Валерий Введенский

Старосветские убийцы

© Введенский В., 2015

© Оформление. ООО Издательство «Эксмо», 2015

* * *

Любители ретродетективов с удовольствием перенесутся в первую треть девятнадцатого века, в те далекие времена, когда криминалистики, баллистики и дактилоскопии ещё не существовало, и единственным экспертом на месте преступления был судебный медик.

1829 год. Петербургский судебный медик Илья Андреевич Тоннер случайно попадает на провинциальную свадьбу. Радушные хозяева, обильный стол, фейерверки и забавы! Счастливый молодожен князь Северский предлагает гостям заночевать, обещая завтра устроить охоту на вепря. Но утром его находят мертвым в собственной спальне, княгиня таинственно исчезает, а ее бывший возлюбленный убит из пистолета. Урядник уверен: смерть наступила от угарного газа, нерадивые слуги не вовремя закрыли вьюшку. Но Тоннер сомневается и настаивает на вскрытии…

Вам придутся по вкусу не только хитросплетения сюжета, страшные семейные тайны, зарытые сокровища, отравления в запертой комнате, похищения и засады. Вы найдете косвенные цитаты из следующих произведений: А. С. Пушкин «Путешествие в Арзрум во время похода 1829 года», «Песнь о вещем Олеге», «Евгений Онегин», А. Чужбинский «Очерки прошлого. Город Смуров» (по книге Е. В. Лаврентьевой «Светский этикет пушкинской эпохи»), А. А. Дмитриев. Статья в «Историческом вестнике» № 10 за 1901 г. (по книге Е. В. Лаврентьевой «Повседневная жизнь дворянства пушкинской поры. Приметы и суеверия»). Также при написании романа были использованы сведения из энциклопедий «Быт пушкинского Петербурга» и «Россiя», и книг следующих авторов: М. И. Пыляев, Ю. М. Лотман, Е. В. Лаврентьева, Ю. А. Федосюк, Я. А. Гордин, М. А. Гордин, А. М. Гордин, Е. А. Погосян, И. А. Бартенев, В. Н. Батажкова, Дж. Ребора, И. Пленк, С. А. Громов, Е. Д. Юхнева, Т. Б. Забозлаева, М. О. Мельцин, Л. Е. Шепелев и многих других.

Действующие лица:

Князь ВАСИЛИЙ ВАСИЛЬЕВИЧ СЕВЕРСКИЙ

Его домочадцы:

АННА МИХАЙЛОВНА СЕВЕРСКАЯ, мать

ЕЛИЗАВЕТА ПЕТРОВНА СЕВЕРСКАЯ (в девичестве Берг), жена

ДМИТРИЙ АЛЕКСАНДРОВИЧ КАРЕВ, кузен

АНТОН АЛЬБЕРТОВИЧ ГЛАЗЬЕВ, врач матери

АНАСТАСИЯ РОМАНОВНА ПЕТУШКОВА, экономка

Его соседи-помещики:

ОСИП ПЕТРОВИЧ МУХИН, предводитель уездного дворянства

княгиня ВАРВАРА ПЕТРОВНА КУСМАНСКАЯ

АНДРЕЙ ПЕТРОВИЧ и ВЕРА АЛЕКСЕЕВНА РАСТОЦКИЕ

МАРИЯ АНДРЕЕВНА и ЛИДИЯ АНДРЕЕВНА, их дочери

ОЛЬГА МИТРОФАНОВНА СУХОВСКАЯ

ГОРЛЫБИН, помещик

ПАВСИКАКИЙ ПАВСИКАКИЕВИЧ КИРОСИРОВ, урядник

Гости в имении Северских:

ПАВЕЛ ПАВЛОВИЧ ВЕРИГИН, генерал-майор от кавалерии

НИКОЛАЙ, его адъютант

КОРНЕЛИУС РООС, путешественник, этнограф

ФЕДОР МАКСИМОВИЧ ТЕРЛЕЦКИЙ, его переводчик

ИЛЬЯ АНДРЕЕВИЧ ТОННЕР, врач

АЛЕКСАНДР ВЛАДИМИРОВИЧ ТУЧИН

ДЕНИС КОНДРАТОВИЧ УГАРОВ

АНДЖЕЙ ШУЛЯВСКИЙ

МИХАИЛ ИЛЬИЧ РУХНОВ

ПАНТЕЛЕЙ АКИМОВИЧ ХУДЯКОВ, купец

Слуги в имении Северских:

НИКОДИМ, егерь

ГРИГОРИЙ, лакей

ЕКАТЕРИНА, горничная

САВЕЛИЙ, старший конюх

ЛУКЕРЬЯ, его жена

ГЛАША, его дочь

ДВОРЕЦКИЙ

Прочие:

СОЧИН, станционный смотритель

МАРФА, его жена

СТЕПАН и ПОРФИРИЙ, исправники

ПАВЕЛ ИГНАТЬЕВИЧ, управляющий имением Елизаветы Петровны Берг

ПЕТУШКОВ, управляющий имением Северских

ДАНИЛА, дядька Тучина и Угарова

КШИШТОФ, слуга Шулявского

ПЕТРУХА, денщик генерала Веригина

ОТЕЦ АЛЕКСЕЙ, священник

В романе косвенно цитируются следующие произведения:

А. С. Пушкин. «Путешествие в Арзрум во время похода 1829 года», «Песнь о вещем Олеге», «Евгений Онегин».

А. Чужбинский. «Очерки прошлого. Город Смуров» (по книге Е. В. Лаврентьевой «Светский этикет пушкинской эпохи»).

А. А. Дмитриев. Статья в «Историческом вестнике» № 10 за 1901 г. (по книге Е. В. Лаврентьевой «Повседневная жизнь дворянства пушкинской поры. Приметы и суеверия»).

Использованы сведения из энциклопедий «Быт пушкинского Петербурга» и «Россiя», а также книг следующих авторов:

М. И. Пыляев, Ю. М. Лотман, Е. В. Лаврентьева, Ю. А. Федосюк, Я. А. Гордин, М. А. Гордин, А. М. Гордин, Е. А. Погосян, И. А. Бартенев, В. Н. Батажкова, Дж. Ребора, И. Пленк, С. А. Громов, Е. Д. Юхнева, Т. Б. Забозлаева, М. О. Мельцин, Л. Е. Шепелев и многих других.

Пролог

Поверх одежды Тоннер надел длинную, до пят рубашку наподобие ночной — из грубого холста, всю в ржавых пятнах. Затем из потертого саквояжа Илья Андреевич вытащил кожаный фартук. Подобные Денис видел у мясников в Риме. (Как-то его другу Саше Тучину вздумалось нарисовать картину «Утро на бойне», и они пошли на этюды. От увиденного Денис долго болел душой. Да и Сашка после пары часов среди окровавленных туш к замыслу охладел.)

— Помогите-ка завязать, — доктор нацепил на шею фартук и повернулся к Денису спиной. Пока Угаров крутил узел, Тоннер надел длинные, по локоть, кожаные перчатки. — Многие мои коллеги работают без перчаток, но это небезопасно. Мертвое тело содержит множество токсинов, способных через порезы и ссадины на руках попасть в организм секциониста, — обстоятельно пояснил доктор. Он достал из саквояжа также лицевую повязку с четырьмя тесемочками, но, покрутив в руке, положил обратно. — Труп свежий. Гниение только началось. Обойдусь!

Вскрытие решили провести на поляне в парке, при естественном свете. Доктор раскрыл несессер. Обычно путешественники возят в таких предметы дорожного туалета. У Ильи Андреевича он был заполнен заботливо прикрепленными к стенкам скальпелями, хирургическими крючками, пинцетами, иглами. Кроме медицинских инструментов, там имелись две английские пилы, большая и маленькая, долото, молоток, пять пар ножниц различной формы и множество прочих предметов, названий которых Денис не знал.

Местный доктор, Антон Глазьев, заглянув в несессер, присвистнул:

— Всегда с таким грузом путешествуете, Илья Андреевич?

— Я, кажется, упоминал, что ездил по казенным делам, — пояснил Тоннер. — Ну-с, начнем!

Пока шли приготовления, Денис старался не смотреть на покойную. Он впервые столкнулся так близко со смертью. Отец умер, когда Дениска был совсем мал, а потом Бог миловал! Все родные и близкие пока были живы-здоровы. Все же он заставил себя повернуть голову. Прикрытое простыней тело лежало на принесенном с кухни длинном столе. Переводчик Терлецкий взялся за края материи. Еще миг — сдернет.

Урядник Киросиров предпринял последнюю попытку отменить вскрытие:

— Угорели! Без всяких сомнений! Все угорают! А над телом, так сказать, нельзя надругаться!

На его призыв никто не обратил внимания, все споры по сему предмету были позади. Терлецкий откинул простыню.

— Денис Кондратович, — обратился Тоннер к Угарову. — Начинайте записывать. Диктовать буду медленно, чтоб успевали.

Молодой человек сел за маленький стол. Слава Богу, можно с чистой совестью углубиться в писанину и не смотреть на покойницу.

— Сей судебно-медицинский протокол составлен второго дня месяца сентября одна тысяча восемьсот двадцать девятого года в усадьбе Носовка Н-ского уезда Смоленской губернии.

Далее Тоннер назвал имя, фамилию, возраст покойной, поименовал членов комиссии, причем Угарова обозначил писцом, американца Рооса — понятым, а доктора Глазьева — своим помощником.

— …решение о вскрытии принял урядник Киросиров!

Тот аж задохнулся от этакой наглости:

— В таком случае немедленно прекратить!

Тоннер, не меняя тона, поправил:

— Вместо урядника пишите: «Офицер Третьего отделения Терлецкий».

Денис удивился. Вот бы не подумал, что высокий увалень в этаком ведомстве служит!

— Я чин не полицейский. Боюсь, требуемого распоряжения отдать не могу, — выразил опасение Федор Максимович. — Может, вызовем кого из уезда?

— Подозреваемый мною яд быстро разлагается в организме. Пока ждем — упустим время.

Тоннер быстро осмотрел одежду покойной.

— Крови, следов ожогов или ударов на ночной рубашке не обнаружено. Чтоб не возиться, с вашего позволения, одеяние разрежу.

Денис только было решился взглянуть на труп, как Тоннер снова начал диктовать:

— За исключением синюшного цвета, ничего примечательного в кожных покровах умершей нет.

— Истинную причину смерти надеюсь найти в желудке, — сообщил далее Илья Андреевич, — поэтому вскрывать головную и грудную полости надобности не вижу. Начну сразу с брюшной.

Тоннер взял скальпель.

— Антон Альбертович, — обратился он к Глазьеву, — просьба к вам. Поясняйте смысл моих манипуляций присутствующим.

— Постараюсь, — как-то неуверенно сказал местный доктор.

«Бояться надо не мертвых, бояться надо живых», — вспомнил маменькины слова Денис. На самом деле его всегда интересовало: что там, внутри человека? Собрал волю в кулак, встал и решительно подошел к длинному столу.

Первый разрез Тоннер сделал по центральной белой полоске, хорошо заметной на животе умершей. Скальпель чиркнул от окончания грудной кости до самого лобка. Пупок доктор рассекать не стал, а обошел острием, чуть левее. Угаров ожидал, что из живота хлынет поток крови, но ошибся — только на скальпеле появилась темно-бордовая полоска. Второй разрез, горизонтальный, тоже не затронул пупок, лезвие прошло чуть ниже.

Денис взглянул на Тоннера. Ничего общего с мясниками. Они делают свою работу буднично, мурлычут песни под нос, весело пересмеиваются, будто не убиенное существо потрошат, а сапоги тачают. Скорее доктор похож на скульптора. Уверенные, точные движения и максимальная сосредоточенность: одно неудачное движение — и вся работа насмарку. Тоннер, аккуратно подрезая скальпелем, отвернул лоскуты кожи по углам, оголив чревные мышцы.

— Это — брюхо, — глубокомысленно пояснил Глазьев.

Следующий, более глубокий разрез Тоннер сделал снова по белой линии. Разъединив скальпелем мышцы, доктор начал раздвигать их крючками, похожими на изогнутые вилочки.

Глазьев отбежал в сторону, его вывернуло.

Тоннер, не прекращая своих манипуляций, цинично заметил:

— Это кстати. Рвотные массы доктора мы подвергнем тем же исследованиям, что и содержимое желудка покойницы. Для сравнения, так сказать.

Денис решился заглянуть внутрь чрева. По его представлениям, человеческие органы располагались обособленно, как игрушки на рождественской елке, между ними должны быть пустоты. Но все оказалось совсем не так. Никаких пустот! Содержимое утрамбовано, словно вещи в набитом сундуке. Как доктор найдет здесь желудок? Угаров считал, что сей орган находится прямо по центру брюха. Однако Тоннер засунул руки под грудную клетку.

— Сейчас наложу в дюйме друг от друга две крепкие нитки на пищеприемный канал. Как бишь его по-латыни, Антон Альбертович? Не помните?

Глазьев помотал головой. Мол, плохо очень, ничего не помню.

— Oesophagus! — ответил сам себе Илья Андреевич. — Следующей ниткой перевяжу двенадцатиперстную кишку.

Кишки, это Денис знал точно, выводили переваренное наружу. Однако трубочка, на которую указал доктор, уходила куда-то вверх, под ребра.

Перевязав, доктор отсек пищевод и двенадцатиперстную кишку, а потом, подрезая скальпелем какие-то пленочки, аккуратно высвободил желудок.

— Крючки можно отпустить, а покойницу на время прикроем.

Держа в руке желудок, оказавшийся невзрачным изогнутым мешочком, Тоннер подошел к столу, где лежали бумаги.

— Переместитесь-ка с протоколом на тот стол, к трупу, — приказал он Угарову. — Здесь я устрою маленькую химическую лабораторию.

Одно дело смотреть за вскрытием через плечо, совсем другое — сесть за стол с мертвецом. Тут и опозориться, как Глазьев, недолго, или в обморок грохнуться. Но Денис, вновь вспомнив маменькину мудрость, собрал остатки мужества и перенес бумаги, пристроив их в ногах покойной.

Доктор, положив желудок в фаянсовый сосуд, снова взялся за скальпель. Вскрыв «мешочек» по всей длине, Тоннер вылил его содержимое в стеклянный кувшин.

— Так-с. В другой кувшин поместим рвотные массы Глазьева и проделаем те же манипуляции, — пояснил доктор. — Антон Альбертович, — обратился он к уже оправившемуся коллеге, — отнесите-ка желудок на секционный стол. Здесь места мало, мешает.

Глазьев осторожно, держа фаянсовый сосуд на вытянутых руках и стараясь в него не заглядывать, отнес препарат на другой стол, поставив поближе к покойной хозяйке.

— Какой яд вы ищете? — спросил Терлецкий.

— Самый убийственный! — ответил Тоннер. — Acidum borussicum, в России именуемый синильной кислотой.

— Я читал, смерть от нее мгновенна, — вспомнил Терлецкий.

— Если вдохнуть. — Доктор, отвечая на вопросы, не прекращал манипуляций. В оба кувшина добавил горячей воды, дал получившимся растворам отстояться, а затем аккуратно слил верхние, почти прозрачные слои в два винных бокала. — Но этот способ опасен для самого отравителя. Вдохнет случайно — и последует за жертвой. Поэтому травят либо раствором кислоты, либо ее солями.

— Чем чаще? — заинтересовался Терлецкий.

— Конечно, солями. Раствор быстро выдыхается, после чего становится почти безвредным: поболит у человека голова, помучается животом — и снова жив-здоров.

— Вы так хорошо про это знаете. Неужели опыты ставили? — с подозрением спросил урядник.

— Нет, книжки читал, — парировал Тоннер. — А вот соли очень удобны. Порошочек в банке с притертой крышкой хранится сколь угодно долго. В удобный момент высыпать в еду или питье — и через несколько минут, максимум через час, жертва мертва.

— Позвольте! — вмешался вернувшийся Глазьев. — Я вот слышал, что убитые синильной кислотой пахнут горьким миндалем! А у нас никакого запаха нет!

— Хороший вопрос! Раньше оную кислоту добывали лишь из миндаля или родственных ему растений. Абрикос, слива, вишня — все содержат в косточках эту отраву.

— А я люблю абрикосовую косточку расколоть и съесть ядрышко! — заявил Денис. — И пока не умер!

— Чтобы погибнуть, надо штук двести съесть, а то и больше, — разъяснил Тоннер. — Но вернемся к запаху. Недавно открыли более простой путь получения синильной кислоты. Берете кровь…

— Свою? — не понял урядник.

— На бойне! Там же можно рога с копытами прихватить, тоже сгодятся. Прокалите все с поташем и железными опилками. Получатся кристаллы ярко-желтого, скорее лимонного цвета, по-научному — желтая кровяная соль. Киньте их в серную кислоту — и образуется синильная. Полученная таким способом отрава никаким миндалем не воняет!

— Почему? — спросил Терлецкий.

— Точно не известно! Предполагаю, что кислоту из косточек пока не умеют отделять от какого-то пахучего вещества.

Тоннер достал из несессера баночку. Выдернув плотно пригнанную крышку, он достал щепотку зеленоватого порошка и разболтал в склянке с холодной водой. Получившийся раствор осторожно добавил в каждый из бокалов. В «глазьевском» жидкости стали лениво перемешиваться. В бокале «покойницы» на дно стали быстро падать неизвестно откуда взявшиеся ярко-синие хлопья.

— Железный купорос! — потряс баночкой с зеленоватым порошком Тоннер. — Идеальная «ищейка» синильной кислоты! Что ж, господин урядник, ваши надежды на банальный угар на дне этого бокала выпали в осадок!

— Шарлатанство, понимаешь, алхимия! — Киросиров и не думал сдаваться. — Никакой суд, как говорится, не поверит!

— В высочайше утвержденном в этом году «Наставлении, как врачи должны поступать при исследовании мертвых тел», — тоном профессора за кафедрой спокойно начал вещать Тоннер, — также рекомендуется в подобных случаях провести испытания с селитро-кислой медью. В этом случае цвет осадка получится темно-бурым. Возможен эксперимент с сернокислым цинком — окраска будет белой. Если купорос не убедил, что ж, извольте смотреть далее.

Денис Угаров обернулся: не улетели ли вверенные ему бумаги? И обнаружил на столе рядом с покойной старую ворону. Она нашла вскрытый желудок и с упоением клевала его. Возмущенный святотатством, Угаров громко хлопнул в ладоши. Все обернулись, он кивком указал на птицу. Ворона не улетела, только подняла голову и внимательно посмотрела на Дениса. Мол, чего шумишь? Угаров нагнулся за камнем, но в эту секунду ворона неожиданно завалилась на бок и стала судорожно хватать клювом воздух. Потом несколько раз дернулась, и через несколько мгновений количество покойниц на столе удвоилось.

— Еще доказательств желаете-с? — ехидно спросил урядника Тоннер. Тот помотал головой. — Тогда я зашью усопшей брюхо и закончу диктовать протокол.

Со стороны усадьбы приближался пожилой военный.

— Генерал вернулся, — заметил Терлецкий.

— Судя по лицу, — констатировал Тоннер, — хороших новостей он не привез.

Часть первая

Глава первая

Днем ранее…

— Доброе утро!

Дремавший смотритель встрепенулся, взглянул на Тоннера и тут же широко зевнул, продемонстрировав редкие желтые зубы.

— Доброе, доброе! Раненько прибыли, семи еще нет. Не изволите ли подорожную-с? И в пачпорт дозвольте глянуть.

Доктор подал документы и, пока старик рассматривал их подслеповатыми глазами, оглядел станцию, впрочем, ничем не отличавшуюся от тысяч таких же, раскиданных по необъятной стране. Разделенная русской печкой изба, в рабочей половине — конторка смотрителя да лавки для проезжающих.

— Хорошо, что по казенной надобности, — тщательно записывая сведения в гроссбух, сказал смотритель и кивнул на лавку, где уже дремали сидя двое мужчин. — Поперед их отправитесь. Это ж надо! На казенных лошадях по пустому делу едут!

— По какому делу? — переспросил доктор.

— Вон тот худой, — старик указал на одного из сидевших, — иностранец. Из самой из Америки до моей станции добрался. Дел, что ли, дома нет?

— Купец? — предположил Илья Андреевич.

— Кабы купец! Ученый! Приехал, видите ли, нас изучать! А зачем, спрашивается? Что мы, турки какие? — Словоохотливый старичок привстал с места. — Он сам как турка. Русского не знает, нанял в Смоленске толмача. Вот оба и дрыхнут. Документы ваши готовы-с.

Смотритель вернул Тоннеру подорожную и паспорт.

— Могу ехать? — осведомился доктор.

— Можете-с. Только не на чем. Подменных лошадей нету-с. Ваши отдохнут, и поедете.

Илья Андреевич вздохнул. Делать нечего, придется ждать.

— Прикажите-ка еды подать, любезнейший, — попросил он. Последний раз ему удалось перекусить часов восемнадцать назад, и взбунтовавшийся желудок напоминал о себе громким бурлением.

Смотритель закричал:

— Марфа! Барин кушать просят!

Из-за печки, с хозяйской половины раздался старушечий голос:

— Чаво кричишь? Напугал, окаянный. Не готовила еще! Чаю плесни.

Тоннер сел на лавку и устало прикрыл глаза. Нанятый непосредственно перед поездкой слуга оказался запойным. Все попытки привести его в чувство закончились безуспешно. Пусть теперь как хочет выбирается из Смоленска! Жаль только, сам доктор, уезжая оттуда второпях, позабыл запастись провиантом на обратную дорогу. А зря! Это на московском тракте можно пообедать, на остальных — шиш.

— Ну, чаю так чаю. Хоть согреюсь немного.

От крика смотрителя проснулись ученый с переводчиком. С первого взгляда было понятно, кто есть кто. Разве станет наш соотечественник улыбаться во весь рот незнакомцу? Нет, наш будет смотреть исподлобья, подозрительно: что за гусь такой перед ним?

Предполагаемый соотечественник, наигравшись в гляделки, неожиданно сообщил:

— У нас пряники остались. Вы, слышал, проголодались?

— Да, — ответил доктор и решил представиться: — Тоннер Илья Андреевич.

— Терлецкий Федор Максимович. — Мужчины, привстав, обменялись рукопожатием.

Среднего роста, плотный, коренастый доктор был на голову ниже переводчика и вдвое стройнее. Терлецкий широкой лапищей пребольно сжал тоннеровскую руку и пару раз ее тряхнул.

— Не стесняйтесь. — Он вытащил кулек с пряниками и пододвинул к Илье Андреевичу. — Позвольте и особу представить, при которой переводчиком состою. Корнелиус Роос, знаменитый американский путешественник и писатель.

Про такого Тоннер не слышал, но дружелюбно пожал руку и ему. Ростом американец не уступал переводчику, но на путешественника — в представлении доктора обязательно крепкого, жилистого, с обветренным, мужественным лицом — не походил. Скорее книжный червь, каких в университетах Германии, где когда-то стажировался, доктор видел немало: тонкая, сутулая фигура, круглые очки на вытянутой физиономии, любопытные глаза.

Доктор достал из дорожного саквояжа пакетик конфект — весь имевшийся у него провиант — и, пододвинув к пряникам, спросил у Терлецкого:

— Давно подмены ждете?

— Часов в восемь вечера приехали, после поляка. Не встретили? Он перед вашим приездом выехал.

— Это вы, барин, задремали-с, — сказал смотритель, подавая в больших глиняных кружках чай. — С полчаса прошло.

— Наших лошадок забрал почтовый курьер, а почтовых — поляк. Вот теперь и вы впереди. Один Бог знает, когда поедем.

Голодному Тоннеру обжигающий чай показался необыкновенно ароматным, а чуть засохшие пряники — и вовсе манной небесной.

— Вы читали мои книжки? — спросил Роос по-французски.

— Как-то не доводилось, — пожал плечами Тоннер, мало чем, кроме медицины, интересовавшийся.

— О! Много потеряли! Я два года прожил в индейском племени мунси. Сначала было непросто: я приехал их изучать, а они вознамерились снять с меня скальп. Но потом я женился на дочери вождя, и все стало лучше. Почитайте! — Он с легкостью фокусника вытащил откуда-то книжку в кожаном переплете и сунул Тоннеру.

«Дикая жизнь индейцев в Америке», прочел название доктор, но даже раскрыть не успел. Роос продолжал рассказывать:

— По результатам экспедиции я написал эту книжку, она очень хорошо продавалась в Америке, и мой издатель заказал целую серию про жизнь дикарей. Следующие два года я провел в Северной Африке.

Еще один жест фокусника — и перед Тоннером появилась вторая книга американца, «Дикая жизнь бедуинов в Сахаре».

— Там меня чуть не продали в рабство, но я снова женился на дочери вождя, и все стало лучше. Тесть даже подарил мне белого верблюда. У них это вроде ордена!

— А что стало с предыдущей, индейской, женой? — поинтересовался Тоннер.

— Не знаю, — с широкой улыбкой ответил Роос. — В индейских племенах жен убивают на похоронах мужа. Не будет же воин в загробной жизни сам себе стирать и готовить? А я просто исчез из племени. Боюсь, ей придется жить вечно. Вот вторую, бедуинскую жену могли выдать замуж повторно, такой там обычай.

— А как вас занесло в Россию? — спросил Илья Андреевич. — Мы-то не дикари!

Роос смутился:

— Я планировал путешествие вглубь Африки. По слухам, там есть места, где вообще не ступала нога белого человека. Но экспедиция сорвалась. Тогда я обратил взгляд на Россию и подумал: в Америке знают лишь, что здесь очень холодно, а по улицам Петербурга ходят медведи. Кстати, это правда?

— Ну, если с цыганами…

— Я так и думал! — Роос снова сделал неуловимое движение и на сей раз достал потрепанный блокнот, в котором принялся чиркать карандашом. — Видите, как важна работа этнографа. Американцы узнают правду о вашей стране.

Переводчик покачал головой и пробормотал по-русски:

— Этого только не хватало!

Тоннер недоуменно взглянул на него, но Терлецкий сказанное пояснять не стал. Допив чай, он поднялся и принялся расхаживать по избе, разминая затекшие конечности. Этнограф воспользовался моментом и спросил у Тоннера шепотом:

— Вы случайно не говорите по-английски?

Доктор утвердительно кивнул. Роос продолжил шепотом, но на другом языке:

— Мне кажется, мой переводчик не знает дорогу до Петербурга! Мы все время едем какими-то козьими тропами. В Париже я купил отличную коляску с жесткими рессорами и даже не заметил, как проехал в ней всю Европу! А здесь после каждого перегона на моем теле нет живого места. Все в ссадинах и синяках.

— Увы, — Тоннер развел руками, — Россия велика, и потому дороги очень плохи.

Американец пошутил:

— Вот! А вы утверждали, страна не дикая!

Тоннер улыбнулся:

— В чем-то вы правы. Но если соберетесь назвать труд «Дикая жизнь в России», умоляю в том не признаваться, пока находитесь здесь. И скальп снимут, и в рабство продадут!

— Это не порядок, господа! — вдруг сказал на французском Терлецкий. — Как так? Я, переводчик, не понимаю ни слова из вашего разговора!

Тоннер пожал плечами. Что за беда?

— Не надо, — нараспев добавил, обращаясь исключительно к доктору, по-русски Терлецкий, — не надо разговаривать на английском, я такого не знаю.

Фраза была сказана столь задушевно-доверительно, так внимательно на Илью Андреевича посмотрели немигающие серые глаза, что и сомнений-то не осталось.

«Из Третьего», — диагностировал доктор. Сопровождающим к иностранцу приставлен. Да не просто так, а инкогнито! Вряд ли Тоннер, с его невысоким чином, оказался бы первым в очереди за лошадьми, кабы не скрывал Терлецкий места службы.

Поблагодарив за пряники, доктор раскрыл труды американца. Но тот внезапно выхватил книжки, быстро расписался на титульных листах, а потом широким жестом преподнес обратно. Растроганный Илья Андреевич в изысканных выражениях поблагодарил.

— О, как любезно, — сказал в ответ этнограф и неожиданно добавил: — С вас сорок рублей.

Изумленный Тоннер открыл было рот, но неутомимый исследователь дикой жизни не дал ему и слова вставить:

— Это самая лучшая цена здесь и сейчас за обе мои книжки, да еще с автографом автора. Нигде в России вы не сможете купить дешевле!

Видя, что опешивший Тоннер не знает как поступить, Роос продолжил:

— В знак моего особого расположения к вам делаю к двум прекрасным книгам очень ценный подарок. — С таинственным видом он что-то вытащил из-за пазухи. — Настоящее перо из головного убора вождя племени мунси. Оно ваше.

Тоннер безропотно вытащил бумажник и обменял сорок рублей на птичье перо и пару книг.

Роос, пряча деньги, довольно заметил:

— Увеличение бюджета экспедиций за счет продажи книг о предыдущих — мое изобретение. Правда, в Сахаре результаты были скромны, зато Россия полностью оправдывает ожидания.

— Вы-то хоть прочесть сможете, а вот зачем смоленский почтмейстер купил по пять экземпляров? Сам понять не может, английского не знает. Но шельмец сделал большую скидку и дал кучу перьев впридачу, — поведал Тоннеру Терлецкий.

Снаружи послышался звон колокольчика. Смотритель выглянул в окно. Из подъехавшего дормеза лихо выпрыгнул офицер, а следом вылез пожилой сухопарый генерал в синем кавалерийском мундире и неожиданно легкой походкой направился в домик.

Смотритель вжался в стул. Лошадей нет, значит, без оплеух не обойдется.

— Генерал-майор от кавалерии Веригин Павел Павлович! — словно на высочайшей аудиенции провозгласил вошедший первым офицер и сразу посторонился, освобождая путь начальнику.

Услышав фамилию, смотритель бросился к генералу:

— Не узнаёте, ваше благородие?

Генерал близоруко прищурился, внимательно рассмотрел почтового служащего, а потом сгреб того в охапку:

— Сочин!!! Жив, курилка! Здесь, значит, служишь?

— Так точно! Как по болезни списали, по почтовому ведомству числюсь. Господин генерал-майор, рад вас видеть. Не изволите ли чаю? Лошади отдыхают, готовы будут через час, не раньше. Вы уж извините.

— Ладно! Подождем! Посмотри, стать-то какая! — сказал Веригин, обращаясь к адъютанту. — Вот с кого тебе следует брать пример. Мы с Сочиным еще в итальянской кампании сражались, я тогда штаб-ротмистром был. Эх, времена были… Женат?

— Женат, ваше благородие. — Сочин громко закричал: — Марфа!

Старуха выбежала из-за печки и бросилась в ноги генералу. Тот, смутившись, стал ее поднимать.

— А дети?

— Дети выросли, разъехались, — ответил Сочин. — А вы, ваше благородие? Жена, дети?

Генерал смутился:

— Да как-то не сложилось. Все служу и служу. Наверное, холостым помру.

При упоминании о смерти у смотрителя на глаза внезапно навернулись слезы.

— Ты что, брат? — Генерал снова его обнял. — Я так, образно. Мы еще повоюем. А за встречу надо выпить. Николай! — позвал Веригин адъютанта. — Вели денщику, пусть тащит погребец.

Марфа принялась сметать грязной тряпкой крошки со стола. Не прошло и минуты, как генеральский денщик втащил кованый сундучок. Веригин оказался запаслив. Из погребца извлекли хлеб, копченую колбасу, вареное мясо, соленую рыбку, пироги и две бутылки шампанского.

У Тоннера рот мгновенно наполнился слюной. Чай с пряниками оголодавший желудок воспринял как насмешку и теперь бунтовал пуще прежнего. Доктор решил выйти во двор.

— Вы куда? — спросил генерал.

— Неудобно мешать встрече боевых друзей… — начал было Тоннер, но генерал оборвал:

— Прошу к столу, без церемоний.

Денщик разложил серебряные приборы и фужеры.

— Николай, разливай, — громко скомандовал Веригин. — Всех прошу садиться, и ты давай, старый солдат, — сказал он засомневавшемуся Сочину. — За государя императора, отечество и его верных солдат!

Все встали. Осторожно, двумя руками, боясь расплескать или, не дай Бог, уронить, старик-смотритель поднял наполненный шипучим вином бокал, небольшими глотками осушил. По его щеке скатилась слеза.

Скоро за столом воцарилась атмосфера бесшабашного веселья и легкости, свойственная только таким путевым встречам, когда все почти равны, зная, что не увидятся боле вовек.

Генерал, насытившись, принялся развлекать всех рассказами, которых знал великое множество:

— Вот у нас в полку тоже был доктор. Всем, кого лечил, прописывал клистир, а ежели не помогало, тогда кровопускание. Однажды, по-моему, в четырнадцатом году, к нему обратился штаб-офицер, полковник Доронин, сломал палец при падении с лошади. Этот коновал перевязал, и не только палец, чуть не всю руку. А потом, по своему обычаю, вызвал фельдшера и распорядился о клистире. Доронин заупрямился, но Корф, так звали доктора, был непреклонен. В результате полковнику не только сделали промывание, но и сломали другую руку — так крепко держали. Я, надеюсь, вы, доктор, не только клистиры умеете ставить?

— Клистиры как раз и не умею, — в тон ответил доктор.

— Ну, спасибо за компанию! — Веригин поднялся. — Сочин, лошади готовы?

— Готовы, готовы, ваше высокопревосходительство. Сбегаю на двор, скажу, чтоб запрягали!

Тоннер вышел вслед за ним — после сытного завтрака ему захотелось попыхтеть трубочкой. Молодой петушок горделиво выхаживал по двору, хвастаясь пушистыми шпорами. Курам было не до него, они торопливо выклевывали из земли зернышки проса. Петушок остановился и что было мочи выдал трель. Подружки на миг отвлеклись, повернули головы, но триумф был испорчен въехавшей во двор каретой. Куры разбежались.

Лошади остановились прямо перед Сочиным, помогавшим денщику укладывать в генеральский дормез погребец. Из кареты вылез румяный, с еле заметным пушком над верхней губой, молодой человек и, тряся бумагами, подбежал к смотрителю.

— Незаконнорожденный… Константина Павловича… — долетали до Тоннера обрывки фраз.

Смотритель недоверчиво взял бумаги и крепко задумался. Конечно, чин у сына Великого князя небольшой… Но если по-другому взглянуть — племянник самого императора!

Видя его сомнения, молодой человек прибавил:

— Очень мстительный! — Из кареты на миг показалась голова другого юноши. Его губу украшал уже не пушок, а вполне достойные усики, а профиль и правда чем-то напоминал Константина Павловича. Это решило исход дела.

— Только бумаги отмечу! — расшаркался Сочин и скомандовал ямщикам: — Перепрягай!

Тоннер тяжело вздохнул — его возвращение домой отодвинулось еще на несколько часов — и посторонился, освобождая дорогу Сочину. Через несколько секунд на крылечко выскочил генерал.

— Надо Павла Александровича поздравить, — бросил он на бегу Тоннеру. — Флигель-адъютантом недавно стал.

«Сына Константина Павловича зовут Павел Александрович! — отметил Тоннер. — Экая маскировка. Каждая дворняжка в столице знает не только кто отец, но и кто его мать».

Поздравил генерал оригинально. Заглянув в карету, тотчас выволок оттуда обладателя романовского профиля за шкирку и потащил на станцию. Приятель незаконнорожденного князя засеменил следом.

Заняв место за столом, генерал устроил допрос, поставив нарушителей посреди комнаты под охраной Николая:

— Ну! И как вас молодцы, князья великие, звать-величать?

— Александр Владимиров, Тучин сын, — ответил шатен, изображавший мстительного романовского отпрыска.

— Денис Кондратов, Угаров сын, — ответил второй.

— Как, как? Тучин и Угаров? Владимира Алексеевича и Кондрата Денисовича сыновья? — обрадовался Веригин.

— Так точно, господин генерал-майор! — хором ответили юноши.

— Что-то у вас на этой станции, ваше высокопревосходительство, одни знакомцы, — заметил Терлецкий.

— Помесишь с мое в сапогах — всех орлов в России знать будешь, — отрезал Веригин. — И как вас, юноши, понимать? Чем вызван сей маскарад?

— Год дома не были! — жалобно протянул назвавшийся Угаровым.

— С турками сражались? — предположил Веригин и, не дожидаясь ответа, похвалил: — Молодцы! Герои! В отцов пошли! Под Аустерлицем Кондрат Угаров вытащил с батареи раненого Володю Тучина. Хоть и самого ранили, друга спас! Почему в штатском?

— Мы из Италии возвращаемся, ваше высокопревосходительство, — еще более жалобно сообщил Угаров. — Изучали лучшие образцы живописи и архитектуры! В войсках не служим. Мы — художники!

Веригин схватился за сердце.

— Художники?!

— Художники! — гордо подтвердил Тучин. — Отец считает, что Родине можно служить не только шпагой, но и кистью.

— Да, крепко его контузило! Твой отец тоже так считает? — обратился генерал к Угарову.

— Мой отец покинул этот мир пятнадцать лет назад, — ответил Денис Угаров, — я его почти не помню, воспитанием моим занимался Владимир Алексеевич Тучин. Мы с Сашей как братья.

— В академии художеств учились? — спросил Веригин с нескрываемым отвращением.

— Нет, отец говорит, там немецкие профессора своих же немецких детей учат, — пояснил Тучин. — А настоящее искусство в Италии. Оттуда нам педагогов и выписывал, а когда подросли, самих учиться отправил.

— Насчет немцев Володя прав! Все заполонили! Что ж делать-то с вами, самозванцами?

— Простите! Больше не будем! — хором ответили Тучин с Угаровым.

— Только ради папенек! — Генерал погрозил юношам пальцем. — Сочин! Дормез готов?

— Готов! — как-то чересчур задумчиво ответил смотритель, посматривая в окошко. Из подъехавшей прямо к дому кибитки вылез средних лет щеголь. Неторопливо отряхнув с брюк пыль, он вошел в избу.

— Забыли что? — обеспокоенно поинтересовался смотритель.

— Мост сгорел! — с легким польским акцентом ответил щеголь.

— Ой, божечки, быть того не может! — запричитал отставной солдат.

— Сочин, докладывай, какой такой мост? — скомандовал генерал.

Бывший солдат моментально вытянулся.

— Тут, верстах в десяти, тракт через него идет.

— Мне в ту сторону ехать?

— Всем в ту сторону. Я еще удивлялся, что за целое утро оттудова никто не прибыл.

— Часто мост жгут?

— Никак нет-с.

— Брод есть?

— Никак нет-с.

— Объезд есть?

— Зимой есть.

— А осенью?

— В другое время года никак нет-с. На старом тракте, коли не мороз, непролазная грязь.

Веригин вспомнил о вернувшемся франте.

— Генерал-майор Веригин, — представился он, — с кем имею честь?

— Анджей Шулявский, польский дворянин, следую в Петербург по личному делу, — сообщил франт, изящно щелкнув каблуками.

— Расскажите-ка поподробней о сгоревшем мосте. Может, по дороге кого подозрительного встретили?

— Увы, выехав, я сразу укрылся пледом и заснул. Ямщик разбудил меня около моста. Мы полюбовались пожаром и отправились обратно.

Тоннер выглянул в окно. Ту же историю рассказывал товарищам ямщик, возивший Шулявского. Он размахивал руками, лицо его то застывало в драматическом напряжении, то корчилось ужасающими гримасами. Слушатели по-своему сопереживали, переставая сплевывать шелуху от семечек в кульминациях.

Веригин подозвал адъютанта:

— Николай, скачи в Смоленск. Пусть пришлют отряд восстанавливать мост.

— Господин генерал, — вдруг вмешался Сочин, — когда весной ентот мост льдинами разметало, крестьяне здешнего помещика Северского за два дня его отремонтировали. Северским без моста никак: поместье большое, по обе стороны реки. А солдат из Смоленска недели две будем ждать.

— Верно мыслишь, смотритель! Как, говоришь, фамилия помещика-то? Свирский?

— Северский, его сиятельство князь Василий Васильевич Северский.

— Князь Северский, да ты что?!

Тоннер уже не удивился бы знакомству генерала ни с папой Римским, ни с вождем племени мунси.

Оказалось, однако, что Веригин только слышал про Северского: знатного рода, служил в армии, давно вышел в отставку, живет в имении.

— Ладно, поеду к князю просить о помощи. — Генерал осмотрел избу и присутствующих. — Хм, мы все вместе здесь и двух дней не протянем! Надо проситься на ночлег. Усадьба большая?

— Большая! Только свадьба там сегодня!

— Сына женит или дочь выдает?

— Сам женится!

— Седина, значит, в бороду, а бес в ребро! Молодец! — нараспев похвалил генерал. — Тогда поедем все вместе. Какая свадьба без гостей?

Илья Андреевич поразился, с какой легкостью принял генерал решение. Вот будет нежданная радость у здешнего помещика, когда к нему явятся сразу восемь незваных гостей!

— Без подарков как-то неудобно, — выразил свои сомнения вслух Тоннер.

— А я свою табакерку подарю, — решил генерал. — Почти новая!

— У нас тоже табакерки есть, с видами Рима, — вспомнили Тучин с Угаровым.

— Я подарю свою книгу! — предложил американец. — Настоящая русская свадьба! Какая удача!

— Вы, господин Терлецкий? — осведомился Веригин.

— Мне тоже книжку дашь, — сказал Федор Максимович американцу. — Не дашь, здесь останемся.

Роос уныло кивнул головой.

— Вы, пан Шулявский?

— А я всегда вожу с собой несколько безделушек, специально для подарунков. Краснодеревный футляр с пистолями подойдет?

— Более чем! — похвалил поляка генерал. — Надеюсь, и у вас, доктор, что-нибудь подобное имеется?

В подарок отцу и братьям Илья Андреевич тоже вез табакерки. Но дарить четвертую было бы немыслимо!

— Господа, пожалуй, я, попытаю счастья на окружной дороге, — сказал Тоннер, — лошадей на станции теперь предостаточно.

— Чем объясните такой апарт? Тем, что нет подарка? — спросил генерал и тут же поинтересовался у Сочина: — В имении Северских тяжелобольные имеются?

— Анна Михайловна, матушка князя, — вспомнил смотритель.

— В качестве подарка ее и осмотрите, пропишете клистир. Николай, — вспомнил про адъютанта Веригин, — приказ скакать в Смоленск отменяю. Сочин, пошлешь туда ямщика, надо почтовое ведомство предупредить.

— Слушаюсь, господин генерал.

— Ну, прощай, солдат. Даст Бог, еще свидимся. — И Сочин с Веригиным крепко обнялись.

Кавалькада из двух кибиток и генеральской кареты тронулась со станции после кратких, но шумных сборов.

Глава вторая

— «Венчается раб Божий Василий с рабою Божьей Ялизавъетой». Я правильно записал?

Роос хотел дословно воспроизвести текст обряда в своей книге, но в набитой битком маленькой сельской церкви переводить было невозможно, и по окончании таинства этнограф мучил толмача.

Веригин и компания застали князя на крыльце. Одетый в парадный полковничий мундир, Северский уже оседлал темно-пепельного, под цвет его пышных волос, мерина, когда на аллее парка показалась кавалькада. Выслушав Веригина, князь тут же пригласил непрошеных гостей и на свадьбу, и на ночлег, пообещав как можно быстрее починить мост. Потом извинился, мол, опаздываю на венчание, и предложил путникам ехать прямо за ним в церковь. Отказать было неудобно.

Погода к полудню разгулялась: низкое сентябрьское солнце грело по-летнему, ветерок дул приятный, и уставшие от духоты на затянувшемся венчании гости предпочли проделать три версты до поместья Северского, где ждал праздничный стол, пешком. Прогулке мешали лишь немногочисленные лужи, посему дамы все-таки ехали в экипажах.

Как часто бывает, гуляющие разделились на несколько групп. Илья Андреевич примкнул к этнографу и Терлецкому, встретившему в этой глуши троюродную тетушку Веру Алексеевну Растоцкую и ее мужа Андрея Петровича. Милые пожилые люди относились друг к другу с необычайной нежностью, присущей только счастливым парам, и очень трогательно называли друг друга «Люсенька». Андрей Петрович шел пешком с мужчинами, рядом катила бричка с Верой Алексеевной и ее ближайшей подругой, Ольгой Митрофановной Суховской.

— Необычное какое имя — «Ялизавъета!» — заметил этнограф.

— Оно вам хорошо знакомо, по-английски произносится как «Элизабет», — пояснил Тоннер.

— Правда? Я уже заметил: русские, где только можно, исправляют звук «Б» на «В»: Варвара, Вавилон, Василий, — применил системный подход американец. — Схожая проблема, говорят, у японцев: они не выговаривают звука Л.

— Так она и есть Элизабет, — заявила Вера Алексеевна, немало удивив племянника.

— Как Элизабет? Разве есть сие имя в святцах?

— При чем тут святцы? Она француженка. А вы не знали? — обрадовалась Вера Алексеевна. — После войны некто полковник Берг вышел в отставку и, решив зажить деревенскою жизнью, купил у помещика Куроедова поместье рядом с Северскими. Но у него, у Берга этого, болел желудок, и принялся он по курортам ездить. Сначала на Минеральные Воды, потом в Спа поехал, во Францию. Берг был мужчина видный, можно сказать красивый, хоть и немец, и, главное, холост. Там и познакомился с нашей Элизабетой. Как раз ее первый муж, француз, умер и она свободна была.

— Своих вдов нашим мужчинам не хватает, заграничных ищут! — Сама давно вдова, Ольга Суховская, дама слишком аппетитных достоинств, тщетно искала если не спутника жизни, то хотя бы попутчика.

— Не перебивай, Оленька, — продолжила Растоцкая. — Элизабет невеста не бедная — у нее свои виноградники и винный завод, на всю Европу известный. Так что за Берга она по любви вышла, уверена в том. Во Франции они жили, сюда не ездили. Спа там ближе, там желудок берговский лечили. Но не вылечили — умер полковник полтора года назад и завещал похоронить себя в России. Элизабет и прикатила с гробиком. И ей тут понравилось. У нас тут очень хорошо. Правда, господин американец?

— О, да, — проявил учтивость Роос.

— Берг, что, православным был? — уточнил Терлецкий.

— Что вы? Конечно, нет. Лютеранин. Лизочку мы уже здесь, пару месяцев назад в православие перевели, когда они с Северским сговорились. Я восприемницей была, а Мухин, наш предводитель дворянства, — отцом-восприемником.

Терлецкий запнулся с переводом, но Тоннер быстро вспомнил английские Godmother и Godfather, и беседа потекла дальше.

— Жаль, крещение не совместили с венчанием, — расстроился Корнелиус Роос. — Я слышал, в православии купают прямо в храме?

— Нет, Лизочку не купали. Как почтенную матрону голышом при всем честном народе в купель-то окунуть? — вступил в разговор глава семейства Растоцких. — Ножки да ручки святым миром помазали, и ладно. А грудничков, тех под мышки — и в купель.

— Дай дорасскажу, ты меня перебил, Люсенька, — обиженно проговорила Растоцкая, и губы ее вытянулись бантиком. На детском, несмотря на преклонные лета, лице Андрея Петровича вмиг появилось раскаяние:

— Прости, Люсенька!

— Понравилось тут Лизабете, — продолжила Вера Алексеевна. — Хозяйством занялась, управляющего сменила, маслозаводик построила — в общем, не стала имение продавать, как поначалу хотела. А потом с Северским лямур начался! Кто бы мог подумать? Он ведь никогда жениться-то не собирался, гаремом обходился.

Терлецкий, уже навострившийся переводить тихо, быстро и почти дословно, снова запнулся. Тоннер опять пришел на помощь, объяснив, что помещики, словно восточные султаны, понравившихся крестьянок держат взаперти и используют как наложниц. Когда девушка надоедает, ее выдают замуж за какого-нибудь холопа. Заодно и исторический анекдотец рассказал: в 1812 году один помещик при сборе средств на ополчение хотел пожертвовать свой гарем. В порыве патриотизма рухнул на колени перед императором и закричал: «Всех забирай, батюшка! И Машку, и Глашку, и даже Парашку. Никого не жалко».

Роос с завистью посмотрел на Растоцкого.

— Люсенька меня любит. Ему такое ни к чему, — перехватив взгляд, сказала жена. — Опять меня перебил! Обходился Северский своим гаремом, девок только молодых любил, не старше шестнадцати. И ни к кому не сватался.

— Это все матушка его, Анна Михайловна! — вновь встряла Суховская. — Карга еще та! Ни с кем здесь не дружит, от всех нос воротит. Мол, они князья, мы им не ровня. И Василию Васильевичу жениться не позволяла, кровь портить.

— Все княгини ужас как спесивы, — подтвердила Растоцкая. — Кусманской шестой десяток пошел, старой девой помрет! Жениха под стать так и не нашла!

— А почему за Северского не вышла? — удивился Терлецкий.

— Для нее и он недостаточно породист, — пояснила Растоцкая. — Долго перебивать-то будете? Дружила Анна Михайловна только со своей сестрой, Марией, она с сыном у них в имении проживала, но пару лет назад померла. Анне Михайловне стало скучно, и завела она себе компаньонку.

— Поболтать-то даже княгиням хочется, — быстро вставила Суховская.

— Выписала откуда-то дальнюю родственницу, Анастасию. Девица лет двадцати. Не знаю, о чем старая перечница собиралась с ней болтать, но Василий Васильевич общий язык с девушкой нашел быстро. Уж больно красивая…

— Как кобыла сивая, — снова вставила свое словечко Суховская.

— Гаремчик свой князь прикрыл, думали, к свадьбе дело идет.

— А его мамаша? — спросил у Растоцкой Федор Максимович. — Компаньонка что, княгиней оказалась?

— Да нет! Просто Анна Михайловна к старости совсем соображать перестала. Хоть и доктор при ней круглосуточно, и лекарствами всякими пичкают, а двух слов связать не может. Опять меня сбили!

— Думали все, скоро Василий Васильевич с Настей поженятся, — напомнил нить разговора заботливый муж.

— Вот-вот! А он взял и охладел к Насте! К Лизавете начал с цветочками ездить. Потом, вижу, вместе на лошадях прогуливаются, по пруду на лодочках катаются! А затем и руку с сердцем предложил.

— Чему ты, Вера, удивляешься? — пожала плечами Суховская. — Настя, хоть и благородна, да голь перекатная.

— Да, — подытожил Андрей Петрович. — У Северского с Берг имение крупнейшим в уезде станет.

— Твоя правда, Люсенька, — согласилась супруга.

— Вот как у людей бывает: один муж дуба даст, Боженька другого пошлет, следующий помрет, нате вам еще, пожалуйста. А у некоторых, — всплакнула Суховская, — любви, может и на шестерых хватит, а любить-то некого!

— А мы через Лизабеточку, может, отношения с Северским наладим, — высказала затаенную мысль Вера Алексеевна.

— А что такое? — поинтересовался Терлецкий.

— Судимся. Пятый год судимся, — расстроенно ответствовал Андрей Петрович. — Ничем, кроме охоты, Северский не занимается. А когда в раж входит, ему все равно, по чьей земле зверя гнать, по своей или по моей. Полей нам потравил — не счесть. Я поначалу терпел. Все-таки человек знатный, не чета мне. Потом поехал, высказал все, а он меня… — плечи Растоцкого задрожали. — Он меня из окна выкинул. Теперь судимся. Федор Максимович, — обратился он к Терлецкому, — не могли бы вы, голубчик, подсобить? Много лет дело тянется.

— Не надо, Люсенька, — перебила мужа Вера Алексеевна. — Даст Бог, через Елизабету помиримся. — И, увидев, что американец отстал, засмотревшись на какую-то осеннюю букашку, шепотом спросила: — Федор, с чего это ты переводчиком к американцу нанялся? В должности понизили? Или задание какое особое?

— Люсенька, глупости спрашиваешь, — громким шепотом заметил Растоцкий. — Конечно, задание.

— Даже слепому видно! Федор Максимович за карбонарием приглядывает, — поддержала Андрея Петровича Суховская.

— Карбонарии в Италии! Оленька, ты хоть «Инвалид» иногда читай, — укорила подругу Растоцкая.

Замученный своею миссией, Терлецкий ответил откровенно:

— Это, Вера Алексеевна, глупость канцелярская. Какой-то умник в нашем парижском посольстве, отправляя донесение, сообщил, что в Россию отправился американский этнограф Корнелиус Роос. И, желая блеснуть образованностью, перевел половину слова «этнограф» с греческого. Получилось «народный граф». К иностранцам и так внимание повышенное, а тут этакий гусь из Америки. Меня под видом переводчика и приставили до Петербурга сопровождать, вшей на станциях кормить.

Роос догнал кампанию, Растоцкая обратилась к нему по-французски:

— Вы женаты, граф?

Растоцкие имели трех дочерей на выданье и не пропускали в округе ни одного события, будь то бал, собрание, свадьба или похороны. Везде, где могли встретиться женихи, «Люсеньки» со своими красавицами были тут как тут. Со старшей ездили даже в Москву, на известную всей России ярмарку невест. Но остались недовольны: дом на зиму сними, платья на каждый бал всем новые пошей, приемы раз в неделю устраивай, а дороговизна в первопрестольной страшная. На обеды всякий сброд приходит: якобы женихи, а свататься и не думают. Поедят да уйдут. Насилу выдали. Удачно, правда, — за отставного майора из Твери, но с младшими решили повременить — авось, и поближе кто сыщется.

— Нет, не женат, — галантно ответил этнограф.

— Врет, — тихо по-русски сказал Терлецкий. — Две жены у него: одна в Америке, другая в Сахаре. Куда ни приедет, перво-наперво женится, для установления контакта с аборигенами.

— Это хорошо, — заметила Суховская. — Только тощий он какой-то.

— Нет, нам такие не нужны. Правда, Люсенька? — не ожидая ответа, спросила мужа Вера Алексеевна. — А юноши, которые со станции приехали, богаты?

— Один, я так понял, да, — ответил переводчик, — его отец обоим поездку в Италию оплатил.

— Светленький такой? — уточнила Растоцкая.

— Нет, с усиками, — поправил Терлецкий. — Но имейте в виду, Вера Алексеевна, они художники!

— Что из того? Не сапожники же! — рассмеялась помещица.

— Знавал я одного помещика, — начал рассказывать Федор Максимович. — Тоже малевать любил. Разденет какую-нибудь крепостную — и рисует, и рисует. Жена его смотрела на это, смотрела, а потом решила: чем я хуже? И пятерых детишек родила. От соседа.

— Да и пусть себе рисует, — постановила мать троих дочерей. — Главное, чтоб жену для рисований не раздевал. Пусть крепостными обходится.

— Зачем вам эти ясли? — спросила Суховская, имея в виду юный возраст Тучина и Угарова. — Дочек надо выдавать за людей состоявшихся, в летах.

— А потом им, как тебе, молодыми вдовами маяться? — рассердилась Растоцкая. — Вот я за Андрюшу вышла, когда мы оба юными были. И как живем хорошо, душа в душу!

Теперь приотстал Тоннер — заныло правое колено. Остановился, поразмял, заодно и прикинул: к чему бы? Как у ревматиков боли в суставе предсказывали перемену погоды, правое колено Тоннера предвещало любимую работу. Нет, не осмотр чьих-нибудь гланд и даже не роды! Колено чувствовало загодя только труп, нуждавшийся в немедленном тоннеровском вскрытии. Илья Андреевич служил на кафедре акушерства и патологоанатомии своей alma mater — Медико-хирургической академии. Входило в моду рожать с участием солидного доктора, а не по-старинному, с бабкой-повитухой; это обеспечивало Тоннеру финансовое благополучие. А возлюбленной «музой» доктора была патологоанатомия — вернее, судебная медицина. Втайне от всех работал он над первым российским судебно-медицинским атласом.

— Я забыла, а господина, который приотстал, как зовут? Замечательные у него бакенбарды! — спросила тем временем Суховская, которой нравились мужчины с буйной растительностью.

Тоннер уже догонял процессию, и Федор Михайлович смутился. Доктор все понял и представился повторно:

— Илья Андреевич Тоннер, доктор из Петербурга.

— Вы доктор? — переспросила Суховская низким томным голосом. — Ах! Я уже чувствую себя больной!

Тоннер чуть растерялся и тут же получил второй недвусмысленный призыв:

— Ваши пациентки, наверное, от вас без ума?

Илья Андреевич ответил иронично:

— Большинство из них, сударыня, не только без ума, но и без других признаков жизни. Как правило, я исследую мертвые тела.

— Зачем покойникам доктор? — удивилась Растоцкая.

Роос, давно любовавшийся вдовой, наконец, решился сделать комплимент:

— Мадам, вы напоминаете мне рубенсовских женщин.

— Федор Михайлович, переведите же, — уловив приятные нотки в голосе американца, потребовала Суховская. — Не владею языками. Матушка моя неграмотна была — в осьмнадцатом веке науки не требовались. Наняла мне француза-гувернера, по-русски был ни бум-бум. Учил меня, учил, а оказался греком. Так что и французского не знаю, и греческий позабыла — поговорить-то не с кем.

Терлецкий, видно, не знал, кто такой Рубенс, и перевел слова Рооса так:

— Вы напомнили ему женщин из Рубенса. — И от себя пояснил: — Это его родной город.

Деликатный Тоннер не решился поправить, и комплимент этнографа пропал зря. Только Вера Алексеевна ужаснулась:

— Что? В этом Рубенсе такие крупные женщины и столь щупленькие мужчины? Чудные они, американцы!

Въехали в парк Северских. Завидев слева на поляне поросший пожелтевшей травой холмик, Тоннер спросил у Растоцкого:

— Это что, могила?

— Да, — ответил Андрей Петрович, — Кати Северской, племянницы князя.

— Почему не на кладбище? — удивился Илья Андреевич.

— Как? Вы про Северских ничего не знаете? — снова обрадовалась Растоцкая.

Доктор помотал головой.

— Так я расскажу, — попыталась опередить подругу Суховская. — Носовка — не родовое их имение. Родовое у них в Нижегородской было…

— Как всегда все путаешь, — не сдалась Вера Алексеевна. — В Рязанской, только Василий Васильевич его проиграл. А Носовку Екатерина Вторая его брату подарила на свадьбу.

— Да не брату, — возмутилась Ольга Митрофановна, — а его невесте, своей любимой фрейлине.

— Звали ее Ольга Юсуфова, — быстро уточнила Растоцкая. — Да еще кучу бриллиантов дала ей впридачу. Те Северские, не в пример нынешним, широко жили, балы на всю округу закатывали, с соседями дружили.

— Пока жена в очередных родах не померла, — использовала маленькую паузу в речи подруги Суховская. — Деток любили, хотели побольше, а те все умирали.

— Не все! Одна выжила. Катя! — обрадованно уточнила Растоцкая, указав на могилку.

— Александр Васильевич, брат нынешнего князя, сам воспитанием и образованием дочери занимался. Кабы не война…

— Такой герой! К армии примкнуть не успел, так из своих мужиков отряд собрал, в хвост и в гриву французов бил.

— А девочка? Тоже в отряде была? — спросил Терлецкий.

— Девочку к Анне Михайловне отправил, к мачехе. Его отец два раза был женат, Василий Васильевич Александру Васильевичу сводный брат — пояснила Суховская. — Но французы нашего героя поймали и повесили.

— А Катя как узнала, умом тронулась. Врачи лечили-лечили, потом девочку в монастырь повезли, вдруг святое слово поможет…

Вера Алексеевна закончить не успела. Самое интересное Ольга Митрофановна даже не сказала, выкрикнула:

— А Катя в монастыре из окна выкинулась! Вот как…

— Самоубийц не хоронят на освященной земле, потому бедную девочку здесь и закопали, — смахнула слезу платочком Вера Алексеевна.

Растоцкий покачал головой:

— Загадочная история. Гроб на похоронах не вскрывали. Сказывали, разбилась в лепешку.

Глава третья

Отец Алексей, местный священник, пару часов назад обвенчавший молодых, зычным голосом пропел небольшую молитву. Проголодавшиеся гости торопливо перекрестились и с видимым удовольствием уселись за праздничный стол.

— Господин доктор, — спросила Тоннера Суховская, — вы часом не старовер?

— Нет, мадам, — учтиво ответил тот.

— А почему не по-нашему крест кладете? — Помещица пыталась поразумней разместить на огромном платье маленькую салфеточку.

— Я католик. Мой отец — француз, во время революции бежал в Россию, — пояснил Тоннер.

— А, знаю! Католики верят в папу Римского!

— Нет, что вы! В Иисуса Христа! Но несколько иначе, чем вы.

— А зачем? — удивилась Ольга Митрофановна. — Зачем иначе, если можно как все? И в аду гореть не придется!

— Мне грозит ад? — деланно испугался Тоннер.

— Как же! — изумилась Суховская. — Отец Алексей говорил: всех неправославных — прямо туда!

— Значит, буду гореть в приятной компании! Вся моя семья — католики: дедушка, родители, братья, сестры.

— Какой вы семьянин! — восхитилась Суховская.

Стол установили покоем в центральной комнате господского дома. Шторы задернули, но было необыкновенно светло: свет множества свечей, вставленных в разномастные канделябры, отражался от зеркал, украшавших стены, от блестящих серебряных подносов и от бесчисленного множества бокалов — пятидесяти гостям под каждый напиток. Искусно разбросанные лепестки роз, астр и ноготков украшали ослепительно-белую скатерть, а на накрахмаленных до хруста салфетках были вышиты инициалы хозяев.

Супружеская чета заняла центральное место. Генерала, как наипочетнейшего гостя (такого чина и звания никто из гостей не имел), посадили рядом с молодой. Новая княгиня Северская очаровала Павла Павловича еще в церкви, а после вручения подарка Веригин понял, что влюблен!

Генерал подарил свою табакерку одним из первых. Молодые супруги принимали поздравления незадолго до обеда посреди портика, украшавшего парадный вход усадьбы.

— Вы армейский друг Василия Васильевича? — поинтересовалась Элизабет. Она говорила по-русски почти правильно, но чуткое ухо стоящего неподалеку Тоннера уловило акцент, причем не французский.

— Нет, сударыня, — ответил Веригин. — Знакомы несколько часов. Провидению было угодно, чтобы восемь путешественников попали сегодня на вашу свадьбу: на тракте сгорел мост, а князь милостиво нас приютил и пригласил на торжество.

— Как, сгорел мост? — Княгиня продолжала улыбаться, но лицо ее стало озабоченным. — Это правда, князь?

— Да, ма шер.

— Отчего не сообщили мне?

— Мон ами, неужто в такой день вам есть дело до какого-то моста?

— Базиль, — назвала она князя на французский манер, — надеюсь, вы не забыли распорядиться о починке?

— Не успел, в церковь торопился, — раздраженно ответил князь.

— Это минутное дело! Не беда, сейчас все исправим! — Княгиня махнула рукой, и тут же, словно из воздуха, материализовался ее управляющий. — Павел Игнатьевич, пошлите Ерошку к Никите Соленому, старосте в Красном. Пусть отправит мужиков чинить мост. Бревна и доски пусть берут, что на новую мельницу заготовлены. Да пусть факелов прихватят — ремонт надо сегодня закончить.

Павел Игнатьевич еще вносил указания в маленький блокнотик, а к нему на всех парах уже бежал кучер Ерошка. Генерал, сам умелый командир, не успел даже заметить, как его позвали. «Да, — подумал он, — такой женщине и полк можно доверить, да что полк — армию! Повезло князю с супругой — будет как у Христа за пазухой».

Генерал обычно не афишировал своего холостяцкого положения, на прямые вопросы прелестниц отшучивался солдатской песенкой: «Наши жены — пушки заряжёны». Но, будучи по натуре романтиком, он всю жизнь искал ту, которую полюбит с первого взгляда. Тысяча чертей, сегодня Веригин ее нашел! И именно сегодня она вышла замуж за другого. Эх! Судьба — злодейка, жизнь — копейка.

Обед разносили не по чинам, так что и генералу, и гостям на дальней стороне стола, где сидела молодежь: Тучин, Угаров и барышни Растоцкие, — одновременно подали холодный пирог с рыбой. Старшая из барышень, Машенька, по строгому повелению матушки, изо всех сил старалась понравиться Александру. Поначалу вела себя жеманно: разговаривала исключительно по-французски, слова растягивала, подчеркивая, что все ей наскучило и утомило. Более опытного Тучина ее поведение позабавило, и он решил подыграть — изображал пресыщенного денди, отвечал лениво и невпопад. Украдкой оба наблюдали друг за другом, и, когда случайно взгляды их встретились, молодые люди не выдержали и весело расхохотались, опечалив другого Машенькиного соседа, Дмитрия Александровича Карева.

Впрочем, этого юного господина с длинными вьющимися волосами так никто не называл. Приходился он князю Северскому кузеном, с младенчества воспитывался в его доме и откликался по молодости лет еще на Митеньку. Господин Карев постоянно потирал ладони неестественно больших рук, каждую минуту пытался завязать разговор с Машенькой, но та не обращала на него внимания.

Младшая Растоцкая, совсем юная Лидочка, могла пока о женихах не заботиться. Она весело и непринужденно болтала с Угаровым о всякой ерунде и, хотя стреляла в Дениса глазками, но как-то неосознанно, по-детски. По-взрослому посматривала на художников красавица, сидевшая напротив. Да не просто красавица — богиня! Такого совершенства в женском обличье Денис еще не встречал. Упругие, аппетитно затянутые в шелковое платье формы манили прильнуть и тотчас насладиться, а зеленые глаза словно обещали утоление желаний. Звали богиню Анастасией, князь представил ее как la demoiselle de compagnie [1] своей матери. Денис искренне недоумевал! Северский слепой, что ли? Жить под одной крышей с самой Афродитой — и жениться на сушеной вобле?

Елизавета Северская разочаровала Угарова. Чересчур высокая, излишне худая, с мелкими мимическими морщинками на подвижном узком лице. Нет, уродиной ее не назовешь, да и смотрелась она в подвенечном платье рядом с высоким и еще статным Северским хорошо. Но есть ли на свете женщина, которая плохо выглядит в день свадьбы?

Денис был не единственным, кто проявил интерес к красивой компаньонке. На правое ушко весь обед ей что-то щебетал пан Шулявский. Настя ему мило отвечала, не забывая и про других «жертв». То глянет на Дениса, то стрельнет глазками в Тучина, то улыбнется сидевшему слева щупленькому господину. Этот замухрышка-то ей зачем? Одет в поношенный фрак, редкие волосы висят паклей, к тому же Михаил Ильич Рухнов — именно так господин представился, — сильно прихрамывал (Денис сие подметил, когда гости, прежде чем сесть за стол, дефилировали парами по зеркальному паркету мимо кадок с померанцевыми деревьями.)

После третьей перемены блюд бокалы наполнили искрящимся шампанским. Произнести первый тост доверили наипочетнейшему гостю, генералу Веригину. Величественно встав, он сделал паузу, дождался, чтобы стихли все звуки за свадебным столом, и торжественно произнес:

— Здоровье государя императора!

Все встали — за монарха пьют стоя, — но изрядно удивились. Свадьба же! При чем тут император? Новомодные петербургские правила сюда пока не дошли.

Бокалы наполнили вновь, и опять заговорил Веригин. Всеобщего недоумения он не заметил, гости же, после проявленной неделикатности, ждали-таки здравицы молодым. Снова выдержав паузу, генерал командным голосом воскликнул:

— Здоровье императрицы и наследника!

Опять все встали, но на сей раз по зале пробежал шепоток: в уме ли генерал? Знает ли, куда приехал?

На третьем тосте генерала опередила княгиня Кусманская. Ее так разволновала выходка Веригина, что она рискнула нарушить правила. Благодарная аудитория сразу затихла.

— Здоровье… — насколько смогла громко произнесла Кусманская, но от волнения нужные слова вылетели у нее из головы. — Здоровье государя императора! — вырвалось у нее.

Княгиня сразу покраснела. Чуть не рыдая, она стояла, крепче и крепче сжимая бокал, грозивший вот-вот лопнуть. Все молчали, не решаясь поправить. Паузу прервал Веригин:

— Княгиня ошиблась. Третий тост пьют за благоденствие России! Виват России и ее императору Николаю! — как смог, объединил сказанное и положенное генерал.

Гости уныло чокнулись.

С хоров зазвучало «Рондо в турецком стиле» Моцарта. Невидимые музыканты играли тихо, дабы не мешать гостям, но необычайно слаженно. Сложные пассажи исполнялись без нарушений быстрого темпа, заданного дирижером, экспрессивные взмахи рук которого только и были видны Тоннеру.

— Такой замечательный оркестр и в Петербурге не услышишь, — выразил доктор свое восхищение.

— Местная достопримечательность! Крепостной оркестр помещика Горлыбина. — пояснила Растоцкая. — На всех уездных торжествах играют!

— Наверное, богат этот Горлыбин, — предположил Тоннер. — Такой оркестр содержать, шутка ли? Одни инструменты состояние стоят.

— Что вы! Обычный помещик, душ пятьсот, не более. Но музыку всегда любил. Ноты выписывал из Петербурга, из-за границы. Одно время император Павел запретил иностранное ввозить, и ноты тоже. Чернее тучи Горлыбин ходил. Как же? Моцарт там чего насочиняет, а он и знать не будет! Потом Павла Петровича апоплексический удар табакеркой хватил, запрет сняли. Горлыбин радовался, жене все повторял: «Вот что бывает с теми, кто музыку не любит!» Она с испугу все табакерки попрятала.

— Смотрите, вон он, гад, сидит! — Суховская задумала перехватить внимание доктора и чуть не вилкой ткнула в сторону пожилого господина, одетого в наглухо застегнутый черный костюм. Его длинные седые волосы вздымались львиной гривой, он почти не ел, только слушал, прикрыв глаза, свой оркестр.

Вера Алексеевна отдавать Тоннера без боя Суховской не собиралась. При рассадке не обошлось без ее интриг! Поначалу хотела пристроить доктора в пару к дочке Машеньке. Но, поразмыслив, решила, что с молодым Тучиным та общий язык найдет, а со зрелым, но несколько угрюмым Тоннером, скорее всего, потерпит фиаско. Относительно доктора Вера Алексеевна все решила выяснить сама. Дворянин ли, хорошо ль обеспечен? Это самое главное! Хороший жених — разумное сочетание этих двух качеств. Если Тоннер ими обладает, завтра можно и в имение пригласить, вроде как Люсенькину грыжу осмотреть. А ежели у Машеньки с Тучиным сладится, так у нас Лидочка подрастает. Всем хватит!

— Пока супруга Горлыбина жива была, он только на клавикордах играл. В хозяйстве был бесполезен, целыми днями рулады выводил. — Вера Алексеевна снова завладела вниманием Тоннера. — Наталья Саввишна, жена его, всегда мне говорила «Не муж, а чучело. Рожь от пшеницы отличить не может. Цены только на ноты знает. Поест, попьет — и за клавикорды». Как двоих деток прижили — ума не приложу.

— Клавикорды сломались, — предположила Суховская.

— А я ведь тоже рожь от пшеницы не отличу, — огорчился Тоннер.

— Илья Андреевич, я вам покажу. Все, что захотите, покажу. — Суховская не на шутку разозлилась. Нечего этой Растоцкой на всех подряд сети расставлять! Доктор — ее добыча, неужели не ясно?

— Лет десять назад Наталья Саввишна преставилась. Думали, что и Горлыбин за ней последует: стар, к жизни не приспособлен. А он после похорон начал оркестр создавать. Инструментов из Италии навыписывал, учителей из Петербурга — и начал своих крестьян кого на скрипке, кого на флейте, кого на чем учить.

— Детки этого придурка — они давно взрослые, — увидав такое, хотели опеку оформить, но он их выгнал. — Суховская не уступала Растоцкой, и Тоннеру приходилось то и дело поворачивать голову туда-сюда.

Вера Алексеевна успела отведать вкуснейшую налимью уху, но, воспользовавшись паузой в речи Ольги Митрофановны, затараторила вновь:

— Все думали, что чудак разорится. Деньги все в забаву вбухал, скоро по миру пойдет. Но, представьте, на такой вот ерунде он зарабатывать стал. У кого свадьба, где похороны, кто бал дает — везде музыка нужна. В другие уезды стали приглашать, потом — в Смоленск, теперь уже и в другие губернии ездит.

— А летом прямо на полях репетируют. — Суховская в перерыве тоже похлебала ухи, один Тоннер смотрел на остывающий суп, не мечтая его попробовать. — И музыку, паразит, слушает, и за крестьянами приглядывает, чтоб не лодырничали!

— Разумно! — только и успел вставить Тоннер.

— Так что выяснилось? Где оркестр играет — урожай больше!

— Это ты, Оленька, привираешь, — махнула рукой Растоцкая.

— Святой истинный крест, — побожилась Суховская. — У меня сто пудов с десятины, а у него — под оркестр — двести.

Вера Алексеевна задумалась, а потом, повернувшись к мужу, шепнула:

— В следующем году Петьку с балалайкой выпустим, а его Прасковья пусть на поле пляшет. С танцами, может, все триста соберем.

Внезапно Горлыбин открыл глаза, и музыка сразу прекратилась. Поднялся председатель местного дворянства Осип Петрович Мухин. Подчеркивая важность момента, солидно прокашлялся. Тучин с Угаровым заключили пари: произнесет ли он очередную здравицу императору или поздравит-таки молодых? Тишину нарушали лишь мухи, летавшие по залу.

— Дамы и господа!

Замерли даже лакеи. Терлецкий покрылся липким потом: тост за государя неминуемо вызовет смех. Федор Максимович и сам не удержится! Но смеяться над монархом — преступление! Что же делать?

— Дамы и господа, — повторил предводитель. Речь свою он записал на бумажку, но жужжащая муха отвлекала от написанного.

— Дамы и господа! Здоровье…

Лакей Гришка пришел на помощь, прихлопнув злокозненную муху прямо над ухом оратора, чем сбил его с мысли в очередной раз. Даже музыканты высунулись с хоров, так им было интересно.

— Здоровье… молодым! — И Мухин шумно выдохнул.

От радости все зааплодировали, а пригубившим шампанского князю с княгиней закричали: «Горько!»

