛОВЧИЙ — организатор царской охоты.

КАЗНАЧЕЙ — хранитель царских драгоценностей.

СТРЯПЧИЙ С КЛЮЧОМ — дворцовый эконом.

ПЕЧАТНИК — канцлер, хранитель государственных печатей.

ЯСЕЛЬНИЧИЙ — ответственный за царскую конюшню и выезд.

Дворовые чины

СТОЛЬНИКИ — несколько сотен дворян, первоначально обслуживавших царские пиры и приемы, разнося яства и напитки. Со временем — просто чин, с соответствующим поместным и денежным окладом. Юноши знатнейших родов начинали службу в стольниках, дожидаясь пожалования в Думу. Достигшие этого чина представители незнатных московских фамилий служили приказными судьями, полковниками и ротмистрами, городовыми воеводами и послами в местах, слишком незначительных для думных людей, или их товарищами (помощниками). При этом как чин требовал определенной должности, так и должность — например, военная — могла определить пожалование в стольники человека, никогда не прислуживавшего за столом.

СТРЯПЧИЕ — около тысячи дворян, первоначально предназначавшихся для сопровождения царя и мелких посылок. К концу XVII в. занимали ответственные должности, кроме воеводских и посольских, получая чин в силу родовой традиции или в награду за заслуги.

ДВОРЯНЕ МОСКОВСКИЕ — отборное дворянство, удостоенное занесения в Боярский список. Его представители составляли Московский полк тяжелой кавалерии, назначались на различные командные должности, составляли свиту послов и полководцев, могли продвигаться по лестнице придворных чинов.

ЖИЛЬЦЫ — около двух тысяч молодых дворян московского списка, группами по нескольку сотен человек дневавших и ночевавших на царском дворе для охраны и посылок. С этого чина начиналась служба большинства придворных. Жильцы назначались на командные должности в рейтарские, драгунские и солдатские полки.

ДЬЯКИ — последний чин Боярских списков. Руководители делопроизводства в центральных и крупных местных государственных учреждениях, непременно участвовали в посольствах и военных кампаниях, получали крупное жалованье землями и деньгами. Служили под руководством довольно часто сменявшихся судей и воевод или правили своим учреждением коллегиально. Обычно выходили из чиновников-подьячих, но по способностям могли назначаться прямо из купцов или дворян.

2. ГОРОДОВОЙ СПИСОК

ДВОРЯНЕ ГОРОДОВЫЕ — служилые землевладельцы, записанные в чин по определенному уезду, но иногда призываемые по выбору служить при Московском дворе и жалуемые за заслуги в столичные чины. Занимали средние командные и рядовые должности сначала в уездном ополчении, а затем в регулярных полках рейтар, гусар, драгун и даже солдат.

ДЕТИ БОЯРСКИЕ — младший чин мелкопоместных и беспоместных уездных дворян. Верстались в рядовой и младший командный состав полков, становились подьячими, промышляли на выборных городских должностях, чтобы выслужить поместье и более высокий чин либо купить землю и перейти в городовые дворяне. Нередко шли на частную светскую и церковную службу, записывались в военные холопы, монастырские дружины и т.п.

СЛУЖИЛЫЕ ПО ПРИБОРУ

ПОДЬЯЧИЕ — рядовые чиновники государственных учреждений — московских приказов и городовых приказных изб. Получали денежное и натуральное (продуктами, одеждой) жалованье, нередко имели право «кормиться от дел»: получать мзду от просителей. Их следует отличать от площадных подьячих — частных ходатаев по делам, объединявшихся в профессиональные корпорации (самая известная из них — «Ивановская площадь» в столице), но остававшихся в своих сословиях (хоть в крепостных крестьянах). Стать приказным подьячим в принципе мог всякий грамотный и способный вольный человек. В Посольском, Разрядном и Поместном приказах существовали специальные училища, где готовили подьячих. Младшие подьячие переписывали бумаги, средние — составляли документы и справки, старшие или справные — руководили делопроизводством своих подразделений-столов и редактировали исходящие документы. Успешное прохождение подьяческих чинов обеспечивало производство в дьяки.

СТРЕЛЬЦЫ — профессиональное сословие пехотинцев-мушкетеров, созданное в середине XVI в. Их служба была пожизненной и наследственной, дополнительный контингент набирался из добровольцев — «охочих вольных людей». Стрельцы получали денежное и хлебное жалованье, имели льготы в налогах с занятий ремеслами и розничной торговлей. Жили в городах особыми укрепленными слободами со съезжей или полковой избой в центре. Москва была окружена целой цепью полковых слобод. Московские стрельцы составляли своего рода гвардию и посменно направлялись на фронты и опасные границы как ударная сила армии. Отборный Стремянной полк нес царскую охрану в походах. Городовые стрельцы, получавшие более скудное содержание, составляли постоянные гарнизоны важнейших городов. Высший командный состав — полковники и подполковники — назначался из дворян, а сотники, пятидесятники и десятники выбирались стрельцами. Артиллерию, ручное вооружение, боеприпасы и конный транспорт полки содержали на свой счет.

СОЛДАТЫ — профессиональная пехота западноевропейского образца, формировавшаяся с I четверти XVII века из черносошных крестьян, даточных и вольных людей. В отличие от стрельцов, каждый из которых был вооружен мушкетом, бердышом (секирой, одновременно служившей сошкой для мушкета) и саблей, солдаты делились на мушкетеров и пикинеров. Имели тяжелое защитное вооружение: стальные вороненые кирасы, набедренники и глубокие шлемы-барселины (стрельцы обходились лишь круглыми блестящими касками), содержали полковую артиллерию. Основная масса солдат была наделена пахотной землей в угрожаемых районах и, получая налоговые льготы, обязана была «учиться почасту» воинскому строю. В военное время солдаты получали денежное содержание. Солдатские выборные полки квартировали в Бутырках под Москвой и получали постоянное жалование.

ПУШКАРИ — как во всех европейских армиях, русские артиллеристы изначально являлись профессиональной корпорацией. Их управлением и жалованьем ведал Пушкарский приказ. Несли гарнизонную службу в городах, где жили своими слободами (подобно стрельцам), обслуживали главный артиллерийский парк в Москве и выступали в поход с регулярными полками. В войнах с Турцией и Крымом составляли значительно превосходящее неприятеля соединение — Пушкарский полк.

ВОРОТНИКИ И ЗАТИНЩИКИ — специальная охрана городских ворот и стрелки из крепостной (затинной, т.е. бьющей из-за ограды-тына) мелкокалиберной артиллерии. Содержались городами на средства местной казны и почти не имели привилегий сравнительно с тяглым населением. Подобно землепашцам-драгунам, так и не перешли на регулярную службу.

ЯМЩИКИ — корпорация пожизненных и наследственных служащих ямской гоньбы, живших слободами в городах и на ямских дворах, расставленных по большим дорогам. Обязаны были держать наготове лошадей для обладателей казенных подорожных: почтарей и чиновников, спешивших по делам службы. Управлялись и получали оплату по подорожным в Ямском приказе. В ямщики могли зачисляться даже крепостные, не освобождавшиеся при этом от хозяев.

К МЕЛКИМ СЛУЖИЛЫМ КОРПОРАЦИЯМ относились, например, царские конюхи или сокольничие. Все большее уважение при дворе приобретали певчие дьяки — артисты царской, царицыной и царевниных хоровых капелл. Постепенно складывалось убеждение, что все общественные группы, подчиненные непосредственно государству, а не частным владельцам, являются «чинами» — частями единого и совершенного государственного организма. Например, гости (богатейшие купцы и промышленники), кадашевцы, члены Гостиной и Суконной сотен (корпораций купцов и мануфактуристов), черные люди (городские ремесленники, мелкие торговцы и наемные рабочие), крестьяне черносошные (государственные) и дворцовые (царские) и т.д.

АЛФАВИТ МОСКОВСКИХ ПРИКАЗОВ

НАИБОЛЕЕ ВАЖНЫЕ И ПОСТОЯННЫЕ УЧРЕЖДЕНИЯ ИЗ ПОЧТИ 80 ВОЗНИКАВШИХ В РАЗНОЕ ВРЕМЯ ПРИКАЗОВ

АПРЕКАРСКИЙ — ведал приемом и службой царских врачей (дипломированных докторов медицины, фармацевтов, лекарей и учеников), содержанием и пополнением Аптеки.

БОЛЬШОГО ДВОРЦА — руководил удовлетворением всех продуктовых нужд царского дворца: в питье (Сытенный двор), заготовке, приготовлении и раздаче съестного (Кормовой дворец), в хлебе (Житенный двор) и хлебных изделиях (Хлебный двор). Ведал также царскими игрецами на музыкальных инструментах.

БОЛЬШОГО ПРИХОДА — ведал сбором пошлин: таможенных, с гостиных дворов, лавок и погребов. Контролировал систему мер и весов. Занимался судостроением, содержанием послов, иноземных купцов, переводчиков и казаков.

БОЛЬШОЙ КАЗНЫ — осуществлял раскладку и сбор налогов с купечества, мастеров-ювелиров и населения подведомственных приказу районов страны. Руководил работой Денежного двора и Тульских железных заводов, поиском золотых и серебряных месторождений, преследовал фальшивомонетчиков.

ЗЕМСКИЙ — ведал посадскими людьми Москвы и нескольких других городов, городским благоустройством и «благочинием», вел московские уголовные дела.

ЗОЛОТОГО И СЕРЕБРЯНОГО ДЕЛА — руководил царскими ювелирными мастерскими.

ИНОЗЕМНЫЙ — отвечал за службу и жалованье солдатских полков и приглашенных в Российское государство иноземных специалистов (кроме медиков).

КАЗАНСКИЙ ДВОРЕЦ — управлял землями бывших Казанского и Астраханского ханств и всеми городами Поволжья от Нижнего Новгорода, собирал с них налоги.

КАЗЕННЫЙ ~- ведал царской казной: драгоценными металлами и каменьем, мехами и материями, — а также мастерами для изготовления драгоценных одежд в царский дом, пожалования служилым людям и духовенству. Отсюда выходили знаменитые «шубы с царского плеча».

КАМЕННЫЙ — отвечал за казенное каменное строительство, кирпичные и известковые заводы, каменоломни, мастеров-каменщиков.

КОНЮШЕННЫЙ — ведал царской конюшней и охотой, коннозаводством и торговлей лошадьми в государстве.

МАЛОРОССИЙСКИЙ — создан после воссоединения Украины с Россией для развития контактов с украинскими властями. Принимал в Москве и выдавал пожалования малороссийским чинам и казакам, поддерживал православное духовенство, рассматривал конфликты и жалобы, собирал информацию о положении в регионе, играя роль филиала Посольского приказа.

МАСТЕРСКИЕ ПАЛАТЫ — Царская и Царицына палаты осуществляли изготовление, хранение и пожалование легкой одежды и белья мужской и женской половины дворца. К концу XVII в. конкурентами Палат при дворе стали модные частные мастерские.

МОНАСТЫРСКИЙ — ведал всем «духовным чином» России — от патриарха до дьячка — и сбором государственных податей с зависимого от церкви населения.

ОРУЖЕЙНЫЙ — руководил Оружейной палатой, военными заводами и мастерами-оружейниками, разработкой, производством и закупкой всех видов личного оружия для двора и армии.

ПЕЧАТНЫЙ — ставил Малую государственную печать на грамоты о служебных назначениях, судебных приговорах, актах наследования и т.п., взимая печатную пошлину.

ПОМЕСТНЫЙ — ведал землевладением бояр и дворян: наследованием, окладами, переводом поместий в вотчины и т.п.

ПОСОЛЬСКИЙ — центральное дипломатическое ведомство государства. Давал задания и принимал отчеты послов, посланников и гонцов, собирал и распространял международную информацию. Распоряжался Большой и Средней государственными печатями, ведал проезжими иноземцами, донскими казаками, служилыми татарами, греками и т.п. Имел штат опытных переводчиков, заграничных резидентов, писцов и художников, собственное училище. Глава приказа обычно был главой правительства.

ПУШКАРСКИЙ — руководил пушечными дворами (заводами), артиллерией и припасами к ней, пушкарями и мастерами, военно-техническими разработками и зарубежными заказами на тяжелое вооружение. Отвечал за совершенствование всех видов армейского «огненного» оружия.

РАЗБОЙНЫЙ — вел общегосударственный сыск злодеев, осуществлял суд и казнь по тяжким уголовным преступлениям (бунт, убийство, разбой и т.п.), имел систему местных губных изб и тюрем, содержал штат следователей и палачей.

РАЗРЯДНЫЙ — занимался всеми дворянскими службами и чинопроизводством. Сочетал роли Министерства обороны и Генерального штаба: составлял планы стратегического развертывания армии и пограничной охраны, проводил мобилизации, осуществлял центральное руководство боевыми действиями и военной разведкой.

РЕЙТАРСКИЙ — ведал набором, содержанием и обучением полков рейтар — тяжелой кавалерии, вооруженной карабинами, большими пистолетами и палашами, одетой в стальные кирасы и шлемы.

СИБИРСКИЙ — отвечал за центральное управление и сбор налогов в Сибири и на Дальнем Востоке, за оборону, дипломатическое и разведывательное обеспечение восточных рубежей державы.

СТРЕЛЕЦКИЙ — осуществлял набор и содержание столичных и городовых стрелецких полков, управление их военной, караульной и пожарной службами.

СУДНЫЕ ПРИКАЗЫ — почти все центральные ведомства занимались судом на подведомственных им территориях, над определенными слоями населения и в пределах своих задач. Функции специальных судебных приказов тоже были разделены:

ВЛАДИМИРСКИЙ — суд над высшими чинами, от боярина до дворянина московского;

МОСКОВСКИЙ — суд над городовыми дворянами и детьми боярскими;

ДВОРЦОВЫЙ — суд над служителями царского дворца;

СУДНЫЙ МОНАСТЫРСКИЙ — разбирал тяжбы между монахами и монастырей с населением;

СУДНЫЙ ПРИКАЗ (конец XVII — начало XVIII в.) — ведал сыском беглых крестьян и фиксацией крепостных актов.

СЫСКНОЙ — занимался сыском беглых частновладельческих и государственных крестьян и посадских людей, а также возвращением их назад силой. Использовал воинские команды и часто принужден был заменять изувеченных чиновников.

СЧЕТНЫЙ — подсчитывал государственный бюджет, сводя воедино приходно-расходные документы приказов и местных учреждений, взимая в свой доход учтенные недоимки и «остаточные» деньги учреждений.

ТАЙНЫХ ДЕЛ — занимался личными «делами всякими тайными и явными» царя Алексея Михайловича, надзирал за чиновниками, руководил секретными военными разработками (например, гранатным делом), изысканиями в области акклиматизации на Руси южных растений, шелковым производством и т.п.

ХОЛОПИЙ — регистрировал зависимое состояние и вершил суд над всеми категориями холопов: кабальных, «записных служилых», дворовых, временных, пожизненных («полных») и т.п. Отдавал в холопы за долги, сыскивал беглых холопов.

ЧЕЛОБИТНЫЙ — принимал и докладывал царю жалобы на чиновников, ведал судом над всеми служащими московских приказов.

ЧЕТВЕРТИ — подчинялись, как правило, главе Посольского приказа и осуществляли центральное управление в определенных районах государства:

НОВГОРОДСКАЯ — в Великом и Нижнем Новгороде, Пскове, Архангельске, Вологде и Поморье;

УСТЮЖСКАЯ — в Устюге Великом с уездом;

КОСТРОМСКАЯ — в Ростове, Ярославле, Костроме и др.;

ГАЛИЦКАЯ — в Галиче с уездом.

НОВАЯ ЧЕТВЕРТЬ — собирала кабацкие доходы, преследовала самогонщиков и тайную продажу табака.

ЯМСКОЙ ПРИКАЗ — ведал организацией почты и ямской гоньбы, руководил ямскими слободами, выдавал и оплачивал подорожные.

ИЛЛЮСТРАЦИИ

Символическое изображение Российского государства под властью Софии — Премудрости Божией. Гравюра Щирского, Чернигов, 1683 г.

Царевна Софья Алексеевна в виде Софии — Премудрости Божией

Портрет царевны Софьи. Копия с гравюры Блотелинга, выполненная учеником Академии художеств Афанасьевым. Санкт-Петербург, 1777 г.

Парсуна царевны Софьи Алексеевны «орловая». Неизвестный художник. Дерево. Масло. Москва, 1686–1689 гг.

Парадный портрет царевны Софьи. Гравюра XIX в.

Парадный портрет царя Ивана Алексеевича. Гравюра XIX в.

Царь Алексей Михайловых, отец царевны Софьи. Рисунок XVII в.

Царица Мария Ильинична Милославская, мать царевны Софьи. Рисунок XVII в.

Парадный портрет царя Алексея Михайловича, XVII в.

Царь Фёдор Алексеевых. Неизвестный художник

Царевых Алексей Алексеевых, старший брат Софьи. Рисунок из «Титулярника» 1672 г.

Юный царевич Фёдор Алексеевых, младший брат Софьи. Рисунок из «Титулярника» 1672 г.

Малолетний царевич Иван Алексеевич, младший брат Софьи. Рисунок 1670-х гг.

Парадный портрет царя Фёдора Алексеевича. XIX в.

Ближняя дума царя Фёдора Алексеевича. Рисунок XIX в.

Здания московских центральных ведомств-приказов, построенные в Кремле в 1670-х гг. Деталь гравюры Пикара, 1710 г.

Царь Иоанн Алексеевых. С гравюры 1683 г.

Царь Пётр Алексеевых. С гравюры 1683 г.

Патриарх Иоаким Московский, царица Наталия Кирилловна Нарышкина и царь Пётр Алексеевич. Фрагменты гравюры 1683 г.

Митрополит Киевский, царь Иоанн Алексеевич и царица Марфа Матвеевна Апраксина, вдова царя Фёдора

Фаворит царевны Софьи канцлер и генералиссимус князь Василий Васильевых Голицын. Гравюра Тарасевича, Чернигов, 1686–1687 гг.

Фаворит царевны Софьи окольничий Фёдор Леонтьевич Шакловитый в виде св. Феодора Стратилата. Гравюра Тарасевича, Москва, 1689 г.

Русский дипломат и полководец князь Борис Иванович Куракин. Парадный портрет XVIII в.

Великий и полномочный посол России князь Яков Ефимович Мышецкий. Гравюра XVII в.

Великий и полномочный посол России князь Яков Фёдорович Долгоруков. Гравюра XVII в.

Императрица Анна Иоанновна и её автограф. Гравюра XIX в.

Императрица Елизавета Петровна и её автограф. Гравюра XIX в.

* * *

Примечания

1

Рублевой монеты не было, поэтому мелочь была посчитана заранее и упакована в бумажные кулечки.

2

Провокаторы были повышены в чинах, а спровоцированные — сосланы в Азов; возмутившимся такой несправедливостью «петровцы» отрезали языки. Документы обо всем этом см.: Второв Н.И., Александров-Дольник К.О. Воронежские акты. Воронеж, 1850. Кн. 1. С. 80–91.

3

Доказательства, что Нёвилль — реальное лицо, привел A.И. Браудо: Russica // Сборник статей в честь Д.Ф. Кобеко. СПб., 1913.

4

Лишь наиболее близкий к изданию Парижский список предположительно «вышел из ближайшего окружения де ла Нёвилля», однако ряд соображений «делает связь между Парижским списком и первым изданием особенно спорной». См.: Де ла Невилль. Записки о Московии // Публ. А.С. Лавров. М., 1996. Цит. с. 40, 45. Далее Лавров.

5

Автор говорит об утрехтском издании 1707 г., однако заметке в описи Библиотеки Матвеева — «Книга вояж Нивстадов в Москву на галанском языке в осмушку» — соответствует и первый голландский перевод Записок, вышедший в 1699 г., когда Матвеев приехал в Голландию.

6

«С десяти до половины первого король запирался и работал со своими министрами. После мессы, которая заканчивалась в два часа, он шел к мадам де Монтеспан и оставался у неё до обеда, затем входил на минутку к Мадам дофине, работал один или же выходил гулять. Вечером, в семь или восемь часов, он шел к мадам де Ментенон, выходил от неё в десять, чтобы поужинать, возвращался к мадам де Монтеспан и оставался там до полуночи, играл со своими собаками, давая им пирожные, и ложился обычно в промежутке от полуночи до часа ночи».

7

Дож лично выразил свой восторг, отписав в Москву, что ныне на Россию «вся Европа зрит» с надеждой на победу над общим неприятелем. Подробнее см.: Богданов А.П. и др. «Око всей великой России». С. 210 и след.

8

Что уже в следующем, 1687 г. и случилось. Пользуясь отсутствием османских войск, посаженных на корабли Средиземноморской эскадры и отправленных на русский фронт, венецианцы без боя захватили Морею и высадились в Афинах. Дож сердечно благодарил союзника в грамоте в Москву: РГАДА. Ф. 41. Оп. 1. Ч. 2. Св. 1687 г. № 5 и 6.

9

Если информационные материалы из Москвы печатались немецкими и голландскими изданиями (через наших иностранных представителей) довольно легко, то Франция» тратившая на информационную войну огромные средства, к концу 1680-х оказалась в политической изоляции и не могла рассчитывать на печатные похвалы даже за деньги (Борисов В.В. Дипломатия Людовика XIV, С, 104 и др.).

10

В указе от 10 ноября 1680 г. после перечисления обычных санкций против дуэлей «при Государеве дворе, в Кремле, на (Ивановской) площади, или у кого на дворе, или за Кремлем где-нибудь», добавлена статья, фактически снимающая ответственность с победителя в честной дуэли, который объявлялся «обороняющейся» стороной. «А будет кто, — указал царь, — кому раны учинит или кого убьет до смерти боронясь от себя, для того что тот, кого он ранит или убьет, сам его наперед учнет бити, и по розыску скажут про то сторонние люди, и такого никакою казнью не казнить, потому что он то учинил боронясь от себя». См.: Полное собрание законов Российской империи с 1649 г. СПб., 1830. Т. II. № 843. С. 283.

11

Людовик XIV (1638–1715) — король Франции с 1643 г., самостоятельно правил с 1661 г.

12

Маркиз де ла Бетюн, Франсуа Гастон (1635–1693) — великий и полномочный посол Франции в Речи Посполитой (1676–1680, 1685–1692) и Швеции (1692–1693). Муж Анны-Марии-Луизы де ла Гранж д'Аркьен — сестры польской королевы Марии-Казимиры (супруги Яна III Собеского); был связан также с иезуитами.

13

В рукописи, представляющей, видимо, более ранний вариант текста: «узнав в июле 1689 г.».

14

Никаких сведений о других визитах Нёвилля в Россию не сохранилось; может, их и не было.

15

В действительности въезд разрешался также иностранцам, желающим наняться на русскую службу или поселиться в России, например, французским гугенотам, спасавшимся от варварских «драгонад» Людовика XIV.

16

Король польский и великий князь литовский с 1674 г. Ян III Собеский (1624–1696). В 1672 г. вступил в войну с Турцией, был поддержан выступившей на его стороне Россией (1673), но разгромлен и заключил предательский Журавинский мир (1676), «уступив» туркам Украину и обещав им военную помощь против оборонявшей ее России. В 1683 г., по настоянию имперской и русской дипломатии, пришел на помощь осажденной турками Вене. Победа над «общим врагом креста Христова» под Веной положила начало Священной лиге Австрии, Польши и Венеции против Турции (1684–1699), в которую в 1686 г., урегулировав отношения с Польшей Вечным миром, вступила и Россия.

17

Невероятное заявление, призванное лишь показать заметность фигуры автора, ведь в Варшаве Нёвилль не был французским служащим, а просил и выполнял поручения только польского короля, союзника России.

18

В рукописи более точно: «с необходимым обозом», — но слово «свита» более соответствует стилю поведения и рассказов Нёвилля.

19

Такая практика допускалась во Франции (например, к русским великим и полномочным послам в 1687 г.). В России иностранные дипломаты принимались на полном государственном обеспечении, и отказаться от него было невозможно. Не получить подвод Нёвилль мог только в том случае, если не представил дипломатических документов и въехал в Россию как частное лицо.

20

Смоленский воевода окольничий Иван Алексеевич Мусин-Пушкин, сочетавший административные функции с командованием западным военным округом. Отличился на посту главы Сибирского приказа (1684–1687), а в 1688 г. за рассказы о Сибири и Америке заслужил от проезжавшего через Смоленск французского иезуита Филиппа Авриля характеристику «одного из умнейших людей, виденных им в жизни». Впоследствии боярин и сенатор.