Михаил Ильич Рухнов, записанный Денисом в замухрышки, страдал. Он так надеялся на соседство с Настей за праздничным столом, столько сил приложил, чтобы сесть с ней рядом! Сел — и оцепенение на него напало! Слова сказать не может! Какой черт принес сюда этого болтливого Шулявского? И двух щеголей напротив! На них тоже Настя поглядывает! Ой, и даже на молокососа Митеньку! Никого не пропустит! Рухнов с завистью посмотрел на Тучина. Молод, богат, красив. Потому так легко и увлек Машеньку! Молодая Растоцкая давно уже не изображала светскую львицу, беседа с Александром текла оживленно. Вопросы и ответы были самые обыденные, но в глазах девушки сверкали влюбленные искорки, и самые простые слова превращались в чувственные признания.

— Я мечтаю написать картину, — Тучин делился с ней замыслом. — Помпеи, раннее утро, но небо черно, свет лишь от зарева Везувия. Жители с пожитками бегут из обреченного города, в их глазах страх, и только один человек, художник, заворожен ужасным, но при этом невероятно красивым зрелищем и не может сдвинуться с места.

— А как он выглядит? — спросила Маша.

— Он полуобнажен, у него одухотворенное лицо и…

— …и маленькие усики? — перебила девушка.

Тучин улыбнулся. Флирт с Растоцкой его забавлял. Приятно чувствовать себя неотразимым! Девица явно втрескалась по уши! Оставалось только сорвать созревший плод.

Маша спросила еще более нежно:

— Но он спасется? Вернется к своей любимой?

Ответил слушавший их Митенька:

— Не спасется. Там все погибли. Я читал.

Рухнов сочувственно посмотрел на него. Никакой не соперник, товарищ по несчастью. Да и Настя глядит на Митеньку по-другому, обеспокоенно, не так, как на остальных. Видно, тоже переживает за родственника.

Музыка играла постоянно, замирая лишь на время тостов. Общего разговора за столом не получалось, зато все с удовольствием общались с соседями.

— Давно сюда прибыли? — поинтересовался Северский у американца Рооса.

— Уже две недели в России! Ох, как вкусно! — Этнограф попробовал медвежью котлетку.

— Я сам косолапого завалил! — похвастался князь. — Пробудете у нас год, в свою Америку и возвращаться не захотите!

— Да, Россия — лучшая в мире страна! — согласился Веригин и полушутя спросил этнографа: — Надеюсь, господин иноземец, возражений нет?

Американец спрятался за авторитет великого предшественника:

— Еще Геродот заметил: каждый народ убежден, что его собственные обычаи и образ жизни — наилучшие.

— И что, ваши полуголые индейцы тоже так считают? — удивился генерал.

— Представьте себе, да.

— И французы? — поинтересовалась по-французски княгиня Кусманская.

— Ваше сиятельство, абсолютно все народы, — заверил Роос.

— Так они лягушек едят и сыр плесневелый! С таким-то рылом и в калашный ряд!

— Ерунда это все, — заметила Растоцкая, — не едят они плесневелого. Когда после войны вернулись в имение, съестного не обнаружили. Только сыр! Он в погребе плесенью покрылся, и лягушатники ваши есть его не стали. А все остальное сожрали — и собак, и кошек.

Тосты произносились все чаще: и за молодых, и за будущих деток, и за всех присутствующих, и за здоровье отдельных, особо важных, гостей.

Рухнов же заговорить с Настей так и не решился. Девушка вдруг обратилась к нему сама:

— Что-то вы, Михаил Ильич, воды в рот набрали? Выпили мало? Вчера-то с Глазьевым «барыню» плясали, стихи срамные декламировали, а сегодня как немой сидите. Неужто сплин?

О вчерашнем Рухнов помнил далеко не все и окончательно смутился. С трудом промямлил:

— Нет, Анастасия Романовна, не сплин. Соседство с вами подействовало!

— Со мной? — удивилась Настя. — Я похожа на Медузу Горгону?

— Медуза Горгона? Не имел чести быть представленным, — сумел пошутить Рухнов. — Как только вы сели рядом, мной такая нерешительность овладела!

— Хм, я давно заметила, — неожиданно кивнула Настя. — Мужчины — существа нерешительные. С виду сильны, мужественны, на словах вроде знают, что делать. Но если женщина не подтолкнет, с места не сдвинутся.

— Подтолкните меня, Настенька, — полушутя-полувсерьез попросил Рухнов.

— Пожалуйста! — Настя легонько толкнула его плечом, и оба засмеялись. Оцепенение мигом исчезло.

— Я хотел бы переговорить с вами тет-а-тет, — попросил Михаил Ильич.

Зеленые глаза удивленно распахнулись. Сердце несчастного замерло:

— Не думайте плохого, Настенька! Мыслей предосудительных в голове моей нет!

— Нет? А о чем же тогда разговор пойдет? — насмешливо спросила красавица.

Рухнов облизнул внезапно потрескавшиеся губы. Отпустивший было ступор начинался заново.

— У меня намерения серьезные…

Зеленые глаза прищурились.

— Я…

— В белой гостиной, во время фейерверка, — оборвала Настя и повернулась к Шулявскому. Рухнов залпом выпил фужер коньяка.

Обед тем временем подходил к концу. Насытившиеся гости вполуха слушали Рооса, рассказывавшего о нравах различных народов:

— У магрибцев столкнулся с совершенно дурацким обычаем. Почетному гостю, такому, как вы, генерал, на пиру полагается самый лучший кусок зажаренного барана.

— Что в том дурацкого? Я своими ранами заслужил! — чуть не обиделся генерал.

— Почетный гость, по мнению магрибцев, не должен утруждать себя жеванием. Жует мясо, а потом руками засовывает ему прямо в рот самая старая, беззубая женщина. Ну как вот эта старушка, — Роос указал на сидевшую рядом с Северским его мать.

Княгиня Анна Михайловна Северская была одета совсем не празднично: тяжелое платье, больше похожее на салоп, на голове — невообразимый чепец с лентами и бумажными цветами. Личного доктора Антона Альбертовича Глазьева посадили с ней рядом, чтобы присматривал, но он, по своему обыкновению, налегал на напитки. Анна Михайловна иногда ела, причем с аппетитом, но большую часть обеда просто сидела молча, смотря невидящими глазами поверх голов.

После бестактных слов все дружно уставились на княгиню. Наступила тишина, даже оркестр смолк. А взгляд княгини вдруг стал осмысленным.

— Вася! Это что — свадьба? — спросила старая Северская.

— Да, матушка! А это моя жена, Лизонька, — ответил князь.

— Я благословения не давала, — ледяным тоном сообщила Анна Михайловна.

— Матушка, вы просто не помните…

— Я-то все помню. А ты? Помнишь ли ты свою клятву? — спросил скрипучий голос громко и четко.

— Какую клятву, маменька? О чем вы?

— Я тебе больше не маменька! Я… Я проклинаю тебя! Не сын ты мне боле, — закончила разговор с ним княгиня и обратилась к невестке: — А ты уезжай отсюда, да побыстрей…

— Матушка не в себе. Доктор! — позвал оторопевшего Глазьева Северский. — Доктор, матушке хуже! Бредит. Сделайте что-нибудь.

К Анне Михайловне уже бежала Настя с темным пузырьком в руках.

— Анна Михайловна, — девушка вылила жидкость в бокал, — выпейте! Вам полегчает.

— Сгинь, дрянь, с глаз моих! — Северская-старшая попыталась стукнуть по столу, но ее руку поймал Глазьев, а Настя, чуть запрокинув княгине голову, ловко влила ей в рот содержимое бокала.

— Дамы и господа! — произнес обескураженный князь. — Все знают о болезни моей любимой маменьки. К сожалению, разум ее покинул. Старость не щадит никого!

По зеркально выбритой щеке князя поползла слеза. Расчувствовавшийся генерал поспешил на помощь. Как почетный гость, он должен был покинуть стол первым.

— Поблагодарим нашего Амфитриона [2] за пир… — начал Веригин, но его перебила княгиня Елизавета:

— Господа, сейчас десерт подадим. Только скатерть надо поменять.

— Пусть меняют, а мы пойдем освежиться в парк. Погода больно прелестна. — И, подав руку Кусманской, генерал двинулся к выходу. Его примеру последовали остальные — всем хотелось на воздух.

Глава четвертая

Митя лишь ненадолго завладел Машенькиным вниманием, устроив для всей молодежи экскурсию по парку. Показал и наклоненную липу, по которой даже калека заберется к кронам желтеющих деревьев, и гипсовую вазу на мраморном постаменте, украшавшую заросший берег пруда. Сейчас вся компания направлялась к могилке на поляне. Митя, размахивая руками, рассказывал страшную историю помешавшейся девушки, но Маша его не слушала, шепталась о чем-то с Тучиным. Неужели все из-за прыщей? Сколько часов он провел перед зеркалом, уничтожая их! Сколько ведер настоек и фунтов мазей извел! Прыщи не сдавались. Доктор Глазьев утешал, говорил, что Митя перерастет, надо подождать. Как ждать, если Машу, с именем которой последние полгода Митя ложился и вставал, на глазах уводит другой?

Юноша приподнял шляпу, приветствуя приехавших в пролетке опоздавших гостей. Было их двое. Господин, одетый в зеленый уездный мундир, растительности не имел ни на лице, ни на голове, поэтому в свете прощального розового солнца его череп сиял, как рождественский шар. Окладистая, с сединой борода второго давно спутались с длинными, ниже плеч волосами, отчего и так немолодой их владелец походил на Мафусаила.

Увидев подъезжающих, Вера Алексеевна прекратила осторожный допрос Тоннера (дорого ли стоят ваши вызовы и как часто на них ходите?) и заговорщически прошептала:

— Помоложе, лысый, — наш урядник, господин Киросиров.

Тот как раз вылез из брички и суетливо поздравлял княгиню:

— Я, так сказать, имею честь, ваше сиятельство, в этот счастливый день…

Следом, не без труда, вылез и «Мафусаил».

— Пантелей Худяков, — пояснила Тоннеру Растоцкая. Княгиня между тем так обрадовалась, что заключила Худякова в объятия.

— А кто он? — полюбопытствовал доктор, с удивлением наблюдая за этой сценой.

— Как? Не знаете про Пантелея? — обрадовалась Вера Алексеевна и набрала в легкие побольше воздуха. Тоннер понял, что рассказ будет долгим. — Это камердинер покойного Александра Северского. Незадолго до войны князь дал ему вольную. Помните несчастную Катю, что из окошка сиганула?

— Да, — ответил Тоннер.

— Князь, уходя в партизаны, дочку Катю отправил к мачехе…

— Анне Михайловне, — сообразил доктор. Сумасшедшая старуха за обедом произвела на него впечатление.

— Как раз Пантелей Катю и повез, хотя и в отряд к князю хотел. Зол был на французов. На лето свадьбу наметил, а тут Наполеон! Пока ездил, французы далеко продвинулись, сюда не пробиться. Так он в армию ополченцем записался!

— Так жениться хотел, что на войну отправился? — усмехнулся Тоннер.

— Представьте себе! — подтвердила Растоцкая и, не желая удаляться от главной темы, с места в карьер спросила: — Доктор, а вы о женитьбе не задумывались?

— Пока нет, сударыня, — учтиво ответил тот. — Мне кажется, я не совсем готов к такому шагу. Вы не закончили про Пантелея, — желая свернуть скользкую тему брака, напомнил доктор.

— Ах да, — «спохватилась» Вера Алексеевна. — Воевал он столь успешно, что представлен был к офицерскому званию! Представляете? До Парижа дошел! Сам-то не пьет, но обратил внимание, как полюбилось сослуживцам французское вино. И решил его в Россию поставлять — офицеры скоро домой вернутся, и что прикажете им пить после бордо? Неужели анисовку?

Подбежал запыхавшийся Андрей Петрович:

— Люсенька, господин американец предлагает купить у него пару книг.

Тоннер, до сих пор горевавший о потерянных сорока рублях, отвернулся и прислушался к геройскому Пантелею, объяснявшему княгине причину задержки:

— Мост сгорел. Пришлось лодку нанимать. До почтовой станции шел пешком, там господина урядника встретил, упросил подбросить.

Киросирова передернуло, он трижды перекрестился — почему-то даже столь непродолжительное соседство с Пантелеем было ему отвратительно.

— Мост сам сгорел или поджег кто? — спросила купца княгиня.

— Подожгли, это ясно, — чинно ответил Пантелей. — Везде вдоль дороги сено валяется. Думаю, воза три привезли, рассыпали и подпалили. Доски-то, которыми мост весной ремонтировали, дегтем не обработали! Я еще в прошлый раз говорил! Вот и занялись мгновенно.

— Павел Игнатьевич, — обратилась Элизабет к своему управляющему, который вновь появился моментально, как только понадобился хозяйке. — Найдите-ка Петушкова. — И тут же повернулась к Киросирову: — Господин урядник! Не разбойники ли мост сожгли?

— Как сказать, — начал лысый господин, — наверно…

— Ну, какие разбойники? — удивился подошедший предводитель Мухин. — Последнего, Ваньку Свистуна, давно поймали…

— А пособники остались, — уверенно заявил Киросиров. — Я вам, Осип Петрович, докладывал.

— Проведите расследование, — приказала княгиня. — Не можем же мы по два раза в год этот мост чинить.

Подбежал Петушков, управляющий имением Северских, низенького роста, дерганый, с бегающими глазами

— Обрабатывали дегтем доски для моста? — поинтересовалась у него княгиня.

— А как же! Обрабатывал, — поспешно ответил он. — Самолично.

Однако Северская так выразительно на него посмотрела, что он поспешил поправиться:

— То есть самолично осматривал.

— Все понятно. Поговорим позже, — княгиня жестом отпустила его.

— Люсенька, верни немедленно! Хорошо, сразу не заплатил. — Растоцкая подтолкнула мужа, которому явно было очень неудобно возвращать книги. — На чем бишь я остановилась, Илья Андреевич?

Тоннеру пришлось обернуться к спутнице:

— Вы рассказывали про Пантелея. Кстати, а как он познакомился с княгиней?

— Он закупал вино у маркиза Камбреме, ее первого мужа! А когда тот умер, не кто иной как Пантелей познакомил ее со вторым, с Бергом! Помните, который водами лечился?

— Помню! — вздохнул доктор. Семейная сага Северских его уже утомила. Поинтересовался лишь из приличия: — А сам-то Пантелей все-таки женился?

— Уже и овдовел. Померла в прошлом году его Глашенька. Переживал сильно. Сыночек у них большой, Архип. Богатый наследник! Жаль, не дворянин, — посетовала Растоцкая.

Молодые люди вместе с ее дочерьми уже возвращались. Вера Алексеевна заметила отчаянье в глазах Мити и расстроилась. Архип богат, но не дворянин, Митя дворянин, но нищ, как церковная крыса. Ну что ему от маменьки, всю жизнь проведшей у сестры в приживалках, осталось? Ох, какой день неудачный! Женихов много, а толку мало! Может, с Тучиным сладится?

Дверь в буфетную приоткрылась. Убедившись, что нет господ, только рыжая горничная возится с посудой, вошел тучинский слуга Данила.

— Господ-гостей накормили, а слуг-гостей голодом морите? Ежели слуг не кормить, все господа поисчезают.

— Что за ерунду вы говорите? — Девушка удивленно оглядела Данилу. Невысокий, с веселыми живыми глазами и франтоватыми усами на рябом лице, по возрасту он годился ей в отцы, но был еще крепок и жилист.

— Как же! Коли слуг не кормить, то они, прости Господи, преставятся! А без слуг-то и господа — не господа, а сами себе слуги. Сам оденься, сам обед подай, сам со стола убери… Давайте, пока не помер, помогу.

— Спасибо, конечно, но я сама как-нибудь! Еще сломаете чего, — ответила горничная.

— Я ломать не умею! Не учили еще! Все замечательно делаю! — Данила попытался приобнять девушку, но та недовольно вывернулась.

— Но-но! Я — девушка сурьезная, вдарить могу. Лучше и вправду помогите, чем обниматься! Вон бутылки пустые соберите в ящик. А я покамест вилки пересчитаю!

— И счет знаете? — восхитился Данила.

— Знаю, я девушка ответственная. Так княгиня Анна Михална говорила, пока соображала! Все верно, три дюжины без одной!

— Украли?

— Да нет! Ею князь во рту ковырял и зуб сломал.

— Свой?

— Экий вы смешной! Вилкин! Свои у него крепкие, хоть сам он и старый.

— А меня, между прочим, Данилою звать, — решил представиться гость.

— А меня Катей. Щас покормлю, дядя Данила, еды много — свадебный пир, как-никак.

— Да какой я тебе дядя? Просто Данила. Или стариком кажусь, как князь ваш? Так я еще крепенький, вон кочергу могу в бараний рог скрутить.

— Кочергу положьте!

— Как прикажете! Для вас все сделаю! Мне вы оченно понравились. Люблю таких — рыженьких да ответственных.

— Точно, не старик! Старый кобель! Первый раз видите — и сразу про любовь…

— Мне ухаживать некогда, завтра уезжаем. — Данила рискнул еще раз приобнять и чуть не получил по спине кочергой, руку в полете поймал. — Ух, и нравишься! Решительных тоже люблю!

— Берите-ка ящик! Чтоб руки загребущие занять!

Катя собрала тарелки и вместе с Данилой двинулась через лужок к постройкам на заднем дворе.

— Вы чей слуга-то? — Хотя и дала отпор, гость девушке приглянулся.

— Молодого барина.

— Какого? Того, что побольше?

— Нет, с усиками.

— Ничего, пригож.

— Это ты про барина или про меня?

— Оба хороши! Слыхала, за границею были?

— Ага. В Италии и еще много где.

— Ну и как там? — Катя поставила посуду и повела Данилу в людскую.

— Сейчас расскажу. В Италии, как полюбят кого, сразу и признаются, а еще ночью споют, чтоб любимая точно знала.

— Вот дураки, спать мешают. А Италия, она где? Сразу за Смоленском или дальше?

— Дальше, сразу за Францией.

— Хранцию знаю. Сюда сами хранцузы приходили, но я маленькой была, не помню.

— А еще в Италии мне цыганка гадала. «Любовь к рыженькой, — сказала, — тебя жизни лишит или сильно ранит».

— Ах, вот, куда цыгане укатили! За Хранцию, стало быть. А по весне туточки проезжали. За вашей Италией дальше что есть?

— Ничего! Только море.

— Значить, цыгане вскорости возвращаться будут. Я все понять не могла — они то туда, то сюда. Теперь поняла — дойдут до моря и обратно.

— Я думаю, цыганка та про любовь к вам, Катя, нагадала. Чувствую, как от любви помираю.

— Нет, про меня не могла. Меня цыганки никогда и не видели. Дворню к ним не пускают. Однажды кривая Авдотья ослушалась — сбегала.

— И что? — Данила уже сидел за большим столом, а Катя наливала ему щей.

— Да ничего, платок только украли, а так ничего. Да и кому она, кривая, нужна? А что ж в Италии своей не влюбились? Баб там нет?

— Ух, щи-то горячие, — попробовал Данила. — Бабы есть, только все толстые, как бочки, и черные, как смоль, а я худеньких да рыженьких люблю.

— Лицом черные? — ужаснулась Катя. — Вот страсть иерихонская!

— Ой, как вы, Катенька, ругаетесь, просто прелесть! Еще сильнее поцеловать хочется.

— Не балуйте! — Катя погрозила пальцем, но на этот раз улыбнулась. — Замуж выйду, пускай муж целует.

— А если я замуж позову, пойдешь?

— Какой из вас муж? Вы человек молодого барина, я — северская крепостная. Кто меня отпустит?

— А я барчука своего попрошу, выкупит. С малолетства за ним хожу, не откажет! — промолвил Данила, облизывая ложку. — Только одно скажите, Катенька, нравлюсь ли?

— Нравитесь! — призналась Катерина. Замуж ей давно хотелось, и мужик понравился. — Только в дочки я вам гожусь!

— Так и хорошо! У всех жены старые да сварливые будут, а у меня новая и красивая! — Данила хитро взглянул на девушку. — Пойдете за меня?

— Вы, Данила, не знаю, как по батюшке, кушайте лучше! И так все остыло за разговорами, а мне работать надо. — Не могла так сразу Катя ответить, подумать хотела.

— Ой, Катя! — Лицо Данилы вдруг стало озабоченным. — Я тебя как увидал, сразу про все и позабыл. Там еще генералов денщик да слуга поляка. Все кушать хотят. Меня послали в разведку, а я вот опростоволосился.

— Сейчас я их позову. А вы ешьте, ешьте!

Девушка выскользнула из людской, так тепло улыбнувшись напоследок, что Даниле захотелось от счастья спеть серенаду.

Очередной жертвой развернувшего книготорговлю Рооса пал предводитель Мухин. Решив, что лидер местных латифундистов богат как Крез, американец продал несчастному комплект с непременным пером аж за восемьдесят рублей. На очереди был Веригин:

— Учитывая необычайную полезность этнографических книг для военных, осмелюсь запросить всего семьдесят пять рублей за обе.

— В чем полезность-то? — поинтересовался Веригин.

— Чтобы покорять народы, надо знать их обычаи и нравы!

— Кабы мы с бедуинами теперь воевали или с индейцами, я и за сто бы купил, еще тебя, соколика, расцеловал бы троекратно. Но мы пока только горцев усмиряем! Про горцев ничего нет?

Опешивший Роос машинально протянул уже заготовленное перо, не зная, что и сказать. Павел Павлович даже в руку подарок не взял:

— А перо-то дерьмовое! Гусиные лучше.

Возразить американец не успел. Генерала окликнули сзади:

— Не вы ли, ваше высокопревосходительство, это чудо подарили? — Новобрачный держал краснодеревный футляр.

— Увы, ваше сиятельство! Я преподнес табакерку. А пистоли преподнес пан Шулявский!

— Какая работа! Надо бы попробовать в деле!

— Согласен!

— А может, турнир затеете — кто лучше стреляет? — предложила стоявшая с генералом под ручку Кусманская, поклонница Вальтера Скотта. — Только надобно приз победителю придумать!

— Призом будет ваш поцелуй, мадам! — хмыкнул Северский.

Кусманская смутилась и покраснела:

— Ну, я не знаю…

— Призом будет мой поцелуй, — предложила подошедшая к мужу Елизавета Северская; на лице Кусманской кокетство сменилось отчаянием.

— А вдруг Василий Васильевич промахнется? Ему будет больно на такое смотреть!

— Северские не проигрывают! Пусть хоть все присутствующие стреляют, все равно выиграю я! Гришка! — позвал Северский лакея. — Зови-ка гостей! И Никодима кликни, пусть пустые бутылки тащит! Стреляют все! Приз — поцелуй княгини!

— Княгиня, княгиня! А вдруг ту княгиню первый муж в борделе нашел? У французов и не такое случается! — прошептала на ухо Веригину Кусманская, как всегда по-французски. Генерал чуть не задушил противную старушенцию!

Стрелять решили возле пруда, примыкавшего к правой части господского дома. С мраморного постамента сняли вазу, на ее место каждому стрелявшему, а их набралось человек двадцать, Гришка ставил по пять пустых бутылок. Егерь Никодим ловко перезаряжал пистолет. Чтобы все было по-честному, стреляли из одного, поэтому забава затянулась.

Били с пятнадцати шагов. Первым жребий выпал генеральскому адъютанту. Мускулистые стройные ноги Николая, плотно обтянутые рейтузами, вызвали восхищение собравшихся дам. Александр Тучин, поклонник не только женского пола, тоже зацокал языком. Николай попал лишь однажды. Князь усмехнулся, мол, опасался, мишеней не хватит, а здесь такие стрелки, что и лишние останутся.

Восстанавливать армейскую честь пришлось генералу. Слабое зрение не позволило ему попасть во все пять бутылок, Веригин ограничился четырьмя. Этнограф отстрелялся с тем же результатом, посетовав, что первый выстрел получился пристрелочным, не сразу пистолет почувствовал. Переводчик Терлецкий выбил лишь две мишени, как и стрелявшие после него Мухин, Киросиров и Растоцкий.

Хоть в жизни Тоннера случались приключения, и притом опасные, он держал оружие в руках впервые, поэтому все пули ушли «в молоко». Впрочем, последнее место доктор разделил с Рухновым, которого князь ехидно спросил:

— Что, Мишель, тяжелее пера ничего в руках не держал?

— Не держал, ваше сиятельство, — понуро согласился Рухнов.

— А я в твою честь охоту собирался затеять, — деланно расстроился Северский.

— В мою честь? — удивился Михаил Ильич.

— В твою, Мишель, в твою! Ты же у нас высокий гость. — Князь весело засмеялся и, проведя рукой черту у своей груди, показал, насколько высок Рухнов. Тут смеха не смогли сдержать и остальные. Что самое ужасное, все слышала Настя! Михаил Ильич готов был сквозь землю провалиться.

— Ладно, не обижайся. — Северский обнял и чмокнул Рухнова в затылок, пощекотав пышными усами. — Люблю тебя и ценю. Хотя бы за то, что избавил от поездки к вашим болотам. Не люблю Петербург! Да и меня там не привечают!

Северский на миг погрустнел, вспомнив что-то неприятное. А потом вновь улыбнулся и похлопал Рухнова по плечу.

— А охоту организуем! Завтра же! Никодим! — обратился он к угрюмому егерю. — Кабанчика не встречал?

— Давно всех постреляли, — воспользовавшись паузой, Никодим чистил пистолет.

— Это они к Растоцким ушли! Назло мне! Ничего, и там их достанем!

Андрей Петрович нервно сжал кулаки, а Северский, глядя на него, заржал:

— Испугался?

— Василий Васильевич! Андрей Петрович! Помиритесь же! — вспомнив просьбу Растоцкой, попросила Елизавета Северская. Князь посуровел и помотал головой. — Ну, ради меня! В день свадьбы!

Северский оглянулся по сторонам, словно ожидал от кого-то помощи. Но Вера Алексеевна толкнула мужа прямо на него, и князю ничего не оставалось, как его обнять. Кто-то хмыкнул — Тоннеру показалось, то была Настя, — остальные публичному примирению зааплодировали.

— Ладно, поохотимся на зайцев, — решил князь, отпустив из мощных рук побледневшего от объятий Растоцкого. — Приглашаю всех! Завтра! А почему никто не стреляет?

Никодим с поклоном подал Угарову пистолет — следующим на очереди был он.

Пока стрелял Денис, к Тучину, по жребию следующему, подошел предводитель Мухин:

— Господин художник! За портретик дорого запросите?

— Какой портретик? — удивился Александр.

— Мой!

— Помилуйте, милостивый государь! — воскликнул Тучин. — Вы что, заказ хотите сделать?

— А что? Вы же художник!

— Но я проездом. Даст Бог, завтра уеду!

— Так у нас весь вечер впереди. У меня Фрол, иконописец, целую церковь за неделю расписал. Очень живенько получилось.

— Вы, Осип Петрович, к нему бы и обратились!

— Обращался. Сказал, только на святые лики благословение имеет. Как, говорит, причислят тебя, Мухин, к сонму святых, сразу и нарисую. Ждать больно долго!

Тем временем Денис отстрелялся, и неплохо — три из пяти. Тучин очень хотел его превзойти, особенно на глазах у Машеньки. Но то ли сильно волновался, то ли слишком его развеселил Мухин, попал Саша только раз, да и то сам не понял как.

Предпоследним стрелял Шулявский. Внимательно осмотрел пистолет, погладил, словно приручая дикое животное, — и, почти не целясь, выстрелил. Первая бутылка со звоном разлетелась. Потом вторая, третья, четвертая! Перед последним выстрелом Никодим заряжал пистолет долго, желая вывести поляка из равновесия. Но тот с волнением справился, послав и последнюю пулю точно в цель.

Северский стрелял последним. Пять из пяти! Княгиня нежно поцеловала мужа, а потом чмокнула в макушку и присевшего пред нею Шулявского.

— А победитель-то не выявлен! — злобно прошипела все еще уязвленная Кусманская. — Да и кто на турнирах по бутылкам стреляет? Надо по яблочкам!

Княгиня почему-то очень уважала разбойника Вильгельма Телля.

— Согласен, — усмехнулся Шулявский и недвусмысленно посмотрел на Настю. — Что будет призом на этот раз?

Та быстро ответила, опередив собиравшуюся с духом Кусманскую:

— На этот раз целовать буду я!

— Я думаю, дополнительный турнир излишен, — улыбнулась мужу княгиня Елизавета.

— Василий Васильевич, — повернулась Настя к Северскому, — участвуете? Или я могу Анджея сразу поцеловать, без поединка?

— Участвую, — буркнул князь. — Гришка, ставь яблоко.

— Чтоб еще интересней, яблоко на моей голове будет! — Настя взяла из поднесенной корзины фрукт и пошла к вазе.

Внезапную тишину нарушил Рухнов:

— Анастасия Романовна, что вы делаете? Промахнуться может самый лучший стрелок!

Девушка не обернулась, лишь пожала плечами. Подойдя к вазе, положила яблоко на прическу и встала к публике лицом. Шулявский снова стрелял первым. Опять осмотрел пистолет, долго гладил, даже что-то шепнул, а потом, мельком взглянув на мишень, вскинул и тотчас выстрелил. Кто-то из женщин, не выдержав напряжения, вскрикнул, но затем все увидели, что Настя стоит живая и без яблока. Все зааплодировали.

Гришка принес второе яблоко. Оно оказалось больше первого, и Настя выкинула его в траву, приказав принести точно такое же. Генерал взглянул на княгиню. Она кусала губы, но князя не отговаривала. Северский взял пистолет и принялся целиться, рука у него дрожала. Настя глядела на него с усмешкой.

Выстрел, хотя его все ждали, прозвучал неожиданно. В яблоко Северский не попал. Тоннеру показалось, что князь намеренно целился выше. Улыбающаяся Настя прошла мимо застывшего после выстрела князя и нежно поцеловала в губы Шулявского, после чего сделала княгине Елизавете издевательски глубокий книксен. Та не растерялась, ответила таким же.

Глава пятая

Тоннер, с детства понимавший толк в сладостях (родители держали модную в Петербурге кондитерскую), был приятно поражен поданными к чаю пирожными. С удовольствием уплетал и выпеченные колечками меренги, воздушную сладость которых оттеняло фисташковое мороженое, и ананасовый жилей. Тонкий вкус заморского плода полностью потерял характерную терпкость, и доктор решил посоветовать родителям добавить сие угощение в меню заведения.

Вера Алексеевна, подробно расспросив, интерес к Тоннеру утратила. Да, его отец — французский дворянин. Но поместье в кармане не привезешь. Продав небольшое количество семейных драгоценностей, Анри де Тоннэ открыл свое дело в России. Но кроме Ильи, завел еще четверых детей, так что наследником доктор был небогатым. А мать и вовсе не дворянка! Старший Тоннер женился по любви на девушке из Немецкой слободы.

Ольгу Митрофановну Суховскую сии подробности, торопливо сообщенные на ушко, ни капельки не смутили. Чокаясь с Тоннером, необъятная помещица заговорщически сказала:

— Я хочу поговорить с вами, как с доктором.

— К вашим услугам, сударыня!

— Не здесь и не сейчас, — томно прошептала Суховская. — Тут людно, а с доктором надобно говорить интимно, как на исповеди.

— Разумеется, Ольга Митрофановна, иначе врач не сумеет помочь, — уныло согласился Тоннер.

Исповедь настигла бы доктора намного раньше, но во время перерыва у Суховской случилось неотложное дело. Небольшой, но очень плодородный луг находился как раз на границе ее поместья и угодий Горлыбина и не первый десяток лет служил яблоком раздора. Каждый считал его своим. Бывало, днем крестьяне Суховской лужок выкосят, а ночью люди Горлыбина приедут и сено увезут.

Переговоры на высшем уровне ни к чему не привели. Обе стороны были уверены в своей правоте. В уездном кадастре записи про сей луг были утеряны, а судебные споры, благодаря искусству жадных стряпчих, закончились без результата.

Сталкиваясь с Горлыбиными, Суховская непременно начинала выяснять с ними отношения. С покойной Натальей Саввишной однажды чуть до рукопашной не дошло. После ее кончины объектом атак стал сам Горлыбин. Суховская считала его глупым и непрактичным, поначалу надеялась на легкую победу, но тот стойко, можно сказать изобретательно, держал оборону.

Пока остальные гости наслаждались послеобеденным моционом, Ольга Митрофановна, как кошка воробья, с высокого крыльца выслеживала Горлыбина. Увидев, что он в одиночку забрел на неширокую тропинку, с неожиданной резвостью бросилась за ним. Загородив роскошным телом путь, Суховская с жаром стала убеждать соседа более не претендовать на принадлежащий ей по праву луг. Горлыбин слушал ее, как свой оркестр: закрыв глаза и чуть покачиваясь на ветру. Когда помещица иссякла, он мягко заметил:

— Ольга Митрофановна, слишком стакатто! Не смог уловить смысл. Повторите, пожалуйста, модерато.

Замявшаяся Суховская начала по новой, более плавно и громче, боясь, что закрывший глаза Горлыбин заснет.

— Лучше, гораздо лучше, Ольга Митрофановна, — похвалил музыкант. — Только зачем так форте? Пьяниссимо, пьяниссимо, умоляю вас!

Помещица так возмутилась, что сошла с тропинки, открыв Горлыбину дорогу. Для своих лет поклонник Моцарта бегал довольно резво, и Суховская, с трудом за ним поспевая, повторила свою речь в третий раз, но уже тише. Выйдя к пруду, где как раз начиналось состязание в стрельбе, Горлыбин вновь ее похвалил:

— Прекрасно, Ольга Митрофановна, прекрасно! Еще пяток репетиций — и я буду удовлетворен.

— Что вы мне зубы-то заговариваете! — потеряла терпение Суховская, но тут Веригин первым попал в бутылку, и владелец оркестра ее перебил:

— Посмотрите, ну посмотрите скорей! Какой выстрел!

Ольга Митрофановна сдуру попыталась глянуть на постамент. Из-за невысокого роста ей пришлось приподняться на цыпочки, что при ее весе было не так-то просто. Налюбовавшись разбитой бутылкой, Суховская обнаружила, что Горлыбин исчез. И как она его ни высматривала, даже на крыльцо снова взбиралась, — до самого десерта не нашла.

Сейчас, за столом, их разделяло безопасное расстояние, и Горлыбин наслаждался чаем под звуки своего оркестра.

Быстро расправившись с десертом, Маша Растоцкая приказала слуге принести альбом. Еще утром девушка любила Митеньку. Шесть месяцев он забрасывал ее любовными письмами, так пылко описывая свои чувства, что растопил бы даже и не столь романтическое сердце. Но лишь увидев Тучина, Маша поняла: это — Он! Красив, умен, талантлив, богат! Саша ей так понравился, что хоть сейчас заняла бы место невесты за свадебным столом. К тучинским пухлым, под детскими усиками, губам хотелось прильнуть и крепко-крепко поцеловать, а потом выйти в парк. Конечно, одним, без всяких Лидочек. И гулять всю ночь, нежно обняв друг друга. Интересно, любит ли Саша стихи? Если да, то читали бы наизусть. Можно по очереди, а лучше взахлеб, перебивая друг друга — строчку она, строчку он.

Принесли альбом, и Александр с удовольствием принялся рисовать в нем Машеньку. Любуясь счастливой девушкой, с удовольствием позировавшей Тучину, Илья Андреевич внезапно понял: Вера Алексеевна права! Пора жениться! Вот доцент Щукин — прекрасный был терапевт, отдавал всего себя работе, даже жил в клинике. Там и умер, тридцати семи годов. На обходе захрипел внезапно, упал и отдал Богу душу. Маленький сгусток крови закупорил доценту легочную артерию. И что оставил после себя Щукин? Да ничего. Скелет, который завещал Академии! Ни детей, ни жены! Не успел.

Князь явно чувствовал себя не в своей тарелке. Почти не ел, лишь задумчиво ковырял десерты вилочкой, на вопросы жены отвечал невпопад. Почувствовав его настроение, она деликатно оставила мужа в покое и принялась мило беседовать с Веригиным, чему Павел Павлович был очень рад. Проявившая же геройскую безрассудность Настенька была оживлена, по обыкновению стреляла глазками. Изредка кидала быстрые взгляды и на Северского, но тот был столь задумчив, что не замечал этого.

Угаров, обнаружив любимое варенье из крыжовника, уничтожал блюдечко за блюдечком, совсем позабыв о Лидочке. А потом вспомнил Вареньку Тучину, с которой вместе вырос, и загрустил. До поры до времени считал ее просто другом, но в поездке начал сильно скучать, писал длинные письма, считал дни до встречи. Денис гнал мысли о любви, тем более о браке, но только смыкал глаза, сразу видел Варю: вот она пьет чай на террасе и мило улыбается, вот в «Акулину» с друзьями дуется и так хороша, когда проиграет и платок наденет…

За окном стемнело. Седой дворецкий с белой салфеткой на руке известил, что для фейерверка все готово. Очнувшийся князь пригласил всех в парк, добавив, что после огненного представления десерт продолжится, но уже в столовой. Гости намек поняли, мол, пора и по домам. Страшно расстроились барышни Растоцкие — надеялись, что свадебное торжество закончится балом, благо и оркестр имелся.

Фейерверки смотрели у пруда. Северский сам командовал запуском разноцветных ракет, ярко освещавших ночной парк.

— Вам очень повезло, господин этнограф! Фейерверк — типично русская забава, выдумана Петром Первым, — пояснил Мухин американцу.

Этнограф удивился:

— А я думал, их древние китайцы придумали, когда порох изобрели!

— Китайцы у нас подсмотрели и выкрали секрет, — попытался вывернуться Мухин.

— Да, — поддержала его Суховская, — все здесь кишмя кишит китайскими шпионами.

Ольга Митрофановна даже за руку Терлецкого схватила, чтоб тот скорей перевел, и на секунду выпустила Тоннера, который резво юркнул в темноту, попутно удивившись, что русская забава называется немецким словом.

Терлецкий, по долгу службы как раз шпионов ловивший, переводить не стал, а Растоцкая вновь пристыдила подругу:

— Ты, Оленька, китайцев себе представляешь? Они глазами косые! Федор Максимович их мигом бы переловил!

Суховская изумилась:

— Мой Емеля-косой, он что, китаец?

Тоннер, забираясь по парку подальше от Ольги Митрофановны, наткнулся на шептавшихся Тучина с Машенькой. Очередная вспышка на миг выхватила из темноты спрятавшегося неподалеку Митеньку. Он безнадежно смотрел на счастливую парочку и тихо шевелил губами.

Поплутав в поисках укрытия, Тоннер нашел большое дерево и обрадовался: Суховской придется здорово потрудиться, чтобы за ним его обнаружить. Спасен! А завтра — в Петербург, домой!

Но не один доктор искал укромный уголок! К дереву, за которым спрятался Тоннер, подошли с другой стороны. Доктор растерялся и поневоле стал свидетелем немало изумившего его разговора.

— Потрудитесь объяснить, что вы здесь делаете? — грозно кого-то спросила княгиня Элизабет.

— Генерал же все объяснил! «Провидению было угодно, чтобы восемь путников попали к вам на свадьбу», — Шулявский удачно передразнил Веригина.

— Если провидение спалило мост, мне кажется, я с ним знакома!

— Лизл, ты так хороша в подвенечном платье! Я не мог пропустить это зрелище!

— У тебя был шанс увидеть его раньше!

— Да, — рассмеялся Шулявский, — а я так бездарно его упустил!

— Лучше благодари Господа! Если бы я узнала о твоих занятиях после свадьбы, разрядила бы тебе в голову пистолет.

— Северского ждет та же участь?

— Ты пьян?

— Трезв, как стекло! Но ставлю все деньги, что князь недолго проживет!

— Откуда деньги? Снова кого-то ограбил?

— Пока никого, но собираюсь. Тебя!

— Меня? Зря я не сдала тебя в полицию!

— Это была любовь, дорогая.

— Да, я любила тебя, Анджей, а ты…

Тоннеру стало дурно. Никогда в жизни он не подслушивал, но покинуть без позора место разговора двух бывших влюбленных было совершенно невозможно.

Шулявский продолжал:

— Знаешь, узнав о тебе больше, я почувствовал, что тоже люблю тебя. Как много ты перенесла, как страдала…

— Что ты узнал?

— Все, Лизл, абсолютно все! Заканчивай поскорее с князем, и едем в Америку!

— Ты все-таки пьян! Никуда я с тобой не поеду!

— Как угодно! Молодых девок много, хотя бы ваша Настя! Знаешь, как надоели старухи? Вечно стремятся надуть!

— А мне надоел ты! Немедленно убирайся вон, не порть мне свадьбу!

— Надо было выслушать меня пару месяцев назад. И обошлось бы дешевле, и веселилась бы сейчас на славу!

— Я не учла, что, если вытолкать тебя в дверь, ты влезешь в окно!

— А теперь ты вышла за Северского, и все тузы у меня в рукаве.

— Что еще за тузы?! — воскликнула княгиня.

Ответ Тоннер узнал лишь через день. В свете очередной ракеты Суховская, наконец, нашла спрятавшего доктора.

— Ах, вот вы где! В темноте так легко потеряться!

Сконфуженный Тоннер вылез из-за широкого дерева и обреченно двинулся навстречу преследовательнице. В свете еще одной вспышки доктор увидел недовольное лицо Шулявского. Его возмущение Тоннер полностью разделял и попытался виновато улыбнуться. Мол, не хотел, случайно вышло. Княгиня же появлению Ильи Андреевича обрадовалась:

— Вы доктор из Петербурга?

— Да, Тоннер Илья Андреевич, — напомнил он.

— Я хотела вас попросить перед отъездом осмотреть мою свекровь.

— Всегда к вашим услугам, ваша светлость. — Тоннеру и самому было интересно, какой микстурой потчуют сумасшедшую старуху. — А мост когда починят?

— К утру будет готов.

— Лизочка, — Суховская добралась до злополучного дерева, — спасибо! Так было вкусно! Счастья тебе! — На радостях помещица полезла целоваться.

Шулявский переминался с ноги на ногу, в нетерпении покусывая ногти. Расцеловав, Суховская выпустила Элизабет из объятий и поволокла Тоннера обратно к пруду.

— Вот о чем я хотела с вами поговорить, дорогой Илья Андреевич… — От многочисленных физических нагрузок, выпавших на ее долю за день, помещица тяжело дышала. — В последнее время я стала хуже себя чувствовать. Матушка моя, дай ей Бог здоровья, считает, что я неправильно питаюсь. Вот и решила посоветоваться.

— Расскажите поподробнее, Ольга Митрофановна, во сколько встаете, что кушаете в течение дня? — постарался придать заинтересованность своему голосу Тоннер.

— Встаю раненько. Часов этак в семь. Сразу за молитву.

— В кровать еды не подают?

— Ну, как не подают? Я и молиться не смогу. Урчать будет в животе. Но кружечка молочка топленого разве еда? И булочек тарелочка… Помолюсь с часок, затем умоюсь — и закусить перед завтраком.

— Перед завтраком? — удивился Тоннер.

— А как аппетит расшевелить? Обязательно надо. Ветчинка, грибочки соленые, сырку фунтик. Всего по чуть-чуть. Потом завтрак. Сначала яичница на сале. Прямо на сковороде, чтоб вся дюжина шкворчала!

— Дюжина? — С ужасом переспросил Тоннер.

— Когда очень голодна, могу и из пятнадцати яиц. И квасом все запиваю. У меня всегда в ледничке, холодненький. Будете довольны! Очень для пищеварения полезен. Если квасу не пить, только клизмою спастись можно. Потом мяско постненькое или холодец, кашки. Гречневую страсть как люблю, и чтоб рассыпчатая, да туда масла… и свининки копченой. Пальцы не то что облизать, сгрызть после такой вкусноты хочется.

Суховская еще крепче вцепилась в руку Тоннера.

— Под конец молока кислого выкушаю. И все. Делами пора заниматься! У меня такое хозяйство! Сама не понимаю, как справляюсь. Перво-наперво управляющего допрошу, шельмеца. Битый час антихриста пытаю. Если кофий со сливками в сей момент не испить, могу гаду голову откусить. А так пирожок с брусничкой или вязигой, и успокоюсь. Прощу дурака никчемного — и начинаю объезд владений! Скоренько так бульон с расстегайчиком выкушаю, закутаюсь потеплее, в бричку — и полетела!

— В дороге-то ничего не едите? — опасливо осведомился Тоннер.

— Ничего. Только фрукты. Яблочки там, груши. Сливы, когда уродятся. В этом году такие, что ведро съешь — не заметишь. А зимой мешочек сухофруктов. Для зубов полезно, чтоб не стерлись. Поезжу, с крестьянами поговорю, на полях все осмотрю — и домой! Приезжаю всегда такая голодная! Вся дворня в это время меня боится. Закусочки прямо к крыльцу выносят!

— Что закусываете? — поинтересовался Тоннер.

— Вы про спиртное? Рюмочку настойки завсегда пропускаю. Но за обедом! А так — ни-ни. Закушу холодненьким язычком, капусточкой квашеной, огурчик малосольный непременно, и жду обеда.

— Поздно обедаете?

— Да через полчаса после возвращения. Щец или борща как наверну! А потом — гуся с груздями или цыпленка табака. И обязательно, чтоб на столе колбаска кровяная или паштетик печеночный и два соусника каши на крепком бульоне. Все с белым хлебцем ем, от черного изжога. Компота напьюсь и вздремнуть иду. После обеда такой сон сладкий. И сны хорошие! Вот давеча снилось, будто Элизабетушка наша паштетика мне прислала из гусиной печени с трюфелями. Очень он вкусный, только дорогой. А тут целое ведро в подарок! Такая счастливая проснулась! Противень пирогов с капустой на полдник одолела. Обычно только половинку!

Фейерверк закончился, местные помещики потихоньку разъезжались, прощаясь с гостеприимными Северскими и их неожиданными гостями. На ночь в усадьбе решил остаться урядник Киросиров. Жил он далеко и домой, желая принять участие в обещанной охоте, ехать не захотел. Пантелей Худяков отправился ночевать в село к своей родне.

— В пять пополудни у меня всегда «Фуфайка клок», — продолжала Суховская.

— Что, простите? — Доктор с нетерпением ждал, когда Гаргантюа в юбке отправится восвояси.

— Ну, так Вера Алексеевна чаепитие на аглицкий манер называет.

— А-а, — понял Тоннер.

— Ватрушечку всегда заказываю к чаю. Ну, само собой меренги, конфекты, варенья сортов десять с булочкой. Иногда пирожные прошу сделать или кекс. Часок, а там и ужин готов! Уха с пирожками, блины, вареники. Люблю, чтоб со сметаной и медом. Лучше всяких соусов заморских, сами попробуете! Затем котлетки мясные, а под конец картофельные с начинкой. Снова молочка — и на боковую.

Тоннер поежился:

— И давно такой образ жизни ведете?

— Полтора десятка лет! Как муж преставился, царство небесное. Но последний год что-то чувствовать себя хуже стала.

— Неудивительно, Ольга Митрофановна. С таким питанием… Удивляюсь, что вы еще живы!

— Так и мать моя говорит, — всхлипнула Суховская. — Моришь себя, Оленька, голодом. Придется завтра ко всему прочему еще рубца заказать, голову телячью, сырников горшочек, а на ужин поросенка. Спасибо, доктор, за совет, а то вся извелась.

Суховской подали бричку; пора было прощаться.

— Может, поедем ко мне? — с надеждой спросила помещица. — Как раз к ужину поспеем.

У Тоннера после разговора с Суховской одна мысль о еде вызывала тошноту; он вежливо отказался, сославшись на усталость после тяжелого дня и бессонной ночи. Глаза помещицы увлажнились. Доктор так мил! Как могли бы они быть счастливы! Видно, не судьба! Когда уже залезла в бричку, подошел Роос. В руках держал букет темно-синих астр (под покровом темноты этнограф нарвал цветов с княжеской клумбы). Знак внимания побудил Ольгу Митрофановну по-новому взглянуть на тщедушного американца. Она кокетливо протянула ему пухленькую ручку, а он, прежде чем поцеловать, долго ее сжимал.

— До свиданья, — проговорил Роос. — Буду ли иметь честь лицезреть вас завтра на охоте?

Еще до перевода Суховская каким-то образом поняла смысл вопроса и торопливо ответила: «Да» — хотя до сего момента ни на какую охоту не собиралась.

Бричка вздрогнула, покатилась и почти сразу исчезла в ночи. Следом уехали и Растоцкие. Маша перед неизбежным расставанием с Тучиным была грустна. Саша, получив приглашение от Веры Алексеевны завтра посетить их поместье, на прощанье подмигнул девушке, а она ему нежно улыбнулась. Денис огорчился: завтрашний визит задерживал нескорую встречу с Варенькой еще на один день. И так не домой едут, сначала в Петербург, повидать тучинского кузена Владимира Лаевского.

Глава шестая

— Самая любимая моя комната, — сообщил князь. — Специально приказал сюда чай подать! Только посмотрите, какая красота!

Гости уютно расположились на оттоманках в «трофейной» комнате. Вечера в сентябре прохладны, согреться горячим крепким чаем никто не отказался.

— У брата здесь библиотека была, но книжки французы сожгли, а я по-своему устроил.

Несмотря на большие размеры комнаты, в ней было тесновато: повсюду стояли чучела убитых Северским животных.

— Никодим, егерь мой, дока в таксидермии, — пояснил Василий Васильевич.

Про каждый трофей князь был готов рассказать подробнейшим образом: в какое время года застрелил, да из какого ружья! Ружья висели здесь же, на задрапированных шкурами стенах.

Все вежливо слушали. Кроме застрявших из-за моста путников в «трофейной» чаевничали Митенька, доктор Глазьев, господин Рухнов и урядник Киросиров.

— А эта дверь куда ведет? — поинтересовался генерал.

— В мои покои! — сообщил Северский. — Флигеля по бокам дома заметили?

— А как же! — пыхтя трубочкой, подтвердил Веригин.

— В правом мои покои, в левом — матушкины.

— В таком случае разрешите откланяться! — вскочил с места генерал.

— Ничем не помешаете! — поняв причину замешательства, остановил Веригина рукою князь. — В столовой на стульях сидеть неудобно, здесь же вы спокойно отдохнете. Не беспокойтесь, в моей спальне никакой шум не слышен! Вон того волка…

Кроме генерала, искренний интерес к охотничьим достижениям князя проявлял лишь этнограф. Тоннер заметил шахматный столик, перемигнулся с Митенькой, и они сели за партийку. После десятка быстрых ходов юноша надолго задумался. Столь сильные соперники ему еще не попадались. Тоннер же, игравший любимый дебют, заскучал.

Из покоев со свадебным платьем в руках вышла горничная Елизаветы Северской Мари. Залихватски подкрутив усы, князь поклонился было гостям, но Мари сказала по-французски:

— Мадам просила сперва зайти мсье Рухнова, а потом — обоих управляющих.

Михаил Ильич удивился, развел руками, обращаясь к князю. Тот, покусывая усы, последовал за ним.

Роос подошел с кожаными томиками в руках к скучавшему у окна Шулявскому.

— Сколько хотите? — не тратя времени на пустые разговоры, поинтересовался поляк.

— Лучшему стрелку, так и быть, — сорок рублей.

— По двадцать за том? — удивился Шулявский.

— Кожаный переплет, ручная работа…

— А неплохой бизнес, как говорят у вас в Америке! И что самое главное, законный! Жизнь моя была бурная, приключений на собрание сочинений хватит! Не начать ли, по вашему примеру, книжки писать?

Американец, не понимая, куда гнет покупатель, достал очередное перо:

— Из головного убора американского индейца…

— А Америка велика?

— О да! Два океана ее омывают…

— Отлично! Значит, есть где затеряться! Нате ваши сорок рублей!

Роос протянул книжки, подозревая, что продешевил, но Шулявский энергично замотал головой:

— Фолианты себе оставьте. Путешествовать люблю налегке! Вы подали мне отличную идею и свои сорок рублей честно заработали. Как перееду в Новый свет, начну книжки писать!

— Россия не нравится? Покинуть желаете? — по-своему истолковал слова поляка Терлецкий.

— Рыба, Федор Максимович, ищет, где глубже, — с достоинством ответил Шулявский, — а человек, где лучше!

— Смотрите, как бы не утонуть, — сверля Шулявского немигающими серыми глазами, процедил Терлецкий.

Дверь в покои князя снова отворилась. Оттуда вышел задумавшийся Рухнов; зашли оба вызванных управляющих.

— Сашь, глянь, не Боровиковский ли? — В глубине комнаты Угаров обнаружил портрет и поднес к нему свечу, чтобы лучше рассмотреть.

Тучин привстал с оттоманки:

— С чего ты решил? — удивился он.

Молодые люди принялись вместе разглядывать парадный портрет черноволосой женщины. Сев вполуоборот к художнику, одетая в пурпурное атласное платье прелестница заставила мастера подчеркнуть и соблазнительность небольшой груди, и утонченность длинной шеи, подсвеченной отблесками алмазного ожерелья. Бриллианты блестели и в тяжелых сережках, украшавших маленькие ушки красавицы. Но ярче всего сверкали карие глаза, смотревшие на зрителя ласково и печально. Матово-бледные руки нежно гладили развалившуюся на коленях болонку.

— Манера очень похожа! Впрочем, в атрибуции я не силен, — сознался Угаров.

— Может, и Боровиковский, — внимательно рассмотрев портрет, согласился Тучин. — Сейчас у князя уточним.

Северский вылетел из покоев, шумно хлопнув за собой дверью.

— Ваше сиятельство! Чьей кисти портрет?

— Какой, к черту, портрет? — грубо бросил раздосадованный Северский.

— Здесь вроде один, — внимательно оглядев еще раз «зоологический музей», протянул Тучин.

— А-а! Этот! Ольги Юсуфовой, жены брата.

— Осмелюсь переспросить, ваше сиятельство, чьей кисти работа?

— Не знаю, — раздраженно ответил князь. — Какая мне разница? Я сей портрет продать хотел, благо и желающие были. Брат этой красавицы готов был дать любую цену, чуть не на коленях ползал. Мать запретила, дура старая! Князю Юсуфову пришлось художника нанимать, копию делать.

— Бриллианты хороши! — заметил Шулявский. Желая прекратить пикировку с Терлецким, он тоже переместился ближе к портрету.

— Очень хороши! — согласился Северский. — Екатерина Вторая подарила! Ольга Юсуфова была ее фрейлиной, и императрица на свадьбу ей это имение презентовала и впридачу ожерелье с сережками!

— Царский подарок! — восхитился Веригин.

— Только брат все профукал!

— Неужто проиграл? — удивился генерал.

— Кабы проиграл, не так обидно было бы! Закопал! От французов драгоценности пытался спрятать. А где именно, сказал только Кате, племяннице. Брат погиб, а эта дура из окна выкинулась…

— Я уже слышал эту прискорбную историю, — посочувствовал Роос. — Мои соболезнования…

— Соседи насплетничали? — спросил Северский. — Кабы не Элизабета, — князь сжал кулаки, — я бы этих вертопрахов на свадьбу не пригласил! А драгоценности жаль, очень бы пригодились. Я их несколько лет искал, весь парк перекопал, да без толку.

— Я могу, конечно, ошибаться, — сообщил Роос, — но, кажется, ваши сережки я недавно видел!

— Где? — опешил князь.

— В Париже! Меня пригласил на бал маркиз д'Ариньи. Очень образованный человек, купил по три экземпляра моих книг! И жена прелестная! Мы долго беседовали! Очень умная женщина, прекрасно разбирается в истории…

— Мои сережки тут при чем? — перебил его Северский.

— Как раз в ушах маркизы они и сверкали!

— Вот черт! Значит, их французы-мародеры выкопали! — топнул ногой князь. — Зря только братец прятал!

— Не расстраивайтесь, князь! Поезжайте в Париж с портретом! — посоветовал генерал. — Я знаком с д'Ариньи. Порядочнейший человек! Покажите портрет, и он непременно вернет ваши сережки!

— Не вернет! — безапелляционно заявил Роос. — После бала их украли! Маркиза в спальне сняла на ночь сережки и положила в футляр с пистолетами. В Париже много грабителей, и все держат под рукой оружие. Но преступник спрятался за шторами. Маркиза не успела лечь в кровать, как он схватил футляр и был таков. Выпрыгнул в окно!

— Так и надо маркизу, — обрадовался Северский. — Небось этот «порядочнейший человек» сам здесь и мародерствовал! Ладно, пойду мать навещу. А то женушка никак дела закончить не может!

В анфиладе князь больно стукнул кулаком лакея Гришку, недостаточно почтительно, по мнению Северского, отвесившего ему поклон.

— Чай здесь вкусный, — похвалил генерал, допив третью чашку, — не то что в Калмыкии! Знаешь, как там заваривают? — спросил он адъютанта.

— Никак нет, ваше высокопревосходительство, — заверил командира Николай.

— Тогда слушай! Калмыцкие степи такие же, как воронежские, но ни единого деревца на сотню верст там не встретишь. Трава густая, в человеческий рост.

Этнограф достал свой блокнот и подсел поближе.

— А сами калмыки, они кочевники, — продолжил генерал. — Ездят в кибитках и живут в них же!

— Да что вы говорите, ваше высокопревосходительство! — вскочил с места Николай. Хоть он и слушал генеральские байки по сотому разу, к удовольствию командира, демонстрировал живой интерес.

— А что такое кибитка, знаешь? — спросил Веригин.

— Никак нет!

— Это такой плетень. Натягивают его на повозку, обтягивают войлоком. И все. Дом готов.

Из покоев выскочил Петушков. Его трясло, словно в лихорадке, и доктор Глазьев, искавший с кем бы выпить, тут же подскочил к нему, щелкнув по горлу пальцем. Петушков отмахнулся, его вечно бегающие глаза наполнились слезами, и, ни с кем не попрощавшись, он взбежал по лестнице на второй этаж.

Чуть погодя покои покинул и Павел Игнатьевич. Доктор Глазьев мигнул и тому, но снова безрезультатно.

— Спешу! Спешу! Много поручений надавала! Спокойной ночи, господа!

Все вежливо кивнули.

— Вижу, в степи кибитка стоит. Приказал остановить. Дай, думаю, посмотрю, как люди живут. — Веригин рассказывал смачно, размахивая руками, и собрал вокруг себя почти всю компанию. Только урядник Киросиров дремал в сторонке, да доктор с Митей играли в шахматы.

Почувствовав силу соперника, юноша стал предельно осторожен, в атаку не лез, и доктор, любивший игру обоюдоострую, злился, подбирая ключи к искусно выстроенным редутам на королевском фланге.

Страждущий Глазьев обратился к Рухнову. Тот и генерала вполуха слушал, и за партией издалека наблюдал.

— Французской водочки не желаете? — шепотом поинтересовался он.

— Французской? Можно…

— Расстроены? — осведомился, разливая по рюмкам, Глазьев.

— Что? Нет, просто задумался!

— Откинул полог, заглядываю, — продолжал генерал — А там девица! Очень недурная, должен сказать. Сидит, что-то шьет, трубку курит.

— Да что вы говорите? — снова деланно изумился Николай.

— Моя индейская жена тоже курила, — вспомнил этнограф.

— Я зашел и сел. Она тут же предложила мне свою трубку. Я отказываться не стал, затянулся, а сам поближе придвинулся. Спрашиваю: «Как звать-то тебя?» Что ответила, сразу забыл. Имена такие, записывать надо. Я следующий вопрос: «А лет тебе сколько?»

— Вот чудеса, калмычка по-французски понимает! — не унимался адъютант.

— А моя жена не понимала. Может, курила слишком много? — огорчился этнограф.

— Я по-русски спрашивал, — пояснил генерал и окликнул вернувшегося в «трофейную» князя: — Василий Васильевич! Как здоровье матушки?

— Спасибо, лучше! — У Северского явно поднялось настроение, он довольно улыбался. — Уже прощения у Кати просит!

— У какой Кати? — изумился генерал.

— Как и всех сумасшедших, мою матушку посещает призрак.

— Такое часто бывает! — подтвердил Веригин.

— Родительница вбила себе в голову, что виновна в смерти моей племянницы, той, что из окна выпрыгнула. И когда видит ее призрак, просит у него прощения!

— Не дай, как говорится, Бог сойти с ума, — расстроился Веригин.

— А у меня и для вас хорошая новость! — перевел разговор Северский. — Никодим в лесу вепря видел! Загоним?

— Отличная мысль! — вскочил Веригин.

— Охота будет славная! Ну, мне пора! — улыбнулся князь. — Спокойной ночи, господа!

— Так сколько лет было вашей степной Цирцее? — напомнил генералу Терлецкий, предлагая продолжить прерванный рассказ.

— Ах да! Подумала немного и отвечает: «Десять и девять», а сама улыбается мне ласково-ласково. Лица у них и так широкие, а в улыбке рот прямо до ушей. Я еще ближе придвинулся. Она, не вставая с места, сушеной кобылятинки подала, мол, угощайтесь, чем калмыцкий Бог послал. Такая соленая, ужас, но для приличия стал жевать. Тоже улыбаюсь и дистанцию сокращаю до минимума. Спрашиваю: «Запить-то есть чем?» Она в ответ: «Чая». Ну, чая так чая. А в моем рту уже можно селедок солить! «Наливай поскорей», — говорю. А посередине той кибитки костерок горит, и на нем котел.

— Удивительно! — не преминул встрять адъютант. — А дым-то куда уходит?

— Отверстие вверху кибитки проделано. Калмычка моя подошла к котлу, налила в чашечку и подала с поклоном. А сама предо мной села. Я решил: время тянуть более нельзя, хлебну, утолю жажду — и в атаку, другую жажду утолять. Делаю глоток и…

Генерал выдержал паузу.

— И выбегаю из той кибитки. Чай калмыки варят с бараньим жиром, опять же с солью, но это я только потом узнал. Вкус омерзительный! Когда глотнул, думал, сразу умру. Ну, само собой, плотское желание испарилось. Приказал гнать подальше от той кибитки. До сих пор, как вспомню, хочется выпить.

Поискав глазами, генерал заметил в руках у Глазьева пузатую бутылочку.

— Это чегой-то вы там втихаря распиваете? Не коньячок ли?

— Коньячок, коньячок, — подтвердил местный доктор. — Живительная влага. Михаил Ильич смурной сидел-с. Я ему плеснул, вот уже улыбается.

Рухнов действительно улыбался, но как-то отрешенно, словно не слышал ни генерала, ни Глазьева.

— Так и мне плесните, — попросил генерал.

Глазьев налил Веригину щедро, тот жадно выпил.

— Это кто ж так сладко храпит? — Генерал уставился на выводившего громкие, со свистом рулады Киросирова.

— Местный урядник!

— Разбудить! — приказал генерал Николаю.

Тот затряс спящего.

— Генерал-майор от кавалерии Веригин, — громко представился Павел Павлович.

— Киросиров, — подскочил и вытянулся лысый господин.

— Очень приятно, — хлопнул его по плечу Веригин. — А за знакомство надобно выпить. Николай, чарку коньяка!

— При исполнении не могу, ваше высокопревосходительство, — извинился Киросиров. — После охоты дезертиров поеду ловить!

— Зачем ехать-то? — удивился генерал. — Вон двое стоят! — Павел Павлович ткнул пальцем в сторону Тучина и Угарова: — В армии не служат, картины малюют.

— Мы не дезертиры! — обиженно заявил Угаров удивленному уряднику. — Его высокопревосходительство шутит!

— А раз не дезертиры, извольте выпить со стариком. Уважьте друга ваших отцов!

— Денису наливать — добро переводить! Пьет, не пьянея! — засмеялся Тучин.

— Врешь! — не поверил генерал.

— Святой истинный крест, — побожился Угаров, которому Николай тут же поднес стакан с коньяком.

— Э! Нет! — запротестовал Веригин. — Раз такое хвастовство, надобно серьезный опыт провести. Гришка!

Из буфетной, тянувшейся вдоль всей правой анфилады и имевшей выходы не только в ротонду и «трофейную», но и в остальные комнаты, появился Григорий.

— Ик, — сказал он. — Слушаю, ваше высокопревосходительство.

— Шампанское осталось?

Гришка кивнул.

— Тащи сюда, — приказал генерал.

Лакей вернулся быстро, неся в каждой руке по две бутылки. В винном бокале генерал сам смешал коньяк с шампанским в пропорции один к одному.

— Это такой гусарский напиток, «медведь» называется, — пояснил он этнографу, протягивая бокал Денису — Пей, сынок!

Угаров спокойно, как компот, осушил бокал.

— А почему «медведь»? — заинтересовался Роос.

— Господин иноземец, сами попробуйте, тогда все поймете

Тоннер делал американцу отчаянные знаки, но тщетно — Роос их не заметил.

— Вкусно, — выпив, сказал он и тотчас плюхнулся в кресло. Все сразу показались ему невозможно милыми: и странный переводчик, и грозный генерал, и слишком серьезный доктор. Еще утром он никого из них не знал, а сейчас они вдруг стали родными людьми. Захотелось сказать им что-то очень приятное.

— Господа, как мне нравится ваша страна! Давайте за нее выпьем! Виват, Россия!

— Молодец, ученый, — обрадовался Веригин. — За такой тост надобно выпить всем. А что это я разливаю, как лакей? Ну-ка, Гришка, обеспечь собравшихся.

Трясущимися руками лакей принялся смешивать коньяк с шампанским, а адъютант разносил.

Тоннер сначала покачал головой.

— Почему, милый Илья Андреевич? — Веригин подошел к доктору, который только что в результате долгой комбинации выиграл коня. Теперь участь Митенькиного короля была предрешена.

— Печенка пошаливает, знаете ли, — безыскусно соврал доктор.

Митя взялся за ладью, и Тоннер внезапно увидел, что это не юноша зевнул, а сам доктор, погнавшись за подставленной фигурой, проглядел мат в два хода. Молодой человек опустил туру и торжествующе посмотрел на Илью Андреевича. Тому оставалось лишь развести руками.

— Что ж! Сдаюсь. — Тоннер положил своего короля на доску и протянул Мите руку. — Вот, Пал Палыч, молодой человек усыпил меня осторожной тактикой, а потом сделал разящий выпад.

Генерал обнял Митю и сунул ему тоннеровский бокал:

— Молодец! Хорошим воином будешь! Тактика — она везде, брат, тактика. Что за доской, что на поле брани. Давай выпьем!

— А лет-то вам сколько? — спросил Митю доктор. По фигуре можно было все восемнадцать дать — юноша был высок, плечист, а вот лицо детское, и юношеские прыщи не сошли!

— Шестнадцать! Двадцатого декабря исполнится!

Тоннер забрал коктейль:

— Тогда уж лучше я выпью!

Терлецкий, Глазьев и Рухнов отказываться не стали, а Шулявский замахал рукой.

— Вынужден отказаться. На мой вкус, смесь коньяка с шампанским ничем не лучше калмыцкого чая.

— Ну, сравнил Божий дар с яичницей!

— Я лучше выпью просто шампанского!

Веригин пожал плечами. Что взять с поляка? Повернувшись, заметил, что и Тучин наливает себе игристое.

— Позволь, и ты нашим «медведем» манкируешь?

Тучин смутился:

— Свойства данного напитка мне знакомы. В силу нескольких обстоятельств хотел бы сохранить к утру ясную голову.

Угаров пришел на выручку другу:

— Я готов выпить и за Сашу!

— Хм, это по-гусарски. Налейте-ка ему вторую.

Генерал с адъютантом тоже взяли по бокалу. Все чокнулись. Веригин быстро выпил, успев проследить за Денисом. Как он? Осилит вторую? Тот выпил, словно стакан воды.

— Ты куда собрался? — шепотом спросил Угаров Тучина.

— Порисовать, — ухмыльнулся Саша.

— Забыл, как спасались из Флоренции? Хозяин гостиницы имел все основания сделать тебя своим зятем!

— До сих пор о том сожалею, — снова ухмыльнулся Тучин. — Его сын мне нравился больше, но дочка согласилась первой!

Генерал быстро захмелел и стал ко всем обращаться на «ты», что, впрочем, не вызывало возражений.

— Ты, Денис, молодец. Весь в батьку. Пил, как бегемот. А твой, — обратился к Тучину, — в картишки любил. Сметаем по маленькой? Или снова обстоятельства?

Тучин улыбнулся — он любил абсолютно все развлечения и пороки.

— С удовольствием, Пал Палыч. Григорий, ну-ка, карты!

— А карт в доме нет, — сказал Митенька. — Только колода для пасьянсов, Анна Михайловна раньше раскладывала. А игральные держать запрещала, чтобы Василия Васильевича в соблазн не вводить.

— Ну вот, здрасьте, — огорчился генерал. — Что делать? Я всегда с собой вожу, но, как на грех, запас израсходовал. Неужели ни у кого карт с собой нет, а, господа?

Все отрицательно покачали головами.

— У меня есть, — сказал Шулявский. — Пошлите Гришку в мою комнату, там слуга сторожит вещи.

— Боитесь, обворуют? — удивился Терлецкий. — В доме урядник. Вряд ли это возможно!

— Ваш урядник снова спит. — Киросиров и впрямь опять улегся на оттоманку и сладко присвистывал. — Да и вообще полицейские ворам не помеха, — заявил поляк. — Перед фейерверком я заглянул ненадолго к себе в комнату и обнаружил, что кто-то рылся в моих вещах.

— Это невозможно, — сказал Митя. — Все слуги у нас честные, служат много лет. Исключено!

— Возможно, мне показалось. А может быть, это не слуги. Так или иначе, я запретил Кшиштофу оттуда отлучаться. Гришка, сходи. Пусть даст карты.

— И отведи урядника в его комнату. — Генерал ткнул пальцем в Киросирова. — Нашел где спать!

Разложили ломберный стол.

— Во что будем играть, в преферанс или в вист? — спросил этнограф.

Все, к его удивлению, расхохотались.

— В такие игры старички в деревнях играют, когда в дурачка надоест, — ответил генерал.

— Чем плох преферанс? — изумился Роос. — Развивает ум и память. Как шахматы! А как интересно! Плывя из Египта, я сопернику на его мизере пять взяток засунул.

— Нам, русским, обыгрывать соперников неинтересно. Играем исключительно с судьбой.

— Это как? Что за игра?

— Называется по-всякому: банк, фараон, штосс. Суть одна: выбираешь карту, делаешь ставку. Один из игроков, он-то и есть рука судьбы, мечет колоду — карту вправо, карту влево. Если загаданная влево легла — обыграл судьбу, сгребай деньги. А если вправо — плати сам.

— Кому платить? Судьбе, что ли? — спросил Роос.

— Банкомету. Значит, его судьба выиграла.

Гришка вернулся, притащив ящичек, в котором лежало дюжин шесть, не меньше, запечатанных колод.

— Зачем так много? — изумился Роос.

— Более раза не сдают, не положено-с, — пояснил Глазьев.

Генерал, взяв в левую руку одну из крест-накрест запечатанных колод, резко ее сжал. Заклейка с треском лопнула. Веригин стасовал карты.

— Ну, кто будет рукой судьбы? Господа, называйте карты. Чья первой выпадет, тот и мечет.

— Семерка, — сказал Тучин.

— Туз, — назвал свою Роос.

— Тройка, — после некоторых размышлений объявил Терлецкий.

— А я на даму. — Генерал стасовал колоду и готов был метать. — Ну, а остальные что молчат?

— Я, ваше превосходительство, пока средств не имею, чтоб ставить, — заплетающимся голосом сказал Рухнов.

Митя тоже отрицательно покачал головой.

— Господа доктора, называйте карты, — призвал Веригин.

— Я, как и Михаил Ильич, денег не имею-с, — сказал Глазьев. — Пас, пас и пас.

— Столичные медики, надеюсь, более обеспечены?

— А я, Павел Павлович, с судьбою не играю. Отношусь к этой особе серьезно и доверять картинке считаю опасным.

Генерал кончил тасовать.

— А вы, пан Шулявский, что молчите?

— Отец был отчаянный игрок, проиграл, по-моему, все, кроме нас с матерью. Упомянутая судьба дала нашей семье сатисфакцию. Я в карты никогда не проигрываю. Поэтому играть со мною неинтересно.

— С какими удивительными людьми я сегодня познакомился! — воскликнул генерал. — Один бахвалится, что пьет не пьянея. Кстати, Гришка налей ему третий бокал. И почему он карту не называет?

— Я банковать не люблю, — ответил Денис.

— Понятно, — сказал генерал. — Давайте, Шулявский, называйте карту. Проверим и ваш талант.

— Как угодно, генерал. Валет.

Генерал, открыв, кинул влево первую карту. Все ахнули. Валет пик.

— Ух ты, соника взял! — завистливо сказал Рухнов.

— Кого взял? — переспросил Роос.

— У игроков в азартные игры свой, только им понятный язык, — сказал Тоннер. — Обычно это исковерканные французские слова. «Соник» — выигрыш с первой карты.

Генерал кинул колоду, из которой сдал валета, под стол и тут же взял новую. По колоде взяли и все остальные. Адъютант вопросительно посмотрел на генерала. Тот кивком разрешил ему принять участие в игре. Банкомет Шулявский занял место по одну сторону стола, противники встали по другую. Почти одновременно все стиснули колоды, и, бросив обертки на пол, достали карты.

— Банк двести рублей ассигнациями, — произнес поляк и положил на стол две радужные бумажки.

Понтеры — именно так назывались соперники судьбы — вытащили каждый по карте и положили на стол рубашкой вверх рядом с поставленной банкнотой. Терлецкий и Угаров выложили по красненькой десятке, генерал с Тучиным достали по четвертному, этнограф вытащил пять рублей.

Шулявский тасовал быстрыми, отточенными движениями, сам при этом глядя на понтеров, их карты и ставки. Когда те были сделаны, начал метать. Карта направо, карта налево.

— Каждая прометанная пара карт называется абцуг, — продолжал просвещать Рооса Тоннер.

Направо выпала семерка, Терлецкий перевернул свою карту — это оказалась семерка треф; пододвинул свою банкноту Шулявскому и сказал:

— Пас. Сходу не свезло. Пропущу-ка я эту талию!

— Талию? — переспросил Роос.

— Промет всей колоды так называется.

Поляк продолжал метать. Через абцуг направо полетел валет. Закряхтел генерал — он как раз его загадал.

— Зря. Мальчик опять к вам пришел, пан Шулявский. Но, один черт, попробую еще разок. Ставлю на рут, — и достал еще одну четвертную.