21

Запрос в Москву о пропуске иностранца во внутренние области России был обычной практикой. Судя по тому, что в Посольском приказе не было заведено «дела о приезде» дипломата, Нёвилль таковым не являлся. Он мог проходить по делам купцов или иностранных специалистов в других приказах, делопроизводство которых сохранилось плохо.

22

Первый министр — в России, как и во Франции после Мазарини, не было поста главы административного аппарата: Боярская дума и руководители центральных ведомств подчинялись непосредственно государю. Однако положение реальных лидеров закреплялось в Москве второй половины XVII в. должностью главы Посольского приказа и чином канцлера, который носили А.Л. Ордин-Нащокин, А.С. Матвеев, в описываемое время — B.B. Голицын.

23

Николай Гаврилович Милеску Спафарий (1636–1708), переводчик Посольского приказа с 1671 г., литератор, посланник в Цинской империи (1675–1678), молдаванин. В качестве пристава — протокольного чиновника — постоянно (хотя и неофициально) находился при вызвавшем интерес канцлера Нёвилле и охотно болтал с ним на разные темы, не раскрывая, впрочем, политических секретов: сравни главу «Изложение рассказов Спафария о путешествии в Китай» с посольскими материалами: Арсеньев Ю.В. Путешествие через Сибирь от Тобольска и до Нерчинска и границ Китая русского посланника Николая Спафария в 1675 году. Дорожный дневник. СПб., 1882; он же: Путевой дневник от Нерчинского острога до Пекина русского посланника в Китай Николая Гавриловича Спафария 1676 года // Известия Оренбургского отдела Императорского Русского Географического о-ва. Оренбург, 1896. Вып. 10; он же: Статейный список посольства в Китай Н. Спафария. СПб., 1906; Русско-китайские отношения в XVII веке, материалы и документы. Т. I.M., 1969.

24

Приказ или совет — приказами назывались центральные государственные учреждения России XVI–XVII вв., подчинявшиеся царю и Боярской думе; одновременно действовало до нескольких десятков приказов, выполнявших отдельные функции (например, Посольский приказ — главное внешнеполитическое ведомство) или управлявших территориями (Казанский, Сибирский и пр.). Во главе приказа стоял совет — судья с «товарищами» (помощниками) или коллегия дьяков. Представление о «приказной волоките» связано с судебными функциями приказов, разбиравших споры подведомственного им населения, определенных чинов или только служащих. Исполнение приказами основных функций, при ограниченных штатах, потрясает эффективностью.

25

В рукописи вернее: «получил разрешение увидеть»; в издании преувеличение продолжено. Судя по перечню лиц, Нёвилля, после обычного карантина и проверки, допустили в Немецкую слободу.

26

В Москве служили резиденты: поляк Юрий Доминик (1687–1694); только что, 7 июня, приехавший на смену Христофору Кохену швед Томас Книпер (1689–1690); датчанин Генрих Бутенант фон Розенбуш (1678–1702). Никто из них о встрече с Нёвиллем не сообщает. Бранденбургский посланник Иоганн Peep Чаплич был в Москве с 11 ноября 1688 по 21 марта 1689 г. и уехал за полгода до появления Нёвилля, не оставив резидента. Фантастические сведения о прусской и шведской миссии француз самым легкомысленным образом сочинил.

27

Голландский резидент Иоганн фан Келлер (1676–1698) отчитывался в Амстердам о событиях в Москве регулярно, но хитроумного француза тоже не заметил.

28

В рукописи мягче: «чтобы народ, узнавший об этих подозрениях, не нанес мне оскорбления». Ограничения на передвижение посольских людей в Москве были обычным делом, особенно до принятия их верительных грамот. Но скорее власти просто посадили Нёвилля под домашний арест, пока не наведут о нем новых справок с учётом его обычной болтовни о политике и государственных деятелях. В этом незначительном случае они могли обратиться к иностранным резидентам, причем француз-католик вряд ли мог получить положительный отзыв от Келлера, Кохена, Розенбуша и в Немецкой слободе, где преобладали протестанты.

29

В рукописи иначе: «Наконец, когда шведский и бранденбургский послы были отпущены безо всякого успеха, я сразу же дал знать об этом маркизу де Бетюну, попросив его отозвать меня, поскольку предвидел скорый мятеж».

30

Нёвилль приехал в Москву в середине августа, после того как напуганный известиями о «бунте стрельцов» Пётр ночью ускакал искать спасения за стенами Троице-Сергиева монастыря, дав сигнал к началу бескровного переворота, завершившегося в начале сентября свержением Софьи, казнью ее фаворита Ф.Л. Шакловитого и ссылкой Голицына. «Смятения», или, по рукописи, «скорого мятежа», в Москве не было.

31

Курфюрст саксонский Иоганн Георг III (1647–1691) и герцог ганноверский Эрнст Август (1640–1698) в 1690 г. в Карлсбаде договорились о передаче Саксонии герцогства Саксен-Лауэнбург, династия которого пресеклась в 1689 г.; Ганновер в 1692 г. стал курфюрством. В издании отчасти поправлена ошибка Нёвилля в рукописи: «о предложениях соглашения между ними относительно герцогства Лауенбургского» князья «не смогли договориться».

32

Невестки Людовика XIV Марии-Анны-Виктории Пфальцкой (1660–1690), дочери курфюрста Баварского Фердинанда и Генриетты Савойской.

33

В рукописи далее: «находящегося сейчас в Париже в Академии».

34

Малоизвестный дворянин никак не мог получить назначение вместо Августина Михаила Стефана Радзиевского (1645–1705): королевского подканцлера, кардинала, примаса, архиепископа Гнезнинского, епископа Варминского. Однако эта фантазия показывает уровень притязаний бедняги Нёвилля.

35

Страсть Нёвилля к «учтивым приемам» с заездом во все возможные дворы была хорошо известна де Бетюну: когда тот ехал от польского короля в Лондон в 1688 г., маркиз специально предупредил по пути его следования: «Господин де ла Нёвилль направляется в Берлин, он едет с письмом от польского короля к английскому королю. Я хотел бы, чтобы он ненадолго задержался бы при дворе, где вы находитесь, ибо он (неразборчиво, надо полагать — горазд) говорить и воспользуется всем в Берлине» (Лавров. С. 21).

36

Лавров полагает, что речь шла об опасности вовлечения германских княжеств в антифранцузскую Аугсбургскую лигу Нидерландов, Австрии, Савойского герцогства и Англии (королем которой в результате Славной революции стал штатгальтер Нидерландов Вильгельм Оранский). Но, скорее всего, «расшатанное состояние» дворов, не позволяющее им воевать против Франции, относится к их финансам. Речь идёт о денежных субсидиях, которые Людовик XIV выделял практически всем германским княжествам и электорам (общая сумма выплат иностранным государям составила в 1672 г. 10% от бюджета Франции в 71 млн. 339 тыс. ливров). Курфюрст Бранденбургский получил с 1668 по 1688 г. 4 млн. ливров, Бавария — ещё больше, герцог Ганновера находился на содержании французов. Свою долю в деньгах Людовика XIV имели электоры Кёльна, Майнца, Мюнстера и т.д. См.: Борисов Ю.В. Дипломатия Людовика XIV. М., 1991. С. 103–104.

37

Безбожное преувеличение, ради которого, похоже, и были изданы Записки. В рукописи куда скромнее: «я был удостоен звания посланника к Вашему величеству».

38

В рукописи: де ла Нёфвилль (De La Neufville).

39

В рукописи Нёвилль приврал ещё больше: «Оказав мне честь, польский король назначил меня своим чрезвычайным послом в Московию», — т.е. представил себя на месте великого литовского канцлера М.А. Огинского, который был перед этим чрезвычайным и полномочным послом Речи Посполитой в Москве и дал автору сопроводительное письмо к своему хорошему знакомому канцлеру Голицыну.

40

Набеги — пустая отговорка короля, не желавшего писать русскому воеводе города Киева, который поляки, невзирая на условия Вечного мира, продолжали считать своим; в реальности военные действия шли уже в низовьях Днепра и Буга.

41

Архиепископ (1676–1681), затем митрополит Смоленский и Дорогобужский Симеон Милюков (ум. 1699).

42

Речь идет о пашенных солдатах, от которых правительство старалось избавиться, несмотря на их дешевизну; «верстали» в службу с 15 лет, освобождали от нее по ранению или немощи. Разумеется, за взятки возможны были всякие нарушения, а на парадные церемонии в страдную пору старались послать стариков и детей.

43

Павел Менезиус — один из многих шотландцев на русской службе, куда чинно поступил вместе с Патриком Гордоном в 1661 г. Со временем русское правительство оценило способности Менезиуса к языкам (он знал английский, французский, немецкий, латынь и русский). В 1672 г. в майорском чине был послан в Священную Римскую империю германской нации, к римскому папе, в Венецию, Бранденбург, Саксонию и Курляндию для зондирования обстановки (наряду с посланниками в другие европейские страны) о возможности создания Священной лиги против османской агрессии. Несмотря на активность Менезиуса (см.: Памятники дипломатических сношений древней России с державами иностранными. Т. 4. СПб., 1856), лишь одна Россия пришла на помощь подвергшейся нападению Польше. Твердость Менезиуса в защите достоинства России столь понравилась Алексею Михайловичу, что тот повысил его сразу через два чина — в генерал-майоры. С 1680 по 1689 г. служил в Смоленском военном округе, где, по военно-окружной реформе 1679 г., разворачивались регулярные полки, с которыми он участвовал во II Крымском походе. При установлении власти Нарышкиных был переведён в Москву. Свое назначение «гувернером» юного Петра и гонения со стороны правительства регентства шотландец присочинил.

44

Алексей Михайлович Романов (р. 1629), царь Тишайший (1645–1676), абсолютный монарх, названный при дворе «солнцем» раньше, чем Людовик XIV. Вступив на престол 16-ти лет, почти постоянно находился под влиянием сильных личностей незнатного происхождения: Бориса Морозова, Никона, Афанасия Ордина-Нащокина, Артамона Матвеева. Юридически оформил крепостное право (1649), создал армию «нового строя», способствовал развитию промышленности, участвовал в войнах с Польшей и Швецией, начал войну с Османской империей и Крымом. В его правление границы Российской державы простерлись от Киева и Полоцка до Амура и Камчатки. С трудом подавляя многочисленные народные восстания, использовал все дипломатические и экономические средства борьбы с Английской революцией, призывая европейских монархов объединить силы для защиты от общей опасности. Несмотря на богомольность, весьма способствовал расколу Русской православной церкви. На старости лет под влиянием молодой жены Наталии Нарышкиной покровительствовал наукам и искусствам.

45

Датский купец и торговый комиссар в Москве Пётр Гаврилович Марселис обосновался со своим семейством в России, выполнял поручения Посольского приказа (с 1640-х гг.). В 1639 г. вступил в товарищество с голландским купцом Андреем Денисовичем Виниусом по эксплуатации тульских железных заводов, в 1644 г. получил право строить заводы на Ваге, Шексне и Костроме с обязательством нанимать и учить железному делу русских людей. Завел в России немалые новшества, в частности первым стал разводить махровые розы. Его вдова Мария Беккер фон Дельден вышла за Менезиуса, а основную часть имущества унаследовал его сын Христиан.

46

Такого предложения царей папам никогда не делалось; Нёвилль выдает желаемое за действительное.

47

Пётр I Алексеевич (1672–1725), с 1682 г. царь (до 1696 г. — вместе с братом Иваном), с 1721 г. — император Всероссийский. Самостоятельно правил (находясь, впрочем, под влиянием фаворитов) после смерти матери в 1694 г. Продолжал политику отца более крутыми средствами, со значительно большими затратами и меньшими успехами для страны. Обратил подавляющее большинство населения Россия в живой скот, нанес мощный удар традиционной духовной культуре (включая образование, литературу и искусство), создал колоссальный военно-полицейский государственный аппарат. Параноик, алкоголик и сифилитик, жестокий и трусливый, ненавидел все русское и без разбору насильственно насаждал немецкое, превратил страну в сырьевой придаток Западной Европы и ее культурное охвостье.

48

Иван Алексеевич (1666–1696), после смерти отца второй по старшинству царевич (по матери — Милославский), возведен на престол восставшими в 1682 г., но никогда не принимал участия в правлении, предаваясь богомолью. Женат на Прасковье Фёдоровне Салтыковой (с 1684), исправно рожавшей дочерей, одна из которых, Анна (1693–1740), стала первой императрицей Всероссийской (1730).

49

Царевна Софья Алексеевна (1657–1704) — третья дочь Алексея Михайловича от первой жены (Милославской), правительница России (1682–1689 гг., формально — с 1686 г.). «Утишила» крупнейшее народное восстание в Москве и раскольничий бунт 1682 г., укрепила правопорядок в пользу городского и промышленного люда, усилила экономическое и правовое положение дворянства, способствовала развитию искусств. Свергнута и заточена в Новодевичий монастырь в сентябре 1689 г., а в 1698 г., когда четыре стрелецких полка возмечтали вернуть «золотые времена» ее правления, — пострижена под именем Сусанны и до самой смерти содержалась под чрезвычайным надзором. Незаурядная и высокообразованная личность Софьи уподоблялась современниками Софии — Премудрости Божией, стала ярким примером возможностей освобождения женщины и благоприятности женского правления в России.

50

Василий Васильевич Голицын (1643–1714), представитель привилегированного боярского рода, доверенное лицо царя-реформатора Фёдора Алексеевича (1676–1682), глава правительства царевны Софьи, канцлер, судья Посольского и подведомственных ему, а также Иноземного и Рейтарского приказов (1682–1689). Ориентировался на экономические стимулы развития страны, содействовал национальной торговле и промышленности, науке и технике, обеспечил почти полный переход армии на регулярный строй и ее перевооружение, сделав Россию в политическом и военном отношении одной из сильнейших мировых держав. Вывел страну из войны один на один с Турцией и Крымом (1681), добился создания Священной лиги против османской агрессии в Европе (1684), уступки Польшей Украины и Смоленщины (Вечный мир 1686), изгнал турок с Днепра, а крымчаков — с Дикого поля (1687–1689). Укрепил отношения России со многими странами Европы и Азии, активизировал дипломатическую деятельность и внешнеполитическую пропаганду, расширил свободу вероисповедания и призвал в Россию квалифицированных иностранных специалистов, способствовал культурной интеграции страны в европейском мире. Был одним из образованнейших людей своего времени и крупнейших государственных деятелей XVII столетия. Осенью 1689 г. был обвинен «петровцами» без суда и умер в ссылке.

51

Менезиус был отправлен на службу в Смоленск ещё при царе Фёдоре Алексеевиче, а в Крымском походе 1689 г. участвовал с полками своего военного округа.

52

Т.е. Кириллом Полуэктовичем Нарышкиным (1623–1691), посланным подальше от столицы при царе Фёдоре. Сын мелкого тарусского дворянина, вместе с братом Фёдором выслужился в войнах на западной и южной границах в рейтарском и стрелецком строю до полковничьего чина, был воеводой на Тереке (1660) и в Казани (1662). Брат женился на Е.П. Гамильтон, племяннице жены полковника А.С. Матвеева, а Кирилл отдал Матвееву на воспитание свою дочь Наталью, ставшую в 1671 г., когда Матвеев «вошел в силу», царицей. Кирилл получил чин боярина и управлял приказами, но в 1682 г. был по требованию восставших пострижен и вел частную жизнь. Софья и Голицын не могли послать его в Смоленск. Видимо, знакомство Менезиуса и Нарышкина произошло во время войны с Польшей (с 1663 до 1667 г., когда Нарышкин имел полковничий чин), в которой оба участвовали, и могло укрепиться в 1680 г. в связи с усиленным формированием Смоленского военного округа перед ратификацией Бахчисарайского мира (1681).

53

После свержения правительства регентства осенью 1689 г.

54

Если бы Нёвилля «принимали и угощали» бояре Кирилл Полуэктович Нарышкин и его всесильный после свержения Софьи сын Лев, у него не было бы проблем в Москве, на которые он подробно жалуется далее.

55

В рукописи: «во имя Лиги уступил царям в 1686 г.».

56

Ночёвка в лесу, а не на ямском дворе, наводит на мысль, что приставы не пожелали везти Нёвилля от границы по хорошо обустроенному Смоленскому тракту.

57

В рукописи: «свисток служит московитам кнутом и шпорами, чтобы подгонять своих лошадей».

58

Т.е. ловить лошадей и разводить большой огонь для успокоения француза ночью не требовалось.

59

В ригах — кремлёвские здания представляли собой в основном избы в 2–3 этажа» объединенные переходами, сенями, площадками и крыльцами, пока при царе Фёдоре Алексеевиче (1676–1682) не возобладал фасадный стиль, общий для христианской Европы. Посольский приказ занимал один корпус сравнительно нового (1680) здания московских приказов, выделяясь глобусом над крышей.

60

За бояр Нёвилль, видимо, принял пятерых богато одетых дьяков Посольского приказа. Из бояр В.В. Голицыну помогал в приказе только его сын князь Андрей.

61

Канцлер Великого княжества Литовского Марциан Александр Огинский (1684–1690) был хорошо знаком с канцлером Голицыным по переговорам о Вечном мире в Москве в 1686 г. Голицын поддерживал с ним переписку через своего представителя в Смоленске Никифора Краевского. Сопроводительной записки Огинского было бы достаточно для приёма Нёвилля Голицыным, даже если о грамоте польского короля к царям Нёвилль присочинил (а это, скорее всего, так, ведь без официального приёма грамоты его никто бы из Москвы не отпустил).

62

Ещё одно свидетельство, что даже гонцом (низший посольский ранг) короля Нёвилль в Москве не был. «Спрашивать о здоровье» дипломатического партнёра было обязательно по протоколу, нарушение которого считалось оскорблением.

63

Аугсбургская лига была создана в 1686 г. Голландией, Священной Римской империей германской нации, Испанией, Швецией, Баварией, Пфальцем и Саксонией с целью остановить агрессию Франции. В 1689 г. к Лиге присоединилась Англия. Соединёнными усилиями к 1697 г. наступление Франции удалось остановить.

64

Имеется в виду «Славная революция» 1688 г., в результате которой королём стал Вильгельм Оранский, а Англия вступила в Аугсбургскую лигу. Вряд ли пострадавший от революции Нёвилль знал, а Голицын интересовался «Биллем о правах» (1689), по которому в Англии установилась конституционная монархия. В рукописи дополнение: «он разбирался в новостях той страны, куда я был послан королём Польши в это время и был там задержан и ограблен на обратном пути».

65

В рукописи ещё более удивительно: «он предложил мне все виды водок и вин, советуя мне в то же время предупредительным (добавлено: и учтивым) образом не пить вовсе».

66

Борис Алексеевич Голицын, князь, комнатный стольник Петра с 1676 г., когда А.С. Матвеев и Нарышкины по обвинению в подготовке дворцового переворота были сосланы; один из главных участников заговора, приведшего 10-летнего Петра на престол в 1682 г. В правление Софьи и В.В. Голицына был теневым министром иностранных дел петровского двора и, видимо, считал себя естественным преемником канцлера, но после переворота 1689 г. управление Посольским приказом не получил. Несомненные заслуги князя Бориса в организации переворота напугали Нарышкиных, и его попытка смягчить участь Василия Васильевича была представлена мнительному Петру как измена. Водка, которой князь Борис усердно заливал острый ум и совесть, участвуя во всех «развлечениях» Петра, служила своего рода защитой от подозрительности Нарышкиных, опасавшихся слишком для них образованного и благородного союзника. В ведении князя Бориса был оставлен приказ Казанского дворца, управлявший огромной территорией Нижнего Поволжья, порученный ему еще Софьей (1683), но и тот был отобран после Астраханского восстания 1705 г. Мучимый совестью за бездарно растраченный талант, Борис в 1713 г. принял постриг и скончался в одно время с преданным им Василием Васильевичем (1714).

67

Емельян Игнатьевич Украинцев, стрелецкий сын или мелкий дворянин, выслужившийся из подьячих Посольского приказа (1660), в дьяки (1675) и думные дьяки (1681). Участник дворцового переворота в апреле 1682 г. в пользу 10-летнего Петра, затем ближайший сотрудник В.В. Голицына, участник множества переговоров в Москве и нескольких зарубежных посольств. Вовремя переметнувшись к Нарышкиным, возглавил коллегию дьяков Посольского приказа (1689), а при Петре стал домовым дьяком (1696). Взятки брал, однако имел совесть не продавать государственные интересы, пока в 1700 г. в Константинополе не вынужден был по прямому требованию Петра отдать туркам завоевания Голицына. В Провиантском приказе (1702–1706) скандально проворовался, был бит кнутом и отослан за границу. Умер в Венгрии (1708).

68

«Бывал, как частный человек» — важное признание Нёвилля, независимо от того, какие дипломатические миссии он себе приписал.

69

Андрей Артамонович Матвеев (1666–1728), сын канцлера Артамона Сергеевича и Евдокии Гамильтон, получил отличное образование. С юных лет служил Петру комнатным стольником (1674–1691, исключая ссылку с отцом в 1676–1882). Ярый противник царевны Софьи, после ее свержения был сослан опасавшимися умных людей Нарышкиными воеводой в Двинской край (1691–1693). Затем представлял петровское правительство в Амстердаме, Вене, Париже и Лондоне (1699–1715), по возвращении в Россию стал графом, сенатором, президентом Юстиц-коллегии. Переводил с латинского, оставил проникнутые ненавистью к Софье и ее сторонникам Записки (Сахаров Н. Записки русских людей. СПб., 1841).

70

В рукописи: «что права человека ущемлены в моем лице».

71

«Я готов купить за деньги разрешение уехать» — свидетельство, что Нёвилль обивал пороги вовсе не из-за фантастической идеи получить аудиенцию у государя.

72

Приказывать шляхтичу, не занимая более высокого положения в Речи Посполитой, в то время было практически невозможно; Нёвилль вновь хвастает.

73

В рукописи: «в это время Пётр обязал своего фаворита Голицына вернуться ко двору».

74

Спальник — комнатная должность чина стольников, высшего недумского чина Государева двора. Дети аристократов начинали службу с чина стольников, для многих выслуженных чинов (например, полковников) он был высшим в карьере.

75

В рукописи: «испанским вином».

76

Анна Степановна Матвеева, урождённая Аничкова (ум. 1698).

77

Артамон Сергеевич Матвеев (1625–1682), сын дьяка, стрелецкий полковник, спасший царский двор во время Московского восстания 1662 г., доверенное лицо Алексея Михайловича, которого сумел женить на своей воспитаннице Наталии Кирилловне Нарышкиной (1671). Возглавил Посольский и несколько других приказов, стал вместо свергнутого им Ордина-Нащокина канцлером, боярином (1674). Отказался возвращать полякам Киев и тут же вступил в союзе с ними в войну с Турцией и Крымом (1673), понятно, скоро потеряв такого союзника. Пытался возвести на престол царевича Петра (1676) и вернулся в Москву из ссылки только в разгар Московского восстания 1682 г. Вознамерился перевешать бунтовщиков, но был убит восставшими прямо в кремлевском дворце.

78

Евдокия Петровна Матвеева, урождённая Гамильтон.

79

Ссылка настигла Матвеевых осенью 1676 г., когда Фёдор Алексеевич царствовал уже полгода. Поводом послужили обвинения в казнокрадстве.

80

Боярин князь Иван Андреевич Хованский-Тараруй с начала службы в 1636 г. прославился в войнах с татарами, поляками и шведами, судил в приказах. Жил на широкую ногу, был, по общему мнению горожан, добр и справедлив, не замешан в мздоимстве и придворных интригах. Во время Московского восстания 1682 г. был поставлен во главе Стрелецкого приказа (а также наиболее опасных Сыскного и Судного) как «буфер» между восставшими и правительством. Вынужден был добиваться у правительства выполнения требований стрельцов, которым по-отечески сочувствовал. Стал «козлом отпущения» за слабость правительства, когда Софье, вывезшей царский двор в Троицу, удалось выманить его с сыновьями из Москвы. Вместе со старшим сыном был без суда и следствия казнен в Воздвиженском 17 сентября 1682 г., а народное восстание было объявлено результатом его заговора, «Хованщиной».

81

В рукописи: «я выполнил все тайные поручения, которые были мне даны».

82

В рукописи: «я уехал через два дня после 16 декабря».

83

В рукописи: «и тотчас же запросто пошел приветствовать воеводу».