— Что ставит? — переспросил Тоннера Роос.

— В колоде, как известно, четыре валета. На первом генерал проиграл, но кто знает, куда ляжет второй? Он снова поставил на ту же карту.

Но налево в следующем абцуге полетела дама. Радостный Тучин перевернул свою карту. Дама!

— Мой отец, как заметил господин генерал, тоже увлекался картами. В отличие от вашего батюшки, пан Шулявский, ничего не проиграл, только приобрел. У меня те же способности.

— Что ж, посмотрим, чья наследственность лучше, — усмехнулся Анджей. — Вы ставку в этой талии будете делать?

— Непременно, — ответил Тучин и загнул угол даме.

— Значит, удваивает ставку на эту же карту, — вновь пояснил Тоннер.

— Вроде простая игра. А сколько правил, необычных слов. Если мою карту побьют, я, пожалуй, больше ставить не буду. Надобно все записать, — решил американец.

Его желание тут же исполнилось — туз полетел направо, и Роос, пододвинув пятерку к Шулявскому, достал карандаш и стал яростно чиркать в блокноте.

Вновь полетела налево дама. Саша засиял и загнул еще угол.

— Он учетверил, правильно я понял? — уточнил этнограф.

— Да, все верно.

За несколько следующих абцугов были биты карты Угарова и Николеньки. Они отпасовались. Потом вновь направо ушел генеральский валет. Тоже пас. Теперь все ждали даму.

— Точно в вашей колоде их четыре? — спросил Тучин.

— Может, и больше, но никак не меньше, — отшутился пан Анджей. — Терпение, мон шер, терпение.

Дама легла влево.

— Все, банк пуст, талия закончилась, — разъяснил доктор.

Шулявский, скинув карты под стол, рассчитался с Тучиным и тут же достал новую колоду. Роос заметил, что полетела под стол и проигранная им пятерка, нагнулся было, чтобы поднять ее, но генерал его остановил:

— Право, неприлично. Все, что упало, — добыча лакеев.

— Размялись? — спросил поляк. — Давайте-ка увеличим банк, раз тут такие везунчики. Ну хотя бы до пяти сереньких.

Поляк бросил на стол пять двухсотенных ассигнаций. Все покачали головами. За столом остался лишь Тучин. Он тоже распечатал новую колоду. Вытащил карту, потом другую, долго думал, поискал третью и, наконец, выбрал. Положил на стол картинкой вниз, прикрыв «катенькой» и четвертной.

— Сто двадцать пять!

Шулявский снова начал метать. Тоннер не сомневался, что Тучин опять поставил на даму. Когда первая из них легла влево, Саша улыбнулся и загнул на карте сразу два угла.

— Это ж в четыре раза! — изумился Николай.

Все в волнении следили за игрой. Шулявский кинул на стол еще пять сереньких ассигнаций [3].

— Пятьсот! Ничего себе! Налейте-ка мне еще «медведя», — заплетающимся языком попросил Рухнов.

Гриша неохотно оторвал взгляд от стола и быстро наполнил бокал.

Вторая дама ушла вправо. Шулявский наконец улыбнулся, а Тучин побледнел. Дрожащими руками он начал загибать оставшиеся два угла.

— Сашка, остановись, — взмолился Угаров. — Помнишь, чем закончилось в Венеции?

— Помню! Ты не дал мне пристрелить шулера! Да к черту эти углы. Трантильва!

Сначала все ахнули, а потом стало так тихо, что все услышали треск стеариновых свечей.

— В тридцать раз! — не веря ушам, пояснил Тоннер.

— В банке-то две тыщи! — напомнил Терлецкий.

— Увеличиваю банк. Ставка принята! — У Шулявского задрожали руки.

Тучин облизнул пересохшие губы:

— Сдавайте, чего ждете?

Теперь поляк метал медленно. Все, замерев, смотрели, как переворачивались карты в его руках. Десятка, пятерка, король, туз, опять десятка… Тучин больше не шутил. Валет, восьмерка, туз…

— Мне тоже «медведя», — попросил генерал.

Гришка еще неохотнее оторвался от игры. И тут же услышал общее «Ох!». Дама легла вправо. Шулявский перевел дух и кинул колоду под стол.

— Можно карандаш? — попросил он этнографа. Взяв двухсотрублевую ассигнацию, принялся прямо на ней вычислять выигрыш. — От волнения боюсь ошибиться. На бумаге вернее. Пятнадцать тысяч триста семьдесят пять! Давайте рассчитаемся, молодой человек.

Тучин не мог прийти в себя.

— Вы метали баламут, выигрыш бесчестный. — Глаза Александра налились кровью.

— Что он сказал? — спросил ничего не понявший Роос.

— Метать баламут — это значит растасовать колоду и сдать ее шулерским способом, — пояснил Тоннер.

— Я понимаю ваше состояние, — спокойно сказал Шулявский. — Проигрыш велик, но кто ж вас заставлял трантильву говорить? В следующий раз будьте аккуратнее!

— Вы метали баламут, — как заведенный повторял Тучин.

— Ты видел это? — спросил генерал.

— Я уверен. Только так у меня можно выиграть. Вы — шулер, — заявил он Шулявскому.

— О, я слышал про российские нравы, — сказал Роос. — Сейчас господин Шулявский вызовет его на дуэль!

— Хороших игроков всегда обвиняют в шулерстве, — спокойно заметил Шулявский. — Знаете, юноша, у меня сегодня удачный день. Может быть, самый удачный в жизни. И никого убивать я не собираюсь. Отдайте деньги и пойдемте спать.

Тучин, отсчитав из бумажника деньги, отдал их Шулявскому. Поляк начал было прятать купюры в бумажник, но в это время Саша, достав из кармана перчатку, кинул ее ему в лицо. Угаров хотел удержать друга, но опоздал.

— Что ж! К вашим услугам, — Шулявский щелкнул каблуками.

— Пусть ваш секундант обговорит с Денисом условия поединка. Угаров, не откажешь?

Тот понуро покачал головой.

— Встретимся на рассвете. — Тучин тоже щелкнул каблуками

— Настаиваю на поединке немедленно, — ответил Шулявский. — На рассвете хочу уехать. Опаздываю в Петербург.

— Вы выбрали время. Значит, я выбираю оружие! Пистолеты! Так кто ваш секундант?

Шулявский осмотрел присутствующих. Все отвернулись. И дуэлянтам, и секундантам грозило одинаковое наказание. Особенно жестоко страдали «государевы люди»: военных ссылали солдатами на Кавказ, гражданских увольняли со службы, могли и в тюрьму посадить.

— Господа! — обратился к компании Шулявский. — Окажите содействие.

Все молчали.

— Боюсь, мне придется оскорбить вас, юноша, пригласив секундантом слугу. Никто не решается.

— Давайте я буду, — неожиданно сказал Рухнов. — Только пусть еще «медведя» нальют.

Глава седьмая

— Никогда не видел ночных дуэлей. — Генерал выглянул в окно. — Впрочем, луна полная, небо безоблачно. Ну-с, секунданты, обговорили условия?

Рухнов с Угаровым совещались в центре комнаты и через каждую минуту подходили к своим подопечным, рассевшимся по разным углам, — что-то обсуждали.

— Ваше высокоблагородие, проблема-с вырисовывается! — Рухнов попытался изобразить на пьяном лице озабоченность, отчего стал похожим на обезьянку.

— Проблема нарисовалась давно, — ответил генерал, выразительно посмотрев на Тучина. Тот не обратил на его взгляд внимания.

— Пистолетов дуэльных нет. То есть пистолеты-то есть, их именно сегодня господин Шулявский князю преподнесли-с.

— Все-таки секунданты должны быть трезвыми. Я ничего не понял. Пистолеты есть или нет?

— Есть. Но молодой человек, — Рухнов кивнул на Угарова, — утверждают-с, что нельзя стреляться оружием, знакомым одному из противников.

— Я дал пояснения, — приподнялся в своем углу Шулявский. — Подаренную пару выиграл в карты недавно и стрелял сегодня из пистолета в первый раз, впрочем, как и господин Тучин.

— Да, это несколько нарушает правила, — задумчиво произнес генерал. — Но в них же сказано, что оружие должно быть одинаковое. Где мы другие пистолеты возьмем? Ни у кого нет?

Как и в случае с картами, все покачали головами. Генерал подошел к богато инкрустированной шкатулке, несколько часов назад подаренной молодой чете, вынул один из пистолетов и заглянул внутрь. Кроме второго пистолета, там лежали два зарядных шомпола, деревянный молоток, пороховница с меркой, отвертка, пулелейка, запасные кремни, склянка с маслом, какая-то щеточка и пакля. Имелись и уже отлитые свинцовые пули.

Генерал осмотрел и второй пистолет. Такая же изогнутая посеребренная ручка, изящный замок. От первого отличался лишь цифрой на стволе.

— Лепаж! Кому-то из вас повезет! Быть застреленным из такого пистолета очень даже куртуазно, — пошутил Веригин.

— Но господин генерал… — Угаров пытался найти какой-нибудь предлог, чтобы расстроить дуэль.

— Не из ружей же стреляться! — оборвал его Павел Павлович. — Не верить дворянину, пусть и польскому, оснований нет. Можно считать, что с оружием соперники знакомы одинаково. Остальные условия определили?

— Да, — ответил Рухнов. — Господин Тучин настаивает на подвижной дуэли. Сходятся с тридцати шагов.

— Хм, — расстроился генерал. — Это не дуэль, а имитация!

— Барьеры на расстоянии десяти.

— Это намного лучше!

— С десяти шагов? — ужаснулся Роос. — Это же убийство!

— Пан Шулявский не возражает, — закончил Рухнов.

— Прекрасно. Господа, время позднее. Чего тянуть? Пойдемте в парк, — предложил генерал. — Доктора, надеюсь, с нами? Вдруг нужна будет помощь раненым?

Веригин взглянул на Глазьева. Тот заснул в кресле с очередным бокалом «медведя» в руках.

— Похоже, доктор остался один. Опытом обладаете? — Павел Павлович подошел к Тоннеру.

— Да, — ответил Илья Андреевич. — И богатым. В последнее время появилась мода стреляться в присутствии доктора. В Петербурге почти не высыпаюсь! Все дуэли, как на грех, ранним утром.

— По дружбе ездите или за деньги? — уточнил Терлецкий.

— Встать в полпятого могу лишь за вознаграждение, — сказал Тоннер.

— Доктора всегда извлекали выгоду из дуэлей. — Генералу вспомнилась очередная байка. — Я тогда полком командовал. Мой ротмистр Иванов-четвертый…

— Имя Иванов, а фамилия Четвертый? — уточнил, как всегда, записывающий Роос.

— Тьфу, дурак! — в сердцах выругался генерал на родном языке. — Мало того, что перебивает, так еще чушь несет. — И снова перешел на французский: — Иванов! Фамилия такая, очень распространенная, оттого во всех полках, Ивановых как собак нерезаных. Вот и приходится различать. Первый, кто поступит, — Иванов-первый, следующий — Иванов- второй. Так вот, ротмистр Иванов-четвертый не поделил со штаб-ротмистром Ивановым-пятым некую девицу, Труболыс ее фамилия. Понять даму можно! С такой фамилией хочется поскорее замуж выйти, но Труболыс эта, как Буриданова ослица, не могла решить, за какого из Ивановых? И посему каждому дарила надежду. На этой почве между четвертым и пятым возникла непримиримая вражда. Оба ходили от ревности бледные, с глазами, налитыми кровью, и держались петухами. Долго сие, сами понимаете, продолжаться не могло, и однажды один другого по пустячному поводу вызвал на дуэль. Четвертый выстрелил первым и прострелил пятому бедро. Тот упал, но вы знаете, раненый имеет право свой выстрел и лежа сделать. Прицелился и тоже прострелил четвертому бедро. Оба попали в лазарет. Я дело сумел замять, офицеры больно хорошие! Рапорт написал, что несчастный случай произошел на стрельбах. Но приказал штаб-лекарю поместить их в одну палатку. Мы тогда в лагерях стояли, не на квартирах. Лежат бок о бок, ослица та, труболысая, к обоим ходит, пирожки домашние носит. Долго лечились! И так, знаете ли, сдружились, что по выходе из лазарета решили, чтоб впредь не ссориться, с этой дамочкой обоим лямур закрыть.

— И стоило стреляться! — пожал плечами Терлецкий. — Надо было на брудершафт с самого начала выпить! Я только не понял, при чем тут выгода докторам?

— А вот при чем, — усмехнулся Веригин. — Брошенная обоими Ивановыми, эта самая Труболыс вышла замуж за лечившего их штаб-лекаря. Он как раз Ивановым-шестым оказался.

Место для поединка было выбрано быстро. Почти полная луна ярко освещала кусок аллеи. Угаров воткнул захваченную из княжеской усадьбы саблю в землю и стал отмерять шаги. Хмельной Рухнов громко их отсчитывал.

— Восемь, девять, десять.

Денис воткнул в землю вторую саблю. Потом в том же направлении отмерил еще десять шагов и палкой провел черту. Вернувшись к первой сабле, Угаров сделал десять шагов уже в противоположном направлении, обозначил черту и там.

Михаил Ильич попытался открыть шкатулку, но чуть не уронил, хорошо Николай ее на лету поймал.

— Боюсь, мой секундант зарядить пистолет не в состоянии, — констатировал Шулявский.

— Не беспокойтесь, милостивый государь. Сделаю, как надо, — пролепетал Рухнов.

Поляк покачал головой и обратился к Веригину:

— Не будет ли против правил, если оба пистолета зарядит ваш адъютант?

— Думаю, нет, — ответил генерал. — Оружие заряжают либо секунданты, либо специально приглашенный оружейный мастер. Никто не будет против, если его роль исполнит Николай?

Все согласились. Адъютант справился с заданием быстро. Сначала меркой отмерил порох, в каждый из пистолетов засыпал по золотнику. Затем принялся за пули. Каждую обернул в кожаный пластырь и, легонько постукивая деревянным молотком по шомполу, протолкнул по очереди в стволы.

Секунданты о чем-то тихо посовещались. Угаров подошел к Веригину:

— Ваше высокопревосходительство! И я, и Михаил Ильич неопытны в дуэлях. Поэтому просим вас стать распорядителем!

Генерал внимательно посмотрел на Угарова:

— Похоже, не врал. Выпил три бокала — и ни в одном глазу. Несчастный человек! Даже напиться не можешь! Ладно, так и быть. Принимаю командование на себя.

Генерал занял командный пункт, встав ровно посередине между саблями, но сойдя с аллеи почти на аршин. За его спиной разместились адъютант с доктором. Роос, отойдя подальше, достал свой блокнот. Веригин прокашлялся:

— Господа дуэлянты, снимите с себя все, что может задержать пулю.

Шулявский вынул из кармана фрака пухлое портмоне и отдал Рухнову. Тучин снял длинный, сковывавший движения темный сюртук и отбросил в сторону, оставшись в сорочке.

— Теперь, господа дуэлянты, займите свои места.

— Я очень прошу, не убивайте моего друга! — Обратился Угаров к Шулявскому. — Александр чересчур высокого мнения о себе и потому вспыльчив.

Поляк ответил серьезно:

— Если я его не убью, он наверняка застрелит меня с десяти шагов. Сожалею, но выполнить просьбу при всем желании не смогу.

В глазах Угарова появились слезы. Он надеялся, что ему удастся уговорить Шулявского. Однако тот продолжил:

— Но я согласен принять извинения.

— Я попробую его убедить, — горячо сказал Угаров. — Спасибо.

Генерал продолжал:

— Секунданты, отнесите своим доверителям оружие.

Рухнов взял из рук Николая пистолет и отправился к Шулявскому. Угаров быстро раскланялся с поляком, добежал до адъютанта, схватил пистолет и устремился к Тучину. Отдав оружие, что-то яростно стал ему доказывать. Александр лишь мотал головой в ответ.

— Все, все, все, — сказал генерал. — До окончания поединка дуэлянты обязаны сохранять молчание. Секунданты! Займите свои места.

Рухнов и Угаров встали по разные стороны от дороги, рядом с барьерами-саблями.

Генерал напомнил правила:

— По моей команде «Сближаться» можете начать движение к своим барьерам. Вы вправе также остаться на месте. Пистолет при движении держите вертикально, дулом вверх. Стрелять можно в любой момент, но на ходу нельзя! Задумал выстрел — остановись, прицелься, пли. Ежели передумали, можете снова идти вперед, но не забудьте поднять дуло вверх.

— А после выстрела? — спросил Роос.

— Тут действуют в зависимости от результата. Соперник убит — мои поздравления. Нет — стойте, где стреляли, и ждите пулю. Ждать, кстати, недолго — на все про все полминуты. У кого часы с собой?

— У меня, — сказал Тоннер и достал из нагрудного кармана хронометр — подарок благодарного пациента.

— Засеките время первого выстрела, будьте так любезны, — попросил Веригин. — Кстати, если второй стрелок ранен, на выстрел отводится не полминуты, а целых две. Всем понятно?

Шулявский и Тучин утвердительно кивнули.

— Не желаете примириться?

Шулявский помедлил, но Тучин уверенно помотал головой. Мол, ни в коем случае. Поляк повторил его движение. Угаров в отчаянии топнул ногой.

— К поединку готовы?

Снова утвердительные кивки.

— Курки взвести!

Разговоры на аллее прервали ночной сон старой вороны. Она кружила над парком и выражала недовольство резким карканьем.

Денис во все смотрел на Сашу. Сейчас генерал даст команду сходиться. Шулявский с пятнадцати шагов попал в яблоко. Тучин не успеет и шага сделать, как получит пулю в лоб. Господи, как быть?!

Генерал медлил с командой. Перекрикивать сумасшедшую ворону не хотелось.

— Зря ружье не захватили, — заметил генерал. — Пристрелил бы дуру.

— Кыш, кыш! — Ретивый адъютант, за неимением ружья, схватив камень, запустил в птицу, но не попал.

Ворона разозлилась. Усевшись на верхушку высокой ели, птица принялась орать еще громче и пронзительней, призывая товарок ужаснуться безобразиям, творящимися на «ее» аллее.

Угаров все смотрел на Тучина. Может, опомнится? Его родители не перенесут такого горя! Почему он не думает о них, о Варе? Боже! Что он, Денис, скажет ей? «Я тебя люблю, но не смог вразумить твоего брата, и он погиб на моих глазах?» Господи, сотвори чудо!

Бог, похоже, услышал молитву Угарова. Генерал, плюнув на ворону, уже взмахнул было рукой, собираясь крикнуть: «Сближаться», но его опередили.

— Немедленно прекратить!

К месту поединка изо всех сил спешил урядник Киросиров, растрепанный, в расстегнутом мундире.

— Дуэли государем императором категорически запрещены. Нарушителей отдают под суд и приговаривают к повешению. Если немедленно не прекратите, буду вынужден всех взять под стражу.

— Откуда он взялся? — удивился Веригин. Следом за урядником из темноты вынырнул Митя — это он разбудил Киросирова.

— Извольте пистолет! — Урядник подошел к Шулявскому и протянул руку.

— И ваш, — Киросиров двинулся к Тучину.

— Шли бы вы, урядник, спать. И не лезли бы не в свое дело, — в сердцах бросил юный художник.

Киросиров, направив отобранный у поляка пистолет прямо в грудь юноши, скомандовал:

— Пистолет! Живо!

Тучин, скрипнув зубами, отдал оружие.

Митенька громко объявил:

— Всех хочет видеть князь Василий Васильевич. Ожидает в «трофейной».

— Божечки! — Веригин всплеснул руками. — Его-то зачем побеспокоили?

— Я боялся, что урядник с вами не совладает.

— И напрасно боялись, Дмитрий Александрович, совершенно напрасно, — откликнулся довольный собой Киросиров.

Все двинулись к дому.

— Если нам не позволят закончить здесь, где вас найти в Петербурге? — Тучин сблизился с поляком, который шел, весело что-то насвистывая.

— Демутов трактир на Мойке. Я там всегда останавливаюсь.

— А вы, друг мой, зря за урядником побежали. — Тучин обернулся к Митеньке. — Если б я погиб, избавились бы от соперника.

Прыщавый юноша покраснел:

— Не приемлю насилия. Убийство — недостойное человека занятие.

— А что вы, Митенька, в армии-то делать будете? — спросил генерал. — К горцам целоваться полезете?

— Желаю проявить себя на дипломатическом поприще, — с достоинством ответил Митенька. — Словами можно достичь гораздо больше, чем пистолетом.

— Что за молодежь нынче! Никто воевать не желает, — проворчал Веригин.

В жарко натопленном доме у Тоннера сразу заболела голова. Хмель выветрился, но глаза слипались, и снова заныло правое колено.

«Никакой это не предвестник! Банальный ревматизм! — решил доктор. — Приеду в Петербург, покажусь профессору Штильху».

Взглянув на Дениса, доктор заметил его бледность и дрожащие руки.

«Надо будет успокоить парня», — подумал Тоннер.

Одетый в яркий шелковый халат, князь выглядел на удивление свежо. Румянец, огоньки в глазах.

«Как преображают мужчин в летах молодые жены!» — с завистью подумал генерал.

— Милостивые государи! Я предоставил вам кров не для того, чтобы вы убивали друг друга. Извольте найти другое место для выяснения отношений. Мне неприятности ни к чему…

Все молчали, словно школяры, которых отчитывает строгий учитель.

— Ваше сиятельство, пистолеты куда положить? — подобострастно спросил Киросиров.

— На камин, — махнул рукой князь. — Благодарю, урядник, что пресекли безобразие.

— Простите нас, ваше сиятельство, — начал генерал. — Немножко выпили, горячие головы…

— Я так и понял. — Князь кивнул на стоявшие по углам бутылки, которые Гришка поленился убрать. — Напоминаю, завтра с утра охота, поэтому всем советую больше не пить, а разойтись по комнатам и отдохнуть.

Шулявский щелкнул каблуками.

— Закончен ли мост, ваше сиятельство?

— К утру будет готов!

— А вам супруга не сообщила, что охота не состоится? Завтра утром мы с ней отправляемся в Петербург! Уверяла, что и вы с нами!

— Какой, к черту, Петербург?! — рассвирепел князь.

— У нас там важное и срочное дело! Откладывать поездку никак нельзя!

— Сначала охота! — Князь кипел от возмущения.

— Могу ли я переговорить с вашей супругой немедленно?

— Вы забываетесь! — Князь сжал кулаки. — Повторяю, сначала охота, потом будет видно, кто куда поедет!

— В таком случае разрешите откланяться! — Шулявский снова щелкнул каблуками. — У меня на забавы времени нет, утром я уезжаю!

— Очень рад! — бросил князь.

— Я, с вашего разрешения, ваше сиятельство, тоже удалюсь, — сказал Роос. — Напиток, которым угостил нас генерал, имеет странную особенность. Голова ясная, а ноги ватные.

Вместе с ним ушел переводчик.

Рухнов плюхнулся рядом с храпящим Глазьевым, глупо улыбаясь.

— А вы опять накушались, Михаил Ильич? — брезгливо поинтересовался князь.

— Накушался, — не стал спорить Рухнов.

В дверях появился Гришка.

— Где вас всех носит! — закричал князь. — Час не могу дозваться!

— Убирался в буфетной, — глядя в одну точку, промолвил слуга.

— Шампанское осталось?

При упоминании об игристом Гришка икнул.

— Бутылочка!

— Неси в спальню.

— Давайте я, а то Гришка, не дай Бог, разобьет. — По лестнице спускалась рыжая Катя. Сопровождал горничную тучинский слуга Данила. Весь вечер ни на шаг от нее не отошел. Уж больно нравилась!

— И еды с кухни принеси, я проголодался. А ты, Гришка, оттащи господина Рухнова в его комнату и спать уложи.

— А доктора?

— Сам дойдет. Все! Господа, еще раз желаю всем спокойной ночи.

Гости нестройными голосами пожелали ему того же.

— Где шлялся? — Тучин заметил Данилу, и накопившаяся в нем злоба обрушилась на несчастного дядьку. — Я из-за тебя второй час лечь спать не могу. Самому, что ли, прикажешь раздеваться? — И молодой человек, отдав общий поклон, удалился вместе со слугой.

Генерал махнул рукой в направлении бутылки коньяка, и Николай разлил остатки по рюмкам.

— Давайте на посошок, господа!

Непьянеющий Угаров чокнулся и выпил. Тоннер вежливо отказался, его рюмочку взял Рухнов, но поднести ко рту уже не смог. Столь же пьяный Гришка попытался поднять его с оттоманки.

Генерал, крякнув, выпил. Подражая ему, крякнул и адъютант. Попрощавшись, они удалились.

— У вас дрожат руки. — Тоннер подошел к Угарову.

— А если бы его убили?! — Глаза юноши увлажнились.

— Не корите себя. Вы сделали все, чтобы предотвратить дуэль!

— Вы что, не слышали? Александр хочет довести дело до конца в Петербурге. Хорошо, что поляк утром уезжает! Никакой запрет не помешал бы Тучину завтра продолжить дуэль!

— Он всегда такой несдержанный? — поинтересовался Тоннер.

— Да! В Италии мне удалось насыпать мокрого пороху в пистолеты, сегодня его спасла ворона.

— Но ведь ваш друг сам спровоцировал дуэль. Зачем?

— Он говорит, что ему для вдохновения нужны острые ощущения.

— Вам бы лечь поспать! — Илья Андреевич считал сон лучшим лекарством от всех бед и болезней.

— Спать? Я не пойду! — воскликнул Угаров. — С Тучиным у нас общая комната! Я ему все выскажу, еще и меня на дуэль вызовет!

— Позвольте предложить вам мою комнату. В ней тоже две кровати. Я не храплю и разговорами донимать не стану. А в дорожной аптечке найдется настойка трав, успокаивающая нервы. — Тоннеру хотелось помочь несчастному юноше.

Денис, подумав, согласился. Они стали подниматься по лестнице. В трофейной все так же сладко храпел Глазьев. Лакею Гришке с десятой попытки удалось-таки приподнять с оттоманки Рухнова.

Глава восьмая

За завтраком Угаров с любопытством рассматривал рыжую горничную. Удивил его Данила! Шестой десяток пошел, а он жениться вздумал! Пришел утром умывать и одевать барина — и огорошил! Денис хоть и выспался хорошо (доктор не соврал, храпеть не храпел, только свистел немножко носом), толкового совета дать не смог. Данила — крепостной Тучина, а с тем разговор дядька после дуэли затеял, под горячую руку попал. Отдубасил Сашка слугу и за волосы оттаскал.

Сашка! Где его носит? Проходя по коридору второго этажа, где располагались гостевые комнаты, Угаров заглянул в их общую спальню: Тучина там не было. В столовой, куда Денис спустился на завтрак, его тоже не оказалось. Рисовать пошел? На свидание с Машей? Или с Шулявским стреляться? Поляк среди собравшихся за столом гостей отсутствовал. Вряд ли! Что за дуэль без секундантов?

— А где князь с княгиней? — осведомился спустившийся в столовую Тоннер. Завтракать в отсутствие хозяев неприлично.

— Не стесняйтесь, — на правах старшего ободрил доктора генерал. — Княгиня Елизавета чрезвычайно мудрая женщина! Еще вчера распорядилась потчевать нас в любое время.

— Выпить никто не желает? — с надеждой поинтересовался доктор Глазьев.

Генерал взглянул на Угарова. Пить не пьянея не велик фокус, а как ты, мил человек, чувствуешь себя поутру? Денис с улыбкой помотал головой.

— И я повременю. — Веригин разрезал сочный кусок ветчины. — Охота пьяных не любит. Особенно если идешь на вепря. Опасный зверь! Ишь как псы заходятся!

Снаружи доносился громкий собачий лай. На лужайке позади дома бегала не свора, не стая — целая туча собак.

— Я хотел спросить, — подал голос этнограф. Как и псы на лужайке, он был возбужден предстоящим гоном. Даже не снял за столом охотничью, наподобие тирольской, шляпу с серым пером (Роос уверял, что это трофей, настоящее орлиное). — Что это за зверь — вепель?

Генерал ткнул вилкой в кусок ветчины на тарелке:

— Как раз его мясо. Очень вкусное, кстати. Попробуйте.

Роос уставился на розовый ломоть.

— Свинья? — удивился он.

— Свинья, свинья, — радостно подтвердил Веригин. — Но огромная и опасная! Вы только вслушайтесь, какое слово грозное! Вепрь! Мурашки по коже пробегают!

Роос повторил по слогам страшное слово, и все расхохотались.

— Смейтесь, смейтесь! — Генерал не терял нить разговора. — А вот выскочит на вас такое чудовище, берковца в два весом, длиною в сажень, по-другому запоете.

Загадочные русские меры длины и веса этнографу пришлось терпеливо разъяснять: пуд — это сорок фунтов, два берковца — восемьсот.

Роос присвистнул.

— Свинья весом восемьсот фунтов — это фантастика!

С саженью оказалось сложнее. Сошлись, что длина вепря чуть больше роста высокого мужчины, такого, как Терлецкий.

— А еще у него клыки в три вершка, — продолжил Веригин. Показать три вершка оказалось проще простого: находчивый Угаров вытянул ладонь — вот они, искомые, и есть.

— А вот и мы! — В столовую вошли Михаил Ильич и Гришка, будто и не расставались со вчерашнего вечера. — А где Настенька?

Генерал пожал плечами. Зачем люди пьют, коли не умеют? Рожа помятая, жилетка не на те пуговицы застегнута!

— И Тучина нет! И Шулявского! — не переставал удивляться Михаил Ильич. — И их сиятельств!

— Его сиятельство будить пора! К охоте все готово! — Никто не заметил, как через буфетную в столовую зашел Никодим, егерь князя. — Как бы кабан не скрылся!

Никодим среди челяди, видно, считался большим начальником. Седой дворецкий, распоряжавшийся за завтраком, тут же почтительно согнулся:

— Сию минуту, Никодим Терентьевич! Мы бы давно, но Гришка не пойми где шлялся.

— А ты пойми! — Гришка с завистью смотрел на рюмочку в руках доктора Глазьева. В лице Рухнова тот наконец обрел собутыльника, и они торопливо чокнулись. — Барин мне Михаила Ильича велел уложить. Я и уложил!

— А где тебя потом носило, окаянный? — Дворецкий и Гришка явно друг друга не любили.

— Рядом прилег! Устал!

Никодим оборвал перепалку:

— Хватит препираться!

— Князь покои на ключ запер, а где запасной ключ, только Гришка знает! — пожаловался дворецкий.

— В буфетной, за шкапом! — икнул Гришка.

Через секунду дворецкий выскочил из буфетной, на ходу показывая Никодиму ключ.

— Коллега! — обратился Тоннер к сидящему рядом Глазьеву. — Княгиня Елизавета Петровна просила меня осмотреть вашу подопечную. Однако я хотел бы сперва побеседовать с вами. Чем больна Анна Михайловна?

Глазьев покрутил пальцем у виска:

— Старость, знаете, ли! И общая одряхлелость организьма!

— Стучал из кабинета! Не ответили! Тихо в спальне! Спят-с! — докладывал вернувшийся дворецкий Никодиму.

— Почему не вошел?

— Так барыня там, неудобно.

— Неудобно ему! Ладно, сам сейчас разбужу.

— А поконкретней? — настаивал Тоннер. — Вы же Анну Михайловну давно наблюдаете! Опишите, пожалуйста, симптомы!

— У нее целый букет заболеваний! Сейчас покушаем, вместе и осмотрим!

— Она сегодня хорошо себя чувствует?

— Не навещал еще. Только проснулся. Вчера и не помню, как в кровати очутился. Вроде в трофейной заснул, а проснулся у себя в комнате…

Договорить Глазьев не успел.

— Не просыпается его сиятельство! — ворвался в столовую с подсвечником в руках Никодим.

— Как не просыпается? — не понял дворецкий.

— Холодный весь, синий.

— Что ты сказал, братец? Повтори! — Веригин повернулся к Никодиму.

Киросиров с Терлецким среагировали быстрее. Вскочив с мест, бросились в покои князя. За ними, даже не выдернув из-под воротника салфетку, рванул Тоннер.

— Василий Васильевич не просыпается, — повторил Никодим.

— Помер? — первым произнес страшное слово дворецкий.

До Веригина наконец дошел смысл сказанного. Вскочив, он с грохотом опрокинул стул и побежал вслед за доктором. Путаясь, по своему обыкновению, ногами в шпаге, за ним поспешил Николай. Митенька, закрыв лицо руками, по-детски заплакал.

— Ужас какой! — промолвил доктор Глазьев. Трагическое известие застало его с очередной рюмочкой в руках. Он счел за лучшее отправить ее в рот вслед за остальными.

— Почему вы сидите? — вскочил Угаров. — Вдруг понадобится ваша помощь?

— Так столичный доктор побежал! Где нам со свиным рылом-то… — Он не успел договорить: опомнившийся Никодим подскочил к нему, выдернул за шкирку из-за стола и потащил к покоям князя. Следом поспешили Угаров с Митей.

— Куда все уходят? — недоуменно спросил американец у Рухнова.

— Говорят, хозяин дома скончался.

— Какое несчастье! — расстроился Роос. — Безобразие, мой переводчик побежал туда, а мне даже не сообщил.

«Хм, нашел переводчика, — подумал Рухнов. — За версту Тайным приказом или, как он сейчас называется, Третьим отделением от него разит. Вывески меняют, суть остается. Этих господ ни с кем не спутаешь».

— Пойдемте, мистер Рухнов, я хочу посмотреть, — начал упрашивать долговязый Роос. Свадьбы, смерти — все было ему интересно. — Переведете мне, вдруг что-то непонятно будет.

— Туда доктора пошли. Мешать будем.

— Пожалуйста! — Роос умоляюще сложил руки.

— Ну, хорошо, пойдемте.

Глава девятая

В трофейной Денис на секунду остановился. Что-то здесь изменилось со вчерашнего вечера. Митя на обстановку внимания не обратил, распахнул дверь в покои князя и тотчас повернул направо. У приоткрытой из кабинета двери толпились генерал с денщиком и Никодим с Глазьевым, через их головы заглянуть в спальню было затруднительно. Митя развернулся, Угаров за ним. Пробегая мимо бюро, Митя махнул рукой входившим из «трофейной» Рухнову и этнографу:

— Зайдем через гардеробную.

Дверь туда находилась в другом конце кабинета. В узенькой гардеробной было очень тепло. И неудивительно! Общую со спальней стенку занимала печка. Здорово придумано! Дениса почему-то всегда раздражали дрова в спальне. Нет, конечно, против камина он не возражал! Сесть с книжкой и вытянуть ноги к огню — что может быть лучше? Но камином комнату не обогреть. Печка за стенкой, в гардеробной, — отличная идея. Опять же и вещи под рукой.

Оба помещения соединялись дверью, ее-то Митя и открыл, тут же услышав окрик Тоннера:

— Не входить!

Князь лежал на кровати в полутора шагах от Дениса. Тоннер, склонившись над ним, левой рукой искал пульс, правой держал маленькое зеркальце у носа Северского. Киросиров и Терлецкий стояли рядом.

— Князя бы прикрыть, а то голым лежит, люди глазеют, — предложил урядник.

— Мертвые сраму не имут, — отодвинув зеркало, произнес Тоннер.

— Князь умер? — спросил Терлецкий, нагибаясь, чтобы поднять с пола бокал.

— Да!

— Царствие небесное, — перекрестились стоящие в дверях.

— Пока не трогайте ничего, Федор Максимович. Надо внимательно все осмотреть. А вдруг убийство?

— Убийств без ран не бывает, Илья Андреевич. А здесь ни крови, ни отверстий, — резонно заметил Терлецкий.

— Еще как бывают, Федор Максимович! У меня опыт — будь здоров, всяко видал. Я ведь по специальности — судебный медик.

— Вот как! — удивился Терлецкий. — То-то я удивлялся, откуда вы так хорошо полицейские порядки знаете? Входить нельзя, трогать нельзя…

Тоннер, повернувшись к Киросирову, спросил:

— Угорают часто?

— Да! Очень! Прошлой зимой каждую неделю кто-нибудь обязательно угорал. А в Больших Углах в сочельник — целая семья!

— Целая семья?! — взмахнул руками Федор Максимович.

— Да! Отец, мать, трое ребятишек, коза…

— Козу в доме держали? — удивился Терлецкий.

— Нет, в хлеву. Но тоже угорела. Волшебным, понимаете, образом. Вместе с коровой и тремя свиньями. Сам не видел, снега намело — ужас, только на вторые сутки туда добрался. Староста доложил. И главное, никаких следов от скотины не осталось. Угорели подчистую.

— Мда… — Терлецкий, покачав головой, с сомнением посмотрел на урядника.

— И здесь угар, всенепременно, угар! — безапелляционно заявил Киросиров, голос его внезапно стал грозен: — И кто тут печку топит?

— Я, — раздался голос за спиной Дениса. Гришка подошел тихонько вместе с остальными слугами и выглядывал из-за господских спин. — Барин рюматизьмой страдал, любил, когда тепленько.

Митя кивнул в сторону печки:

— А когда вьюшку задвинул?

— Вообще не закрывал. Василий Васильевич угара боялись, как в воду глядели. — Гришка всхлипнул и утер слезу. — Закрывать только в лютые морозы разрешал. И то под его присмотром.

— Убивец!

Никодим, выпустив Глазьева, рванул через спальню. Стоявшие на пути Киросиров с Терлецким не успели и бровью повести, как могучий егерь в два прыжка пересек комнату.

— Пьяница! — Он схватил несчастного Григория за грудки, уже засвистел в замахе кулак, но ударить не смог. На руке егеря повисла рыжая Катерина:

— Не бей его. Отпусти, антихрист. Я ночью еду приносила. Князь велел мне дров в печку подкинуть. Так вьюшка открыта была! Святой истинный крест!

Егерь нехотя отпустил Гришку. Катерина была девушкой ответственной — все это знали.

— А где княгиня? — Веригин, решив, что формальности закончены, вошел в спальню, следом за ним протиснулся выпущенный Никодимом Глазьев.

Кашлянув, ответил егерь:

— Утром велела лошадь запрячь и ускакала.

— Вот как! — поднял брови Терлецкий. — Сам видел?

— Старший конюх сказывал, — ответил Никодим.

— Интересный угар! Князь, получается, умер, а княгиня нет? — Веригин обернулся к Тоннеру. — Давно он мертв?

— Несколько часов, не менее! Окоченение уже началось, но трупных пятен пока нет, — задумчиво произнес Тоннер и обратился к Глазьеву: — А ваше мнение, коллега?

Антон Альбертович боязливо придвинулся к трупу и осторожно потрогал безжизненную кисть:

— Тепленький еще! Часа три как преставился!

— Жарко тут… — напомнил Тоннер, но договорить не успел.

Его перебил Веригин:

— Часа три? Стало быть, в шесть утра! А княгиня в котором часу отъехала?

— Сейчас узнаем. Ну-ка кликните того конюха, — скомандовал Киросиров.

— Я за ним схожу, — вызвался Никодим.

Денис оглянулся. Весть о смерти хозяина уже облетела поместье, и народ потянулся в покои князя — плакали, крестились дрожащими руками. Только у Никодима ни слезинки. Белый весь, как хозяин его покойный, глаза налиты кровью, кулаки сжаты. Если найдет, кто вьюшку задвинул, сам убьет!

— Сходи, — разрешил Киросиров.

Никодим ласково погладил по голове Митю, который не отрываясь смотрел на покойного кузена, и быстро удалился.

— Катерина! — позвал служанку Тоннер. Что-то доктора беспокоило. Что-то было в спальне не так.

Девушка вошла в комнату, боязливо покосившись на мертвое тело.

— Дверь в покои на ключ ты закрывала?

— Нет, что вы! Князь! Еду приказал в кабинете поставить. Сам, сказал, подать хочу. Попросил дров подкинуть и выпроводил. А дверь своим ключом изнутри закрыл.

— Не понятно! Не понятно! — задумчиво сказал Тоннер.

— Что тут непонятного? — удивился Веригин. — Княгиня проснулась, когда Северский еще спал. Она оделась…

— Сама? — изумился Терлецкий.

— Получается, сама, — уже менее уверенно сказал генерал.

— Ее дворовые сказывали, что Елизавета Петровна и одеться сама может, и умыться, — вдруг подтвердила Катерина. — И шутит всегда, мол, не барыня, все делать умею.

— Значит, — продолжил вдохновленный поддержкой генерал, — и дров в печку она могла подкинуть. И по неопытности вьюшку закрыть.

— Да, — согласился Терлецкий, — скорее всего, так и было.

Генерал обрадовался и по привычке принял на себя руководство:

— Эй, кликните-ка управляющего! Гроб надо сделать, за священником послать. А пока прикройте покойного. Покрывало иль одеяло какое надо найти…

Неширокая, но вполне удобная для двоих кровать была застелена лишь простыней. Одеяло отсутствовало, только куча подушек; покойный Северский лежал с краю.

Денису надоело стоять в дверях. Причина смерти установлена, теперь и в комнату можно войти. Он стал искать, чем бы накрыть князя, и заглянул за изящную, карельской березы, ширму. Обычно та закрывала кровать от посторонних глаз, но вчера, в первую брачную ночь, ее отодвинули в угол, к торцевому окну. Так и есть! Одеяло скинуто и лежит по другую сторону брачного ложа, за ширмой. Отодвигать ее не хотелось.

Денис дотянулся, приподнял одеяло. И сразу бросил.

— Илья Андреевич, — позвал он Тоннера, — скорее!

За доктором бросились остальные. Ширму отодвинули, Тоннер аккуратно поднял одеяло.

— Господи! — воскликнул Глазьев. Под одеялом лежало еще одно, на сей раз женское тело. Немудрено, что его не заметили! Тоннер, Терлецкий и Киросиров занимались князем; смотревшим из кабинета мешала ширма, а со стороны гардеробной обзору препятствовала кровать.

— Вот тебе и княгиня, — присвистнул урядник.

Тоннер перевернул женщину на спину.

— Настя! — истошно заорал Михаил Ильич и, отталкивая всех, бросился к ней. — Как же это?

— Слава Богу, — прошептал генерал и перекрестился. — Царствие небесное.

— Как это понимать? — Французская речь отозвалась диссонансом. В череде событий все и забыли об этнографе. В его руках Терлецкий заметил блокнот.

«Ну и пусть пишет! Что, в Америке люди не дохнут? — злорадно подумал он. — Еще как дохнут!»

— Действительно, как это понимать? — повторил по-русски генерал.

— Осмотрите тело, — отбросив всякие любезности, приказал Терлецкий и прикрикнул на столпившихся возле покойной: — Всем отойти!

Доктор присел перед телом на корточки.

— Пусть все выйдут, — обратился он к Федору Максимовичу. — И так глупость сделали, не осмотрели помещение сразу.

Терлецкий согласился:

— Господа, покиньте помещение.

Киросиров не выдержал. Ладно, генерал командует! А с чего это штатские голос повышают?

— А по какому праву, милостивый государь, вы здесь распоряжаетесь? — постепенно повышая голос от громкого до крайне громкого, поинтересовался он у Федора Максимовича.

Переводчик ответил коротко и тихо:

— Третье отделение. Документы предъявлю позднее.

Тайная полиция уголовными делами вообще-то не занималась. Но она была в провинциях единственным ведомством, губернатору и всякому местному начальству не подчиненным, управляемым непосредственно из столицы. Поэтому зачастую расследовала и преступления, напрямую с политикой не связанные. Взятки, несправедливые судебные решения, произвол властей — чем только не приходилось заниматься! Да и уголовные дела были не редкостью. Выборные урядники — какие из них стражи порядка? Опыта и знаний нет, зачастую глупы как пробки. Кто в урядники идет? Мелкие помещики, которым мозгов не хватает в собственном хозяйстве концы с концами свести!

— Простите, — урядник смущенно улыбнулся, — не знал.

— Всех попрошу из спальни выйти. Но не расходиться. Ждать в кабинете.

— В «трофейной», — поправил Терлецкого Тоннер.

Федор Максимович внимательно на него посмотрел. Быстро доктор соображает! Кабинет ночью был закрыт, может, что важное и там найдется!

— В «трофейной», — поправился Терлецкий и, повернувшись к генералу, добавил: — Ваше высокопревосходительство, вы можете остаться. Урядник, разумеется, тоже.

— И пусть господин Угаров зарисует обстановку! Вдруг пригодится.

Вновь Терлецкий поразился дельности предложения доктора.

— Только за альбомом сбегаю, — засуетился Денис.

— Я принесу, барчук, — подал голос Данила. Отнюдь не любопытство привело его в покои князя. Мог ли он бросить Катю, если в доме такое горе? Мужское плечо, оно завсегда рядом должно быть.

Адъютант Веригина Николай проследил, чтобы все покинули кабинет, и прикрыл дверь в покои князя.

Глазьев по примеру столичного коллеги присел около девушки и, придав лицу озабоченное выражение, стал искать пульс у трупа.

— Что скажете, доктора? — обратился к эскулапам Терлецкий.

— Она мертва, — опередил Тоннера Антон Альбертович.

— Вижу, — бросил Терлецкий. — Тоже угорела?

— Не могу сказать наверняка, — начал разглагольствовать Глазьев, — но, учитывая причину смерти князя, не видел бы в том ничего удивительного.

— Как она вообще здесь оказалась? — спросил Терлецкий.

— Ну, как, как? — развел руками генерал. — Жена уехала, к князю пришла любовница. Дело житейское!

— Ага, — встрял в разговор Угаров. — Легла на пол и угорела!

— Вы, юноша, не вмешивайтесь! — оборвал Киросиров. — Осмотрите лучше помещение, чтоб потом быстрее рисовать.

Угаров пожал плечами. Осматривать так осматривать. Денис проявил усердие — на пузо лег. Вдруг на полу что сыщется?

— Конюх Савелий! — громко доложил адъютант Николай.

— Давай-ка сюда голубчика, — приказал генерал.

Николай распахнул дверь в гардеробную. Конюх, увидев мертвого князя, с порога бросился на колени перед ним, вошедший следом Никодим одной рукой поднял его за шкирку и подтащил к Киросирову.

— Как звать? — грозно осведомился урядник.

— Савелий.

— Это ты сегодня княгиню видел? — начал допрос Терлецкий.

— Анну Михалну? — Савелий уставился на Федора Максимовича немигающими карими глазами.

— Про новую княгиню спрашивают, — толкнул конюха Никодим.

— Анну Михалну не видал.

Никодим больно ударил его еще раз:

— Про новую говори, жену Василия Васильевича!

— Василия Васильевича? — переспросил Савелий, посмотрел на тело князя и снова начал креститься.

— Любезный, ты дурака-то не валяй! — разозлился Терлецкий.

— Он не валяет. Всегда такой, — пояснил Никодим. — Работник исправный, а говорит коряво. Савелий, помнишь, ты говорил, что спозаранку новой барыне лошадь седлал?

Конюх посмотрел на Никодима.

— Помнишь?

— Помню, — согласился Савелий.

— А когда это было, любезный? — для упрощения допроса Терлецкий схватил Савелия за грудки и приподнял над полом.

— Утром, — сдавленно произнес тот.

— А поточнее? Часов сколько было?

— А часов у меня нету, — в приподнятом положении Савелий соображал быстрее.

— Солнце взошло? — уточнил Федор Максимович.

— Кажись, да. Только что!

— А куда княгиня поехала?

— Туда, — Савелий попытался махнуть рукой.

— Куда, мать твою, туда?

— К себе в имение.

Терлецкий отпустил Савелия.

— Не густо узнали, — покачал головой генерал.

— А какую лошадь вы для нее оседлали? — задал вопрос Тоннер.

Савелий изумленно уставился на доктора.

— Илья Андреевич, зря вы ему выкаете, — снова встрял Угаров. — С подлым народом только на ты. Иначе уважать не будут. Или за дурака сочтут!

— Юноша! Вам, кажется, осмотр поручили, а вы вновь в разговоры встреваете. Доложите лучше, что обнаружили. — Инициатива все время уплывала у Киросирова из рук.

— Да ничего. Мышка там под кроватью. Прогрызла дырку из гардеробной и бегает туда-сюда.

— Какую запряг лошадь? — «перевел» Савелию вопрос доктора Никодим.

— Чагравого мерина, какую еще? Самая лошадь спокойная. Султаном кличут.

— Чагравый — это каштановый? — уточнил у генерала-кавалериста Тоннер.

— Что вы? — удивился Веригин. — Каштановый — это каурый, а чагравый — он пепельного оттенка.

— Кроме вас, то есть тебя, княгиню сегодня кто-нибудь видел? — задал новый вопрос Тоннер.

— Вряд ли! Спали все после вчерашнего, — сказал Савелий.

— Понятно! О чем ты с ней разговаривал?

— Ни о чем, — ответил Савелий и удивленно переспросил: — А о чем ей со мной разговаривать?

— Она же должна была приказать тебе лошадь оседлать, — не унимался Тоннер.

— Да, — с готовностью согласился конюх. — Она так и сказала, седлай, мол, Савелий, лошадь.

— Знала, как звать тебя? — уточнил Терлецкий. Все-таки Елизавета Берг Северской стала только вчера, дворню могла по именам и не знать.

— Меня тут все знают, — гордо ответил Савелий. — Пятнадцать лет при конюшне.

Все молчали. Допрос конюха ничего не прояснил.

— Что ж, ступай на свою конюшню, — поспешил распорядиться Киросиров. Савелий начал было кланяться и креститься, но адъютант вытолкнул его и Никодима взашей.

— Николай! — окликнул Тоннер. — Опросите-ка слуг, может, кто еще утром видел княгиню?

— Слушаюсь, вашебродие.

— Дело ясное, — решил подытожить Киросиров. — Утром княгиня собралась к себе в имение. Князь ехать вместе с ней не захотел. В спальне было прохладно, он подкинул в печку дров, задвинул ненадолго вьюшку, но тут вдруг пришла его полюбовница. То да се, про задвижку забыли и угорели. — И, бросив взгляд на голого князя и полуодетую Настю, добавил: — Можно сказать, от любви.

— А ваше мнение, Илья Андреевич? — Терлецкому хотелось выслушать Тоннера. В незаурядных умственных способностях доктора он уже не сомневался.

— Никаких внешних признаков насилия я не наблюдаю. Угар или нет, скажу после вскрытия.

— После чего, простите? — Киросиров решил, что ослышался.

— После вскрытия. — Тоннер изобразил рукой движение скальпеля.

— Человека, словно, курицу потрошить?

— Примерно так. Инструментарий и реактивы у меня с собой.

Киросиров с надеждой взглянул на Терлецкого. Доктор — явный басурманин. Фамилия одна чего стоит. Но этот, из Третьего, вроде наш! Не допустит надругательства над православными!

— Вы настаиваете? — спросил у Тоннера Терлецкий.

— Да, — ответил Илья Андреевич.

— Да на каком основании? — Голос урядника вновь стал из громкого очень громким.

— А на таком! — спокойно ответил ему Тоннер. — Вы давеча угоревшую козу вспоминали, так?

— Да, — удивился Киросиров. — Она-то тут при чем?

— При том, друг мой, при том. Животные, как и люди, погибают от воздействия угарного газа. Правда, безо всякого волшебства. И трупы остаются. А вот Денис Кондратович только что видел вполне живую мышь.

— Что вы хотите этим сказать? — Киросиров никак не мог понять, куда клонит эскулап. Но чувствовал, что к вскрытию!

— Хочу сказать, что князь и Настя могли быть отравлены или…

— Отравлены? Кем? Княгиней? Это невозможно! — возмутился генерал.

— Я никого пока не подозреваю. Отравить себя, а заодно князя могла и Настя. Сейчас важно установить сам факт. Угорели или отравлены? Необходимо вскрытие. А выводы сделаем позднее. — Немного помолчав, Тоннер добавил: — После разговора с княгиней. Ее надо срочно допросить.

— Да! Давайте найдем ее сиятельство, переговорим, а потом решим, вскрывать или нет, — предложил Киросиров. — Я лично уверен, что это угар! А мышь могла откуда угодно прибежать.

— Могла. — согласился генерал. — Я тоже не верю в отравление. Но если Настя и совершила такой грех, она уже на Божьем суде! Нам это дело ворошить незачем.

Тоннер увидел, что в его поддержку хочет вставить слово Угаров, и сделал юноше умоляющий знак: не лезь! Все смотрели на Терлецкого. Решение было за ним.

Не будь здесь Тоннера, с чистой совестью Федор Максимович согласился бы с Киросировым. Нож в спине не торчит, значит, не убийство. А что покойников двое, так и поболе встречалось. Угар — дело такое. Но откажешь во вскрытии, а вдруг Тоннер нажалуется в Петербурге! Согласиться? А не дай Бог, действительно отравление? Самое поганое преступление! Свидетелей никогда не бывает, кто ж отраву на людях кидает? Раскрыть можно, только если преступник раскается и придет с повинной. А начальству все равно! Признал убийством — вынь да положь виновного. В общем, куда не кинь, всюду клин.

— Надо найти Елизавету Северскую и сообщить ей о смерти мужа. Генерал! Позвольте поручить это вам. — Терлецкий еще размышлял, но склонялся к вскрытию. Чутье подсказывало: доктор прав. Эх, была не была!

— Сейчас вместе с Николаем и отправлюсь. — Веригин щелкнул каблуками, как в юности, когда был молодым и лихим офицером. Давненько ему не отдавали приказаний!

— Николая оставьте здесь. Пусть охраняет покои князя. Нет времени все осматривать, а вдруг понадобится. А мы займемся вскрытием.

— Вскрывать без согласия вдовы нельзя, — нашел новую зацепку Киросиров.

— А мы пока Настю вскроем. Одного трупа, думаю, будет достаточно, — парировал Тоннер.

— А вдруг ее родственники против?

— А где их искать?

— Я здесь.

В проеме стоял управляющий Северских Петушков.

— Вызывали?

— Вы что, родственник Анастасии Романовны? — удивился Терлецкий.

— Дядя. Доигралась девка! — Петушков бросил быстрый взгляд на пол, где лежала племянница, и сокрушенно покачал головой, будто всегда знал, что именно так Настина жизнь и оборвется.

— Не возражаете против вскрытия? — решил взять быка за рога Тоннер.

— Вскрывайте. Ей без разницы… — Петушков тяжело вздохнул.

— Когда вы ее в последний раз видели? — поинтересовался Терлецкий.

— После фейерверка в анфиладе встретились. Она к Анне Михайловне шла, а я в кабинет князя.

— Понятно. Распорядитесь насчет гробов.

— Видите ли, — немного помявшись, начал Петушков, — уволили меня вчера.

— Кто?

— Хозяйка новая. Сказала, не подхожу. Думаю, из-за Насти. Узнала, что я ей дядей прихожусь, и выгнала. Я уже и вещи собрал…

— Поместье покидать никому нельзя. Займитесь гробами, ну и прочим, сами все знаете…

— Что ж, как прикажете, — ответил Петушков. Тяжело шаркая, он пошел отдавать распоряжения.

— Здесь еще балбес рвется. — Николай еле сдерживал Данилу, битый час пытавшегося передать барину альбом с карандашами.

— Пропустить балбеса, — скомандовал Терлецкий. — Угаров, зарисовывайте побыстрей. Николай, зови слуг! Будем Анастасию Романовну выносить!

Глава десятая

— А что с вороной делать? — спросил Денис.

На протоколе валялась мертвая птица.

— Как что? Выкинуть! — Глазьев взял беднягу за лапки, намереваясь швырнуть в кусты.

— Не стоит. — Тоннер надел кожаные перчатки. — Прикажите слугам, чтоб закопали. А то съест какая-нибудь борзая — и поминай как звали!

Слуг поблизости не было, и Антон Альбертович так и остался стоять с птицей в руке.

«А не эта ли ворона вчера Сашке жизнь спасла?» — подумал Денис. В череде сегодняшних событий он на время позабыл про Тучина. Сашка, Сашка! Интересно, вернулся ли он со своих амуров? Наверняка расстроится, что пропустил анатомический театр. Страсть как любопытен до этаких зрелищ. А так ему и надо! Меньше задирайся да за юбками волочись, тогда везде успеешь.

Денис предполагал, что Тоннер желудок обратно к кишкам пришьет, а доктор просто бросил орган в чрево, как в помойное ведро, взял в руку иглу наподобие портновской, вдел туда толстую нитку и начал крупными стежками стягивать живот.

«Шов больно некрасивый получается, — почему-то расстроился Угаров. — Впрочем, зачем теперь Насте красота?»

Глазьеву надоело держать ворону, и он бросил ее на другой конец стола.

— Птиц летать учите? — сострил подошедший Веригин.

Глазьев хихикнул:

— Отлетала свое. — И пояснил генералу: — Еще одна жертва отравления!

— Все-таки отравление? — обратился Павел Павлович к Тоннеру. Тот кивнул. — Вот черт!

— Осмелюсь спросить, ваше высокопревосходительство, — откашлялся Терлецкий, — как восприняла княгиня известие о смерти мужа?

— Никак, — ответил генерал. Все сразу уставились на него, даже Тоннер. — Не нашел я Северскую.

— Как не нашли?

— В свое имение она не приезжала.

— Может, конюх врет? Или день спьяну перепутал? Может, вчера она лошадь просила? — подал голос Киросиров.

— Я на обратном пути пастуха приметил и расспросил. Он рано утром чагравого мерина видел. Издалека, правда, но говорит, перепутать не мог, Султана знает хорошо. А управляющий, Павел Игнатьевич, крайне взволнован. Поляк-то не врал, княгиня действительно с ним в Петербург собиралась, карета с утра готова. Самое интересное, что еще вчера днем она таких планов не имела! Хотела сегодня с нотариусом встретиться — деловые бумаги какие-то подписать, да гостям вчерашним визиты отдать. Поблагодарить, что на свадьбу пришли.

— Когда княгиня решила в Петербург ехать? — спросил Терлецкий.

— Вечером! Вызвала управляющего, сказала, что дело срочное в столице. С ней, мол, Шулявский поедет и князь. Северский как закричит: «Что я там забыл?» Наотрез отказался. Мол, гостям охоту обещал. А княгиня заявила, что все равно поедет, дело большой доход обещает, и упускать его она не намерена. Василий Васильевич разозлился и дверью хлопнул.

Тоннер не сомневался: Елизавета собралась в Петербург после разговора с Шулявским. Но рассказывать об их тайном свидании доктор пока не хотел. Связана ли встреча под деревом с отравлением — еще вопрос, а на репутацию княгини тень кинет несомненно.

Тоннер поинтересовался у Николая, пришедшего вместе с генералом:

— Шулявский проснулся?

— Не видел, — затараторил адъютант, — в столовую и трофейную не спускался.

— Может, поляк с княгиней уже в Петербург укатили? — в раздумье проговорил Терлецкий.

— А Тучин появился? — спросил Угаров.

— Да! Злой, наорал на своего слугу, позавтракал наскоро и пошел спать, — четко, по-военному доложил адъютант.

«Амур, кажись, не удался», — решил Денис.

— Господа, я закончил, — объявил Тоннер.

Тело прикрыли простыней, подождали, пока доктор снимет фартук и рубашку с ржавыми пятнами, и не спеша двинулись в усадьбу.

— Жаль, что не удалось допросить княгиню. Судя по всему, она уехала в Петербург с Шулявским. — Киросиров ухватился за предположение Терлецкого. — Следствие можно закрывать, князя отравила любовница Настя, а потом и с собой покончила. Мир их праху.

Урядник бросил злобный взгляд на Тоннера: испортил Насте загробную жизнь! Кабы не он, похоронили бы девицу честь по чести на кладбище. А теперь только за оградкой. Киросиров вспомнил могильный холмик на въезде в имение Северских. Там, кажется, похоронена племянница Василия Васильевича. Можно и Настю положить рядом. Вот семейка! Коли так дальше пойдет, кладбище самоубийц придется устраивать.

— По-вашему, княгиня с Шулявским на одной лошади в Петербург поскакали, так? — спросил у Киросирова Тоннер.

— Представляется очевидным, — урядник старался говорить как можно спокойнее, — что к делу об угаре, тьфу, об отравлении, сие отношения не имеет.

— Может, и не имеет, — пробормотал Тоннер. — Но боюсь, связь все-таки есть! Федор Максимович, вы не помните, бричка Шулявского на станции оставалась?

— Да, до имения поляк доехал в нашей, — подтвердил Терлецкий.

— Вот видите! — У Киросирова на душе полегчало. — До станции можно и на одной лошади доехать, а там в бричку — и тю-тю.

«Да, я любила тебя, Анджей, а ты…» — быстро пронеслось в голове Ильи Андреевича.

Он знал, угасшие было чувства часто вспыхивают вновь, да с такой силой, что люди плюют на приличия и пускаются во все тяжкие.

Вслух промолвил:

— Хорошо бы проверить, на станции ли бричка Шулявского.

— Николай! Дуй на станцию! Узнать и доложить! — приказал Веригин.

Николай круто развернулся и бегом припустил по центральной аллее.

«Допустим, прав Киросиров, — размышлял Тоннер. — Настя отправила князя и покончила с собой. Где раздобыла цианид? Сдается мне, у Насти под рукой был яд менее мучительный. Готов держать пари, что этот дохтур, латыни не знающий, пичкает Анну Михайловну сонным зельем!»

Задумавшись, Тоннер и не заметил, как очутился в трофейной. Двери в покои князя оказались открытыми.

— Какого дьявола, кто посмел?! — накинулся Терлецкий на дворецкого.

Тот стал оправдываться:

— Отец Алексей приехал, адъютант его не пускал. А потом своего генерала увидел и побежал докладывать, что все в порядке. Батюшка и вошел.

— Я разрешил, — сказал заплаканный Митя. При осмотре спальни он держался достойно, но, когда выносили тело Насти, разревелся и с тех пор не мог унять слезы. — Молитва следствию не помеха.

— Не помеха, не помеха, — заворчал Терлецкий. — Велите-ка, любезный, — снова обратился он к дворецкому, — занести госпожу Петушкову обратно. Как и предполагал доктор, она отравилась.

Тоннер поправил:

— Или отравлена.

Сидевший на диване Рухнов снова зарыдал.

— А похороны в котором часу будут? — задал Роос давно интересовавший его вопрос.

— Не раньше, чем послезавтра, — пожал плечами генерал.

— Послезавтра? Так долго? — изумился американец. — Покойники же начнут смердеть! Вот арабы хоронят своих мертвецов день в день, до захода солнца. Мне повезло, я присутствовал. Представляете, гробов там нет. Тело кладут просто в саване…

— Какая дикость! — воскликнул Киросиров.

— Это еще что! — Веригин вспомнил очередную историю. — Как на Кавказе мы преследовали очередную банду горцев…

Терлецкий не выдержал. Байки, охотничьи рассказки, этнографические экскурсы чрезвычайно украшают пустопорожний разговор. А тут преступление! Надо генерала с этнографом куда-нибудь отправить с поручением, чтобы не мешали расследованию.

— Господа! Вернемся к делам! Павел Павлович, поднимитесь-ка к Шулявскому! Вдруг он спит?

— К вашим услугам! — Веригин щелкнул каблуками.

— Если комнату не откроет — ломайте дверь, допросить надо. Возьмите с собой кого поздоровей — господина Рооса, к примеру.

Генерал посмотрел на этнографа. Пошутил, что ли, Терлецкий? На здоровяка этот долговязый мешок с костями никак не тянул. Роос же улыбнулся Веригину во весь белозубый рот. Делать было нечего.

— За мной! — скомандовал Павел Павлович этнографу.

Тот с удовольствием пошел.

— А мы осмотрим покои князя, — решил Терлецкий.

— Зачем? — искренне удивился Киросиров. — Отравительницу мы установили.

— Вы установили, а мы еще нет, — парировал Илья Андреевич. — Яд не в порошке глотали! Либо в пищу, либо в питье подмешали. Надо проверить посуду.

— А Анне Михайловне уже сказали про смерть Василия Васильевича? — подал с дивана голос Митя.

Тоннер чуть не хлопнул себя по лбу. Забыл он совсем про старую княгиню! Но стоит ли говорить ей о смерти единственного сына? Тут надобно поразмыслить. Даст ли ей Бог силы пережить эту весть?

— Не беспокойтесь, — сказал Глазьев. — Сейчас схожу, микстурки волью, а говорить ей бесполезно. Ничего не понимает.

— Господа, начинайте осмотр без меня. Я догоню. — Илья Андреевич бросился по анфиладе за удалявшимся Глазьевым.

Догнать его удалось в центральной ротонде:

— Микстурка у вас с собой?

— Да-с! Во врачебном деле все необходимое должно быть под рукой. — Глазьев не останавливался, и Тоннеру пришлось преградить ему дорогу.

— Дозвольте полюбопытствовать? — Тоннер решительно протянул руку к склянке.

Глазьев отдал ее неохотно.

— Микстурка собственного приготовления. Состав, знаете ли, в тайне держу.

Илья Андреевич, вытащив крышечку, левой ладошкой аккуратно помахал у горлышка и осторожно втянул в себя воздух. Потом капнул себе на ладонь. Пристально рассмотрев жидкость, решился попробовать микстурку на вкус прямо из темной склянки.

— Опий? Не ошибся? — спросил у Глазьева.

— Травяной настой!

— Анализ сделать?

— Мак, конечно, имеется.

— А трав там никаких нет. Опий, да и только. Правда, раствор слабый. Отравить таким нельзя.

— Я врач, а не убийца, — обиделся Глазьев.

— Чем больна княгиня? За завтраком вы мне так и не ответили!

— Болями мучается. Только микстуркой и спасается…

— Что именно у нее болит? — перебил Тоннер.

— Что, что… Вся организьма болит.

— Организьма, говорите? Что вы заканчивали, Антон Альбертович? — ласково поинтересовался Тоннер.

— В каком смысле?

— Учились где врачебной науке?

— А вы, Илья Андреевич?

— Медико-хирургическая академия.

— Завидую. Никогда в Петербурге не был. Вот бы съездить! Зимний дворец посмотреть, государя императора увидеть! Часто лицезреете?

— Учились где? — стоял на своем Тоннер.

— Учился? Учился много где! Человек, знаете, всю жизнь учится. Сначала ползать, потом под стол ходить. Затем читать, писать. Арифметики там разные изучает, закон Божий…

— Латынь, которой вы не знаете. — Тоннер жалел, что рядом нет Терлецкого или на худой конец Киросирова. Взяли бы субчика за грудки, вмиг перестал бы ваньку валять. — Как будет «мышца» на латыни?

Глазьев молчал.

— А «мозг»?

— Чего-то не вспомню!

— Вы — шарлатан!

— Что вы, право! Академиев, как вы, не кончал, это правда, до всего своим умом дошел! Самоучка!

— Где сонное зелье научились варить?

— Дед травником был. И отец! Не только опий, могу всякие настойки делать. Лечу народными средствами. И люди мне благодарны! Боль снимаю, страдания облегчаю. Что в медицине хитрого? Нацепил пенсне, сделал умный вид, пульс пощупал, живот помял, брякнул что-то непонятное да кровь отворил — этому я в цирюльне научился. А что вы, доктора из академий, еще умеете?

— Много чего. Например, могу доказать, что пациент вместо лекарства получал настойку опия и вследствие неоказания врачебной помощи умер. За такое «лечение» вас в Сибирь сошлют!

Глазьев рухнул на колени.

— Не губите, сударь, не губите. Христом Богом, всеми святыми заклинаю, отпустите! Клянусь, врачевать больше не буду. Пойду опять в цирюльню. А за вас каждый день по свечке буду ставить.

Схватив руку Тоннера, Глазьев стал осыпать ее поцелуями.

— Ничего обещать не могу. Цианиды держите? — строго спросил Илья Андреевич.

— Зачем они мне? Я страдания облегчаю, травить пациентов мне невыгодно. Платят живые, мертвым я без надобности.

— Опий сами варите? — Тоннеру удалось выдернуть руку.

— Сам, сам! Сам и развожу. — Глазьев не решался встать с колен.

— Могла Настя концентрат у вас взять?

— Настя? Запросто. Сам бы дал! Благодаря Настеньке меня сюда и позвали. Платили, кстати, очень хорошо. Вот только за последний месяц задержали! Как думаете, выплатят?

По лицу Тоннера Глазьев понял, что зря задал этот вопрос.

— Вас, сударь, казнить надо, а не жалованье платить.

Глазьев зарыдал:

— Простите, черт попутал! Не буду больше, клянусь!

— Анна Михайловна действительно так страдала, что ей опий требовался? Только не врать — всех расспрошу и анамнез выясню.

— Поясница у ней болела! Радикюлем мучилась.

— Ах ты сволочь, радикулит опием лечить! — Тоннер не выдержал и пнул Глазьева ногой.

— Настя так велела, Настя! И князь!

— На покойников сваливаешь?

— Святой истинный крест! У Насти с Северским любовь намечалась, а старая княгиня препятствовала. Вот Настя про мои умения-то и вспомнила, мы с ней когда-то в одном городе жили.

— Умертвить Анну Михайловну хотели? — содрогнулся Тоннер.

— Нет, на такой грех я бы не пошел. Да и зачем? Любой человек смертен, особенно старый. Сам откинется, никуды не денется. И князь предупреждал, смотри, не переборщи! А то выведу в лес, пристрелю как зайца, скажу, на охоте погиб. Во как я попал!

— Вставайте, хватит валяться, — брезгливо приказал Тоннер.

Что делать с Глазьевым? Мог ли он отравить князя с Настей? Мог! Про отсутствие цианидов соврать несложно, пойди проверь! Только мотива у него нет. Настя с князем ему деньги хорошие платили, с их смертью синекура закончилась. Выдать его тайну уряднику? Тот мигом обвинит Глазьева в отравлениях. Нет, пока обожду! Да и в чем-то прав этот Глазьев.

Ох как мало может медицина. Со времен Гиппократа ничего не изменилось. Доброе слово, кровопускание да тот же опий!

— Обещать ничего не буду. Надо найти преступника. Если вины вашей нет и поклянетесь больше медициной не промышлять, оставлю все в тайне.

— Клянусь! Памятью родителей клянусь! — Глазьев снова рухнул на колени.

— С Анной Михайловной кто сидит?

— Сиделки с ней круглосуточно. Из дворовых!

— Тогда сходим к ней после.

Не раз приходилось Тоннеру сообщать родственникам о смерти близких. Ох как это нелегко! А матери о смерти сына? Нет, надо кого-то из близких взять, удар смягчить. Когда родная душа рядом, всяко человеку легче. А кого? Близкие как раз все померли! Нет, Митя остался! Кто он ей? Племянник, кажется? Юн, правда, для таких испытаний. Да ничего не попишешь. Придется взрослеть!

— Понимаю!

— Сначала в спальне все осмотрим. От меня ни на шаг!

— Слушаюсь! — пролепетал Глазьев.

Часть вторая

Глава одиннадцатая

Генерал в который раз постучался в комнату Шулявского.

— Крепко спит вельможный пан.

— Спит? — удивился Роос. — А мистер урядник сказал, что он в Петербург уехал с княгиней.

— И вы поверили? Поверили, что такая женщина сбежала с гнусным хлыщом?

Американец не имел на сей счет своего мнения, но, не желая огорчать Веригина, энергично мотнул головой:

— Сам поражен!

— Будем ломать дверь! — вспомнил инструкцию Терлецкого генерал. — Иначе, так и будем гадать: сбежала, не сбежала. Давайте, Корнелий, вышибайте!

Американец попробовал тщедушным плечом толкнуть массивную дверь. Раз, другой. Потом с разбегу. Дверь не шелохнулась! Веригин закручинился. Где добрый молодец Николай? Вмиг бы вышиб! Делов-то! Самому, что ль, тряхнуть стариной? Поразмыслив, Веригин решил, что ломать двери — занятие не генеральское. Может, кто попроще мимо пробежит? И точно! С длинным тучинским сюртуком в руках по коридору шел Данила. Лицо слуги показалось Веригину знакомым.

— А не дядька ли ты великих князей? — спросил он, вспомнив вчерашнюю выходку молодых людей.

— Так точно, ваше благородие. — Данила в армии не служил, но ответил по-военному, чтоб сделать генералу приятное.

— Как кличут?

— Данилка!

— Мужик крепкий, — оглядев слугу, отметил генерал. — Выломай-ка, братец, эту дверь!

— Вашебродие, дозвольте тока одежду барчука положить. Почистил, пока спит.

— Валяй! Только не задерживайся. Одна нога тут, другая там. — Генералу надоело стоять у двери без толку.

— Я мигом, — заверил Данила и поспешил в тучинскую комнату.

— А почему все-таки в России мертвецов хоронят на третий день? — задал мучавший его вопрос этнограф. — Православная традиция?

— Я тоже так раньше считал, — ответил Веригин, — а потом с одним архидьяконом поговорил. Знающий попался. Сказал, в Писании про сие ничего не сказано. Да, на третий день душу ангелы небесные уносят, но где тело должно находиться, молчок. Мое личное мнение, сей обычай из-за страхов появился.

— Из-за страхов? Живые покойников боятся? — быстро спросил Роос, доставая неизменный блокнотик и карандаш. — Тогда наоборот, побыстрей закапывать надо!

— Люди опасаются, что их похоронят заживо. Тьма случаев: вроде человек умер, лежит — не дышит, сердце не бьется, а наутро встал и пошел, как ни в чем не бывало.

— А-а! — догадался образованный Роос. — Это летаргическим сном называется!

— Хрен знает, как называется. Честно говоря, сам подобного не видел. Но говорят, научный факт. И многие боятся. Был один помещик, его каждый день один и тот же сон мучил: просыпается в гробу, а крышка приколочена. И не поднять никак. Силится, тужится, рвет жилы, уже и воздух кончается, вот-вот задохнется. В этот момент помещику всегда удавалось проснуться. И велел перед смертью свой гроб не заколачивать. А человеком был премерзким, близких своих мучил и притеснял. Те пуще всего боялись, чтоб он из могилы не выбрался! Но волю покойного исполнили — заколачивать не стали, крышку скрепили с гробом столярным клеем.

Веригин бросил взгляд в сторону тучинской комнаты:

— Куда Данилка запропастился?

— А что целых три дня делают с покойником? — Вопрос не давал этнографу покоя.

— Скорбят. Прощаются.

— Пожалуйста, поподробней!