84

Все официальные, в т.ч. посольские лица, к которым явно не относился Нёвилль, ездили на менявшихся каждый прогон ямских подводах (лошадь в сбруе и телега или сани, с ямщиком) с подорожными, по которым из казны выплачивались деньги ямской службе, обеспечивавшей надёжное сообщение по всем трактам России (включая Сибирский). При неспешной езде часть чиновников, например воеводы, получавшие подорожные на десятки подвод для семьи и свиты, могли брать свои подводы и получать из казны сэкономленные деньги. Однако даже купцы часто предпочитали использовать для личных нужд и под обозы ямские подводы за наличный расчёт по установленным тарифам.

85

Царь Фёдор Алексеевич (1661–1682) — третий сын Алексея Михайловича (после Дмитрия, 1649–1651; Алексея, 1654–1670). Вступил на престол в 15-летнем возрасте, несмотря на стремление канцлера А.С. Матвеева и его сторонников венчать на царство младенца Петра (1676). Призвал в Думу В.В. Голицына, осуществил налоговую реформу (перейдя от старинного поземельного к подворному обложению и снизив налоги), военно-окружную реформу (благодаря которой армия стала регулярной на 4/5 состава), административную реформу (от единого распорядка работы Думы и приказов до преобразования местного управления), судебную реформу, ввел новые обычаи и одежду, основал в Москве бесцензурную типографию, развивал каменное строительство промышленными методами, широко покровительствовал наукам, искусству и технической мысли, утвердил принципы организации автономного университета. Не сумел провести епархиальную реформу и осуществить программу попечения для малоимущих, издать официальную историю Российского государства, укрепить гражданский мир между сословиями. Увлекался коннозаводством и стрельбой из лука. Первая жена Фёдора, Агафья Симеоновна Грушевская, скончалась после родов вместе с новорожденным царевичем Ильей (1680–1681), вторая — Марфа Матвеевна Апраксина (1682) — осталась бездетной вдовой после смерти государя, как полагали, от отравы. Бесчинствам пропетровской группировки, властвовавшей в Кремле во время затяжной болезни Фёдора зимой 1682 г., Сильвестр Медведев приписывал возмущение, вылившееся после смерти царя-реформатора и переворота в пользу Петра в народное восстание.

86

Их матерью была Мария Ильинична Милославская (1626–1669), царица с 1648 г., в то время как матерью Петра — H.K. Нарышкина (см. ниже).

87

После дворцового переворота 27 апреля 1682 г. патриарх и бояре, посадившие на престол 10-летнего Петра вместо 16-летнего Ивана «в тот же час» по смерти Фёдора, мотивировали нарушение старшинства «завещанием» царства. Затем, в условиях всеобщего возмущения, они писали, что Фёдор «оставил» царство Петру. Лишь к началу мая заговорщики сочинили версию о «всенародном и единогласном» избрании Земским собором младшего брата мимо старшего (Богданов А.П. Летописные известия о смерти Фёдора и воцарении Петра Алексеевича // Летописи и хроники. Сборник статей за 1980 г. М. 1981. С. 197–206).

88

Иван был наречен на царство по требованию восставших стрельцов» солдат и горожан столицы 23 мая, объявлен «первым» царем 26 мая и венчан вместе с Петром 25 июня 1682 г.

89

Алексей Михайлович и его сын Фёдор, как констатировал консилиум светил Аптекарского приказа 14 февраля 1682 г., страдали хронической цингой (неусвоением витамина С), дающей периодические обострения, а вовсе не эпилепсией (Богданов А.П. В тени Великого Петра. С. 74–75).

90

Политическая роль девицы-царевны, проявившаяся в её спорах с заговорщиками после смерти Фёдора и ставшая фактом, когда в середине мая лишь она одна смогла достойно представлять царскую семью перед лицом разъяренных повстанцев, шокировала даже старых друзей Софьи. Связанный с нею просветитель Сильвестр Медведев, а за ним и другие публицисты приложили немалые усилия, чтобы изыскать прецеденты «девственной» власти и концептуально мотивировать правление Софии-Премудрости, которое к концу 1682 г. стало несомненным. См.: Богданов А.П. Московская публицистика последней четверти XVII века. М., 2001. С. 210–242 (раздел «Правление царевны Софьи»).

91

И.А. Хованский возглавил Стрелецкий приказ (и был вынужден умиротворять восставших стрельцов) лишь 17 мая, после взрыва народного гнева, во время которого случайно погиб глава приказа боярин князь Ю.А. Долгоруков (15 мая).

92

Стрелецкое войско — пехота, вооруженная мушкетами, — было образовано в середине XVI в. К 1680-м гг. оно насчитывало 55 тысяч бойцов, 22,5 тысячи которых входили в привилегированные московские полки тысячного состава. Вместе с выборными солдатами, 6-тысячный полк которых принял участие в Московском восстании 1682 г., стрельцы наголову разгромили отборные корпуса янычар в битве на Стрелковой горе под Чигирином в 1678 г. С янычарами стрельцов связывали и по внешним признакам. Те и другие несли пожизненную службу и составляли особые корпорации, были отлично вооружены и снабжены, носили красивую яркую форму и служили ударной силой армии, наиболее стойкой ее частью. Восстания янычар оказывали большое влияние на внутреннее положение Османской империи — и стрельцы в 1682 г., казалось, претендовали на ту же роль. Но если янычары в раннем детстве отрывались от родителей (первоначально — европейских христиан), лишались родного языка и культуры и воспитывались в духе корпорации, противопоставленной всему остальному населению, то стрельцы и солдаты, жившие своими семьями в городских слободах, занимавшиеся торговлей, промыслами и земледелием, выступали как вооруженные представители русского народа, как на войне, так и в городских волнениях. Именно поэтому Петру пришлось уничтожить лучшую часть регулярной армии и загнать в казармы крепостных солдат, воспитывая их в янычарском духе по отношению к остальному населению. Действия гвардейских полков в переворотах XVIII в. уже более соответствуют янычарским традициям, как и роль особых карательных войск, созданных большевиками, — методам янычарского террора. Характерно, что в России требование забыть отца и мать, отказаться от родства, было впервые предъявлено Иваном Грозным при формировании опричнины, в которую стрельцы не вошли: не подходили.

93

Версия об отравлении царя Фёдора заговорщиками была выдвинута на совещаниях восставших в начале мая. Они усиленно «доказывали» её во время расправ 15–17 мая, пытая лекарей и выставляя изъятых у них «злоотравных гадов». Подробнее о пропаганде восставших см.: Богданов А.П. Начало Московского восстания 1682 г. в современных летописных сочинениях // Летописи и хроники. Сборник статей за 1984 г. М. 1984. С. 131–146.

94

Выступления Софьи от имени царской семьи в середине мая действительно спасли несколько человек, занесённых восставшими в заранее составленный им список «изменников», но они прекратили казни, лишь покончив с наиболее ненавистными народу чиновниками и участниками дворцового переворота 27 апреля. См.: Богданов А.П. Роспись «изменников — бояр и думных людей», казненных и сосланных по требованию восставших в мае 1682 г. // Молодые обществоведы Москвы — Ленинскому юбилею. Материалы III Московской городской конференции молодых ученых по общественным наукам, посвященной 110-й годовщине со дня рождения В.И. Ленина. М. 1982. С. 113–118.

95

Это ложь. Свидетели событий отмечают, что начавшиеся в городе грабежи были восставшими сурово пресечены, грабителей стрельцы и солдаты казнили на месте, и даже, во избежание пьянства, заперли Кружечный двор, откуда отпускалась водка в городские кабаки. Именно дисциплина восставших, разославших во все центральные ведомства своих выборных представителей, более всего испугала «верхи», впервые столкнувшиеся с организованным выступлением народа.

96

Патриарх — Иоаким (Иван Совёлов, 1620–1690), из дворян, хиротонисан в 1674 г., сторонник строгой дисциплины и порядка, глава переворота в пользу Петра.

97

Попытка патриарха и некоторых бояр остановить разъярённый народ на ступенях кремлёвского дворца 15 мая не удалась. Патриарх утратил авторитет, а бояре в большинстве разбежались из столицы. Решение о коронации Ивана «первым», а Петра — «вторым» царём было принято царской семьёй и жалкими остатками Думы под давлением восставших, вовсе не желавших свергать юного Петра.

98

Характеристика Петра, которого сам Нёвилль не видел, лишний раз свидетельствует о происхождении его сведений от «петровцев» (Б.А. Голицына и А.А. Матвеева). Коронация двух царей 25 июня прошла во время «утишения» восстания усилиями царевны Софьи. Она была произведена по чину, реформированному царём Фёдором Алексеевичем (Богданов А.П. Чины венчания российских царей // Культура средневековой Москвы. М., 1995. С. 211–224).

99

Регентство ни при Иване, ни при двух царях не могло принадлежать Софье «по праву»: её фактическая, а с 1686 г. формальная власть была беспрецедентна. Девица, в отличие от «матёрой вдовы», представляющей интересы сына (как великие княгини Ольга или Елена Глинская) не имела на Руси публичных прав.

100

Байки об умственной и физической ущербности Ивана Алексеевича не подтверждаются материалами Аптекарского приказа, наблюдавшего за здоровьем царской семьи. То, что они озвучивались собеседниками Нёвилля осенью 1689 г., свидетельствует о всеобщем убеждении, что после переворота в пользу Петра, формально оставаясь царём, Иван не будет допущен к власти. В 1682 г. о нареченном царе ничего подобного говорить не дозволялось: ни боярам об Иване, ни Софье о Петре.

101

Версия невероятная, ведь стрельцы выступали в пользу Ивана с самого начала, возмутившись переворотом 27 апреля. 23–25 мая Хованский как глава Стрелецкого приказа лишь «чинно» передавал их волю царской семье и боярам. В официальных записях, приведённых Сильвестром Медведевым, передан повелительный тон повстанцев: «все выборные служивые люди, пришедше на Красное крыльцо, велели боярину князю Ивану Хованскому доложить государыням царевнам, что во всех их стрелецких полках хотят и иных чинов многие люди, чтобы на Московском царстве было два царя, яко братия единоутробные». «Велеть» боярину! Недаром у Медведева и большинства благонамеренных придворных было тогда чувство, что государство встало с ног на голову! Цит.: Богданов А.П. Россия при царевне Софье и Петре I. Записки русских людей. М., 1990. С. 88.

102

Не имея прав на власть, Софья выступала от лица царской семьи перед восставшими и удовлетворяла от имени двух царей их требования. Непосредственно управлять, не покидая дворца, она не могла. Большинство придворных и приказных из Москвы разбежалось. Но князья В.В. Голицын, Одоевские и другие аристократы, ставшие во главе центральных ведомств, опытные чиновники, такие как Ф.Л. Шакловитый и Е.И. Украинцев (кстати, во время переворота 27 апреля сторонник Петра), сомкнулись вокруг царевны, видя в ней человека, который способен объединить их деятельность и санкционировать её царским именем. Остаётся только догадываться, как сложно было этим людям, воспитанным в добрых традициях Домостроя, возложить свои надежды на девицу, хоть и царственную!

103

В рукописи: «она продолжала стоять на своём, воспользовавшись для этого стрельцами (это видные жители этого великого города), большинство которых составляют крупные торговцы, очень богатые».

104

Нёвилль (и его собеседники) пытаются этим фантастическим рассказом объяснить выступление большинства московских налогоплательщиков вместе со стрельцами и солдатами. Служивые, за исключением редких случаев казенных раздач во время войны, сами покупали и содержали в порядке оружие и форму, требуя, впрочем, возмещения её стоимости от правительства. Служба в карауле, выполнявшем полицейские и пожарные функции, была сословной привилегией стрельцов, которой они ни с кем не делились. Поверить, что во время восстания караулы усиливались доброхотами с посада, трудно. Парадные наряды и оружие выдавались из царской казны придворным, в частности стольникам, для торжественных церемоний, например встречи послов.

105

Софье удалось вывезти царскую семью за город (где она обычно проводила лето) 20 августа, после чего двор «странным обычаем», заметая следы, путешествовал по дворцовым сёлам и монастырям, пока 18 сентября не укрылся за мощными стенами Троицы. Тем самым царевна лишила восставших возможности выступать от имени царей как их особо доверенная «надворная пехота», спасшая государство от «боярской измены». Из похода по всей стране полетели грамоты о сборе ратных людей на помощь царям. Но «смятение» в Москве поднялось только при известии о казни 17 сентября И.А. Хованского — последнего официального лица, придававшего требованиям стрельцов вид законности.

106

Именно Хованского правительство Софьи в грамотах, разосланных по всей стране, обвинило в организации «бунта» в мае и его продолжении летом 1682 г. Эта версия позволяла скрыть факт, что народ смог самостоятельно и довольно успешно решать судьбу своей страны. Представив Московское восстание как «заговор Хованских», царевна смогла прийти к компромиссу со стрельцами и солдатами на условии их отказа от таких радикальных целей, как контроль за госаппаратом, повышение сословного положения до дворянского, представление перед властью интересов всех служилых по прибору и городских сословий и т.п.

107

Главный врач — доктор Даниил фон Гаден с сыном Махаилом был казнен по обвинению в отравлении царя Фёдора ещё 18 мая; лекари Ян Янович Гутменс и иудей Степан тогда же были после разбирательства отпущены стрельцами.

108

Нёвилль вновь рассказывает о событиях не сентября, а мая 1682 г. Боярин князь Юрий Алексеевич Долгоруков, крупный полководец и государственный деятель, и его сын боярин князь Михаил были активными участниками переворота 27 апреля и возглавили правительство, разгромленное 15 мая восставшими. Ведая при царе Фёдоре Стрелецким и рядом других приказов, славные воеводы Долгоруковы крепко изобидели стрельцов, но восставшие не думали их убивать, пока младший князь, храбро защищая царские покои, не донял их бранью. Тело князя Михаила не было изуродовано, и отец велел угостить принесших его домой стрельцов, но шепнул плачущей невестке: «Не плач, дочь! Щуку злодеи съели, да зубы осталися. Быть им всем на плахе»! Зная цену слову князя, подавившего восстание Разина, стрельцы поспешили «в мелочь» изрубить старика.

109

Хованских удалось выманить из Москвы не ласковыми письмами царевны Софьи, а официальным (хотя и «с похвалою») приглашением царей на встречу сына украинского гетмана. Чтобы успокоить Хованских, а заодно вывезти из Москвы и собрать при царях дворян высшего, московского списка, такие грамоты были разосланы для объявления всем московским чинам в столице и сельской местности.

110

«Распространить между стрельцами нелюбовь к царям» было невозможно, ибо именно с царями народ связывал надежды на лучшее будущее. Этот пассаж отсутствует в рукописях и представляет собой позднейший домысел Нёвилля.

111

Царевна Екатерина Алексеевна (1658–1718) была младше Софьи на год. Ходившие после казни Хованских слухи называли и другие кандидатуры в «жены» Андрею Ивановичу Хованскому, включая саму царевну Софью. Они пошли после распространения правительством «извета» на князей Хованских, в котором неизвестные сообщали о намерении князя Андрея на одной царевне жениться, других постричь в дальние монастыри, а Софью — убить.

112

День св. Екатерины празднуется 24 ноября, Хованские же были казнены в День св. Софии, ангела Софьи Алексеевны, 17 сентября 1682 г. Царевна сделала себе довольно изысканный подарок, оказавшийся роковым пророчеством. Её саму в 1689 г. отстранили от власти, а в 1698 г. заточили по подобным нелепым обвинениям.

113

Всё примерно так и было, только под селом Воздвиженским, когда двор находился ещё в Саввино-Сторожевском монастыре.

114

Об этом страну извещали правительственные грамоты.

115

Иностранцы составляли ничтожную часть собранного под Троицей ополчения.

116

Кокуй — Иноземная или Немецкая слобода, называвшаяся «Налейка» (по характерному возгласу, раздававшемуся среди населявших ее наемников) или «Кукуй» (по протекавшему там ручью, впадавшему в Яузу), располагалась за Покровскими воротами, вне Земляного города и опоясывавших Москву стрелецких слобод. Кукуй был одним из «веселых пригородов», какими славилась российская столица.

117

Даже собрав войска со всей страны, кроме пограничных округов, Софья и Голицын рассчитывали на дипломатию больше, чем на силу, и использовали слухи об ополчении для психологического давления на повстанцев. Собранное под Троицей многочисленное царское воинство не горело желанием сразиться с лучшими пехотными полками русской армии и поддержавшими их посадскими людьми, засевшими в хорошо укреплённой и снабженной артиллерией Москве. Армия, по словам датского посла фон Горна, была готова скорее к зимовке под Троицей. См.: Богданов А.П., Возгрин В.Е. Московское восстание 1682 г. глазами датского посла // Вопросы истории, 1986. № 3.

118

Убийства офицеров и знатных лиц в Москве в сентябре не отмечены. Нёвилль вновь путает события весны и осени 1682 г.

119

Делегация выборных стрельцов «била челом» царям и Софье 3 октября. Правительство примирилось с восставшими, отобрав у них прежние «жалованные грамоты», в которых воспевалась их победа над «боярской изменой», и выдав взамен новые, в которых вина за восстание возлагалась на Хованского. Стрельцы и солдаты должны были сломать каменный обелиск, возведённый в честь победы восстания на Красной площади, и изгнать из своих рядов «гулящих людей». Двор вернулся в Москву в начале ноября, но отдельные «всполохи» восстания продолжались и зимой. Буганов В.И. Московские восстания конца XVII в. М., 1969.

120

В.В. Голицын, возглавивший Посольский приказ и ставший канцлером в мае 1682 г., в сентябре взял под командование и собиравшееся к царям ополчение. Он официально именовался «царственной большой печати и великих посольских дел оберегателем и дворовым воеводой» (т.е. канцлером, министром иностранных дел и главнокомандующим), имел почётный титул «наместник Новгородский».

121

Странное заявление, ведь Голицын принадлежал к 17 высшим аристократическим родам государства, представители которых, начиная службу стольниками, имели право жаловаться прямо в бояре и, как правило, были хорошо образованны.

122

Следствия и казней после Московского восстания 1682 г. не было. Постепенным разбором стрелецких полков с переводом из Москвы в военные округа ненадёжных подразделений и отдельных лиц много лет занимался глава Стрелецкого приказа Ф.Л. Шакловитый (о нём см. ниже).

123

Иноземный приказ, которым Голицын руководил с декабря 1682 г., ведал иностранными специалистами на русской службе и солдатскими выборными полками. Кавалерией занимался Рейтарский приказ, артиллерией — Пушкарский, также руководимые канцлером.

124

Драгунские полки уже были расформированы в ходе военно-окружной реформы 1679 г. как потерявшие боеспособность и окрестьянившиеся.

125

Видимо, речь идёт о Малороссийском приказе, ведавшем связями с Украиной. Он традиционно возглавлялся тем же судьёй, что и Посольский приказ.

126

Окольничий — второй по важности чин Государева двора; в Боярской думе далее следовали чины думного дворянина (в 1680-е гг. в их список записывали первых полных генералов) и думного дьяка. Шакловитый был обычным путём пожалован в думные дьяки Разрядного приказа, ведавшего военной службой дворян, 27 июля 1682 г., накануне вывоза царской семьи из Москвы и сбора ополчения, с которым он справился блестяще. Стрелецкий приказ он возглавил 10 декабря 1682 г., уже будучи думным дьяком, и чин думного дворянина получил 26 января 1688 г. по заслугам. Лишь последнее, скандально стремительное пожалование в окольничие 21 марта того же года ясно выдало в нем фаворита царевны Софьи.

127

Б.А. Голицын (см. выше) принял Казанский приказ через год, 30 ноября 1683 г.

128

Дьяк, а при царе Фёдоре — думный дьяк Е.И. Украинцев, курировал в Посольском приказе Малороссийские (украинские) дела, а также Владимирскую, Галицкую, Новгородскую и Устюжскую четверти (территориальные управления) с конца царствования Алексея Михайловича до правления Петра I. Как и Б.А. Голицын, он не был ставленником канцлера, и после его свержения усилил свои позиции.

129

Окольничий Семён Фёдорович Толочанов возглавил Казённый приказ 20 мая 1682 г., а 16 мая 1687 г. принял у боярина князя В.Ф. Одоевского приказы Большого дворца и Дворцовый судный. Как сторонник канцлера Голицына был осенью 1689 г. уволен со всех должностей и послан воеводой в Переяславль-Южный. Названные приказы обслуживали нужды царского двора.

130

Публицистическое преувеличение. Помимо приказов, управляемых лично В.В. Голицыным, и Стрелецкого приказа, занятого Шакловитым, сторонники Софьи были посажены во главе приказов Большой казны и Большого прихода (окольничий А.И. Ржевский), Разрядного приказа (дьяки), Сыскного и Разбойного приказов (думный дворянин Ф.В. Извольский), Холопьего (окольничий князь В.Ф. Жировой-Засекин с родичем). Однако и в лучшие для правительства регентства времена далеко не все ведомства были в руках «простых» людей или сторонников царевны. Помимо Казанского приказа (Б.А. Голицын), упомяну Оружейную, Золотую и Серебряную палаты (боярин П.В. Большой-Шереметев), Ямской приказ (бояре А.П. Головин, затем Г.Н. Собакин), Владимирский судный (боярин М.С. Пушкин), исключительно знатными боярами управлялся Московский судный приказ и т.д. С симпатией относились к царевне главы Аптекарского и весьма важного Поместного приказов бояре князья Н.И. Одоевский и И.Б. Троекуров.

131

«Раболепствовать» аристократов, занимавших главные места в Думе, армии и местной администрации, ни Софья, ни Голицын заставить не могли. Но зависть к возвышению канцлера испытывали многие, тем более что после официальной отмены по его инициативе местничества (перед смертью Фёдора Алексеевича в 1682 г.), споры о назначениях на престижные должности были затруднены.

132

Напротив, продление Кардисского мира в 1684 г. без отказа России от завоёванных шведами территорий было серьёзной уступкой со стороны Швеции.

133

Империя и Речь Посполитая вступили в войну с Османской империей ещё в 1683 г., в 1684 г. к ним присоединилась Венеция, а в 1686 г. — Россия.

134

Имперское посольство баронов И.Х. Жировского и С. Блумберга в Москву было безрезультатным (1684).

135

Наоборот, Речь Посполитая, несмотря на тяжесть войны с Османской империей, всячески сопротивлялась урегулированию территориальных споров с Россией, надеясь «вернуть» под свою власть Киев и даже Смоленск. Поляки пошли на мир под нажимом римского папы и императора, но попытались сорвать переговоры в Москве, а король Ян III при ратификации Вечного мира 1686 г. плакал.

136

Польскую делегацию представлял в Москве познанский воевода Кшиштоф Гримультовский, полковник Ян Потоцкий и коронный подстольник Александр Приимский. Великое княжество Литовское — великий канцлер Марциан Огинский и мечник Миколай Огинский.

137

Основное содержание Вечного мира передано весьма точно. Но помимо политических выгод на чаше весов лежали 146 тыс. руб., выплаченных Россией за давно потерянные шляхтой земли.

138

Боярин Борис Петрович Шереметев (1652–1719) — выдающийся полководец и дипломат. После завершения образования в Киеве стал комнатным стольником новорожденного Петра (1672), воевал на Украине вместе с В.В. Голицыным, в боярство был пожалован после петровского переворота 1682 г., но никогда не участвовал в политических интригах. Был товарищем канцлера в сложнейших переговорах о вступлении России в Священную лигу и Вечном мире с Речью Посполитой (1684–1686) и в качестве великого и полномочного посла заставил Яна Собеского ратифицировать договор (1687), затем отстаивал российские интересы в Вене. Командовал Белгородским полком (армейским корпусом), отличился в Крымском (1689) и Азовском (1695) походах. Совершенствовал военные знания в Италии (1697–1699), стал кавалером алмазного креста мальтийского

139

Нёвилль провидчески поместил имя образца чести, князя Якова Фёдоровича Долгорукова (1659–1720), рядом с «Шереметевым благородным». Начав службу комнатным стольником новорожденного Петра (1672), князь Яков готов был рисковать жизнью за его корону (1682). Оценив качества Долгорукова, Софья назначила его великим и полномочным послом во Францию, где князь осадил самого Людовика XIV, завоевав большой авторитет у противников абсолютизма; успешна была миссия посла и в Испании. Князь участвовал в Крымском походе (1689), возглавлял Московский судный приказ (1689–1697), принимал участие во многих военных мероприятиях Петра. При разгроме петровских новобранцев под Нарвой был обманом пленен шведами и только в 1711 г. сумел бежать из Стокгольма, захватив с 44 товарищами неприятельский корабль. Генерал пленипонциар-кригскомиссар и первый сенатор (1712) отстаивал государственные интересы, невзирая на раздражение Петра и его фаворитов. Был назначен президентом Ревизион-коллегии (1719) и умер, узрев картину всеобщей государственной кражи.