— Сначала покойного обмывают. Потом родственники собираются. Священника зовут, чтоб литию прочел.

— Литию? — записал в блокнотик новое слово иностранец.

— Краткая заупокойная служба. В первый день мертвеца в гроб не кладут. На кровати лежит или на столе. Если покойник богатый, то священник неотлучно при нем. То литию снова послужит, то Псалтырь или Писание вслух почитает. А если человек поплоше помер, бабки-плакальщицы приходят.

— Но запах, запах? — не унимался этнограф.

— Окна пошире распахнуть, свечи зажечь — и не будет никакого запаха. На второй день перекладывают в гроб. Полагается туда бумажный венчик с изображением Христа поместить, а в руку покойного образок вложить. В тот же день перевозят в церковь. Там упокоившийся и ночует. Наутро после литургии отпевают, а потом — в последний путь.

— Я, пожалуй, задержусь здесь на три дня. Как мне повезло! Все в одном месте и подряд: свадьба, похороны… Еще бы покрестить кого, и можно считать экспедицию удавшейся!

— Хотите, вас покрестим?

В коридоре показался слуга. Подслеповатый генерал решил, что наконец-то идет Данила, и набросился на пришедшего с упреками:

— Что ж ты, братец, заснул?

Но это был не Данила. Немолодой опрятный мужчина щелкнул каблуками:

— Не розумем.

— Еще один иностранец! — всплеснул руками генерал. — Этот-то откуда?

Мужчина стал дергать дверь в комнату Шулявского, потом постучал. Не дождавшись, как и генерал с Роосом, никакого ответа, недоуменно пожал плечами.

— Ты, наверное, слуга Шулявского? — догадался генерал.

— Так, так, пан Шулявский, — согласился тот.

— И по-русски не понимаешь? — зачем-то уточнил Веригин.

— Так, — согласился слуга.

— «Так!» — заорал генерал, передразнивая иностранца. — Польша давно уже русская, а язык до сих пор не выучили! А еще братья-славяне, тьфу! Горцы и те по-нашему лопочут.

Веригин сложил ладошки и приложил к голове.

— Спит пан?

— Так! — согласился слуга.

— Он всегда долго спит? — Для этого вопроса генералу не удалось подобрать соответствующего жеста, и поляк посмотрел на генерала с тем же недоумением, с каким недавно разгядывал запертую дверь.

— Ключ есть? — Веригин достал воображаемый предмет из мундира и повернул им в воздухе.

Слуга отрицательно помотал головой. Потом также жестами показал, что ключ у хозяина. Тот закрыл дверь изнутри и лег спать.

— Ломай тогда! — Генерал изобразил разбег и удар в дверь.

Слуга энергично замотал головой.

— Не можно! Пан… — И показал, как хозяин будет грозить пальцем и топать ногами.

— Вот басурманин, ни черта не понимает! Ну, наконец-то!

По коридору спешил долгожданный Данила. В его руке Веригин, к своему удивлению, разглядел пистолет.

— Простите, ваше высокопревосходительство! Достал свежую сорочку из комода, вчера сам туды ее ложил, и ничего окромя одежды не было, а сегодня гляньте, что нашел.

— Это пистоль Тучина?

— Что вы? Отродясь у него оружия не было! И где взял, ума не приложу! Ой, горе мне, горе! Как их довезти до имения! Уже с пистолетом шастает, разбойник!

— Дай-ка! — Веригин протянул руку.

Данила с удовольствием отдал оружие.

— Лепаж? Ну-ка, ну-ка! Бьюсь об заклад, из той пары, что поляк князю подарил! Ничего не понимаю!

— Осмелюсь спросить, — уважительно, как и полагается, обратился к генералу Данила, — чего ваше высокопревосходительство не понимает?

— Вчера на моих глазах урядник положил оба пистолета в шкатулку. Тучин после того пошел спать. Спрашивается, когда он умудрился взять пистолет?

Веригин внимательно осмотрел оружие.

— Он разряжен! Вчера твой барчук с поляком стреляться собирался. Мой денщик оружие зарядил, но дуэль сорвалась. Кто вытащил пулю?

Данила пожал плечами.

— И я не знаю! Давай дверь ломай, заждались тебя! Этому архаровцу приказал было, но он по-русски не бельмеса! — Генерал кивнул в сторону поляка.

— Кшиштоф по-французски разговаривает, сам слышал, — сказал Данила.

— Parles-tu français? [4] — повернулся к поляку Веригин.

— Oui, un petit peu! [5]

— Барин всегда так долго спит? — спросил генерал уже по-французски

— Пан иногда. Когда в карты ноць грать, — коверкая и перемежая польские слова с французскими, ответил Кшиштоф. — Вчерай грать, сегодня шпать.

— Сегодня дверь ломать, — в тон пробурчал генерал. — Уехать твой пан. Тю-тю!

— Пан тю-тю не можливо! Кшиштоф тут! Не можливо бросить!

Роос ничего не понимал.

— Что происходит? — спросил он Веригина.

Тот отмахнулся:

— После, не до вас! Данила, ломай дверь!

Тучинский слуга о чем-то размышлял.

— Ну, что стоишь, как вкопанный?

— Минутку, ваше высокопревосходительство, — ответил Данила. — Дозвольте замок осмотреть, — и, не дожидаясь согласия, присел на корточки. — Я сюртук барчука чистил, на дворе ключ нашел. Авось подойдет! Дозвольте попробовать?

— Давай! Только быстрее!

Данила достал из-за пазухи ключ, вставил в скважину — и о чудо, замок открылся.

— Прошу, — дядька широко распахнул дверь.

Первым в комнату вошел генерал, за ним остальные. Кровать была разобрана, но пуста. Как и вся комната.

— Уехать твой пан, — грустно произнес Веригин.

Кшиштоф заглянул в несессер и чемодан хозяина.

— Не можливо уехать. Все вещи покой.

— А деньги? — спросил Веригин.

Все-таки крупную сумму вчера Шулявский выиграл.

— Деньги всегда пан при собе, — сказал Кшиштоф. — И ценны.

— Значит, вещи новые купит. Удрал твой пан, — вздохнул Веригин. И что в нем княгиня нашла? Без слез не взглянешь!

Кшиштоф все мотал головой:

— Не можливе! Не можливе!

— «О женщины, вам имя вероломство», — продекламировал Веригин и пояснил Роосу: — Это ваш Шекспир написал.

— Шекспир не наш, он англичанин, — возразил американец.

— Пойдем отсюда! Закрывай дверь, Данила!

Глава двенадцатая

Отец Алексей служил литию, и доступа в спальню не было.

— Еще молимся о упокоении души усопшаго раба Божия Василия, и о еже проститися ему всякому прегрешению, вольному же и невольному. Господи, помилуй! — Последнюю фразу батюшка повторил зычным баритоном троекратно.

Киросиров молился о своем:

— Господи, пусть доктор вспомнит о неотложных делах и уберется восвояси!

Со стороны гардеробной слуги попытались занести в спальню тело Насти. Отец Алексей, размахивая кадилом, ринулся к ним.

— Негоже тело убийцы класть рядом с останками жертвы! — возмущенно изрек батюшка. — Негоже над самоубийцей святые молитвы произносить. Вон отсюда!

Слуги замерли, не зная, что делать. В узком проходе с телом им было не развернуться.

— С чего вы, батюшка, решили, что именно Анастасия убийца? — Бесцеремонно отодвинув Киросирова, Тоннер вошел в спальню. — И насчет самоубийства поясните — записку нашли, что ли?

— Какой я тебе батюшка, сын диавола и геенны?! — вознегодовал отец Алексей. Кадило полетело в Тоннера, тот еле увернулся. — Прочь, мощепотрошитель!

Тоннер не удивился. Церковь вскрытия тел не одобряла. Странно! Бессмертная душа от исследований не страдает. Запрета в Писании нет, ведь в библейские времена не было патологоанатомов. Парадокс! Пользовал доктор больного, тот помер, а правильно лечили или нет — проверить невозможно!

Илья Андреевич старался сохранять спокойствие.

— По роду деятельности я видел много самоубийц. И все они оставляли предсмертные записки: так, мол, и так, прошу никого не винить, свел счеты с жизнью потому-то. Мы комнату осмотреть не успели, может, вы что-то похожее нашли?

Хорошо, что Угаров обстановку зарисовал. Маленький столик, стоявший у окна, священник приспособил для своих нужд, переставив все, что там стояло.

— Ничего не нашел. Про то, что девка руки на себя наложила, люди сказывали.

— Они много чего сказывают, да не все правда! — в тон священнику ответил Илья Андреевич и быстро скомандовал слугам: — Заносите тело.

Отец Алексей попытался снова замахнуться на них своим «оружием», но Тоннер крепко схватил его за руку. Настю уложили подле князя. Обоих накрыли простынями.

— Над самоубийцей служить не буду! — оскорбленно заявил поп.

— И не надо. Пока отдохните, а мы спальню осмотрим.

Священник понял, что его прогоняют. И кто? Католик и мощепотрошитель!

— Как же так? — Ища поддержки, поп устремил взор на Киросирова. Власть должна защищать православных!

Молитву Киросирова Господь не услышал, доктор никуда уезжать явно не собирался. А без Божьей поддержки связываться с Тоннером Киросиров опасался. Да и повода нет: лития прочитана, долг перед покойником выполнен.

Видя, что никто не пытается осадить трупоосквернителя, священник покинул спальню. Если бы в проходе не стояли урядник с Терлецким, он бы напоследок громко хлопнул дверью.

— Дайте зарисовку, — попросил Угарова Илья Андреевич.

Денис замешкался. В руках он держал уже два альбома и очень боялся их перепутать. Второй молодой художник нашел в трофейной на камине и страшно удивился. Почему Тучин бросил его там? А пролистнув, ужаснулся! Сашкины рисунки были верхом неприличия! На первых Маша Растоцкая была одета во вчерашнее платье с фижмами. На последующих платье исчезло, зато появились сатиры, а на самых последних — и вовсе черти с рогами. И то, чем с ними Маша занималась, пристойными словами не опишешь! Неужели девушка голой позировала? Неужели милая провинциальная барышня отдалась Тучину в кустах?

Нет, не может быть! Где вы видели девушку, которая бы два раза подряд одно и то же платье надела? Значит, рисовал Тучин по памяти, на свидание Маша не пришла. Оттого и разозлился, и в этаких позах изобразил. Разозлился! Это точно! Ишь, три листа с мясом вырвал, никогда аккуратист Тучин себе такого не позволял! От греха подальше Угаров забрал альбом с собой. Нарисовано-то мастерски: ни одного лишнего штриха, композиции безупречны, динамика превосходна, в каждом персонаже чувствуется неутомимая похоть. Не дай Бог, кто увидит! Машу всякий здесь узнает.

Денис раскрыл свой альбом на нужной странице и подал Тоннеру.

— Итак, на этом столике стояли две тарелки. Где они?

Одну батюшка водрузил на камин, вторую нашли под кроватью. Оттуда же вытащили ночной горшок. К изумлению Угарова, Тоннер заглянул внутрь.

— Пустой, — огорчился Илья Андреевич. А полный, неужто понюхал бы? Угарова передернуло! Абсолютно небрезглив столичный доктор! Тоннер тем временем продолжал осмотр. — Одна тарелка тоже пуста, а вот на второй еда не тронута: кусок мяса и жареная картошка. Глазьев!

Антон Альбертович подскочил к Тоннеру.

— Возьмите в несессере две пробирки и положите по кусочку пищи в каждую, а я пока с напитками разберусь. Было: два бокала на столе, два на полу. Теперь все четыре на камине. И какой из них откуда?

— Проще пареной репы! — воскликнул Угаров. — Левые, что ближе к окну, со стола, а правые — с пола.

— Да-с, наиболее вероятно. Потом уточним у священника. Кувшин воды подайте, — обратился к слугам Тоннер и оглядел помещение. Опять толпа в дверях! И Митя приперся, и Рухнов, и вся дворня. Глупо проводить расследование на глазах десятков людей! Вдруг среди них убийца? Среди зевак Илья Андреевич приметил Петушкова.

— Господин управляющий! Крысы, мыши в имении водятся?

— Как без них? — вопросом на вопрос ответил Петушков.

— Чем травите?

— Мышьяком. Самое убойное средство.

— Так я и думал, — заметил Тоннер и неожиданно прибавил: — Это хорошо!

Если бы оказалось, что грызунов травят цианидами, список подозреваемых разросся бы до бесконечности. Мотив, чтобы отравить хозяина, у холопа всегда найдется, в самой природе рабства конфликт заложен. Посыпь жаркое вместо соли мышьяком — и одним князем меньше.

Могла ли отравить князя Настя? В этом Тоннер сомневался. На первый взгляд, версия урядника выглядела логично: компаньонка крутила роман с князем, могла и влюбиться. А может, наоборот, чувств не питала, но хотелось бесприданнице богатой княгиней стать. А когда Василий Васильевич женился на другой, решила на себя руки наложить, а заодно и обманщика наказать. Но почему в день свадьбы? Надеялась, что Северский у алтаря опомнится, кинется в ноги прощения просить? Бред, не походила Настя на наивную дурочку! Да и расстроенной она вчера не выглядела. Флиртовала с мужчинами, была весела. Девка молодая, красивая, если не мужа, так покровителя могла легко найти! Если верить Глазьеву, и препятствий не боялась. Как ловко устранила мешавшую роману с Северским Анну Михайловну!

Кто-то из слуг принес кувшин с водой.

— Антон Альбертыч, возьмите-ка нумерованные пробирки в моем несессере. В каждом бокале ополосните стенки водой, а затем смывы разлейте по пробиркам. — Илья Андреевич снова заглянул в рисунок. — И, наконец, бутылки из-под шампанского. Их было две. Куда их поп засунул?

Тоннер бросился искать. Никто ему не помогал. Что за пробирки, зачем в них что-то кладут и наливают, не понимал даже Терлецкий.

Интуиция, мудрая эфемерная дама, нашептывала Илье Андреевичу: Настя невиновна. Зачем травить себя, любимую, желанного мужчину? Логичней покончить с соперницей, притом задолго до венчания! И опий у компаньонки имелся, зачем цианид доставать?

Но если не она, то кто? Северский? Маловероятно! Остается княгиня. Кстати, Шулявский вчера намекал: «Ставлю все деньги, что князь недолго проживет!» А Настя — случайная жертва! Откуда могла знать Северская, что после ее отъезда в спальню проберется компаньонка? Если убийца Настя, яд обнаружится только в бокалах, туда его кинуть проще. Если отравила княгиня — яд должен быть и в бутылке. Княгиня не могла угадать, из какого бокала захочет опохмелиться муж. Надо найти бутылки и проверить!

Илья Андреевич отдернул шторы. Слава Богу, бутылки стояли там.

— Пустые, — вновь расстроился доктор.

— Они и утром были пусты, — подсказал Угаров.

— Очень странно, очень! — присвистнул Тоннер.

— Что странного? — подал голос Киросиров. — Свадьба, взяли и выпили.

— Допустим! А почему ночной горшок сухой? — спросил Илья Андреевич.

— Ну, знаете, я преступников ловлю, так сказать, в нужники не заглядываю! — с ненавистью ответил урядник.

— А зря! Много интересного можно найти. — Размышляя о своем, доктор не заметил, что Киросиров побледнел. Степень кипения урядника приближалась к критической. Попа доктор выставил, Настю загробной жизни лишил, теперь будет указывать, куда ему нос совать? — Я придумал, как уточнить время смерти. Еду заказал князь, сказал, что голоден. Логично предположить, что он же ее и съел. Так?

Киросиров чуть кивнул лысой своей головой. Сам бы он сейчас с удовольствием съел Тоннера.

— Еду подали около часу ночи, — не обращая внимания на урядника, продолжал доктор. — По степени переваренности содержимого желудка можно узнать, когда Северский умер. Придется вскрывать!

— Ни за что! Хватит святотатств! — закричал Киросиров.

Тоннер посмотрел на Терлецкого. Тот молчал. Разбирайтесь, мол, сами! Он корил себя за глупость: ввязался в расследование, его не касавшееся, раскрыл инкогнито, подставил под удар задание государственной важности.

— Жаль! — только и сказал Тоннер.

Подошел к камину. Присев на колени, потрогал сложенные дрова. Затем поднес руку к носу, понюхал и торжествующе повернулся к Киросирову.

— Поленья мокрые! Как вы это объясните?

— Что? — Нет, доктор явно безумен. Надо проверить у него документы. Вовсе он не эксперт, наверняка из дома скорби сбежал: лазает по ночным вазам, нюхает дрова!

— Поленья мокрые. И пахнут шампанским, — пояснил Тоннер.

Терлецкий заинтересованно двинулся к камину. Молодец доктор! Таких бы в полицию, уголовные дела вести! Дотошный, ни одна мелочь от него не ускользнет! Придется помогать! Затюкает его местный обалдуй! Ишь, как пес огрызается!

— Надо одежду покойных обыскать! — предложил Тоннер.

— Не вижу необходимости, — заявил урядник.

— А давайте я, — предложил Угаров.

Одежда князя лежала на кресле, платье Насти — на полу за ширмой. Денис, зажав альбомы под мышкой, принялся все изучать. Киросиров хотел наглого юношу выставить, но в эту секунду в спальню вошел генерал. Как всегда, со свитой — за ним шествовали Роос, Данила и Кшиштоф.

— Ну что Шулявский? — осведомился Киросиров.

— Дверь мы открыли. Поляка там нет, — кратко доложил генерал и с недоумением спросил Терлецкого: — А зачем вы дрова нюхаете?

— Шампанское кто-то в камин вылил, — объяснил Федор Максимович.

— Это Настя, — с уверенностью сказал Киросиров. — Слуги допивают из бутылок, а она в них яд развела. Не хотела больше никого губить!

— Может, и так, — задумчиво произнес Тоннер. — Проверим! Антон Альбертович, сделайте смывы из бутылок. А я пока воду из бокалов проверю.

— Сию секунду!

Тоннер кинул в четыре пробирки по щепотке купороса. В двух появились знакомые ярко-синие хлопья, в оставшихся реактив, не меняя цвета, осел на дно.

— Третья и четвертая. Те бокалы, которые, по нашим предположениям, на полу стояли, — заключил Илья Андреевич. — Вода из бутылок готова?

— Готова, готова. — Глазьев протянул еще две пробирки.

— Посмотрим.

Снова две щепотки купороса.

— Фифти-фифти, как говорят англичане. В одной бутылке яд был, в другой — нет.

— Я прав, — торжествующе объявил Киросиров. — Настя шампанское в камин вылила.

— Предположение интересное, — согласился Тоннер. — Но ответьте, куда легче бросить порошок — в бокал или в бутылку? Чтоб проще было, возьмите купорос, попробуйте!

Урядник оттолкнул протянутую склянку и злобно прошипел:

— Легче в ночной горшок!

— А княгиня не вернулась? — Веригин и сам знал ответ, просто хотел прервать ссору.

— Сбежала ваша княгиня с поляком. Иноверцы — они все такие. Сегодня у алтаря в вечной любви клянутся, а завтра с первым встречным в бега! — У Киросирова проснулась ненависть и к княгине. Лягушатница проклятая! Он посмотрел на покойницу и задушевно произнес: — Бедная Настя, подождала б пару часов, и не пришлось бы князя травить. Сам бы за утешением пришел!

Тоннер решился наконец открыть терзавшую его тайну. Яд, обнаруженный в бутылке, окончательно убедил доктора, что Настя ни при чем!

— Господа, я вынужден кое в чем признаться, — перешел на французский Тоннер, дабы не посвящать в свой секрет слуг. — Вчера вечером, во время фейерверков, я невольно услышал разговор между княгиней и Шулявским.

— Подслушивали? — с издевкой спросил урядник.

— В нашей работе это первейшее средство, — по-отечески приобнял Киросирова Терлецкий.

— Не нарочно, но получилось так, — скрепя сердце согласился Тоннер. — Оказывается, они давно знакомы, даже собирались пожениться. Но какая-то кошка меж ними пробежала. Елизавета намекала, что намеревалась сдать Анджея в полицию. И я так понял, что Шулявский появился в имении не случайно. Дело у него было к княгине!

— Почему молчали?! — воскликнул Терлецкий.

— Не хотелось портить репутацию замужней женщины, — смущенно пояснил доктор.

— А теперь захотелось? — продолжал наскакивать Киросиров.

— Обстоятельства изменились. — Илья Андреевич повернулся к Угарову. — Что-нибудь нашли?

— Ничего интересного. Пустая склянка из-под микстуры.

— У Насти?

— Нет, у князя. — Денис вертел пузырек в руках.

— Дайте-ка сюда, — попросил Тоннер. Открыв крышечку, понюхал на свой манер. — Микстурка доктора Глазьева. Антон Альбертыч, князь лекарство при себе держал?

— Нет, только мы с Настей, — удивленно ответил Глазьев.

— В Настином платье микстурку нашли? — спросил Угарова Тоннер.

— Нет, только у Северского.

— Еще одна загадка! — заключил Илья Андреевич.

— Еще одна? А какие предыдущие? — не унимался Киросиров.

— Извольте. Загадка номер один, самая главная: где княгиня с Шулявским? Загадка номер два. В микстуру доктора Глазьева входит обезболивающее — опий. Это сильный яд, известный как сонное зелье. Приняв его в достаточном количестве, человек засыпает и не просыпается. В микстуре его содержание невелико, но у Антона Альбертовича есть и концентрат. Им-то можно отравить любого за милую душу. Если убийца Настя, почему она использовала более мучительный и менее доступный яд? Напоминаю, это загадка номер два. Загадку номер три мы уже обсудили: зачем ей было разводить цианид в бутылке? Легче кинуть прямо в бокалы!

— Вы думаете, что яд растворяла не Настя! — Терлецкий понял, куда клонит доктор.

— Думаю, дело было так, — начал Тоннер. — Княгиня проснулась утром. Северский спал. Еще вечером, встретившись с бывшим любовником, Елизавета решила с ним бежать. Старая любовь не ржавеет. Но сами знаете, развод в России очень сложен. И потом титул, имение! Она решает отравить князя, инсценировав смерть от угара. Княгиня кидает яд в бутылку из-под шампанского. Проснется муж, захочет похмелиться, нальет игристого — и готово. Ключ от покоев из его кармана Елизавета вытащила — иначе она выйти не могла, но дверь закрыть забыла. Откуда ей было знать, что в спальню, выследив ее уход, придет Настя? Смерть девушки Северская не планировала. Было совсем рано. Спали гости, спали слуги. Ей оседлали лошадь, Елизавета сделала круг по полям — ее видели крестьяне, они тоже встают на заре. Потом тайком вернулась — хотела убедиться в смерти мужа и закончить инсценировку. Прошла в спальню, вылила остатки шампанского в камин, подкинула дров в печку и задвинула вьюшку. Настю, лежавшую за ширмой, не заметила. Не мудрено, даже мы увидели второй труп не сразу. Закрыла покои на ключ и скрылась с Шулявским.

— Увы! — На Веригине не было лица. — Вы правы, это сделала она. Сомнений нет!

— Не согласен! — Хотя суждения Тоннера выглядели логично, согласиться Киросиров не мог из принципа. — Думаю, Шулявский с княгиней просто сбежали, а Анастасия с князем, про то не зная, отравились из-за несчастной любви.

— Вы говорите, княгиня дверь на ключ закрыла? — спросил Денис Угаров. — А ключ вот он! В халате князя лежит!

Тоннер потер подбородок. Непонятно!

— Можно еще вопрос? А почему княгиня сбежала? — Илья Андреевич сразу и не понял, кто спросил. Оказалось, Рухнов. Он стоял в дверях и все еще старался не смотреть на Настю. Глаза у него были красные, а лицо желтое, как восковая маска. — Ее отъезд с Шулявским был запланирован. Села бы в карету и уехала!

Хороший вопрос. Этот Рухнов не глуп! Кто он такой? Надо расспросить, откуда, зачем приехал. И поразмыслить. Побег действительно нелогичен! И ключ в халате!

— Не знаю, Михаил Ильич! — честно ответил Тоннер. — Может, в последний момент испугалась содеянного? Пусть это будет загадка номер четыре!

Из гардеробной раздался шум. Расталкивая столпившихся в дверях, в спальню ворвался Савелий. В руке он держал дохлую ворону.

— Зачем ты, любезный, это приволок? — строго спросил Терлецкий.

— Хоронить шел. В овраге, за беседкой. Там никто не ходит. Птица, говорят, насквозь отравленная.

Терлецкий разглядел, что на руках у Савелия рукавицы.

— Так иди. Зачем сюда ворвался? — Федор Максимович похлопал неразумного конюха по плечу.

— Я и пошел. А около беседки из кустов, глядь, ноги торчат. Я за них потянул и мертвеца вытянул.

— Мужчину, женщину? — быстро спросил Терлецкий.

— Мужчину. И сразу к вам, не стал птицу хоронить.

— Молодец! Мужчину этого знаешь?

— Нет. Не местный.

— Крестьянин?

— Из господ. И одет хорошо.

— Черт побери! — воскликнул Киросиров. Три трупа в одном имении за одно утро! — Может, сам умер? Шел по дороге, упал и дух испустил!

— Но предварительно в кусты заполз! — язвительно заметил Тоннер.

— Пошли, покажешь.

Глава тринадцатая

Тоннер согнал двух зеленых мух, деловито копошившихся на лице покойного, и прикрыл удивленно распахнутые глаза. Тело было холодным, с момента смерти прошло несколько часов.

— Шулявский?! — воскликнул подошедший Рухнов.

Дорога от усадьбы до беседки была недолгой, всего верста, но процессия растянулась. Хромавший Рухнов прибыл далеко не последним — вдалеке еще ковыляли генерал с Данилой и Кшиштофом.

— А кого вы ожидали увидеть? Остальные были с нами, только этого красавчика не хватало, — в сердцах отметил Федор Максимович.

— Он же с княгиней сбежал, — напомнил недавно озвученную версию Роос.

— Сбежал, — согласился Терлецкий, — но недалеко.

— Не топчите! — прикрикнул на спутников Киросиров, — место преступления осмотреть надо.

Урядник вдруг вспомнил многочисленные циркуляры и инструкции, в изобилии к нему поступавшие.

Проку до сего дня в них не находил — ну какие в глуши преступления? Проткнет по пьяни вилами один крестьянин другого и сам в ужасе от содеянного рядом стоит — плачет. Что осматривать? Как кишки на вилы намотались? Потому и подзабыл урядник последовательность действий, уступил в спальне инициативу сумасшедшему доктору.

Причина смерти была очевидна — аккуратное пулевое отверстие в виске. Киросиров усиленно вспоминал инструкции: отогнать зевак — это он сделал; осмотреть тело — пускай доктора копаются; осмотреть окружающее пространство. Этим и решил заняться.

Ближайшим сооружением оказалась пресловутая беседка, увитая разросшимся за лето плющом. Ничего интересного урядник в беседке не обнаружил — ни крови на полу, ни возможных орудий убийства, ни (тут Киросиров глубоко задумался, вспоминая замысловатые фразы) «предметов, способных пролить свет на возможные причины преступления».

За беседкой глубокий, давно заросший овраг; если бы тело туда столкнули, никогда бы и не нашлось. Так нет! Проклятущий убийца скинуть труп поленился, а дурак Савелий нашел. Теперь ищи тут орудия да предметы! Легко сказать. Сюда бы тех субчиков, что в тиши петербургских кабинетов инструкции пишут! Вот какие, спрашивается, следы преступления (Киросиров вспомнил еще одно, в свое время изрядно повеселившее его выражение) можно найти на большой дороге? Пыль да пыль кругом! Это вам не петербургский паркет! У нас, в провинции, все проще делается!

Шел себе поляк по своим делам. Из-за кустов в него стреляет разбойник, убивает наповал, потом опустошает карманы. Выиграл Шулявский вчера крупно, было чем поживиться! Денежки разбойник забрал и был таков. Зачем ему следы оставлять?

Таких мерзавцев по высосанным из пальца инструкциям не поймать. Тут ум нужен и опыт. Чем-чем, а этим Бог не обидел! Самого Ваньку Свистуна урядник поймал!

Вспомнив тот случай, урядник горделиво улыбнулся. Первым тогда понял, почему аспиды свистели! Считалось, жуть нагоняют. А как бы не так! Это у разбойников сигналы условные были. Длинный протяжный — богатый купец едет по тракту, два коротких — опасность грозит, один длинный, один короткий — за известие спасибо, выезжаем разбойничать. Киросиров, как только разобрался, вмиг банду изловил. Сам Свистун с лиходеями в глухом лесу прятался, среди болот дозорных выставлял — пойди их оттуда выкури! А свистел сообщник, ямщиком устроился. Урядник его выследил, схватил, заставил просвистеть — мол, крупная добыча едет, налетай, Ванька! И налетел Свистун на роту солдат.

Получается, вновь разбойники завелись! Ничего, переловим. Можем кое-что, в отличие от всяких господ из Третьего и докторов сумасшедших! Скоро они разъедутся, вызову исправников — и займемся новой нечистью.

— Господин урядник, смотрите — колышки в дорогу вбиты. — Рухнов заглянул в беседку.

— Ну и что из того? — Выйдя из приятного полумрака, урядник на миг зажмурился от яркого солнца.

— А вдруг это следы преступления?

Час от часу не легче! Новый урядник-любитель выискался! Да не один. Юнец, что протокол Тоннеру писал, мерил шагами расстояние между колышками.

— Десять, — сосчитал Денис, — а посреди черта.

— Ну и что из того? — повторил вопрос Киросиров.

— Похоже на дуэль, — предположил Рухнов.

А что? Идея, надо признать, недурна! За неимением шпаг воткнули колышки, провели черту и стрелялись. Прекрасно! Разбойников можно не ловить! Только с кем дрался Шулявский? Снова с Тучиным?

— Пан Анджей, Матка Воска! — подойдя, вскричал Кшиштоф и бросился к телу хозяина.

Приподнял голову, быстро-быстро начал что-то лопотать по-польски.

— Никак Шулявский? — осведомился пришедший вместе с Кшиштофом Веригин.

— Он самый, — подтвердил Терлецкий, — здоровенная дырка в виске.

— Стрелка застрелили! — нечаянно скаламбурил генерал.

— И похоже, на дуэли, — подал голос Киросиров. Хорошо, не опростоволосился, о предполагаемых разбойниках не поведал. — Вон колья вбиты, вон черта.

— Верно, — оценил диспозицию генерал; его рука потянулась в карман за трубкой, но вместо нее нащупала пистолет. Быстро сложив два и два, генерал вычислил и имя убийцы.

— А я и второго дуэлянта знаю. Господин Тучин!

Увидев тело Шулявского, Денис и сам подумал о Сашке. Но потом с гневом отмел это предположение. Тучин человек чести и строгих правил. Стреляться без секундантов не стал бы, и уж тем более убитого в кустах прятать.

— Ваше высокопревосходительство, вы заблуждаетесь! Сашка этого не делал! — кинулся к Веригину юноша.

— Вы присутствовали? — холодно оборвал Веригин. — Если не он, то кто?

— Я не присутствовал. Не знаю, кто, но не Тучин, — на все вопросы последовательно и кратко ответил Угаров.

— Ваше высокопревосходительство, поясните обвинение! — попросил Терлецкий.

— Что тут пояснять? Доказательство у меня в кармане, — Веригин достал пистолет. — Тучинский слуга в комоде среди вещей нашел час назад.

— Можно взглянуть? — Киросиров протянул руку к оружию. Как хорошо — убивец нашелся! И не из нашего уезда!

— Я еще удивился, что разряжен, — заметил Веригин, передавая пистолет.

Данила стоял ни жив ни мертв. Кой черт заставил его взять оружие! Оставил бы на месте, и не было б беды! Своими руками отправил барчука на каторгу!

— Это правда, Данила? — спросил Угаров.

— Да, — печально подтвердил слуга.

— А где ты ключ от комнаты Шулявского нашел? — грозно спросил Данилу генерал. — Может, он из сюртука Тучина выпал?

Данила еще больше побледнел.

— Да, ваше высокопревосходительство, оттудова выпал!

— Так, так, так, — удовлетворенно произнес Киросиров и ехидно поинтересовался у Тоннера, закончившего осмотр тела: — Вскрывать будете?

— Смысла не вижу. Все предельно ясно, — ответил Тоннер. — Смерть наступила от попадания пули в височную часть черепа. Как правило, стопроцентно летальный исход, причем моментальный.

Урядник спросил про содержимое карманов. Самому рыться не хотелось, доктор наверняка посмотрел.

— Кроме этой склянки — ничего.

— Дайте-ка. — Осмотрев пустую стекляшку с притертой крышкой, Киросиров вознамерился было запустить ею в кусты, но Тоннер схватил его за руку.

— Я намерен ее исследовать! — Тоннер спрятал скляночку в саквояж. Убийство Шулявского представлялось ему чрезвычайно загадочным. Однако Киросиров уже готов был назвать имя убийцы

— Тучин. С самого утра отсутствовал, в его комоде найден пистолет, а в сюртуке — ключ от комнаты поляка. Вы, конечно, не заметили колышков на дороге?

Тоннер их заметил сразу, но выводов сделать не успел.

— Так вот, расстояние меж ними ровно десять шагов, а посреди черта. Вчера Шулявский с Тучиным поединок отложили; они стрелялись сегодня, причем один на один. Убив поляка, Тучин испугался, спрятал труп и вернулся в усадьбу. Кстати, чем он объяснил свое отсутствие?

На вопрос ответил Митя:

— Сказал, рисовать ходил.

— И что, картинки показал? — лениво полюбопытствовал урядник. Никакие художества его не интересовали, но Угаров от этого вопроса похолодел.

— Не показывал, — снова сообщил Митя. — Но можно посмотреть. Денис альбом с камина прихватил, он у него под мышкой.

— Дайте-ка сюда, — велел урядник.

Денис с тяжелым сердцем отдал альбом. Киросиров быстро пролистнул несколько страничек. Всякая ерунда — деревца, ямщики, кобыла какая-то. Уже хотел вернуть, как наткнулся на Машеньку Растоцкую в пикантных видах.

— Что за мерзость! Только гляньте! — И возмущенно сунул альбом Терлецкому.

Тот, пролистнув, нахмурил брови:

— Вы назвали эти рисунки мерзостью? Я бы сказал, это высшая степень цинизма. Убить человека и изобразить Страшный суд над ним…

Денис рванулся к Федору Максимовичу. Ничего подобного он в альбоме не видел, но смотрел-то мельком. Терлецкого обступили, и только из-за чужих спин Угаров разглядел два пропущенных рисунка. На одном Шулявского с дыркой во лбу волокли на Страшный суд, на другом несчастный поляк горел на костре из игральных карт.

«Повторяется Сашка, повторяется», — с облегчением подумал Денис. Похожие как две капли воды рисунки Тучин сделал в Италии, изобразив тогдашнего своего обидчика. После неудавшийся дуэли он излил накопившуюся ярость на бумагу. И там черти волокли мерзкого итальяшку к Богу, и так же горел он вечным огнем в аду. Но как объяснить все это уряднику? Угаров с мольбой посмотрел на Тоннера. Неужели и он поверил в вину Сашки?

Тоннер молчал, задумчиво разглядывал траву и дорогу. Надо его расшевелить, решил Денис:

— Илья Андреевич, а можно, вытащив пулю, определить, из того ли пистолета убит Шулявский?

— Увы. Пока нет. Извлечь пулю можно, но понять, откуда она выпущена, нельзя.

Угаров горестно вздохнул.

— Ой, какая мерзость! — Терлецкий наткнулся на рисунки с Машенькой.

— Одно могу сказать точно, — продолжил Тоннер. — Убит Шулявский не на дуэли! На ожог обратили внимание?

— Какой ожог? — недоуменно спросил Киросиров. Чай, не на пожаре, волдыри и ожоги искать!

— Вокруг пулевого канала, — пояснил Тоннер. — Если в человека попасть с десяти шагов, ожога не будет. А выстрелить в упор — обязательно от сгорающего пороха появится.

— Верно, — подтвердил генерал. — При штурме…

— Потому я и говорю, что это убийство, — оборвал на полуслове Веригина Тоннер.

Киросирову стало легче. Велика ль разница — с десяти шагов иль с двух?

— Это ничего не меняет. Боялся меткости Шулявского, свидетелей не было, застрелил в упор.

— Возможно, — согласился Тоннер, — но почему поляк в момент смерти на траве стоял?

— На какой траве?

— Обратите внимание, — Илья Андреевич показал на две еле заметные борозды. — Здесь стоял Шулявский в момент смерти. После падения его оттащили в кусты — вон следы от каблуков.

— Я и говорю, Тучин застрелил поляка до начала дуэли! — чуть в ладоши не захлопал Киросиров.

— Выигранные деньги в комнате нашли? — спросил Илья Андреевич у генерала.

— Этот чудик, — Веригин показал на Кшиштофа, — уверял: «Деньги пан карман носить».

— В карманах ничего нет, — заметил Глазьев.

Федор Максимович покачал головой. Разве может дворянин опуститься так низко — деньги из кармана стащить? Однако, ежели с двух шагов, как собаку, пристрелил, то и обчистить мог.

— Кстати, откуда у вашего приятеля столько денег? — поинтересовался Терлецкий у Угарова.

— Владимир Алексеевич, отец Сашкин, попросил долг забрать у одного помещика. Двести верст отсюда. Старинный друг, но со странностями. Векселям не доверяет, только наличными рассчитывается. А самому поехать, деньги вернуть — уже здоровья не хватает. Вот и велели нам не морем возвращаться, а ехать сухопутно, через Смоленскую губернию

— А вот и за телом едут, — обрадовался урядник.

Отчаянно пыля, к беседке приближалась повозка.

Когда она подъехала поближе, оказалось: вовсе это не телега, а старая линейка, в которой чудом уместились четыре человека. Николай, лихо спрыгнув с облучка, со всех ног бежал докладывать:

— Шулявский с княгиней задержаны!

Веригин аж головой замотал:

— Как задержаны? Где?

— На почтовой станции! Изобличены и доставлены. — Николай светился: задание выполнил с блеском и ожидал похвалы. — Дорогой я долго размышлял над поручением. Во всех романах де Кока, кто скрыться надумал — маскируется. Мужчины бороды и бакенбарды приклеивают, а женщины челюсть подвязывают, мол, зуб болит. И кого же я увидел, придя на станцию? — Адъютант сделал драматическую паузу, а потом приказал сидевшим в линейке мужчине и женщине: — А ну, вылезайте!

Кряхтя, спрыгнул на землю заросший бородой купец в дорогом армяке, а за ним, по-видимому, жена, придерживавшая повязку на щеке. Ни возрастом, ни ростом они даже отдаленно не напоминали Шулявского с княгиней.

— Улизнуть хотели, лошадей требовали. Зуб якобы болит, быстрее ехать надо.

Купец, увидев генерала, бухнулся в ноги:

— Вашебродие! Помилуйте! Ни в чем не виноваты! От свояков возвращаемся. Зуб у супружницы заболел. Хотели побыстрей в город попасть, к доктору.

Купчиха в подтверждение слов мужа завыла.

Опешивший генерал даже наорать на адъютанта был не способен:

— Ты, Николаша, вместо де Кока устав бы штудировал. Сходи, погляди, твой Шулявский в кустах валяется.

На лице Николаши еще блуждала гордая улыбка.

— Как в кустах? — не понял он. — А это кто?

— Тебя надобно спросить! — укорил его Веригин.

С линейки слез четвертый пассажир, смотритель Сочин.

— Это купец второй гильдии Рыжеватов с супругой. Я пытался вашему адъютанту объяснить, что давно их знаю, но он и слушать не стал.

Генерал горько вздохнул и пояснил окружающим:

— Битый год вожусь с этим Николенькой, а толку никакого. Сын моего старинного товарища, а то бы…

— Ксаверий Пафнутьевич, — обратился к купчине Сочин, — а туточки и доктора имеются, может, помогут.

Смотритель указал на Глазьева и Тоннера. Купец на коленях переместился к докторам.

— Христом Богом, умоляю, поможите… — И стал биться головой о землю.

Глазьев сделал вид, что мольбы относятся не к нему, а Тоннер коротко распорядился:

— Сударь, встаньте да отряхнитесь, а я пока супругу вашу осмотрю.

Подойдя к стонавшей женщине, Илья Андреевич велел повязку снять и, вооружившись каким-то крючком на длинной металлической ручке, заглянул к купчихе в рот.

— А зачем земли напихали? — удивился он.

— Так первое дело при зубной боли — кладбищенской земли положить, — пояснил Ксаверий Пафнутьевич. — Какой же вы доктор, коли простых вещей не знаете?

— Помогает? — поинтересовался у купчихи Илья Андреевич.

Та помотала головой.

— Тогда надобно рот прополоскать. Вода у кого есть?

Сконфуженный Николай быстро подал походную флягу.

— Удалять надо, — осмотрев уже чистый рот, заключил Тоннер.

— Христом Богом, умоляю, поможите! — Ксаверий Пафнутьевич так и ползал за Ильей Андреевичем на коленях.

— Вырву, вырву, — успокоил Тоннер. — Куда бы ее усадить?

— В беседку, там скамья имеется и прохладно, — посоветовал Киросиров.

— Боюсь, темновато. Как бы здоровый зуб вместо больного не дернуть.

— Я сначала содой с солью полоскала, а он все болит, тогда земли напихала, — причитала купчиха.

— Лечить там нечего, сгнил ваш зуб. Господа! — обратился Тоннер к присутствовавшим. — Даму надо подержать, да покрепче, чтоб не дергалась, пока я зуб буду рвать.

Женщину усадили на дороге. Сзади ее крепко обхватил сильный Данила, а ноги держали Глазьев с купцом. Тоннер, велев пациентке рот ни в коем случае не закрывать, достал из несессера металлические щипчики, наложил на больной зуб и, чуть раскачав, выдернул.

— Глазьев, возьмите бинтик, смочите водкой вон из той бутылочки, — распорядился Тоннер и обратился к купчихе: — Будете держать во рту, пока кровь не остановится.

— Доктор, — снова запричитал купец, — само провидение вас нам послало!

Стоп! Про провидение Тоннер что-то слышал вчера. Княгиня говорила: «Если мост подожгло провидение, то я с ним знакома».

Не выпуская из рук щипцы с окровавленным зубом, Тоннер поднялся с колен и позвал:

— Как тебя там? Кшиштоф? Пойди-ка сюда!

Грустный слуга медленно пошел к Тоннеру.

— Шулявский мост поджег?

— Не розумем!

Как бы объяснить?

— Он французский понимает, правда, с трудом, — подсказал Веригин.

Тоннер повернул щипцы с зубом горизонтально:

— Это — мост. Твой пан палить? — вспомнил доктор малороссийское слово. Польский похож — вдруг поймет?

Кшиштоф уставился на окровавленный зуб. А вдруг пытать вздумают? Зубы все повырывают, как потом жевать? Его-то вины нет, а пану уже все равно.

— Пан не палить. Пан деньги давач. Ямщик палить.

— Ямщик, что Шулявского возил, на станции иль в разъездах? — Тоннер повернулся к Сочину.

— На станции, пьет второй день, — ответил смотритель. — Я все удивлялся, где столько денег взял…

«Молодец доктор», — в очередной раз мысленно похвалил Тоннера Терлецкий. Про мост все и думать забыли. Значит, Шулявский неспроста на свадьбу попал. Умысел имел. Может, из-за этого его и убили! Может, и Тучин ни при чем!

— Надо допросить ямщика, — распорядился Федор Максимович.

— Дозвольте вину искупить! — Николай после конфуза боялся оставаться при генерале.

— Дозволяю, только бородатых оставь в покое, — процедил генерал.

— Хотелось бы рассчитаться. — Ксаверий Рыжеватов наконец поднялся с земли.

Тоннер оглядел купца — одежда дорогая, сапоги кожаные, лакированные.

— Пять рублей ассигнациями!

— Пять рублей? — Рыжеватов был прижимист. — За то, что зуб дернули? Грабеж!

Тоннер возмутился:

— Почему сами не дернули?

— А у меня щипцов нет! — парировал Ксаверий.

— Может, человек в средствах стеснен, — предположил Рухнов. — Линейка-то какая дрянная!

— Это не его, — возразил Сочин. — Моя! У Рыжеватова карета справная, дорогая.

— А откуда, любезный, у тебя линейка? — спросил Терлецкий смотрителя. — На какие шиши?

— Один гусар пару лет назад бросил. Совсем сломана была. А я починил, своими ручками. — Смотритель поднял ладони. — В аренду сдаю. Бывает, кто торопится, а ось подломалась или колесо отлетело. Тут я — пожалте. И людям хорошо, и мне.

— А может, зуб здоров был, а вы сразу рвать! — не унимался хитрый купец.

— А я его обратно сейчас вставлю. Увидите — здоровый или нет. — Тоннер потряс щипцами.

Испугавшись угрозы, Рыжеватов торопливо рассчитался. Купеческая чета вместе с Николенькой и смотрителем разместилась на линейке.

— Сочин, — напоследок распорядился урядник. — Пошли кого-нибудь в имение Кусманской. Там мои исправники дезертира ловят. Передай, чтоб сюда ехали. Надо убивца в уезд отправлять.

— Будет исполнено. — Смотритель тронул лошадей.

— Где ж телега? — Все засобирались обратно в усадьбу, а Киросирову не хотелось одному дожидаться, пока заберут тело.

— А вон кто-то едет, — показал на новое облако пыли Роос.

— Усадьба же в другой стороне! — удивился генерал.

— Я перепутал, — повинился Роос. Но тут же его лицо расцвело. В подъезжавшей бричке сидела Суховская.

— Здравствуйте, — поприветствовала она всех. — Я не опоздала?

— Куда? — не понял урядник.

— Как куда? — удивилась Ольга Митрофановна. — На охоту!

Все и забыли про нее!

— Или уже подстрелили кого без меня? — Суховская не могла разглядеть, что именно лежало в кустах. — Там зайчик?

— Зайчик, — согласился Терлецкий, — по имени Анджей Шулявский.

— А зачем он там лежит? — удивилась Суховская.

— Как вы правильно заметили, его подстрелили. — И принесла же нелегкая эту дуру. Вон как вырядилась!

Суховская опоздала потому, что велела потуже затянуть платье, с чем прислуга провозилась часа три. Зато теперь ее многочисленные жировые складки живописно ниспадали, подчеркнутые материей.

— Ах, какая трагедия! Насмерть?

— Да, Ольга Митрофановна, насмерть! Убили его поутру, а кто, не знаем! — Терлецкому хотелось прекратить балаган побыстрей.

— Убили! Ужас! А где князь с княгиней?

— Князя тоже убили — отравили в собственной спальне вместе с Настей, а княгиня пропала.

— И что? Никто в округе еще не знает? — глаза Суховской загорелись.

— Наверное, никто, — пожал плечами Терлецкий.

— Тогда не буду мешать. Антипка, трогай! — Вмиг Суховской и след простыл.

— Какая женщина! — вновь восхитился Роос.

— Вам нравится? — Генерал не был поклонником крупных форм.

— Просто идеал. Но не везде это понимают, — заметил этнограф.

— Да уж, — подтвердил Павел Павлович.

— Моя индейская жена могла остаться в старых девах. Никто не желал ее брать замуж. Мунси ценят худеньких, юрких женщин — они быстро бегают, что важно для охоты. А моя бедняжка и ходила-то с трудом, и очень переживала свое, как ей казалось, уродство.

— А в Аравии тоже любят худеньких? — спросил Веригин.

— Нет, там понимают толк в женской красоте. Девочкам с детства не дают много двигаться и специально откармливают. Моя тамошняя супруга была просто совершенством.

Все побрели обратно по пыльной дороге; Киросиров остался один. Бедняга забрался в беседку и уныло провожал глазами уходящих.

— А зубы тяжело вырывать? — осведомился у Тоннера Глазьев.

— Главное — иметь чутье. Если понимаешь, в какую сторону рвать — выскочит сам, как у купчихи. Если нет — и с тебя семь потов сойдет, и пациенту челюсть разворотишь.

— Хорошая работенка, — мечтательно протянул Антон Альбертович. — Чик — и пять рублей в кармане. Сотня пациентов в день — и жить можно припеваючи! Научите?

— Глазьев, вы поклялись больше не врачевать, — возмущенно прошептал Тоннер.

— Все. Молчу, молчу!

Глава четырнадцатая

— Все потому, что за стол тринадцать человек село. — Генерал, отведав бульона, решил поделиться своими соображениями.

— Как тринадцать?! Когда?! — воскликнул Рухнов.

— Вечером, в трофейной, чай пить! Сами посчитайте: мы — восемь путников, задержанных из-за пожара на мосту, Северский, Антон Альбертыч, Киросиров, Митя и вы, Михаил Ильич! — Генерал победно осмотрел обедающих.

— Что из того? — спросил Роос.

— Как? Примету не знаете? Ни в коем случае тринадцать за столом сидеть не должны! Один из них обязательно в течение года умрет! У нас и дня не прошло, а двоих уже нет.

— Это факт научный? — Роос перестал кушать и достал свой блокнот.

— Общеизвестный, мильон раз подтвержденный. — Веригин говорил столь убедительно, что этнограф принялся записывать.

— Скорее местное суеверие. — Настроение у Тоннера было ужасное. Перед обедом он вместе с Митей и Глазьевым зашел к старой княгине. Услышав про смерть сына, старуха попыталась привстать с кресла. Заплетающимся языком спросила:

— А Митенька жив? — словно племянник не стоял перед нею, и, не дождавшись ответа, рухнула в беспамятстве. Нашатырь не помог — княгиня захрипела, лицо ее налилось кровью. Доктора стали готовить кровопускание, но опоздали. Левая рука старушки, как плеть, повисла вдоль туловища. Апоплексический удар!

— Почему вы, доктора, вековую мудрость отвергаете? Все по немецким книжкам русскую душу лечить пытаетесь! — Веригин повернулся к Илье Андреевичу: — Зря, зря вы в приметы не верите. Почему в шахматы вчера проиграли, знаете?

— Митя ловушку подстроил, весьма хитроумную.

— Нет, милый мой, потому что спиной к луне сели!

— Ну, знаете ли… — не нашелся Тоннер.

— Я-то знаю. А вам скептицизм дорого обойдется, — посочувствовал Веригин

— А где Тучин? — В столовую вошел Киросиров. Телегу у беседки пришлось ждать долго.

— Спит. Я генеральского денщика у комнаты поставил, чтобы приятель, — Терлецкий кивнул на Угарова, — предупредить не смог.

— Очень разумно, — похвалил урядник. — Пора Тучину допрос учинить!

— Да, наворотил «Великий князь» дел. Сходи, Гришка, прикажи денщику привести его сюда! — распорядился Веригин.

— Кто это — Великий князь? — не понял Киросиров.

Пока лакей ходил за Тучиным, генерал рассказал историю своего знакомства с молодыми людьми.

Раздраженный Тучин явился в халате и накинулся на генерала:

— На каком основании ваш денщик не выпускал меня из комнаты? Почему не позвали моего слугу?

— Вопросы здесь задаю я! — Киросиров хлопнул ладонью по столу.

— Ну, задавайте! — Тучину пришлось подчиниться. Сзади встал денщик Петруха и легонько ткнул его штыком.

Урядник не торопился. Смотрел подозреваемому в глаза и держал паузу. Пусть помучается. Этакие наглецы завсегда признаются быстро, а потом начинают плакать и на коленях ползать — прощения просить.

— Во сколько вы сегодня проснулись? — задал урядник первый вопрос.

— Рано, до петухов.

— Расскажите-ка подробно, что делали?

— Справил малую нужду, — вызывающе начал Тучин. — Дальше рассказывать?

Киросиров скрипнул зубами, но сдержался:

— У вас с Угаровым комната общая?

— Общая, но ночевал я один.

— Почему?

— Не ко мне вопрос. Я вчера со всеми попрощался и пошел к себе. Ждал Дениса, но он так и не явился.

— Что делали, когда проснулись?

— Вы, урядник, глухотой страдаете? Нужду справил.

— Расскажите, что делали после. — Урядник изо всех сил старался говорить спокойно, хотя внутри кипел. Вот наглец! Ничего, еще пятки лизать будешь, слюни пускать, молокосос.

— Оделся.

— Сами или слуга помогал?

— Сам!

— Хорошо, оделись. Что дальше?

— А какое, собственно, вам дело? Подозреваете, что я князя отравил?

Урядник вскочил:

— Я не подозреваю! Я точно знаю — вы человека убили!

— Митя сказал, князя отравила Настя. При чем тут я?

— Отвечать на вопросы! Не пререкаться!

— И Настю я не убивал, — пожал плечами Тучин.

— Молчать!

— Урядник, сядьте. — Терлецкий убедился, что ярость Киросирова допросу только вредит. — Александр, не кипятитесь! Постарайтесь внятно и очень подробно рассказать, что вы делали сегодня.

— Встал да гулять пошел. Порисовал на природе, сюда вернулся. Позавтракал, узнал про смерть князя и Насти, потом спать отправился. Проснулся, а меня из комнаты не выпускают. Объясните хоть вы, Федор Максимович, в чем дело?

— Всему свое время. Где гуляли? У беседки над оврагом?

— Где это? — спросил Тучин.

— Как из дома выйдешь — налево вдоль пруда, — пояснил Митя.

— Нет, я направо пошел. Верстах в трех нашел живописное озеро, там и рисовал.

— Озеро находится в имении Растоцких, — заметил Митя.

— Я не знал, пограничных столбов не заметил, — парировал Тучин.

Урядник тяжело задышал:

— Рисовал, говоришь?

— Киросиров, успокойтесь, — осадил его Терлецкий. — И, кстати, как вас по имени-отчеству?

От простого, казалось бы, вопроса Киросиров смутился. После длинной паузы еле слышно пробормотал:

— Павсикакием Павсикакиевичем [6].

У Тоннера на душе кошки скребли. Врач, называется! Старая княгиня ни жива ни мертва, а я не у постели умирающей, а здесь сижу! Допрос мне интересно послушать! Правда, Глазьев около Анны Михайловны остался — случись что, позовет. Терлецкий вернулся к допросу:

— Рисовали в альбомчике? Голубеньком таком?

— В нем, — подтвердил Тучин.

Терлецкий вытащил альбом и открыл на последнем рисунке:

— Говорите, пруд?

Тучин потянулся за альбомом через стол.

— Обождите, обождите, я еще полюбоваться хочу. — Федор Максимович ловко накрыл тетрадочку огромной рукой.

— Да как вы посмели чужую вещь взять? — возмутился Тучин.

— Так он на камине валялся, любопытство одолело, — спокойно ответил Терлецкий. — Пикантный пруд получился, не находите?

— Вы — низкий человек!

— Неужели? Всегда считал, что высокий. — Федор Максимович привстал. — Девушку с натуры рисовали?

Тучин молчал.

— Вы у Павсикакия Павсикакиевича глухоту заподозрили. — Терлецкий с трудом выговорил мудреное имя-отчество и решил впредь называть Киросирова урядником. — Никак и сами страдаете?

Тучин молчал.

— Девушку с натуры рисовали? — повторил вопрос Терлецкий.

— По памяти.

— А эти рисунки? — Терлецкий пролистал альбом, открывая рисунки с Шулявским. — Тоже по памяти?

Тучин кивнул.

— Подвела она вас. Дырка-то в виске у него!

— У кого? — не понял Тучин.

— У Шулявского.

— Как в виске?

— Не помните, куда попали? В висок! С двух шагов стрелять изволили? Чтобы убить наверняка?

— Шулявский убит?! — вскричал Тучин. — Когда? Где?

— Рано утречком, у той беседочки.

— Я его вчера рисовал. Пришел в комнату, никак после дуэли не мог успокоиться. Вот и представил Шулявского на Страшном суде. Денис, скажи, я не в первый раз такой сюжет пишу. Помнишь итальянца того?

— Я готов подтвердить. Картину «Страшный суд» Тучин давно задумал, рисунки с Шулявским — вариант эскиза. В предыдущем альбоме похожий имеется, но с другим главным героем, — поспешно подтвердил Денис Угаров.

— Тем эскизом пусть итальянская полиция занимается, — процедил Терлецкий. — А за убийство Шулявского вы ответите перед российским судом.

— Какой суд? Не убивал я поляка, даже не собирался!

— Не собирались? Про вчерашнюю дуэль запамятовали? — Терлецкий, как и урядник, был уверен, что юноша сознается быстро, но тот упирался. — От примирения вы отказались, договорились продолжить…

— Да, договорились, — подтвердил юноша. — Шулявский в Петербург собирался, мы тоже. Там бы и закончили.

— А вы ждать не стали. Пригласили поутру, для отвода глаз колышки воткнули, черту нарисовали, а потом подошли и с двух шагов выстрелили.

— Как вы смеете! Я не убийца! Все утро у озера рисовал!

— Что вы говорите? Кто-то подтвердить может? — быстро спросил Федор Максимович.

— Маша Растоцкая. У озера она мне свидание назначила.

— Стало быть, врали! Девушку с натуры рисовали.

— Не врал. Маша не пришла.

— Почему?

— Не знаю. Целое утро ждал. Мы условились на шесть утра.

— А в котором часу в усадьбу вернулись?

— В одиннадцать!

— Столько ждали?

— Да! Когда влюблен, можно вечность ждать.

— Точно! А еще можно свою Джульетту в обнимку с чертями изобразить!

— Это я со злости, что не пришла.

— И правильно сделала.

— В обнимку с чертями, — передразнил Тучин Терлецкого, листая альбом. — А сами на память три листа вырвали!

— Я бы всю вашу мазню в печку кинул! — окрысился Терлецкий.

— Саша, на камине я нашел альбом уже с выдранными листами, — сообщил Угаров. — Подумал, что ты сам неудачные вырвал.

— Ты нашел? — Тучин повернулся к Денису. — Спасибо, друг! Не только посмотрел, но и другим показал.

— Комедию ломаем? Сознаваться не хотим? — потерял терпение Терлецкий.

— Не в чем мне сознаваться. Рисовал все утро на пруду.

— В одиночестве?

— В одиночестве. Искусство уединения требует.

— Ладно, предъявим другие доказательства. Доставайте, — Терлецкий на миг запнулся, — господин урядник.

Киросиров достал из кармана пистолет.

— Узнаешь?

— Я с вами свиней не пас, Павсикакий… Как вас там по батюшке?

— Что? — вскочил урядник.

— Дерзить прекращайте, — строго одернул Тучина Терлецкий. — Убийцам не выкают, привыкайте. Пистолет узнаете?

— Похож на тот, что Шулявский князю подарил.

— Похож, — согласился Терлецкий. — Гришка, принеси-ка футляр красного дерева из трофейной. Сейчас проверим.

Слуга неспешно зашаркал по анфиладе. Федор Максимович взял пистолет в руку.

— Для вашей дуэли пару зарядили. А этот разряжен!

— Если помните, пистолет у меня Павсикакий Павсикакиевич отобрал. — Имя и отчество несчастного урядника Тучин произнес уничижительно, и Киросиров сжал кулаки.

— Помню, — согласился Терлецкий. — Но взять оружие снова труда не составляло.

— Я не брал.

— Что вы говорите? Почему же его в вашем комоде нашли?

— Пистолет? Кто?

— Слуга ваш, Данила. А в вашем сюртуке — ключ от комнаты Шулявского. Поляк воров боялся, комнату всегда закрывал. Ключ-то зачем вам понадобился? Деньги из карманов вы забрали. Думали, в комнате еще найдете?

— Как вы смеете?! — Если бы стол не разделял Тучина с Терлецким, то Александр схватил бы переводчика за грудки. — Как вы смеете потомственного дворянина в воровстве подозревать?!

— Сознавайся, мальчик, — по-отечески посоветовал Веригин. Долгий допрос утомил генерала. — Покаяние душу облегчает.

— Павел Павлович, не в чем мне сознаваться! Сами подумайте, мог ли сын Владимира Тучина человека убить? — Саша занервничал. Все складывалось против него. — Пистолет мне подбросили, и ключ тоже.

— Подбросили? — ехидно спросил Терлецкий. Упорный попался постреленок. — Кто, позвольте спросить?

— Не знаю, — ответил Тучин. — Убийца, кто же еще?

— Может, имя назовете?

Тучина осенило:

— Назову! Данила, мой слуга.

— Что?! — тут привстал и Терлецкий.

— Он подбросил. Вернее, просто наврал, что в моих вещах пистолет нашел.

— Ваше высокопревосходительство, — обратился к генералу Терлецкий, — не в службу, а в дружбу. Сходите за Данилой.

— Конечно, конечно! — Генерал заданию обрадовался. — Мне полезно пройтись, кости размять. Вот моя тетушка двоюродная себя берегла, ходила мало. Больше сидела. А в старости, когда артритом заболела, перестала двигаться совсем. Пусть, говорит, слуги меня носят. Эти несчастные восемь теткиных пудов с утра до ночи и таскали. Утром — променад по парку два часа, днем — в церковь, а вечером тетушка на балы любила ездить.

Даже Терлецкий отвлекся:

— Что же она там делала?

— Сплетничала, кости знакомым перемывала. А когда любовь приключилась, танцевала.

— Танцевала?! — изумился Роос.

— Представьте себе! Лет тридцать вдовствовала, а тут старичку-сенатору какому-то вскружила голову. Он, не в пример ей, живой был, танцевать любил. Так они и вальсировали: обхватит он тетушку, а сзади четверо слуг ее кружат.

— Так они поженились? — спросил американец.

— Не успели. Тетушка от заворота кишок умерла. Оказывается, даже чтоб опорожниться, ходьба требуется. Во как! Жизнь, она — в движении. Ну, я пошел.

Гришка внес в столовую краснодеревный футляр. Урядник сразу же его открыл. Внутри лежал только один пистолет.

— Вы говорили про дуэль, — напомнил Терлецкому Тучин. — Почему второй пистолет в шкатулке?

— Драться честно вы и не собирались. Шансов не имели. Шулявский, не в пример вам, стрелком был отменным. Зачем второй пистолет? Одним обошлись!

— Я не убивал Шулявского!

— Да, да, это Данила, я помню. Позвольте спросить, зачем?

— Мне отомстить!

— Чем-то пред слугой провинились? — с иронией спросил Терлецкий.

— Ему в обед сто лет, а задумал жениться на местной девке какой-то. Я и напомнил, что мое согласие требуется. А я не позволю! У нас в имении девок пруд пруди, кой черт чужих выкупать?

— Все равно непонятно, зачем Даниле поляка убивать. Вас бы и пристрелил, — не без иронии опроверг рассуждения юноши Федор Максимович.

— Понять логику холопа, впрочем, как и логику собак, лошадей и кур, мне, увы, не дано. Видимо, ему деньги на свадьбу нужны были, застрелил вашего поляка и ограбил. А на меня свалил, чтоб я женитьбе не препятствовал.

Представить Данилу убийцей Угаров не мог. Временами строгий, но бесконечно любящий, дядька нянчил мальчишек всю их жизнь. Зачем Сашка на него напраслину возводит? И сам не выкрутится, и человека погубит. Надо настоящего преступника искать. Переговорю-ка я с Тоннером! Человек он умный. Может, уже догадался, кто истинный убийца?

Этнографу провинившийся юноша был несимпатичен: застрелил приятного человека, а теперь выкручивается. Жаль, охота сорвалась. Роос любил оружие и стрельбу. От нечего делать американец открыл футляр из-под пистолетов. Ах, как все изящно! И все предусмотрено! Здесь и пулелейка, и щеточки. Роос потихоньку доставал предметы, внимательно разглядывая каждый.

Вернулся генерал. Даниле велели стать рядом с хозяином.

— Как кличут? — спросил урядник.

— Данилою, сын Семена.

— Годов сколько?

— Много, при матушке Екатерине рожден.

— Вот хозяин твой утверждает, что ты его оклеветал!

— Оклеветал? — переспросил Данила

— Говорит, это ты стащил пистолет, застрелил Шулявского, обчистил его карманы, забрал деньги и ключ. А нам сказал, что в барских вещах нашел.

Рыжая Катерина (допрашивали Данилу, конечно, по-русски) бросилась к любимому.

— Как же так! — Данила задохнулся от услышанного. Прижав левой рукой Катю, правой осенил себя крестным знамением. — Святой истинный крест, пистолет в комоде, а ключ в сюртуке нашел.

Тучин топнул ногой. «Вот осел! Не понимает что ли: барин в переделку попал! Петля грозит! 'Нашел, нашел!' Лучше бы за вещами смотрел, чтоб не подкидывали ничего. Если выпутаюсь, запорю гада до смерти. Почему бы ему в убийстве не признаться? Старик, скоро помирать! Так не все ли равно, где — на лавке или на виселице?»

— Уходя утром, вы свою комнату закрывали? — спросил Тоннер у Тучина.

— Нет, — ответил Саша, — вдруг бы Денис вернулся?

Илью Андреевича допрос интриговал все больше и больше. В невиновности Тучина он уже не сомневался. Если бы юноша был убийцей, выкинул бы пистолет и ключ от греха подальше или кому-нибудь подбросил. Настоящий преступник так и поступил, подставив под удар Тучина.

Но оглашать свои мысли Тоннер не спешил. Убийца здесь. Пусть пока порадуется, что его план сработал. Вот только где княгиня? Неужели уехала одна? Почему не в своей карете?

— Расскажи, — Илья Андреевич обратился к Даниле, — где ты находился ночью и утром.

— Пока Катя князю еду подавала, я барина раздевал. Потом мы с ней вместе доктора, не вас, а местного, он совсем пьяный сидел, в комнату отволокли…

— Спасибо, — от души поблагодарил Глазьев. Вопрос о том, как он очутился в кровати, мучил его целый день.

— Опосля, — продолжал Данила, — в черную кухню пошли. Дворня там пировала в честь свадьбы. Мы посидели, затем Катя моя спать пошла в светлицу, к девушкам.

— А сам где спал? — продолжил допрос Терлецкий.

— На сеновале, с мужиками. Один всю ночь песни орал.

— Пьяный?

— Веселый. Поет хорошо, только спать мешал. А поутру к Денису Кондратьевичу позвали — одел его, умыл. Тут и Катя проснулась, прислуживать за столом ей помогал. Князя убитого нашли, так я с вами был, помните?

— Помним, — ответил Терлецкий. Похоже, дядька ни при чем. — Барина твоего под стражу берем.

— Я не убивал! — закричал Тучин.

— Все так говорят, — протянул Киросиров. — В тюрьме ты у меня быстро сознаешься!

— Если желаете, слугу можем при вас оставить. Тоже под арестом, — предложил Терлецкий.

— Видеть его не желаю, — неожиданно заявил Тучин.

— Надо запереть негодяя! Ваше высокопревосходительство, одолжите денщика, чтоб пока поохранял? — обратился Киросиров к Веригину. — На пару часиков, я исправников уже вызвал.

— Да я уезжать собрался! Мост починен, что попусту время терять, — ответил генерал. Веригин хотел поскорее покинуть этот дом. Видеть, как Элизабет арестовывают, а потом допрашивают, было бы мучительно.

— Ваше высокопревосходительство! До окончательного расследования всех обстоятельств смерти князя Северского, девицы Анастасии Петушковой и польского дворянина Шулявского я просил бы вас, как и всех остальных, остаться здесь, — Терлецкий произнес свою речь официальным тоном, чтобы подчеркнуть: это — не прихоть, так велят интересы следствия.

— Меня, что ли, подозреваете, Федор Максимович? — удивился генерал.

— Нет, но вы свидетель. Такой же, как все остальные. Побудьте пока в поместье, очень прошу.

— Ну раз для дела надо, как отказать!

Роос уже вытащил из футляра все, что там лежало. В пустом деревянном ящике что-то заблестело. Рухнов пододвинул футляр к себе и внимательно осмотрел внутренность.

— Гришка, свечу подай, — попросил Михаил Ильич. — Господа, тут табличка прикручена, а на ней надпись. «Маркизу д'Ариньи в дар от любящей супруги в день сорокалетия».

— Д'Ариньи, д'Ариньи… — повторил Терлецкий. — Где-то я про него слышал.

— Не помните? — удивился Роос. — Я вчера рассказывал.

— Вы столько рассказываете, удивляюсь, как сами-то помните, — ехидно заметил переводчик.

— У супруги Д'Ариньи на балу в Париже серьги украли вместе с пистолетами.

— Пистолеты лежали в футляре? — уточнил Киросиров.

— Да, — подтвердил Роос.

— Похоже, футляр мы нашли, — задумчиво произнес Терлецкий.

Михаил Ильич снова тщательно осмотрел пустой ящик.

— А сережек нет.

— Получается, маркизу обокрал Шулявский, — понял Федор Максимович.

— Заметьте, сережки раньше Северским принадлежали. — У Тоннера начался бурный мыслительный процесс. — А Шулявский мост поджег, чтобы на свадьбу попасть…

— Жаль, не допросишь, — расстроился Терлецкий.

— Кшиштофа надо допросить, — подсказал Тоннер. — Что-нибудь да знает.

Глава пятнадцатая

— Пан, двор, телега, мухи. — Кшиштоф не давал Терлецкому и рта раскрыть. Вошел и повторял с возмущением четыре слова.

— Гришка, найди Петушкова, — понял наконец Киросиров. Ох, и нерадив управляющий Северских! — Я же велел Шулявского в ледник убрать! Что за безобразие: я битый час ждал телегу, теперь труп посреди двора валяется.

— Уберут твоего пана, не волнуйся, — успокоил поляка Терлецкий.

— Добже, добже, — сказал Кшиштоф.

— Вот что скажи, любезный, пан твой, чем он промышлял?

Слуга непонимающе уставился на Федора Максимовича. Генерал, ранее освоивший премудрость общения с Кшиштофом, поспешил помочь:

— Шулявский богатый?

— Не! Бедный, бардзо бедный! Матка хвора, брат хворы, бардзо хворы, не ходить. Пан кормить.

— Пан старых женщин любить? — вспомнив разговор Шулявского с княгиней, предположил Тоннер.

— Бардзо кохать. Графини, маркизы. Много старух кохать. Они подарунки делать, деньги давать.

— Пан воровать?

Кшиштоф замялся.

— Редко. Когда старухи денег не давать.

— Карты пан честно играть? — спросил Тучин, который так и стоял под штыком денщика в столовой.

— Не честно.

— Я же говорил! — воскликнул Тучин.

— А не надо крупные ставки делать, — поучающе посоветовал Терлецкий.

— Пан тасовать мочь, — перечислял грехи покойного хозяина Кшиштоф, — любая карта, когда надо. И колоды делать!

— Как это? — не понял Роос.

— Шулера еле заметные пометки на картах делают. Не на картинке, на рубашке. Крапленой колода становится, — пояснил Федор Максимович.

— Хороший попутчик нам попался! — воскликнул генерал. — Будет что вспомнить!

— Такого и убить не грех, — ввернул Тучин.

— Признаться надумали? — быстро спросил урядник.

— Нет, — ответил Тучин, — это я так, к слову.

— Советую признаться, — не унимался Киросиров.

— Советую найти убийцу. Троих уж нет, а вы невинных задерживаете! — парировал Тучин.

— Серьги пан крал? — спросил Терлецкий.

— Серьги? — Кшиштоф не знал такое французское слово.

Терлецкий стал дергать уши, пытаясь объяснить, но слуга не понимал.

— В трофейной висит портрет. Показать можно, — напомнил Тучин.

Терлецкий неожиданно для себя благодарно на него посмотрел.

— А ну-ка пойдем. — Федор Максимович взял за руку Кшиштофа и повел за собой.

Все заинтересованно последовали за ними. Никогда доктор не видел такой массовости при расследовании убийств!

— Смотри! Красть пан эти серьги? — показывая то на портрет, то снова на свои уши спрашивал Терлецкий.

— Не знаю! — ответил поляк.

Тоннер решил задать вопрос по иному:

— Видел серьги?

— Видел, — обрадованно подтвердил Кшиштоф.

— Где?

— Пан матка показывать, говорить, скоро богатым буду.

— Когда?

— Больше месяц, очень давно. Сказал, женщина найдет, Элизабет, очень богатым буду.

— Элизабет, ничего не путаешь? — Терлецкий от волнения закружил по трофейной.

— Элизабет! — с уверенностью подтвердил Кшиштоф.

— Давно у пана работаешь? — Тоннер очень надеялся, что давно.

— Давно, — подтвердил Кшиштоф. — Год!

Елизавета в России почти два живет, значит, историю любви Анджея и Елизаветы слуга не знает.

Все молчали. Кшиштоф воспользовался паузой, задал свой вопрос:

— Что с пан делать? Закопать?

— Мать его жива? — уточнил генерал.

— Матка Варшава, брат хворы.

— Тогда Польша закопать, — сказал генерал. Каким бы негодяем ни был Шулявский, для матери он — сын. Пусть старуха на его могилку ходит. — Урядник деньги давать, отвезешь!

Кшиштоф радостно закивал. Подумал: в Польшу попаду, там работу легче найти.

— Сметой на сей год не предусмотрено, — поспешил сообщить урядник. — Если сейчас прошение подать, аккурат к марту выделят.

— К марту?

Генерал топнул ногой. Ну что за страна? Вроде велика и богата, а везде препоны. Веригин и за фураж нередко сам платил, лошади-то не могут ждать, пока денег пришлют; и за постой вверенных частей расплачивался — в полях зимой не переночуешь; а все привыкнуть не мог.

— Может, к февралю, — задумчиво протянул урядник.

— Ладно, я одолжу. Когда выделят — вышлешь, — принял непростое решение Веригин.

— Кажись, княгиня приехала. Карета ее подъезжает! — В трофейную вбежал Гришка. — В окно видал!

Толпа «следователей» рванула по анфиладе. Денщик еле поспевал за Тучиным. Как бы штыком юнца не проткнуть!

Только Денис Угаров стоял, как аршин проглотил, не в силах оторвать взгляд от портрета. Почему никто не заметил? Все так очевидно! Нет, пока молчок! Сашку спасать надо! Если только Тоннеру, коли согласится помочь!

Кучер Ерошка издал такое мощное «Тпру», что вороны испуганно вспорхнули с насиженных мест. Из кареты степенно вылез Павел Игнатьевич, управляющий имением Бергов. Оглядев высыпавшую на крыльцо толпу, спросил:

— Не вернулась Елизавета Петровна?

— А должна? — спросил Терлецкий.

— Непременно. С ней так бывает — задумает поутру в путешествие отправиться, а никому не доложит. Целый день нет, а вечером вернется. В прошлый раз к помещику Поливайко ездила — у того картошка уродилась с фунт клубень. Договорилась два пуда купить на семена, на следующий год посадим. Вот Пантелей Акимович вспомнил: вчера обмолвилась, что сыроварню в Сычевке мечтает посмотреть. Может, туда поехала?

Следом из кареты вылез Пантелей.

— Доброго дня, — по-крестьянски поклонился он в пояс.

— Куда добрей, — ответил Киросиров.

— Шкатулку не забудь, — по-французски приказал Павел Игнатьевич.

Распоряжение предназначалось Мари, горничной княгини. Она последней вышла из кареты.

— Пройдемте в дом, поговорим, — предложил Терлецкий.

Кучер Ерошка проводил Мари томным взглядом. Именно ради нее он с ветерком проехал полукруг, лихо затормозив у входа. Именно для нее оделся щеголевато: заломленный картуз, из-под которого торчал русый чуб; синий новенький сюртучок и начищенные до зеркального блеска хромовые сапоги. А девушка даже не обернулась на Ерошку, быстро проскочила в дом со шкатулкой в руках. Посмотрев грустно на закрывшуюся дверь, Ерошка вздохнул и спрыгнул с облучка. Был он совсем юн, бороду еще брить не начинал.

— Здорово, Ерошка! — Лошадей взял под уздцы Савелий.

— Здорово, Савелий, — с разворотом подал руку кучер.

— Кому Савелий, кому Савелий Иваныч. — Конюшни по-любому скоро должны были стать общими, старший конюх Северских метил там командовать.

— Мы люди не гордые. Хоть Иванычем, хоть горшком можем назвать.

— Сохнешь по француженке? — Все знали про Ерошкину любовь.

— Сохну, — уныло согласился кучер.

— Зря! Чаво в ней нашел, никак не пойму?

— Она такая…

— Какая?

— Не такая…

— Какая такая не такая?

— Ну не такая она, как твоя Лукерья!

— Вот Пантелей Акимыч до самого Парижа довоевался! Сказывал, ихние бабы от наших ничем не отличаются.

— Врет твой Акимыч! Мари — она хорошая!

— Все они хорошие — на сеновале, — пробубнил Савелий.

— Она по сеновалам не шлендрает, — возмутился Ерошка. — В покоях барыни ночует. Потому два года здесь, а по-русски ни бельмеса!

— А ты что, по-французски бельмесишь?

— С чего бы меня учить-то вздумали?

— А как в любви объясняться думаешь?

— Очень просто! Лошади, те тоже по-русски не говорят, а меня завсегда понимают.

— Может, тебе к кобыле посвататься?

— Дурак ты, Савелий Иваныч!

— Но! Но! Не забывайся, Ерошка!

— Кому Ерошка, кому Ерофей!

— Это кто тебя, сопляка, Ерофеем кличет?

— Павел Игнатьевич, вот кто! Он мужчина уважительный, завсегда так обращается!

— Врешь! — сплюнул под ноги Савелий.

— Истинный крест, не вру! — Ерошка осенил себя троекратно знамением и поклон в сторону церкви положил. — Его и попрошу перевести, если Мари меня не поймет!

— Как же! Будет он тебе толмачом работать! — усомнился конюх и решил высказать сокровенное: — Лучше к Глашке моей сватайся — и по-русски понимает, и тесть гляди какой!

— К Глашке? — Ерошка смерил «тестя» уничижительным взглядом.

— К Глашке! А я подсоблю, словечко замолвлю.

— Так она же брюхата, от Альбертыча вашего!

— А что с того? Не боись, и тебе деток народит!

Ерошка в изумлении открыл рот. «Добрый знак, — решил Савелий, — щас мы тебя приболтаем!»

— Коли хошь знать, я Лукерью тоже с брюхом взял. Глашка — на самом деле княжеская дочь! Тсс, секрет большой. Подумай тока, с кем породнишься!

— Нашел секрет! Не могла такая дылда от тебя, плюгавого, родиться!

Савелий замахнулся, но не ударил.

— И что мне толку с такого родства? — спросил Ерошка. — Князя твоего послезавтра закопают!

Прав, сукин сын! Потому и проблема! Пока князь был жив, за Глашку Савелий не волновался. Хоть и не признавал Северский девочку дочкой, но привечал. Встретит на дворе — по голове погладит или конфекту даст. И с брюхом бы помог — холопа какого-никакого сосватал бы.

— Твоя Мари один хрен за тебя не пойдет. Зачем ей крепостной становиться? — ввернул Савелий. — А тут тебе и жена хорошая, и тесть начальник! Когда меня на покой отправят — за тебя словцо замолвлю, чтоб на мое место взяли. Теперича по гроб жизни мне тут все обязаны! Думай!

— А может, барыня мне вольную даст? И мы с Мари во Францию уедем!

— Размечтался! Ничаво твоя барыня никому уже не даст. Гаплык ей!

— Что?

— Тсс! — Ах, дурак старый! Сболтнул лишнего! Савелий перешел на шепот: — Секрет это! Страшный! Сболтнешь — и тебе гаплык! Понял?

Старший конюх неожиданно вытащил из-за голенища нож и, схватив крепко Ерошку, приставил к горлу.

— Понял, спрашиваю?

— Понял. — Бедному Ерошке ничего больше не оставалось.

— Хорошо, что понятливый! — похвалил Савелий и, не отпуская паренька, задал следующий вопрос: — Когда сватов зашлешь?

— К кому?

— Ваньку не валяй! К Глашке!

— Так траур! — попытался улизнуть от ответа Ерошка.

— Будешь валять, по тебе траур будет, — злобно прошипел Савелий. — На воскресенье сватов готовь, чтоб до поста свадьбу сыграть. Не ровен час родит Глашка! Понял?

— Понял… — Попал Ерошка в переделку, ох попал!

Савелий отпустил напуганного юнца. Все! Дело сделано. Теперь главное, чтоб не проболтался!

— Тут останешься, — поразмыслив, решил Савелий. — Игнатьевича твоего сам отвезу. Скажем, что ты свинкой заболел.

— Так болел уже, — зачем-то сказал Ерошка.

Савелий посмотрел на парня. Ох, красив! Глашка довольна будет! И глуп — это тоже хорошо!

— Ничаво, болеть — не работать!

Глава шестнадцатая

— Как вы думаете, это княгиня мужа отравила? — Павла Игнатьевича Киросиров знал давно и в ответе не сомневался.

— Елизавета Петровна? Отравила? — Управляющий аж привстал. — Неудачно шутите, Павсикакий Павсикакиевич. Она даже холопов пороть не велит, а человека загубить и подавно неспособна.

— Не моя шутка, доктор из столицы так считает. — Киросиров указал на Тоннера.

Павел Игнатьевич успокоенно сел:

— В столице нашу Елизавету Петровну пока не знают. Уникальная женщина! Столько сил у нее, идей! Захудалое поместье за два года подняла! Чуть свет на ногах, а ложится за полночь. Винокурню отгрохала, сейчас мельницу достраиваем, думает про маслобойню и сыроварню! И сделает.

— А почему за Северского замуж вышла? — спросил Терлецкий.

— Встретились, полюбили друг друга. Опять же поместье у него большое, крепкое. Анна Михайловна людей в узде держала, за всем следила. Распустились тут при Петушкове, да ничего, поправим. Лично мне Северский, царство ему небесное, никогда не нравился. Пустой человек, кроме как стрелять и в карты имения проигрывать, ничего не умел. Но я свое мнение при себе держал. Как обручились они — расстроился, а потом мысль пришла. Елизавете Петровне-то сильный мужчина и ни к чему. Могут не ужиться! Когда два характера в доме, один уступить должен. А Елизавета Петровна, хоть на вид ласкова, железная внутри! Опять же третий раз замуж вышла — опыт имеет. Знает, чего хочет!

— А предыдущие мужья своей смертью умерли? — Федор Максимович ходил по столовой кругами.

— Знаком не был.

— Своей, — подал голос Пантелей. — Господин Камбреме раком страдал. Умирал тяжело, долго. Елизавета постепенно все дела торговые стала вести и за ним самоотверженно ходила.

— Давно ее знаете? — спросил Терлецкий.

— Пятнадцатый год. Камбреме поставщик мой, один из первых.

— Камбреме? — переспросил Тоннер. — Знаю такое шато. Хорошее, не из дешевых.

Угаров, переводивший Роосу, запнулся и вопросительно взглянул на Тоннера. Шато — по-французски замок. Тоннер пояснил:

— Слово «шато» в названии вина означает виноградник, принадлежащий конкретному владельцу.

— Шато — это полдела, — продолжал Пантелей. — У Камбреме и испанские вина можно было купить, и португальские, и итальянские. И товар всегда лучшего качества. Ему выгодно, и мне хорошо. Лавочники любят, когда у купца выбор большой.

— После смерти Камбреме шато к Елизавете перешло? — уточнил Федор Максимович.

— Ей и сынишке.

— Дети имеются? — удивился Терлецкий.

— Была еще девочка, но в младенчестве померла. А Шарль большой, моему Архипу четырнадцать, стало быть, ему тринадцать.

— А где сейчас мальчишка?

— В Англии, — начал рассказывать Пантелей. — Как семь годков исполнилось, так и отправила.

— Зачем? — спросил Тоннер.

— Сказала, обучение там самое хорошее, и манеры прививают. Меня подбивала тоже Архипку отдать, да жена покойница как раскричится: «Не отпущу от себя». Какой-то колледж дорогой, позабыл, как называется.

— Итон? — предположил Тоннер.

— Он самый, — обрадовался Пантелей.

— Французского мальчика английскому языку обучали? — Тоннер, зная нелюбовь галлов к британцам, удивился.

— С детства! Элизабет и сама английским владеет.

«Точно, — хлопнул себя по коленке Тоннер. — Английский у нее акцент! И по-русски, и по-французски с ним говорит! И имя Элизабет не французское».

— Она англичанка? — спросил Тоннер.

— Нет, вроде француженка, — сказал Пантелей. — Хотя не знаю, родителей не видел.

— А вы, Павел Игнатьевич, не знаете?

— Елизавета Петровна никогда о себе не рассказывала, — ответил управляющий.

— А со вторым ее мужем, Пантелей Акимович, вы знакомы? — вернулся к допросу купца Терлецкий.

— С Бергом? Да. Хороший был мужчина. Весельчак, балагур!

— Неужели тоже вином торговал? — Генерал напрягся. Куда катимся! Вся страна торгует. И князья, и сенаторы. Вот и военные подтянулись!

— Нет. В дела не лез: цветы в саду выращивал да с пасынком возился. Павел Игнатьевич прав: Лизе мужья-диктаторы ни к чему. Она женщина серьезная, деловая. А полковник красавицу нашу любил, и взаимно. Такое горе было, когда умер два года назад — язва открылась.

— Камбреме тоже тюфяком был? — спросил Терлецкий.

— Нет! Лиза девчонкой за него вышла и уважала сильно, а то не знаю, как ужились бы. Хваток, решителен, в делах дока. Миллионщиком помер, а начинал почти с нуля, прям как я!

— Кстати, а где вы денег на собственное дело нашли? — заинтересовался Терлецкий. — Говорят, в молодости камердинером служили?

— Да, у Александра Васильевича Северского. Золотой был человек! Не чета брату! Я с малолетства ему прислуживал, а он мне вольную дал. Жаль, покойнице моей бумаги выправить не успел. Выкупать пришлось у Анны Михайловны.

— И все-таки, откуда капиталец-то? — повторил вопрос Федор Максимович.

— Я, господин хороший, в двенадцатом году в ополчение пошел, потом меня в регулярную армию взяли. Дрался не щадя живота. В тринадцатом произведен был за храбрость в офицеры и пожалован личным дворянством.

— Это, брат, серьезно. Такое лишь за подвиги давали, — восхитился генерал.

— После ранения по интендантской части служил…

— Понятно, откуда деньги. — Еще секунду назад симпатичный, Пантелей стал генералу неприятен.

— В Париже закупками занимался, со всеми поставщиками познакомился, вкусы господ узнал. Какое вино нравится, а какое нет, какое слишком дорогое, а какое не хранится совсем.

— Поставщики по-русски понимали? — спросил Терлецкий.

— А я французский знаю. Когда покойного барина учили, я со слуха овладел. Потом Александр Васильевич с грамотой помог.

— А ну скажи что-нибудь! — попросил Федор Максимович.

— Что сказать?

— Большой оборот имеешь? — спросил Терлецкий.

— Большой. Кораблями вожу. Поначалу тяжело было — откуп на ввоз вин получить желающих много, боевые товарищи мне подсобили. Вина только качественные поставляю, с местными не бодяжу. И хранить умею, а то наука сложная! А если, не дай бог, что-то испортилось, в продажу никогда не пущу, лучше в спирт перегоню. Качеством авторитет и завоевал.

Пантелей по-французски говорил с чудовищным акцентом, но понять его было можно. Угаров перестал переводить. Хотелось Денису обдумать увиденное на портрете и кой о чем спросить купца.

— Павел Игнатьевич! Вы, считай, последним, не считая Северского, княгиню видели. Расскажите, о чем разговор шел. — Терлецкий вернулся к расспросу управляющего.

— Мы всегда перед сном с ней беседуем. Утром время терять нельзя — она в одну сторону, я в другую. И в день свадьбы привычке не изменили, хоть князь и недоволен был. Первым делом давно задуманное совершила — Петушкова в отставку.

— А почему? — спросил генерал. — Милый человек!

— Вор и дурак. С делом сельским не знаком, всю жизнь бумажки в канцелярии перекладывал.

— Зачем же князь его на службу взял? — удивился генерал.

— Настя настояла, дядя он ей. С самой Настей княгиня тоже собиралась вопрос решить. Елизавета Петровна про роман ее с князем знала. В глуши такое не скроешь. Но Василий Васильевич уверил, что все в прошлом, любви нет, а выгнать не может — матушка привязана. Но вчерашнее поведение девицы Елизавету Петровну разозлило. Помните, что вытворяла: стрельба по яблочкам, книксен! От греха подальше хозяйка решила ее удалить. Свекровь-то не в себе, зачем ей компаньонка? Сказала, завтра князя увезу, пока месяц нас не будет, дай приданого Насте тыщ пять, и пусть проваливает.

— Стойте! Князь перед сном сказал, что в Петербург не едет, — удивился генерал.

— Да, сопротивлялся, не хотел. Даже дверью хлопнул, когда к матушке пошел. А мне Елизавета Петровна так сказала: «Утро вечера мудренее, нет такого мужчины, чтоб мне ночью в просьбе отказал. Никуда не денется!»

— Серьезная женщина! — восхитился Веригин.

Павел Игнатьевич продолжал:

— Приказала наутро карету в Петербург готовить, все вещи собрать. Вызов нотариуса отменила.

— Зачем звала? — спросил Терлецкий.

— Закладную на имение выкупить.

— Какое? У кого? — удивился Федор Максимович.

— Имение Северских было заложено — разве вы не знали? И очень погано! Князю Юсуфову, их дальнему родственнику, а слава за ним тянется отвратная. Коли долг вовремя не вернешь, все имущество через суды отнимает. Связей у него — прорва, потому и богат как не знаю кто. Это тебе не государственный банк, в тех заклады веками не отдают. А с Юсуфовым шутки плохи — разденет до нитки! И срок оплаты истекает.

— А где Юсуфов? — Терлецкий осмотрел собравшихся. Раз нотариуса вызвали, и заимодавец должен был прибыть.

— Я за него, — неожиданно откликнулся Рухнов. — Секретарь его сиятельства. Доверенность на сделку имею, и закладная при мне. — Михаил Ильич достал из кармана кучу документов.

— Ого, пятьсот тысяч! Велик заклад! — Быстро просмотрев бумаги, Терлецкий присвистнул. — Откуда долг такой?

— Игорь Борисович с год назад Северского на свадьбу дочери пригласил, — стал вспоминать Михаил Ильич. — Что Василий Васильевич игрок, Юсуфов знал, старался из дворца не выпускать. Но сами понимаете, свадьба. Однажды Северский сбежал и вернулся через сутки. Проиграл все-все. Плакал! Мать жалко, кузена жалко. Всех по миру пустил. Юсуфов сжалился, у шулеров долг выкупил. Но срока дал год, не более!

— А где Северский деньги нашел? — спросил Тоннер. — Сумма-то немаленькая!

— Елизавета Петровна согласилась помочь, — пояснил Павел Игнатьевич. — Сначала хотели после свадьбы сразу ехать в Петербург, расплачиваться. Сомневался Северский, что Юсуфов на свадьбу прикатит, хотя приглашение ему послал. Но тот отписался: мол, сам не могу, болею, приедет доверенное лицо.

— Я и приехал, — встрял Рухнов.

— И не побоитесь такие деньжищи в Петербург везти? — удивился Киросиров. — Мы-то разбойников переловили, а вот на Псковщине…

— Боюсь, не то слово! Умолял не посылать. Куда там! С Юсуфовым разве поспоришь. Пришлось ехать. Но я Василия Васильевича специально попросил, чтоб мою миссию в тайне держал. Узнает кто, каюк мне. А вчера вечером княгиня вызвала, обрадовала. Самой, говорит, надо в Петербург, там и рассчитаюсь. Мне, сказала, не страшно — муж поедет со мной, а еще Шулявский, да и вы присоединяйтесь. Я от радости и напился.

— Деньгами хотела отдать или векселем? — спросил Тоннер.

— Не знаю, — пожал плечами Рухнов. — Слава Богу, до дела не дошло.

— Векселем, я вчера привез, — сказал Пантелей. — Потому и торопился! Лиза обязательно к свадьбе просила. Вексель первостатейный — от петербургского купца первой гильдии Скачкова.

— За товар рассчитываетесь? — спросил Терлецкий. Он притомился кругами ходить и наконец сел за стол.

— Нет, первый раз в жизни попросила заплатить авансом. Говорит, денег свободных нет, выручай, Пантелей.

— А вы про вексель знали? — спросил Павла Игнатьевича Терлецкий.

— Знал, конечно. Вчера и воочию видел.

— Вексель при Елизавете Петровне был?

— Да. На ночь в бюро положила.

— Которое в кабинете князя?

— Оно самое!

— Всем оставаться на местах! — Терлецкий вновь вскочил. — Урядник, пойдемте посмотрим. До бумаг в кабинете мы так и не добрались. Павел Игнатьевич, давайте-ка с нами.

Когда следователи вышли, Денис наконец спросил о наболевшем:

— А что с Катей Северской произошло?

— С Катей? — Пантелей удивился. — Дочкой Александра Васильевича?

— Да! — коротко ответил Денис.

— Говорят, из окна выкинулась. Ее Анна Михайловна в монастырь на лечение отправила, а она…

— А чем болела?

— После смерти отца, говорят, сознание помутилось.

— Когда девочки созревают, это происходит часто, — встрял долго молчавший Роос, — взять, к примеру, Жанну д'Арк — голоса слышала…

— А Катя была похожа на мать? — задал новый вопрос Угаров.

— Как любая дочь! Не две капли воды, но что-то общее было…

Тоннер удивленно посмотрел на Дениса: к чему гнет?

— А куда пропали семейные драгоценности? — спросил Пантелея Роос.

— Александр Васильевич их спрятал. А куда — сказал только Кате. И оба погибли. Слышал, Василий Васильевич клад в парке долго искал…

— Но нашел его кто-то другой, — сказал Роос.

— Их нашли? — удивился Пантелей.

— Недавно в Париже я видел сережки, которые изображены на портрете, — начал было Роос.

— Княгиня Ольга их очень любила, — перебил Пантелей. — Как же! Подарок императрицы! Всегда надевала! Раз в Париже видали, значит, французы выкопали, что в имении квартировали!

В столовую вернулись следователи и Павел Игнатьевич.

— Нет в бюро векселя, — сообщил Терлецкий.

— Пропал? — ужаснулся Пантелей. — Надо купцу Скачкову отписать, чтоб денег не выдавал. Такая сумма!

— Не торопитесь, Акимыч! Уверен, он у Елизаветы Петровны, — успокоил купца Павел Игнатьевич.

— На всякий случай…

— Господин управляющий, ответьте как на духу: так ли хороши дела у вашей барыни? Может быть, она разорена? И сбежала, прихватив вексель? — глядя испытующе в глаза Павлу Игнатьевичу, спросил Терлецкий.

— Чушь собачья! Она вином по всему миру торгует, виноградник во Франции, дом в Марселе, дом в Париже! Что ей пятьсот тысяч! Да вы на ожерелье взгляните — никак не меньше стоит!

— Что за ожерелье? — насторожился Терлецкий.

— Мари, открой шкатулку. Господа ожерелье посмотреть хотят, — велел управляющий.

Мари открыла шкатулку ключом, который висел у нее на цепочке. Терлецкий достал ожерелье.

— Вот те раз! — присвистнул Рухнов.

Блеск императорских бриллиантов был великолепен. Да и камни как на подбор — крупные, прозрачные, как хрусталь. Даже Боровиковский не сумел в полной мере отразить их красоту.

— Это Ольги Борисовны ожерелье! — первым пришел в себя Пантелей. — Моей хозяйки бывшей! Откуда оно у Лизы?

— Павел Игнатьевич, откуда у Северской ожерелье? — Федор Максимович почесал залысину.

— Не знаю! — поспешил ответить управляющий. — Сегодня впервые увидел. Вчера хозяйка поведала, что в спальне есть тайник. Велела достать ожерелье к отъезду в Петербург.

— Интересно…

— Ожерелье у мадам давно, — вдруг сказала Мари. — Не здесь купила, из Франции привезла, побоялась там оставлять.

— Мари, сколько тебе лет? — спросил Терлецкий.

— Восемнадцать.

— А говоришь, ожерелье у Северской давно. Барыне, небось, всего пару лет как служишь?

— В десять лет я стала сиротой. Мадам и взяла меня. Еще месье Камбреме был жив.

— Действительно давно. Мадам драгоценности любит?

— Что вы? Терпеть не может! Говорит, одни вороны блестящее любят! Только для иноземных купцов надевала — богатством поразить.

— Мари, — вступил в расспросы Тоннер. — А пана Шулявского вы знаете?

— Да. Он после смерти месье Камбреме появился. Они с мадам были друзьями.

— Любовниками? — не обинуясь уточнил Киросиров.

Девушка, несмотря на смуглую кожу, зарделась.

— Да, — смущенно произнесла она. — Но потом Шулявский пропал. А недавно явился сюда, в имение. Мадам его не приняла, угрожала собак спустить. Я удивилась, увидев его на свадьбе. Как он сюда попал?

— Мост поджег, приехал к князю искать приют, — пояснил Терлецкий.

— Поляк мне сразу не понравился, — признался Павел Игнатьевич. — Кстати, где он? Уехал?

— В леднике. Его застрелили.

— Какой ужас! — воскликнула Мари.

— Мы подозреваем, что недавно он в Париже украл сережки, которые с этим ожерельем составляют комплект, — сообщил Терлецкий.

В столовую ворвался Митя, который ходил проведать старую княгиню:

— Анне Михайловне хуже. Скорее!

Тоннер вскочил с места. В коридоре он едва не столкнулся с Николаем, тащившим упиравшегося мужика в тулупе. Следом за ними шел смотритель Сочин.

У Анны Михайловны начинался второй приступ. Размахивая правой рукой, она громко кричала:

— Катя, Катя, не убивай Васеньку! Катя, Катя! Я знаю, это ты! Пожалей!

Глазьев уже делал кровопускание.

«Четвертый покойник будет исключительно на моей совести», — попенял себе Тоннер.

— Вот скажите, Павел Игнатьевич! Князь умер, а кто его наследник? — Появление Мити натолкнуло Терлецкого на интересную мысль.

— Жена, — не задумываясь, ответил управляющий.

— А если та сбежала или пропала?

— Тогда мать!

— Она при смерти.

— Точно не знаю, — сказал Павел Игнатьевич доверительно, — но краем уха слышал, что завещание князя составлено в пользу господина Карева.

— А это кто?

— В пользу Мити, кузена, — пояснил Павел Игнатьевич. — У того и свое имущество имеется, наследство от матери. Деревенька в пятьдесят душ где-то в Нижегородской губернии.

Николай затащил ямщика в столовую:

— Лиходей доставлен!

Киросиров подскочил к ямщику:

— Ты сжег мост?

Ямщик молчал.

— Отвечать, когда спрашиваю! — Киросиров ударил несчастного в живот.

Ямщик согнулся.

Терлецкого страшно раздражала толпа людей в столовой. Прямо театр, а не следствие!

— Господа! — Терлецкий встал и громовым голосом обратился к собравшимся. — С этого момента участие посторонних лиц в следствии прекращается. Покидать имение без моего разрешения нельзя. Прошу всех удалиться.

— А ожерелье? — спросил Павел Игнатьевич.

— У меня побудет!

Управляющий дернул за рукав Киросирова. Федора Максимовича знать не знал, а тут такая ценность!

Урядник успокоил:

— Ручаюсь! Никуда не денется.

— Может, лучше генералу доверить? — предложил Павел Игнатьевич.

— Пусть у генерала, раз вам так спокойнее, — согласился Федор Максимович.

Веригин повертел ожерелье в руках, размышляя, куда бы его спрятать?

— Наденьте на шею, — предложил Роос, — как мой тесть из племени мунси.

— В генеральских мундирах, — наставительно ответил генерал, — потайные карманы предусмотрены. А шею я для Андрея Первозванного берегу.

Веригин расстегнул пару пуговиц и спрятал сверкающие камушки куда-то вглубь мундира.

— А если Елизавета Петровна вернется, ей можно будет уехать в Петербург? — неожиданно спросил Павел Игнатьевич. Свою хозяйку он знал хорошо: если что задумала, сделает непременно!

— Она мужа должна похоронить, если, конечно, не сама убила, — ответил генерал.

Павел Игнатьевич решительно помотал головой и задал еще один вопрос:

— А я могу ехать обратно в имение Бергов? Дела, знаете ли. Тут рядом. Понадоблюсь, только свистните — вмиг прикачу.

— Вам, служанке и Пантелею Акимовичу можно вернуться в имение, — разрешил Терлецкий и повернулся к денщику генерала: — Уведешь ты арестованного, наконец?

— За что меня арестовали? — возмутился Тучин. — Я дал исчерпывающие показания: все утро был у пруда! Если не верите слову дворянина — извольте съездить и спросить у Маши, назначала ли она мне свидание! — Молодой человек сжал кулаки и не двигался с места, сколько ни тыкал несчастный денщик его штыком!

— Некогда, да и незачем, — ответил Федор Максимович. — Убийство Шулявского уже раскрыто, а остальные — нет.

— Можно я съезжу? — вызвался Денис. — Не верю, что Сашка убил. Давайте с кем-нибудь, коль мне не верите!

— Можно я? — спросил Роос. — Хочу прогуляться!

— Валяйте, — обрадовался Терлецкий. Хоть пару часов без Рооса!

Павел Игнатьевич тут же предложил:

— Поехали вместе! Заедем к Растоцким, потом завезете меня с Мари, после сюда вернетесь. Карета у Елизаветы Петровны хорошая, аглицкая!

— Решено, — обрадовался Денис.

Они дружно направились к выходу. Удовлетворенный Тучин тоже сдвинулся с места, за ним поспешил денщик.

Ямщик после удара в живот разогнулся с трудом.

— Будешь говорить? — спросил Киросиров.

— Господа, все свободны, — повторил Терлецкий.

Пришлось и остальным разойтись. Генерал вышел на крыльцо — давно мечтал покурить; слуги вспомнили про свои обязанности. Гости разошлись по комнатам.

— Ваше высокопревосходительство, — остановил Веригина Терлецкий. — Арестованных теперь двое: Тучин и ямщик-поджигатель. Справится денщик?

— Я дворянин! — Тучин замер на полдороге. — Вместе с холопом сидеть не буду.

— Николай, ты Тучина охраняй, а ты, Петька, — обратился генерал к денщику, — ямщика. Если жив останется.

Сомнения Веригина имели основания — для пущей острастки Киросиров ударил теперь того в глаз.

— Угомонитесь, урядник! — прервал экзекуцию Терлецкий и сам обратился к ямщику: — Вот что, любезный. Поляк сознался, что приказал сжечь мост, его слуга признание подтвердил. Будешь запираться, до конца жизни с каторги не выберешься. Сознаешься — лет пять всего просидишь. Выбирай!

— На всю жизнь из-за моста? — не поверил ямщик.

— А ты как хотел? Мост казенный, преступление государственное.

— Сознаюсь! — Ямщик плюхнулся на колени. — Я поджег, барин. Бес попутал.

— Подробнее.

— Поляка месяц назад возил. Он с Берг хотел повидаться, а она от ворот поворот ему. Расстроился поляк, а я объяснил: барыня замуж выходит, честь бережет, с чужим мужчиной не может встречаться. Он и спрашивает: «За кого замуж?» — «За князя Северского». Призадумался, потом говорит: «Попасть мне на ту свадьбу надо». Я идею и подал — подожгу мост, а вы под видом путника и нагрянете. Бес меня попутал.

— В церковь почаще ходи, — посоветовал Терлецкий.

— Уводи, все ясно, — приказал урядник денщику. — Запри в подвале.

— Учитесь, Киросиров, — наставительно произнес Федор Максимович. — Две минуты — и никакого мордобоя.

Урядник на слова Терлецкого обиделся и сорвал злость на смотрителе. Тот не уезжал, ждал — вдруг понадобится?

— Это ты виноват! Смотреть за ямщиками надо!

Киросиров замахнулся, но опытный Сочин неожиданно бухнулся на колени; рука урядника просвистела в воздухе, он потерял равновесие и чуть сам не упал.

— Киросиров, успокойтесь, наконец! — рявкнул Терлецкий. — Сочин, свободен.

— Спасибо, батюшка! — Старый солдат поспешил ретироваться.

Федор Максимович остался один на один с урядником.

— Поделитесь-ка лучше своими мыслями, — попросил Терлецкий задушевно. — Попали мы, как кур в ощип! Думаю, пора полицмейстера из Смоленска вызывать.

— Зачем? — удивился Киросиров. — Два преступления раскрыты: поджог моста и убийство поляка. Виновные пойманы. Исправники приедут — в тюрьму отвезут. А насчет князя и Насти не бойтесь — я протокол вскрытия порву и выброшу. Кто такой Тоннер? Может, в Петербурге он шишка, а у нас — кочерыжка. Угорели, и точка!

— А княгиня где?

— Да хоть где! Если сбежала — скатертью дорога. Прибежит — допросим.

Терлецкий снова почесал залысину. Надо посоветоваться с доктором. Бриллианты, вексель, цианистый калий… Голова идет кругом!

Глава семнадцатая

— Ты кто такой? — Дверь кареты пред Павлом Игнатьевичем распахнул незнакомый человек.

— Савелий, старший конюх их сиятельств.

— А где Ерофей?

— Заболел, — коротко ответил Савелий.

— Чем? Доктор осмотрел?

— А чего смотреть? Всю морду раздуло! Свинка! Пусть полежит, неча людей заражать! Мы ему не чужие — к моей Глашке свататься вздумал.

— А ну зови-ка жениха!

На крыльце генерал курил трубочку. Воспользовавшись задержкой, к нему подошел Роос.

— Генерал, а почему вы не хотите поехать с нами? Погода хорошая, самое время прогуляться! — Этнограф хотел послушать еще генеральских баек.

Веригин натуру имел деятельную, сидеть на месте не любил. А вечер предстоял скучный. Литию слушать неинтересно, валяться в кровати глупо, а уехать не разрешают.

— Пожалуй, прокачусь, — внезапно решил Веригин, чем озадачил Павла Игнатьевича. Посадить генерала было некуда. Выручил Пантелей.

— Тогда я здесь заночую, все одно завтра приезжать. — Хоть и не любил купец князя Василия, но считал себя обязанным проводить последнего из Северских в последний путь.

Савелий привел Ерошку. И впрямь щека раздута!

— Ну что, жених? — спросил Павел Игнатьевич. — Заболел, говоришь?

Держась ладонью за щеку, Ерошка что-то промычал.

— Опять свинкой?

Кучер снова замычал и попытался кивнуть.

— Рот открой! — приказал Павел Игнатьевич. — Свинкой два раза не болеют!

За Ерошкину щеку были набиты мелкие камешки; управляющий приказал их немедленно выплюнуть.

— Симулируем, значит!

Ерошка виновато опустил глаза, хотя был счастлив. Если б мог, пустился бы в пляс от радости! А еще Мари на него посмотрела, и, как показалось парню, с интересом. Савелий ужаснулся.

— В рекруты захотел? — грозно спросил Павел Игнатьевич.

Пришлось Ерофею в ноги пасть.

— Простите, Павел Игнатьевич, Христом богом, клянусь, не буду больше.

— Как дети малые! — Управляющий был строг, но человеколюбив. Влюбился парень, с невестой, видно, побыть хотел. Наказать надо, чтоб впредь не баловал, но простить можно.

— На первый раз гальюны вычистишь. — Павел Игнатьевич начинал службу на флоте, давно это было, однако нет-нет да и проскакивало в речи управляющего морское словечко. — Поехали, господа торопятся.

Савелий стоял посреди двора, раскрыв рот.

— Что встал, будто аршин проглотил? — напоследок выговорил ему Павел Игнатьевич. — Почему на парадном дворе лошади?

Рядом с каретой стояла сочинская линейка.

— Посмотри, газон щиплют. Немедленно убрать! Трогай, — велел управляющий Ерошке, когда все расселись.

Савелий проводил карету тревожным взглядом. Линейку убирать и не подумал. У него были другие неотложные дела.

Сочин не спал всю ночь — мучила лихоманка. Озноб колотил так, что думал, концы отдаст. Решил петербургскому доктору показаться.

Тоннер был занят, ждать пришлось долго. Наконец Илья Андреевич вышел из покоев княгини. Шансы у Анны Михайловны оставались, правая половина тела не была парализована, речь иногда прорывалась, правда бессвязная. Только бы третий удар не хватил!

— Вашебродие! — Сочин снял шапку и низко поклонился.

— Слушаю, — устало ответил доктор. У него болела голова, хотелось прилечь.

— Может, чаво присоветуете, а то лихоманка жить не дает…

Подведя старика к окну, Илья Андреевич осмотрел его, велел открыть рот, подробно расспросил:

— Так-с, моча цвета кваса?

— Да. Откуда знаете?

Тоннер усмехнулся:

— Работа такая. Ладони покажите. Хуже примерно год назад стало?

— Опять угадали-с, барин.

— Да не угадал. Снимайте рубаху и ложитесь на кушетку.

Тоннер долго мял стариковский живот, потом велел смотрителю подняться и скинуть портки. Всю срамоту оглядел и даже пощупал. В белую гостиную, где они пристроились, вошел переводчик. Видно, тоже в докторе нужду имел. Сидел, нетерпение выказывал, на часы посматривал.

— Посоветовать могу лишь питье, — закончив осмотр, сказал доктор. — Пейте побольше. Но не чай, а боярышник заваривайте или лист лопуха. Острого, соленого и жареного кушать нельзя.

— Помру скоро? — Этот вопрос волновал старика больше всего. Утром хотел детям писать, приезжайте, мол, со стариком прощаться.

— Я — не Господь, точной даты не назову. Но дела приведите в порядок — долгой жизни не обещаю.

— Коли так говорите, значит, скоро… — По щеке Сочина скатилась слеза.

— Будете рекомендации мои соблюдать — лет пять протянете, а то и больше, — успокоил Илья Андреевич.

Пять лет — вот здорово! Сочин улыбнулся:

— Ох и спасибо вам, барин!

— Не за что. — Терлецкий всем видом выказывал нетерпение, и доктор хотел побыстрей закончить.

— Дозвольте рассчитаться. — Смотритель протянул пятерку.

— С вас не возьму. — Доктор махнул рукой.

— Так обрадовали! Прикажу Марфе пирог испечь на радостях!

— Как раз пирог вам нельзя. Забыли? Езжайте с Богом, живите долго!

— Благодарствую! — Низко поклонившись и спрятав пятерку, окрыленный смотритель поспешил к линейке. Послушные лошади стояли на месте. Взобравшись на облучок, Сочин стал поудобней пристраиваться на подушечке, сшитой заботливой Марфой, и обнаружил приколотое к ней английской булавкой письмо. Смотритель очень удивился: письма он получал только от детей.

Грамоте Сочин случайно выучился. Сдали его по молодости в солдаты: родители откупиться не могли, да и семья большая — семь сыновей, всех не выручишь, кому-то все равно идти. А офицер, царствие ему небесное, поручик Гжатский, чудной попался. Считал, что грамотный солдат лучше воюет. Все, как люди, только на плацу вышагивали, а Гжатский своих вдобавок буквами мучил. Мало кто одолел, а Сочин осилил. И как грамота ему помогла! Когда списали его из-за лихоманки, взяли на почту. Служба хорошая, не по горам итальянским в амуниции лазить, на огородик время остается. Семья никогда не бедствовала, потом Бог линейку подкинул — еще заработок. Потому и Сочин своих деток грамоте учил. И все в люди выбились, в городах живут!

Приколотое письмо Сочин читать не стал — очки позабыл, без них уже не мог буквы разобрать. Приехав домой, сперва за дела взялся: приехавших в книжку записал, проездные отметил, поел. Только потом, усевшись поудобней, нацепил очки и вскрыл конверт. Обычно они с Марфушей пристраивались рядом, и он скрипучим голосом зачитывал письма. Сейчас старуху звать не стал — точно не от детей письмо.

Прочитав, сидел долго, думал, купюру радужную, которая из конверта выпала, разглядывал. Не держал Сочин в жизни таких деньжищ в руках! А это только задаток. Как быть?

Чужого смотритель никогда не брал, разбойникам не помогал, хотя со Свистуном был знаком. И кто из ямщиков ему пособничал, тоже знал, но молчал. Не его, Сочина, это дело. Пусть власти разбираются. Своя шкура ближе к телу. Дознаются, кто выдал, сожгут дом со всей семьей! И без Сочина Ваньку поймали.

Урядник потом смотрителя долго испытывал. Приедет, сядет напротив — и давай клинья вбивать. Не мог, ты, Сочин, не знать про Ваньку и пособника его. Давай признавайся! Отвечал смотритель, что в чужие дела не лезет, гроссбух ведет да отмечает подорожные. А урядник на другой день опять приедет, снова свою волынку крутить. И Ваньку пытал — оговори, мол, Сочина. Тот не стал. Не делал смотритель ему ничего дурного, зачем напраслину возводить? Отстал потом Киросиров.

Сумма приличная в письме предложена. Если взять, оставшиеся пять лет можно и не работать, только по гостям ездить. Братьев повидать, внуков понянчить! А с иной стороны посмотреть — пройдут те пять лет, призовет Господь и спросит: «Помогал ли ты, Сочин, убийце?» Деваться некуда и спрятаться не за что… Честный человек из имения не побежит, линейку тайком не попросит. И отправят смотрителя прямиком в ад, на веки вечные!

Обойдусь без братьев, а внуки, даст Бог, сами приедут. Только кому открыться? Уряднику? Снова подозревать начнет, Свистуна припомнит… И на этот раз добьется, чтобы со службы поперли. Сочин вспомнил про доктора. «Сообщу ему! Человек хороший, бесплатно помог. А вдруг от него письмо? Нет, доктор приколоть письмо никак не мог — из дома не выходил… Сначала княгиню лечил, потом меня. Точно не он…»

Доктор тем временем беседовал с Терлецким.

— Поделитесь соображениями, Илья Андреевич, — попросил тот. — Я в растерянности, а урядник — болван!

Тоннер не знал, что ответить. Он пребывал в раздумьях.

Мост Шулявский поджег, чтоб на свадьбу попасть. А вдруг, кроме ямщика, он еще сообщника имел? Не исключено, что тот Шулявского и убил. Мало ли что преступники не поделили… А сообщником кто угодно может быть. Например, американец, или переводчик, или они оба. Если язык знаешь, хоть за индуса себя можешь выдать. А генерал с адъютантом? Тоже возможно. Обряжаться в мундиры рискованней, но и подозрений меньше. Если художники с Шулявским заодно, тогда и игра карточная, и дуэль — все было подстроено. И ночевал у меня Угаров не случайно… Вдруг ночью куда пойду, помешаю.

Теперь местные обитатели. Митя лишился наследства. Глазьев выдает себя за доктора. Рухнов — секретарь Юсуфова, человека богатого, никакой морали не придерживающегося. Киросиров вроде болван болваном, но не исключено, что умело прикидывается. Любой из них может быть причастен к преступлениям…

Все сильнее болела голова. Надо отдохнуть.

— Начнем с Шулявского! Кто его застрелил? — настойчиво продолжал Федор Максимович — он решил задавать наводящие вопросы.

— Полагаю, Тучин, — после паузы ответил Тоннер. Федор Максимович испытующе на него уставился. Смотрел долго, но Илья Андреевич взгляд выдержал. — Слишком много улик, и у него был повод.

— Так-то оно так, — согласился Терлецкий. — А если улики подброшены?

— Тогда надо выяснить, кем. Вы читали Видока? — Тоннер решил увести разговор в сторону.

— Нет, — признался Терлецкий. — А кто это? Новый де Кок?

— Нет, это французский преступник, предложивший свои услуги полиции. За несколько лет поймал десять тысяч негодяев.

— Такие и у нас были. Сначала грабили, потом дружков своих ловили. Ванька Каин, например. Отстает Европа!

— Тех, кого он знал лично, Видок переловил быстро. Потом пришлось действовать по-другому. Завел картотеку, нашел информаторов и, что самое интересное, научился вычислять злоумышленников, анализируя детали преступлений. Скажем, вечером неожиданно отпустили всех слуг, а ночью особняк ограбили. Следовательно, пособник преступников — дворецкий.

— Логично, — согласился Терлецкий.

— Мы предполагаем, что княгиня сбежала. Так?

— Так, — вновь согласился Терлецкий.

— Через Сочина она не проезжала. Но есть и обратное направление, к Смоленску. Вдруг она туда рванула… Необходимо проверить.

Терлецкий обрадовался:

— Не зря я с вами поговорил. Поеду тотчас, сам! Надо два перегона осмотреть, могла через одну станцию и проскочить. Пойду урядника предупрежу!

Тоннер перевел дух. Надо поспать — пройдет головная боль, думать станет легче.

Глава восемнадцатая

Растоцкие только-только сели чаевничать. Делегацию из имения Северских усадили за круглый стол, в центре которого дымился двухведерный самовар. Старшие Растоцкие гостям обрадовались, а вот дочери даже не улыбнулись. Денис попробовал пошутить с Лидой, но та не ответила.

— А я говорю, все приметы совпали! — Ольга Митрофановна Суховская, прибывшая к Растоцким чуть раньше наших героев, шумно прихлебнула из блюдечка.

— Тебе показалось, — возразила Растоцкая. — Венчание без происшествий прошло.

— Верочка, дорогая! Зря очки носить стесняешься, видела бы лучше. Перво-наперво, у Лизы свеча хорошо горела, а у Василия Васильевича тухла аж три раза и погасла быстрее. А у кого первого свеча сгорит, быстрее помрет, — пояснила Суховская и потянулась за пятым кусочком кекса. — Славно пекут у вас, только изюмчик жалеют!

— Знали бы, что нагрянете, больше бы наготовили, — посетовал Андрей Петрович.

— Я и сама не знала. Утром на охоту собралась. Приезжаю, а уже всех убили — и князя, и Настю, и поляка. Не успела… Вот объезжаю всех, сообщаю печальные новости — маковой росинки с утра во рту не было… — пожаловалась Ольга Митрофановна.

— Ты вроде у Кусманской пообедала, — напомнила Растоцкая.

— Там и поняла, почему их род вырождается. Супу налили, будто плюнули. Если бы я так питалась, тоже давно бы померла, — Суховская накинулась на ватрушки. — А знаете, что Варвара Петровна заметила? Когда Северскому кольцо надевали, оно упало!

— Не было такого! — Растоцкая стояла на своем. — Не видела!

Каждый, кого посетила Суховская, начинал ворошить вчерашний день в поисках тревожных примет. Пока Суховская добралась до Растоцких, вчерашнее венчание обросло массой невероятных подробностей.

— Я тоже не видела, но у меня росточек маленький. А Варвара Петровна в первом ряду стояла, кому же и заметить. Говорит, кольцо из руки прыгнуло, по ковру поскакало, с трудом нашли.

Выслушав перевод Угарова, этнограф закивал. Укатившегося кольца не было и в помине, Роос всю церемонию подробнейшим образом записал в блокнотик и с утра перечитывал, но перечить предмету обожания не хотелось. Вдова умилилась душевным качествам долговязого американца — человек, можно сказать, на краю земли живет, а чужому горю сочувствует.

— Хороший вы человек, — с умилением сказала Суховская. — Жаль, человеческого языка понять не можете!

Денис тактично заменил при переводе «человеческий» на «русский», и американец решил продемонстрировать, что не безнадежен:

— Добрый дэнь, — широко улыбаясь, сказал он.

— Я и говорю, не понимаете. Где же добрый? Столько людей полегло! — Суховская смахнула слезу с огромного, как блюдце, глаза.

— Чаек у вас вкусный! — похвалил генерал. — Можно еще чашечку?

— И мне плесните. А в другую — кофию с пенками. Люблю им чай запивать — никогда не пробовали? После Кусманской к Мухиным покатила, — продолжила Суховская. — И для кого такие узкие двери сделали? Еле втиснулась. Знаете, что Осип Петрович вспомнил? Крест с налоя упал, когда молодые вокруг обходили.

— А скачущее кольцо Мухин видел? — с нескрываемым скепсисом спросила Растоцкая.

— Сначала запамятовал, но, когда я рассказ Варвары Петровны передала, вмиг припомнил. Но его больше крест поразил. Сразу, говорит, догадался: кто-то из новобрачных скоро помрет.

— Да, примет венчальных много, — сказал генерал. — Кто первый на ковер встанет, тот в семье и властвует.

— Лизонька первой была! — торопливо вставила Растоцкая.

— А в туфли золотых монет положили? — спросил Веригин.

— А как же!

— Правильно сделали. А замок под порог клали?

— Про такое не слыхала, — огорчилась Вера Алексеевна.

— Самая важная примета. Если решусь когда-нибудь жениться, обязательно прикажу под порог церкви замок положить. А потом его надо закрыть и ключ в речку кинуть. Тогда крепкая семья будет!

— Надо запомнить! — мечтательно произнесла Суховская и одарила улыбкой Корнелиуса.

— Ваше высокопревосходительство, поведайте из первых уст, что случилось у Северских! — взмолилась Вера Алексеевна. — А то одни слухи да сплетни…

У Суховской последняя ватрушка застряла во рту. Ничего себе подруга припечатала!

— Князь с Настей отравлены. Пан Шулявский убит. — Вспомнив, что он здесь по делу, генерал решил, что пора задать главный вопрос: — Обвиняемый — господин Тучин…

Маша вскрикнула, ее хорошенькое личико побледнело, отчего девушка еще больше похорошела.

— … утверждает, что в момент убийства находился на свидании с вашей дочерью у озера. Это правда?

Вера Алексеевна сориентировалась мгновенно:

— Мне Тучин сразу не понравился. Правда, Люсенька? — Она повернулась к мужу.

Тот попытался напомнить:

— Ты говорила, хороший жених…

— Все путаешь, Люсенька. Не о нем! Врет ваш Тучин, как сивый мерин. Чтобы порядочная девушка с первым встречным на свидание побежала? Сами подумайте.

Денис растерялся. Неужели Тучин обманул?

— Вера Алексеевна, — обратился он к Растоцкой. — Вы, возможно, и не знаете. Пусть Мария Андреевна сама расскажет.

— Что вы такое, молодой человек, говорите? — закричала Растоцкая, а девушка внезапно вскочила:

— Врет! Врет! Ненавижу! Ненавижу вашего Тучина! Так и передайте!

Она выбежала из столовой, ни с кем не попрощавшись. За Машей, наградив на прощанье Угарова нелюбезным взглядом, устремилась сестра.

Суховская обвела взором пустые вазочки.

— Кажется, все, можно ехать. У Корнеевых по вечерам гусей жарят. Может, успею.

— И наша миссия закончена. Спасибо за хлеб, за соль. — Генерал встал, за ним остальные.

— Вы ничего толком не рассказали, — расстроилась Вера Алексеевна.

— Пока не могу. Тайна следствия, — решил напустить тумана генерал. Рассказывать, собственно, было нечего. — Дочерям поклон.

Растоцкая решительно взяла его за руку.

— Я провожу.

Внимательно слушая Веригина, Вера Алексеевна уяснила для себя главное — генерал холост.

— Давно вдовствуете, Павел Павлович? — Разговор предстоял интимный, никакие «превосходительства» тут не годились.

— Никогда женат и не был.

«Какая же я дура! Не было бы счастья, несчастье помогло. Пусть будет пухом земля всем покойным, зато какого жениха приискала!» — сказала себе Растоцкая, вслух лишь уточнив:

— Что так?

— Служу отечеству! Боюсь, семья помехой будет. — Эта фраза была тщательно отрепетирована, неоднократно произнесена и в большинстве случаев действовала безотказно. На Растоцкую, однако, она не произвела впечатления:

— Тогда наша Машенька — лучший вариант! С детства играла в солдатики, бредила сражениями, мечтала о походной жизни. И приданое неплохое, красавица — ну, сами видели…

— Да, хороша. — Гостеприимную хозяйку обижать не хотелось.

— До поста свадьбу сыграть успеем. — Вере Алексеевне показалось, что Веригин клюнул и железо пора ковать.

— Больно впечатлительна. Занервничала, из-за стола убежала.

— Это вы поразили ее в самое сердце. Она обожает мужчин в форме!

— Стар я для нее. Может быть, лучше ее выдать за моего адъютанта?

— Состоятелен ли он?

— Из небогатой, но очень хорошей семьи!

— Что хорошего в бедности? — фыркнула Растоцкая и ринулась в атаку: — По рукам?

— Увы, Вера Алексеевна, сердце мое занято. Раз и навсегда. — Веригин не сказал кем. Растоцкая бы очень удивилась.

— Скорблю, — помещица выпустила его руку.

Суховская шла рядом с Роосом. Выйдя во двор, тот сорвал красную розу и вколол в петлицу фрака.

— Мои владения вон там, — Суховская показала куда-то вдаль. — Сначала горлыбинские поля, а с лужка уже мои.

Роос кивнул, будто понял. (Угаров шел мрачнее тучи — надежда оправдать Тучина исчезла, и было ему не до переводов, а Растоцкий с Павлом Игнатьевичем увлеклись обсуждением хозяйственных дел.)

— Насчет лужка ты загнула, Оленька. — Раздосадованная Растоцкая выместила злость на подруге. Про ее тяжбу с Горлыбиным знала вся округа.

— А вот и нет. — Суховская опасалась, что без лужка будет американцу не столь мила. — Вчера он признал мою правоту…

— Что ты говоришь?! — всплеснула руками Растоцкая.

Степенно распрощавшись, гости расселись по экипажам. Роос на прощанье снова долго целовал Суховской пухлую ручку. Ерошка хлестнул коней, и карета тронулась.

— Имейте в виду: она — вдова, — сообщил этнографу генерал, заметивший интерес американца к пышной блондинке.

— Прекрасно! И живой муж не препятствие, но с мертвым безопаснее, — пошутил Корнелиус.

— Я просто подумал, вдруг вы с серьезными намерениями, считаете ее невинной…

— Вот вы о чем… Знайте же, девственность ценится далеко не всеми! Во многих индейских племенах муж не утруждает себя. Эту грязную работу делают за него друзья, иногда большой компанией! А южноамериканские аборигены и вовсе рвут плеву перед свадьбой острым предметом — камнем, например.

— Какое варварство! — воскликнул генерал.

— Девственность для них — помеха любовным утехам. Для христиан же она приобрела прямо-таки сакральное значение. Есть люди, готовые платить большие деньги, лишь бы переспать с девственницей. В Америке лет десять назад поймали необычного преступника. Выдавал себя за миссионера-проповедника. Приехав в какой-нибудь город, останавливался не в гостинице, а в семье, причем непременно такой, где девушка на выданье. Был хорош собой, молод, с замечательными манерами. Некоторых девиц просто охмурял, тех, что посерьезней, интриговал предстоящей совместной работой — нести Благую весть. Семьи, сами понимаете, глубоко религиозные были! Иногда до свадьбы доходило, иногда девицы с ним бежать решались — как повезет! Он и пальцем их не трогал, говорил, сначала матушкино благословение надо получить, и вез к родительнице в Нью-Йорк. Город такой на Атлантическом побережье. Может, слышали?

Веригин покачал головой.

— Матушка на избранниц производила неприятное впечатление. Густо накрашена, крикливо разодета, воняло от родительницы спиртным и табаком. Но в благословении не отказывала, свадьбу намечали на завтра. А поздно вечером «матушка» заходила к девушке открыть правду: «Жених» получил кругленькую сумму и поехал за следующей дурочкой, а тебе придется уплаченные деньги отрабатывать! Сейчас господин придет — будешь его ублажать! Сбежать отсюда невозможно — дом хорошо охраняется. Господа заходили каждую ночь — матушка содержала большой публичный дом и подбирала девиц таким экзотическим способом. Но самый большой навар с первой ночи шел, клиенты очень любили девственниц!

— А родители? Не искали дочерей? — спросил Веригин.

— Искали, да Америка велика. Но одному папаше повезло. Искал всюду, заехал в Нью-Йорк, но, как и везде, дочери не нашел. Перед отъездом захотел посетить бордель. Ему порекомендовали самый лучший, а там предложили собственную дочь! Так бордель и накрылся. «Матушку» вздернули, а следом и жениха-«миссионера». Его поймали с очередной глупышкой. Ей-то повезло, а вот некоторых из похищенных девушек так и не нашли. Вероятно, они сопротивлялись, боролись за свою честь, и их утопили в Потомаке!

— Ну и нравы у вас в Америке! — заметил генерал и посмотрел в окно кареты. Мимо ковыляла старуха с клюкой. — Хорошо, не на охоту спешим. После такой встречи удачи не жди!

— Почему.

Веригин объяснил:

— Охотники суеверны не меньше новобрачных. Про их приметы книжку можно написать: добычу считать нельзя, старух и молодых девиц встречать — ни в коем случае. Ружье на праздник заряжать не положено — обязательно испортится.

— А на охоту мы так и не попали, — расстроенно заметил этнограф. — И кабана не увидели!

— Желаете взглянуть? — спросил Павел Игнатьевич.

— Да, на вепря! — Этнограф с удовольствием произнес понравившееся слово.

— Сейчас поглядим. Охотничий домик Северского тут неподалеку. Там круглый год егерь Никодим живет. А при нем — вепрь ручной, Ванька. Как-то князь кабаниху с детенышами загнал, всех перестрелял, а этого Никодим пожалел. Теперь собак, что на кабана ходят, натаскивает.

— Ой, как интересно! — обрадовался Роос.

Карета свернула в лес. Охотничий домик оказался двухэтажным зданием на массивном фундаменте. От крыльца отделилась крупная тень и через мгновение оказалась около кареты. Испуганные лошади встали. Дорогу им перегородило похожее на свинью чудовище — огромное, необычной раскраски и с громадными клыками.

— Это и есть вепрь! — сообщил Веригин.

— Very good! — Этнограф зацокал языком от восхищения.

— Ванька, на место! — Из дома спешил Никодим. — Молодец, молодец, хороший мальчик.

Чудовище повиляло хвостом и побежало обратно к дому.

— Здорово, Никодим!

— Добрый вечер, Павел Игнатьевич! Зачем пожаловали?

— Гости хотят на кабана посмотреть.

Никодим свистнул. Тут же Ванька прибежал обратно. Этнограф опасливо высунулся из кареты:

— А погладить его можно?

— Погладьте, не собака, не кусается. Если что не по нраву — клыками орудует. А я подумал, новости какие!

Веригин тоже вылез из кареты. Ручного кабана не каждый день увидишь! А Угаров не рискнул. Хоть и считал себя храбрецом, испугался. Слишком огромен и грозен был кабан. Роос чесал его за ухом — Ваньке это очень нравилось. Борзые, которых у Никодима на заимке жил не один десяток, весело бегали между деревьев.

— Ванька у меня дом охраняет, — похвастался егерь. — Умный, чужого к дому не подпустит.

— А мы на такого собирались идти? — уточнил Роос, а генерал перевел.

— Судя по следам — да, — ответил Никодим.

— А как же убить такое чудовище?

Генерал пояснил:

— На вепря можно и ночью ходить, когда он на поля пробирается, покушать. Только он осторожный! Видит плохо, зато за версту носом чует. Не там встанешь, унюхает и уйдет. А днем кабан спит. В такие чащобы забирается, что человеку туда и не пройти. Только собакам!

— Да он их клыками, как комаров, раскидает! — воскликнул Роос.

— Кабан умный, знает, что собаки сами по себе не бегают, только с человеком, поэтому на всякий случай убегает. На то охота и рассчитана. Заранее определяют полянку, куда кабан выскочит непременно, и ставят там цепь стрелков. Здесь главное, чтобы зверь не выскочил неожиданно. Все сметает на своем пути! Завидев врага, может прыгнуть и проткнуть клыками!

— А если упасть на землю?

— Копытами убьет.

У этнографа загорелись глаза:

— Может быть, завтра охоту устроим?

— Траур, — с грустью напомнил генерал. — Не до забав…

— Жаль!

— Ваше высокопревосходительство, — обратился к генералу Никодим, — дозвольте вопрос!

— Валяй, — разрешил генерал.

— Люди говорят, что князь не угорел, отравили его.

— Увы, это правда.

— Еще говорят, яд в шампанское подсыпали?

— И это правда.

— Ваше высокопревосходительство, у кого же рука поднялась?

— Как ни крути, получается, жена его отравила, больше некому, — с горечью сообщил Веригин. — Кинула яд в бутылку и ускакала, прихватив вексель! А к князю утром Настя зашла, вместе и выпили.

— Я не верю, — поспешил заявить Павел Игнатьевич.

— Задушу Елизавету! — нервно сжал кулаки Никодим.

— Но-но! Не заговаривайся! — Павел Игнатьевич замахнулся на егеря. Ишь, что себе позволяет! — За такие речи тебя вздернуть мало.

В защиту хозяина ощетинился Ванька.

— Спокойно, спокойно, приятель, — погладил кабана Никодим и посмотрел злобно на управляющего. — Виселицы вашей не боюсь! За Василия Васильевича всегда был готов жизнь отдать, а теперь и подавно!

Управляющий ударил его кулаком в лицо, и еле успел шмыгнуть в карету. Кабан двинул прямо на него, чуть не зацепил клыками. Но Никодим свистнул, и Ванька покорно отбежал к нему.

— Ехал бы, Пал Игнатич, ты отсюда. Не вводил бы в искушение, — крикнул егерь.

— И правда, поехали, — сказал генерал. — До свиданья, Никодим! До свиданья, Ванька!

В карете Веригин попытался объяснить рассерженному Павлу Игнатьевичу:

— Никодим потерял любимого хозяина. Его можно понять. Видели, какие красные глаза от горя! А успокоится — придет извиняться.

— Распустились они, — в сердцах сказал Павел Игнатьевич.

У крыльца господского дома в имении Бергов Павел Игнатьевич и Мари вышли из кареты.

— Ерофей! Отвезешь господ — и быстро назад. И чтобы на сей раз без свинок! Успеешь с Глашкой после свадьбы намиловаться.

Ерошка всю дорогу обдумывал, что страшнее: сказать про гаплык и попасть под савельевский нож или жить всю жизнь с Глашкой? Если бы назад к Северским не послали — смолчал бы, но тут решился:

— Не губите, Пал Игнатьевич! Не невольте ехать к Северским!

Управляющий удивленно посмотрел на рухнувшего в пыль кучера.

— Савелий, старший конюх, сказал, что нашей барыне гаплык! — объяснил Ерошка. — А если я про то молчать не буду, и мне! И велел на дочке его жениться, на брюхатой! А я Мари люблю… — тут Ерошка заплакал.

Удивленный Роос попросил Угарова перевести; таким образом о чувствах кучера узнала Мари. Она подошла к Ерошке и ласково погладила его по кучерявым волосам:

— Mon cher, — прошептала Мари.

Парень тут же перестал реветь.

— Я еду с вами, — решил Павел Игнатьевич. — Что-то знает этот Савелий, что-то знает! Ерофей, не дрейфь. Гони!

Счастливый Ерофей так яростно хлестал коней, что Денис испугался, не отлетело бы колесо. Внезапно раздалось яростное «Тпру!» Все, кто сидел в карете, свалились друг на друга.

— Что творишь, убивец! — Павел Игнатьевич в ярости высунулся из окошка.

— Смотрите, — показал Ерошка, — чагравый мерин!

Шагах в двадцати и вправду пасся конь.

Глава девятнадцатая

Кто-то стучал в дверь, и Тоннер с трудом разлепил глаза.

— Да, да! Войдите, — громко сказал Илья Андреевич, потом вспомнил, что дверь заперта на засов, встал и накинул халат.

— Кто там?

Из-за двери раздался шепот:

— Это я, Гришка!

Илья Андреевич отодвинул засов, и в комнату протиснулся лакей.

— Ты чего шепотом?

— Так велели, — снова еле слышно сказал Гришка.

— Кто?

— Сочин, смотритель со станции.

— Шепотом разговаривать?

— Он в парке спрятался. Я шел по аллее, а он меня хвать!

Тоннер потряс головой. Либо он не до конца проснулся, либо Гришка пьян.

— Что дальше?

— Утянул меня в чащу, а там и спрашивает: «Грамоту знаешь?»

Тоннер потянул носом воздух. Гришка на пьяного не походил, на ногах стоял уверенно.

— Я схватил Сочина за грудки и спрашиваю: «Пирогов с беленой объелся?» Ничего он мне не ответил, знай свое гнет: читать, писать умеешь? Я, конечно, много чего умею, например, бутылку с шампанским правильно открыть, в бокал красиво налить. Это не каждому доверят, правда? А читать мне незачем. Что я, поп?

Илья Андреевич помотал головой. На попа Гришка не походил.

— Вот и я про то! Так и сказал. А он в ответ: «Поклянись и перекрестись!» Я подумал, а чего бы мне не поклясться? Так и сделал, а он велел к вам идти. Но тайком, чтобы никто не видел. Дело у него к вам, — закончил Гришка. — Секретное! Как пойдете по центральной аллее, смотрите налево. За седьмым пеньком увидите большой дуб. От него десять шагов вглубь, там Сочин и ждет. Просил никому ни слова.

— Постой! — Медицина приучила Тоннера замечать всяческие несоответствия и строить на них суждения. — Грамоты, говоришь, не знаешь, а пеньки считать умеешь?

— Мне без счета никак. Сколько господ за стол сядут, столько надо тарелок поставить и вилок с ножами положить.

— Понятно, — сказал Тоннер. — За седьмым, говоришь, пеньком?

— Все верно, за седьмым. И чтобы не видел никто!

Тоннер пожалел, что не взял со смотрителя денег. Одно дело — осмотреть бедняка по доброте душевной, и совершенно другое — разыскивать его среди пеньков. Наверняка решил уточнить, можно ли хоть по праздникам любимых пирогов отведать?

К капризам и странностям больных Илье Андреевичу было не привыкать: бывало, проведешь у пациента весь вечер, все растолкуешь, рецепты выпишешь, двадцать раз повторишь, что пить-кушать можно, а что нельзя. Вконец обессиленный, домой вернешься, только разденешься — тут как тут лакей с записочкой, а в ней просьба прибыть снова, и немедленно, вопрос жизни и смерти. На ночь глядя, кляня все на свете, тащишься назад. А всего делов-то: пациент забыл уточнить, можно ли в церкви вином причаститься.

Доктор все-таки выбрался из дома тайком, через буфетную. На заднем дворе сделал вид, что направляется на псарню, потом повернул в парк. Чтобы попасть на центральную аллею, надо было пересечь боковую. Задумавшись, доктор едва не погиб под колесами аглицкой кареты. Хотя та уже подъезжала к дому, сумасшедший кучер гнал со всей силы, не жалея лошадей. А за каретой скакал на лошади генерал Веригин.

Пришлось Тоннеру продолжить путь через буреломы нерегулярного парка. На центральной аллее, как и было велено, отсчитал сначала пеньки, потом шаги. Никого. Разыграл, что ли, Гришка? Тоннер уже хотел повернуть назад, как его окликнули. Сочин, оказывается, перепрятался.

— Я наблюдал, не увязался ли кто за вами, — пояснил он, подходя к доктору.

Хотя в парке было прохладно, с Сочина каплями стекал пот, и Тоннер укорил себя за бессердечность. Пациенту стало хуже, он меня вызвал, а я?

— Что случилось? — спросил Тоннер, немедленно схватив смотрителя за руку, чтобы сосчитать пульс.

— Ничего, вашебродие. Со мной все хорошо. Вот почитайте, какое письмо прикололи к линейке! — Свободной рукой смотритель достал из-за пазухи конверт.

Раскрыв конверт, доктор вначале достал оттуда двести рублей ассигнацией. Бумажка была покрыта карандашными расчетами, а в конце стоял итог: «Пятнадцать тысяч триста семьдесят пять». За отсутствием бумаги Шулявский на ней вчера считал тучинский проигрыш. Стало быть, письмо написал убийца! Достав очки, Тоннер прочитал:

«Милостивый государь!

Эта скромная сумма — задаток за вашу линейку. Если поможете покинуть имение, получите ровно в десять раз больше. Ямщика тоже не обижу. Запрягите четверку и ждите меня через три часа после наступления темноты на развилке тракта, возле могилы Екатерины Северской».

Тоннер перечитал письмо несколько раз. Почерк разборчивый, ровный, если судить по обилию завитушек на заглавных буквах — женский. Но из текста не понять, кто писал — мужчина или женщина. Нарочно или случайно, автор избежал личных форм. Потом доктор посмотрел сквозь листок на солнце — бумага хорошая, плотная, белая, скорее всего иностранная, но без водяных знаков, не именная. По своему обыкновению, понюхал. Тонкий запах этих духов Тоннеру был знаком: не далее, как вчера, когда целовал руку новобрачной, ощутил его. Чувствительный нос доктора различал сотни запахов, улавливал нюансы и оттенки. Тоннер безошибочно называл составляющие и иногда шутил, что в нем погиб парфюмер.

— Никак убивец написал? — спросил Сочин.

— Почему вы так решили?

— А зачем честному человеку за две тыщи линейку покупать?

— Логично.

— Что делать будем, господин доктор?

— Засаду устроим. Подгоняйте линейку к назначенному времени, попробуем захватить негодяя. Только никому ни слова.

— До встречи, господин доктор! — Сочин отправился в обратный путь, как и пришел, тропинками по парку, чтоб никто не заметил. Доктор же вышел на аллею и вернулся в усадьбу.

При входе в дом его снова чуть не сбили — на этот раз Гришка. Широко распахнув дверь, лакей вылетел из нее с криком: «Савелий, Савелий!» Тоннер чуть не упал.

Он прошел в трофейную. Там метался, как тигр по клетке, Киросиров.

— Савелия не видали? — с ходу спросил он Тоннера.

— Нет. Гришка его ищет.

— Его все ищут. Он вот этому молодцу, — урядник ткнул пальцем в Ерофея, — сказал, что княгине гаплык. Хотим уточнить, что он имел в виду.

Веригин добавил:

— По дороге мы нашли чагравого мерина. Стоял себе на лужку, пасся. А княгиня как в воду канула.

— Мария Растоцкая подтвердила слова Тучина? — Доктор повернулся к Угарову.

— К сожалению, нет.

— Кто бы сомневался… — радостно заметил Киросиров.

Тоннер подумал, что Тучин приколоть письмо никак не мог, все время под охраной был, да и про сочинскую линейку не знал, смотритель о ней у беседки рассказывал, там Александра не было. А вдруг его сообщник Угаров?

Сегодня утром, пока Денис умывался, Тоннер позавидовал его крепким налитым мускулам. Сам доктор, хоть и грузен, физически был не слишком развит. Явится такой молодец к коляске — не совладаем! Сочин — старик, в таких делах не помощник.

Кого взять с собой? Генерала? Тоже староват! Адъютант Николай Тучина охраняет. Глазьев у постели умирающей дежурит, да и плюгав. Рухнов — калека. Остается Киросиров… Малосимпатичен? И что из того? Зато не стар, опять же власть местная. На каком основании мы с Сочиным человека задержим? А урядник — на абсолютно законном. Жаль, Федор Максимович уехал…

Стоп! Тоннер обругал себя последними словами. «Преступник пытается покинуть усадьбу. Да я сам подсказал предлог Терлецкому! Он ухватился за него — и был таков! Но тогда почему отдал генералу ожерелье? Если он преступник, то поступил нелогично. Господи, кому же тут можно верить?»

Из покоев князя осторожно высунулся Петушков, вчера уволенный, а сегодня удивительным образом восстановленный управляющий Северских. Подошел к печальному Мите и, тактично откашлявшись, доложил:

— Гробы готовы, Дмитрий Александрович. Уже и примерочку сделали. В самый раз обоим!

— Что ты, шельмец, здесь делаешь? — подскочил к Петушкову конкурент, Павел Игнатьевич.

— А вы не кричите, Павел Игнатьевич. Это ваша хозяйка и князя отравила, и мою племянницу. Не вы ли ей помогали? У меня теперь Дмитрий Александрович хозяин.

Павел Игнатьевич побагровел:

— Тысяча чертей! Это твоя Настя всех убила!

— Нате-ка выкусите! Ваша хозяйка! Господин доктор, — Петушков кивнул в сторону Тоннера, — убедительно это доказал! Не вы ей яд покупали?

Павел Игнатьевич кинулся было на Петушкова. Был он и поздоровее, и помоложе, но проявил неосторожность: противник ткнул его легонько кулачком в кадык, и согнулся бывший моряк.

— Дмитрий Александрович! На который час перенос тел в храм назначим? — невозмутимо продолжил Петушков.

Митя нервно мял длинные пальцы и молчал. Тем временем Павел Игнатьевич разогнулся. Глаза его горели.

— Сейчас тебе будет зюйд-вест! — прокричал он Петушкову, но Митя внезапно встал и занял позицию меж ними.

— Пока жена моего покойного брата отсутствует, а тетушка при смерти, дозвольте, Павел Игнатьевич, мне самому тут распоряжаться. — Он повернулся к Петушкову: — Траурную процессию назначьте на одиннадцать и пригласите оркестр Горлыбина. Кузена надо проводить достойно.

Павел Игнатьевич тяжело задышал:

— Горлыбин за свою музыку три шкуры дерет. Вы бы деньгами чужими, господин Карев, не разбрасывались, ехали бы в свою деревеньку…

— Забываетесь, Павел Игнатьевич! — Митя покраснел и круто развернулся, сам готовый броситься на бывшего моряка.

— Как Елизавета Петровна вернется, сразу выгонит вас отсюда, — пообещал Павел Игнатьевич. — Не любит она родственников покойных мужей. Берговская родня приезжала, хотели в приживалах пожить. Приказала спустить собак…

— А если не вернется ваша Елизавета? — Митя с ненавистью посмотрел на Павла Игнатьевича.

— Вам-то не все равно? Вот, — берговский управляющий показал на Рухнова, — кредитор сидит. Ваша-то деревенька и сотой части заклада не стоит, имение не выкупите!

— Кушать подано! — В трофейную с полотенцем на рукаве величественно вошел дворецкий.

«Через три часа после наступления темноты, — вспомнил Тоннер. — Значит, в десять! После ужина буду говорить с Киросировым».

Следом за дворецким в комнату ворвался Гришка:

— Нет нигде Савелия, всю усадьбы прошерстил.

— А ты про гаплык точно слышал? — повернулся к Ерофею Киросиров. Кучер стоял рядом с Мари, они держались за руки. Друг на друга не смотрели, но на лицах обоих было написано безмерное счастье.

— Точно, — подтвердил Ерофей. — Он еще сказал, как пойдет на покой, за меня слово замолвит, чтобы старшим конюхом поставили. Мол, ему тут все обязаны…

— Не ты ли, Петушков, Савелию обязан? Господа, это он всех отравил! — сделал вывод Павел Игнатьевич и снова ринулся на Петушкова. Но тот опять продемонстрировал завидную технику: чуть отступил в сторону и выставил ногу, о которую противник споткнулся и с грохотом рухнул на пол. Петушков немедля уселся на лежачего и схватил его в оттяжку за волосы.

— Я свою кровинушку отравил? Которая меня из нищеты вызволила?

Павел Игнатьевич от боли ответить не мог, только выл.

— Да как язык твой поганый повернулся! — не мог успокоиться Петушков.

Киросиров, в обязанности которого входило недопущение мордобоя на вверенной территории, принялся разнимать дерущихся.

Петушков слез с Павла Игнатьевича. Тот немного полежал, потом, кряхтя, поднялся.

— Попадешься ты мне, крыса сухопутная, — прошипел он Петушкову.

Чтобы драка не разгорелась вновь, урядник напомнил:

— Господа! Ужинать звали! Пойдемте скорее. И вы откушайте с нами, Павел Игнатьевич.

Тот отряхнулся и грубо ответил:

— Нет уж, ешьте сами! В рот тут ничего не возьму, еще и мне отраву подсыплете! — Взглянув на глупо улыбавшегося Ерошку, Павел Игнатьевич злобно крикнул: — Чего скалишься? Глашку обрюхатил, теперь за Мари взялся…

Вновь переводивший Роосу Угаров смолчал, не желая расстраивать горничную! Симпатичный кучер давно ей нравился, а сегодня оказалось, что и она ему! Девушка хорошела на глазах, словно распускавшийся цветок под лучами солнца. Жаль, нет Тучина! Только он с его легким штрихом мог бы это запечатлеть!

За год стажировки в Италии Денис понял, что он сам — всего лишь неплохой рисовальщик. Нет в нем той искры таланта, что разгоралась в Тучине! Желание стать художником угасло. Зачем рисовать, заранее зная, что портреты, баталии и натюрморты плохи? Зная заранее, что Тучин нарисует в сотню, тысячу раз лучше? Денис молод, еще успеет найти занятие, в котором достигнет истинных высот! Но окончательно расстаться с живописью мешала ответственность перед Владимиром Алексеевичем Тучиным, вложившим душу и немалые средства в обучение.