140

Великое и полномочное посольство стольников Я.Ф. Долгорукова и Я.Е. Мышецкого с дьяком К. Алексеевым и свитой в 150 человек к Людовику XIV было менее знатным, чем в Вену, в соответствии с более низким статусом короля в сравнении с императором. Незнакомые с европейским дипломатическим этикетом французы не стали оплачивать расходы послов, грозили им оружием, грубо нарушали неприкосновенность их имущества и переписки, а главное — отказались признать державный статус России и именовать царей «великими государями».

141

Князь Василий Лукич Долгоруков (ок. 1670–1730) с 1687 по 1700 г. учился в Париже, впоследствии дипломат, член Верховного тайного совета, сослан на Соловки и казнён.

142

Четверо — имеется в виду среди знати, поскольку латыни — языку науки — обучал в своей гимназии Медведев, а как язык международных отношений латынь культивировалась в Посольском приказе.

143

Задача «завоевания Перекопа» и вторжения в Крым не ставилась ни в договоре о Вечном мире 1686 г., ни в документах о подготовке Крымского похода 1687 г. Она появилась в публицистике, прежде всего западноевропейской, лишь после неудачи похода, когда российские войска не смогли уверенно наступать по безводным степям, в отрыве от магазинов (чего не могла в те годы ни одна европейская армия). Брошенная в западную прессу новым украинским гетманом И.С. Мазепой идея вторжения в Крым была поддержана и московским правительством, крайне обеспокоенным раздорами в Священной лиге. См.: Богданов А.П. «Истиное и верное сказание» о I Крымском походе — памятник публицистики Посольского приказа / / Проблемы изучения нарративных источников по истории русского средневековья. М., 1982. С. 57–84.

144

За исключением некоторого количества московских дворян, служивших в конных ротах по старинке, со своими военными холопами, и выполнявших декоративную функцию при полководцах, армия Голицына состояла из регулярных полков солдат, стрельцов, рейтар и строевых казачьих полков Слабодской Украины (Ахтырского, Сумского и др.). Хорошо вооружены и обучены были также казачьи полки украинского гетмана И. Самойловича. Пренебрежительные отзывы о российской армии были характерны для поляков, которые, после победы под Веной в 1683 г., не столько сражались, сколько были сражаемы врагом.

145

Канцлер не мог ставить задачу «завоевать Крым», так как, вступив на берег «внутреннего озера» Османской империи, делал себя главным врагом Турции. Т.е. позволял союзникам, заключив с нею сепаратные договоры, вновь, как в 1672–1681 гг., оставить россиян воевать один на один с государством, чьи финансовые и мобилизационные возможности намного превосходили возможности России.

146

Генералиссимом называли Голицына также в брошюре, переведённой на многие языки и разосланной к европейским дворам из Голландии в 1687 г. (См. текст: Богданов А.П. «Истинное и верное сказание»).

147

Алексей Семенович Шеин (1662–1700) начал службу стольником новорожденного Петра (1672), заслужил боярство в двадцать лет, после службы воеводой сибирским и тобольским (1680–1682). От правительства регентства получил задание разместить в Курске сосланных стрельцов (1683), подготовить пограничные крепости к войне с Турцией и Крымом (1684), провести мобилизацию дворян коломенского, рязанского, путивльского и каширского военных округов-разрядов (1686), мобилизацию в Новгороде (1687). В звании новгородского воеводы участвовал в Крымских походах (1687, 1689), был одним из главных воевод в первом Азовском походе (1695). Назначение Шеина главнокомандующим русской армией привело к взятию Азова (1696); боярин разгромил турецко-крымские войска на реке Кагальник и покорил Кубань (1697), победил восставших стрельцов (1698). Пётр был разъярен, сочтя проведенный Шейным розыск над стрельцами недостаточно кровавым, отрезал ему бороду и более не жаловал. Вскоре оскобленный боярин умер, а взятие Азова было приписано Петру I, который его проспал.

148

Ертоул — авангард, следующий в боевом построении впереди Передового полка. Иван Юрьевич Леонтьев — воевода в городах и полках, пожалованный из стольников в думные дворяне правительством регентства (1687), а за отличие в Крымском походе сразу получивший чин окольничего. Судя по тому, что в 1690-х гг. руководил мастерскими приказами (Оружейной, Золотой и Серебряной палатами), а также приказом Каменных дел, уже тогда проявил инженерный талант.

149

Леонтий Романович Неплюев — в службе с 1658 г. Опытный воевода был назначен командовать Севским разрядом (второй после Белгорода базой русской армии на юго-западе) в острейший момент Русско-турецкой войны 1672–1681 гг., прославился в Чигиринских походах (1677–1678) и получил чин думного дворянина (1680). После гибели Ромодановского от рук восставших москвичей (1682) стал важнейшим лицом русской администрации на Украине, правительством Софьи был пожалован в окольничие (1683). В первом Крымском походе вместе с генералом Г.И. Косаговым разгромил турок на Днепре до Очакова (1687). В 1688 г. стал боярином, строил Новобогородскую крепость — передовую базу войска, благодаря которой в 1689 г. русские вышли к Перекопу. После петровского переворота навечно сослан без объявления вины.

150

Князь Михаил Андреевич Голицын — дядя канцлера, боярин знатный, получавший высокие должности (например, в 1677 г. судьей Владимирского судного приказа, в который был влит и Челобитный приказ) и быстро отказывавшийся от них то ли по лености, то ли по неспособности. Недолгое пребывание в звании Белгородского воеводы не было вызвано стремлением канцлера «поднять» своего родича (в 1681/82 г., например, он возглавлял Новгородский и Псковский разряды): скорее канцлер хотел иметь Белгородский армейский корпус в своем личном распоряжении. Скончался князь по окончании похода 9 сентября 1687 г.

151

По указу для обеспечения похода требовалось собрать 700 тыс. руб., или 3,5 млн. ливров: Полное собрание законов Российской империи. Т. II. № 1210. С. 817–820.

152

Сын канцлера князь Алексей Васильевич Голицын, боярин с 1686 г., был товарищем отца в Пушкарском, Иноземном, Рейтарском (с 1686) и Посольском приказах. Нёвилль относит пожалование его «товарищем по должности канцлера» к 1687 г. в связи с назначением князя Алексея «товарищем» отца в Посольский приказ. В 1689 г. сослан вместе с отцом и получил разрешение вернуться только после его смерти (1714).

153

Гетман — Иван Самойлович, Чигиринский полковник, затем генеральный судья, а с 1672 г. — гетман Левобережной Украины, энергично боролся за объединение с Правобережьем в составе Российского государства. В ходе войны с Турцией и Крымом, когда Польша уступила Правобережье туркам, а русско-украинские войска его защищали, был провозглашен гетманом всей Украины, но не сохранил это звание по Бахчисарайскому миру (1681). Как и многие бояре в Москве, являлся сторонником решительной войны с Речью Посполитой и противником Вечного мира с ней. Во время Крымского похода (1687) был, не без помощи спешно присланного Софьей в поход Ф.Л. Шакловитого, обвинен в «нерадении», вызвавшем отступление, бежал от возмущенной украинской старшины в лагерь B.B. Голицына, где был схвачен и сослан в Тобольск; умер в ссылке (1690).

154

Войск было гораздо меньше: в российской армии до 100 тыс. (плюс большое число даточных людей и слуг при обозе), в гетманской — до 50 тыс.

155

В рукописи: «двинулись в сторону Полтавы, города, зависящего от гетмана».

156

Нёвилль демонстрирует своё незнакомство с военным делом: чем больше численность войска, тем опасней был бы его поход по безводной степи.

157

Неясно, чем лучше было бы солёное, но в таких условиях полусгнившее мясо.

158

Официальной задачей похода было не позволить крымскому хану напасть на Речь Посполитую (как Россия обязалась в договоре о Вечном мире). Реальной целью корпуса Неплюева и Косагова было истребление крепостей, построенных турками на Днепре в нарушение Бахчисарайского мира, и наши войска снесли их все до Очакова включительно. Османский флот из Средиземного моря с десантом, снятым с обороны Греции от венецианцев, наблюдал руины Очакова, но турки, по словам наших полководцев, не осмелились «на берег сойти». О победоносном походе русских войск в низовья Днепра писали в те дни австрийские и голландские газеты: РГАДА, Ф. 155. Оп. 1. № 6. Ч. 3. Л. 14–15, 97,107,143–146 (австрийские); л. 175, 252–253, 276 (нидерландские).

159

Сын гетмана — полковник Григорий Самойлович первоначально избежал обвинения в «измене», предъявленного его отцу и младшему брату. Его 20-тысячный отряд участвовал в победоносном походе Л.Р. Неплюева и Г.И. Косагова на Очаков, к тому же в Приднепровье «чернь» волновалась в связи с арестом гетмана. Поэтому первоначально в России и за рубежом было объявлено о невиновности полковника; лишь позже Неплюеву было приказано его арестовать (РГАДА. Ф. 155. Оп. 1. № 6. Ч. 3. Л. 98, 107, 175 и др.). Боярин выполнил приказ так же, как потом поступили относительно его самого.

160

Имеется в виду Освободительная война украинского народа, вспыхнувшая при короле Владиславе IV Вазе (1632–1648).

161

Первоначально в России и за границей сообщалось о поджоге степи татарами. Именно эта версия отразилась как в австрийских и нидерландских газетах, так и в современных российских сочинениях.

При составлении «Истинного и верного сказания», анонимно изданного Посольским приказом в Голландии, пришлось отметить, что Голицын первоначально «совершенно чаял, что те степи ночными посылками татары выжгли», и лишь при возвращении в лагерь у р. Самары «начальные люди и старшина казацкого войска» открыли ему глаза. См.: Богданов А.П. Внешняя политика России и европейская печать // Вопросы истории, 2003. № 4. С. 40–41.

162

После того как Шакловитый, по поручению царевны Софьи, прибыл в лагерь на р. Коломак, украинская старшина получила возможность выразить своё возмущение гетманом, который сам бежал в лагерь Голицына, где был взят под стражу.

163

О качестве работы Шакловитого говорит тот факт, что всё обвинение и приговор Самойловичу были построены на доводах украинской старшины. Гетману и его сыновьям-полковникам (один из которых был арестован с отцом, другой — позже) вменялось в вину измотавшее войска «непорядное и кривое шествие», «зажжение всей степи и отъятие конского корму», а также «многие вредительные пересылки» с татарами, имевшие целью «сей поход, который он с великою неволею принужден был всчать, ни во что сотворити». Правительство умело использовало эти обвинения для объяснения отступления армии, разослав сообщения во влиятельные европейские газеты. РГАДА. Ф. 155. Оп. 1. № 6. Ч. 3. Л. 94, 96–97, 175.

164

В рукописи: «стали величать его скурвиным сыном, то есть сыном шлюхи».

165

Имеется в виду переяславский полковник Дмитрий Райча, который подписал казацкий донос на гетмана.

166

Нурадин-султан и калга-султан — командующие правым и левым крыльями Крымской орды (т.е. буджакскими и азовскими татарами и подвластными ногайцами), ближайшие помощники хана, обычно его наследники или желающие стать таковыми. Орда нурадин-султана Азамет-Гирея была «сбита с поля» и бежала от войск Неплюева в плавни, однако Нёвилль пользуется рассказами неприятелей Леонтия Романовича.

167

Иван Степанович Мазепа (1644–1709), гетман Левобережной Украины (1687–1708). Украинский дворянин, хорошо образованный и знакомый с польским королевским двором, служил гетману Правобережной Украины П. Дорошенко (1669–1673); когда тот перешел в подданство турецкому султану — воевал на стороне левобережного гетмана И. Самойловича, получил чин войскового есаула (1681). Главного врага Украины видел в турках и татарах, поддерживал наступательную политику Голицына и водил дружбу с Шакловитым, за что и сделан был гетманом во время первого Крымского похода (1687). Отказ российского правительства от борьбы с турецко-крымской опасностью заставил Мазепу искать союза с польским королем (шведским ставленником) Станиславом Лещинским и самим Карлом XII. В октябре 1708 г. с немногими сторонниками перешел на сторону шведов, после Полтавы бежал к туркам и умер в окружении врагов в крепости Бендеры.

168

Через талантливо написанные универсалы Мазепы правительство усилило пропаганду своих боевых побед в составе Священной лиги. Прежде всего, новый гетман заменил малоинтересное для европейских газетчиков сообщение из Москвы о мирном отступлении российской армии не доходя Перекопа заявлением, что 24 июля 1687 г. этот форпост Крымского ханства был взят штурмом объединенными русско-украинскими войсками (ср.: РГАДА. Ф. 155. Оп. 1. № 6. Ч. 3. Л. 11 — сведения нидерландских курантов, полученные из Москвы 29 июля; там же, л. 144–146 — австрийские газеты по универсалу Мазепы от 9 августа). Уже к 14 августа сведения гетмана были подтверждены из Москвы (там же, л. 1–2 — из австрийских курантов). Не исключено, что «Перекопский замок», мощь которого в современной прессе и позднейшей историографии сильно преувеличивалась, действительно был сожжён, но не основной армией, а оставленным в степях до осени легким кавалерийским корпусом из казаков, гусар и драгун, о создании которого уведомлял союзников канцлер Голицын (там же, л. 99, 105–107 и др.).

169

После завершения похода именно в универсале гетмана Мазепы от 9 августа 1687 г., распространявшемся в Российской державе и опубликованном имперскими курантами, была сформулирована новая цель войны. Объединённые русско-украинские войска были, по его утверждению, «намерены весь Крым разорить и землю крымскую русскими казаками и верными татарами поселить… И чаем, помощию Божиею, что хан крымский скоро учнет писаться подданным царским» (РГАДА. Ф. 155. Оп. 1. № 6. Ч. 3. Л. 145–146). Соответствующие сообщения через иностранных резидентов в ставке главнокомандующего и в Москве были направлены в другие европейские государства (там же. л. 11, 105–107, 175 и др.). По возвращении Мазепы в Батурин о намерении российских войск «Крим зносити спосполу» записал P.O. Ракушка-Романовский (знаменитый «Самовидец»), о походе армии «на Крым», «воевати Крым», «войною в Крым» писали с этого времени русские и украинские летописцы.

170

Эти золотые медали сохранились сегодня в Государственном историческом и других музеях.

171

В рукописи: «Вансаль».

172

Новобогородицк был построен зимой 1688 г.

173

По западноевропейским меркам даже Новобогородицк на р. Самаре находился слишком далеко от театра военных действий, чтобы обеспечить снабжение всем необходимым регулярной армии. Именно поэтому Голицыну понадобилось брать в поход огромный обоз, так что его армия напоминала движущийся город.

174

С 7 июля 1686 г. по 6 мая 1687 г. войска Цинской империи осаждали русскую крепость на Амуре. Казаки в жесточайших боях отстояли Албазин и 30 августа заставили вражеские полчища уйти с Амура. Уже 26 января 1687 г. великое и полномочное посольство во главе с окольничим Ф.А. Головиным выехало в Китай с заданием провести границу по Албазину. Однако по данным через голову Голицына указаниям Ф.Л. Шакловитого, стремившегося приписать правительству Софьи «успех» в заключении скорого мира, Головин подписал в 1689 г. Нерчинский договор, сдав русский Амур Китаю. См.: Демидова Н.Ф. Из истории заключения Нерчинского мира // Россия в период реформ Петра I. M., 1973.

175

Нёвилль пользовался не только какими-то официальными записками о походе, но и рассказами ворчунов-наёмников из Немецкой слободы, вроде генерал-майора Патрика Гордона, любивших преувеличить опасность ситуации и унизить «московитов», чтобы за счёт этого возвысить себя.

176

Аслан-Кермень, равно как Шах-Кермень и Очаков, были построены турками в нарушение Бахчисарайского договора 1681 г., запрещающего обеим сторонам, русским и туркам, вводить войска и строить укрепления на Левобережье и в низовьях Днепра.

177

Регулярная армия того времени должна была принимать специальные построения для боя и для похода, так что просто не могла передвигаться под угрозой нападения вражеской конницы. Именно так была в 1685 г. блокирована в Молдавии сильная польская рать. Но Голицын заранее принял меры по перевооружению и изменению тактики войск, обеспечив россиянам колоссальную огневую мощь и оградив пехоту не сложными построениями пикинёров, как было принято, а переносными рогатками. В результате, как с восторгом писали украинские летописцы, после этой первой остановки, хотя «орда вешталася около войска, але же войско Галичио… шло як вода, не заставляючися, тылко отстрелювалося». Подробно см.: Богданов А.П. От летописания к исследованию. Русские историки последней четверти XVII века. М., 1995. С. 401–403, 411–414.

178

15 мая 1689 г. в битве при урочище Зелёная долина Крымская орда, включая силы белгородских татар и черкесов, при поддержке турецкого корпуса, восемь часов атаковала россиян с невероятным мужеством. Пробиться сквозь огонь 350 орудий, 112 тыс. мушкетов и карабинов, разрывы ручных и бросаемых из фузей гранат противник не мог. Убедившись, что ужасная бойня обошлась почти без потерь с российской стороны, Голицын приказал армии продолжать движение.

179

Татарам удалось прорваться к обозу Ахтырского и Сумского казачьих полков, но и казаки, понеся серьёзные потери, «много татар побили в обозе у себя».

180

Шереметев, как человек независимый, не был членом «партии» Голицына, но оба полководца и политика не испытывали друг к другу вражды.

181

Российские войска использовали самую передовую по тем временам тактику и лучшее в Европе оружие. Артиллерия, действующая в боевых порядках батальонов и рот, включала 350 орудий унифицированных калибров на новых подвижных лафетах. Россияне производили нарезные и казнозарядные пушки, а часть стрелков, помимо кремнёвых мушкетов новой отечественной конструкции, уже имела «винтовки» (так называли нарезные ружья). Огневую мощь усиливали ручные гранаты и изобретенные в Туле гранатомёты.

182

Это был служилый татарин Караман Кутлубеев.

183

С крымской стороны переговоры вёл Кеман-мурза.

184

Илья Змиев остался в заложниках на время переговоров, которые вел знаменитый полководец, пожалованный правительством регентства в окольничие, думный генерал Венедикт Андреевич Змиев, а также видные аристократы, князья Яков Фёдорович и Борис (Фёдорович?) Долгоруковы. При таком составе посольства не приходится говорить о «тайных» от Москвы переговорах, как представили заключение перемирия Нарышкины после свержения Голицына (Розыскные дела о Фёдоре Шакловитом и его сообщниках. Т. I. СПб., 1884. Стлб. 28–28).

185

Эти верно переданные Нёвиллем условия означали полное выполнение задач и обязательств России в войне, т.е. победу. Разумеется, это были лишь предварительные условия переговоров, принятые перепуганным ханом, убедившимся, что в случае продолжения войны он не сможет защитить Крым.

186

Слух о наглом отказе хана от переговоров был пущен врагами канцлера с целью убедить войско и народ, что «генаралиссим» просто испугался. По другой версии противников Голицына, он изменнически отступил, взяв у хана золото.

187

Вести о поражении Крымской орды в Диком поле, которое больше не служило ей надёжной защитой, и бегстве хана за Перекоп были посланы польскому королю, императору, венецианскому дожу и номинальному главе Лиги, римскому папе.

188

Похвальная грамота Голицыну и Мазепе опубликована: Полное собрание законов Российской империи. Т. II. № 1340.

189

Боярин Волынский — Василий Семенович или Иван Фёдорович, скорее последний, отличавшийся образованностью и детей своих учивший итальянскому языку, тогда как первый славился в основном модной швейной мастерской супруги.

190

Известен один представитель польского короля, сопровождавший российскую армию в Крымских походах при штабе Голицына, при этом весьма активно посылавший донесения в Варшаву и газеты: это пан Стефан Глосковский,

191

Награждение деньгами и вотчинами было в обычае Московского двора.

192

Мазепа со свитой в 304 человека въехал в Москву 10 августа 1689 г.

193

Если бы дело было так, то Нёвилль рисковал головой: разговор с гетманом о «покровительстве польского короля» означал подстрекательство к государственной измене.

194

Согласно «Розыскным делам» Голицын и слушать не хотел о каком-либо способе устранения Петра с политической авансцены.

195

Автор в романтическом духе домысливает мотивы «заговора» Софьи, который был выдуман за неё «петровцами».

196

Это и была судьба царевны Софьи, которую мог наблюдать Нёвилль.

197

Такого поползновения канцлера к измене не придумали даже «петровцы», силившиеся найти любые аргументы для оправдания его ссылки.

198

Фёдор Леонтьевич Шакловитый сделал блестящую карьеру еще до прихода Софьи к власти. Мелкий городовой дворянин выдвинулся в подьячих приказа Тайных дел (1673–1675), стал дьяком (1676), а в августе 1682 г. — думным дьяком центрального военного ведомства — Разрядного приказа. Делом его рук был экстренный сбор дворянского ополчения, арест и казнь Хованских, а после окончания Московского восстания — «разбор» стрелецких полков на посту главы Стрелецкого приказа (1682–1689). Он отвечал за кадры центрального госаппарата и с 1686 г. активно вмешивался в решение важнейших вопросов внутренней и внешней политики, добиваясь, прежде всего, венчания Софьи на царство. В июне 1689 г. фаворит Софьи, готовый ради нее на все (и даже ставший родоначальником русского политического плаката), получал высокий чин окольничего и почетное звание наместника вяземского, но уже 12 сентября, после пыток, был казнен за якобы готовившееся покушение на Петра и его родню.

199

Стольник и стрелецкий полковник Семен Юрьевич Резанов, приближенный Шакловитого, был обвинен по его делу, бит кнутом и с урезанием языка сослан в Сибирь.

200

Шакловитый даже не знал, что стрельцы собираются в Кремль, куда их призывали, раздавая деньги, агенты Нарышкиных, чтобы до смерти запугать Петра призраком повторения Московского восстания. См.: Второв Н.И., Александров-Дольник К.О. Воронежские акты. Воронеж, 1850. Кн.1. С. 80–91.

201

У Браудо ошибочно интерпретирована транскрипция Piecetniks: пятисотников; такой выборной должности в стрелецком полку из 500 бойцов не было.

202

Царевна Анна, дочь Михаила Фёдоровича Романова (1630–1692), и Марфа, дочь царя Алексея Михайловича (1652–1707), известная подвижница и меценатка.

203

Имеются в виду царевны Евдокия (1650–1702), Екатерина (1658–1718), София (1657–1704), Мария (1660–1723) и Феодосия (1662–1713) Алексеевны.

204

Мария Ильинична, супруга царя Алексея Михайловича (1647–1669), родила ему восемь дочерей и пятерых сыновей; из детей пятеро не пережили отца.

205

Царевна Наталия Алексеевна (1073–1716), единоутробная сестра Петра и участница его «потех».

206

Девица из рода Нарышкиных — Наталия Кирилловна (1651–1694), вторая жена царя Алексея Михайловича (1671–1675), мать царевича Петра, царевен Натальи и Феодоры, любительница театра, светской музыки и танцев. Овдовев на 26-м году жизни, упорно боролась с законными наследниками за престол для своего сына, получив прозвание «Медведица». После свержения Софьи взяла всю власть в свои руки, правя с помощью родственников и прихлебателей и не допуская Петра к серьезным делам. Боролась не только с талантливыми государственными деятелями, соперничества которых опасалась, но и с родственниками самой ею выбранной жены Петра Лопухиными. Смерть Наталии 25 января 1694 г. знаменует начало государственной деятельности Петра.

207

Нёвилль спутал Прасковью Фёдоровну Салтыкову, супругу царя Ивана Алексеевича, и Марфу Матвеевну Апраксину (1664–1715), вдову царя Фёдора Алексеевича.

208

Анну Иоанновну (1693–1740), императрицу Всероссийскую с 1730 г.

209

Марфа — Евдокия Фёдоровна Лопухина (1669–1731) — несчастная жена Петра (1689–1698), мать царевича Алексея, казненного отцом. Трогательные чувства Евдокии к мужу служили нестерпимым укором его развратной жизни. Во время заграничной поездки Пётр приказал постричь царицу, но ни у кого не поднялась на это рука; даже по возвращении царя архимандрит, которому было приказано насильно постричь Евдокию, предпочел казнь. Фиктивно постриженная в Суздальском Покровском монастыре, царица жила мирянкой, пользуясь огромным уважением духовенства и народа, жалевшего страдалицу, отец и дядья которой были сосланы, а один запытан Петром насмерть. Решив умертвить сына, Пётр не постеснялся обвинить его мать в прелюбодеянии и заточить в Шлиссельбург; умерла она в московском монастыре.