Митя грубо оборвал Павла Игнатьевича:

— Глашка? Дочь Савелия? Она от Антона Альбертыча понесла! При чем тут ваш кучер?

Все посмотрели на Глазьева, пришедшего доложить о состоянии здоровья подопечной. Антон Альбертович густо покраснел, опустил маленькие глазки и сказал невпопад:

— А что? Доктора тоже люди!

Павел Игнатьевич сухо со всеми раскланялся и в сопровождении влюбленной парочки отбыл, остальные направились в столовую. Тоннер задержался в трофейной — Денис Угаров пожаловался на печень, попросил осмотреть.

— Не пьянея, значит, пьете? А печень не обманешь. Укладывайтесь на диван. — Доктор засучил рукава, намереваясь пропальпировать больной орган.

— Да не болит у меня ничего, — неожиданно сказал юноша. — Мне поговорить с вами надо.

— Слушаю. — Доктор медленно опустил рукава.

— Как вы считаете, Тучин виновен в смерти Шулявского? — быстро спросил Денис.

Тоннер чуть было не сказал, что и раньше сомневался, а уж после сочинского письма и подавно. Но сдержался. Может, Тучин с Угаровым друзья только с виду, а на самом деле нет. Подставил Сашку приятель, а теперь выпытывает, поверили ли? Пусть думает, что поверили.

— Виновен, — ответил доктор.

Денис круто развернулся и пошел в столовую. Надежда на Тоннера не оправдалась, а сам разрешить загадку Угаров не мог. Слишком все запутано: портрет, сережки, ожерелье…

Кому открыться? Генералу? Хороший человек, но художников никчемными людьми считает. Терлецкий? Он уехал. Хочется верить, что за подмогой. Уряднику? Глуп как тетерев. Какой из урядника следователь? Если бы Рухнов колышки не заметил…

Рухнов! Вот кому откроюсь!

Глава двадцатая

Адъютант Николай неловко уронил нож, а когда полез за ним под стол, опрокинул стул.

— Вот чума! — воскликнул Веригин. — И зачем тебе к щам нож?

— Масло на хлеб намазать, — сонным голосом ответил адъютант.

— Да! Маслице вкусное, с чесночком. Исконная русская еда: щи, хлебушек… Вам нравится? — поинтересовался генерал у Рооса. Веригин уже выпил водки, ему хотелось поговорить.

— На мой вкус жирновато, — ответил искренне Роос, — но вкусно!

— «Вкусно», — проворчал генерал. — Привыкли, понимаешь, к протертому гороху. И это вы считаете супом?

Роос промолчал, понимая риторический характер вопроса.

— Мы, русские, таким, простите, дерьмом свиней откармливаем! А сами едим правильно. Оттого у нас народ кроткий, богобоязненный. Поест от пуза, на душе станет хорошо, и всякие глупости в голову не лезут! Знаете, откуда в Европе парламенты?

— Демократические традиции восходят к Древней Греции… — начал было Роос.

— Нет! — Генерал воздел к потолку палец. — Человеку при неправильном питании организм сигналы посылает. Если вместо щей питаться овощным бульоном с гренками, живот от голода бунтовать начинает. И человек вслед за ним: «Долой короля! Да здравствует парламент! Свобода, равенство и братство!» Менять что-то надо, а что — непонятно… Тут бы гречневой каши со свининой, да сверху рюмочку. Ты, Гришка, наливай, да не жалей. Но не жрете вы гречку! Один шпинат да артишоки! Правда, Пантелей?

— Правда, ваше высокопревосходительство, — подтвердил купец. — Как пробуду месяц за границей, черная краюха начинает сниться. Ничего вкуснее нет!

— Вот, даже хлеба нормального испечь не можете в своей Европе.

— Я не из Европы, из Америки, — напомнил Роос.

— А кто в Америке живет? Беглые каторжники из Европы! — Генерал выпил еще стопку.

— В Америке разные люди живут. Мои голландские предки, например, покинули родину из-за религиозных убеждений, — объяснил этнограф.

— Все эмигранты уверяют, что из-за убеждений сбежали. А копни любого поглубже — уголовник. Кто же Родину бросит, коли душой чист!

Кроме генерала, никто не пил — только пригубили, поминая убиенных. Веригин же увлекся философскими размышлениями, и против своего обыкновения, спиртное никому не навязывал.

— И при этом господа из Европы пытаются нас поучать, навязывают свои обычаи! Пардон, не получится. Нам ваши безбожные нравы ни к чему. Конституция, понимаешь, братство, равенство! С кем, я вас спрашиваю, равенство? С Гришкой, что ли? Который его высокопревосходительству битый час рюмку налить не может?

Хоть и говорил Веригин по-французски, лакей почувствовал опасность и имя свое, несмотря на грассирующее «р», узнал. Подскочил, мигом наполнил рюмку, генерал немедля выпил. Для верности Гришка тут же ему опять налил.

— А кто Европу от Бонапарта спас, спрашивается?

— Союз трех империй, — сказал Роос.

— Мы! Пришли, освободили, супостатов прогнали! А вы вместо благодарности снова нос воротите: Россия-де — азиатская империя, отсталая страна, мужики в лаптях! А мы, Корнелий, побогаче всех будем. Ты на императорскую корону нашу погляди — ни у кого такой нет. А почему?

Вопрос снова был риторическим, и Роос терпеливо подождал, пока генерал выпьет и сам себе ответит:

— Оттого, что власть в одних, Богом избранных руках! И кушаем правильно, так что демократия нам не грозит! Наша страна только крепчать будет. Понял?

Тучина генерал раздражал. Это из-за него попали в переделку. Какую с Денисом придумали отличную шалость насчет сына Великого князя! Кто мог ожидать, что этот тупой солдафон, знающий всех бастардов в лицо, попадется на станции?

— У вас, Павел Павлович, типично русская черта! Говорите по-французски, любите шампанское, кабы не мундир, сидели во фраке. И при этом хаете Европу! Мне кажется, вы просто завидуете, что за границей люди живут лучше.

Хоть характер Тучина был уже всем известен, такой наглости от арестованного никто не ожидал. Киросиров даже привстал. Но генерал ответил вполне миролюбиво:

— В чем-то, Сашка, ты прав. Самобытность мы потеряли. А все из-за Петра Первого! Не спорю, и к морю надо было выйти, и наукам всяким подучиться. Но нравы и обычаи сохранить. И одежду удобную — кафтаны, шаровары. Вот смотрю на Пантелея, радуюсь! А немцев зачем Петр столько завез? Все беды от них! Дворяне, вон, от службы нос воротят — голых баб малюют.

Все взоры устремились на Тучина, но тот продолжал кушать как ни в чем ни бывало. Сидевший рядом с ним Николай пытался разрезать кусок мяса. Воткнул в него вилку, но ножом почему-то орудовал в другой части тарелки.

— И еще Петру простить не могу — курить, гад, заставил! Тьфу, пакость!

Веригин достал дорогую пеньковую трубку и запустил ею в противоположную стену. Тучин, сидевший напротив, еле увернулся.

— Ты, Гришка, опять меня обижаешь. — Веригин протянул рюмку в сторону бежавшего на всех парах лакея.

Тоннер волновался за генерала. Не молод, вчера крепко выпил, сегодня побегать пришлось — и опять пьет! Так и сердце может отказать.

Киросиров попросил адъютанта передать ему соль. Николай зачем-то встал, хотя мог дотянуться и сидя, отодвинул стул, потом начал шарить по столу как слепой. После нескольких попыток солонку все-таки нащупал и вручил с глупой улыбкой уряднику, но, попытавшись сесть на отодвинутый стул, рухнул на пол.

— Ты что, пьян? — заплетающимся языком спросил Веригин.

— Нет, ваше высокопревосходительство! — ответил Николай, поднявшись.

— Смотри, за убийцу головой отвечаешь.

— Сашенька от меня никуда не убежит! — таким же заплетающимся, как у командира, языком произнес адъютант и погладил Тучина по голове.

— Дай-то Бог, дай-то Бог! — задумчиво сказал Веригин и внезапно повернулся к Роосу. — Кстати, насчет Бога! Что вы там про религиозные убеждения говорили? Ну-ка, поподробнее! Сектант?

— Нет, протестант.

— Ни о чем не говорит! — расстроился Веригин. — Без рюмашки тут не разберешься. Гришка, наливай!

— Да-да. — Гришка подскочил к Веригину.

— Наливай побольше, до краев, чтобы не оскудела рука дающего… Правильно цитирую? — Веригин обернулся к отцу Алексею, прервавшему бдение ради трапезы.

— Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа, — затараторил поп и начал мелко крестить стол.

— Христа чтите? — выпив, генерал продолжил допрос Рооса.

— Да.

— И апостолов?

— Да.

— А святых и великомучеников?

— Нет.

— Не признаете, значит… Так, так, так… Ну, хотя бы пост соблюдаете?

— Тоже нет.

Генерал стукнул кулаком:

— Мы, конечно, народ веротерпимый, но терпение наше иногда лопается.

Американец попытался его утешить:

— Зато не пьем и не курим.

— Мы теперь тоже не курим, — вспомнив о трубке, с сожалением заметил Веригин. — Гришка!

Лакей уже не отходил от Веригина. Все понимали, что генерал вошел в пьяный кураж и успокоить его сможет только сон. Один Угаров слушал с интересом. Европа не произвела на Дениса того впечатления, которого он ожидал. Действительно, картины, соборы, скульптуры поражали, но их сотворили не ныне живущие… Все свершения духа относились к почти сказочным временам античности. Современные художники так же копировали непревзойденные образцы, как и Сашка с Денисом. Так зачем мы подделываемся под европейцев? Носим их одежду, говорим по-французски, позабыв свой язык. Мы потеряли самобытность, «оторвались от корней» — потому и не уважают русских в Европе.

— Я согласен с вами, ваше высокопревосходительство! — горячо воскликнул Угаров. — Европа живет наследием Римской империи, сама же за многие столетия не придумала ничего!

Веригин посмотрел на Дениса осоловевшими глазами. Потом, потрясая вилкой с нанизанным огурчиком, спросил у Рооса:

— Нечего сказать?

Американец не согласился:

— Позвольте, генерал! Одно из изобретений вы просто держите в руках!

— Огурец?

— Нет, вилку.

— Вилку? — переспросил генерал.

— Представьте себе, ее изобрели итальянцы. У них есть такое блюдо — лазанья.

— Я пробовал, — вспомнил Тучин. — Вкусно! Слой пасты, слой сыра, слой овощей, слой мяса. Все вместе запекается в печке.

— Простите за неосведомленность, — вмешался Рухнов. — Что такое паста?

— Итальяшки так называют макароны, — пояснил Тучин.

— Верно. — Роос продолжил: — Такое блюдо невозможно есть руками (слишком горячее) и ложкой (чересчур скользкое). Поначалу ели лазанью с помощью шила.

— Вот идиоты! — прокомментировал Веригин. — Гришка, а почему рюмка пуста?

Тоннер делал Гришке отчаянные знаки: в доме убийца, и пьяный генерал ему не помеха, трезвый же — наоборот. Но Гришка Веригина боялся больше, чем доктора, и покорно налил еще.

— Вскоре, — продолжил свой экскурс Роос, — кто-то придумал есть лазанью с помощью двух шил, а позже соединил их в один столовый прибор.

— Ты, Корнелий, не обижайся, — сочувственно сказал Веригин. Этнограф генералу в общем-то нравился. — Сходи-ка, братец, в хлев, посмотри на вилы! Без всяких макарон их придумали!

— Вилка — это так, для примера. Столько всего изобретено за последнее время! — И Роос начал торопливо перечислять: — Паровой двигатель, железные дороги, электричество.

— Еще раз говорю — все это глупости от неправильного питания. Кому-нибудь из вас нужно это самое электричество?

Генерал обвел взглядом присутствующих. Многие и слова такого не слышали.

— Так что запишите-ка рецепт щей. Пусть ваши пухлые итальянки, — генерал любил женщин тонких, стройных, с узкими бедрами и плоским животом, таких, как Елизавета Берг, — его освоят и спасут, наконец, несчастную Европу от демократии.

— А мне итальянские женщины понравились. И в постель их не надо затаскивать, сами ложатся! — Тучин улыбнулся воспоминаниям. — А страстные… Не то, что наши… — Саша отодвинул наваливавшегося на него Николашу. — Русская баба как бревно! Даже ногами не дрыгает!

Генерал привстал:

— Зато русские мужчины — о-го-го! Ко мне парижанки в очередь записывались… Гришка, налей!

Веригин жадно осушил рюмку, будто год не пил.

— Вы не только от кавалерии, вы и от любви генерал! — восхитился неудачливый по романтической части Рухнов.

— От любви? — У Веригина вдруг защемило за грудиной, внутри все сжалось. Генерал почувствовал, что даже если Елизавета отравительница, он любит ее больше жизни. Вслух лишь прошептал: — Это не любовь, это плотское. Любовь одна на всю жизнь дается, и кого полюбишь: честную женщину или преступницу — не знаешь. И сделать с этим уже ничего не сможешь…

Генерал внезапно уронил голову на стол и разрыдался. Мигом к нему подскочили, с трудом довели до комнаты и заботливо уложили в кровать прямо в мундире. Адъютант Николаша в перемещении командира не участвовал. Его самого, обнимая за плечи, вел пленник — Саша Тучин.

Когда Веригин захрапел, Киросиров вновь почувствовал себя главным.

— Почему арестованный здесь?

— Сейчас я Сашеньку запру, — чересчур радостно сказал Николай. Киросиров пригляделся к нему, адъютант ответил милой улыбкой.

— Вы пьяны?

— Что вы? Со вчерашнего вечера не пригубил. — Это прозвучало столь искренне, что не поверить было нельзя.

Тоннер огляделся — снова все в сборе. У двери стоял задумчивый Митя, рядом с ним Рухнов, Роос, Пантелей и Петушков. Сзади шептал молитву отец Алексей.

— Урядник, — вдруг обратился к Киросирову Тучин. — Помните, я говорил, что Данила на меня поклеп возвел?

— Помню, — процедил Киросиров.

— Он нашел пистолет и ключ от комнаты Шулявского, верно?

— Верно.

— А я еще вот это в комоде нашел. — Тучин достал из сюртука темную склянку.

— Моя, — радостно признал Глазьев. — Думал, потерял вчера.

Тоннер озабоченно спросил:

— Когда пузырек пропал?

— Я всегда его с собой ношу — в нем помещается двойная доза. Вчера вечером был, а проснулся — нет его.

Тоннер открыл притертую крышку — емкость была пуста.

— Вечером тоже пустой был? — спросил Тоннер.

— Обижаете, полный, — ответил Антон Альбертович.

— Куда же содержимое делось?

— Наверное, вытекло.

Тоннер осторожно понюхал скляночку.

— Чувствуете, опием пахнет? — спросил Тучин.

— Знакомы с этой отравой? — удивился Илья Андреевич. — Откуда?

Тучин, как всегда, не смутился:

— Человек должен все попробовать. Не так ли?

— И людей убивать решили попробовать? — влез в разговор урядник.

Никто и опомниться не успел, как Тучин прижал Киросирова к стенке:

— Не убивал я поляка, слышишь! Это Данила сделал! И князя вашего он отравил! Когда пьяного Глазьева в комнату волок, вместе с девкой опий и спер!

Угаров с Тоннером оттащили Тучина. Освобожденный урядник поправил мундир, с ненавистью объявив художнику:

— Сейчас исправники приедут. В тюрьме ты у меня сразу сознаешься!

Тучин пытался вырваться:

— Но князя же отравили! Почему вы мне не верите?

Тоннер пояснил:

— Цианистым калием отравили. Не опием.

— Увести арестованного! — приказал Николаю Киросиров.

Генерал вывел столь звонкую руладу, что все обернулись.

— Давайте не будем мешать сну его высокопревосходительства, — почтительно сказал урядник и наконец вышел из комнаты. Все тихо двинулись следом за ним по коридору.

Тоннер, догнав, чуть слышно прошептал Киросирову:

— Я хочу поговорить с вами!

Урядник остановился:

— Опять что-то наисследовали?

У Ильи Андреевича пересохло в горле. Убийца тут, и он все слышит. Одно неверное слово — и конец… Пришлось подыскать безопасный ответ. Перед тем как лечь днем поспать, доктор изучил пробирку, найденную у Шулявского:

— Поляк держал при себе цианистый калий. Пробирку, что выкинуть хотели, помните? Именно в ней.

Урядник подпрыгнул от радости:

— Так значит, Шулявский князя с Настей отравил, а Тучин его самого застрелил. Ура! Все преступления раскрыты! — И неожиданно для себя Павсикакий Павсикакиевич полез к Тоннеру целоваться.

Тот усмехнулся и лишь шепнул:

— Через пять минут у пруда. Молчите, умоляю!

— Хорошо. Протокол захватите, — громко ответил ему урядник. — Дело окончено, можно оформлять.

— Слава Богу, — всхлипнул Петушков. — Спасибо вам, доктор! Теперь кровинушку мою, Настеньку, как положено, на кладбище похоронят. И литию отчитайте. — Отец Алексей намеревался уйти, но Петушков поймал его за рукав.

— Господа! Кто торопится — может ехать в свои Петербурги, — разрешил радостный Киросиров. — Задерживать вас смысла больше не вижу!

Хоть и миролюбив был Тоннер, но тут чуть не врезал Киросирову. Ну что творит! Хорошо, Митенька выручил:

— Господа, я попросил бы всех задержаться до завтрашнего утра. Проводим Василия Васильевича в церковь, после и поедете.

Доктор тут же согласился:

— Мы не только завтра, мы и на послезавтра все останемся. Князя похороним — и в путь.

Может, кто и думал по-другому, но перечить было неудобно. Все промолчали

— Наверное, пора спать, — сладко зевнул Глазьев.

— Да, — согласился Пантелей и обратился к Гришке: — Стучи завтра посильней! Я на ночь уши ватой закладываю, а то, если шорох какой, спать не могу. Старость!

— Митя, — обратился к молодому человеку Угаров. — В комнате, выделенной нам с Тучиным, сегодня спит Николай. Нельзя ли мне другую выделить?

— Петушков, выполняйте, — коротко распорядился Митя. — Илья Андреевич, давайте к Анне Михайловне сходим?

— Да, разумеется. Спускайтесь с Антоном Альбертовичем, я скоро приду.

Через минуту в опустевшем коридоре остались только Угаров с Петушковым.

— Могу предложить комнату, которую занимал Шулявский, — сказал управляющий. — Больше свободных не осталось. Белье сейчас прикажу Катерине перестелить. Вам не помешают вещи поляка?

— А Кшиштоф с телом еще не уехал?

— Боится уезжать на ночь глядя, утром отправится. Я бы его барина… — Петушков смахнул слезу. — Последней родной кровиночки меня лишил. Если бы не Тучин, Настя осталась бы неотомщенной.

Впервые за сегодняшний день Денис услышал в адрес Сашки хорошие слова. Петушков продолжил:

— Если хотите, помогу сбежать. Вашему другу здесь делать нечего, за убийство его и повесить могут. Бегите за границу, рисуйте свои картины.

— Александр никого не убивал, и я хочу это доказать, — гордо ответил Денис.

Петушков вздохнул:

— Молодо-зелено! Кому вы тут что докажете? Если поехала на вас с горки телега, можно или отскочить, или дать себя переехать. Третьего не дано!

— Я докажу!

Петушков еще раз горестно вздохнул, но понял, что спорить бесполезно.

— Так останетесь в комнате Шулявского?

— Какая мне разница, — пожал плечами Денис. Вот если бы поляка в комнате застрелили, тогда бы не стал там ночевать. А так — почему бы и нет.

— Хорошо, что согласились.

Пока Катерина перестилала постель, Угаров осмотрелся в комнате. Выдвинув ящик комода, обнаружил множество запечатанных карточных колод. У некоторых обертка была аккуратно вскрыта и снова заклеена. В пылу азартной игры никто этого не заметил бы. Угаров придвинулся к окну. Как раз из-за туч выглянула такая же полная, как вчера, луна. Денис распечатал одну из подозрительных колод. Долго вертел карты так и сяк и, наконец, заметил крап. Прав Сашка, поляк был шулером.

В свете луны хорошо был виден задний двор усадьбы. Озираясь, вышел из дома Тоннер. Почему он озирается? Почему на окна посматривает? Честный человек ходит спокойно, как Киросиров, который выскочил из буфетной следом. Тоннер остановился, подождал, пока подойдет урядник. Что-то сказал ему и протянул конверт. Павсикакий Павсикакиевич очень удивился, быстро открыл конверт, вытащил ассигнацию, сунул за пазуху и кивком поблагодарил доктора.

Вот как! Тоннер дал взятку! Значит, доктор и сам к преступлению причастен… А как ловко эксперта изображал! Теперь понятно, почему он отказал Денису в помощи! Может быть, сам пистолет и подбросил!

Раздосадованный Денис ринулся к выходу. Надо бежать во двор, изобличить злоумышленника. Но у двери остановился. Кто изобличать будет? Урядник, который деньги взял? Денис круто развернулся и прикрикнул на Катерину:

— Чего копаешься? Заканчивай поживей. Я тороплюсь.

Девушка как раз вытаскивала простыню из-под перины.

— А с этим что прикажете делать? — Под простыней лежала тетрадочка в кожаном переплете.

— Дай-ка, — Денис взял тетрадь из рук горничной и быстро пролистал. Цифры, подсчеты и записи на польском. «Вот бы прочесть! Возможно, что-то важное. Жаль, языка я не знаю. Надо бы Кшиштофа позвать, вдруг он грамоте обучен».

Выпроводив Катю, Угаров подошел к комнате Рухнова. Осторожно постучал.

Михаил Ильич открыл не сразу, в комнату зайти не пригласил. Только голову высунул:

— Простите, не ждал. Не одет.

— Мне поговорить с вами надобно, — сообщил ему Денис.

— Подождете пару минут?

— Спускайтесь вниз, когда будете готовы. Буду ждать вас в трофейной.

Глава двадцать первая

«Как плохо день начинался и как хорошо заканчивается, и как приятно шуршит в кармане ассигнация ловкого доктора! Как же я раньше не догадался — он всех убил. Обидно, конечно, что меня дураком выставлял, но сего требовал его хитрый план — доказать, что Северский с девкой отравлены ядом, а потом найти калий у поляка. Неплохо придумано! И главное, подсказал, на кого списать убийство самого Шулявского. Двести рублей — сумма немалая, за такую я кого хошь на каторгу отправлю. А доктора за его грехи все равно Господь накажет».

Киросиров не сдержал радостной улыбки. Доктор понял, что урядник принял улику за взятку.

— Вы ассигнацию достаньте, рассмотрите получше, — посоветовал Илья Андреевич.

— Я ее хорошо разглядел. Двести рубчиков. Благодарствую. — Киросиров поклонился. — Протокол читать не буду-с, уверен, все в порядке. — Урядник заговорщически подмигнул доктору.

— Это не протокол, это письмо от убийцы.

— Убийцы? Разве не вы?… — Если Тоннер не преступник, зачем взятка?

Илья Андреевич, с трудом сдерживая гнев, объяснил:

— Я не убийца, и деньги не мои. Они были присланы в письме. Взгляните же наконец на купюру!

Киросиров с сожалением достал ассигнацию. В его мыслях она была уже потрачена: давно пора дом красить, да все никак не скопить. Вытащив купюру, урядник стал разглядывать ее в свете луны.

— Осторожнее нельзя? — зашипел Тоннер и оглянулся на окна усадьбы. Из освещенных никто не смотрел, а в темном самого наблюдателя заметить нельзя — это Тоннер хорошо знал.

— Цифры какие-то, — пожал плечами Киросиров.

— На этой ассигнации Шулявский рассчитал сумму проигрыша Тучина. А купюру украл у него убийца.

— Стало быть, это Тучин послал вам деньги? — сделал вывод урядник.

— Во-первых, не мне, а Сочину. К его линейке прикололи записку с предложением продать ее за две тысячи рублей.

— За две тысячи?! — сумма вскружила Киросирову голову. — Может, моя бричка подойдет? Могу за полторы уступить.

От природы Тоннер был незлобив, но сейчас нехорошо помянул про себя маму Киросирова:

— Господи! Убийца хочет удрать отсюда, и это не Тучин!

— Почему вы так решили?

— Юноша не мог приколоть письмо к сочинской линейке, он был под арестом.

Киросиров прочитал наконец письмо, но опять остался недоволен:

— Здесь нет подписи. Как же найти преступника?

Тоннер тяжело вздохнул. Урядника же в этот миг посетила гениальная идея:

— Надо собрать у всех образцы почерков. Кто написал, тот и убийца.

— Почерк можно и изменить, и подделать. Может быть, проще убийцу схватить? — Тоннер посмотрел на часы. — Через час он придет на развилку.

Киросиров помотал головой:

— Мои исправники задерживаются, а солдат вызвать не успеем.

— Неужели мы, двое крепких мужчин, не справимся с негодяем?

Урядник, однако, за скромное жалованье жизнью рисковать не хотел:

— А если он вооружен или придет не один?

— Будет еще Сочин.

— Можно пригласить генерала.

— Он напился.

— Да-да… — Улизнуть с достоинством никак не получалось. Киросиров вздохнул. Если его убьют, кто, спрашивается, детей вырастит и в люди выведет? Тоннеру-то хорошо, он не женат. А Сочин старый, долго не заживется…

Доктор не стал ждать дальнейших отговорок, время было слишком дорого:

— Через десять минут встречаемся у буфетной. Я пока навещу Анну Михайловну и дам Глазьеву указания.

Урядник обрадовался:

— Может, вы с Глазьевым?…

— А вдруг это он письмо написал?

Блеснувшая надежда на спасение угасла.

— Через десять минут у буфетной, — повторил Тоннер. — Проберемся вдоль стены дома, а потом через парк, чтоб никто не увидел, отправимся к развилке. Захватите из трофейной пистолеты.

Рухнов пришел через пятнадцать минут.

— Простите, задержался. Что-то случилось?

— Да, Михаил Ильич.

— Весь к вашим услугам. Рассказывайте.

— Позвольте сначала вопрос задать, ответ для меня крайне важен.

— Не волнуйтесь, Денис. Можно вас называть по имени, запросто?

— Конечно.

— Тогда давайте присядем.

Мужчины сели на оттоманку.

— Вы верите в виновность Сашки?

— Почему вы спрашиваете?

— Повторяю: это для меня крайне важно.

— Хорошо, давайте начистоту! Ваш друг заносчивый и довольно неприятный субъект.

— Как вы смеете?! — Денис вскочил. — Если человек вам неприятен, это еще не значит, что он убийца!

— Если вы задали вопрос, извольте выслушать ответ. И сядьте.

Денис с недовольным видом присел.

— Да-с, господин Тучин мне неприятен. Да-с, он сумел поссориться тут со многими. Но он не дурак и не стал бы прятать пистолет в своем комоде.

— Спасибо вам за добрые слова! — Денис снова вскочил, на этот раз от радости. — Я знал, что вы мне поможете!

— Помочь, увы, ничем не смогу. Рухнов — мелкая букашка, даже и не чиновник. Князь Юсуфов, у которого я служу, человек, конечно, влиятельный, но Тучину помогать не будет. Скажите лучше, у вас деньги после проигрыша остались?

— Только сто рублей. До дома доехать.

— Дайте их уряднику, чтобы друга вашего не мучили.

— Как это? Где его мучить будут?

— Где, где, — насмешливо повторил Рухнов. — В тюрьме! Это не курорт Минеральные Воды. Камеры человек на двадцать, а то и на сорок. Да и люд там замечательный, и каждый от урядника зависит. Понимаете?

— Не совсем.

— Прикажет Киросиров не давать Тучину спать, и вся эта шантрапа с недельку будет ночи напролет песни орать, в карты играть. И перестанет на допросах ваш Сашка отрицать, что Шулявского убил. У него одно желание останется — уснуть на пять минут.

— Это же варварство!

— Варварство? — Рухнов снова усмехнулся. — Варварство — это если почки отобьют. Например, те же сокамерники.

— Почки?! — вскричал Денис.

— Или печень, — невозмутимо добавил Рухнов. — Тогда не только в убийстве Шулявского, в убийстве Архимеда сознается. Вот судья его и приговорит…

— Как приговорит? — Денис опешил. На судью была вся его надежда. Ладно, урядник — дурак, но судьями таких не назначают. Он должен в деле тщательно разобраться и, если сомнения имеются, отпустить обвиняемого на свободу.

— Запросто. Доказательства есть, а в психологию судье лезть незачем, да и некогда. Дел у него немало. Так что дайте уряднику деньги и скачите во весь опор домой. Отец Тучина жив?

— Слава Богу!

— Родственников в Петербурге имеет?

— Да, Лаевские, Сашина мать из их рода.

— Прекрасно. Семья уважаемая, влиятельная. Пусть Тучин-старший едет в Петербург, хлопочет. Уверен, все у него получится! Хотя новый государь к дуэлям относится плохо, но тут может и милосердие проявить — застрелен-то поляк. А поляков государь ненавидит даже больше, чем бунтовщиков с Сенатской площади.

Запрещенные слова Рухнов произнес шепотом и огляделся по сторонам. Шепотом и продолжил:

— Есть шанс, что замнут дело. Посидит месяц в крепости да и выйдет. В крайнем случае отправят на Кавказ солдатом. Но это лучше, чем виселица.

— Шулявский убит не на дуэли, а в висок, с пары шагов.

Михаил Ильич с трудом подавил смешок:

— Если Лаевские хорошо похлопочут, правосудие об этом забудет, уверяю вас.

Денис сидел ошарашенный.

— Как уряднику отдать деньги?

— Положите в конверт и подайте как письмо. Непременно возьмет.

Внезапно в памяти всплыла сцена, которую только что видел Денис.

— А если я настоящего убийцу найду? — Угаров вскочил.

— Догадались, кто? — Рухнов тоже привстал.

— Нет, не догадался, знаю. Потому-то к вам и пришел!

— Почему не к уряднику?

— Киросиров только что от убийцы взял деньги. Я сам это видел. Сто или двести рублей, ассигнация была большая.

— А кто убийца, разобрать смогли?

— Тоннер.

Рухнов всплеснул руками:

— Тоннер? Никогда бы не подумал!

— Я тоже, но когда увидел, сразу все понял. У вас с собой есть цианистый калий?

— Нет.

— И у меня нет. А у доктора наверняка есть, хотя, даже если нет готового, в его несессере столько химикатов, что он мог изготовить его на месте. Он ведь хвастался, что знает способ.

— Насчет цианистого калия все сходится, — поразмыслив, согласился Рухнов. — Но как Тоннер сумел убить Шулявского? Вы же провели с ним в одной комнате всю ночь.

— Перед сном он мог и меня отравить.

— Отравить? — изумился Михаил Ильич. — Вы, однако, живы.

— Не отравил, так усыпил, во всяком случае, я спал как убитый. Он вполне мог застрелить поляка и вернуться. Поможете найти доказательства?

— Да я не по этой части… Я же секретарь, могу письмо написать, бумаги разобрать. Не умею я раскрывать убийства…

— Зато вы умны и наблюдательны. Если бы не вы, колышков никто и не заметил бы, и табличку в футляре вы нашли. Умоляю, помогите с расследованием!

Михаил Ильич покраснел от смущения.

— Вы меня переоцениваете.

— Подумайте, если Тоннер дал уряднику взятку, значит, хочет уехать, так?

— Допустим, — осторожно согласился Рухнов.

— Мы можем пока запереть Тоннера, а когда приедет Терлецкий, выскажем ему свои предположения — он умнее урядника и, скорее всего, поймет!

Рухнов покачал головой:

— Вам не поверят, Денис, вы лицо заинтересованное. Могут обвинить в клевете, сказать, что вы друга спасаете за счет чужого человека.

Денис насупился, но, поразмыслив, признал правоту Рухнова и тут же нашелся:

— Можно еще спрятаться в парке… А как только убийца попробует сбежать — мы его поймаем.

— Это идея получше.

Денис сразу начал набрасывать план:

— Вы у парадного входа, я — у буфетной. Тот, кто увидит Тоннера первым, кричит петухом и зовет на подмогу.

Рухнов улыбнулся:

— Конечно, из дома два выхода, но выбраться из самой усадьбы можно только по аллеям, которые разбегаются от главного входа. Сзади дома луг и пруд, за ними лес, а потом болото, по которому без местного проводника не пройти. За неделю жизни здесь я очень неплохо все изучил. Так что устраивать засаду нужно у центрального входа.

— Отлично! Значит, спрячемся вместе. Идем прямо сейчас?

— На улице прохладно, одеться не помешало бы.

— Вы снова правы, дорогой Михаил Ильич! — Угаров на радостях обнял и приподнял над полом тщедушного Рухнова.

В трофейную вошел Киросиров. Увиденная сцена его поразила.

— Вы танцуете?

Угаров обернулся и от изумления выронил Михаила Ильича. Тот приземлился на больную ногу и громко заохал.

— Простите, Михаил Ильич, простите, дорогой! — Денис бросился подымать Рухнова с паркета.

Киросиров покачал головой:

— Я думал, уже все спят.

— Мы заговорились, — кряхтя, ответил Рухнов.

— Да я уж вижу!

— Вы что-то ищете, урядник? — Намеки Киросирова были Угарову неприятны.

— Да нет, просто обход.

Денису очень хотелось выпроводить его побыстрей.

— У нас все в порядке. Желаю спокойной ночи.

— Спокойной ночи! — Внезапно урядник вспомнил, зачем он, собственно, пришел, и взял из шкатулки лепажевское оружие.

— Снова дуэль? — сыронизировал Денис. — И чья же?

— От греха подальше, — объяснил Киросиров. — Спокойной ночи! — Еще раз с осуждением оглядев «парочку», урядник покинул трофейную.

Угаров вспомнил, что хотел показать Рухнову портрет.

— Посмотрите на Ольгу Северскую. Ничего необычного не замечаете?

— А чего там необычного? Я лет десять мимо этого портрета хожу, наизусть знаю.

— Как это? — не понял Угаров.

— Забыли? Князь Юсуфов копию снял и во дворце на парадной лестнице повесил. Там у него галерея предков — даже дядька Петр имеется. Слыхали про такого?

— Нет, — пожал плечами Угаров.

— Приближенный покойного Петра Третьего. Когда Екатерина Вторая взошла на престол, дядька Петр испугался за свою жизнь и бежал — куда именно, до сих пор никто не знает.

— Все это очень интересно, но сейчас важно другое. Пожалуйста, приглядитесь к Ольге!

— Хорошо, только ради вас.

Михаил Ильич вплотную подошел к портрету. Угаров сначала не мешал, но, выждав немного, приказным тоном велел:

— Закройте глаза и вспомните Елизавету Северскую!

Рухнов так и сделал.

— Поняли? — через несколько секунд спросил Угаров.

— По-моему, да! Они похожи…

— Вот именно! Дочь всегда похожа на мать!

— Дочь?! — вскричал Рухнов. — Катя? Она же выбросилась из окна! Не может быть… Ее могилка у развилки!

— Ну и что? В Италии показывают два саркофага Данте. И оба, по слухам, пустые! Ладно, с Катей потом разберемся. Нам пора в засаду на Тоннера.

— Постойте! Подождите секунду! Расскажите-ка еще разок, как он передавал уряднику деньги.

— Во дворе, прямо под окнами, в конверте. Киросиров взял ассигнацию, спрятал, поблагодарил, потом снова вытащил, посмотрел на свет, достал какой-то листок из конверта, прочитал. Мы зря время теряем! Все ясно — это взятка.

— Совершенно не ясно.

— Как? Что вы такое говорите? Сами же объясняли, как взятку дают…

— Послушайте, Денис, — рассудительно начал Михаил Ильич. — Всякое бывает. А вдруг вы неправильно истолковали увиденное? Вдруг Тоннер вчера одолжил у Киросирова деньги, а сегодня вернул?

— В конверте?

— Всякое бывает, — повторил Михаил Ильич.

— Вы обещали мне помочь спасти Сашу, а сами! Сами Тоннера вздумали защищать!

— Я пообещал принять участие в вашем расследовании. Но если окажется, что убийца — Тучин, я его покрывать не стану.

Денис вскочил и чуть не бросился на Рухнова с кулаками. Последняя надежда была на этого жалкого хромого человечка, и та испарилась.

— Вы… Вы просто букашка, вот вы кто!..

— Букашка, — без всякой обиды согласился Михаил Ильич. — Ради пропитания секретарствую. За место вынужден держаться — вот послали сюда, против моего желания, деньги забирать — пришлось ехать!

— Сочувствую вашему горю, — ехидно сказал Денис.

Рухнов ответил серьезно:

— А я вашему, и готов помочь.

— Помочь оправдать Тоннера?

— Я никого оправдывать не собираюсь. Я готов помочь найти убийцу или убийц. Кто бы они ни были…

Денис быстро вспыхивал, но так же быстро и остывал. Ему было очень стыдно — сам попросил о помощи и сам же набросился с кулаками.

— Я прошу прощения за свои слова…

— Я не обидчив. — Рухнов снова посмотрел на портрет. — Ваше открытие необыкновенным образом связывает все сегодняшние преступления в одно. Понимаете?

— Пока нет. Ой, чуть не забыл! У меня еще кое-что есть — тетрадь с записями Шулявского. — Денис протянул Рухнову свою находку.

Тот присвистнул:

— Великолепно! Поляк когда-то был любовником Северской и наверняка знал о ней больше, чем мы.

Михаил Ильич быстро пролистал тетрадку.

— Черт! Все написано по-польски, а я ни слова не знаю. А вы?

— Я знаю три. Быдло — корова, кишеня — карман, пененже — деньги. Надо бы найти Кшиштофа, возможно, он умеет читать.

— Отличная идея. Не теряйте время и идите к нему — Кшиштоф завтра рано уезжает!

— Мы же Тоннера собирались ловить, — напомнил Угаров, который не мог расстаться со своей идеей несмотря ни на что.

Рухнов задумался.

— Так и быть. Я устрою засаду сам. Возле дома есть удобное деревцо, по нему и я заберусь, несмотря на хромоту. А вы пока постарайтесь расшифровать записи. Если Тоннер выйдет из дома — сразу за вами приду. Договорились?

— Хорошо, — согласился Угаров.

Денис нашел Кшиштофа на сеновале; тот уже спал. Наутро ему предстоял длинный и печальный путь, так что он лег пораньше. С неудовольствием открыл глаза, а узнав, что юноша хочет с его помощью прочесть записки его покойного хозяина, возмутился. Пришлось пожертвовать серебряным рублем. Был у Дениса такой талисман — матушка в детстве на счастье подарила. Кшиштоф читать умел, но только по слогам. Шанс расшифровать записи Шулявского, таким образом, появился — чем они и занялись.

Генерал спал тяжелым сном. Любимая Елизавета Берг собиралась подлить в брусничный морс, стоявший у его изголовья, какую-то отраву. Веригин это видел, но остановить ее не пытался. Более того, был уверен, что проснется и выпьет. От любимой женщины готов был и смерть принять. Но отравительнице помешал требовательный стук в дверь. Испугавшись, Елизавета быстро вылетела в окно, и Веригин понял, что она ведьма. Стук же продолжался. Генерал даже знал, кто так стучит. Государь император! Возмутился, что верный слуга его Веригин во время несения службы напился, и пришел лично чинов и званий лишать. И поделом! Стук продолжался, император был настойчив.

— Сейчас, ваше величество! — Веригин сделал попытку разлепить глаза. Получилось далеко не с первого раза. А грозный самодержец стучал и стучал. Веригин поднял голову и осмотрелся. Пить пора бросать. Уже и черти, тьфу, императоры стали мерещиться. Какой в имении Северских царь? И зачем бы ему понадобился Веригин? У него таких Веригиных воз да малая тележка. Павел Павлович спустил с кровати ноги. Стук раздался вновь.

— Да заходите, не заперто, — почти своим голосом сказал Веригин и посмотрел на дверь. Интересно, кому он среди ночи так понадобился? Никто не зашел. Только в щель просунули письмо. И больше не стучали. Веригин удивился и попытался встать. Тоже с первого раза не смог. Потом хлебнул брусничного морса, того самого, который ведьма во сне отравить хотела, и доковылял до двери. С трудом наклонился, потом дверь открыл — никого. Пошел искать очки. Еще выпил морсу и наконец сел и прочел.

То ли от брусники, то ли от прочитанного через минуту Веригин был трезв. Любимая взывала о помощи, находилась в смертельной опасности, и только генерал мог ее спасти. Как он смел усомниться в ее невиновности? Конечно же, все подстроено!

До назначенного срока оставалось еще время. Надо переодеться — Елизавета просила в мундире не приходить, утверждала, что это опасно. И умоляла сжечь письмо.

Генерал заколебался. Как своими руками сжечь самое дорогое, что у него есть? Веригин зажмурился, поднес послание к носу и вдохнул чуть сладковатый аромат. Письмо навсегда останется с ним.

Михаил Ильич занял позицию на дереве. Сначала было тепло, светила луна. Потом подул ветер, луна спряталась за тучи, зарядил противный дождь.

Тоннер не заставил себя ждать. Побег происходившее не напоминало, скорее охоту. Шел доктор не один, с урядником, оба держали в руках по пистолету, крались осторожно, тропинками.

Михаил Ильич хотел было слезть и идти за Угаровым, но тут заметил Рооса. Американец тоже шел тропинками, но не вдоль центральной аллеи, а параллельно боковой.

Почти следом выскочил генерал, почему-то в овчинном тулупе. Куда он направился, Рухнов не понял — луна как раз шмыгнула за тучу, и силуэт генерала быстро растворился в темноте.

Михаил Ильич решил подождать — вдруг появится кто-нибудь еще. И действительно — в свете молнии удалось разглядеть Никодима. Тот ни от кого не таился, вышел из центральной двери, направился в сторону заимки.

Прошло минут десять. Пора, наверное, слезать, идти в дом сушиться. Промок насквозь Михаил Ильич! Ан нет! Рухнов и не понял бы, чья фигура — да снова молния сверкнула, и он узнал Митю. Как ни крути, Елизавета Берг куда-то пропала. А самый заинтересованный в ее исчезновении человек — Митя! Вот бы за ним проследить!

Рухнов принялся слезать, но когда очутился на земле, Мити и след простыл. Молния больше не сверкала, только гром гремел, и куда идти было непонятно.

Тут, кутаясь в сюртук, вышел из усадьбы Тучин.

— Александр, постойте! — окликнул его Рухнов.

Художник повернулся:

— Что вам угодно?

— Вам нельзя покидать усадьбу, вы же арестованы! Побег равносилен признанию вины.

Тучин ответил злобно:

— Что вам за дело?

— Мы вместе с вашим другом, Угаровым, пытаемся помочь вам. Остановитесь!

— Это не ваше дело, ясно?

Тучин подошел к Михаилу Ильичу вплотную и толкнул его грудью в грудь. Весил Александр раза в полтора больше, и Рухнов чуть не упал.

— Ясно, — покорился Михаил Ильич.

Тучин, более не обращая на него внимания, быстро исчез. Рухнов, покачав головой, поспешил в дом — сушиться.

Глава двадцать вторая

Анна Михайловна поела с ложечки немного бульона и по просьбе Тоннера пошевелила пальцами не тронутой ударом правой руки. Митенька кормление слугам не доверил, сам подносил ко рту ложечку, а чтобы тетушка не обожглась, предварительно дул на еду.

«Может быть, и речь восстановится», — подумал Тоннер, когда старуха что-то благодарно промычала юноше. Пощупав пульс, отметил, что он ровный, наполнение хорошее.

— Как вы думаете, тетушка поправится?

— Думаю, эта ночь станет решающей, — ответил Мите Тоннер. — Если не случится новый удар, надежда есть.

— Дай-то Бог! — просветленно прошептал юноша.

Илья Андреевич покачал головой. Даже не знает юноша, насколько прав. Апоплексический удар — та болезнь, где от доктора ничего не зависит. По сути, только наблюдать остается да кровопускания делать.

— Я, пожалуй, пойду, — сказал Тоннер. До встречи с убийцей оставалось чуть меньше часа, и выйти доктор надеялся пораньше, чтобы опередить преступника.

— Вы уходите? — удивился Митя. — Покинете больную, для которой эта ночь, по вашим же словам, решающая?

Илья Андреевич смутился. Юноша прав, но что делать, если преступника задержать больше некому? Пришлось ответить жестко:

— С вами Антон Альбертович остается. Он здесь, между прочим, жалованье получает.

— Разве он доктор? — презрительно спросил Митя. Он давно подозревал в Глазьеве шарлатана.

— Не высокого уровня, конечно, — обтекаемо ответил Тоннер, — но помощь в данной ситуации оказать способен.

Тут Илья Андреевич не солгал: неважно, кто будет кровь пускать.

— У меня, пардон, и другие больные имеются. Денис Кондратович печенью мучается, — воспользовался угаровской уловкой Тоннер. — Если я вам потребуюсь, зовите.

Дверь распахнулась, и в спальню вбежал Никодим.

— Что с княгиней? Говорят, при смерти? Я как узнал, сразу пришел!

— Ей уже лучше, — сообщил Митя. — Но доктор говорит, ночь предстоит решающая.

Никодим бросился к ногам старой хозяйки.

— Простите, барыня, простите! Не уберег я Васеньку! Простите! Не умирайте! На кого Митеньку оставите?

Егерь впервые за день разрыдался. Целовал морщинистую руку Анны Михайловны, а она ему что-то мычала в ответ. Митя тоже заплакал.

Тоннер тихо удалился.

Киросиров ждал в буфетной.

— Пистолеты взяли? — коротко спросил Илья Андреевич.

— Взял. Представляете, захожу в трофейную, а там Угаров с Рухновым целуются…

Тоннер пикантных сплетен не любил, поэтому посмотрел на урядника не по-доброму. Тот, вспомнив, что ночевал доктор предыдущую ночь вместе с Денисом, пришел к ужасному выводу: «И этот содомит!»

— Старайтесь идти тихо. Нас никто не должен заметить, — прошептал Тоннер. — Ох, луна некстати. Когда будем боковую аллею переходить, окажемся как на ладони.

Следующая мысль урядника была еще кошмарнее. Зачем доктор-содомит его в чащу тащит? Вдруг все- таки Тоннер — убийца и выманивает его, чтобы прикончить, а после — надругаться над телом… Уряднику стало бесконечно жаль себя. Так позорно погибать он не желал. Киросиров вообще погибать не желал, хотел тихо умереть в своей постели лет этак через тридцать. Зачем только в урядники пошел — денег мало, а опасности на каждом шагу.

Зачесавшийся нос Киросиров потер дулом пистолета.

— Осторожней, — зашипел Тоннер. — Убьетесь ведь!

Урядник обрадовался — у него же пистолет есть. Нет, так просто он не дастся, жизнь и честь сумеет защитить.

— Кстати, вы пистолеты зарядили? — поинтересовался доктор.

— Нет, — помотал головой Киросиров. — Вы сказали взять, а насчет того, чтобы зарядить, словом не обмолвились!

— Вот черт! — Тоннер не знал, кого и ругать. Себя ли (понимал же, с кем связался) или все-таки урядника. — Один из пистолетов точно разряжен, Шулявского из него застрелили. Интересно, какой?

Илья Андреевич задумчиво покрутил свой. В оружии он не разбирался, как и в лошадях.

— Сейчас проверим! — Урядник, не теряя ни секунды, открыл замок своего пистолета и потряс. Немедленно выскочила пуля, и посыпался порох.

— Что вы наделали? — накинулся на него Тоннер.

— Я себе пистолет полегче выбрал, а вам потяжелее. Думал, именно мой разряжен, — простодушно оправдывался урядник.

— Что же теперь делать?…

— Давайте вернемся, — не скрывая радости, предложил Киросиров. — Зарядим, по новой все обдумаем…

— Не успеем, — посмотрев на часы, отверг его малодушное предложение Тоннер. — Ладно, будем надеяться, что преступник не вооружен.

— Вы идите, я сам все сделаю, — попробовал слукавить Киросиров. — Заряжу — и мигом обратно!

— Да что вы дрожите как осиновый лист?! — Тоннер остановился и посмотрел Киросирову в глаза.

Взгляд у доктора был тяжелый, урядник под ним съежился:

— Холодно, вот и дрожу.

Действительно, начался ветер, тучи закрыли луну. И опять некстати! Надо бы, наоборот, выходить из дома в темноте, а устраивать засаду при свете, чтоб преступника издалека увидеть, приготовиться.

У развилки стояла линейка. На козлах никого не было видно, лошади были привязаны к дереву. Киросиров медленно обошел повозку, потрепал животных, отчего они разволновались, заржали. Неподалеку раздалось ржание в ответ.

— Убийца едет? — взволнованно спросил урядник.

— У него нет ни повозки, ни лошадей, иначе стал бы он сочинскую линейку покупать? По тракту кто- то едет.

Даже было слышно, кто — трое пьяных мужчин пели, причем каждый что-то свое, и слов было не разобрать.

— А где Сочин? — осведомился урядник.

— Вот он я! — Смотритель спрятался за могильным холмиком. Недурное решение: убийца место встречи подобрал такое, что засаду устроить негде, только одно укрытие и осталось. Тоннер подошел к могиле. Самоубийцам крест не положен, только скромная плиточка лежит:

«Катя Северская, 2 февраля 1797-20 декабря 1813»

Внизу, под датами, одно слово: «Прости…»

— Давно приехали? — спросил Тоннер Сочина.

— С полчаса. Пока все тихо.

— Где ямщик?

— Я сам решил править. После сегодняшнего опасаюсь — вдруг кто еще в сговоре окажется.

— Почему убийца тебе письмо послал? А? — Киросиров схватил Сочина за грудки.

— Потому что у него линейка собственная есть, — напомнил Тоннер.

Затихшая песня началась по новой. Похоже, троица никуда и не ехала, остановились люди на тракте и орут в свое удовольствие. Звук раздавался с того же места, что и десять минут назад.

— Давайте о диспозиции подумаем, — предложил доктор. — Один на облучок пусть садится, а двое спрячутся за холмиком. Как убийца в линейку заберется, тот, кто за ямщика, должен свистнуть.

— Зачем? — деловито поинтересовался Киросиров.

— Уже темно, луна скрылась. Из-за холма можно и не разглядеть убийцу.

— А потом?

— Двое спрятавшихся скрытно подбегают к линейке и нападают на убийцу, ямщик помогает. Понятно?

— Понятно! — обрадовался урядник. Главное, не опасно — втроем-то на одного!

— Давайте отрепетируем, — предложил Тоннер.

Сочин сел на козлы, и по его тихому свистку доктор с урядником побежали от холмика. Киросиров к таким испытаниям был не готов. Поспевал с трудом, доктор его намного опередил, хотя бежать-то было всего ничего. И дышал урядник слишком тяжело — если убийца не глухой, непременно услышит.

Тоннер и смотритель обменялись понимающими взглядами. Сочин предложил уряднику поменяться местами. Киросиров не возражал, после пробежки не то что напасть на преступника, стоять ровно не мог.

Сочин с Ильей Андреевичем спрятались за холмик. С удовольствием сев на козлы, урядник свистнул и начал про себя считать:

«Раз, два, три…»

Доктор со смотрителем появились на счете двадцать. Сочин, несмотря на лета, даже не запыхался.

Киросиров не преминул похвастаться:

— Я подсчитал, сколько времени нужно на вашу пробежку. На счете двадцать повернусь с пистолетом и скажу: «Руки вверх!» Вы убийцу за руки хватайте. Я его рукояткой по голове — и все, поймали!

Тоннер подумал, что иногда, когда захочет, урядник соображает.

— Хорошо придумали, так и сделаем.

Сочин вытащил из линейки огромный, в человеческий рост, холщовый мешок.

— У меня тоже идея. Как ударите, я убивцу мешок на голову накину.

— Молодец, солдат!

Воодушевленный похвалой, Сочин спрятал мешок за колесом, чтобы в темноте не рыться.

— По местам, — шепотом скомандовал доктор.

Начавшаяся гроза обрадовала Тоннера. В свете молний можно хоть что-то разглядеть. Ишь как засверкали! Загремел гром, полил дождь, и сразу стихло пение. Одно плохо: дорогу быстро развезет, бежать будет тяжело. Ничего, как-нибудь прорвемся.

Минуты тянулись как часы.

Снова прогремел гром. Киросиров вжался в сиденье — грозы он боялся. Еще раз сверкнуло, и следом громыхнуло. За природными ужасами и не заметил урядник, как в линейку кто-то сел и после очередного раската тихо сказал:

— Трогай, братец. Чего ждешь?

И позабыл Павсикакий про план! Да и не предупреждали его, что убийца голос подаст. Урядник растерялся.

— Трогай давай, — повторили сзади.

Сам не зная почему, Киросиров выхватил пистолет, повернулся и закричал:

— Руки вверх! — и только потом вспомнил, что надо было свистнуть.

— Я тебе, гнида, дам руки вверх, — ответил пассажир. Как на грех молнии прекратились, и лицо его разглядеть было невозможно. Голос вроде и знакомый… Поразмышлять уряднику не пришлось. Пассажир привстал и так въехал ему в челюсть, что Киросиров вылетел из линейки, в полете успев крикнуть:

— Помогите! Убивают! — Врезался головой в дерево и затих.

Тоннер при свете молний заметил убийцу, еще когда тот залезал в линейку. Несколько секунд он ждал свиста, но не дождался; решил, что гром мог его заглушить, и скомандовал: «Вперед!» Они с Сочиным побежали.

От крика урядника привязанные лошади рванули, и привставший убийца, не удержав равновесия, тоже вывалился из линейки. В темноте об него споткнулся Сочин. Бежавший сзади Тоннер тут же претворил в жизнь часть плана — подскочил и огрел негодяя рукояткой пистолета по голове.

Сочин вскочил сразу, схватил мешок и принялся натягивать на преступника.

— Постой! Лицо бы посмотреть, — попытался остановить смотрителя доктор.

— Да ни зги не видно. Лучше веревку в линейке найдите. Свяжем от греха подальше.

Так и сделали. Убийца, по-видимому, потерял сознание: тело его обмякло, он не сопротивлялся и ничего не говорил. Связав, подтащили к линейке и бросили внутрь.

Сверкнула молния.

— Надо Киросирова… — Закончить фразу Тоннер не успел. Сзади его крепко двинули по голове тяжелой дубиной, и он свалился прямо в линейку. Сочин успел повернуться — да и только! Нападавших было двое, дубинок тоже. Смотритель упал на землю. Его тоже закинули в линейку.

— Вы не промокли? А то я переживал! Какая буря разыгралась! — Угаров глянул в окно.

— Промок, а как же. Сухой нитки не было. Пришлось переодеваться. — Рухнов еще и пару рюмок водки с перцем выпил. Не хватало воспаление легких подхватить.

— Тоннер так и не вышел из дома?

— Вышел с час назад.

Денис вскочил с кровати, на которой разбирал документы Шулявского.

— Почему же вы за мной не пришли?

— Доктор был не один, а с урядником. Похоже, они сами на кого-то охотятся — пробирались тайком, в руках пистолеты.

— Ничего не понимаю, — развел руками Денис.

— Думаю, им что-то стало известно про преступника, и они отправились его ловить.

— А кого именно? — вырвался у Угарова глупый вопрос.

— Откуда я знаю… Кандидатов пруд пруди. Следом за ними целая делегация дом покинула, и все тайком.

— Делегация?

— Судите сами: Роос, генерал…

— Он же пьян был.

— Значит, протрезвел или умело пьяного изображал…

— Кто еще?

Михаил Ильич задумался. Упоминать ли Митю? Вдруг тот к Маше Растоцкой побежал? С Тучиным у красавицы какой-то разлад, может, юноша решил этим воспользоваться? Нет, пока говорить не стоит.

— Никодим, — после паузы продолжил Рухнов, — и, как ни прискорбно мне об этом говорить, ваш друг.

— Сашка?

— Я пытался его остановить, но он и слушать не стал.

Денис присел на кровать. Побег Тучина был для него как гром среди ясного неба.

— Куда же Николай смотрел!

— Да он еще за ужином носом клевал. Уснул, небось, бравый адъютант, а Тучин и ушел.

— Теперь никто в его невиновность не поверит.

— В бумагах разобрались? Нашли что-нибудь интересное?

— Нашел, — мрачно ответил Угаров. — Но какое это теперь имеет значение?

— Что вы крылья-то складываете? — подбодрил Рухнов. — Рассказывайте!

— Самые любопытные документы даже не пришлось переводить, они по-французски написаны. — Денис вытащил из тетрадки сложенный листок. — Справка из французской полиции. Элизабет Камбреме до 1814 года во Франции не проживала, сошла в Марселе с корабля «Святая Анна» вместе с мужем.

— А откуда прибыла?

— О том следующая справка. Корабль в том же году сгорел со всеми документами, так что о том, где пассажиры взошли на борт, ничего неизвестно. Маршрут корабля: Марсель-Нью-Йорк-Санкт-Петербург-Марсель, и еще два десятка промежуточных портов.

— Петербург?! — воскликнул Рухнов. Черт побери! Шальная догадка Угарова начала проясняться: — Стало быть, Шулявский подозревал, что Элизабет Камбреме и Катя Северская — одно лицо?

— Да, и думаю, он хотел этим ее шантажировать…

— Шантажировать? Эти справки — не доказательство.

— Верно, потому она и спустила собак, когда Шулявский приехал к ней в первый раз. Помните, об этом Мари упоминала?

— Помню, помню.

— Знаете, куда он потом отправился? Я и по записям проверил, и Кшиштоф подтвердил. В Н-ск. Посетил монастырь, где Катя погибла.

— И что он там обнаружил? — Рухнов стал кружить по комнате от возбуждения.

— Представляете, настоятельницей монастыря в 1813 году, когда якобы погибла Катя, была родная сестра Анны Михайловны.

— Митина мама?

Угаров расхохотался.

— Да нет, их три сестры было. Я думаю…

Договорить юноша не успел. В дверь постучали.

— Войдите, — пригласил Денис.

На пороге возник Гришка и очень невнятно спросил:

— Доктора Тоннера не видели?

— Ты что, снова пьян?

— Да, князя поминаю, царство ему небесное. Доктора Тоннера не видели?

— Нет, он… — Денис прикусил язык. — А зачем он тебе?

— Приехали исправники. Они на дороге нашли мертвого Киросирова. Доктора вызывают.

Рухнов с Угаровым оттолкнули Гришку и побежали вниз по лестнице. Лакей, постояв, вспомнил о существовании второго доктора и пошел за Глазьевым.

Глава двадцать третья

Оба исправника были немолоды, но годы преобразили их по-разному. Высокий сзади выглядел широкоплечим юнцом, а спереди арбузом свисал живот, да и немигающий взгляд глубоко посаженных глаз выдавал человека бывалого. Низенький, когда-то щуплый и юркий, разбух с годами во все стороны равномерно, оттого в туго застегнутом мундире напоминал монгольфьеров шар, готовый лопнуть. Оба стояли над бездыханным Киросировым, которого уложили на пол в трофейной.

— А зачем тебе доктор понадобился? — спросил глубоким басом высокий.

Толстый считался умным и любил щеголять где-то слышанными заграничными словами:

— Смерть констатировать.

По лестнице спустились Угаров с Рухновым. Гулкое эхо огромного дома многократно усилило их топот по коридору и лестнице. Юноша подскочил к Киросирову и приложил ухо к его груди.

— Жив урядник! — радостно сообщил Денис. — Дышит!

— Как так? — удивился исправник Степан и задал напарнику каверзный вопрос: — Ты же сказал, мертв?

— Тогда не дышал.

— Так не бывает, — протянул Степан, — чтоб не дышал, а потом задышал.

— Почему не бывает? — пожал плечами Порфирий. — Если я тебя двину сюда, — он указал на солнечное сплетение, — долго дышать не будешь…

Степан отодвинулся подальше и перекрестился:

— Слава Богу! Жив Павсикакий!

— Такого кабана хрен убьешь!

— Потише, дурак! Услышит Киросиров, век не расхлебаем.

Из анфилады вбежал Глазьев с коробкою лекарств в руках.

— Что? Киросирова убили?

— Нет, дышит, — успокоил его Рухнов.

Глазьев достал нашатырный спирт. От резкого запаха урядник сразу пришел в себя. Сел, помотал головой и тут же спросил:

— Убийцу поймали?

— Поймали, — радостно доложил Степан.

— Приведите! — Киросирова замутило, и он опять прилег на пол.

Вернулись исправники быстро, Глазьев только успел еще раз уряднику нашатыря сунуть и распухшую челюсть осмотреть. Через плечо Порфирия был перекинут Тоннер, Степан нес Сочина. Исправники кинули тела убийц в ноги начальнику, как воины бросают к ногам повелителя трофеи.

— Я же говорил, — торжествующе шепнул Угаров Рухнову, — Тоннер — убийца!

— Что с ними? — с ужасом оглядел товарищей по ночной вылазке Киросиров.

— Ничего, — ответил Порфирий, — дубинками двинули…

— Зачем? — вскричал урядник.

— Идем по лесу, слышим крик: «Помогите, убивают», — начал обстоятельно рассказывать Степан. — Мы ноги в руки — и вперед.

— Дубинки в руки, а не ноги! — поправил Порфирий, не понимавший образной речи.

— Прибегаем, — не стал спорить Степан, — а тут молния бац! Видим ваше тело у дерева, а эти двое мешок в линейку грузят.

— Мешок?

— Ага, — подтвердил Степан, — большой такой мешок. Мы этих двоих по башке, потом закинули в линейку, а затем и вас погрузили.

— Где мешок? — Киросиров даже привстал от волнения. План он помнил.

— В линейке, — сообщил Степан.

— Принести немедленно!

Исправникам не хотелось идти снова под дождь, но ничего не попишешь, служба! Кряхтя, снова двинулись по анфиладе.

— Что с доктором? — спросил Киросиров Глазьева.

— Живой, сейчас ссадину на голове обработаю и нашатыря дам понюхать.

С Сочиным возился Угаров. Половина лица смотрителя была синей, глаз заплыл, но старик дышал.

Исправники, ежась под непрекращающимся дождем, добежали до линейки. Мешка не было.

— И что делать? — спросил Порфирий.

Тут даже смекалистый Степан развел руками. Кто знал, что этот мешок понадобится? Пока возились с Киросировым, его, наверное, украли. А может, выпал по дороге. И зачем уряднику мешок? Не дай Бог, искать погонит…

Степан пошарил по линейке и, неожиданно найдя другой, пустой мешок, радостно показал его Порфирию. Тот пожал плечами.

— Ну и чего? Тот полный был.

— Мы в него что-нибудь положим, тоже полным станет, — предложил Степан.

— Что, например? Там много лежало, эти двое еле подняли.

— А давай бревно! И шишек сверху напихаем.

Порфирий постучал Степе по голове.

— Это в твое чучело шишек напихают…

Степан обиделся:

— Лучше признаться, что потеряли? А ну пошел шишки собирать!

Поразмыслив, Порфирий согласился, что принести набитый мешок лучше, чем прийти совсем без него, и углубился в парк. Дождь внезапно прекратился, из-за туч появилась луна. В ее свете Порфирий и увидел в десяти шагах от себя мешок. Тот изо всех сил куда-то полз, но ему мешали веревки, которыми он был крепко стянут.

— Глянь, Степка, не наш?

Толстый находке обрадовался, а вопрос напарника его насмешил.

— Ты, Порфирий, часто ползущие мешки встречаешь? А ну хватай!

Полное отсутствие у Порфирия ума Степу не печалило. Напарник обладал множеством других полезных качеств, одно из которых тут же и проявил. Схваченный мешок начал лягаться, но Порфирий ударом кулака вмиг его успокоил. Через несколько минут очередная добыча была брошена к ногам Киросирова. Тот уже пересел на диван и готовился к триумфу. Преступник пойман. Ай да Киросиров, молодец!

— Усадите в кресло и разрежьте мешок, — распорядился он.

Гришка про себя обозвал дворецкого скотом. Их вражда продолжалась не один год, и всегда, будучи подчиненным, страдал лакей. Это же надо! Второй вечер подряд вся дворня пьет, вчера за свадьбу, сегодня за упокой, а он тут один кучу господ обслуживает.

Горестные размышления прервал заглянувший в буфетную Терлецкий. Он не просто промок, с него текло ручьями.

— Налей, — приказал Федор Максимович.

По запаху Гришка понял, что Терлецкий нетрезв.

— Где все? — быстро опрокинув рюмку, поинтересовался Федор Максимович.

— Где обычно. — Лакей тоже выпил. К развернутым ответам душа не лежала.

— А ну хватит водку жрать! — разозлился Терлецкий. — Ступай, лошадей привяжи. — Отдав распоряжение, Федор Максимович направился в трофейную.

Гришка показал ему вслед похабный жест, обозначавший его однозначное отношение к поручению. «Конюха от лакея отличить не может! Где, кстати, Савелий?»

— Что тут происходит? — спросил Федор Максимович.

Картина перед ним предстала живописная. На одной оттоманке сидел Киросиров с опухшей щекой, на другой лежал Тоннер с мокрой повязкой на голове. На стуле покачивался синелицый Сочин, в кресле сидел связанный человек в холщовом мешке. К нему, достав из-за голенища длинный острый нож, подошел толстый исправник.

«Не вовремя он объявился, — подумал Киросиров про Терлецкого. — Я всю грязную работу сделал, а теперь этот гад к виктории примажется».

Дальнейшее урядника удивило. Степан, завидев Терлецкого, решил повременить с мешком и радостно бросился обниматься:

— Максимыч, дорогой! Куда ты пропал?

— Это вы куда пропали? — спросил Федор Максимович, обнявшись не только со Степаном, но и с Порфирием.

О связях исправников в Третьем отделении Киросиров не подозревал.

— Лошадей-то догадался привезти? — спросил Степка.

— Догадался, — успокоил Федор Максимович. — Бросили меня, черти, под березой…

— Служба! Зато убийцу поймали, — похвастался толстый.

— Убийцу? Какого убийцу? — Терлецкий удивленно посмотрел на Киросирова.

Тот тоже разглядывал Федора Максимовича, вспоминая трехголосый хор у развилки.

— Давно моих исправников знаете?

— Да нет, сегодня познакомились.

— Позвольте поинтересоваться, где?

Степан делал отчаянные знаки, чтобы Терлецкий не болтал лишнего. Но тот, не заметив, ответил простодушно:

— На почтовой станции. Я, если помните, княгиню отправился искать по тракту…

Киросиров его перебил, обратившись к подчиненным:

— А вы там что делали?

— Кушали, — спокойно ответил Порфирий.

— Выпивали, то есть? — угрожающе спросил урядник.

— Я всухомятку есть не могу, всегда запиваю, — с вызовом объяснил Порфирий и уставил на Киросирова свои немигающие глаза.

— Я же вам дезертира поручил ловить у Кусманской. — напомнил урядник.

— А Кусманской поручили исправников кормить? — задал встречный вопрос Порфирий. — Я, ежели не жравши, даже мух ловить не могу!

— Мы к тому времени, Павсикакий Павсикакиевич, получили ваш новый приказ: выдвигаться к Северским, ловить убийц, — пояснил Степка. — Зашли подкрепиться, а тут Максимыч, познакомились, подружились, вместе решили ехать.

Терлецкий на первой же станции встретил этих охламонов, которые заверили, что пьют здесь с утра и никакие княгини мимо не проезжали. И позволил Федор Максимович себе расслабиться. А вдруг у Северских рассосется как-нибудь без него? И опьянел после первого стакана — слишком много волнений было за день. Вскоре тронулись в обратный путь. Вечер был теплый, приятный, а когда выглянула луна, вдруг так хорошо стало, что захотелось петь, они и остановились. Лошади паслись, а новые друзья горланили кто во что горазд. Начавшийся дождь загнал пьяных под березы. Услышав крик, спутники Терлецкого куда-то рванули с дубинками наперевес. Он ждал их, ждал, промок до нитки и решил возвращаться сам.

Терлецкий виновато улыбнулся. Мол, с кем не бывает? И тут же сменил тему:

— Так что? Убийцу поймали?

«Теперь не примажешься к триумфу, пьяница», — подумал Киросиров и не без удовольствия ввел Терлецкого в курс дела.

— М-да, история! — покачал головой Федор Максимович.

— Ну что встали? Режьте мешок! — прикрикнул урядник на подчиненных.

Степка был так широк, что из-за его спины в первый миг никто не увидел лица убийцы. Исправник же похвастался:

— Глянь, Максимыч, какие шрамы! Не иначе беглый каторжник!

Посмотрев, Терлецкий присвистнул, остальные ахнули, а Киросиров побледнел.

«Ну почему не Роос? Не Угаров? Не Петушков? Что за несправедливость! Генерал — худший из вариантов! Такой чин просто не может оказаться преступником! То есть, конечно, может, но только с дозволения государя императора. Скажет: 'Ату его', — и можно шкурку с живого сдирать. А без того — ни-ни, не подступись. Хорошо Терлецкий вернулся, пусть теперь и отдувается!»

Генерал в сознание не приходил, и урядник строго спросил Порфирия:

— Генерала тоже дубинкой двинул?

— Какого генерала? — не понял тот.

— Этого самого, на тулуп не смотри. Генерал что хочет может надеть.

— Нет, его кулаком вдарил.

— Под трибунал отдам, — пообещал Киросиров.

— А зачем он в мешке ползал? — не сдавался Порфирий.

— Генерал в чем хочет может ползать!

Неизменный нашатырь помог и Веригину. Очнувшись, генерал первым делом подскочил к уряднику и крепко схватил его за грудки:

— Где княгиня, гад? Я тебя сразу по голосу узнал! Ишь, ямщиком заделался!

Урядник хотел сообщить, что и ему голос показался знаком, да не успел признать, но почему-то промямлил:

— Не знаю, ее Федор Максимович искали-с…

— Да вы банда! — понял Веригин, хотел к Терлецкому рвануть, но, оглядевшись, осекся. Банда была большая, в нее входили почти все. Вот почему княгиня обратилась к нему! Генерал застыл на месте, размышляя, что же делать.

— Павел Павлович, объясните, зачем вам сочинская линейка понадобилась? — спросил Терлецкий.

— Какая линейка? — Веригин решил попытаться побольше узнать сам, прежде чем его начнут пытать. Сомнений в том не было, больно угрожающе играл дубиной громила в костюме исправника. — Где княгиня? Пока не скажете, буду молчать.

— Да Бог ее знает, по тракту не проезжала, я его весь изъездил, — соврал Терлецкий. — Может, сюда вернулась?

— Нет, не возвращалась, — заверил Киросиров.

— Возвращалась, — сам не зная почему, признался генерал и прикусил себе язык. Старый дуралей, вон как у бандитов глаза загорелись.

— Расскажите поподробней, Павел Павлович, — попросил Терлецкий.

— Ничего вам, бандитам, рассказывать не буду. Убивайте сразу!

— С чего вы, Павел Павлович, нас бандитами величаете? Это вы сбежать пытались.

— Постойте, — задумчиво произнес Веригин. — Вы меня преступником считаете, а я вас? Я не сбежать, я княгиню отправился спасать. Письмо получил.

Генерал достал из-за пазухи драгоценный конверт. Терлецкий вслух прочел:

«Милый, несравненный Павел Павлович! Не удивляйтесь, что я обращаюсь к вам так, но вчера вы произвели на меня столь глубокое впечатление, что в минуту смертельной опасности я решила обратиться именно к вашему высокопревосходительству. Я никого не убивала, все улики против меня подстроены. Скажу больше, я сама невинная жертва, и моя жизнь висит на волоске!

Умоляю, спасите! Мне не к кому обратиться, только вы, великодушный рыцарь, можете спасти Прекрасную Даму!

В десять часов у могилы Кати Северской будет стоять экипаж. Верный человек отвезет вас ко мне. При встрече все расскажу подробно.

Ваша Элизабет.

P. S. Письмо сожгите. Если попадет в чужие руки, мне — конец.

P. S. S. Не надевайте мундир — он заметен. Убийцы могут догадаться, что вы спешите ко мне на помощь, и выследят меня.

Целую…»

— Почему не сожгли? — поинтересовался Терлецкий.

Генерал смутился и задал встречный вопрос:

— Теперь вы рассказывайте, почему меня бандитом считали?

— Нате. — Федор Максимович сунул Веригину письмо, полученное Сочиным.

Тоннеру было очень плохо, смысл разговора иногда ускользал, да и говорить было тяжело. Но этот вопрос надо было задать немедленно:

— Павел Павлович! Ожерелье у вас?

— Ожерелье? Какое ожерелье? — переспросил Веригин и внезапно вспомнил о переданных ему на хранение бриллиантах. — Нет, оно в мундире, в потайном кармане.

— А мундир? — затаив дыхание, спросил Терлецкий.

— В комнате.

— Исправники, за мной! — Федор Максимович бросился вверх по лестнице. Уже сверху крикнул: — Комната заперта?

— Не помню, — пожал плечами генерал.

Вернулись быстро. Терлецкий печально покачивал головой, а Степан зачем-то притащил веригинский мундир.

— Украли? — только и спросил Киросиров. Злодейская интрига стала понятна и ему.

— Хорошо, что мы друг друга не перебили. — Тоннер сел. От кадки с огромным фикусом, стоявшей у изголовья оттоманки, почему-то нестерпимо воняло спиртным.

— Хитер малый, — развел руками Федор Максимович.

— Или хитра, — уточнил Тоннер.

Павел Павлович переоделся, но даже любимый мундир не вернул ему былой уверенности. Потерять вверенную ценность — все равно что утратить знамя полка. Стыд и позор!

Тоннер собрал силы для следующего вопроса:

— Письма одним почерком написаны?

Терлецкий попытался сравнить, но в графологии был не силен. Обратился к Рухнову:

— Михаил Ильич, вы, кажется, секретарем служите?

— Да, — подтвердил тот.

— Значит, в почерках разбираетесь. Гляньте-ка.

Рухнов разглядывал письма долго и внимательно; все сидели молча, ждали вердикта.

— Хотя первое по-русски написано, а второе по-французски, совпадающие в обоих алфавитах буквы схожи. Наклон одинаков, идентичны и завитки заглавных букв.