210

Алексея Петровича (1690–1718), убитого по приказу отца.

211

Сильвестр (Симеон Агафонникович Медведев, 1641–1691), сын курского купца, служил подьячим в приказе Тайных дел (1653–1670), который оплачивал его образование в училище Симеона Полоцкого, сотрудничал с канцлером Ординым-Нащокиным, поэтому годы правления Матвеева провел в дальнем монастыре, где и принял постриг. При царе Фёдоре вернулся в Москву и принял активное участие в просветительских реформах (1677–1682). Настоятель Заиконоспасского монастыря (близ Никольских ворот Кремля) возглавил бесцензурную Верхнюю типографию, открыл славяно-латинское училище, сформулировал утвержденные царем принципы независимого и всесословного московского университета. Смерть Фёдора привела к гибели этих учреждений и проектов; при Софье просветительная деятельность Сильвестра переходит в публицистическую плоскость: ученый-богослов и историк, поэт и книгоиздатель отстаивает право каждого человека самостоятельно мыслить, доказывает, что «власть, неправду глаголющую, отнюдь слушати не подобает»! В борьбе с противниками науки и свободной мысли общественное мнение склонялось на сторону Сильвестра, и без помощи государственной репрессивной машины патриарх Иоаким не мог расправиться с ним. Осуждение просветителя как государственного преступника, грязного заговорщика, стремившегося к власти, было условием союза Иоакима с Нарышкиными при свержении Софьи и Голицына. Ученого старца пытали вдвое сильнее, чем самого Шакловитого, но ни пытками, ни долгим заточением (с указом «бумаги и чернил отнюдь не давати!») не смогли вырвать ложного признания и отречения от научных взглядов. Мудроборцы и Нарышкины смогли лишь отрубить ему голову на Лобном месте, признавая просветителя не менее опасным для тёмной власти, чем Степан Разин.

212

Боярин Иван Борисович Троекуров при Алексее Михайловиче управлял Иноземным, Рейтарским и Монастырским приказами, при Фёдоре — Московским судным, при Софье — Поместным, а после ее свержения — Стрелецким (1689–1700). Видный администратор и воевода склонялся на сторону Нарышкиных и Петра; был послан возвратить Софью от Троицы в Москву как человек, заслуживший ее доверие.

213

Сергеев Сергей Григорьевич, стольник и стрелецкий полковник; его полк в Киеве был наиболее далек от «шалости» в 1682 г. и по приходе Софьи к власти занял привилегированное положение в Москве. Арест Шакловитого позволил Сергееву стать во главе Стремянного полка ближней охраны царей.

214

Окольничий Семён Фёдорович Толочанов, видный администратор и сторонник Голицына, был в это время судьёй приказа Большого дворца (см. прим. 189).

215

Окольничий и думный генерал Алексей Иванович Ржевский, в прошлом — воевода вятский (1678–1679) и судья Доимочного приказа (1681), участвовал в работе Земского собора под руководством B.B. Голицына (1682) и заслужил доверие канцлера, поручившего ему управление главными финансовыми учреждениями России: приказами Большой казны и Большого прихода (1682–1689). Нарышкиными послан воеводой на Самару (1689–1690) и вскоре отстранен от дел.

216

Думный генерал Венедикт Андреевич Змиев, с 1682 г. окольничий, затем ближний окольничий. Почти полвека отдал военной службе (1649–1697), выдвинувшись из рейтар в боях со шведами и поляками. Полковничий чин получил за отличие при штурме Куконоса (1656), в войне с турками и крымчаками возглавил корпус и был удостоен высшего военного чина (1674–1679). Выдающийся строитель регулярной армии, внес большой вклад в разработку ее стратегии и тактики, формирование офицерства. Тесно сотрудничал с В.В. Голицыным еще при Фёдоре Алексеевиче, помогал канцлеру и его сыну в управлении Иноземным, Рейтарским и Пушкарским приказами (1682–1683) и в Крымских походах. Победившие Нарышкины пытались пришить ему дело об измене и сослали в деревню, затем на воеводство в Курск и Пермь (1692–1695); при Петре дела генералу не нашлось.

217

Думный генерал Григорий Иванович Косагов получил высший военный чин при В.В. Голицыне, высоко ценившем неустрашимого и непобедимого полководца. Выслужившись из нижних чинов в драгунском строю, Косагов совершил множество невероятных подвигов на юго-западных рубежах в войнах с поляками, турками и татарами за Украину. Имя человека, способного, сбежав из заточения накануне казни, набрать несколько десятков храбрецов и сжечь Перекоп, в котором стоял хан со всей ордой, а затем уйти, не убив ни одного пленного, было в Диком поле легендарным. Именно Косагов совершил первые походы русских на Азов и вывел первую регулярную эскадру в Азовское и Чёрное моря (1673–1675), взял Чигирин (1676), громил войска Ибрагим-паши и Кара-Мустафы (1677–1678), сносил турецкие и строил русские крепости на юге. Конница Косагова была острием регулярной армии — подтвердила свою славу в Северной войне под командой Б.П. Шереметева. С увольнением Косагова в отставку в 1689 г. Россия потеряла лучшего полевого военачальника.

218

При пытке кнутом обвиняемого обычно вешали на дыбу.

219

Подробная опись дворца и имущества Голицына в Розыскных делах даёт редкую возможность во всех деталях представить быт русского аристократа XVII в.

220

Новодевичий монастырь не был построен Софьей, но возведённая при ней трапезная и заложенная величественная колокольня оправдывают ошибку Нёвилля.

221

Эта фантазия призвана развлечь западного читателя.

222

Автор выражает реваншистские настроения польского двора, не смирившегося с потерей Киева (временно по Андрусовскому перемирию 1667 г., окончательно по Вечному миру 1686 г.), добровольно перешедшего в русское подданство в 1654 г.

223

Нёвилль не видел Софью, и карикатурное описание внешности царевны со слов её врагов это отлично подтверждает. Современные портреты рисуют её вполне привлекательной и вовсе по московским меркам не толстой.

224

Никколо ди Бернардо Макиавелли (1469–1527), автор трактатов об искусстве власти и дипломатии, из которых усваивалась обычно мысль, что сила выше закона, а власть выше морали; на Руси его сочинения были в XVII в. известны.

225

Наивное рассуждение (ведь приверженцам «партии Петра» тоже хотелось власти!) отражает значение устроенной «петровцами» провокации со «всполохом» в Кремле: именно она позволила легко свергнуть царевну, запятнанную ложным, но крайне опасным в глазах россиян обвинением в подготовке братоубийства.

226

На самом деле Софья жила в кремлевском дворце, вместе с тетками и сестрами. Царевен династии Романовых никто, до Петра, не принуждал жить в монастыре.

227

Софья беспрепятственно ухаживала за братом во время приступов его болезни.

228

Это было бы разумной осторожностью; по крайней мере, глава «петровской партии» боярин А.С. Матвеев был удалён в поста главы Аптекарского приказа и заменён безукоризненной честности боярином Никитой Ивановичем Одоевским сразу по воцарении Фёдора Алексеевича, в начале февраля 1676 г., за несколько месяцев до опалы. Однако враги Фёдора могли подкупить фармацевтов и докторов, которых весной 1682 г. восставший народ обвинил в отравлении царя.

229

Со знатью Софья и так прекрасно общалась во дворце. Дамы и девы аристократических семей постоянно присутствовали на женской половине дворца. Мужчины, разумеется, старшего возраста (как тогда говорили, «старые бояре»), столь же часто посещали царские покои, куда сестры государя были вхожи. Из молодых людей вокруг Фёдора всегда были его комнатные стольники, спальники, кравчий, чашник и т.п. Немало во дворце было и семейных праздников, причём высшая аристократия участвовала в них почти как члены семьи. Наконец, царская фамилия совершала довольно весёлые путешествия вокруг Москвы, а летом жила на свободе в дворцовых селах, где царевны общались со знатью без особых церемоний. Однако за нравственностью царевен следило слишком много глаз, и им на роду было написано сохранять девичество, не выходя замуж.

230

В XIX в. выдающийся историк Москвы И.Е. Забелин в книге «Домашний быт русских цариц» показал, что «теремное заточение» русских цариц и царевен — не обычай, а частный случай при дворе. Оно началось после женитьбы Алексея Михайловича и кончилось с его вторым браком (с Наталией Кирилловной Нарышкиной), когда царица и царевны вновь смогли показываться на публике. Но легенда о «невиданной» публичности Софьи доселе продолжает пересказываться.

231

Этот противоречащий фактам «мотив» вступления в политическую жизнь царевны, которую до победы нарушивших традицию «петровцев» никто и не думал держать в монастыре, до сих пор широко используют псевдоисторики.

232

Князья Голицыны были Гедиминовичами, не хуже Ягеллонов, а канцлер вдобавок возводил свой род через полоцких князей к Рюрику.

233

Мысль допустить равного к более высокой власти аристократам не приходила в голову. Сам будущий канцлер 16 лет прослужил в стольниках, дожидаясь освобождения места в Боярской думе, где представитель его рода уже был; а усиление одной фамилии сравнительно с другими встречало сильнейшее противодействие.

234

Новый кабинет взамен разогнанного восставшими правительства А.С. Матвеева был сформирован 17 мая 1682 г., когда Софья только начала выступать от имени царской семьи и ещё не добилась признания своей власти.

235

Вновь ложное утверждение. Большей, чем В.В. Голицын, властью обладали в XVII в. патриарх Филарет Никитич при Михаиле Романове, боярин Б.И. Морозов, канцлеры А.Л. Ордин-Нащокин и А.С. Матвеев при Алексее Михайловиче.

236

Если тайные отношения между царевной и канцлером существовали, они никогда не были публичными или «скандальными». Все описанные дальше матримониальные «планы» Софьи и Голицына — чистой воды вымысел для развлечения французского читателя.

237

Царевна Софья не имела детей.

238

Супруга B.B. Голицына боярыня Евдокия Ивановна (в девичестве Стрешнева) вовсе не думала уходить в монастырь. Судя по личной переписке, их отношения никогда не омрачались. Влияние Евдокии Ивановны на мужа отмечено в обращении к ней отлично разбиравшегося в жизни аристократических семей придворного поэта летом 1689 г. Хозяйка дома Голицыных горячо любила мужа и отправилась с ним в ссылку.

239

Иван Алексеевич, как было известно всей Москве, не страдал половым бессилием; его жена исправно рожала детей, в законности которых не было сомнений.

240

Возможность адюльтера в царской семье россияне до реформ Петра I не могли даже себе представить.

241

Сильвестр Медведев (см. прим. выше) был русским, родом из Курска.

242

Предложить в Москве — столице православия — «соединиться» с ненавистными католиками ни один наш политик не мог и подумать. Это означало бы выступить против самоидентификации россиян, которые были убеждены, что именно их страна — центр вселенной, свет миру, богоизбранный Удел Богородицы (см., напр.: Богданов А.П. Теория «Москва — центр мира» в державной концепции и у кратких летописцев XVII века // Европейские сравнительно-исторические исследования. Вып. 2. География и политика. М., 2006. С. 91–111). Любая апелляция к внешним авторитетам, включая вселенских православных патриархов, встречала мощное противодействие русского общества; даже патриарх Никон в конце концов от неё отказался. В правление царевны Софьи ссылки на авторитет «греческого» православия привели сторонников патриарха Иоакима к сокрушительному поражению в споре с Сильвестром Медведевым, на защиту которого выступили москвичи (Богданов А.П. Русские патриархи. 1589–1700. М., 1999. Т. 1–2; он же: Перо и крест. Русские писатели под церковным судом. Гл. 3–4; он же: Московская публицистика последней четверти XVII века. С. 337–375).

243

Развода, если не считать им уход одного из супругов в монастырь, на Руси не знали.

244

Власть над Россией с санкции римского папы — нонсенс. Сочиненный Нёвиллем «план» не мог быть осуществлен даже в католической Франции, где династические интересы были выше власти папы, ничего не значившей в России.

245

Никакого «конкурса красоты» при выборе Иоанну невесты не проводилось. Прасковья Фёдоровна Салтыкова была первой красавицей при дворе, так что ни выбирать ее, ни специально искать ей любовника не требовалось.

246

Наличие вхожего во дворец «итальянского хирурга» (или, по изданным А.С. Лавровым рукописям, «итальянского лекаря»), в Москве не зафиксировано.

247

Две первые дочери царя Ивана, Мария (1689) и Феодосия (1690), умерли в младенчестве, три другие были здоровы: Екатерина (1692–1733), будущая императрица Анна (1693–1740) и Прасковья (1695–1731).

248

В ближний круг царя Петра, как показывает исследование, входили представители практически всех аристократических родов, разумно не ставивших «честь» фамилии в зависимость от исхода политической борьбы. См.: Crummey R.O. Peter and the Boiar Aristocracy. 1689–1700 // Canadian / American Slavic Studies 8 (1974). Просто Нёвиллю был знаком из «любимцев Петра» только Б.А. Голицын.

249

На самом деле свадьба Петра с Евдокией Фёдоровной Лопухиной состоялась до начала Крымского похода, 30 января 1689 г., когда Софья была всесильной, а канцлер Голицын пребывал в Москве.

250

Отправление семьи с богатствами в Польшу было невозможным и юридически (по Соборному уложению это каралось как государственная измена), и практически. Зато подозрения в таком замысле, если бы они существовали, непременно были бы расследованы в обширном розыскном деле князей Голицыных.

251

Идея в духе очередного Лжедмитрия была в конце XVII в. безумной, а канцлер вовсе не был безумцем.

252

Испр. по рукописям, в публикации Браудо менее точно: «удаление».

253

Официальные посты канцлера, главы Посольского приказа и дворового воеводы после свержения В.В. Голицына никому из царедворцев занять не удалось.

254

Нарышкин — здесь и далее речь идет не о «деде царя Петра по матери» Кирилле Полуэктовиче (с 1682 г. — монахе Киприане), а о дяде царя Льве Кирилловиче (1664–1705), неофициально возглавившем после ссылки В.В. Голицына Посольский приказ (1690–1702) и использовавший своё влияние при дворе для бессовестного обогащения. Хитрейший интриган, сумевший свалить канцлера и оклеветать Бориса Голицына, исключить из окружения Петра опасно даровитых людей, настроить царя против супруги и ее родичей Лопухиных, был бездарным политиком, растратившим внешнеполитические завоевания России и покинувшим Посольский приказ после ее разгрома под Нарвой. К тому времени власть Льва Кирилловича сошла на нет — он был правой рукой царицы-правительницы Наталии Кирилловны (1689–1694), вторым в четверке бояр, правивших страной в отсутствие Петра (1697–1698), но уже в 1699 г. реальное руководство внешней политикой перешло к Ф.А. Головину, а внутренние дела — к другим фаворитам Петра.

255

Л.К. Нарышкин не имел дипломатического опыта, но был изрядным интриганом.

256

Пьяницы при хроническом алкоголике Петре составляли немалую часть его администрации, но при Нарышкиных они ещё бросались в глаза.

257

Б.А. Голицын не имел придворного чина дворецкого, так что потерять его не мог. Правда, во время привыкания Петра ко «всепьянейшим» потехам кравчим (виночерпием) служил Кирилл Алексеевич Нарышкин.

258

Б.А. Голицын был не «с позором изгнан» царём, а пожалован в бояре (28 февраля 1690 г.), минуя чин окольничего, по привилегии аристократических родов, которой не обладали Нарышкины.

259

Въезд иностранцев не был ограничен, хотя после переворота 1689 г. усилился пограничный контроль. Не запрещена была и католическая служба. По указу царей Ивана и Петра Алексеевичей «для братской дружбы» с императором Священной Римской империи (о котором, как главном враге короля Франции, Нёвилль старается не упоминать), в Москве разрешалось жить и служить в домах знатных иноземцев двум ксендзам. Полагалось следить, чтобы это не были переодетые иезуиты, чтобы ксендзы не посещали русские дома и не вели зарубежной переписки.

260

Споры о том, следует ли православным изучать все науки или ограничиться чтением и письмом на родном языке, отгремели в Москве ещё в 1660–1670-х гг. Государем и обществом была поддержана мысль о крайней необходимости наук для развития страны. См.: Богданов А.П. К полемике конца 60-х — начала 80-х годов XVII в. об организации высшего учебного заведения в России. Источниковедческие заметки // Исследования по источниковедению истории СССР дооктябрьского периода: ежегодник Отдела источниковедения дооктябрьского периода Института истории СССР АН СССР. М., 1986. С. 177–209.

261

Имеется в виду училище Сильвестра Медведева в Заиконоспасском монастыре, после свержения канцлера захваченное под греческие «схолы» братьев Лихудов. См.: Богданов А.П. Борьба за организацию славяно-греко-латинской академии // Советская педагогика, № 4. 1989. С. 128–134.

262

Нёвилль вновь ошибается. Право на въезд и выезд из России и до Голицына имели русские и иностранные купцы (за исключением временного ограничения для англичан после казни Карла I), дипломаты и специалисты, ищущие пристанища в нашей стране. Последние, если их брали на государственную службу, должны были получать от своего ведомства разрешение на выезд, которое выдавалось без особых сложностей и при Нарышкиных. См., напр.: Богданов А.П., Симонов Г.А.. Прогностические письма доктора Андреаса Энгельгардта царю Алексею Михайловичу // Естественнонаучные представления Древней Руси. М., 1988. С. 151–204.

263

Выезд дворян на учёбу за границу расширился именно при Нарышкиных. См. далее вводную статью к «Гистории» князя Бориса Куракина.

264

Речь идёт не об «отмене крепостного права», как фантазировали историки, начиная с М.П. Погодина и В.О. Ключевского, а о замене денежным оброком устаревшей повинности крестьян поставлять «даточных людей», толпы которых лишь обременяли регулярную армию, над совершенствованием которой после военно-окружной реформы 1679 г. успешно трудился В.В. Голицын.

265

По свободе вероисповедания наша страна значительно опережала Францию, где Людовик XIV пытался указом отменить и вооруженной силой искоренить веру сотен тысяч французских гугенотов, бежавших в Германию и Россию. Несмотря на требования патриарха Иоакима, в России и после свержения Софьи не были запрещены отправления мусульманских, языческих и христианско-схизматических культов (католиков, лютеран, кальвинистов и т.п.). Лишь заезжих баптистов с их коммунистическими проповедями сожгли 4 октября 1689 г. на костре — но это приказал, по совету с разного толка ксендзами, включая иезуитов, ещё В.В. Голицын. О нём подробно: Богданов А.П. Канцлер и генералиссимус Василий Голицын // Перекрестки эпох. Социокультурное время. Сборник трудов. М, 1997. С. 257–288.

266

2 октября 1689 г. по просьбе патриарха Иоакима и освященного собора архиереев из России царским указом выслали двух иезуитов, Иржи Давида и Товию Тихановского, живших в Немецкой слободе под видом негоциантов.

267

В конце своих Записок, повествуя об открытых Россией путях в Китай, Нёвилль сам признал, что запрет на проезд туда иезуитов и французов наложил ещё канцлер Голицын, справедливо видя в них шпионов (как сам автор признаёт), к тому же от крайне враждебного России ордена и оскорбившего нашу страну короля.

268

Бум каменного строительства в Москве начался ещё при царе Фёдоре, дававшем на него беспроцентные кредиты из казны и разрешавшем частным застройщикам пользоваться мощностями приказа Каменных дел, Ещё при нём в столице было возведено 10 тыс. каменных зданий.

269

Каменный мост через Москву-реку построил в 1687–1690 гг. православный монах Филарет.

270

Князь Михаил Алегукович Черкасский, боярин (1677), по знатности занимавший первое место в Думе (хотя его предки выехали из Кабарды только в XVI в.), один из богатейших людей своего времени. Отличался независимым поведением, щедростью, получал почетнейшие воеводские должности в полках и городах (включая Москву) независимо от смены правительств, в том числе в правление Петра.

271

Видно, что Нёвилль строго следовал примеру Людовика XIV и не мылся, — русские общественные бани он наблюдал лишь снаружи, ведь после общего входа мужчины и женщины расходились по своим отделениям. Вместе мылись только в семейных банях.

272

Как видно, Франция в те времена отставала от женской моды на косметику.

273

Если верить Нёвиллю, то русские женщины XVII в. мало отличались от современных нам парижанок.

274

Помимо большого числа извозчиков, из-за которых на улицах столицы случались настоящие заторы, по Москве ездили богатые упряжки знати, количество коней в которых строго ограничивал по рангам указ царя Фёдора Алексеевича.

275

В рукописи подробнее: «Когда цари едут в карете или санях по городу, то движутся медленно, стрельцы же выстраиваются рядами вдоль улиц, где они должны проехать. Перед ними, как во время процессий, идут люди, которые летом поливают [дорогу] водой, а зимой песком. У городских ворот они меняют свои прекрасные экипажи и дальше едут на загородных» (Лавров, с. 168). В издании отрывок сокращен, т.к. указывает на наличие порядка в Москве.

276

Нёвилль ошибается — при загородных дворцах царей в то время разбивались не только богатые фруктовые сады, но и очень красивые регулярные парки.

277

Последнее нашествие поляков и казаков на Москву случилось в 1618 г. В 1633 г. наступление короля было остановлено западнее Можайска и под Калугой.

278

Характеристика царя Петра, которого сам Нёвилль не видел, опирается на рассказы жителей Немецкой слободы. От русских, даже противников государя, он столь нелицеприятные отзывы о монархе получить не мог.

279

Напротив, пожарная служба в Москве работала весьма оперативно, так что в 1680–1690-е гг. число больших пожаров резко сократилось.

280

Всех фасонов деревянные дома и ограды продавались разобранными (по образцам) и собирались командами строителей на участке покупателя за один день.

281

Масленица на Сыропустной неделе перед Великим постом несравнима с ним по длительности (одна неделя против четырёх).

282

Сравнительных данных о поножовщине в Москве, Париже и Лондоне у нас нет, но по отдельным источникам можно заключить, что ситуации были схожи.

283

В высшей мере странное заявление: дожди в России и Польше шли примерно одинаково.

284

В издании произвольно усилена фраза рукописи: «Они без зазрения совести дурно обходятся со своими священниками и монахами вне храмов» (Лавров, с. 170).

285

Митрополичья кафедра была перенесена из Киева — через Владимир — в Москву в 1325 г.; патриарший престол, которого не было в Киеве, установлен в Москве в 1589 г.

286

На самом деле в Москву на собор против Никона в 1667 г. приезжали патриархи Паисий Александрийский и Макарий Антиохийский.

287

«Предшественником» Нёвилль считает Никона, низвергнутого собором с участием восточных патриархов, но после него до скончавшегося 15 марта 1690 г. Иоакима архипастырями избирались Иоасаф II (1667–1672) и Питирим (1672–1673). Иоаким даже при Алексее Михайловиче отстаивал независимость патриарха от царя в церковных вопросах, а при Фёдоре и Софье нередко властно вмешивался в политику. Подробно см.: Богданов А.П. Русские патриархи. Т. 2. С. 42–314.

288

Упоминание «погремушек и бубенчиков» (в издании и рукописях) заставляет усомниться, что Нёвилль видел облачения русских архиереев.

289

Судя по «книгам патриарших выходов и служб» за XVII в. и официальным сценариям царских церемоний с участием духовенства, порядок церковных процессий был, напротив, очень строг, и каждый занимал строго определенное место.

290

В рукописи вместо «весьма похожей» читаем: «немного похожей».

291

Мостить деревом улицы и дороги на Руси стали в столь глубокой древности, что тарифы дорожных строителей («Урок мостникам») вошли в «Русскую правду». В конце XVII в. замощены были все улицы Москвы, но, конечно, не Немецкой слободы, утопавшей в грязи.

292

Судя по этому замечанию, и в московском храме Нёвилль не был, иначе бы он знал, что православные молятся на родном языке, а не на чужом, как католики,.

293

Царя Ивана Алексеевича Нёвилль тоже не видел, но французских авторов такие мелочи редко удерживали от оценок русской действительности. Выдумка о параличности и «безобразии» государя не может принадлежать даже жителям Немецкой слободы, которые представлялись царю и хотя бы раз в год его видели.

294

Нёвилль пропустил еще Петров пост (от Пятидесятницы до дня Петра и Павла).

295

В последней четверти XVII в. отношение к дочерям на Руси менялось. Не только в царской семье и домах аристократов их стали учить наравне с мальчиками, но и печатный Букварь был адресован «хотящим учиться мужам и женам, отрокам и отроковицам». См.: Богданов А.П. Стих и образ изменяющейся России. 4. II.