— А запах? — спросил Тоннер. — Пахнут письма одинаково?

Рухнов понюхал:

— Кажется, да!

— Это духи Элизабеты Северской, — сообщил Тоннер.

— А почерк мужской или женский? — поинтересовался Терлецкий.

Михаил Ильич ответить не успел. В трофейную ворвался Андрей Петрович Растоцкий и тотчас накинулся на урядника:

— Киросиров! Чем вы тут занимаетесь? Я немедленно еду к Мухину и требую вашей отставки!

От тихого подкаблучника такой спеси урядник не ожидал. Уставился на помещика в изумлении и захлопал глазами. Растоцкий распалялся все больше:

— Лясы здесь точите, а убийца по моему дому бегает!

— Что случилось, Андрей Петрович? — Терлецкий обнял трясущегося Растоцкого по-родственному. Как-никак муж троюродной тетушки!

— Я же сказал, в мой дом проник убийца! Слава Богу, мои слуги в доме ночуют, не то что у Северских.

— Анна Михайловна не дозволяет, — пояснил Петушков. Никто и не заметил, как он вышел из покоев князя. Литию по Насте прослушал и хотел пойти спать, но происходящее в трофейной его заинтересовало. Стоял молча, слушал. — Не любит старая княгиня холопский запах. В других усадьбах дворня где попало спит: на лестнице, под лестницей, в коридорах. И везде воняет.

— Вот и травят как крыс ваших Северских, — ответил Растоцкий, — а в моем доме, может, и воняет, но безопасно. Убийца об слуг споткнулся. Тут и задержали.

— И где он? — спросил Терлецкий

— Сейчас увидите.

Два здоровенных холопа втащили в трофейную мешок, точь-в-точь такой же, в каком полчаса назад принесли генерала. Очередного убийцу дубинками никто не бил, поэтому в мешке он извивался как червяк.

Глава двадцать четвертая

Угаров не сомневался, что в мешке Тучин. Остальные изумились.

— Он же под арестом! — воскликнул Терлецкий.

— Адъютант его высокопревосходительства охранял, — ядовито напомнил Киросиров.

У Веригина задрожали руки:

— Где мой Николай?

Тучин что-то промычал — членораздельно говорить ему мешал кляп.

— Зачем рот заткнули? — спросил Растоцкого Федор Максимович.

— Орал, бранными словами обзывался, — пожаловался помещик.

— Вытащить кляп! — приказал исправникам Киросиров.

Пока Степан выполнял приказ, несчастный генерал обезумел от горя.

— Где Николай? — закричал он не своим голосом и схватил Тучина за отвороты сюртука.

— Да спит ваш Николай, храпит во всю ивановскую, — сообщил Александр, как только ему освободили рот.

— Спит? — обрадовался и тут же расстроился генерал: — Спит на боевом посту?

— Последовал примеру начальника, — поддел Веригина юноша. — Вы, ваше высокопревосходительство, накушаться изволили, а после на боковую пожелали. Коля решил не отставать!

Веригин густо покраснел, а потом заорал на весь дом:

— Под трибунал Николая! В солдаты на Кавказ! На каторгу!

Тучин, представив адъютанта в кандалах, неожиданно признался:

— Не виноват он, я ему сонного зелья плеснул. — И тут же пожалел о сказанном. Дубины у генерала, к счастью, не было, поэтому он врезал Саше просто кулаком.

— Ах ты разбойник! — Павел Павлович размахнулся снова, но на его руке повис Тоннер.

— Хватит! — взмолился Илья Андреевич и задал Тучину вопрос: — Где вы взяли зелье?

Не давала доктору покоя микстурка Глазьева. Склянка в халате князя, склянка у Тучина в комнате… Откуда?

— Я солгал. Не пуста была склянка в комоде! Половинка оставалась. Николай меня по-хорошему не отпускал, вот я его и угостил.

Генерал обеспокоенно поинтересовался у Тоннера:

— Жив останется?

— Останется, Анна Михайловна несколько ведер выпила, и то жива.

— Зачем вы в дом Растоцких проникли? — спросил Терлецкий.

— Вы, Федор Максимович, на каторгу хотите? — неожиданно спросил Тучин.

— Нет!

— Я тоже! Но мне никто не верит, все как сговорились! Я не мог застрелить Шулявского — все утро у озера стоял, Машу ждал. Если сумею это доказать, вы от меня отстанете! Так? Так! — ответил сам себе Тучин. — Но Маша соврала, сказала генералу, что свидания не назначала.

— Оставьте мою дочь в покое, негодяй! — возмутился Растоцкий. — Не смейте на нее клеветать!

Господа потупились и не заметили появления самой Маши Растоцкой.

— Тучин не лжет, — громко сказала она. Ее костюм для верховой езды промок, волосы растрепались. Горящие глаза, хлыст в руке, решительный вид девушки взволновали Тоннера.

— Да, я назначала ему свидание рано утром, — подтвердила Маша.

— Доченька, как ты сюда попала? — спросил Растоцкий.

— Связала простыни, выбралась из окна, запрягла Зорьку…

— Но зачем? — чуть не рыдая, спросил отец. — Разве ты не понимаешь, что честь свою губишь?

— Тучин, хоть и мерзавец, но говорит правду, я приехала это подтвердить. Надеюсь, обвинения в убийстве с него будут сняты.

Еще раз восхитился Тоннер Машей. Такая жена не предаст, не покинет в трудный момент, наоборот, поддержит, плечо подставит.

— Свидание состоялось? — осведомился Терлецкий.

— Нет, сестра проболталась, и родители меня заперли.

— А за что вы меня мерзавцем назвали? — спросил уязвленный Тучин.

— За что?! — подскочила к нему Маша. — Не понимаете?!

Тучин отрицательно повертел головой.

— Это тебе за первый рисунок! — Маша влепила пощечину правой рукой. — Это за второй! — В левой она держала хлыст и не раздумывая пустила его в дело.

Генерал раскрыл рот — вот вам и современные девицы! «О времена, о нравы!»

А Тоннер был в восторге. Тихие, кроткие женщины ему никогда не нравились. Может, посвататься? Тучин вроде как отставку получил.

У Саши потекла из носа кровь; это охладило Машин пыл. Отец нежно обнял ее. Девушка расплакалась, и таким женственным, таким милым показался Тоннеру мгновенный переход от ярости к слезам, что ему неудержимо захотелось самому обнять ее и утешить.

— Машенька! Не плачь, заюшка моя! Скажи, миленькая, что за рисуночки? — спросил Андрей Петрович.

Девушка не ответила, только сильнее разрыдалась, уткнувшись в плечо отца.

Рухнов краем глаза заметил Митю. Молодой человек осторожно продвигался вглубь комнаты, а точнее — к двери, ведущей в покои князя. Одежда на юноше была сухая, значит, успел переодеться. Да и волосы не мокрые. Может, у камина высушил?

— Марья Андреевна, покажите-ка, пожалуйста, рисуночки! Любопытно взглянуть! — попросил Терлецкий.

Маша закусила губу.

— У меня с собой нет!

— Обманывать изволите? — Федор Максимович по глазам понял, что девица лукавит. — Вы не беспокойтесь, Мария Андреевна! Никто не увидит. Только я!

Маша отдала Федору Максимовичу три сложенных листка. Денис не сомневался — те самые, недостающие в альбоме. Терлецкий, рассмотрев их внимательно, спросил у девушки:

— Как они к вам попали?

— Кто-то из слуг Северских принес в запечатанном конверте в нашу усадьбу. Велено было передать лично мне.

К Федору Максимовичу подскочил Тучин и из-за плеча взглянул на рисунки.

— Что я говорил? — закричал Саша. — Это Данила вырвал! Он с местной девкой спутался, та и отнесла.

— Александр Владимирович! Ну, сколько можно? Кончайте водевиль! — всплеснул руками Терлецкий. — Слуга, месть! Придумали бы что-нибудь новенькое! Следствие сбить с толку пытаетесь? Маша на свидание не приходила, так?

— Так.

— Значит, как говорят французы, алиби не имеете.

— Нет, имею! Когда рано утром спускался, — Тучин указал на лестницу, соединявшую трофейную со вторым этажом, — кто-то здесь спал.

— Под лестницей? — не поверил Петушков.

— Да, под лестницей. Выглянул и посмотрел на меня.

— У нас слуги в доме не ночуют, — напомнил управляющий.

— Даже если кто-то спал — что из того? — спросил Терлецкий Тучина.

— Этот человек мог видеть и того, с кем Шулявский ушел.

— Узнать слугу сможете?

— Темно было, я только глаза и увидел. Надо допросить всех, узнать, кто письмо Маше принес и кто спал под лестницей…

— Угу, как только найдем пропавшую княгиню, сразу этим и займемся, — не без иронии пообещал Федор Максимович. — Вы понимаете, что, сбежав из-под стражи, признали вину? А?

— Не понимаю! — с вызовом ответил Тучин. — Я убежал, чтоб честь свою защитить! А вы с Рухновым заладили: признание вины, признание вины…

Терлецкий посмотрел на Александра с недоумением:

— Михаил Ильич молчит.

— Он меня отговорить пытался…

Киросиров, возмущенный тем, что Терлецкий снова оттер его от расследования, подскочил к Рухнову:

— Вы в курсе были? Помогали?

— Что вы, пытался остановить бедного юношу, но он и слушать не стал. Чуть в канаву меня не столкнул!

— Хм, в канаву? — удивился Киросиров. — Значит, в парке встретились? Так, так, так! А вы сами там что делали? Я, помнится, вам спокойной ночи пожелал…

— Понимаете, — пояснил Рухнов после некоторого замешательства, — я уже в постели лежал, когда ко мне в комнату зашел Денис Кондратович. У него появились подозрения, что к убийствам причастен Тоннер. Доктор с Угаровым прошлую ночь спали в одной комнате. Перед сном Илья Андреевич дал Денису снотворное. И мой юный друг решил, что он сделал это с умыслом.

Тоннер посмотрел на Дениса. Лишь два часа назад молодой человек взывал к нему о помощи, а оказывается, подозревал! Угаров постарался взгляд выдержать.

— Чушь какая! — сказал Терлецкий. — Лучше расскажите, зачем вы вышли из дома.

Тоннер, при всей абсурдности, в идее Угарова увидел рациональное зерно. Истинный убийца кому-то действительно помог покрепче заснуть в предыдущую ночь. Неспроста склянки из-под опия по всему дому валяются!

— Мы предположили, что Тоннер захочет сбежать, и я устроил засаду перед домом, — объяснил Рухнов.

— Так, так, так, засаду. И кого вы видели? — быстро спросил Киросиров.

— Всех. Первым вышли вы, Павсикакий Павсикакиевич, вместе с Тоннером, затем генерал, за ним Никодим на заимку пошел, а после, если не ошибаюсь, господин Тучин вышел.

— Еще кто-то был? — спросил Терлецкий.

— Да! — подтвердил Рухнов, краем глаза отметив, что Митя, готовый было юркнуть в приоткрытую дверь кабинета, замер. На принятие решения оставалась доля секунды — сказать или нет? К Растоцкой юный Ромео не бегал, это теперь известно. Неужели замешан в исчезновении княгини? Рухнов решил промолчать, чтобы не вспугнуть.

— Да, господина Рооса!

Митя спокойно скрылся в кабинете, дверь за собой не затворил. Михаил Ильич, сделав вид, что желает пересесть, двинулся к покоям князя. Терлецкий, услышав про Рооса, выронил тучинские рисунки и схватился за сердце:

— Что? Сбежал? Господи…

Тяжело задышавшего Федора Максимовича усадили на диван, Тоннер расстегнул ему фрак.

— Может, он прогуляться выходил, давно вернулся и спит?

— Петушков, миленький, сходите проверьте! — схватился за спасительную идею Терлецкий.

— У меня травки имеются на спирту, от сердечной боли, — предложил Глазьев.

— Давайте, — распорядился Тоннер.

Терлецкий закрыл рукой глаза.

— Почему же сбежал?

— Шпион потому что! — пояснил Веригин. — Заметили, как вокруг меня вертелся и каждое слово записывал?

— Павел Павлович, от России до Америки, как до луны, — высказал свои сомнения Тоннер. — Какие шпионы?

— Не скажите, доктор, не скажите! По-вашему, Россия — великая держава?

Тоннер кивнул: «огромный» и «великий» он всегда считал синонимами.

— А расширить свои владения не может, — продолжил Веригин. — Почему, спрашивается? Враги не дают, англичане. Мы турок давно бы в Средиземном море утопили и над Царьградом Андреевский флаг водрузили — так не дают британцы! До чего дошли, нехристям помогают, только чтоб нам нагадить. А ведь под турками и Балканы стонут, и братья-болгары. Ничего, соберемся с силами и выбьем их отовсюду. А потом на восток пойдем и там станем англичан бить! В Индию! Вы на карту взгляните — кто к индусам ближе: мы или Британия? То-то. Сам Бог велел в Индийском океане сапоги мыть. И Китай у нас под боком. Дикая, но богатая страна — опять же, на нее Англия зарится. Фигу им! Нашим будет!

— Но Америка-то при чем? — воскликнул Тоннер.

— А Америку мы уже осваиваем. Аляска, Алеутовы острова, Калифорния — все это наше. И всюду англичане мешают, мы им как кость в горле.

Петушков спустился со второго этажа. Комната Рооса оказалась пуста.

— Выпейте, Федор Максимович. — Глазьев поднес Терлецкому настойку.

Терлецкий хлопнул рюмашку и выпучил глаза:

— Ух, забористо! И что мне теперь делать?

— Что делать? — переспросил генерал (в глубине души он был рад, что не один сегодня опростоволосился). — Солдат звать, леса прочесывать. Как поймаем — сразу в Сибирь. И вас, Федор Максимович, с ним! Как всегда, переводчиком!

— В Сибирь? — начал хватать воздух ртом Терлецкий.

— А вы думали, вам орден дадут?

Федор Максимович уже и говорить не мог, только знаками показал, чтобы еще настойки плеснули.

— Могут, конечно, просто разжаловать, — продолжал издеваться Веригин. — На пенсию в любом случае не рассчитывайте. Деревенька-то есть?

— Маленькая, — чуть не плача, ответил Терлецкий.

— Значит, с голоду не помрете!

Со стула привстал Сочин. Холодные полотенца помогли снять отек возле глаза, и он решил поехать домой.

— Федор Максимович, а если депешу срочную послать? Ночью фельдъегеря поедут, мигом в Смоленск доставят.

Терлецкий ухватился за идею:

— Пошлите! Принесите бумагу и перо, кто-нибудь!

— Сию секундочку, — отозвался Рухнов. Вот и повод в кабинет войти. Зайдя, Михаил Ильич увидел сидевшего за бюро Митю. Молодой человек вытаскивал из ящиков листки и быстро просматривал. Интересно, что он ищет? Завещание? Вексель? Что-то еще?

— Дмитрий Александрович, пары чистых листиков не найдется?

Митя недовольно обернулся, и Рухнов извиняющимся тоном пояснил:

— Федору Максимовичу для государственных нужд…

— Пожалуйста, пожалуйста, — смягчился юноша. — Возьмите с края.

— Благодарствую. — Взяв бумагу, Рухнов быстро вернулся в трофейную. Чуть самое интересное не пропустил.

— Ах ты, мерзавец! — Растоцкий подобрал брошенные Федором Максимовичем рисунки, долго рассматривал, не в силах поверить, что там изображена его любимая Маша! Не владея собой, Андрей Петрович схватил со стола бронзовый канделябр и метнул в голову юноши.

Тот успел уклониться, а запустить второй подсвечник Андрею Петровичу не дали подскочившие исправники. Тучин на миг испугался, но быстро принял свою обычную горделивую позу с чуть выставленной вперед правой ногой.

— Отвезли бы вы, Мария Андреевна, своего ненормального папеньку домой!

— Мой отец нормален! Это вы — сумасшедший! Как вы посмели такое рисовать?

Тучин пожал плечами.

— Не думал, что эскизы так вас заденут!

— Эскизы? — чуть не задохнулась девушка.

— Ну, конечно! К новой картине, «Страшный суд». Это будет шедевр! Он обессмертит и меня, а заодно и вас, Машенька. Я так долго искал, с кого бы написать блудницу!

Тоннер на всякий случай загородил Маше дорогу. Вдруг она снова бросится на Тучина! Вернее, Илья Андреевич в душе надеялся, что бросится и сама попадет к нему в объятия. Машенька долго молчала, а потом произнесла:

— Очень надеюсь, что Бог покарает вас за грехи раньше, чем вы успеете нарисовать эту картину. Поехали, папенька, время позднее! Маменька волнуется…

Илья Андреевич расстроился. Маша Растоцкая с каждой минутой нравилась ему больше и больше. В будущей жене Тоннер мечтал найти все сразу: и друга, и любовницу, и заботливую мать детям, и опору в трудную минуту. Маша казалась ему идеалом! Он решил завтра же к ней посвататься.

— Позвольте с вами — сейчас опасно на дорогах. — Митя вернулся в трофейную и подбежал к Маше. Она улыбнулась! И Митю словно в первый раз увидела: очень мил! И красив! Зачем она маменьку слушалась? Ну и ладно, что не богат. Богатый вон каким подлецом оказался!

— Спасибо, Дмитрий. — Маша снова улыбнулась. — С нами слуги, так что не беспокойтесь. — Девушка нежно взяла его за руку. — Увидимся завтра. Мы придем проводить покойных в церковь.

Митя просиял.

— Я буду ждать! До завтра!

— До завтра!

У Тоннера от ревности сжалось сердце, кровь прилила к голове, отчего доктор покраснел. Он осмотрелся, но никто, слава Богу, этого не заметил. Илья Андреевич застыдился охвативших его чувств: и любви к Машеньке, и ревности к Мите.

Растоцкие со всеми попрощались, лишь Тучин демонстративно отвернулся, сделав вид, что разглядывает портрет Северской. Сочин, захватив депешу, уехал следом.

— А вдруг Роос ожерелье украл? — предположил Рухнов.

Киросиров обрадовался:

— Значит, убийца Роос!

— А может, он и с Элизабет встретился здесь не в первый раз, — продолжал Рухнов.

— Ее зовут не Элизабет, — вдруг сказал Тучин.

От неожиданности все уставились на него.

— А как? — вскочил генерал. — Что ты, мерзавец, знаешь? Говори быстро!

— Будете оскорблять, ничего не скажу!

— Тучин, если вы что-то знаете, говорите, — приказал Терлецкий.

— Я не знаю, я вижу, и странно, что вы не видите. Посмотрите на портрет Ольги Северской. Теперь закройте глаза и вспомните Елизавету. Все понятно?

Генерал помотал головой:

— Ничего не понятно!

— Вашу Элизабет зовут Катя, Катя Северская! Посмотрите, как она похожа на мать!

— Катя? — Тоннер подскочил к портрету. Действительно, нос, губы, уши и форма черепа почти идентичны. Глаза другие, но что-то в дочери и от отца должно быть!

— Ну и что? — спросил генерал. — Мало ли кто на кого похож? Штабс-капитан Дериглазов на Бонапарта походил, пленные французы ему честь отдавали. Чуть не поплатился за такое сходство! Отстал как-то от корпуса, ехал ночью один, нарвался на платовских казаков. Хорошо не повесили, решили в Петербург как подарок императору отправить.

— Полностью соглашусь с вашим высокопревосходительством, — вмешался Угаров, — но мы с Михаилом Ильичом кое-какие документы нашли…

Денис рассказал о справках и тетрадочке поляка.

— Илья Андреевич, вы что-либо понимаете? — спросил у Тоннера Терлецкий.

— Пока нет, надо подумать…

— Да что тут думать! — вскричал Угаров. — Катю объявили умершей, чтобы заполучить ее состояние. Анна Михайловна насильно отвезла девочку в монастырь, к родственнице. Наверняка принуждали постричься…

— Имущество новообращенных монастырю достается? — уточнил Терлецкий у вышедшего после службы из покоев князя отца Алексея.

— Как правило, да, — ответил священник.

— Вот именно, как правило! — опять вскричал Угаров. — По документам ее могли постричь не как Екатерину Северскую, а как какую-нибудь крестьянку. А Катю объявить умершей…

— Как вы смеете обвинять тетушку в таких гнусностях?! — подскочил к Угарову Митя.

— Василий Васильевич семью разорил, имение отцовское проиграл, забыли? — не растерялся Денис. — А это поместье — лакомый кусочек, пять тысяч душ!

— Анна Михайловна не пошла бы ради денег на подлость…

Рухнов дружески обнял Митю:

— Ради денег люди мать и отца убить могут, а тут надо было всего лишь почти чужого человека в монастырь отдать. Можно сказать, и не злодеяние даже.

— Тетушка не такая…

— Дмитрий Александрович, дорогой! Стремление защитить дорогого человека — похвально, но древние советовали: начни с себя. Вот вы сами убьете человека из-за денег? — Рухнов заглянул Мите в глаза и повторил. — Из-за очень больших денег?

— Я? — испуганно спросил Митя.

— Вы! — с нажимом повторил Рухнов.

Митя затряс головой, вырвался и уже на бегу крикнул:

— Нет!

Он понесся по анфиладе к Анне Михайловне. Вдруг она пришла в себя? Как много ему надо ей рассказать, как нужен сейчас ее совет!

Все удивленно проводили Митю взглядами. Угаров продолжил:

— Из монастыря Катя сбежала. Достав семейные драгоценности из известного только ей тайника, села на корабль и познакомилась с Камбреме. Потом много лет мечтала вернуться сюда и отомстить.

— Стоп, Денис Кондратович, стоп! — прервал юношу Тоннер. — Катю в этих местах знали с детства. Вмиг бы разоблачили…

— Могли и не узнать, — сказал генерал. — Я вот троюродного племянника видел младенцем, а потом встретил через двадцать лет. Ничего похожего! Сами посудите: как в семипудовом лысом увальне узнать белокурого херувима?

— Гришка! — Тоннер громко позвал лакея.

Тот нехотя пришел из буфетной.

— Чего желаете?

— Ты Катю Северскую знал?

— Нет. Прежняя дворня с прежним князем в партизаны ушла, там и погибла. Анна Михайловна новых людей купила, и меня тоже.

— А вы, батюшка, знали Катю? — спросил Терлецкий у отца Алексея.

— Нет, в этот приход меня десять лет назад назначили.

— Вот вы, Илья Андреевич, не дослушали, — раздраженно сказал Денис, — а я хотел указать на человека, который точно Катю знал. Пантелей!

— Постойте! — вскричал Рухнов. — Он у ее первого мужа покупал вино. Значит, если Катя и Элизабет одно и тоже лицо, — значит, он тайну княгини знал с самого начала! Может быть, и из монастыря ей помог бежать.

— Не удивлюсь! — промолвил батюшка. — Староверы хуже иноверцев…

— Степан, Порфирий, приведите-ка негодяя, — распорядился Киросиров.

— Где он прячется? — поигрывая дубинкой, спросил Порфирий.

— Я покажу, — предложил Петушков.

Гришка посоветовал:

— Стучите посильней. Он в уши дряни напихал, чтоб не разбудили.

Подойдя к двери, Порфирий постучал дубиной. Ответа не последовало, да и ждал исправник недолго. Толкнул дверь мощным плечом — она оказалась не заперта.

Купец лежал на кровати; под ней в луже крови валялся маленький топорик.

Глава двадцать пятая

— Жить будет? — спросил Терлецкий. Доктору удалось остановить кровь и стянуть ниткой края рубленой раны. Сейчас он сооружал на голове несчастного купца гиппократову шапочку из бинтов.

— Не уверен, — покачал головой Илья Андреевич. — Чудо, что сразу не скончался! Рубани преступник в висок или по центру лба — и каюк!

— Но шансы есть? — осведомился Федор Максимович.

— Шансы даже у новопреставленных есть — в рай попасть. Били острием, если бы обухом, череп не выдержал бы и раскололся. Удар обрушился на теменную кость, а она достаточно крепкая, выдержала. Плохо, что по касательной рассечены мягкие ткани лица, здесь много сосудов. Но это, видимо, и спасло: кровь брызнула фонтаном, убийца решил, что дело сделано, и добивать не стал.

— Следовательно, — сделал вывод Киросиров, — топор держала неопытная рука.

— Или женская! — обрадовался Терлецкий. — Надо поскорей допросить Пантелея, вдруг он видел убийцу.

— И про Катю уточнить, — напомнил урядник. — Когда, говорите, Пантелей в себя придет?

— Возможно, и никогда, — ответил Тоннер.

— Что за ерунда! Только что сами сказали: отделался легким испугом! — воскликнул Киросиров.

— Такого я не говорил. У купца потрясение мозга — смотрите сами. — Тоннер приоткрыл раненому глаза. — Зрачки разного размера, а это первейший признак. Нельзя исключить и внутреннее кровоизлияние.

— А что это значит?

— Самый худший вариант. День в беспамятстве полежит и умрет. А может и в живых остаться, но память потерять или речь. Мозг за все в ответе, удары по голове бесследно не проходят. — Тоннер потер собственный затылок, ушибленный дубинкою. Он чувствовал себя неважно: голова предательски кружилась, иногда накатывала тошнота.

— Что-то можно предпринять, дабы Пантелей речь не потерял? — обеспокоенно спросил Терлецкий.

— Можно, — ответил Тоннер. — Перенести купца в покои Анны Михайловны и выставить там на ночь охрану, дабы исключить повторное нападение. И нам с Глазьевым будет удобней, коли больные вместе окажутся. Да, и входы-выходы из дома хорошо бы перекрыть.

— Согласен, — кивнул Терлецкий.

— А может, микстуру какую хитрую дадите? — спросил Киросиров. — Чтоб хоть на пять минут в сознание пришел! У меня всего два вопроса: кто напал и про Катю с Элизабет!

— Я с удовольствием дал бы Пантелею воды, — сказал Тоннер. — Он потерял много крови, может даже не от потрясения, а от слабости помереть. Но как напоить бессознательного? Пока только лед могу к голове прикладывать, чтоб ускорить отток крови, а если придет в себя, сразу дам настойку бараньей травы. Профессор Пленке при потрясениях ее очень рекомендует.

— И чему вас, докторов, только учат! — заворчал Киросиров. — Определить не способны, сильно мозг пострадал или нет.

— Почему не способны? — удивился Тоннер. — Запросто, сейчас череп вскрою и все подробно доложу.

— Почему с этого не начали? — строго спросил урядник.

— Только допросить Пантелея после такой операции не удастся, придется в могилу закапывать.

— Во-во! — Киросиров наконец понял, что его разыграли. — Только в трупах копаться и можете, а лечить больных не умеете. Потому я к докторам и не обращаюсь, хотя страдаю желудком.

— Зря, если не лечить, откроется язва, — предупредил Тоннер.

— А я лечу. Как прихватит, прямиком в Данилов монастырь, прикоснусь к святым мощам, вмиг и поправлюсь.

— Часто ездите? — заинтересовался Тоннер.

— Пару раз в месяц.

— А далеко монастырь? — неожиданно спросил Терлецкий.

— Верст пятьдесят, — прикинул Киросиров.

— Не отвезти ли туда Пантелея? — предложил Федор Максимович. — К утру доберемся, быстренько к мощам приложим…

— Вы с ума сошли! — возмутился Тоннер. — Раненого тащить по ухабам и кочкам! Труп в монастырь привезете!

— Да и не поможет! — неожиданно поддержал урядник. — Пантелей старовер, а те мощи только истинно верующим помогают.

— Жаль… — расстроился Терлецкий.

Исправники осторожно перенесли купца на первый этаж, в бывшую Настину комнату, примыкавшую к спальне старой княгини. Дежурить у больных Тоннер поручил Глазьеву, а сам собирался со всеми раскланяться — он срочно нуждался в сне. Голова так разболелась, что пришлось приложить к ней лед. Но внезапно поступил новый пациент.

Двое мужиков занесли в дом Рооса. Американец пребывал в сознании, но говорить не мог. Хватал, как рыба, воздух ртом и на вопросы отвечал мычанием. Следом вбежала расстроенная Суховская:

— Он пришел ко мне в гости. Весь промок, бедняжка, но с цветами! Никто в жизни не дарил…

Помещица зарыдала.

— Успокойтесь, Ольга Митрофановна, — стал утешать ее Федор Максимович. Возвращение блудного подопечного его несказанно обрадовало, а что прихворнул — не беда, доктора в наличии, главное, живой! — Расскажите подробно, как все произошло.

Суховская вновь расплакалась. Ночь, обещавшая столько радостей и утех, заканчивалась трагично.

— Что с ним? — спросил Терлецкий у Тоннера.

— Разве не видите? Отравили! — запричитала Ольга Митрофановна. — Как Василия Васильевича с Настей!

Несчастная помещица снова зарыдала, а вмиг покрывшийся липким потом Терлецкий бросился к доктору:

— Неужели отравление?

— Да. — Илья Андреевич мял американцу живот, отчего тот болезненно вздрагивал и вскрикивал. — Похоже на интоксикацию.

— Цианистый калий? — содрогнулся Терлецкий.

— Нет. Роос ужинал вместе с вами? — уточнил у безутешной вдовы Илья Андреевич.

— Ну да. Выпили, поговорили, все шло так хорошо… — Ольга Митрофановна снова заплакала.

— Как поговорили? — изумился Терлецкий. — Вы на русском, а Роос на каком?

— Когда встречаются два любящих человека, — с пафосом произнесла Суховская, — то понимают друг друга сердцем.

— А чем, простите, влюбленные ужинали? — вспомнив раблезианский рацион вдовы, поинтересовался Тоннер.

— Все как обычно, — начала перечислять Ольга Митрофановна. К концу рассказа на Рооса с сочувствием смотрели все.

— Так ему моя домашняя колбаска понравилась! — рассказывая про еду, вдова оживилась. — Вкусная, сочная, жир с нее так и капал.

— Боюсь, всем придется удалиться, — определился с диагнозом Тоннер. — Промывание желудка и кишечника — мероприятие сугубо интимное.

— Так чем он отравился? — уточнил Федор Максимович.

— Едой!

— Клевета! — накинулась на Илью Андреевича Суховская. — У меня всегда все свежее!

— Печень Рооса не приучена к столь жирной пище, вот и дала сбой, — миролюбиво пояснил Тоннер.

— А я предупреждал! — воскликнул генерал. — Не знают иностранцы нормальной еды! Приехал Роос, поел один раз нормально — и помер. И так со всеми будет!

Обрадованный Терлецкий предложил:

— Не пойти ли нам, господа, в трофейную? Не промочить ли горло?

— Почему бы и нет? — откликнулся генерал.

— Антон Альбертович! — обратился Илья Андреевич к Глазьеву. — Тысячелистник, крушина, стебель ревеня у вас имеется?

— А как же! — ответил Глазьев. — Я же рассказывал, у меня дед травником был, все секреты передал. Когда собирать, да что чем лечить…

«Пусть остается Глазьев здесь доктором, не буду его разоблачать, — неожиданно решил Тоннер. — В дополнение к мощам пусть хотя бы травами лечатся. Настоящие доктора тут лет через сто появятся, а может, через двести…»

Экзекуцию провели в буфетной. Помогавший Гришка часто крестился, повторяя:

— Вот как муки адовы выглядят! Не буду более грешить, ей-богу, не буду!

К его удивлению, Роос выжил и по окончании процедуры заговорил.

— Вы меня спасли, Илья! Спасибо! Я подарю вам еще один комплект книг, — пообещал благодарный американец. — И вам тоже, — обрадовал этнограф Глазьева.

— Второй не надо, — ответил Илья Андреевич, — лучше отдайте деньги за первый. — Сорок рублей для Тоннера были крупной суммой, и он второй день сокрушался о потере. На том и порешили.

Этнографу в трофейной все обрадовались, а Суховская бросилась на шею. Увидев Ольгу Митрофановну, американец снова побледнел, а предложение возвратиться к ней решительно отверг, сославшись на слабость.

Помещица засобиралась домой в смешанных чувствах. Любимый выжил — это хорошо, но стал ее сторониться — это неожиданно и неприятно. Чем она виновата, что он по-человечески кушать не приучен? Оттого как глиста и выглядит!

Киросиров вспомнил, что Суховская, в отличие от него, проживала здесь еще до войны, и задал мучивший его вопрос:

— Ольга Митрофановна! А вы Катю Северскую помните?

— Помню, прелестная была девочка. Играть мы вместе не играли, я чуть постарше, но на всяких праздниках встречались.

— Не похожа ли она на Елизавету Берг?

Помещица задумалась. С чего это ей такой хитрый вопрос задают? Она испытующе уставилась на Киросирова. Тот простодушно пояснил:

— Есть мнение, что Катя выжила и вернулась сюда под ее личиной.

— Точно! — обрадовалась Суховская. — И как я раньше не догадалась? Все терзалась, терзалась — кого мне Лизонька напоминает? А чего Пантелея не спросите?

Киросиров не увидел отчаянных знаков Терлецкого, пытавшегося предостеречь его от излишней болтовни:

— Купца кто-то топором по голове стукнул.

— Что вы говорите! — всплеснула руками Суховская. — Ужас-то какой! А как вы думаете, Павсикакий Павсикакиевич, Растоцкие уже спят?

Терлецкий ругал про себя урядника последними словами. Не пройдет и часа, как вся округа обо всем узнает. Киросиров тем временем невозмутимо продолжал:

— Думаю, нет. Андрей Петрович с Машенькой с час назад отсюда уехали…

Федор Максимович наконец решился Киросирова оборвать:

— Ольга Митрофановна, у меня просьба. Съездите на станцию, к Сочину. Попросите депешу не отправлять.

Суховская спешно удалилась. После ее отъезда оба выхода из дома закрыли на ключ, а около дверей поместили исправников. Проснувшемуся Николаю поручили пост перед покоями старой княгини.

— Пора на боковую! — напомнил генерал.

Но никто расходиться по комнатам не хотел. Всем стало неуютно в огромном доме. По нему бродит убийца. Кто следующий на очереди?

— Как-то боязно поодиночке, — выразил общее чувство Рухнов.

— Дом обыскали, — попытался успокоить всех урядник. — Посторонних не нашли.

— То-то и оно, — подхватил Рухнов. — Получается, убийца среди нас.

Все принялись молча рассматривать друг друга. Затянувшуюся паузу прервал Угаров:

— Не согласен с вами, Михаил Ильич! Никто из нас к преступлениям не причастен. Убивает всех Элизабет, она же, как только что подтвердила Ольга Митрофановна, Катя Северская! Сначала отравила из мести князя, потом застрелила Шулявского и забрала сережки, а теперь попыталась прикончить Пантелея, чтобы правда не открылась!

— Верно, — согласился Киросиров. — И доктор подтверждает, купца топором била женщина!

Тоннер спорить не стал.

— В таком случае два вопроса, — встал с места Терлецкий. — Где, по-вашему, Северская прячется? И как ей удается ходить по дому незамеченной?

— Я, кажется, знаю, — сказал генерал. Заинтересованные взоры моментально обратились на него. Веригин же многозначительно замолчал.

— Ваше высокопревосходительство, не томите, где она? — нетерпеливо спросил Федор Максимович.

— Сейчас расскажу. Только история эта долгая. Не возражаете, если я подымлю?

— Так вы же бросили курить! — ехидно напомнил Тучин.

— Что за вздор! Где моя трубка?

Генерал посмотрел на Гришку и тут сообразил, что говорит по-французски. Пришлось повторить на русском.

Расстроенный Гришка скрепя сердце поднес Павлу Павловичу курительный прибор. Хотел лакей брошенную Веригиным трубку себе оставить, да, видно, не судьба!

Все курящие составили Павлу Павловичу компанию.

Генерал как перешел на русский, так и продолжал — пришлось Терлецкому вспомнить об обязанностях переводчика.

— Эту историю поведал мне отставной губернатор. Фамилию и губернию называть не буду, сами поймете почему. Упомяну только — это очень важно, — что несмотря на преклонные годы, губернатор сохранил ясность ума и твердость памяти. Назовем его Иваном Ивановичем.

Председателем уголовной палаты в той губернии служил некто Леонтий Алексеевич Нащокин. Человек богатый, хваткий, из всего способный извлекать выгоду. И что немаловажно — умевший со всеми делиться. Никто жадным или прижимистым его не считал, но своей выгоды он не упускал никогда. Один пример: как-то Леонтий Алексеевич подсчитал, сколько дней в году его крестьяне не работают из-за церковных праздников. Ужаснулся: сколько денег из-за ерунды теряет! И отменил в своих владениях православие. В церковь крестьянам ходить запретил, сказал, что за всех будет молиться самолично. Холопы возмутились, чуть ли не бунт устроили, так он зачинщиков — в солдаты, а остальных выпорол. Правда, чуточку уступил — дозволил крещение и отпевание.

— А почему священник начальству не донес? — спросил отец Алексей.

— Местный архиерей с Нащокиным дружил, сами понимаете, не бескорыстно. На нужные связи Леонтий Алексеевич денег не жалел, всегда сторицей они ему возвращались. Сослали строптивого священника в монастырь, а в нащокинский приход прислали нового, покладистого. Надо сказать, что губернаторствовал Иван Иванович долго и за время его славного правления губернский городок из маленького превратился в большой. И кладбище, когда-то разбитое на окраине, внезапно оказалось в центре. Что крайне неудобно: сами понимаете, запах, похоронные процессии мимо губернаторского дома каждый день туда-сюда ездят, а вздумает Иван Иванович прокатиться, сразу кладбище по пути узрит. Решил выделить новое место для захоронений, а старое засыпать и парк устроить.

Догадайтесь, кому такой выгодный подряд достался? Сам Нащокин в это время задумал вместо деревянного дома выстроить себе в городе каменный, двухэтажный, в двух шагах от губернаторского. Само собой, кирпичи покупать не стал, заставил крестьян изготовлять кустарным способом. Осмотрев старое кладбище, задумал и на фундаменте сэкономить, использовать старые могильные плиты. Повелел дворовым ночью тайком их свозить на стройку. Те возроптали, но и этот бунт Нащокин успешно подавил.

Новоселье приурочил Леонтий Алексеевич к именинам. Кого попало к себе не звал, только людей с весом — важных чиновников, генералов, крупных помещиков, ссыльных из аристократов, губерния-то за Уралом расположена. Играла музыка, гости восхищались убранством, хозяин был мил и остроумен.

За обедом гости сытно поели и со вкусом выпили. А на день ангела, господин Роос, на Руси непременно пирог пекут.

— Как у нас на день рождения торт или кекс? — спросил пришедший в себя после коньяка этнограф. По своему обыкновению, он все записывал за генералом слово в слово.

— Да, — подтвердил генерал и продолжил: — Вывозят пирог, хозяин с ножом к нему подходит, чтоб самым важным гостям самолично по куску отрезать. Сдергивает полотенце и пытается прочесть надпись. И никак не может! Буквы какие-то не наши! Глянул на рисунок над надписью, и за сердце схватился. Гости кинулись к нему, но замерли в ужасе, узрев, что на пироге крест изображен и череп. Кто-то и надпись прочел с помощью зеркала: «Коллежский асессор Жихарев Прокофий Пантелеевич».

«Что за шутки?» — грозно спросил Иван Иванович, который почтил своим присутствием именины. А Леонтий Алексеевич уже понял, в чем дело. Спекли пирог на одной из оставшихся от строительства могильных плит. Так и пояснил. «Дом на надгробьях выстроен? — ужаснулся губернатор. Нащокин в ответ только улыбнулся. — Ноги моей здесь более не будет!» С этими словами Иван Иванович покинул дом, а за ним, обгоняя друг друга, кинулись прочь и остальные гости. Отец Глеб впопыхах даже шубу забыл. Рассвирепел Нащокин. Как только гости разбежались, хотел судилище устроить, дознаться, кто именно виновен. А может, снова бунт? Отомстить столь дерзко решили? Но слуги исчезли вместе с гостями: нрав хозяина знали и решили расправы не дожидаться. Бегает Нащокин по дому, а найти никого не может. А внизу колокольчик надрывается, некому даже дверь открыть. Пришлось Леонтию Алексеевичу спускаться, самому отворять. Думал, отец Глеб про шубу вспомнил, но в дом вошел абсолютно незнакомый человек, не по погоде одетый в старый заношенный сюртук.

«Что угодно?» — негостеприимно спросил Нащокин. Незнакомец учтиво представился: «Жихарев Прокофий Пантелеевич, коллежский асессор». «Шутить изволите?!» — схватил его за грудки рассвирепевший хозяин. Сюртук на окоченевшем теле Жихарева моментально лопнул. Тут только Нащокин заметил, что гость тени не отбрасывает, а в руке держит топор. В ужасе бросился бежать, а незнакомец за ним. Дом огромный, пустой, из-за праздника весь освещенный, спрятаться негде. Насилу удалось хозяину закрыться на ключ в кабинете. Но Жихарев разрубил дверь, и Леонтий Алексеевич понял, что погиб. Пощады просить бесполезно, а прятаться некуда! Решил Нащокин окно открыть, попытаться в сад спрыгнуть. Жихарев приближается медленно, с ухмылочкой. Леонтий Алексеевич торопится, но закрытая на зиму рама не поддается.

«Помочь?» — предложил Жихарев и тут же разбил топором окно. Потом поднял Нащокина как пушинку и выкинул в сад. Леонтий Алексеевич умер сразу — то ли от разрыва сердца, то ли головой сильно ударился.

Тело нашли под утро. Позвали полицию. Свидетелей не обнаружилось, следствие заключило, что Нащокин, не выдержав позора, свел счеты с жизнью.

— Пардон, а откуда вы, Павел Павлович, про визит Жихарева узнали? В доме-то никого не было! — прервал генерала Терлецкий. — И при чем тут Катя?

— Слушайте, не перебивайте. Всему свое время, — раздраженно ответил генерал и продолжил рассказ: — Два обстоятельства смущали следователей: из дома исчезли жихаревская могильная плита и шуба отца Глеба. Но особого значения тому не придали, хотя священник и очень горевал об утрате.

А служил отец Глеб как раз в церкви на новом кладбище, за оградой которого и похоронили Нащокина. В последний путь еще три дня назад уважаемого всем городом человека никто не провожал, а женой с детьми Леонтий Алексеевич обзавестись не успел, все ждал, когда губернаторская дочка подрастет. Никакой плиты на могилу не положили, только холмик насыпали, крест самоубийцам, сами знаете, не ставят.

Прошло девять дней. Отец Глеб днем между службами кемарил прямо в церкви, за царскими вратами на стульчике. А, может, и не спал священник, а наяву все увидал.

— Что увидал? — спросил Денис Угаров испуганно.

— Нащокина! Явился с шубой, кинул ее отцу Глебу. Священник от ужаса слова сказать не может, а Нащокин стоит, улыбается. Собрался с силами поп, осенил себя крестным знамением и вымолвил: «Спасибо!» А Нащокин снова улыбается: «Спасибо на хлеб не положишь! Вели меня похоронить по-человечески, я счеты с жизнью не сводил. Меня Жихарев убил».

И рассказал священнику, как было дело. Тот сидит ни жив ни мертв, а Нащокин под конец повелел: «И плиту не забудь на могилу положить. На том свете она вроде как визитная карточка, без нее никуда. А не сделаешь, пеняй на себя!»

И исчез. Отец Глеб в себя прийти не может, руки дрожат, мысли в голове скачут! А потом уразумел! Спал он, а Нащокин ему приснился. Встал со стула радостно, а с колен шуба упала, и не знает, что делать. Напросился к губернатору на прием. Иван Иванович не поверил, даже высмеял: «Священник, а веришь в привидения! Стыдно!»

Однако через неделю отца Глеба не стало. Заболел пономарь, священник сам решил на колокольню взобраться, оступился и разбился насмерть. Погоревали, похоронили.

На девятый день после его смерти отдыхал губернатор в собственном доме после обеда. Устроился с любимой книжкой в кресле, нацепил очки и тут увидел перед собой Нащокина.

«Здорово, Иван Иванович».

Губернатор был не робкого десятка, непрошеного гостя осенил крестным знамением: «Чур, чур меня, иди отсюда!»

Нащокин только рассмеялся: «Ванька, да угомони ты ручонки свои шаловливые! Все одно не поможет».

«Какой я тебе Ванька?» — привстал от возмущения губернатор.

«А у мертвецов губернаторов нет. Мы тут все равны. Я по делу пришел: вели меня перезахоронить, а то за Глебом последуешь».

«Я человек старый, угроз не боюсь, — гордо ответил Иван Иванович. — И смерти тоже — все одно помирать!»

— Какой смелый человек! — перебил Угаров.

— Не то слово, — подтвердил Веригин. — Я его еще по военной службе помню. Храбрее офицера не было. Но Нащокин его слабое место знал. Улыбнулся гадко и пообещал: «Тогда дочку твою, мою женушку несостоявшуюся, утащу».

И после этих слов исчез, растворился в воздухе! Иван Иванович призадумался. Не за себя, за дочь любимую перепугался! Вызвал полицмейстера и приказал заново учинить следствие. И при этом дал понять, что если опять признают самоубийство, не сносить полицмейстеру головы. Тело выкопали, исследовали, судебный врач дал заключение, что Нащокин умер от разрыва сердца. Похоронили на новом кладбище и плиту могильную водрузили. Как раз нащокинский наследник из Твери приехал, троюродный племянник, мечтал в губернии обосноваться — благо и имение большое, и дом новый, каменный. Но жить в нем не смог, после первой же ночи сбежал. Как стемнело, по дому начали бродить тени, свои могильные плиты искать. Попытался племянник дом продать, но никто покупать не хотел. Тогда городу отписал, но ни одно учреждение в здании не прижилось. Так и стоял дом. Запоздавшие путники, мимо спеша, крестились — вроде стоит пустой, а оттуда голоса да скрипы доносятся, огни в окнах мелькают. Жутко!

Прошло много лет, и засобирался Иван Иванович в отставку. Думает, что с проклятым домом делать? Неохота этакое наследство после себя оставлять! Повелел сломать здание, но материал не растаскивать, даже охрану выставил, чтоб никто приказа не ослушался. Сломали удивительно быстро, за день. А ночью последний раз на том месте тени мелькали да голоса раздавались. Забрали покойники свои плиты и больше не возвращались. На месте дома гимназию выстроили, детки грамоте учатся, и никто их не беспокоит.

— Павел Павлович, вам бы романы писать. — Терлецкий с трудом дождался окончания истории. — Про самое главное-то умолчали! Катя-то наша где?

Генерал глотнул вина, не спеша затянулся, обвел всех многозначительным взглядом и, наконец, сообщил:

— А теперь самое главное! Элизабет, она же Катя, не женщина, и вообще не живой человек! После ужина я прилег, то есть вы меня уложили. Проснулся быстро, по военной привычке сплю чутко, в комнате кого-то почуял! Осторожно открыл глаза. Гляжу, Елизавета в комнате. Сначала думал, отраву хочет мне в питье бросить. Теперь понимаю, искала ожерелье. Однако, заметив, что я пробудился, она стремглав вылетела в окно.

— Привидение! — воскликнул Угаров.

Киросиров перекрестился, вслед за ним осенили себя крестом все остальные, а батюшка прочел молитву.

— Ежели она привидение, да еще топором орудует, — вступил в разговор господ Гришка, — порубит нас за ночь всех!

Все были столь взволнованы, что никто не удосужился указать лакею его место, только снова перекрестились.

— Давайте спать вместе, здесь, — подал здравую мысль Рухнов.

— Илья Андреевич, а можно вскрыть могилу и посмотреть, лежит там кто или нет? — спросил Тучин.

— Через шестнадцать-то лет? — удивился Тоннер. — Не только гроб, кости давно сгнили.

Илье Андреевичу вспомнилась могилка несчастной девушки и скромная надпись на плите. И чуть не подпрыгнул доктор: таких совпадений не бывает!

— Вы как хотите, — произнес в нетерпении Тоннер, — а я пойду спать к себе в комнату. После удара по голове мне необходим покой.

«И возможность спокойно подумать», — добавил он про себя.

— Рискуете, Илья Андреевич. — Веригину было жаль Тоннера. Умнейший человек, а погибнет в расцвете сил!

— Я так не думаю. Спокойной ночи!

— Спокойной! Гришка! Неси-ка сюда одеяла и подушки, — распорядился Терлецкий. — Больше смельчаков нет?

Остальные устроились в трофейной.

Угаров примостился рядом с Тучиным и после долгих сомнений — все-таки сильно обиделись приятели друг на друга, — рискнул заговорить:

— Саша! Утром в трофейной что-то было не так, как вчера. А сейчас снова стало по-прежнему. Только я не могу понять, что. Ты ничего не заметил?

Тучин ответил по-дружески, вроде как ничего и не произошло:

— Заметил, только вряд ли это имеет значение. У чучела вон того кабана с утра исчезли клыки. А сейчас они на месте, наверное, слуги носили чистить.

И верно! Какой у Сашки глаз острый! Вскоре неразлучные друзья заснули, укрывшись одним одеялом.

Рухнову мешал спать храп Киросирова. Придется целую ночь мучаться. Плохо, что Митя не на глазах. Убежал и более не возвращался. Очень подозрителен!

На плече у Терлецкого сладко посапывал Роос.

Веригин размышлял о захватившем его чувстве к Элизабет. «Потому и влюбился, что привидение! Обычные женские чары на меня не действуют!»

Митя долго не ложился. Тетушка в себя так и не пришла, посоветоваться с нею не удалось.

Вся его жизнь пошла наперекосяк после смерти матери. Митя обучался дома и с ранних лет дня без книги не проводил. Обожал романы, в мечтах представлял себя то доблестным рыцарем, то отважным мореплавателем. Но всерьез о будущем не задумывался. Казалось, вся жизнь пройдет с любимыми мамой, тетей и холодноватым, но относившимся к Мите очень по-родственному, чтобы не сказать по-отечески, кузеном.

Мама скончалась неожиданно. Утром сходила в церковь, потом позанималась с Митей греческим, а вечером началась одышка; утром, после часа страшных, со свистом, хрипов, Мария Михайловна умерла. Тетя Аня на могиле поклялась заменить Мите мать, но и сама быстро начала сдавать.

Появление в доме Насти усугубило болезнь тетушки. Про сонное зелье Митя знал, но не противился. Прыткая компаньонка подобрала ключик и к его сердцу.

Четырнадцатилетний Митя был способен оценить чувство, охватившее кузена. Брат влюбился сильно, безудержно. Разогнал в одночасье всех девок, бегал за Настей как щенок. Она крутила им как хотела, но почти каждую ночь, быстро усладив, прибегала к Мите, и они проводили в ласках и объятиях время до рассвета. О том, что постаревший кузен был уже не в силах удовлетворить ненасытную молодую красавицу, и она просто пользовалась его юношеской силой, Митя догадался только повзрослев.

Настя была его первой женщиной, и поначалу он ее боготворил, к кузену сильно ревновал, ослепленный же чувством князь ни о чем не догадывался. Развратница запретила Мите на людях как-либо намекать на их связь, вознаграждая за это ночью. Днем он писал длинные, романтические письма, называя в них Настю не иначе как Прекрасной Дамой. Но не отсылал, даже не показывал, просто прятал в дупле старой липы.

А однажды утром сжег. Некогда сладкие объятия не то чтобы пресытили юношу, просто он понял: ни Настя его не любит, ни он Настю. Кроме ночных объятий, их ничто не связывает.

А потом Митя в церкви увидел Машу. То есть он, конечно, знал ее с самого детства, а тут вдруг по-новому увидел. И ощутил всем существом, что жить без нее не может! Все в девушке ему нравилось: и темные цыганские глаза, и каштановые, мягче шелка, волосы, и белозубая улыбка, и как голову поворачивает, и как ножку из кареты высовывает. Все, все! И имя нравилось: так его матушку звали. Но Маша долго его не привечала. Девушки всегда любят мужчин постарше, а ему всего пятнадцать, и прыщи вдруг по лицу пошли. Полгода каждый день Митя посылал ей письма — конюх Савелий их носил и тайком передавал, — но ответа ни разу не получил. Надеялся объясниться на свадьбе, но, как гром среди ясного неба, нагрянул Тучин…

А сегодня вечером Маша вдруг улыбнулась и пообещала завтра…

Что же делать?

Тоннер спать не ложился. Неожиданная догадка объясняла многое, но не давала ответа на вопрос: кто же убийца?

Это мог знать исчезнувший Савелий: именно он видел или соврал, что видел, княгиню утром. Именно он, якобы случайно, нашел труп Шулявского.

Тоннер вспомнил версию генерала и усмехнулся: убивает тут не привидение, убивает хитрый и ловкий человек. Да еще пудрит нам мозги!

Кто он?

Дедушка Теодор с малых лет учил Тоннера разгадывать логические загадки. Все известные условия надо свести в таблицу. Кто что знал или мог знать? Кто имел возможность совершить то или иное действие?

Тоннер расчертил листок. В столбик выписал всех «действующих лиц», вплоть до Гришки, Данилы и Павла Игнатьевича. Вверху обозначил вопросы. Их набралась уйма: «Знал ли про вексель?», «Знал ли про сережки?», etc. Потом стал отвечать, ставя против каждого персонажа плюс или минус.

Через час кропотливой работы у Тоннера появился главный подозреваемый.

Глава двадцать шестая

Данила проснулся счастливым: сейчас он Катю увидит. Только два дня знакомы, а уже свет без нее не мил. Радость сменилась грустью. Тучина, по слухам, сегодня в уездную тюрьму повезут… И что впереди — только Господь знает. Даниле вроде при Тучине надо оставаться — куда хозяин, туда и слуга. Но Сашку как арестанта будут поить-кормить, крышу над головой, хотя и казенную, предоставят. А где жить, чем питаться Даниле? При тюрьме не позволят, а денег нет — все постреленок проиграл. Не на паперти же просить! Ехать с Угаровым домой? Не хотелось бы, ох и осерчает Владимир Алексеевич! Кто недоглядел? Ясен ответ, Данила!

Как ни крути, а с Катериной придется расстаться. Дениска, добрая душа, обещал вчера что-нибудь придумать, но столько страшных событий произошло, до моих ли ему забот?

А Катя уже Данилу ждала возле сеновала и улыбалась. Ох, и хороша! Принесла полотенце, Даниле с утра умыться, и сразу хвастаться:

— Сама вышивала, поглядите, как красиво!

И вправду, рисунок хорош, и ни одного узелка на изнанке!

— Рукодельница ты, Катерина! — похвалил Данила и не удержался, схватил красавицу в охапку, закружил, а поставив на место, крепко чмокнул в щечку.

Катя вырвалась, лицо полотенцем прикрыла от смущения, а потом озорно из-за него выглянула и предложила:

— Айда на пруд, умываться!

И побежала! Данила за ней, но куда там! Только догонит, а она юрк в сторону, обежит его сзади и снова впереди. Примчались к пруду запыхавшиеся, оба раскраснелись, хорошо глиняный кувшин не разбили, а то из ладошек пришлось бы умываться!

Утро выдалось по-осеннему прохладное, но Данила смело скинул рубашку. Как сызмальства отец приучил, так всю жизнь — пока лед речку не покроет, каждый день купался, а зимой снегом обтирается. И пострелят закалил, хотя матушки ихние сильно верещали. Хорошо Владимир Алексеевич сие благое начинание поддержал, заступался, потому и выросли мальчишки крепкими, болели редко, сквозняков не боялись.

Катя залюбовалась суженым.

«Не врет ли Данила, что ему пятьдесят стукнуло? Мой дядька Викентий помоложе, а живот, как мыльный пузырь, надул! А у Данилы нет жира, не живот, а доска стиральная, и жилы-то на руках — обеими ладонями не обхватишь!».

— Чего ворон считаешь? — спросил Данила. — Кто поливать-то будет?

Вода в пруду студеная, но он только крякнул от удовольствия, когда Катерина окатила ему спину.

— И как вы такой холоднючей воды не пужаетесь?

— Холоднючей? — спросил утиравшийся Данила. — Ерунда! Вода теплая! Как в бане!

— Скажете тоже, как в бане! Как в проруби!

— А ты откуда знаешь, какова вода в проруби? Купаешься зимой? — Данила зачерпнул воды в ладошку и шутя брызнул на Катю!

— Ах, разбойник! — тоже понарошку рассердилась девушка и легонько хлестнула ухажера полотенцем. Данила сделал вид, что испугался, и бегом припустился вдоль пруда. На этот раз убегавшего не могла догнать девушка. Только замахнется полотенцем, а Данила увернется и помчится в другую сторону. А потом схитрил: сделал вид, что устал и задыхается, позволил Кате приблизиться настолько, что она на бегу уже взмахнула полотенцем, а Данила круто развернулся, шагнул навстречу — и девушка влетела к нему в объятия. Прижались друг к другу крепко, но еще раз поцеловать Катю Данила не рискнул. Стесняется зазноба, хорошая Катя, правильная! Девушка сама, прикрыв счастливые глаза, нежно коснулась его губ своими. Поцелуй был столь долгим и страстным, что у обоих перехватило дыхание.

— И что же нам делать, Данилушка? — спросила Катя, когда очень нескоро им удалось разъединить губы.

— Все будет хорошо, любимая, обещаю! — твердо сказал Данила.

— Ой ли?

— Все будет хорошо, — повторил он, хотя, кроме надежды на чудо, нечего ему было предложить.

Катя словно прочла Даниловы давешние думы:

— Боюсь, увезут тебя и не дадут за мной вернуться.

Данила решил отвлечь Катю от горьких мыслей и с нарочитой веселостью предложил:

— А давай в камешки поиграем!

— Как это? — спросила девушка.

Воспитывая пострелят, Данила придумал кучу игр и забав. Бывало, заноют, закапризничают, а он новое развлечение предложит — про хныканье и забудут!

— Я кидаю в воду камешек первым, — объяснил правила Данила, — а ты следом. Ты должна попасть туда же, куда и я. Если промахнешься — с тебя поцелуй!

— А если попаду?

— Ну, тогда с меня.

— Ох и хитрющий ты!

— А что? Лучше простофилей быть? — Данила уже собирал в траве мелкие камешки.

— Лучше со мной быть целый век! — расхохоталась Катя.

— Буду! Ну, кидаю, смотри внимательно!

Данила забросил камень далеко и лукаво посмотрел на любимую.

— Ах, так! Думаешь, не докину? — Озорно сжала губки девушка, размахнулась, и неожиданно ее камень полетел еще дальше, на самый центр пруда. Данила присвистнул — не ожидал такого — и тут же потребовал поцелуй.

— А вот и не попала!

— Данила, постой, — как-то чересчур серьезно сказала девушка. — А кругов-то от моего камня и нет!

— Как нет?

— Сам погляди! От твоего вон какие разбежались, а от моего два маленьких.

— Верно, — призадумался дядька. — В корягу, небось, попала.

— Откуда здесь коряги? Два раза в год пруд чистят, весной и осенью! Любил барин на лодочках покататься.

— Что же там плавает-то? — спросил сам себя Данила и на этот раз прицельно запустил камень в ту точку, куда попал Катин. Опять кругов нет! — Пожалуй, сплаваю, погляжу.

— Холодно! Простудишься, — заволновалась Катя.

— А ты потом поцелуешь, вот и согреюсь. — Данила разбежался и прыгнул в воду. Плыл уверенно, быстро, и у Кати отлегло от сердца. Достиг загадочного места быстро и тут же развернулся, обратно поплыл. Теперь он двигался медленно. Катя вновь встревожилась: устал, наверное. Хоть и бодр, хоть и силен, все-таки не молод.

Девушка пригляделась. Что-то Данила толкал перед собой в воде, оттого медленно и плыл. Что он там выискал?

Подплыв ближе, Данила приказал:

— Беги за людьми! Утопленник!

— Утопленник? — всплеснула руками девушка. — Кто?

— В воде-то как разглядишь? Давай, беги скорей!

— А я хочу посмотреть, кто, — настаивала Катя.

— Не боишься?

— Боюсь, не боюсь, надо посмотреть! Ты же местных не знаешь, — твердо и рассудительно объяснила девушка свое решение.

Данила спорить не стал, молча вытянул труп на берег. Сильна характером девка! Другая сбежала бы или в обморок грохнулась. У Кати же только лицо побелело и кулаки сжались. Даже причитать не стала, сказала тихо:

— Савелий!

— Беги, докторов позови!

— Живой? — с надеждой спросила девушка.

— Куда там, вздуваться начал.

— Чего он в одежде купаться-то полез? — спросил Гришка.

— Да нажрался, как обычно, — предположил кто-то из слуг.

У тела старшего конюха убивалась жена Лукерья. Ее пыталась утешить брюхатая девка, сама с трудом сдерживавшая слезы.

— Глашенька, неча тебе тут стоять, волноваться. О ребеночке думай! Давай домой отведу, — обняла подругу Катя.

— Да как я мамку брошу? — разрыдалась Глаша.

Лукерья следом завыла:

— И на кого ты нас, кормилец, оставил!

— Расступись! — приказал Киросиров. За ним шествовали Терлецкий, генерал и вся прочая компания. Лукерья не шелохнулась, продолжала обнимать мужа. — Утоп, значит! А мы искали его весь день!

— Пьяница запойный, — отрекомендовал покойного Петушков и предположил: — Нализался, сдуру купаться полез!

— Жена? — осведомился урядник, ткнув пальцем в Лукерью.

— Она самая!

— Баба! Потом поплачешь! Отвечай, когда мужа в последний раз видела?

Та зарыдала пуще прежнего, и за мать ответила Глашка:

— Днем забегал. Похвастался, что жениха мне нашел хорошего. Щей похлебал, посетовал, что день суматошный, крутится с самого утра как белка. К Растоцким письмо носил, ворону закапывал…

— Опять ниточка оборвалась, — всплеснул руками Терлецкий. — Не узнаем теперь, кто рисунки выдрал и Машеньке отправил!

— А после обеда Савелий куда собирался? — спросил Киросиров.

— Сказал, Павла Игнатьевича в имение отвезет и вернется домой, про жениха рассказать…

Глашка увидела Глазьева и с ревом бросилась ему на шею:

— Тошечка! Что ж со мной будет? И отца убили, и отчима!

Глазьев опешил. Про его связь с Глашей все знали, но на людях они чувств никогда не выказывали. Доктор — какой ни есть барин, а Глашка, хоть и княжеская дочь, но крепостная! Однако девушку не оттолкнул. Оглянулся растерянно по сторонам, а потом, плюнув на приличия, обнял:

— Не плачь, позабочусь я о тебе, и о ребеночке тоже.

— В имение княгини Савелий не ездил, — рассуждал вслух Федор Максимович. — Интересно, куда же он отправился?

— Ясно куда, — встрял исправник Порфирий. — После щей запивка требуется.

— На пруд и направился, — поддержал товарища Степан. — На природе выпить.

Тоннер огляделся. Живописные, поросшие камышами берега, чистая спокойная вода, сосновый лес на другом берегу. Идиллия! Захотелось сесть в лодочку, взяться за весла и, никуда не торопясь, грести, дышать воздухом и наслаждаться. Видимо, и покойный князь такое времяпрепровождение любил. Прямо из спальни спускались ступеньки на маленький пирс, на котором предусмотрен был крюк для швартовки лодок. Чуть поодаль на берег вытащены и сами лодки: большие, чтоб веселой компанией кататься, и маленькие, рассчитанные на пару человек.

— Кто выпивал с Савелием у пруда? — обвел взором Киросиров дворню и крестьян из окрестных деревень, примчавшихся поглазеть на утопленника.

Все, потупившись, промолчали.

Тоннер, вспомнив про свои неприятные обязанности, присел на корточки возле трупа, но даже дотронуться до него не успел — мертвой хваткой в него вцепилась Лукерья.

— Не дам! Не дам резать!

— Не буду. У меня и в руках ничего нет, — покрутил пустыми ладошками Илья Андреевич. — А осмотреть обязан.

— Не дам! — продолжала кричать обезумевшая женщина.

Киросиров приказал исправникам оттащить Лукерью, не преминув, впрочем, заметить Тоннеру:

— Видите, как к вашим исследованиям относится простой народ!

— Вы простому народу вместо просвещения всякую чушь втолковываете, — внезапно разъярился Тоннер, — а когда они ее усвоят, начинаете этот бред за народную мудрость выдавать!

Терлецкий, моментально подскочив к доктору, строго шепнул:

— При всем уважении, таких предосудительных речей допустить не могу.

— Ладно, — остыл Тоннер. — Велите снять с покойника рубаху, мне надо осмотреть тело.

— А ну-ка, молодцы, стащите рубаху, — скомандовал Терлецкий.

Дворня стояла насупившись. Не по своей воле дремучи крестьяне, придется с их взглядами считаться.

— Не буду потрошить! Даю честное слово! — пообещал Тоннер. Он успел заглянуть за воротник рубахи покойного и уже знал причину смерти.

Когда с Савелия стащили мокрую одежду, Илья Андреевич тут же указал на синеватую борозду, обвивавшую шею:

— Его бросили в воду уже мертвым. Накинули на шею веревку, придушили, а затем в пруд.

— А может, сначала утопили, а потом придушили? Чтобы следствие запутать? — предположил исправник Порфирий.

— А зачем? — возразил Степан. — Ты бы что сначала сделал: придушил или утопил?

— Я бы дубинкой двинул! — не задумываясь ответил Порфирий.

— Можно попросить всех минутку помолчать? — Савелия перевернули на спину, и Илья Андреевич принялся обстукивать ему грудь. Как и предполагал, звук услышал обычный. — Если бы конюх умер, захлебнувшись в пруду, в легкие неминуемо попали бы вода с илом. И звук раздавался бы приглушенный. А Савелий умер от асфиксии…

— Доктор, мы не на консилиуме, — вмешался генерал. — На птичьем языке щебечите с немецкими профессорами. А с нами, будьте любезны, по-человечески!

— От недостатка кислорода. Веревка лишила его возможности дышать. Потому в легких лишь остатки воздуха, и звук, будто в барабан бьешь!

— Этого, значит, задушила, — сказал Веригин. — Изобретательная женщина Элизабет! Всех убивает по-разному.

— Сомневаюсь я насчет женщины, ваше высокопревосходительство! — возразил Тоннер. — Конюх мужик крепкий! Не позволил бы даме затянуть удавку, с ним мог только мужчина справиться.

— А когда Савелия утопили? То есть придушили? — спросил Киросиров.

— Судя по степени разложения, тело в воде пролежало часов двенадцать, — сообщил Тоннер. — Возможно, Савелия убили сразу после обеда, когда он, собственно, и исчез.

Терлецкий спросил у Глашки:

— Ничего он про княгиню Елизавету не говорил? Мол, гаплык ей, или что-то в этом роде?

Девушка помотала головой.

— Да что он мог знать? — усомнился Киросиров.

— Он точно знал, уехала княгиня утром или нет, — напомнил Тоннер.

— Северскую и пастух видел, — напомнил Веригин.

— Он видел издалека чагравого мерина с наездником, — заметил Тоннер. — Была ли то княгиня или нет — неизвестно.

— Была иль не была? Вот в чем вопрос! — с пафосом продекламировал Павел Павлович и напомнил Роосу: — Опять-таки ваш Шекспир!

Этнограф согласился:

— «Гамлет, принц Датский».

— Не пойму, что за границей с образованием? — проворчал Веригин. — Говорю ему: Шекспир, а он в спор. Какого-то принца приплел…

— Неуч, — поддакнул урядник. — Пойдемте в дом, что-то зябко.

Все не спеша направились в усадьбу.

Рухнов украдкой наблюдал за Митей. Подойдя к покойнику, юноша сильно задрожал, а потом крепко задумался. Словно силился принять какое-то решение и никак не мог. Когда все пошли к буфетной, чтобы через черный вход войти в дом, юноша тихонько отделился от компании, обогнул флигель старой княгини и исчез из поля зрения.

— Денис, — шепотом позвал Михаил Ильич Угарова, зашедшего вперед него в дом. — С моей хромотой за молодыми ногами не успеть. А наш друг Митя куда-то направился. Надо бы проследить!

— Подозреваете? — так же шепотом спросил удивленный Денис.

— Не то слово! Я вчера утаил кое-что. Знаете, не хотел разжигать ненужные страсти. Ведь и Тучин, и Карев влюблены в одну особу. Я думал, Митя вечером к ней направился…

— Как? И он из дома уходил?

— Да, но потом выяснилось, что я ошибся. Не посещал он Машеньку, куда-то в другое место бегал. И ничего про то не сказал.

— Я согласен, это подозрительно.

— Денис, не теряйте времени. Попытайтесь выяснить, куда сейчас Митя пошел, и будьте осторожны.

Михаил Ильич по-отечески перекрестил Угарова, и тот поспешил через дом к центральному выходу.

Глава двадцать седьмая

Тоннер вместо завтрака направился к пациентам.

Анну Михайловну он обнаружил в кресле. Сиделка пояснила, что барыня, как проснулась, тотчас приказала ее посадить!

— Вот как, и говорить может! Это хорошо, — обрадовался Илья Андреевич. Если речь вернулась, значит, апоплексические удары были несильными, и есть надежда на полное, а главное, быстрое выздоровление.

Тоннер принялся считать пульс.

— Кто? — вопросительно уставилась на сиделку Северская.

— Тоннер Илья Андреевич, доктор медицины из Петербурга. — Медик представился сам, внимательно разглядывая пациентку.

Наметанный глаз тотчас подметил последствия вчерашних ударов. Половинки лица несимметричны: правая, из-за ослабевшего тонуса мышц, словно утюгом разглажена, даже старческие морщины не заметны. И глаза разные: левый раскрыт широко и внимательно разглядывает Илью Андреевича, а на правом веко опущено, зрачка почти не видать.

Анна Михайловна попыталась кивнуть и прошамкала:

— Северская!

— Очень приятно! Что же, пульс сегодня и крепче, и ритмичней. Теперь попрошу высунуть язык.

Старушка приоткрыла рот, и Тоннер при помощи маленькой серебряной ложечки его осмотрел. Как и ожидал, язык слегка перекошен вправо.

— Отлично! Можете шевелить пальцами?

Анна Михайловна послушно выполняла просьбы: на правой руке затруднений не было, пораженная ударом левая слушалась хуже.

— Помираю? — спросила Северская.

— Всех нас переживете, — улыбаясь, пообещал Тоннер.

В комнату вошел Глазьев, и старуха сразу скривилась.

— Настойка, тьфу! — сообщила она.

— Больше давать ее не будем, — заверил Илья Андреевич.

Один симптом радостней другого: пациентка в уме, при памяти, и изъясняется уже не отрывочными словами — первое предложение произнесла. Тут же прозвучало:

— Где…

Тоннер напрягся. Если спросит про сына, что отвечать? Могла и забыть о его кончине. А если напомнить, вдруг повторный удар последует? К облегчению доктора, Анна Михайловна задала другой вопрос:

— …Митя?

Илья Андреевич пожал плечами.

— Наверное, завтракает. Кстати, вам тоже следует подкрепиться.

Старуха в знак согласия кивнула.

— Начните с легкой пищи — творожок, простокваша. Если к вечеру почувствуете себя лучше, можно будет и бульончика выпить.

— Васю похоронили? — вдруг спросила Анна Михайловна. В глазах ее не было ни отчаяния, ни слез.

— Похороны завтра, сегодня тело повезут в церковь. Я бы не рекомендовал…

— Из окошка погляжу, — сообщила старуха и тихо добавила: — Попрощаюсь.

Сиделка отдернула тяжелые шторы на окнах. На лужайке перед главным входом наблюдалось столпотворение. До одиннадцати было еще далеко, но на церемонию уже собрались окрестные крестьяне, да и помещики потихоньку подтягивались.

Киросиров решил воспользоваться случаем и опросить крепостных людей Северских — многие из них должны помнить прежнего князя и его дочь Катю. Удобно устроившись на вынесенном из столовой стульчике, урядник учинял допрос подводимым по очереди крестьянам. Вопросов было два. На первый: «Видел ли вчера после полудня старшего конюха Савелия?» — все опрашиваемые отвечали отрицательно. По второму: «Похожа ли Елизавета Берг на Катю Северскую?» — мнения разделились. Некоторые уверяли, что нисколечко, другие считали, что как две капли воды. Попадались такие, что сами ответить не могли, но обещали обязательно уточнить у супруги или кумы.

В разгар опроса к усадьбе подъехал предводитель местного дворянства Осип Петрович Мухин. Тепло поздоровавшись, Киросиров немедля уступил тому стул. Как раз ценный свидетель обнаружился! Беззубая старушенция клялась, что видела Савелия утром, вел лошадей на водопой. Киросиров уже представил, как утрет нос чванливому доктору, не способному сегодняшнего утопленника отличить от вчерашнего. Но, выслушав ответ на второй, вопрос, приуныл: бабуля побожилась, что Елизавета Северская — вылитый фельдмаршал Суворов! Лет семьдесят назад, проезжая по этим местам, бравый вояка угостил допрашиваемую пряничком. Это событие так и осталось самым ярким в ее жизни.

— Ерундой занимаетесь, Киросиров! — наставительно сказал Мухин. — Похожа, не похожа! Я так понимаю, за сутки четырех человек убили, пятого пытались, а еще один пропал?

— Так точно, Осип Петрович. Есть мнение, что пропавший, то есть пропавшая, всех и убила!

— Княгиня Елизавета? Да вы с ума сошли! Ее поиски организовали, окрестные леса прочесали?

— Нет! Я думал…

— Ах, думали! Людей как клопов убивают, а вы думаете… Хоть одно преступление раскрыли?

— Так точно, Осип Петрович! Раскрыли! Шулявского застрелил господин Тучин!

— Тучин? Понятно! Вот почему он мой портрет рисовать не захотел! Злодейские планы вынашивал!

Саша в это время на крылечке курил сигару, которой угостил его Роос. Увидев злодея на свободе, Осип Петрович сначала потряс головой — может, привиделось, — но, убедившись, что вполне довольный жизнью убийца преспокойно пускает дымные кольца и весело перебрасывается шуточками с Николаем, накинулся на Киросирова:

— Почему преступник не в тюрьме?

— Дык… — замялся урядник. — Не успели, исправники задержались. Дезертиров ловили. Вы не волнуйтесь, подозреваемый под надежной охраной.

— Немедля в тюрьму и под суд!

— Слушаюсь! — вытянулся по-военному Киросиров.