296

Рассказ о монастырях, очевидно, идёт от протестантов Немецкой слободы.

297

Среди отколовшихся от православия ветвей христианства как раз католичество вызывало на Руси наибольшее неприятие.

298

Вход иноверца в православный храм никак не возбранялся. Препятствия встречали попытки поляков-католиков войти в церковь в головном уборе и с собакой.

299

В рукописи: «прозванный тираном». Иван IV Васильевич Грозный (1530–1584), великий князь московский, с 1547 г. царь всея Руси. Из династических соображений Романовы подчеркивали свое родство с великим тираном через его первую жену Анастасию Романовну Юрьеву.

300

Первый английский корабль пристал в устье Северной Двины при Иване Грозном, в 1553 г., но город-порт Архангельск был основан в 1584 г. уже при его сыне Фёдоре Иоанновиче (1584–1598).

301

Казнь английского короля Карла I Стюарта 30 января 1649 г. привела к разрыву дипломатических и торговых отношений России с Великобританией. Хотя после реставрации (с русской помощью) Карла II в 1660 г. ограничения были сняты, позиции английской торговли в России были изрядно стеснены конкурентами.

302

Собственные деньги (не считая изобилия с V в. до н.э. привозных монет) появились уже в Киевской Руси; единую для всей страны монету копейку ввела в начале XVI в. великая княгиня Елена Глинская.

303

В рукописи точнее: «Путь в Архангельск от широты Бергена».

304

Речь идёт о ямских перевозках купеческих караванов по казённым подорожным.

305

Нёвилль пишет о транзитной торговле шелком-сырцом, привилегию на которую имела с 1667 г. армянская торговая компания, искавшая маршрут от Великого шелкового пути в Европу, минуя Турцию и союзную ей Францию с их непомерными налогами. В.В. Голицын в 1686 г. восстановил утерянное армянами право вывозить товар через границу с Прибалтикой.

306

Корабль «Орёл» и яхта для мореходства на Каспии были построены в 1667–1668 гг. голландскими и русскими мастерами под руководством Я.Л. Полуектова. Они были «разорены» во время восстания Разина, за 21 год до приезда Нёвилля. А.С. Лавров полагает, что ещё в 1672 г. они «стояли в волжской протоке Кутумове».

307

Черносошные (государственные) крестьяне, которым принадлежал весь Русский Север, и так были лично свободны и платили ежегодный налог. Дворцовые (принадлежавшие царской семье) крестьяне, подобно черносошным, управлялись своими общинами и выборными, но, помимо денежного налога, поставляли царю натуральный оброк и выполняли повинности на его землях (например, обрабатывали сады и парки). «Освободить» их, да ещё «предоставить им земли» царской семьи канцлер не мог: это была частная собственность. Что касается общегосударственного «ежегодного налога» на содержание армии, то его платили все без исключения крестьяне, ремесленники и купцы по единому подворному обложению, введённому царём Фёдором ещё в 1679 г. и усовершенствованному его реформой 1681 г. По замыслу царя Фёдора, который Нёвиллю понять было не под силу, снижение прямого налогообложения (единый налог был меньше прежних многочисленных сборов) должно было привести — и привело — к значительному росту казённой прибыли от косвенных налогов (акцизов, таможенных сборов и т.п.).

308

Неясно, что хотел сказать Нёвилль. «Освобождение» кабаков от государственной монополии на спиртное было гибельным для России, что доказал ещё царь Фёдор, отменив в 1681 г. разорительные для страны кабацкие откупа. А торговля на Руси всегда была свободной, купцы платили лишь общий подворный налог и таможенные сборы.

309

Главным источником пушнины для казны был ясак — натуральный налог на коренное население Сибири. Русские промысловики и перекупщики также должны были отдавать в казну часть добычи.

310

Описанное как замысел Голицына, в России так и делалось: выплата в Москве жалованья натурой в 1680–1690-е гг. уже почти не практиковалась, а продажа мехов на Запад находилась под государственным контролем.

311

Спафарий (о нём см. выше, прим. 83) был наказан за выдачу туркам планов господаря Георгия Гики, вступившего в альянс с польским магнатом Вишневецким.

312

После неудачной поездки к курфюрсту в Берлин в 1664 г. Спафарий побывал в Швеции, Франции и Турции. Лишь в 1671 г. он прибыл в Россию и получил место в Посольском приказе не от Голицына, и даже не его предшественника Матвеева, а от канцлера Ордина-Нащокина. В Цинскую империю его послал канцлер Матвеев, путешествие длилось более двух лет (1675–1678).

313

Нёвилль описывает как новость старинную ямскую гоньбу, установленную в Сибири до Голицына.

314

Тобольск в XVII в. был главным городом Сибири, где находилась резиденция старшего воеводы.

315

Кизильбаш — озеро Зайсан.

316

Прагогские горы — Алтай.

317

«Последнее путешествие» — не второе, как истолковал Нёвилль (Спафарий ездил в Китай один раз), а возвращение через Сибирь в Москву.

318

Битье батогами (палками) служило, согласно Соборному уложению 1649 г., уголовным наказанием за легкие провинности и редко применялось к дворянам, для которых основным наказанием в таких случаях служил штраф. За более тяжкие провинности дворянина могли бить кнутом и сослать в Сибирь. К аристократии и высшим чинам применялись только штрафы, смертная казнь и ссылка. Спафарий, как простой переводчик, вполне мог быть побит.

319

Нидерландские купцы, несмотря на прекрасные отношения своих Генеральных штатов и ратуши Амстердама с Москвой, не имели привилегии торговли с Сибирью и не нуждались в дополнительных связях с Китаем, с которым вели морскую торговлю. Зато Россия при Голицыне и даже Нарышкиных четко защищала свои торговые интересы, считая пути в Сибирь и Китай государственным секретом.

320

Голландец Людвиг Фабриций бежал с русской службы в Персию, вернулся в Россию и уехал из неё в Швецию, откуда в 1680 г. приехал в Москву как посланник короля к персидскому шаху. После благополучного возвращения в Швецию совершил ещё одно путешествие в Иран (1683–1687), налаживая каналы торговли.

321

Граф Сири, персидский армянин, вырос при португальском дворе и объездил всю Европу прежде, чем король Ян III сделал его посланником в Иран. Графа пропустили с почётом, но прибывшие с ним французские иезуиты были возвращены назад. По давнему соглашению послы, посланники и гонцы Речи Посполитой следовали в Персию через Москву, и их делами занимался Посольский приказ, но подданные других государств в это соглашение не входили. Так что при всем желании поляков облегчить ордену Иисуса проникновение на Восток и открыть китайский транзит для дружественной им Франции право разрешения на проезд французских иезуитов оставалось за Россией.

322

Иезуиты Авриль и Боволье представили Голицыну в Посольском приказе верительную грамоту Людовика XIV с просьбой пропустить их через Россию в Китай, так что сведения об их миссии не были результатом интриг нидерландского резидента барона Иоганна Вильгельма фан Келлера. 31 января 1688 г. иезуитам было объявлено, что российские государи не принимают грамоты французского короля, не титулующего их по достоинству и оскорбившего их послов в Париже, его подданных в Китай не пропускают и велят возвращаться «в свою сторону тою же дорогою, какою вы приехали».

323

Скорее всего, Нёвилль имеет в виду долгожданное окончание войны с Аугсбургской лигой, которую Франция вела в международной изоляции. Если это так, то Риксвикский мир в сентябре 1697 г. не оправдал его надежд. Людовик XIV, к которому апеллирует автор, не только не получил шанса «принудить» к чему-либо Россию, но сам был принужден вернуть соседям земли, завоеванные у них ценой большой крови и колоссальных затрат Франции.

324

Сына знаменитого государственного деятеля Н.И. Одоевского и Е.Ф. Куракиной.

325

Венеция была республикой, поэтому князь, как знаток европейской политики, верно именует знаменитую куртизанку Франческу Рота «гражданкой».

326

Дети Куракина оженились и вышли замуж одновременно, в 1730 г.: сенатор и кавалер высших орденов князь Александр Куракин взял в жены дочь сенатора Ивана Васильевича Панина, княжна Татьяна вышла за фельдмаршала князя М.М. Голицына (друга отца), а княжна Екатерина за фельдмаршала графа А.Б. Бутурлина, — храбрейших военачальников Петровской эпохи.

327

Могила Б.И. Куракина исчезла в советское время вместе с Чудовым монастырем: над его костями в Кремле был возведен стоящий до сих пор Дворец съездов.

328

Что и было исполнено. Инвалидный дом в Москве у Красных ворот просуществовал под попечительством Куракиных до революции 1917 г.

329

Номера глав по порядку; всего планировалось 344 главы.

330

Т.е. князь Борис Алексеевич, а не канцлер Василий Васильевич Голицын (о них см. выше в комментариях к Запискам де ла Нёвилля).

331

Здесь и далее в круглых скобках пояснения мои — А.П. Богданов.

332

Знак NB — nota bene (по-латыни «хорошо заметь»), поставлен в рукописи.

333

Названия сочинения (оно встречается в других бумагах Куракина) и подзаголовков в тексте нет» — они введены по смыслу нами. — А.Б.

334

Автограф предисловия к Гистории, находившийся в XVI томе рукописей князя Б.И. Куракина на л. 111–114, датирован 7 (по новому стилю 18) мая 1727 г.

335

Михаил Фёдорович (1596–1645) — первый царь династии Романовых, избран на престол Земским собором в 1613 г.

336

В тексте ошиб.: «Четвертая».

337

Следующий далее текст Гистории сохранился согласно указанию его издателя М.И. Семевского, в черновом автографе князя Б.И. Куракина, вплетённом в рукопись XVI тома его архива, л. 21–91. Текст с исправлениями и вставками был написан беглым почерком на больших листах с полями в половину страницы.

338

В тексте ошиб.: «марта», — а вместо даты оставлен пробел.

339

В тексте вместо цифр оставлены пробелы.

340

Так Куракин именует патриарха Иоакима (Савёлова).

341

Обычно «площадными» называли подьячих, писавших документы на Ивановской площади Кремля и служивших ходатаями по частным делам. Но аристократ Куракин именует так всех неродовитых государственных служащих, не допускавшихся в царский дворец, т.е. остававшихся обычно «на площади», а не на Боярской площадке, куда собирались дворяне, и тем более не «в Верху», куда допускалась лишь высшая знать, архиереи и члены Боярской думы: бояре, окольничие, думные дворяне и думные дьяки.

342

Которому исполнилось 10 лет, тогда как Ивану — 16.

343

Московские стрелецкие полки-приказы (из 500 бойцов со своей артиллерией) постоянно жили в окружавших столицу самоуправляемых поселениях-слободах, откуда ходили на службу по всей Руси.

344

Куракин описывает обычную процедуру приведения всех подданных России к присяге новому государю, когда «крестоцеловальные грамоты» рассылались из московских ведомств-приказов по всем уездным городам, где их размножали и посылали по всем сёлам, куда должен был сходиться для «целования креста» народ из окрестных деревень, хуторов, заимок и т.п. Не целовавшие креста за отдалённостью от человеческого жилья должны были принести присягу, как только появятся в ближайшем храме. Иноверные подданные также получали грамоты, но клялись царю и его семье в верности по своим обычаям — «приносили шерть».

345

Милославские, Иван Михайлович с родом — фамилия Милославских возвысилась после женитьбы царя Алексея Михайловича на Марии Ильиничне Милославской, а всесильного боярина Б.И. Морозова, царского воспитателя, на ее сестре Анне в 1648 г. Боярин Иван Михайлович Милославский управлял множеством приказов и особенно усилился при царе Фёдоре (1676–1682): только объединение знати, административных дельцов и церковных иерархов позволило на последнем году жизни Фёдора оттеснить его от слишком большой для «выскочки» власти. Известное властолюбие Ивана Михайловича заставило придворных сделать ставку на малолетнего Петра, по матери Нарышкина, и посадить его на престол вместо 16-летнего царевича Ивана, при котором к власти могли вернуться Милославские. Восстание, последовавшее за дворцовым переворотом в пользу Петра, позволило Ивану Михайловичу попытаться вернуть своё влияние, но придворное большинство отразило эту попытку, и с лета 1682 г. боярин был «аки мертвый забвен». Только в 1690-х гг. свергнувшие царевну Софью (по матери Милославскую) Нарышкины изобразили его «возмутителем» стрельцов; это было тем легче сделать, что Иван Михайлович умер в 1685 г.; легенда, обросшая фантастическими подробностями, пропагандировалась очень настойчиво и дожила до наших дней.

346

Род линии Фёдоровичев Долгоруких — 27 апреля 1682 г. фамилия Долгоруковых, потомков святого князя Михаила Черниговского, выступила на стороне Петра, надев под парадное платье панцири и припрятав кинжалы, чуть не в полном составе. Молодые Фёдоровичи — спальник Григорий, стольники Яков. Борис и Лука — были, понятно, особенно ретивы, но вряд ли более чем Михайловичи (Василий, Владимир. Иван и Петр) и Дмитриевичи (Владимир и Иван). Куракин выделяет Фёдоровичей, поскольку был хорошо знаком с Григорием и Яковом Фёдоровичами — видными военными, дипломатами и государственными деятелями петровского времени.

347

Князь Григорий Григорьевич Ромодановский — выдающейся полководец, прославившийся в боях с поляками. С 1657 г. бессменно командовал Белгородским полком — основной русской армией, защищавшей Украину. Закрепив за Российским государством Левобережье, боярин в 1672–1676 гг. отбил у турок и татар Правобережье с центром в Чигирине. Под этим городом регулярные полки Григория Григорьевича разгромили в 1677 г. армию Ибрагим-паши, а на следующий год в боях нанесли несколько поражений осадившему город великому визирю Кара-Мустафе. Ромодановский скрепя сердце выполнил тайный указ царя разрушить Чигирин (что позволяло России выйти из войны один на один с Турцией и Крымом) — и был ославлен изменником. Покинув войска, князь жил на покое в Москве, но восставшие стрельцы и солдаты в 1682 г. вспомнили его «измену» и варварски убили.

348

Перед смертью Фёдора Алексеевича стрельцы, с огромным трудом добившись «правды» от самого государя, настояли на проведении следствия о страшных злоупотреблениях одного из полковников, на которого они, объединившись, всеми приказами «били челом», чтобы положить конец своему бесправию перед командирами. Но со смертью Фёдора полковник был выпущен на свободу, и надежды стрельцов добиться от «верхов» правды разбились в прах. Им не внушал никакой надежды 10-летний Пётр, за которого, как было ясно, будут управлять те самые бояре, которые всю зиму и весну покрывали стрелецкое начальство. Надеяться, по словам стрельцов, которые они произносили на полковых советах-«кругах», ещё можно было только на совершеннолетнего Ивана, которого бояре отстранили от власти, чтобы бесконтрольно грабить страну и мучить подданных. Командиры из охваченных волнением стрелецких слобод были изгнаны, их «ушников» служивые в острастку другим побросали с пожарных каланчей (помимо охраны порядка, в мирное время стрельцы служили и пожарными).

349

Иван Елисеевич Цыклер, сын наемного офицера, был пожалован в стольники за отличия в войне с Турцией и Крымом (1679). После Московского восстания 1682 г. в чине стрелецкого подполковника помогал Шакловитому «разбирать» гвардию. В августе 1689 г. он одним из первых явился к Петру в Троицу с доносом на своего благодетеля и был пожалован Нарышкиными в думные дворяне. В начале 1696 г. был неожиданно вызван с воеводства в Верхотурье, обвинен в «заговоре» на жизнь Петра, оговорил царевну Софью и был казнен 7 марта 1697 г. Поскольку прямые обвинения в адрес царевны как члена царского рода не приветствовались, официальная пропаганда изобразила Цыклера пособником давно умершего Милославского, над гробом которого Пётр публично надругался.

350

Пётр Андреевич Толстой (1645–1729) — стольник, видный дипломат, участвовавший, в частности, в возвращении из-за границы царевича Алексея Петровича. К выдуманным интригам Милославского в 1682 г. был задним числом приплетен графом А.А. Матвеевым, от которого, видимо, и получил эти сведения Куракин. Хотя Толстой временами подвергался гневу Петра, тот вновь приближал его и пожаловал ему графское достоинство, как и Матвееву.

351

Яков Никитич Одоевской — боярин одного из знатнейших княжеских родов, ведущих начало от святого князя Михаила Черниговского, судья Казанского дворца (1670–1672, 1681–1683) и Аптекарского приказа (1689–1696), признанный авторитет в дворцовых церемониях. Во время Московского восстания 1682 г. вместе с родичами вступал в альянс с В.В. Голицыным и Софьей для решительной борьбы с повстанцами, но четкой политической ориентации не имел.

352

Никита Иванович Одоевской (ок. 1605–1682) — видный государственный деятель, прославившийся как военный, законодатель, судья и администратор, дипломат и виднейший член Боярской думы. Во время реформ царя Фёдора Алексеевича руководил Расправной Золотой палатой, взявшей на себя часть дел государственного управления у Думы. Поддержал правительство Софьи, при котором продолжал председательствовать в правительственной Расправной палате и ведать Аптекой.

353

В тексте ошиб.: «10-го»

354

Ближайших родственников Петра сгубила ненасытность: после воцарения эти незнатные выскочки нахватали столько высших придворных званий и чинов, сколько не было ни у одной знатнейшей фамилии, заявляя о себе особенно громко и нагло. Неудивительно, что восставшие увидели в них главных виновников государственного переворота и обвинили в отравлении царя Фёдора. Боярин оружничий Иван Кириллович, спальник Афанасий Кириллович и спальник Пётр Фомич Нарышкины были казнены, отец матери Петра, царицы Натальи, боярин Кирилл Полуэктович пострижен, еще шестеро по требованию восставших были сосланы.

355

В тексте ошиб.: «Ивана».

356

В «роспись изменников-бояр и думных людей» М.Ю. Долгорукова повстанцы внесли постфактум, убив полководца за сопротивление при штурме дворца.

357

Фёдор Михайлов сын — комнатный стольник Фёдор Петрович, сын заслуженного боярина одного из знатнейших родов Петра Михайловича Салтыкова. 15 мая 1682 г. его «стрелец прободе копием и свергоша с Верху от Спаса к большому Успенскому собору на копия же, не зная, чаяли — Нарышкин, а сказати сам про себя не успел, что Салтыков, поторопился; и извлечен за град (Кремль) на (Красную) площадь, и положа на полсти, принесли ко отцу в дом, глаголюще, яко не зная убиша, чаяли — Нарышкин». «Божья воля!» — сказал старик-отец и велел угостить стрельцов, тем более, что слухи о смерти сына оказались преувеличенными: тот ожил и в 1684 г. получил боярство (скончался в 1697 г.).

358

Повстанцы искали и казнили лекаря Даниила фон Гадена и его сына Михаила, поймали, пытали и, получив «признание» в отравлении Фёдора, «простили» лекарей Яна Яновича Гутменса и иудея Степана.

359

Боярин Иван Максимович Языков, видный дворцовый администратор, управлял Мастерской царской, Золотой, Серебряной и Оружейной палатами. Был весьма близок к Фёдору Алексеевичу, в конце жизни которого почти безраздельно распоряжался во дворце. Именно он уговорил больного Фёдора вернуть из ссылки Нарышкиных и Матвеевых и, за взятки, препятствовал возмущенным стрельцам и солдатам добиться суда над ворами-командирами. Сразу после пропетровского переворота боярин был удален от двора, но восставшие не простили ему обид и 15 мая казнили.

360

Наречение Ивана Алексеевича на царство произошло, по требованию восставших, не 16-го, а 26 мая, венчание же двух царей состоялось 25 июня 1682 г.

361

На самом деле — в июле 1682 г.

362

Староверы не приняли изменение Никоном традиционной формы креста, продолжали креститься двумя пальцами вместо трёх и хранили прочие старинные обычаи.

363

О боярине князе И.А. Хованском и его «заговоре» см. выше, прим. 140.

364

Князь Михаил Иванович Лыков — видный государственный деятель и воевода. Стольник (1668), окольничий (1681), пожалован в бояре после воцарения Петра (1682), служил воеводой и судьёй в приказах: при Софье в Московском судном (1687–1688), при Нарышкиных — в Сыскном (1690–1692) и Сытном (1695). Был близок к Петру, с которым ездил в Архангельск (1694), участвовал в Кожуховских маневрах и Азовском походе (1695). Однако он был ближайшим помощником В.В. Голицына в борьбе с Московским восстанием 1682 г., товарищем (помощником) дворового воеводы в Троицком походе (вместе со знаменитыми воеводами думным дворянином А.И. Ржевским и думным генералом А.А. Шепелевым). Именно ему с отрядом московских дворян 17 сентября 1682 г. было указано князей Хованских, которых выманили ласковым приглашением царей из восставшей Москвы, «взять в дороге, где их съедет, и привести в село Воздвиженское. И того ж числа боярин князь Михайло Иванович Лыков… взяв князь Ивана Хованского в селе Пушкине, а сына ево князь Андрея в деревне ево», доставил в село, где заочно обвинённые по анонимному доносу князья были казнены (Восстание в Москве 1682 г. Сборник документов. М., 1976. С.85–86).

365

В рукописи оставлен и другой подходящий предлог: «у».

366

Среди объявленных по всей стране «вин» Хованских были и строки из анонимного доноса, что изменники хотели «убить государей обоих, и царицу Наталию Кирилловну, и царевну Софью Алексеевну, и патриарха, и властей. А на одной бы царевне князь Андрею женитца, а достальных бы царевен постричь и разослать в дальние монастыри». О женитьбе на властной царевне Софье не могло быть и речи! Донос на Хованских см.: Богданов А.П. Россия при царевне Софье и Петре I. С. 127–128.

367

Официальные записки Разрядного приказа, ведавшего обороной государства и службами дворянства, свидетельствуют, что никакого «розыска», который Куракин описал по аналогии с петровскими расправами над стрельцами, над Хованскими не проводилось. Лыкову от имени царей приказали Хованских «остановить у своего государева двора у передних ворот и сказать им свой великих государей указ» о смертной казни. Все бояре и окольничие вышли за ворота, сели на скамьях, и думный дьяк Разрядного приказа Ф.Л. Шакловитый зачитал заранее составленный указ. По нему Хованские были немедленно главоотсечены на площади дворцового села Воздвиженское у большой московской дороги. См.: Восстание в Москве 1682 г. С. 86 и др.

368

На поле Куракин добавил: «NB. Надобно знать, что царица Наталья Кирилловна была править не копабель (не способна), ума малого».

369

Софья и её воеводы не могли провести розыск над стрельцами и казнить «пущих заводчиков», как было принято, поскольку не имели для этого довольно сил.

370

Опытный администратор, думный дьяк Василий Григорьевич Семенов работал в Разрядном приказе с 1664 по 1696 г.

371

Куракин имеет в виду, что после 15 мая 1682 г. (и до свержения Софьи в сентябре 1689 г.) дьяки правили в Разряде одни, без судей из высших придворных чинов, как это было в Посольском приказе при царе Фёдоре Алексеевиче. Но так издавна повелось в Разряде, где с вместе думными дьяками лишь изредка заседали небольшие чины, думные дворяне и окольничие, — ведь его дела были столь важны, что ими занимались в качестве судей царь и вся Боярская дума. Исключением за весь XVII в. стал конец 1680 — начало 1682 гг., когда судьёй Разряда был всесильный боярин М.Ю. Долгоруков, и период после свержения Софьи в 1689 г., когда Разряд возглавлял боярин Т.Н. Стрешнев.

372

В рукописи только первая буква. Земским приказом руководил с 18 мая 1682 г. по 8 июля 1689 г. окольничий М.П. Головин.

373

Окольничий Богдан Фёдорович Полибин — товарищ судьи Поместного приказа боярина князя И.Б. Троекурова (май 1682 — сентябрь 1689).

374

Дворецкий князь Василий Фёдорович Одоевский — видный боярин, руководивший еще при царе Фёдоре многими приказами и сохранивший при Софье должность судьи Аптекарского приказа (1676–1687). Хлопотное руководство приказом Большого дворца престарелый князь передал 16 января 1683 г. С.Ф. Толочанову; после смерти Одоевского ему же перешло руководство Дворцовым судным приказом (16 января 1687). О Толочанове см. выше, прим. 189.

375

О знаменитом воеводе и великом казначее Алексее Ивановиче Ржевском см. выше, прим. 276.

376

Думный дворянин Викула Фёдорович Извольский сменил в руководстве Сыскным и Разбойничьим приказами боярина П.В. Большого Шереметева (1685–1689), а после свержения Софьи передал дела боярину Т.Н. Стрешневу (9 сентября 1889).

377

О выдающемся военачальнике окольничим Венедикте Андреевиче Змиеве см. выше, прим. 277 и др.

378

Владимирским судным приказом ведал при Софье боярин М.С. Пушкин, в руководстве Московским судным служили вместе и попеременно бояре П.В. Меньшой-Шереметев, М.Я. Черкасский, Ю.С. Урусов, А.С. Шеин, А.П. Салтыков, М.Л. Лыков, окольничий М.П. Измайлов. Эти приказы ведали судом над дворянством.

379

Князь Иван Борисович Репнин — один из знатнейших бояр и видный сторонник Петра, старый и опытный администратор; Сибирский приказ возглавлял при разных правительствах (1680–1681, 1683–1689, 1692–1697).

380

Думный дворянин Пётр Абрамович Большой-Лопухин по прозванию Лапка был талантливым администратором. Каменный приказ под его руководством (1683–1692) вел обширнейшее строительство в столице. После женитьбы Петра на его племяннице стал окольничим (1689) и боярином (1690), главой приказов Большого дворца, Судного дворцового (1690–1692) и Ямского (1690). Принимал участие в царских увеселениях и 24 января 1695 г. был запытан Петром насмерть.

381

Боярин Иван Тимофеевич Кондырев выслужился из калужских дворян на административных должностях. Царь Фёдор Алексеевич, большой любитель лошадей, 6 июня 1676 г. назначил его ясельничим — главой Конюшенного приказа — и произвел в окольничие. В 1682 г. Иван Тимофеевич был пожалован в бояре. Верный сторонник Милославских оставался ясельничим до свержения правительства Софьи.

382

Боярин Иван Васильевич Бутурлин — опытный дипломат. Он возглавлял посольства на переговорах со шведами (1675–1677) и поляками (1678–1679) во время войны России с Турцией и Крымом. Поиск союзников в борьбе с османско-крымской агрессией привел великого и полномочного посла Бутурлина в Вену (1679–1684). Хотя император Леопольд I не поспешил на помощь России, заключившей в одиночестве Бахчисарайский мир с мусульманами (1681), к отъезду Бутурлина на родину Империя вступила в Священную лигу и начала войну с Турцией (материалы посольства см.: Памятники дипломатических сношений древней России с державами иностранными. Т. V. СПб., 1858. Ст. 557–1160; и др.). Сын Ивана Васильевича Иван стал близким товарищем и помощником Петра I.

383

Окольничий Иван Иванович Чаадаев (скончался в 1696 г.) — выдающийся администратор и дипломат. Он воеводствовал в Нежине, Переяславле, Киеве (1658–1666) и Архангельске (1666–1670), руководил приказами: Земским (1673–1674), Иноземным и Рейтарским (1677–1678), Сибирским (1681–1683). Чаадаев помогал B.B. Голицыну в организации Собора государственных ратных и земских дел (1681–1682), а затем состоял в Родословной комиссии, кодифицировавшей происхождение российских дворян. Иван Иванович принимал участие в десятках пограничных съездов, совещаний, до 1694 г. играл видную роль в приеме посольств в Москве. В Польшу Чаадаев ездил с 1671 г., был товарищем Бутурлина на переговорах в Варшаве (1678–1679) и Вене (откуда в 1679 г. направился в Венецию). Как специалист по польским делам, Чаадаев возглавлял посольство России в Речи Посполитой (1682–1683) и участвовал в посольском съезде 1683–1684 гг., которой имеет в виду Куракин. В русской делегации на переговорах о Вечном мире участвовали: князь Я.Н. Одоевский, И.В. Бутурлин, князь М.Г. Ромодановский, И.И. Чаадаев, И.А. Желябужский и дьяки (РГАДА. Ф. 79. Д. 213–214). Съезды в Андрусове не увенчались успехом, но Чаадаев сыграл видную роль в заключении Вечного мира в Москве (1686), а затем в его ратификации польским королем (как товарищ великого посла Б.П. Шереметева, 1686–1687 гг. (там же. Д. 226–228). Согласно плану, Шереметев и Чаадаев отправились затем в Вену и провели важные переговоры о действиях Священной лиги против общего неприятеля (см.: Памятники дипломатических сношений… СПб., 1864–1867. Т, VI–VII).

384

О выдающемся полководце и дипломате фельдмаршале Борисе Петровиче Шереметеве см. выше, прим. 198.

385

Характеристику безукоризненно честного государственного деятеля князя Якова Фёдоровича Долгорукова см. выше, прим. 199, о посольстве см. прим. 200.

386

Князь Яков Ефимович Мышецкий был товарищем князя Я.Ф. Долгорукова в «великом посольстве» во Францию и Испанию (1686–1689), предпринятым для поддержания Священной лиги (РГАДА. Ф. 93. Д. 12, 15).

387

Непреклонность русских послов в отношениях с Людовиком XVII принесла им изрядную популярность во Франции (были опубликованы даже портреты послов), с которой королевское правительство боролось клеветнической публицистикой, оказавшей влияние на записки Куракина.

388

Андрей Виниус — сын известного заводчика и посольского деятеля, московского дворянина Андрея Денисьевича, дьяк Аптекарского приказа (1677–1689). Будучи переводчиком Посольского приказа, совершил в 1672–1674 гг. посольство в Англию, Францию и Испанию, прощупывая их позиции в связи с вступлением России в войну с Турцией и Крымом (РГАДА. Ф. 32. Д.18; ф. 35. Д. 16). В 1687–1689 гг. посланниками в Англию, Голландию, Бранденбург и Флоренцию ездили (по отдельности) посольские дьяки В.Т. Посников и Б.М. Михайлов (там же. Ф. 35. Д. 19, 20). Виниус действительно стал в 1688 г. посольским дьяком, и его имя пришло на память Куракину неслучайно: служивший до 1695 г. в Посольском приказе (с 1692 г. в чине думного дьяка), а затем до 1401 г. в Сибирском приказе Андрей Андреевич стал видным участником мероприятий Петра I и развил, по словам С.М. Соловьева, «разнообразную, изумительную в его годы деятельность».

389

Стольник Пётр Иванович Потёмкин был известен своим посольством в Испанию и Францию в 1667–1669 гг. (Путешествия русских послов XVI–XVII вв. Статейные списки. М.: Л., 1954). В том же чине посланника он посетил Вену в 1674–1675 гг. (Памятники дипломатических сношений… Т. IV. Ст. 1085–1338), Францию, Англию и Испанию в 1680–1682 гг. (РГАДА. Ф. 93. Д. 5–9). Переговоры со Швецией, которые имеет в виду Куракин, вели послы во главе с думными дворянами Иваном Афанасьевичем (1683) и Петром Ивановичем Прончищевыми (1685–1686). См.: РГАДА. Ф. 96. Д. 111–112, 119.

390

«К датскому двору» Куракин приписал на полях.

391

На поле приписка автора: «NB. Почему была корришпонденция с Лотаринским двором, того знать не могу, изстари».

392

Иван Михайлович Волков выслужился из подьячих в дьяки Посольского приказа в 1684 г. В составе посольства Б.П. Шереметева он отправился в Польшу (1686–1687), затем в Империю (1687). В 1687–1688 гг. Волков служил посланником в Венеции (РГАДА. Ф. 41. Д. 4–7), в 1689–1690 гг. — в Вене (там же. Ф. 32. Д. 39), до 1691 г. был резидентом в Польше (там же. Ф. 79. Д. 236–239). Работал в Посольском приказе до 1700 г., упоминается на службе до 1717 г.

393

Помимо упомянутых Куракиным и указанных в комментариях посольств, связи с европейскими дворами поддерживались с помощью гонцов (младший посольский чин), постоянной дипломатической переписки, иностранных резидентов в Москве. Посольский приказ поддерживал также отношения с римским папой и православным духовенством на территории Османской империи.

394

Год исправлен над строкой, было — 7193 (1685/86) г. Вероятно, речь идёт об обсуждении предложения о вступлении России в Священную лигу, сделанного весной 1684 г. имперскими великими послами Жировским и Блюмбергом. Тогда оно было отвергнуто из-за нерешенности территориальных споров с Речью Посполитой (Богданов А.П. и др. «Око всей великой России». С. 205–207).

395

Князь Пётр Иванович Прозоровской — боярин знатного рода, восходящего к святому князю Давиду Фёдоровичу Ярославскому. Видный сторонник Нарышкиных, был послан в Троицу к бежавшему Петру царем Иваном Алексеевичам и по возвращении в Москву склонил старшего царя отказаться от поддержки царевны Софьи. Получал от Нарышкиных управление приказом Большой казны (1689–1699), а затем Казенным приказом (1694–1700). Уезжая за границу, Пётр оставил Прозоровского членом управлявшего государством боярского совета (1697–1698).

396

Фёдор Петрович Салтыков, пострадавший во время восстания 1682 г. (его приняли на Нарышкина, см. прим. 432), боярин с 1684 г., скончался 1697 г.

397

В тексте ошиб.: «7193» (1684/85). Речь идёт о Вечном мире 21 апреля 1686 г.

398

О знаменитом полководце А.С. Шеине см. прим. 207.

399

Имеется в виду Владимир Дмитриевич Долгоруков (1654–1701), знаменитый коннозаводчик. Пожалованный в бояре царем Фёдором (1677), князь участвовал в отмене местничества (1682) и возглавил при Софье знаменитую Родословную комиссию, составившую бархатную книгу российского дворянства. Долгоруков воеводствовал на Украине, участвовал в Крымских походах (1687, 1689), при Петре входил в следственную комиссию над восставшими стрельцами (1698). На свои средства князь построил несколько 40-пушеч-ных галиотов для русского военно-морского флота.

400

В книгах Разрядного приказа фиксировались военные планы и события, отражались назначения и службы высшего дворянства.

401

«Москва и городы» здесь означают дворянство московского и городовых списков. Последние служили в регулярных полках с 1679-го, первые — с 1682 г.

402

В тексте ошиб.: «7196», — т.е. 1687/88 г.

403

О нём см. прим. 332.

404

О нём см, прим. 273.

405

Князья Урусовы, происходящие от татарского выходца, занимали в XVII в. весьма различное положение при дворе. Куракин имеет в виду прежде всего бояр Семёновичей: Фёдора, возглавившего после свержения Софьи Иноземный, Рейтарский и Пушкарский приказы, и Юрия, дважды назначавшегося судьей Московского судного приказа (1684–1686, 1697–1700). Комнатными стольниками Петра с 1686 г. и участниками его военных развлечений были Алексей и Яков Никитичи Урусовы, капитаны Преображенского полка.

406

Род Стрешневых — боярин Никита Константинович и сын его Тихон.

407

В тексте ошиб.: «царица Софья Алексеевна». Далее зачеркнуто: «по приходе из Троицы». — Прим. Семевского.

408

Иона, митрополит Ростовский и Ярославский, был на стороне Нарышкиных еще при царе Алексее Михайловиче, участвовал вместе с Иоакимом в придворной борьбе при Фёдоре (в частности, способствуя женитьбе царя на Апраксиной, после чего были возвращены из ссылки Нарышкины), в наречении и венчании царским венцом Петра в 1682 г. Сообщение Куракина выглядит вполне вероятно.

409

Начало вставки. «Между первым и вторым листом старой нумерации рукописи Гистории кн. Б.И. Куракина или между 24 и 36 стран, новейшей нумерации той же рукописи вплетены семь полулистов, писанных рукою князя Б.И.: это вставка в Гисторию; вставке этой предпослана автором следующая заметка: «NB. Сие приложи прежде Троицкого походу, для того: сватьба учинилась до того времени обеих государей». — Прим. Семевского.

410

См. наш очерк: «Царица Прасковья 1664–1723 гг.» СПб., 1883. — Прим. Семевского.

411

К Казанской Богородице — столкновение Петра с Софьей произошло во время крестного хода в праздник Явления иконы Пресвятой Богородицы в граде Казани 8 июля 1689 г. О нем рассказал в своих Записках А.А. Матвеев (Записки русских людей. СПб., 1841. С. 52), от которого и получил сведения Куракин.

412

Червонные — золотые медальоны, издавна использовавшиеся на Руси как наградные знаки, во время Крымских походов имели с одной стороны изображение Ивана и Петра, с другой — царевны Софьи.

413

Галантный, буквально — обходительный, но Куракин имеет в виду старофранцузский смысл, например «Галантные дамы» Брантома означают — «любовницы».

414

На поле: «NB. Надобно вписать по погодно всех дочерей рождения царя Иоанна Алексеевича».

415

На поле: «NB. Приписать надобно к правлению царевны Софьи».

416

Автор пишет везде эту фамилию так: «Сщагловитоп». — Прим. Семевского.

417

Конец вставки. Ключарь Иаков — дьякон Воскресенского собора в Верху (в царском дворце) Иаков Яблонский, проходил по розыскному делу Шакловитого, был сослан в Спасо-Каменный монастырь на Кубенском озере, а оттуда именным указом Петра — в село Борево.

418

На поле: «NB. В котором году пристойно сие написать».

419

Тихон Никитич Стрешнев (1649–1719) в чине думного дворянина был приставлен дядькой к младенцу Петру, при его венчании на царство стал окольничим, а по достижении царем совершеннолетия — боярином. Именно он, доказывая право царя на самостоятельное правление, устраивал брак Петера с Евдокией Лопухиной, как глава Сыскного приказа вел розыск о сообщниках Шакловитого и обеспечил безвинную ссылку Голицыных и Неплюева. Испытанно преданному Стрешневу Нарышкины поручали управление Разрядным приказом, а также приказами Большого дворца, Конюшенным, Судным дворцовым и Каменным. Не играя самостоятельной политической роли, Тихон Никитич пользовался личным расположением Петра: только ему да боярину М.А. Черкасскому было позволено сохранить длинную бороду. Во время Северной войны выполнял множество поручений царя, был московским губернатором (с 1708) и сенатором (с 1711).

420

Имеются в виду князья Иван и Юрий Юрьевичи Трубецкие, комнатные стольники и любимцы царя Петра, фигуры весьма популярные в просвещенных кругах Москвы последней четверти XVII в. Оттесненные тогда в придворной борьбе, достигли приличных их происхождению и образованию должностей и чинов в 1720–1730-х гг.

421

Род Лопухиных, по легенде, вёл происхождение от касожского князя Редеди, в XVII в. продвигался в основном на приказной службе (из дьяков — в думные дворяне). Поэтому Куракин и пишет, что Лопухины были известны «токмо на площади» перед дворцом, где дворянству объявлялись службы.

422

Царские отпрыски и приставленные к ним дети знатных фамилий снабжались военными игрушками в изобилии: сначала деревянными и костяными лошадками, оружием, а с 5–7 лет — совсем настоящими маленькими саблями и шпагами, ружьями и пистолетами, трубами, барабанами, алебардами, знаменами, пушечками. Пётр воспитывался так же, как старшие братья, но восшествие на царство двух царей, Ивана и Петра, заставило в общих чертах поделить их функции: Ивану внутренние дела, Петру внешнюю политику и военное дело. Кроме того, сначала Софью, а затем Нарышкиных устраивало затянувшееся детство Петра, и, чтобы игры не потеряли для юноши увлекательность, его в изобилии снабжали живыми солдатиками с оружием и амуницией. Политическая роль «потешных» Преображенского и Семеновского полков в конце XVII в. сильно преувеличена, как военная сила они впервые начали проявлять себя в Азовских походах, постепенно дорастая до уровня обычных, не игрушечных войск.

423

Полк под командой стольника и полковника Лаврентия Панкратьевича Сухарева за верность Нарышкиным при свержении Софьи (1689) был сохранен во время уничтожения стрелецкого войска и впоследствии действовал вместе с гвардией.

424

Постельничий Гавриил Иванович Головкин (1660–1734) сыграл важную роль в провокации, приведшей к свержению правительства регентства. В ночь на 8 августа 1689 г. он разбудил Петра и привел к нему стрельцов, сообщивших о якобы готовящемся походе убийц на Преображенское. До смерти перепуганный Пётр сиганул на лошадь и скрылся в лесу; Головкин нашёл хозяина, одел и, согласно плану, отвёз обливавшегося слезами царя в Троице-Сергиев монастырь, куда днем того же дня спокойно прибыла Наталья Кирилловна с семейством, двором, потешными солдатами и Сухаревым полком, которыми распоряжался Б.А. Голицын. В награду Головкин получал доходнейший Казанский приказ, а в 1709 г. был сделан государственным канцлером.

425

В тексте ошиб.: «майя».

426

В тексте ошиб.: «к»

427

Спальник князь Иван Гагин — представитель фамилии комнатных людей молодого Петра, весьма близких к царю в середине 1690-х гг. После свержения Софьи участвовал в шутовских затеях и Азовских походах в Преображенском полку.

428

В тексте ошиб.: «к».

429

В тексте ошиб.: «к».

430

Автомон Иванович Иванов — видный административный деятель. Начал службу подьячим у межевого дела (1675–1678), служил на Верхотурье (1680–1681), дьяк, а с 1682-го. — думный дьяк Поместного приказа (1681–1709). Кроме того, ведал царской Мастерской палатой (1692–1693), Иноземным, Рейтарским (1693–1697) и Пушкарским приказами (1695–1696). Деятельно участвовал во многих начинаниях Петра, в том числе в Кожуховском походе, введении гербовой бумаги, сборах денег и рекрутов, отправке работных людей в Воронеж и Петербург. Заседал в Сенате наравне с сенаторами и пользовался, судя по переписке, особым доверием Петра.

431

На поле: «NB. Надобно знать, что ссылка князю (В.В.) Голицыну учинена по прошению князя Бориса Алексеевича Голицына, и ежели б не по его заслугам, то б, конечно, был взят к розыску так же, как и Шакловитой».

432

Боярин П.А. Лопухин возглавил приказ Большого дворца и Судный дворцовый приказ 18 мая 1689 г., ещё при царевне Софье.

433

Отчество и фамилия пропущены. А.П. Соковнин возглавлял Конюшенный приказ с 18 января по 21 августа 1690 г. В 1689 г. в приказе были только дьяки.

434

Отчество и фамилия пропущены. А.Л. Протасьев возглавлял Владимирский судный приказ с 15 ноября 1691 до его упразднения 12 ноября 1699 г. После переворота в пользу Петра приказ возглавил 14 октября 1689 г. окольничий князь Дмитрий Нефедьевич Щербатов, затем с 9 декабря им руководил окольничий князь Иван Степанович Хотетовский.

435

Спальник Иван Иванович Бутурлин (1661–1738), премьер-майор Преображенского полка (1687), активный участник свержения Софьи и Азовских походов. Пленён под Нарвой в чине генерал-майора, обменен (1710) и участвовал в сражениях на Украине, в Курляндии, Финляндии, морских баталиях; окончил Северную войну полным генералом, командиром дивизии Преображенского и Семеновского полков; за заговор против Меншикова был разжалован, разорен и умер в нищете.

436

Пётр Иванович (Патрик) Гордон (1635–1699), шотландский дворянин, прослужил в России от майора (1661) до полного генерала и контр-адмирала. Участвовал во всех крупных военных действиях против Турции и Крыма (1672–1681. 1686–1699), был близок к В.В. Голицыну, а затем к Петру. Оставил Дневник о событиях 1655–1698 гг.

437

Франц Яковлевич Лефорт (1656–1699), швейцарский авантюрист купеческого происхождения, был принят на русскую службу благодаря женитьбе на дальней родственнице П.И. Гордона и с помощью взяток дослужился до подполковника (1683). За командование батальоном дивизии генерала В.А. Змеева в первом Крымском походе (1687) был произведен в полковники. При Нарышкиных, использовавших его для отвлечения Петра от государственных дел, глава «всепьянейшей» компании в Немецкой слободе. Лефорт стал генерал-майором (1690), генерал-лейтенантом (1691) и, не понюхав пороха -

438

Радивон Страсбург — полковник Родион Крестьянович Боур, командовал в Северную войну Преображенским драгунским полком и дослужился до чина генерал-лейтенанта.

439

Иван Иванович Чамберс, англичанин на русской службе (1689), полковник Семёновского полка (1695), участник Азовских походов и Северной войны, кавалер ордена Андрея Первозванного, служил до 1713 г. в чине генерал-поручика.

440

Генерал Автомон Михайлович Головин начал службу комнатным стольником Петра (1686), стал полковником формирующегося Преображенского полка и за неудачный Азовский поход 1695 г. получил боярство. Участвовал в разгроме регулярной армии в 1698–1699 гг., сформировал 8 пехотных и драгунский полк из рекрутов, которые в 1700 г. под Нарвой бежали, бросив своего генерала. В 1718 г. был обменен у шведов.

441

Речь идёт о боевых холопах, сопровождавших своего хозяина на войну. Именно они составляли основную массу старинной дворянской конницы, оставшейся, при введённой в 1682 г. службе в ротах, только у дворян московского списка.

442

Фёдор Юрьевич Ромодановской — князь, ужасный отпрыск благородной фамилии, идущей от князей стародубских, давшей России многих прославленных военачальников и государственных деятелей, Участвовал в Чигиринском походе 1678 г. под командой Г.Г. Ромодановского и 13 августа разбил корпус Каплан-паши и крымского хана. Однако главным делом Фёдора Юрьевича стало воспитание Петра, при котором он состоял с рождения. Верность Ромодановского Петру не знала границ. Именно ему было поручено надзирать за заточением царевны Софьи, его царь оставлял главным лицом в Москве во время Азовских походов и «Великого посольства», именовал в личной переписке «вашим величеством». Зверство Ромодановского в «стрелецком розыске» 1698 г. изумило даже кровожадного Петра: «всегда в кровях омываясь», застарелый алкоголик ради пыток и казней способен был забыть о выпивке! С 1702 г. возглавляемый Ромодановским Преображенский приказ стал всероссийским центром политического сыска. Одновременно Фёдор Юрьевич был центральной фигурой в петровских потехах, называясь адмиралом, «генералиссимусом Фридрихом Ромодановским в стольном граде Пресбурге», «королем», «князь-кесарем и величеством». Князь сознательно направлял Петра к террору и реакции, призванной остановить и обратить вспять историческое развитие России. За шутовским нарядом он оставался представителем феодальной знати — и даже пытался отвести опалу от В.В. Голицына; «монстр» умер в 1717 г. в своем старомосковском, подчеркнуто патриархальном боярском дворе, куда не допускал развлекавшие его воспитанника иноземные тряпки, моды и привычки.

443

Виднейшие наши военачальники, такие как Неплюев, Ржевский и первые русские генералы Косагов, Шепелев, Змеев, Кровков, были удалены из петровской армии. И более молодым русским офицерам Пётр не доверял, предпочитая иноземцев.

444

Анна Ивановна Монс — дочь виноторговца из Немецкой слобода, смазливая девица легкого поведения, которой в 1690-х гг. увлекался Петр; впоследствии царь казнил ее за любовную измену и сохранил голову красавицы на память.

445

От лат. магн — великий и фикация — делание.

446

Потеха под Кожуховым состоялась в сентябре — октябре 1694 г.

447

В тексте вместо даты — четыре нуля.

448

Царевич Алексей Петрович родился в Москве 18 февраля 1690 г.; слухи о выкидыше, случившемся у царицы Евдокии Фёдоровны в августе 1689 г., очевидно, неверны. Был ненавидим Петром I, провокационно выслан им за границу, обманом возвращен в Россию и казнён (1718).

449

Царевич Александр Петрович родился в Преображенском 23 октября 1691 г., умер 14 мая 1692 г.

450

«Из этих строк видно, что кн. Б.А. Куракиным была написана глава о церемониях московского царского двора; в Куракинском архиве, однако, этого описания не найдено». — Прим. Семевского.

451

В тексте ошиб.: «рабат».

452

Моисей Степанович Буженинов, сержант Преображенского полка, фаворит Петра.

453

Григорий Лукин, солдат Преображенского полка, еще один фаворит Петра; погиб под Азовом (1695).

454

Съезжая изба — здание местной или полковой администрации.

455

Андрей Кревет — Андрей Юрьевич Крефт, английский торговый человек и переводчик Посольского приказа, доверенный торговый агент Петра I, судя по царским письмам — его любимчик.

456

«Немецкое», т.е западноевропейское платье русские цари держали для дворцовых потех ещё со времён Михаила Фёдоровича, не относясь к нему серьёзно.

457

Сын Андрея Бутенанта — гамбургский житель Генрих Бутенант фон Розенбуш служил в Москве в 1676 г. приказчиком, затем датским комиссаром; русские звали его Андреем Ивановичем. Семья Розенбушей занимала прочное положение в иностранной колонии, а сам он так и не покинул Москву (скончался в 1702 г.).

458

Франц Фёдорович Тимерман — голландский купец, сумевший объяснить недорослю Петру, что такое астролябия, и ставший по сему случаю его учителем как «геометрии и фортификации», так и всем вообще вещам, интересовавшим царя на Западе и способным заполнить его вакантный от обычно преподававшихся царевичам знаний ум.

459

В тексте ошиб.: «кроновала».

460

В XVII в. в России и Европе пушкари считались более мастеровыми, чем солдатами. В русской армии большим искусством славились артиллеристы Пушкарского полка. Во времена царя Петра полевые пушки унифицированных калибров и мастера стрельбы имелись уже не только в стрелецких, но и солдатских полках.

461

Матвей Филимонович Нарышкин, окольничий — шутовской патриарх, прежде воеводствовавший по городам, получивший весной 1682 г. стрелецкий полк, но тут же сосланный восставшими вместе с остальными Нарышкиными. Его роль во «всепьянейшем соборе» показывает, что Нарышкины были готовы на все, включая оскорбление Церкви, для отвлечения Петра от государственных дел.

462

Бахус, или Вакх — античный бог Дионис, покровитель виноделия и винопития.

463

Данило Тимофеевич Долгорукой — петровский шут, не имевший отношения к княжескому роду Долгоруковых.

464

Яков Фёдорович Тургенев — шут, происходивший из известного дворянского рода. Смеясь над безумным стариком, Пётр устроил в начале 1694 г. его свадьбу с дьячьей женой: свадебный поезд ехал на быках и козлах, свиньях и собаках, пьяная маскарадная свадьба игралась три дня в шатрах между Преображенским и Семёновским селами. В Кожуховском походе Тургенев шел впереди конницы Ромодановского.

465

Филат Шанской — Иван Пименович Шанский, шут из дворянской семьи, сыгравший роль жениха на маскарадной свадьбе с сестрой князя Ю.Ф. Шаховского в 1702 г. Гости была в старинной придворной одежде; мужчины и женщины петровского двора пили и гуляли три дня.

466

Юрий Фёдорович Шаховской, князь ярославской ветви Рюриковичей, архидьякон шутовского «всепьянейшего собора», отличавшийся наиболее злобными проделками.

467

Василий Алексеевич Соковнин — комнатный стольник Петра с 1676 г. и близкий товарищ его развлечений. После казни отца, Алексея Прокопьевича, обвиненного в заговорепротив царя (1697), был разжалован в городовые дворяне и сослан.

468

Погибший в петровских забавах думный дворянин Василий Данилович Мясной был заметной фигурой при дворе в 1680-х гг.

469

Т.е. до «Великого посольства» 1697–1698 гг.

470

В тексте ошиб.: «7200».

471

«На поле заметка автора: «NB. Для того не любил, что ему, Стрешневу, причитал свою женитьбу на роде Лопухиных». — Прим. Семевского.

472

«Эта заметка до характеристики Ромодановского писана автором в другом месте его записок, именно на 32–34 стр. рукописи; она является позднейшею вставкою кн. Б.И. Куракина». — Прим. Семевского.

473

Фёдор Алексеевич Головин (1650–1706) — ближний боярин, граф, фельдмаршал. Представитель старинного дворянского рода начал службу в комнатных стольниках (1676), при Софье получил чин окольничего и возглавил русское посольство в Цинскую империю, с которой заключал позорный Нерчинский мир, отказавшись, по требованию Ф.А. Шакловитого, переданному через голову канцлера В.В. Голицына, от русского Амура (1689). По возвращении в Москву был пожалован Нарышкиными в бояре и через несколько лет стал ближайшим товарищам Петра. В «Великом посольстве» Головин был вторым после Лефорта, по смерти которого унаследовал чин генерал-адмирала (1699). Заполучив в свои руки всю внешнюю политику, втянул Россию в военный союз против Швеции и верно служил интересам западных стран, обескровливая оба государства в Северной войне. Лишь после смерти любимца Петра I Россия постепенно добилась перелома в ходе военных действий.

474

В тексте ошиб.: «суверанное».

475

Александр Данилович Меншиков (1673–1729), светлейший князь и обладатель всевозможных титулов, наиболее постоянный и влиятельный петровский фаворит. Сын дворцового конюха стал царским денщиком (1686) и постепенно распространил свое влияние на все сферы государственного управления. Энергичный, храбрый, талантливый и корыстолюбивый, Меншиков отличился во многих сражениях как командующий, с 1718 г. возглавлял Военную коллегию. После смерти Петра I возвел на престол свою бывшую любовницу Екатерину I, выдал дочь замуж за Петра II и правил страной, пока не был свергнут знатью и сослан с семьёй в Берёзов (1727), где и скончался.

476

Никита Моисеевич Зотов (около 1644–1717) служил дьяком в приказах: Челобитном (1673–1677), Сыскном (1676–1677), Владимирском судном (1678–1679), Московском судном (1679–1680) и Поместном (1681–1682). С августа 1680-го по январь 1681г. со стольником Василием Тяпкиным вел сложные переговоры в Бахчисарае, увенчавшиеся заключением мира с Турцией и Крымом; за это был пожалован в думные дьяки. Был близок к Петру с того времени, когда учил царевича читать и писать, но до прихода к власти Нарышкиных (1689) его роль при петровском дворе была малозаметна. Зато в 1690-х гг. опытный делец со всей серьезностью взялся за организацию «сумасброднейшего, всешутейшего и всепьянейшего собора». Как при воинских потехах под командой Ф.Ю. Ромодановского Пётр был бомбардиром или шкипером, так в кощунственных и свинских «соборах» оставался лишь дьяконом. «Всешутейший отец Иоаникий, пресбургский, кокуйский и всеяузский патриарх», «князь-папа» Зотов учил теперь развратного юношу пьянству и дебоширству, как делом, так и в отвратительнейшей переписке. На надо думать, что ум «князь-папы» был омрачён пьянством или старческой слабостью; ведение Зотовым дел в Азовских походах, в воронежском вояже царя выдает в его выходках трезвый расчет. В 1701–1703 гг. Зотов был уже думным дворянином и печатником Ближней канцелярии, в 1710 г. он вместе с новыми шутовскими прозвищами получил чин ближнего советника и Ближней канцелярии генерал-президента. Однако в глубокой старости, имея внуков, Никита Моисеевич продолжал шутовскую игру, устроив собственную издевательскую свадьбу (1714). Неудивительно, что человек, оказавший сильное влияние на воспитание необходимого реакционным силам преобразователя, очень огорчил Петра своей смертью. Новым «князь-папой» стал Бутурлин.

477

Розыски… царевны Софьи — Софью пытались обвинить в подготовке стрелецкого восстания во время сысков конца 1698 — начала 1699 г.

Ссылки

1

Сильвестра Медведева «Созерцание краткое лет 7190, 91 и 92, в них же что содеяся во гражданстве» / Публ. А.А. Прозоровского // Чтения в Обществе истории и древностей российских. 1894. Кн. 2. Отд. 2. С.1–197; новое изд. см.: Россия при царевне Софье и Петре I. Записки русских людей / Публ. А.П. Богданова. М., 1990, С. 45–200.

2

Прозоровский А.А. Сильвестр Медведев (его жизнь и деятельность). СПб., 1896. Новые факты см.: Богданов А.П. Сильвестр Медведев. Вопросы истории. 1988. № 2.

3

Об Игнатии и его коллегах подробнее см.: Чистякова Е.В., Богданов А.П. «Да будет потомкам явлено…»: Очерки о русских историках второй половины XVII века и их трудах. М., 1988; Богданов А.П. Творческое наследие Игнатия Римского-Корсакова // Герменевтика древнерусской литературы. М., 1993. Вып. 6; и мн.др. Подлинник полного текста исследования академика М.М. Богословского хранится в Архиве РАН; он лишь недавно был подготовлен к печати.

4

Характеристику царствования реформатора см. также: Богданов А.П. Фёдор Алексеевич // Вопросы истории. 1994. № 7; он же: Царь Фёдор Алексеевич // Филёвские чтения. Вып. VI. М., 1994; он же: В тени Великого Петра. M., 1998.

5

Подробнее о перевороте и народном восстании 1682 г. см.: Буганов В.И. Московские восстания конца XVII в. М., 1969; Богданов А.П. Летописные известия о смерти Фёдора и воцарении Петра Алексеевича // Летописи и хроники. Сб. 1980 г. М., 1981; он же: Начало Московского восстания 1682 г. в современных летописных сочинениях // Там же. Сб. 1984 г. М., 1984; он же: Нарративные источники о Московском восстании 1682 года. Ч. 1–2 // Исследования по источниковедению истории России (до 1917 г.). М., 1993, 1995.

6

Богоявленский С.К. Научное наследие. О Москве XVII века. М., 1980. С.160; Соболевский А.И. Образованность Московской Руси XV–XVII вв. Изд. 2-е. СПб., 1894.

7

См., например: Богданов А.П. Перо и крест. Русские писатели под церковным судом. М., 1990. Гл. IV.

8

О фальсификации соборных грамот и обстоятельствах долгого пути Софьи к власти см.: Богданов А.П. К вопросу об авторстве «Созерцания краткого лет 7190, 91 и 92, в них же что содеяся во гражданстве» // Исследования по источниковедению истории СССР дооктябрьского периода. М., 1987. Ср. наиболее подробную биографию царевны: Hughes, Lindsey, Sophia regiency of Russia: 1657–1704. New Heven-London, 1990. Недавно вышел её перевод: Линдси Хьюз. Царевна Софья. СПб., 2001.

9

См.: Восстание в Москве 1682 г. Сб. документов. М., 1976.

10

Помимо сторонника Софьи Медведева о ее роли рассказывает видный участник раскольничьего бунта: Романов Савва. История о вере и челобитная о стрельцах // Летописи русской литературы и древности, издаваемые Н.С. Тихонравовым. М., 1863. T.5. С. 111–148. Подробнее см.: Богданов А.П. Летописец и историк конца XVII века: Очерки исторической мысли «переходного времени». М., 1994. С. 109–116.

11

Чернов А.В. Вооруженные силы Русского государства в XV–XVII вв. М., 1954.

12

О делах князя подробнее см.: Богданов А.П. Василий Васильевич Голицын // «Око всей Великой России»: Об истории русской дипломатической службы XVI–XVII вв. М., 1989.

13

Богданов А.П., Возгрин В.Е. Московское восстание 1682 г. глазами датского посла // Вопросы истории, 1986. № 3.

14

Любопытные факты социально-экономической истории см.: Автократова М.И., Буганов В.К. Сокровищница документов прошлого. М., 1986. С. 135–170.

15

Поршнев Б.Ф. Тридцатилетняя война и вступление в нее Швеции и Московского государства. М., 1976; и др.

16

Форстен Г.В. Балтийский вопрос в XVI и XVII столетиях. СПб., 1893–1894. Т. 1–2; и др.

17

Богданов А.П. Как был оставлен Чигирин: мотивы принятия стратегических решений в Русско-турецкой войне 1673–1681 гг. // Военно-историческая антропология. Ежегодник 2003/2004. Новые научные направления. М., С. 174–192.

18

Треков И.Б. «Вечный мир» 1686 г. // Краткие сообщения института славяноведения АН СССР. М., 1951. № 2; и др.

19

См. архивную справку, составленную при Екатерине II: Самодержавие царевны Софьи по неизданным документам (из переписки, возбужденной графом Паниным) / Публ. Е.Д. Лермонтовой // Русская старина. 1912. № 2 (отд. оттиск М., 1912).

20

См. тексты: Памятники общественно-политической мысли в России конца XVII века: Литературные панегирики / Публ. А.П. Богданова. М., 1983. Вып.1–2; Богданов А.П. Сильвестра Медведева панегирик царевне Софье 1682 г. // Памятники культуры. Новые открытия. Ежегодник за 1982 г. Л., 1984. С. 45–52; Формирование публицистического образа Софии-Премудрости изучено: Богданов А.П. София — Премудрость Божия и царевна Софья Алексеевна. Из истории русской духовной литературы и искусства XVII века // Герменевтика древнерусской литературы. М., 1994. Вып.7; он же: Царевна Софья в современных поэтических образах // Культура средневековой Москвы: XVII век. М., 1999. С. 305–325; он же: Московская публицистика последней четверти XVII века. М., 2001. С. 210–242 (раздел «Правление царевны Софьи»).

21

Богданов А.П. «Слово воинству» Игнатия Римского-Корсакова — памятник политической публицистики конца XVII в. // Исследования по источниковедению истории СССР дооктябрьского периода. М., 1984. Подробнее о борьбе идей вокруг Крымских походов см.: он же: От летописания к исследованию: Русские историки последней четверти XVII века. М., 1995. С. 107–198, 380–423.

22

Богданов А.П. Стих и образ изменяющейся России: Последняя четверть XVII — начало XVIII в. М., 2004.

23

Это обычные обращения близких людей к князю, см.: Дополнения к Актам историческим. Т. XI–XII; Временник МОИДР. М., 1850. Кн. IV; Грамотки XVII — начала XVIII в. М., 1968; и др.

24

Подробнее см.: Очерки истории школы и педагогической мысли народов СССР с древнейших времен до конца XVII в. М., 1989. Раздел 1. Гл. III. Параграф 3; и др.

25

Бабушкина Г.K. Международное значение Крымских походов 1687 и 1689 гг. // Исторические записки. М., 1950. Т.ЗЗ; Богданов А.П. «Истинное и верное сказание» о I Крымском походе 1687 г. — памятник публицистики Посольского приказа // Проблемы изучения нарративных источников по истории русского средневековья. М., 1982.

26

Лызлов Андрей. Скифская история. М., 1990.

27

Востоков А.[Х.] Посольство Шакловитого к Мазепе в 1688 г. // Киевская старина, 1980. Т. 29. № 4–5.

28

Богданов А.П. Политическая гравюра в России периода регентства Софьи Алексеевны // Источниковедение отечественной истории. 1981. М., 1982.

29

См.: Богданов А.П. Перо и крест. С.343–344.

30

Загоровский В.Б. Судостроение на Дону в XVII веке и использование Россией донского парусно-гребного флота в борьбе против Крымского ханства в Турции. Л., 1961; и др.

31

Российский государственный архив древних актов. Ф. 210. БК-12.

32

Маньков A.Г. Развитие крепостного права в России во второй половине XVII в. М.-Л., 1962; Отдел рукописей Российской государственной библиотеки. Ф. 29. № 65. ЛЛ. 25–127; Турция накануне и после Полтавской баталии (глазами австрийского дипломата). М., 1977. С. 39–40, 47–48; и др.

33

См.: Розыскные дела о Фёдоре Шакловитом и его сообщниках. СПб., 1884–1889. Т. I–IV.

34

См.: Богоявленский С.К. Приказные судьи XVII века. М.-Л., 1956.

35

Сильвестра Медведева «Созерцание краткое…» С. 47.

36

Crummey R.O. Peter and the Boiar Aristocracy. 1689–1700 // Canadian / American Slavic Studies 8 (1974).

37

Очерки истории СССР. Период феодализма. Россия в первой четверти XVIII в.

38

Богословский М.М. Областная реформа Петра Великого. М., 1902. С. 468.

39

Рогожин Н.М. Обзор посольских книг из фондов-коллекций, хранящихся в ЦГАДА (конец XV — начало XVIII в.). М., 1990. С. 121–122.

40

Российский государственный архив древних актов (РГАДА). Ф. 74. Оп. 1. Д. 6, 1688–1689 гг.

41

РГАДА. Ф. 96. Оп. 1. Д. 122,124; Русско-шведские дипломатические отношения в XVII веке. Сб. документов. М.-Л., 1960.

42

Богданов А.П., Возгрин В.Е. Московское восстание 1682 г. глазами датского посла // Вопросы истории, 1986. № 3.

43

РГАДА. Ф. 79. Оп. 1. Ч. 5. Стлб. 1682 г. № 8, 12.

44

РГАДА. Ф. 93. Сношения с Францией. Оп, 1. Д. 12, 13, 15.

45

См.: Замысловский Е.Е. Сношения России с Швецией и Данией в царствование Фёдора Алексеевича. СПб., 1889; Форстен Г.В. Датские дипломаты при Московском дворе во второй половине XVII века // Журнал министерства народного просвещения, 1904. № 11; он же: Сношения Швеции и России во второй половине XVII века. 1668–1700 // Там же. 1899. № 6.

46

Толстой Д.А. Римский католицизм в России. СПб., 1876. Т.1; Цветаев Д.М. Из истории иностранных исповеданий в России в XVI и XVIII веках. М., 1884; и др.

47

Богданов А.П. Внешняя политика России и европейская печать (1676–1689 гг.) // Вопросы истории, 2003. № 4. С. 26–46.

48

Neuville de la. Relation curieuse et nouvelle de Moscovie. Contenant l’état present de cet Empire. Les Expeditions des Moscovites et Crimee, en 1689. Les causes des dernieres Revolutions. Leurs moeurs et leur Religion. Le Récit d'un Voyage de Spatarus par terre a la Chine. Paris, chez Anbours, 1698; Ches Meyndert Uytwerf, Marchand lebraire prés de la Cour, 1699.

49

An Account of Moscovy, as it was in Year 1689. In witch the troubles that happen'd in that Empire from the Present Czar Peter's Election to the Throne, to his being firmly settled in it, are particulary related. With a character of Him, and his People. By Monsieur de la Neuville, then Residing at Moscow. London, printed for Edward Castle, next Scotland-Yard-Gate, by Whitehall, 1699.

50

Reys-Beschryvinge van Polen na Moscovien… Door de Heer N. Nieuwstad. Tot Tyel, by Jan van Leeuvven, Boekverkooper, 1699; Tot Urtecht, by Antony Schouten, 1707.

51

Библиографию см.: Лавров А.С. «Записки о Московии» де ла Нёвилля (преобразовательный план В.В. Голицына и его источники) // Вестник ЛГУ. Сер. 2, 1986. Вып. 4.

52

Клюгевский В.О. Соч. в девяти томах. Т. III. M., 1988. С. 331–342. Цит. с.335.

53

Записки де ла Нёвилля о Московии 1689 г. / Публ. А.И. Браудо // Русская старина, 1891. Т. 71. № 9, 11.

54

Madariaga, Isaeel de. Who was Foy de la Neuwille? // Cahiers du monde russe et sovietique. Paris, 1987. Vol. 28. № 1.

55

Foy de la Neuwille. A Curious and New Account of Moscovy in the Year 1689 / Ed. and Introduced by Lindsey Highes. Translated from the French by J.A. Cutshall. London, School of Slavonic and East European Studies, 1994.

56

Лавров. С. 8–10.

57

Здесь и далее цит. по: Лавров. С. 11–12, 16–18, 20–22, 32–37, 39.

58

Подробнее: Ленотр, Жорж. Повседневная жизнь Версаля при королях. М., 2003.

59

Rousset С. Histoire de Louvois et de son administration politique et militaire. T. III. Paris, 1891. P. 189.

60

См., напр.: Плугин В., Богданов А., Шеремет В. Разведка была всегда… М., 1998.

61

Madariaga, Isaeel de. Who was Foy de la Neuwille? P. 25.

62

Указ о награждении см.: Полное собрание законов Российской империи. Т. III. СПб., 1830. № 1343.

63

Подлинный текст кратчайшего приговора опубл.: Розыскные дела. Т. III. С. 3–6.

64

Архив князя Ф.А. Куракина, издаваемый им под редакцией М.М. Семевского. СПб., 1890–1892. Кн. 1–3.

65

Там же. Кн. 1. С. 241–287. Издано по автографу. Список «Жизни» опубликован также Ф.А. Терновским (Киевская старина, 1884. Кн. 9, 11, 12).

66

Там же. Кн. 3. С. 301–314.

67

Там же. Кн. 1. С. 101–240.

68

Там же. Кн. 1. С. 329–340.

69

Русско-шведская война. 1700–1710. Там же. Кн. 1. С. 291–328.

70

Там же. Кн. 3. С. 152–153

71

Тамже. Кн. 1. С. 341–348.

72

См., напр.: Луи де Ревруа герцог де Сен-Симон. О пребывании Петра Великого в Париже в 1717 году // Журнал Министерства народного просвещения, 1856. Ч. 89. № 1. Отд. 2. С. 1–24.

73

Архив князя Ф.А. Куракина. Кн. 1. С. 290.

74

Архив князя Ф.А. Куракина. Кн. 1. С. 95–100.

75

Тамже. Кн. 1. С. 79–94.

76

См. текст: Замысловский Е.Е. Царствование Фёдора Алексеевича. СПб., 1871. Приложения. С. XXXV–XIH.

77

Богданов А.П. Россия при царевне Софье и Петре I. Записки русских людей. М., 1990; Лызлов Андрей. Скифская История. М., 1990 (Серия «Памятники исторической мысли»); Игнатий Римский-Корсаков. Генеалогиа. М., 1994.

78

«См. наш очерк, составленный по собственноручным царя Петра Алексеевича заметкам и шуткам: «Пётр Великий как юморист», в книге «Слово и дело!», исторические очерки М.И. Семевского. СПб., 1884 г., стр. 277–334». — Прим. Семевского.

Content

А.П. Богданов
ЦАРЕВНА СОФЬЯ И ПЁТР.
Драма Софии

ПРЕДИСЛОВИЕ

ВЗГЛЯД СОВРЕМЕННОГО ИСТОРИКА. Легенды и быль о времени царевны Софьи

ЛЕГЕНДАРНЫЕ ВРЕМЕНА

ИСТОРИЧЕСКИЙ МИФ

КАТАСТРОФА

ПРЕМУДРАЯ ДЕВА

ВОЗРОЖДЕНИЕ ГОСУДАРСТВА

ПРАВИТЕЛЬНИЦА И ЕЁ КРУГ

ТЕРНИИ ВЛАСТИ

ЦЕНА ПОБЕДЫ

ГОСУДАРСТВЕННЫЙ ПЕРЕВОРОТ

ВЗГЛЯД ФРАНЦУЗСКОГО АВАНТЮРИСТА. Приключения Нёвилля и его Записки о Московии

«ТАЙНЫЙ АГЕНТ» В РОССИИ

«ЛЮБОПЫТНЫЕ И НОВЫЕ ИЗВЕСТИЯ О МОСКОВИИ»

ДА БЫЛ ЛИ МАЛЬЧИК?

Де ла Нёвилль. ЛЮБОПЫТНЫЕ И НОВЫЕ ИЗВЕСТИЯ О МОСКОВИИ 1689 г.

ПОСВЯЩЕНИЕ ЛЮДОВИКУ XIV

МОСКОВИЯ В 1689 ГОДУ

СОСТОЯНИЕ МОСКОВИИ С 1682 ДО 1687 г.

ПОХОД МОСКВИТЯН НА КРЫМ С 1687 ПО 1689 ГОД

ПОХОД МОСКВИТЯН НА КРЫМ 1689 ГОДА

ПОВЕСТВОВАНИЕ О СМЯТЕНИЯХ

ПРИЧИНЫ СМЯТЕНИЙ

НЫНЕШНЕЕ СОСТОЯНИЕ МОСКОВИИ

НРАВЫ И РЕЛИГИЯ МОСКВИТЯН

ИЗЛОЖЕНИЕ РАССКАЗОВ СПАФАРИЯ О ПУТЕШЕСТВИИ В КИТАЙ И ТОРГОВЛЕ С ЭТОЙ СТРАНОЙ

ВЗГЛЯД РУССКОГО АРИСТОКРАТА

Жизнь и наблюдения князя Куракина

Князь Борис Иванович Куракин. ГИСТОРИЯ О ЦАРЕВНЕ СОФЬЕ И ПЕТРЕ

ПРЕДИСЛОВИЕ

СМУТА 1682 г, В МОСКВЕ

ПРАВЛЕНИЕ СОФЬИ АЛЕКСЕЕВНЫ

СВЕРЖЕНИЕ ЦАРЕВНЫ СОФЬИ

ПРАВЛЕНИЕ НАТАЛИИ КИРИЛЛОВНЫ

ПЕТРОВСКИЕ ЗАБАВЫ

ПЕРВЫЕ ГОДЫ ПРАВЛЕНИЯ ПЕТРА

ПРИЛОЖЕНИЕ

ЧИНЫ И ЦЕНТРАЛЬНЫЕ ВЕДОМСТВА РОССИЙСКОГО ГОСУДАРСТВА В XVII ВЕКЕ

АЛФАВИТ МОСКОВСКИХ ПРИКАЗОВ

ИЛЛЮСТРАЦИИ

Примечания

Ссылки