Тем временем исправники подтащили на допрос очередного крестьянина. Урядник решил сорвать злость на подчиненных:

— Чем вы тут занимаетесь? Везите убийцу в тюрьму, и ямщика захватите, который мост поджег. Что встали как истуканы?

После долгих препирательств — непонятно было, на чем, собственно, ехать: бричка исправников осталась в поместье Кусманской, — решено было везти арестантов в карете Елизаветы Северской, из которой только что выгрузился Павел Игнатьевич. Управляющий прибыл в мрачном расположении духа: весь вчерашний вечер и сегодняшнее утро ожидал хозяйку, а она так и не вернулась. На просьбу одолжить карету, к радости Киросирова, махнул рукой — делайте, что хотите! Адъютант Николай испросил у Веригина дозволения сопроводить Тучина в город (вчерашнее угощение опием он художнику простил. Мало того, к всеобщему изумлению, постоянно с Александром обнимался и целовался). Пришлось арестованного ямщика усадить на широкие козлы рядом с Ерошкой, внутри мест не осталось. Юный кучер тоже был печален — Мари все утро плакала, переживала за барыню.

Вслед за каретой попытался тронуться и Кшиштоф, но телега, на которую погрузили гроб с телом Шулявского, не проехав и пяти шагов по заднему двору, потеряла колесо. Генерал, принявший живое участие в отправке тела, накинулся на Петушкова:

— Что ты за телегу мне подсунул, бестия? Я за нее как за новую заплатил!

— Она и есть самая новая, — без зазрения совести соврал управляющий. Утром Анна Михайловна пришла в себя, и ничего хорошего Петушков уже не ждал. Выгонят с треском, может, даже сегодня. Последняя возможность денег украсть — рассчитаться с ней за старую телегу, а с генерала содрать как за новую.

— А почему колесо отвалилось?

— Не волнуйтесь, мигом починим, — пообещал Петушков и тут же растворился среди крестьян и гостей. Подслеповатый генерал сначала сам в толпу вглядывался, потом денщика послал искать, но управляющий будто в воду канул. Хорошо, Данила вызвался помочь с ремонтом. Вместе с Кшиштофом они сгрузили гроб, перевернули телегу, а горничная Катя принесла с конюшни инструменты.

— Не расстраивайтесь, ваше превосходительство, — успокоил генерала Данила. Тучин с собой его не взял, и он радовался, что лишний денек побудет рядом с Катей. — За пару часов починим. Ступайте, вон и музыка заиграла! Стало быть, гробы из дома выносят.

Центральные двери широко распахнулись. Мужики все как один сдернули шапки, а бабы дружно зарыдали. Первым из дома вышел отец Алексей, за ним вынесли два гроба.

Митя появился неожиданно. Вроде минуту назад его не было, но, когда люди расступились, освобождая дорогу священнику и скорбной ноше за его спиной, Михаил Ильич обнаружил юношу прямо напротив себя.

Рядом с Рухновым рыдала Суховская. С первых тактов музыки у нее вдруг перехватило в горле, а по коже забегали мурашки.

Рухнов огляделся. Где же Угаров? Все остальные здесь! Роос оживленно беседовал с Кусманской, за ними переминались с ноги на ногу в полном составе Растоцкие, чуть сбоку Мухин что-то выговаривал Киросирову и Терлецкому. Возле оркестра, прикрыв глаза, раскачивался Горлыбин. В сторонке рыдавшую Глашку поддерживал за локоток Глазьев, а ее мать Лукерью, гладя по голове, утешал Никодим. В окне левого флигеля Рухнов разглядел Анну Михайловну, а за ее креслом — силуэт Тоннера. Со стороны заднего двора выглядывал пыхтевший трубочкой Веригин.

А Угарова не было. Михаил Ильич разволновался. Что произошло? Денис следил за Митей. Тот здесь, а Угарова нет.

Две задрапированные черной тканью телеги медленно тронулись в путь. За ними шествовали священник с дьячком, далее в гордом одиночестве единственный родственник усопшего князя Митя, потом, в некотором отдалении, местные помещики и гости. Последними двинулись крестьяне.

Лишь генерал так и остался на заднем дворе. Чем старше Веригин становился, тем чаще избегал похоронных церемоний.

«Лучше останусь, прослежу за починкой телеги», — уговорил сам себя Павел Павлович.

Рухнов, не пройдя со всеми и пятидесяти шагов, схватился за больную ногу и, виновато улыбнувшись, повернул назад. Его проводили сочувственными взглядами. «Мучительно преодолевая» якобы возникшую боль, Михаил Ильич с трудом доковылял до круга, где сходились перед домом Северских три аллеи. Обернувшись, убедился, что никто за ним не наблюдает, и как мог резво двинулся влево.

«Если Угаров задерживается, значит, что-то обнаружил или попал в беду. Попробую пойти ему навстречу».

За купцом тоже присматривала сиделка, благо у княгини Северской их служило несколько. Девушка громко доложила, что больной всю ночь пребывал в забытьи, однако утром очнулся, выпил микстуры, после чего задремал. Как ни прикладывал Тоннер палец к губам, мол, не глухой, говорить тихо сиделка не умела и купца разбудила.

— Как себя чувствуем? — поприветствовал его доктор.

Пантелей снова закрыл глаза, а чуть погодя ответил слабым голосом:

— Мухи перед глазами летают, серебряные…

— Ну, мухи не ангелы, пусть себе летают, вскоре это пройдет.

Доктор обследовал купца так же, как и Северскую: кожные покровы, глаза, язык, конечности.

— А нападавшего видели?

Пантелей помотал головой.

— Спали?

Кивнул в знак согласия. Купца мутило, и доктор есть ему не разрешил, только пить, но побольше.

Сделав перевязку, Илья Андреевич направился обратно к княгине, но в дверях налетел на Сочина.

— Как здоровье, старый солдат?

— Лучше, вчера голова шибко болела, боялся, помру, а сегодня отпустило. Хотел князя в церковь проводить, но чувствую, силенок маловато. Решил к вам зайти, показаться.

Синяк уменьшился, но заплывший глаз смотрителя ничего не видел, и Илья Андреевич порекомендовал Сочину примочки из спитого чая.

— Как ваше-то самочувствие? — поинтересовался смотритель.

— Я и запамятовал про болячки, — махнул рукой Тоннер. — После твоего отъезда столько событий произошло: нападение на Пантелея, убийство Савелия…

— Уже слыхал! А княгиня Елизавета не сыскалась?

— Нет, — развел руками Тоннер.

— Жаль, хорошая барыня! Приветливая!

— Некоторые уверяют, что она на Катю Северскую похожа.

— Кто? Елизавета Петровна? Что вы?! Я Катю хорошо знал. Меня Александр Васильевич, ее отец, сильно уважал, говорил: «Один суворовский солдат трех ахвицеров стоит!» Во как! И заезжал частенько! Поедут с Катюшей верхом кататься — и ко мне заглянут, чайку попить. Не то что евонный брат, царствие небесное, тот и не здоровался.

— Так я и думал, не может Элизабет быть Катей, — в задумчивости протянул Тоннер. — Но откуда у нее ожерелье?

— Которое у генерала украли?

— Оно самое.

— Купила, наверное.

— Купила? Понимаешь, какое дело: его твой добрый знакомец князь Александр Северский где-то от французов закопал, а тайну никому, кроме дочери, не поведал.

— Хм, — усмехнулся смотритель. — Не поведал, говорите?

Тоннер уставился на Сочина:

— Знаешь, куда спрятал?

— Знаю, кому поведал.

— Что же раньше не сказал?

— Я, Илья Андреевич, в чужие дела не лезу. Оттого долго и живу.

— А ну-ка выкладывай!

Пройдя полверсты, Рухнов обнаружил Угарова сидящим на пеньке.

— Зря бегал, только ногу подвернул! — пожаловался Денис.

— Оступились?

— Нога в ямку попала. А Митя к егерю бегал, на заимку. Вошел в дом, пробыл с полчаса, потом они вместе куда-то отправились.

— Князя с Настей в церковь проводить, — сообщил Михаил Ильич. — Дайте-ка посмотрю!

— А вы понимаете? — с недоверием спросил Денис.

— Чего там понимать? Либо перелом, либо вывих, либо растяжение…

— Легко вам говорить!

— Чрезвычайно легко! Я, если вы заметили, хром. Однажды оступился на ровном месте, прямо как вы сегодня, а нога сломалась. И зажила неудачно. Всю жизнь маюсь. Снимайте-ка обувь, закатывайте штанину — и поглядим!

Рухнов, присев перед юношей, принялся за осмотр. Щупал сперва больную ногу, потом здоровую, потом снова больную — сравнивал.

— Я близко к дому не подходил! — поскуливая от нажимов, продолжил Денис. — Там кабан злобный бегает!

— Ванька-то? Он ручной.

— Не уверен, — с сомнением ответил Денис. — Клыки здоровые, пасть как у чудища. Даже Митя его боится. Подходя к дому, пистолет вытащил.

— Пистолет?

— Ага, с ним в руке в дом и вошел.

— А говорите, ничего странного не видели.

— Что тут странного, когда такой кабан! Ой, вот тут больно! — чуть не подскочил с пенька Угаров. — А вышел без пистолета! То есть они вместе вышли.

— С кабаном?

— С Никодимом. Егерь что-то рассказывал, а Митя слушал. Я, дурак, решил поближе подобраться, послушать, о чем говорят, и оступился… Ай!

Михаил Ильич резко дернул вытянутую ногу, и Денис громко закричал:

— Вы с ума сошли! Зачем дергать больную ногу?

— Простите, Бога ради! Обуйтесь-ка!

— Да у меня в глазах темно!

— Встаньте и попробуйте пройтись. Судя по хрусту, вывих я вправил.

Угаров осторожно сделал шаг, другой — боли не было! Даже подпрыгнул — то ли от радости, то ли хотел проверить, действительно ли все в порядке.

— Что я говорил? — Рухнов уселся отдохнуть на освободившийся пенек.

— Вы кудесник! Любимец богов! Спасибо! — Угаров обнял Михаила Ильича.

— Будьте впредь осторожней, смотрите под ноги.

— Буду, жаль только, что зря бегал.

— Странно, что Митя к Никодиму ходил.

— А что странного? Хотел поговорить.

— Сами-то вы, Денис Кондратович, из помещиков?

— Да, — гордо подтвердил Угаров. — У нас с матушкой пара деревенек и мельница…

— Ежели вы с каким холопом поговорить пожелаете, сами его проведываете?

— Человека посылаем…

— То-то и оно.

— Все равно зря вы Митю подозреваете. Он тут ни при чем.

— Нате-ка, почитайте!

Денис выхватил из рук Рухнова вчетверо сложенный листок. Бумага пожелтела от времени, на ощупь показалась влажной, словно хранилась в бане или прачечной. Угаров развернул письмо и начал читать. Многие слова, иногда целые фразы были перечеркнуты:

«Бесценный друг!

Снова пишу и снова не знаю, решусь ли вручить! Зачем пишу? Сам не знаю!

Пытался, и не раз, поговорить начистоту, но вы увиливаете, уклоняетесь от ответа. Почему теперь, когда кузен ухаживает за высушенной селедкой Берг, мы продолжаем скрываться? Раньше помехой нашему счастью была похоть пустого, никчемного человека, за жизнь не прочитавшего и книжки. Помню свой ужас, когда вы, Богиня, которую я полюбил, как только увидел, стали его наложницей. Я не питал надежд, в самых смелых мечтах не мог надеяться, что мои чувства найдут ответ! Что Вы ты разглядишь в нескладном прыщавом юноше влюбленного рыцаря!

Почему все то, что составляет счастье человека, одновременно является и источником его страданий?

Год, умирая ежесекундно от ревности, я пытался мириться с выпавшей участью — любить лучшую из женщин тайком, урывками. Я не спал ночами, ожидая, когда насытится и заснет мерзкий Анакреон, и ты проберешься ко мне в комнату… Мне скоро шестнадцать, и мы сможем пожениться. Ревность князя, которой ты опасалась, теперь не страшна. С Елизаветой Берг дело идет к свадьбе, он сам мне об этом сказал.

Хоть тетя Аня и повторяла тысячу раз: „Носовка достанется тебе, Митя“, и Василия Васильевича заставляла в том клясться, увы, я остался без наследства. Я не держу на кузена зла, главное сокровище в этом мире — ты! Настя! Давай завтра же откроемся и попросим благословения! Я не так уж и беден, моя деревенька нас прокормит!

Твой преданный рыцарь Дмитрий

12 февраля 1829 года»

— Откуда у вас это письмо? — спросил, дочитав, Денис.

— Нашел. Совершенно случайно. Даже не знал, что это письмо, темно было. Сунул за пазуху и забыл, а обнаружил лишь утром, когда к завтраку переодевался. Что скажете?

— Митя «Вертера» начитался, цитатами изъясняется. А Настя та еще штучка: и с князем, и с Митей. Никого не пропускала…

— Вы и сами ей за обедом глазки строили, Денис Кондратович! Я видел…

— Когда вы с ней заговорить не решались?

Михаил Ильич от неожиданного разоблачения покраснел. Он-то надеялся, что его позавчерашних мук никто не заметил.

— Успели спеть серенаду? — словно не заметив смущения собеседника, поинтересовался Угаров.

— Успел, — нехотя ответил Рухнов. — Рискнул предложить руку и сердце.

— Простите, — смутился Угаров. — Мои соболезнования…

— Не стоит! — грустно отмахнулся Михаил Ильич. — Настя лишь спросила, богат ли я? Я промямлил, что нет, но надеюсь когда-нибудь разбогатеть…

— А она?

— Рассмеялась. «Вы как мухи на говно слетелись. Разбогатейте, а потом сватайтесь!» И добавила со смешком: «Поторопитесь, Михаил Ильич, Шулявский обещал через пару недель Крезом стать!».

— Думаете, Митя князя из ревности отравил?

— Думаю, Митя попытался разбогатеть первым.

— Постойте, а Маша Растоцкая? Митя же в нее влюблен.

— Маша для отвода глаз. Разве можно Настю сравнить с этой дурочкой? Митя решил отравить князя с молодой женой. Тогда Носовка досталась бы Анне Михайловне, то есть ему.

— А зачем он так долго ждал? Письмо в феврале написано.

— Про закладную забыли? Имение еще выкупить надо. До женитьбы князя сие было невозможно!

— Верно! — покачал головой Денис, и тут же другое возражение пришло ему на ум. — Так у Берг же сын есть, он ее наследник.

— Ага, подданный Франции, учится в Англии. Что такому мальчику может достаться в России, подумайте сами! Да и надо оно ему?

— Подождите, а как Митя в спальню проник? Что, зашел к новобрачным, яд в руке, шаркнул ножкой. «Я на секундочку, цианистый калий подсыплю и уйду!» Так, что ли?

— Я долго над этим размышлял. Вы хорошо тот вечер помните?

— Отлично! Я пью не пьянея, забыли?

— Ах да. Это я, пардон, напился. Ничего не помню, пришлось слуг опрашивать. Вы рыжую Катерину знаете?

— А как же, наш Данила жениться на ней решил.

— Она ходила за едой для князя на кухню, потом зашла в буфетную, взять шампанское. А бутылка оказалась открытой! Катя решила, что пробку вытащил Гришка, поставила бутылку на поднос и отнесла князю.

— А Гришка вынимал пробку?

— Тоже был пьян, не помнит. Да это и не важно! Митя мог открыть ее и кинуть яд.

Угаров с уважением посмотрел на Рухнова.

— Как просто! Странно, что никому не пришло это в голову, все думали, что яд был подсыпан уже в спальне… Шампанское обычно открывают, когда пить собираются.

— Далее! Утром Митя узнаёт о смерти князя, но второй жертвой оказывается не княгиня, а Настя, ради любви к которой он и замыслил убийства, но забыл ее предупредить! Ситуация хуже не бывает. Любимая мертва, кузен тоже, а Носовка переходит к Елизавете Берг.

— А Шулявский?

— Тоже Митя. Кто князя с Настей отравил, тот и поляка пристрелил. Не забывайте про склянку с цианидом!

— А его зачем?

— Ревность! Настя с Шулявским весь вечер заигрывала. Но вернемся к исчезнувшей княгине. Она поехала прокатиться на Султане. Мерина нашли ближе к вечеру на этой аллее. Так?

— Так.

— Княгиня ехала по лесу, кого-то встретила, остановилась поговорить, спешилась, тут-то ее и убили…

— Кто?

— Думаю, Никодим с Савелием, по приказу Мити. Помните слова конюха: «Княгине — гаплык» и «Мне теперь тут все обязаны»?

— Помню.

— А кто «все»? Князь и Настя убиты, Анна Михайловна при смерти. Только Митя остается.

— Никодим помогал убийце князя? Ерунда, он своими руками обещал его задушить…

— Своими и задушил! Митя его убедил, что виновата Елизавета. А когда Савелий стал болтать, Никодим, опять же по приказу Мити, задушил и его. Только вексель они так и не нашли.

— Откуда вы знаете?

— Вчера Митя тайком пробрался в кабинет князя, перерыл бумаги. Спрятала куда-то вексель Елизавета Петровна перед гибелью. Вот Митя и бегает к Никодиму, подозревает, что тот вексель украл, требует отдать. Пистолетом угрожает.

— Может, еще не прикончили княгиню? Мы когда с генералом на заимку заезжали, Никодим все спрашивал генерала, правда ли, что Елизавета Петровна князя убила!

— Может, и не прикончили. Пока она не скажет, где вексель, убивать ее бессмысленно. Знаете что, в доме Никодима подвал имеется. Покойник князь рассказывал, что он туда девок сажал, которые его ублажать отказывались…

— Надо немедленно осмотреть дом! — Денис подскочил. — У меня нога уже в порядке! Сбегаю, доложу все Киросирову, а потом вместе с исправниками осмотрим.

— Урядник покойников в церковь сопровождает, а исправники вашего Сашку в тюрьму повезли.

— Как в тюрьму?! Уже?! — У Угарова перехватило дыхание. — А я Киросирова так и не подмаслил! Бог мой, что с Тучиным будет?

— Надеюсь, выделят отдельную камеру и начнут сдувать пылинки. Я Павсикакию Павсикакиевичу, — тут Рухнов перешел на шепот, — от вашего имени сотенную сунул. Был крайне доволен-с!

— Вы мой ангел-хранитель! — У Угарова опять перехватило дыхание, и он полез к Рухнову целоваться. — А сотенную я вам сейчас же верну, как только в усадьбу вернемся!

— Пока Никодим отсутствует, предлагаю осмотреть дом самим.

— А как мы туда попадем? Там кабан…

— Я уже говорил, он ручной. За горсть желудей кого хошь в дом пустит. Покойник князь не зря его мздоимцем звал.

— Тогда вперед!

Тайна исчезнувших драгоценностей Северских оказалась столь банальной, что Тоннер отругал себя! Мог бы и без Сочина догадаться. Однако ни имя убийцы, ни судьба княгини, ни местонахождение самих бриллиантов не открылись. Была объяснена важная деталь этой запутанной истории, но главное оставалось под завесой.

— Что-то вас долго не было! — заворчала Анна Михайловна. — Вас моя невестка, царствие ей небесное, наняла?

Илья Андреевич встал как вкопанный. Старуха поправляется на глазах, разговаривает как здоровая! Да еще и знает что-то о судьбе княгини Елизаветы! Откуда?

— Кол осиновый проглотили? — еще громче спросила Северская. — Задорого, спрашиваю, наняла?

— Я здесь проездом. Лечу совершенно бесплатно, можно сказать, из сострадания. Завтра надеюсь уехать в Петербург.

— В столице, стало быть, служите?

— В столице.

— Жаль, что проездом, — продолжала Северская, — может, ко мне на службу поступите? Не обижу, но и златых гор обещать не буду. Пока болела, эта сучка Настька все разворовала! Кстати, где она? Не ее ли исправники в карете увезли?

Старуха болтала, не умолкая, упиваясь вновь обретенной способностью связно говорить. Тоннер от всей души радовался за нее. Редко тяжелобольные поправляются столь стремительно. Интересно, образовалась ли у нее зависимость от опиума? Если да, надо посоветовать Глазьеву продолжить давать его, постепенно снижая дозу.

— Надеюсь, Настьку повесят! Если нет, сама придушу! Ишь, придумала, меня сонным зельем пичкать! И Вася, кобель старый, ей в рот смотрел! Надо было семнадцать лет назад ему яйца оторвать, ан нет, пожалела! Как же, сын родной! Вы, доктор, бульон обещали.

— Я думаю, можно даже с гренками.

— Так велите подать!

Тоннер сделал знак сиделке, чтобы принесла еду.

— Одного не могу уразуметь, — продолжала Северская, — зачем Настька Васю-то убила? Какой ей с этого толк?

Тоннер присвистнул.

— Почему вы подозреваете Настю?

— Не подозреваю, а точно знаю!

«Может статься, старуха опять заблуждается. А вдруг нет! Была не была, вызову ее на разговор. А то застряну здесь до Рождества, пока вся история не распутается. Заодно догадку вчерашнюю проверю. Состояние больной, кажется, уже позволяет».

— Анна Михайловна, давайте-ка откровенно…

— Вы раньше таких замечательных опусов не играли.

— Счастлив, что вам понравилось! — Горлыбин попытался мягко уклониться от Суховской, боясь, что речь зайдет о спорном лужке, но та сунула его руку себе под локоток и повела по аллее. Убежать невозможно, вырываться неприлично. Ах, как длинна дорога в церковь!

— Как эта музыка называется? — встряхнула задумавшегося Горлыбина Суховская.

— Это «Lacrimosa», одна из частей «Реквиема» Моцарта.

— Знаете, я сегодня словно второй раз родилась! Так эта… Как бишь называется?

— «Lacrimosa».

— …все во мне перевернула, даже кушать не хочу!

Горлыбин в изумлении остановился:

— Представьте, со мной такое тоже однажды приключилось.

— Что вы говорите?! — изумилась на сей раз Суховская.

— Да, в глубоком детстве. Семилетним мальчиком меня привезли в Петербург, в гости к родственникам. Там я впервые услышал оркестр. Звучал Гайдн…

— Что-что звучал? Я в инструментах не разбираюсь.

— Гайдн! Это композитор. Неважно. В парке играла музыка. Никто и внимания на нее не обращал, но меня, карапуза, словно гвоздями прибило к месту. Я вмиг потерял интерес к играм и так же, как вы, ни за что не хотел идти обедать. С тех пор музыкой и живу.

— Значит, и этот гайдн надо послушать.

— Вы действительно хотите?

— Да.

— Просто… — Горлыбин замялся. — Просто я привык, что соседи любят под музыку закусывать, танцевать. Но просто слушать ее, как я, никто не умеет и не хочет.

— Они слушают, но не слышат, как я до сего дня. Треньбренькает что-то, ну и ладно. А я как в раю побывала, будто ангелы мне пели!

— Хотите, устрою концерт лично для вас? — неожиданно предложил Горлыбин. — Так приятно найти родственную душу!

— Когда? — деловито осведомилась Суховская.

— Да хоть сегодня, после службы. Приезжайте ко мне в имение. Пообедаем и сядем слушать.

— Пообедаем? — радостно спросила Суховская. Насчет отсутствия аппетита она явно преувеличила. — С удовольствием!

Вера Алексеевна Растоцкая искоса поглядывала на подругу. «Похоже, Ольга вчера не соврала, уступил Горлыбин лужок, ишь воркуют! И почему у меня одни неприятности? Не успели от Тучина откреститься, так Машка в Митю влюбилась! Все утро про него жужжала, сейчас глаз не сводит. Хорошо, тот от горя в себя ушел, ничего не замечает».

— Не пара он тебе, — зашипела Вера Алексеевна дочери. — Хочешь коров сама пасти?

— А мне нравится! — своенравно повела плечами Маша.

— Доченька, ну послушай…

— Маменька, вы бабушку слушали, когда за папеньку шли?

Вера Алексеевна на полуслове осеклась. Ведь права дочь. Чуть из дома не сбежала из-за ненаглядного Андрюши, родители за какого-то генерала мечтали выдать. «А Машка-то характером в меня! Придется, видно, нищих внуков содержать».

Процессия дошла до развилки, где вчера Киросиров с Тоннером устроили засаду. Урядник стал показывать места боевых подвигов Терлецкому, но тот напомнил, что и сам был неподалеку, распевал песни.

У Мити в душе клокотало. Хотелось взять топор и разнести в щепки и телеги, и ненавистные гробы! Ни капли скорби ни по князю, ни по Насте он не испытывал. Случись чудо и оживи они вдруг, убил бы своими руками! «Сволочи! Подонки! Негодяи! Ненавижу! И себя ненавижу, потому что такой же! Такое же ничтожество, как они! Почему не хватает мужества пойти и все рассказать? Как же, семью опозорю!»

Увидев могилу Кати Северской, Митя остановился. За ним встала и вся процессия. К юноше подбежал Киросиров, дернул сзади за рукав. Мол, что случилось? Митя не ответил. Он нашел решение, нашел единственный выход. Сейчас, немедленно! Надо прекращать этот балаган!

Митя повернулся и бросился бежать обратно, расталкивая по пути людей; свернул с аллеи и углубился в лес. Маша Растоцкая попыталась его остановить:

— Митенька, что с вами?

— Простите меня, Машенька, простите, — на бегу ответил юноша.

Только миг она видела его глаза, но поняла, что он абсолютно безумен. Хотела броситься за ним, но маменька загородила дорогу:

— Не пущу!

Посудачив о Митиных странностях, процессия продолжила скорбный путь.

Никодим шел в задних рядах, среди крестьян. Удалявшегося Митю он заметил среди деревьев случайно. Как бы чего не натворил барчук, он такой нервный и впечатлительный, весь в мать. Извинившись перед Лукерьей, егерь ринулся за ним. Приблизиться не пытался, бесполезно, еще один откровенный разговор сейчас не получится.

У барского дома, убедившись, что Митя взбежал по крыльцу и направился к себе в комнату, Никодим перевел дух. Слава Богу, не драться же с ним. Ничего, поплачет, успокоится! Взрослеть парню надо, жизнь сопливых да хлипких не любит.

Поразмыслив, Никодим решил процессию не догонять и в церковь не ходить. «Завтра похороны, там и попрощаюсь, и помолюсь. Надо последнюю волю барина исполнить».

— Я словно исповедовалась, теперь можно и помирать… — горестно закончила рассказ старая княгиня.

— Простите, Анна Михайловна, а не мог Настин план, как бы выразиться, вам присниться!

— Нет, Илья Андреевич. Зельем меня два года потчевали, привыкла, засыпала уже не сразу. А Митенька не вернулся? Очень хочу его увидеть!

— Я только что видел, как он в дом зашел. Сейчас позову.

Митина комната была рядом. Тоннер распахнул дверь и еле увернулся от летевшего в него стула. На полу валялись скомканные листки бумаги, а через крюк для свечной люстры Митя продел длинное льняное полотенце.

Юноша дергал ногами в воздухе, его лицо уже синело от удушья. В распоряжении доктора оставалось несколько секунд. Подхватив чуть не сбивший его с ног стул, он подскочил к Мите. Складной швейцарский нож, подарок дедушки Теодора, Илья Андреевич носил всегда при себе — можно и защититься, и трахеотомию задыхающемуся сделать, если инструментов нет под рукой. Натянутое полотенце доктор не без труда разрезал, но подхватить Митю не успел, и тот грохнулся на пол.

Спрыгнув со стула, Тоннер первым делом расстегнул на юноше сорочку и пощупал пульс. Сердце бьется! Хорошо, не на узкой веревке вешаться удумал — врезалась бы в шею, мигом переломала позвонки!

— Больно… — еле слышно сказал Митя и потрогал рукой спину.

— Ну, знаете! Снявши голову, по волосам не плачут.

В комнату вбежала горничная Катя.

— Принесите мой несессер от Анны Михайловны, — попросил Илья Андреевич. — Ей ни слова!

Катя выполнила распоряжение быстро. Вдохнув нашатырь, Митя пришел в себя.

— Я жив? — удивленно спросил он, увидев Тоннера.

— Да, но, возможно, сломаны некоторые кости. Не успел, понимаете, вас поймать.

— Я ненавижу вас! — закричал Митя и попытался вскочить, но только взвыл от боли — видно, что-то при падении действительно повредил.

Тоннер ощупью нашел в несессере склянку с настойкой валерианы и попросил Катю накапать в стакан двадцать капель. Девушка расстроилась:

— Только дюжины знаю.

— Тогда накапай две дюжины.

Митя рыдал на полу. Сколько мучений со вчерашнего утра на него обрушилось! Сначала смерть князя и некогда любимой женщины, потом апоплексический удар у тетушки. Потом… Потом был страшный выбор. Богатство и бесчестье или честь и нищета. Слава Богу, вексель не нашелся. Как бы поступил Митя, на что решился бы, он и сам не знал.

Внезапно он хлопнул себя по лбу: как он мог забыть! Почему, прежде чем идти вешаться, никого не предупредил, что…

— Илья Андреевич, миленький! — Митя оттолкнул стакан с лекарством, и оно выплеснулось на фрак доктора. — Скорее! В охотничьем домике Никодима княгиня Елизавета. Надо ее спасти! Ее Никодим убьет! Скорей, она в подвале заперта!

Окна из комнаты Мити выходили на заднюю лужайку. Там очень кстати Кшиштоф с Данилой под присмотром генерала чинили телегу. Тоннер распахнул окно и закричал:

— Павел Павлович! Скачите в охотничий домик. Там Елизавету Северскую держат!

— Что значит держат? Она вроде не свинья. — Погруженный в какие-то воспоминания Веригин попыхивал трубочкой и не сразу понял, о чем толкует ему высунувшийся из окна Тоннер.

— Ваше высокопревосходительство! Время дорого! Ей грозит опасность! Надо ее спасать!

— Так бы и говорили. По коням!

Катя крикнула любимому:

— Данила! Беги на конюшню за лошадьми! Я в трофейную, ружья принесу!

— Жаль, что девка! — похвалил генерал. — Такую бы в адъютанты!

Тоннер повернулся к Мите. Тот в оцепенении сидел на полу.

— Дмитрий! — позвал его Илья Андреевич. Тот не откликнулся. — Дмитрий! Вас ждет Анна Михайловна, хочет поговорить…

— Я не хочу ее видеть… Я никого не хочу видеть!

— Она ни в чем не виновата, и вы должны ее выслушать.

К полудню потеплело, из-за деревьев пробились лучи солнца. Легкий ветерок кружил желто-багряным хороводом листву по проселочной дороге. Где-то вдалеке ухал филин.

«Сашка непременно бы эту сосну нарисовал, — подумал Денис. — Какая несуразная, будто в продуваемой ветрами степи выросла! С южной стороны ветки есть, а с северной нет».

Вспомнив Тучина, Денис пригорюнился. Как он там, в тюрьме?

— А Киросиров не обманет? — в пятый раз поинтересовался у Рухнова.

— Не волнуйтесь, чиновник чиновника не обманет.

— Так вы чиновник? А вчера говорили, что секретарем служите.

— В настоящее время да, у его сиятельства князя Юсуфова, а пятнадцать лет департаменту мануфактур и внутренней торговли отдал.

— Небось, директором служили?

— Шутите?

— С вашим-то умом — не сомневаюсь.

— Чтобы карьеру сделать, надобно другое — связи, знакомства, влиятельные родственники. Если этого нет, идти в чиновники не советую, будете всю жизнь перья очинять. Ступайте лучше в армию. Там звания по годам, как по нотам расписаны.

— А сами почему не пошли?

— Про мою ногу забыли? Я сломал ее в тот день, когда умерла матушка…

Рухнов замолчал. Денис очень хотел, чтобы Михаил Ильич рассказал о себе. Просить было бестактно. Рухнов явно загрустил, погрузился в воспоминания. Оставалось молча ждать.

— Моя маменька была очень красива, — начал рассказ Михаил Ильич. — И очень бедна. Человеком она была гордым, жить в приживалках-компаньонках не хотела. Служила у дальних родственников Свиридовых гувернанткой. В их доме и повстречала папеньку.

Считается, что женщин привлекают исключительно писаные красавцы. Высокие, статные, подобные покойному Северскому. Как бы не так! Самые удачливые любовники маленького роста, кривоноги, с брюшком и лысой головой.

Угаров удивленно посмотрел на Рухнова.

— Поверьте на слово Таким и был мой отец. Дамы любили его, а он их! Каждодневные победы над женским полом были основным его занятием. Интересно, что завоеванные и тут же брошенные дамы никогда на него не обижались. Он умел устроить праздник: лихие тройки, пляшущие цыгане с медведями, шампанское до утра.

— Как ваша мать умудрилась выйти за такого?

— А она не хотела. Только увидав ее, отец сразу сделал ей непристойное предложение, но получил отказ, да еще пощечину. Это его заинтриговало. Он не привык к отказам. Долго сопротивлявшуюся его чарам графиню К. сразил упорством — забрался на ночь под семейное ложе, а утром, когда граф К. поехал по делам, вылез оттуда весь в пыли, с горящими от возбуждения глазами. Графиня не устояла. Матушку же пришлось вести в церковь.

Повторюсь, выходить за отца она не хотела, ее заставили родственники, у которых она служила, Свиридовы. «Илья Рухнов не беден, потомственный дворянин! Тебя, бесприданницу, замуж зовет, а ты нос воротишь? Вот откажем от дома, пойдешь в актрисы!» Маменька, скрепя сердце, согласилась.

Добившись своего, папенька, по своему обыкновению, быстро охладел. И матери было не до плотских утех, под сердцем уже меня носила. Отец редко бывал дома, кутил да забавлялся. Оказался не столь обеспечен, как все думали, деньги от небольшого поместья тратил на свои разгулы, а из слуг в крохотной квартирке, которую снимал…

— В Петербурге жили?

— Нет, в небольшом городке, верст двести от Костромы. Из слуг были только камердинер да кухарка. Потом денег стало еще меньше — управляющий имением сильно воровал, на шампанское и цыган уже не хватало. Попойки и загулы папенька стал устраивать дома, да еще и дамочек туда приводить. К тому времени уже я родился, и мать такого не вытерпела: забрала меня, грудного, и вернулась к Свиридовым. Так с тех пор и жили раздельно. Отец не помогал, мною не интересовался: из борделя в трактир, из трактира в кабак. Спился совсем, в порядочном обществе его уже не принимали.

Мать снова стала служить гувернанткой. Детей у Свиридовых было много, ко мне они относились как к равному. Особенно мы дружили с моей ровесницей Любашей. В семье Свиридовых она была младшенькой, всеобщей любимицей. Маменька моя была строга, особенно в учении. Говорила, что только образованный человек может в люди выбиться. Заставляла читать, языки учить. Я писал как курица лапой, так по три часа в день над прописями сажала корпеть. Поклон ей низкий, пригодилась мне ее наука…

Стукнуло мне семнадцать, я собирался отправляться в пехотный полк, куда отец меня еще до рождения определил, но случилось несчастье. В воскресенье мама возвращалась из церкви, я приболел и остался. В узком переулке на нее налетел лихач. Матушка упала, и по ней пронеслась четверка лошадей. Еле живую принесли ее домой. Из горла шла кровь. Приехавший врач, покачав головой, посоветовал сходить за священником.

Мама попросила позвать и моего отца. Свиридовский слуга после долгих поисков нашел его в каком-то кабаке, насилу уговорил прийти. Папаша был навеселе, очень удивился, увидев меня: счет годам давно потерял и представлял карапузом в коротких штанишках. Мать говорила с трудом. «Илья, позаботься о Мишеньке! Никого у него нет, кроме тебя», — только и смогла произнести. Отец спьяну разрыдался, упал на колени, умолял простить и клялся, что непременно позаботится. «Кольке Ковалеву в Петербург напишу! Помнишь, он на нашей свадьбе петухом кричал? Все смеялись! Теперь он статский советник! Непременно поможет». Мать еле слышно сказала «Спасибо» и пожала протянутую руку. Умерла через час. Закрыв ей глаза, я прочитал над ней молитву. Слуги принялись обмывать тело, а я в отчаянии вышел на воздух. Брел по темному парку, не разбирая дороги, оступился и сломал ногу.

Почти год ее сращивали, снова ломали и снова сращивали. Не пасть духом помогла мне Любаша. Она подолгу сидела у моей постели, мы беседовали, обсуждали новые книги, часто играли на клавикордах.

Любаша хорошела на глазах. В детстве она была мне товарищем по играм, добрым другом. И вдруг я понял, что жду не дождусь ее прихода, что не могу оторвать глаз от русых волос, голубых глаз, от белой кожи, гибкой шеи. Часами мог смотреть, как она ходит по парку, и каждое ее движение отзывалось во мне сладостным желанием.

Из-за хромоты путь в пехотный полк мне был закрыт. Надо было думать о будущем, а я влюбился!

К осени, наконец, срослась нога. Любаша учила меня заново ходить. Я был так счастлив, что мог бы, казалось, научиться и летать! Набравшись смелости, пошел к Любашиному отцу и попросил ее руки. Тот схватился за сердце. В тот же вечер меня выставили из дома. Идти было некуда — отец пережил маму лишь на пару месяцев и умер от белой горячки, не оставив мне ничего. Имение он давно пропил, а рекомендательное письмо написать не удосужился.

Я вспомнил имя и фамилию его приятеля — Николай Ковалев, действительный статский советник. Петербург! У меня имелась небольшая сумма: мама была экономной и всегда откладывала на черный день. Денег хватило только на дорогу. Рекомендательное письмо я написал сам, подделав почерк отца (мать хранила страстные послания, писанные им в период ухаживания). Ничего, кроме петушиного крика на свадьбе, про Ковалева я не знал, и половину письма на разные лады восторгался этой историей, в конце попросив пристроить сына, то есть меня.

Ковалев принял меня в халате. Взглянув на подпись, письмо читать не стал, заорал на весь дом:

— Илюха Рухнов, да как он посмел ко мне с просьбами лезть! Занял семь лет назад пять тысяч и как в воду канул! Ни слуху ни духу!

— Папенька скончался, — всхлипнул я.

— Туда ему, скотине, и дорога, — не расстроился Ковалев. — Вон отсюда!

Тут я разрыдался. Один, в чужом городе, без копейки денег, я не имел никаких шансов не то что выбиться в люди, даже просто остаться в живых.

— Маменька тоже умерла! — всхлипывал я. — Денег нет, жить негде! Помогите!

И упал на колени. Несмотря на грозный вид, Ковалев был человек незлобивый. Почесав затылок, предложил пожить у него и помог устроиться на службу. Пусть всего лишь письмоводителем, но все равно я был спасен…

— А Любаша? — спросил Угаров. Рассказ Рухнова о любимой девушке заставил его в который раз вспомнить Варю. А как отнесутся Тучины-старшие, если он посватается? Владимир Алексеевич наверняка обрадуется, он всегда мечтал о более тесном родстве, а вот Варина матушка Дениса недолюбливала.

— Любашу выдали замуж за костромского почтмейстера. Умерла в первых родах, — вздохнул Рухнов.

— Простите…

— Все давно отболело. Нечаянный благодетель мой, Ковалев, вскоре тоже умер, и карьера моя продвигалась медленно. Старший письмоводитель, помощник столоначальника, столоначальник…

— Ой, Ванька! — вскричал Угаров.

Кабан издалека унюхал непрошеных гостей и свирепо бросился навстречу. Следом, оглушительно тявкая, мчались борзые. Угаров испугался и спрятался за ближайшее дерево.

— Спокойно, — невозмутимо приказал Рухнов. — Двигаемся навстречу с той же скоростью, что и шли. Когда кабан подбежит ближе, протяните ему на ладони желудей.

Угаров заставил себя поверить. Безмятежное продвижение людей и впрямь охладило пыл кабана. «Раз не боятся, значит, свои», — видимо, решил вепрь и шагов за десять остановился. Примеру вожака последовали собаки. Михаил Ильич, подойдя к Ваньке вплотную, протянул руку с желудями. Кабан учуял лакомство и принялся за угощение. Борзые тоже понюхали, недоуменно посмотрели на чавкающего Ваньку, покрутили озадаченно хвостами и, обежав кругом гостей, устремились всей стаей обратно к дому.

— Погладьте его, не бойтесь, — посоветовал Михаил Ильич.

Ванька с упоением хрустел желудями. Юноша нерешительно потрепал его по загривку, и кабан в ответ довольно хрюкнул.

— Не возражаешь, если в гости зайдем? — спросил Рухнов и вытащил из кармана еще горсть лакомства. Кабан завилял хвостиком. — Тогда вперед!

— Зачем в лесу каменный дом? — удивился Угаров.

— Каменный только фундамент, — постучав по стене дома, определил Михаил Ильич. — Вот какие чудеса делает простая штукатурка. Я этот фокус по Петербургу знаю. Снаружи бревна зашивают досками, штукатурят и красят. И не отличишь такой дом от каменного. Дверь, слава Богу, не заперта, входите, Денис.

Рухнов распахнул дверь, и они вошли в неширокие сени. Ванька пытался прорваться вслед за ними, и Михаил Ильич вытолкал его пинками. Добродушный зверь уходить не хотел, справедливо подозревая, что желуди еще не закончились.

Из сеней внутрь дома вели две двери. Денис распахнул правую. Глаза, только привыкшие к полумраку сеней, сначала ослепли в залитой солнцем комнате, а затем зажмурились от ужаса. Угаров рывком закрыл дверь и поспешил подпереть ее своим телом.

Рухнов испуганно повернулся к Денису:

— Что там?

— Медведь!

— Медведь?

— Может, тоже ручной? — с надеждой осведомился юноша.

— Тоже, — ответил Рухнов, отодвигая Угарова от двери. Широко распахнув, он смело шагнул внутрь. Денис осторожно заглянул и, присмотревшись внимательней, расхохотался. В центре комнаты стояло медвежье чучело, сделанное столь мастерски, что сомнений не оставалось: сейчас зверь сделает шаг вперед и раздерет незваного гостя.

Помещение напомнило трофейную — везде стояли чучела, со стен мрачно смотрели головы оленей и лосей, под потолком парили лесные птицы: фазаны, тетерева, куропатки. От шкур, которыми был застлан пол и искусно задрапированы стены, шел сильный и хорошо знакомый Денису запах. Так пахли в гардеробной шубы, когда перед зимой их доставали из сундуков, отряхивали от нафталина и оставляли проветриваться.

Мебели было немного, вся кованая: два стула, небольшой столик и кровать у стенки. Кованой была и решетка огромного, сложенного из красного кирпича камина между окнами.

— Комната князя, — пояснил Рухнов. — Когда в усадьбе царствовали Анна Михайловна с сестрой, он, по его рассказам, месяцами здесь жил. Никодим тайком от старой княгини делал настойку, а дичь бегала вокруг. Настреляют сколько надо — и устроят пир горой.

— Княгини тут нет, — заметил Угаров.

— Давайте смотреть дальше, — поторопил Михаил Ильич.

Проскочив сени, они оказались в другой половине дома, в комнате Никодима. Та служила ему и мастерской, и спальней, и кухней. Большую часть помещения занимал похожий на верстак огромный стол, весь покрытый птичьими перьями, кусочками кож, какими-то пуговками и обрывками толстой бумаги.

Заготовки чучел стояли повсюду — и на русской печке, отделявший берлогу Никодима от уютного жилища хозяина, и в красном углу, под образами, тускло освещенными негаснущей лампадой. Пол из струганых досок был заставлен бутылками, наполненными мутной жидкостью. Михаил Ильич вытащил из первой попавшейся пробку, понюхал и сунул под нос Денису:

— Настойка, о которой я рассказывал. Князь ее «Никодимовкой» называл. Двадцать трав и кореньев, а брага, из которой первач гонят, яблочная. Красота! А где же лаз в подвал? Обычно его у печки делают.

— У нашего старосты лаз со двора, — вспомнил Денис. — Схожу, проверю!

— А я в комнате князя пошуршу. Вдруг под шкурами?

Обежав дом, Денис обнаружил лестницу.

«Еще и чердак есть!» — он полез наверх. Некрашеная лестница предательски качалась, пришлось взбираться осторожно, проверяя на прочность каждую ступеньку. Чердачное окно было наглухо заколочено ржавыми гвоздями. Денис понял, что оно уже давно не открывалось.

— Есть кто там? — крикнул Угаров на всякий случай и, пока напрасно ждал ответа, огляделся с высоты. Кроме домика на поляне был отгорожен загон и выстроена небольшая конюшня на пару стойл. Сейчас лошади мирно паслись, а кабан кружил под лестницей, ожидая, что Угаров спустится и даст ему любимое угощение. Денис так и сделал.

Не обнаружив лаза снаружи, он снова зашел в комнату князя. Напугавший его десять минут назад медведь был сдвинут к окну, а шкуры брошены в угол. Люк с массивным медным кольцом оказался под чучелом. Рухнов его открыл и уже спустился вниз по деревянной лестнице.

— Вы молодец, Михаил Ильич, — крикнул Угаров. — Иду к вам.

— Прихватите свечи, — словно из могилы, прозвучал голос Рухнова.

Свечи Денис приметил в комнате Никодима, там же, от негаснущей лампадки, и зажег.

Не прошло и минуты, как Угаров был в подвале. Сразу ударил в нос запах браги, бродившей здесь в больших дубовых бочках.

— Нашли княгиню? — крикнул Угаров.

— Да! — где-то вдалеке сказал Рухнов. — От лестницы прямо до стенки, повернете налево и до конца. Услышал хрип и нашел. Сейчас ей глаза развяжу и кляп изо рта вытащу… Вот что ироды сотворили!

Следуя указаниям, Денис быстро нашел Михаила Ильича. Тот сидел на корточках перед лежавшей прямо на полу княгиней.

— Кто вы? — услышал Угаров чуть слышный голос Северской.

— Не узнали? Рухнов! Михаил Ильич!

— С добрым утром, Михаил Ильич! Проспала? Пора в Петербург?

Одетая лишь в ночную рубашку, княгиня была крепко стянута веревками. Рядом на полу валялся кусок тряпки, только что вынутой изо рта несчастной. Пламя осветило бледное лицо. Княгиня немедленно зажмурилась, но Денис успел рассмотреть ее глаза — отстраненные, смотрящие сквозь предметы и людей, они напомнили ему глаза Анны Михайловны, ужаснувшие Угарова позавчера за обедом.

— Надо немедленно ехать! — заплетающимся языком произнесла княгиня. — Анджей сказал, поездку откладывать нельзя, а я встать не могу. Помогите же мне, Михаил Ильич!

— Поставьте-ка свечу, надо ее развязать, — скомандовал Рухнов.

— Что с ней?

Михаил Ильич пожал плечами. Юноша наклонился и понюхал. Перегаром вроде не пахнет, да разве учуешь, когда вокруг благоухает столько браги!

— Митя? А я вас не признала! — обрадовалась Денису Северская.

— Может, с ума сошла? — шепнул Угаров.

— Очень похоже, — так же тихо ответил Михаил Ильич.

— Митя! — продолжала княгиня. — Почему во сне вы называли меня Катей?

— А вы не Катя? — на всякий случай спросил Денис. Версия Рухнова хороша уже тем, что княгиню нашли, но никак не объясняет, откуда у нее ожерелье. Может, истина где-то посередине, и Элизабет все-таки Катя!

— Нет, конечно, Елизавета. И еще… — Северская еле слышно рассмеялась. — Во сне вы уверяли, что я украла вексель, мой собственный вексель. Правда, смешно?

— Совсем не смешно, — ответил Денис.

— Вексель, ваше сиятельство, действительно исчез! — сообщил Рухнов и спросил Дениса: — У вас ножа нет?

Княгиню упаковали так, будто собирались с ней в длительное путешествие. Поперечные веревки пересекались с продольными в тугих узлах.

— Нет. — Денис вспомнил, что Данила всегда прятал за голенищем сапога длинный охотничий нож, а они с Тучиным посмеивались: мол, разбойников боишься?

— Вексель пропал? — удивилась постепенно приходившая в себя княгиня. — Странно! Михаил Ильич, вспомните, я при вас сунула его в бюро!

— Все обыскали, нигде нет. — Рухнову удалось развязать первый узел, и он принялся за следующий.

— Странно… Куда он мог деться? — Северская наморщила лоб и через секунду радостно воскликнула. — Ах, да, я его спрятала, за картину, что висит над кроватью!

— Зачем? — уставился на нее Денис.

— Меня однажды ночью пытались обокрасть, — охотно объяснила княгиня. — Близкий человек! С тех пор все прячу.

— Шулявский? — сообразил Угаров. — Шулявский пытался обокрасть?

Пусть князя, Настю и кого угодно убил Митя! Но поляка — не он. Он даже ни разу с ним не разговаривал. Шулявского до злополучной свадьбы знала только княгиня. И мотив для убийства имела только она!

— Да, Шулявский.

— Это вы убили Шулявского? Вы подбросили Сашке пистолет? — быстро спросил Угаров.

— Анджей убит? Вы шутите!

— Какие тут шутки?! — вскричал Денис, но Рухнов дернул его за рукав.

— Он, правда, шутит, Михаил Ильич? — с надеждой спросила княгиня.

— К сожалению, нет, — со вздохом ответил тот. — А кроме Шулявского, убиты ваш муж, Анастасия Романовна и конюх Савелий.

Почти освобожденная от пут княгиня села, снова наморщила лоб, пытаясь понять смысл прозвучавших слов, а потом решилась уточнить:

— А когда их убили?

— Вчера! — Рухнов распутал последний узел, приподнял княгиню и поставил на ноги.

Северская рассмеялась и от этого пошатнулась, хорошо Угаров ее поддержал.

— Вы меня разыгрываете! Вчера была свадьба, я всех-всех-всех целый день видела, а вечером попрощалась! И с вами тоже, Михаил Ильич!

Денис хотел объяснить, сколько прошло с тех пор времени, но его опередил Рухнов:

— А что было дальше, помните?

— Мы выпили с князем шампанского и легли в кровать. Я очень хотела спать и сейчас хочу! Господа, а зачем вы меня будите? На дворе темно, вставать рано… Я буду спать!

Княгиня неожиданно плюхнулась на земляной пол; пытавшийся этого не допустить Угаров сам чуть не упал, наткнувшись в темноте на бутылку. Она покатилась и глухо ударилась о соседнюю стену. Рухнов подбежал, поднял и, вытащив из горлышка пробку, понюхал.

— Водка? Коньяк? Никодимовка? — поинтересовался Угаров.

— Я, конечно, не всезнайка Тоннер, — скромно ответил Рухнов, — но сдается мне, снова сонное зелье. Черт побери, как популярен у местных жителей этот напиток!

— Может, от него княгиня не в своем уме?

— Вероятней всего. Надо уходить отсюда, скоро Никодим вернется!

— Не бойтесь, Михаил Ильич, вдвоем мы с ним справимся. В комнате князя ружья висят.

— Может, вы знаете, где порох с пулями?

Денис развел руками.

— И я нет. Елизавета Петровна! — стал хлестать по щекам засыпающую Северскую Рухнов. — Пойдемте!

— Я буду спать, отстаньте от меня! Вы оба из дурного сна, а хочу увидеть хороший!

— Я могу на руках ее отнести, — предложил Денис.

— До усадьбы?

— Зачем? Отвяжем коней, они у Никодима в загоне пасутся, минут за двадцать доскачем!

— Замечательная мысль! Давайте я впереди пойду, посвечу, чтобы вам с тяжелой ношей не споткнуться. Помочь, простите, не могу. Сами знаете, инвалид!

Идти с княгиней на руках было нелегко. Рухнов уже по ступенькам взбирался, а Денис еще только в десяти шагах от лесенки был.

— Я только свечки на пол в комнате поставлю — и спущусь, вам все-таки помогу. По лестнице с этакой поклажей подняться будет затруднительно…

Угаров наконец добрался до лестницы и решил передохнуть. Поставил одну ногу на ступеньку и усадил на согнутое колено Северскую. Сверху раздался тревожный шепот:

— В той комнате кто-то бродит.

— Кто? — также шепотом спросил Денис.

— Наверное, Никодим, кому еще? Я пока люк прикрою и медведя на место поставлю, вроде нас и не было. Постараюсь выйти незаметно и побегу в усадьбу за подмогой.

— А может, все вместе прорвемся? — Денис задрал голову вверх.

— С княгиней на руках не получится. Никодим-то знает, где порох и пули…

Рухнов опустил крышку люка, и в подвале мигом потемнело. Звякнула задвижка щеколды, а потом Угаров услышал, как Михаил Ильич двигает медведя.

Глава двадцать восьмая

Тишина и темнота, только княгиня похрапывает. Денис снял сюртук и прикрыл Северскую. Какое варварство — раздетую женщину держать двое суток в холодном подвале! Даже если преступления на ее совести, не заслуживает она столь изуверского отношения.

Почему так тихо? Ни звука! Ощупав потолок, служивший в комнатах полом, Денис понял, что он двойной. Так часто строят — вниз кладут горбыль, потом засыпают стружку или строительные отходы, а сверху зашивают хорошими крепкими досками. Чем бы подпереть люк изнутри? Вдруг Никодим вздумает спуститься?

Рухнову за подмогой идти час, и еще минут двадцать на лошадях ехать спасателям. Надо продержаться.

Глаза привыкли к темноте, и Денис увидел, что откуда-то просачивается свет. Может, еще один выход есть? Денис пошел на свет. Продухи — именно из них исходил свет — были нешироки, даже руку не засунуть. И сделаны под самым потолком, на стыке с фундаментом. Денис забрался на ближайшую бочку и попытался выглянуть наружу. Кроме стоящего вдалеке дерева, ничего увидеть не удалось.

Денис вдохнул поглубже свежего воздуха и спрыгнул с бочки. Вдалеке, у другого угла, виднелся еще лучик. Молодой человек двинулся к нему.

Но, не пройдя и пары шагов, остановился. После глотка лесного воздуха он почувствовал в подвале какой-то новый, причем крайне неприятный запах. Будто свиные шкварки сильно подгорели на сковородке!

Денис обернулся и посмотрел на продух, к которому только что поднимался. Раньше в лучах света только пыль клубилась, а сейчас Денис разглядел и струйку дыма. Еще раз глубоко вдохнул. Неприятный запах стал сильней.

Денис побежал к люку. Дело плохо, кажется, Никодим поджег дом! Думать, почему да зачем, времени не было. Денис попытался выбить люк. И обеими руками упирался, и головой — все без толку. Если бы толщиной в одну доску был, справился бы, а он сколочен из пяти или шести, чтоб вровень с двойным полом. Очень тяжелый, а сверху засов во всю ширину держит!

Денис подошел к княгине. Надо ее разбудить! «Может, вдвоем сумеем сломать преграду?»

Одна надежда на Рухнова! А сколько времени прошло? Черт, часов тоже нет! А в темноте счет минутам потерять легко. Вдруг Никодим Рухнова убил? А дом поджег, чтоб разом скрыть в огне следы всех преступлений?

Михаил Ильич вроде незаметно выскользнул из дома, уже дверь затворял, как в его плечо что-то уперлось. Осторожно повернув голову, Рухнов увидел Никодима.

— Я еще по дороге понял: кто-то в гости пожаловал.

— По дороге? — переспросил Рухнов.

— От охотника ничего не скроешь: там веточка сломана, тут следы в грязи. Подхожу ближе — Ванька вокруг дома кружит. Вот ружьишко и прихватил.

— Здорово, Никодим, — попытался приветливо улыбнуться Рухнов.

— Виделись!

— Я мимо шел, решил проведать. Ружьишко-то опусти. Свои…

— Свои, говоришь? Так заходи, раз пришел. — Никодим, усмехнувшись, сильно ткнул Михаила Ильича дулом в плечо. — Заходи, говорю!

Рухнов отворил дверь, но оттуда вырвался столп едкого бело-серого дыма. Михаил Ильич закашлялся и тут же захлопнул ее.

— Второй где? — спросил Никодим.

— Какой второй?

— Не ври! Следов двое. С напарником, значит, пожаловал.

Рухнов судорожно кивнул. Вроде сухо по дороге было, и до снега далеко, как умудрился косматый егерь что-то разглядеть?

— Язык проглотил? Где, спрашиваю?

— В подвале, — выдавил Рухнов и посмотрел на окна. Внутри все пылало. Не спастись теперь ни Денису, ни княгине…

— И Лизабета там осталась?

Рухнов снова кивнул.

— Подвал хорошо закрыл?

— Хорошо! — Рухнов с замиранием сердца смотрел на Никодима, не зная, чего ожидать.

Тот улыбнулся:

— Значит, вместе поджарятся. А ты, хромой черт, сбежать хотел? — Улыбка на устах Никодима исчезла, лицо стало каменным, только маленькие черные глаза так и сверлили Михаила Ильича. — Вексель где?

Вот почему Никодим медлит, вот почему сразу не убил. Михаилу Ильичу допрос предстоит. Значит, и шансы в живых остаться есть. Надо попытаться косматому охотнику зубы заговорить… Умирать-то неохота!

— Какой вексель? — спросил Рухнов.

Никодим молча спустил курок. Рухнов с удивлением посмотрел на дымящееся ружье и только потом схватился левой рукой за плечо. Боль, как расплавленный свинец, разлеталась по телу, а когда достигла переломанной ноги, Михаил Ильич истошно закричал, не удержал равновесия и свалился с невысокого крыльца.

Никодим, на ходу перезарядив ружье, спрыгнул к нему.

Михаил Ильич катался по земле. Мелькнула мысль прикинуться, будто сознание потерял, и попытаться время выиграть, но боль жгла так, что несчастный не мог не кричать.

Никодим опустил тяжелый сапог на спину жертвы.

— Вексель где?

— Не знаю! — прохрипел Рухнов. Боль стала невыносимой. Михаил Ильич хотел схватить Никодима за ногу, но только пошевелился, как в простреленном плече будто артиллерийский снаряд разорвался, а в глазах ярко сверкнул фейерверк. Удара под ребра Рухнов даже не почувствовал.

— Не знаешь? Кончай, сука, дурака валять! — Никодим пнул ногой в раненное плечо.

— А-а-а! — закричал Рухнов и перевернулся на живот.

Егерь наставил ружье в лицо.

— Про иное не пытаю! Некогда! А вексель Мите нужен! Так что выбирай! Говоришь, где вексель, получаешь пулю в сердце. Молчишь — в живот. Боль такая будет, что умолять будешь пристрелить, все тайны сам расскажешь. Ну?

Рухнов представил обещанное мучение.

— Княгиня за картину спрятала, в спальне!

— Не врешь? — Ружье нацелилось в живот. Никодим пошевелил пальцем спусковой крючок, внимательно глядя на Михаила Ильича. От потери крови лицо несчастного и так было бледным, а тут просто позеленело.

— Святой истинный крест! — прошептал Рухнов.

Ружье медленно стало описывать полукруг обратно к его лбу. Михаил Ильич закрыл глаза, губы зашептали молитву. В голове промелькнула последняя мысль: «Сначала, как и в первый раз, услышу выстрел, потом на мгновение испытаю боль, потом, наконец, умру…»

Денис оттащил княгиню к продуху. Дышать становилось все тяжелее, а надежды на спасение таяли с каждой секундой. Угаров перебрал все, даже самые фантастические варианты. Например, поджечь бочки у одной из стен. Вдруг взорвутся, и пролом получится? А вдруг нет?

Хорошо княгине — спит, она даже не поймет, что умирает. А ему предстоят мучения.

Прошел час или нет? Наверное, прошел! Помощи ждать бесполезно! Денис вспомнил про бутылку с сонным зельем. После недолгих поисков она нашлась. Отрава оказалась приятной на вкус, а может, Денис просто хотел пить.

Потом несколько минут перед ним кружили, словно птицы, маменька с Варей. Они протягивали то ли руки, то ли крылья, умоляя улететь с ними. Но по телу разлилась такая слабость, что Денис не мог шевельнуть ни единым членом. Только улыбался в ответ. На прощание мама с Варей тоже улыбнулись, а потом исчезли. Как и весь окружающий мир.

Выстрел, хоть Рухнов и ждал его, все равно прозвучал неожиданно.

«Вот и конец», — подумал Михаил Ильич.

Боли не было. Рухнов обрадовался: смерть наступила незаметно, а теперь, видно, душа его отлетает. Он приоткрыл глаза. Перед ним простиралось небо. Облака с царственной неспешностью плыли, то и дело, заслоняя солнце; стая диких гусей безмятежно летела на юг.

— Вот черт! — прозвучал где-то рядом голос Никодима, и звенящую тишину разорвал следующий выстрел. Михаил Ильич приподнялся на здоровой руке и огляделся. Видимо, он был жив, в отличие от кабана Ваньки и чагравого мерина Султана, падавших в это мгновение на землю.

Когда Никодим приставил к голове Михаила Ильича ружье, Ванька учуял приближавшихся лошадей и бросился им навстречу. Никодим невольно проводил взглядом кабана, потому и замешкался с выстрелом. А в следующую секунду он увидел мчавшегося во весь опор прямо на него Данилу верхом на чагравом мерине. Не раздумывая, Никодим разрядил ружье, но попал в Султана. Тот на всем скаку споткнулся, и Данила вылетел через голову из седла.

Ванька безрассудно кинулся в атаку на вороную кобылу. Оттолкнувшись от земли, он, вытянув передние ноги, полетел, собираясь протаранить ее корпус клыками. Скакавший на кобыле генерал разрядил ружье прямо в сердце кабана. Опытный кавалерист, Веригин сумел спасти от неминуемой гибели и лошадь, изо всех сил ее пришпорив. От сильной боли кобыла шарахнулась в сторону и осталась в живых.

Скакавший вслед за генералом Тоннер целился в Никодима, но промахнулся. Егерь вытащил из-за пазухи пистолет, но расстояние оказалось слишком большим, и он снова промазал.

Данила тем временем поднялся. В десяти шагах от него стоял Никодим. Не раздумывая, Данила бросился к нему. Тот выкинул бесполезный пистолет и побежал в лес.

Рухнов из последних сил помахал Тоннеру окровавленной рукой. Доктор скомандовал коню: «Тпру!» — и спрыгнул.

— Пуля прошла навылет, — быстро осмотрев раненого, определил Илья Андреевич. — Слава Богу! Главное сейчас — кровь остановить.

Несессер с инструментами Катерина привязала на всякий случай к седлу. Доктор полез за бинтами.

Описав небольшой круг, Веригин подъехал к Тоннеру:

— Дом пылает!

Илья Андреевич посмотрел на заимку — уже занялась крыша, языки вырывались из стен, того и гляди, дом обрушится.

— Княгиня там? В подвале? — спросил он у Рухнова.

— И Угаров! — прошептал раненый и заплакал.

Доктор кинул ему бинты.

— Попробуйте сами перевязать!

— А вы?

— Попытаемся вытащить! — крикнул уже на бегу Тоннер.

— Это безумие! — крикнул в ответ Рухнов.

— Альпы штурмовать тоже было безумием! — Генерал вытащил из кармана длинную веревку. — Катерина рыжая сунула. Злодея, говорит, будете вязать!

— А зачем нам веревка? — оторопело спросил Тоннер. Первый порыв — броситься в дом — уже сменился ужасом. «И сами погибнем, и запертым в подвале не поможем. Дом скоро обвалится».

— Я пожаров, знаете, сколько перевидал? — ответил генерал. — Вон бочка, рядом ведро. Окатите-ка себя с головы до ног, а потом меня. Я пока веревку к крыльцу привяжу, оно еще минут пять простоит.

Фрак и жилетку Тоннер скинул. Хорошо, вода в бочке успела нагреться. Окатил себя, потом — генерала.

— Я первый, вы — следом, — скомандовал Павел Павлович. — Идем друг за другом по веревке, иначе обратно не выберемся.

Тоннер протянул Веригину намоченный платок:

— Приложите к носу, не так быстро дымом отравитесь.

— Спасибо! — похвалил Веригин. — Разумно! Митя сказал, люк в подвал в правой комнате?

— Да! Под медведем. В подвале еще Угаров!

— Этот-то как там оказался?

Ответить доктор не смог. В едком дыму рот сам собой закрылся. Глаза открывал на секунду, чтобы осмотреться.

— Вон! — крикнул Веригин, указывая на пылавшего медведя. Не больше сажени до него, а только заметили! Генерал ударил по чучелу ногой. Пол под ним, слава Богу, пока не занялся. Намоченные платки снова пригодились, иначе оба получили бы сильные ожоги, разбираясь с засовом и кольцом.

— Здесь пока не горит, но все в дыму, — прокричал генерал, когда начали спускаться. — Денис, княгиня — где вы?

Никто не ответил.

— Неужели задохнулись? Надо осмотреть!

— Опасно, — сказал Тоннер. — Сейчас огонь ворвется в подвал, и нам конец.

— Слышите храп? — спросил Веригин.

— Неужто спят?

Поначалу Даниле было легко преследовать егеря: и лес был редок, и Никодимов тулупчик мелькал среди деревьев. Стрелять в убегающего Данила не стал. Пока остановишься, прицелишься — исчезнет с глаз. А вдруг убьешь наповал? Нет, живым надо брать!

Никодим, перезаряжая ружье на ходу, пару раз внезапно останавливался, круто поворачивался и стрелял в Данилу. Однако тот с него глаз не спускал и, заметив очередной маневр, прятался за дерево.

Внезапно мох под ногами начал чавкать, а янтарные сосны сменились подлеском. Бежать стало трудней, то и дело приходилось уворачиваться от раскинувшихся в разные стороны веток или обегать непроходимый бурелом. Егерь знал лес назубок, Данила попал сюда впервые. Вскоре он потерял из вида беглеца, ориентировался лишь по хрусту веток.

Неожиданно и этот звук пропал. Данила остановился, прислушался, сделал шаг. Что-то под ногой скрипнуло, и сразу рядом с правым ухом просвистела пуля.

Данила упал и на всякий случай откатился в сторону. Вот что значит охотник — на звук стреляет.

Слева щелкнул затвор. Данила, стараясь не издать ни единого звука, приподнял голову. Ничего не видно, только поросшие мхом стволы.

«Никодим не стреляет, значит, тоже меня не видит. Это хорошо, да что дальше-то делать? Долго так не пролежишь!» Хоть и не болото, но мох под Данилой промялся, и в образовавшееся углубление стала просачиваться вода. Скоро он в луже окажется!

Помощи Данила не ждал: на руках Тоннера раненый Рухнов, а генерал, отчаянный человек, наверняка в горящий дом полез, княгиню спасать. Дай Бог ему уцелеть!

Вода прибывала на удивление быстро.

«Все-таки болото! — мрачно решил Данила. — Пока Никодим не был уверен, что я его в одиночку преследую, он старался оторваться, а как убедился, что никого со мною нет, решил прикончить. И скоро своего добьется: полчаса не пройдет, как я под водой скроюсь. Где он прячется? Слева в пятнадцати шагах широкое дерево. Только одно там такое, значит, за ним и укрылся!»

Одежда промокла насквозь, а запах болотной воды был так мерзок, что у Данилы из носа потекло.

«Еще немного, и я чихать начну, тогда точно подстрелит. Надо отсюда выбираться! Только куда?»

В пяти шагах стояло еще одно большое дерево.

«А если за него? На первом шагу услышит, на втором вскинет ружье, на третьем выстрелит. Значит, надо его отвлечь. Быстро перезарядить ружье невозможно, если выстрелит по ложной цели, успею добежать и спрятаться. А за деревом и чихать можно, и стоять сколь угодно долго. Время мой союзник — рано или поздно помощь придет»

Данила снял шапку, сунул туда валявшийся рядом камешек и кинул в противоположную от спасительного дерева сторону. Шапка зацепилась за сучья, раздался треск, а за ним выстрел. Этого Данила и ждал. Вскочил на ноги и что было мочи кинулся к дереву. Второй выстрел прогремел, когда Данила уже спрятался.

Снова потянулись минуты. Данила пару раз от души чихнул. Ружье, пока в луже лежал, изо всех сил держал вертикально, кверху дулом, так что была надежда, что не подведет, а вот порох в мешочке, который спрятал за пазуху, промок. Так что выстрел у Данилы в запасе только один.

Никодим резко свистнул. Многократно отраженный эхом пронзительный сигнал зазвенел на весь лес «Чего это аспид засвистел? Дружков-разбойников на помощь зовет?»

Опять наступила тишина. Иногда противники переминались с ноги на ногу, и трещали сучья.

Где-то вдалеке раздался собачий лай, и среди деревьев замелькали узкие морды. У Данилы похолодело внутри. Даже имея сколько угодно патронов, со сворой собак не справиться. Одну пристрелит, может, двух, а потом они разорвут его на куски.

Двадцать, никак не меньше, псов быстро нашли хозяина и сделали круг почета вокруг его дерева.

Данила перекрестился и зашептал молитву. Жениться собрался, да, видать, не судьба. Прости, Катюша! Дай Бог тебе хорошего человека повстречать. Не поминай лихом!

— Искать! Ату его! — скомандовал Никодим.

Обученные псы молча бросились в указанном направлении. Первым летел вожак, самый мощный в стае кобель. В него-то и выпустил Данила единственную пулю. Ружье стало бесполезным, и Данила размозжил прикладом голову следующего пса. Но стаю это не остановило. Три собаки одновременно прыгнули и повалили Данилу, остальные вцепились, кто во что успел, и принялись терзать. Данила отчаянно брыкался ногами, размахивал руками, но тут одна из тварей вцепилась ему в горло, а другая укусила за щеку.

Подошедший Никодим выстрелил в воздух. Псы тут же отпустили Данилу и побежали ласкаться к хозяину.

— Молодцы, хорошая работа! А ну, домой!

Довольные животные с веселым лаем ринулись обратно. И правда, поработали они на славу: Данилова одежда превратилась в лохмотья, руки, ноги и лицо сочились кровью, правого уха не было. Он с трудом сел и открыл глаза.

— Ух ты, живуч! — удивился егерь, увидев, что Данила ощупывает ногу, цела ли. — Сейчас мы это поправим!

Щелкнул ствол, и Никодим начал засыпать на полку порох.

— Как звать-то тебя, дурень?

— Данилою, — прошептал, глядя убийце в глаза, тучинский слуга. Его рука уже дотянулась до спрятанного в голенище ножа.

— Прими, Господи, душу раба твоего…

Никодим не успел захлопнуть ружье — длинный острый нож попал ему прямо в сердце.

— …Никодима! — закончил фразу Данила и перекрестился. Встал с трудом, подобрал упавшее ружье и побрел. Лицо его заливала кровь, но он был жив!

Через плечо генерала была перекинута княгиня. Сорочка на ней загорелась, но Веригин, выскочив из дома, быстро потушил пламя, набросив на несчастную мундир.

У Тоннера хватило сил положить Угарова на землю и рухнуть рядом с ним. Дышать не получалось, все легкие были заполнены дымом, глаза слезились от резкой боли.

— Илья Андреевич! Да что с вами? Тут помощь ваша требуется, а вы разлеглись! — Веригин окатил доктора из ведра. — Поднимайтесь живо! Надо раненых оттащить, сейчас дом рухнет, поглядите-ка!

Тоннер посмотрел на горящее здание. Никогда бы не поверил, что полезет добровольно в такое пекло. Доктор поднялся. Веригин уже тащил княгиню, и Илья Андреевич, подхватив Угарова, поволок его следом, поближе к Рухнову.

— Тут лазарет и устроим! — решил генерал, по-армейски разложив раненых в линию. — Все живы?

— Пульс есть и у княгини, и у Угарова, — констатировал Тоннер, приступивший к осмотру.

— Слава Богу! — хором произнесли Рухнов с генералом и вдруг так же вместе рассмеялись.

— И мы живы, слава Тебе, Господи! — перекрестился генерал и отвесил три поклона.

Мимо промчалась свора борзых. Когда собаки подбежали к дому, тот рухнул. Горящие доски и бревна полетели во все стороны. Псы, поскуливая, бросились наутек.

Глава двадцать девятая

— За одним столом с убийцей сидеть не желаю! — вскочил Угаров, когда в ротонду вошел Карев.

Гостей не звали, все окрестные помещики съехались сами — весть о происшествии на заимке разлетелась быстро. Пришлось всех звать к обеду.

— Митя не убийца, — раздался глухой голос Анны Михайловны. Она попыталась привстать с коляски, но отвыкшие ноги не послушались. — Садитесь! Садитесь и слушайте.

Терлецкий вздохнул с облегчением. Правда оказалась столь деликатной, что он не знал, как ее преподнести. Слава Богу, старуха сама решилась рассказать.

— Полоскать грязное белье на публике — занятие малопристойное. Впрочем, любопытствующие столь же омерзительны. — Княгиня обвела взором гостей. Те, словно нашкодившие коты, принялись изучать узоры на тарелках. — Никогда, никому я не стала бы сего рассказывать, даже священнику на смертном одре. Только прозвучавшие обвинения принуждают меня это сделать, но ради Мити я готова на все.

Гости боялись шелохнуться.

— Можно кушать! — приказала Северская. — Суп остывает! Для кого варили?

Все покорно застучали ложками, радуясь возможности уткнуться в тарелки.

— Ради сохранения тайны я покинула родные места. Поселившись здесь, поменяла всех слуг — обычно слухи и сплетни разносят они. Жила в уединении, поддерживая с вами, с соседями, лишь шапочное знакомство. Я сделала все, что могла, все! Не смогла лишь придушить сына.

Старуха потрясла перед собой скрюченными артритом руками. От таких ужасных слов все замерли; Андрей Петрович Растоцкий — аж с ложкой в зубах!

— Все беды моей жизни от Васьки, — помолчав, продолжила Анна Михайловна. — От глупого, алчного и похотливого Васьки!

— Прости новопреставленному Василию грехи вольные и невольные и сотвори ему вечную память, — прошептал молитву отец Алексей и тихо напомнил соседке: — Помните, князь-покойничек ее давеча полоумной назвал. Так и есть…

Суховская не ответила: она чудовищно проголодалась и с наслаждением ела. Обед у Горлыбина из-за известных событий не состоялся, и Ольга Митрофановна гадала, пригласит ли он ее теперь на ужин?

— Начну сначала. Было нас три сестры, — вновь зазвучал голос Северской. — Старшая, Ольга, как только ей шестнадцать лет исполнилось, в монастырь ушла. Верно рассудила: лицо оспой изрыто, сзади горб, кто ее замуж возьмет? У родителей еще мы с Машкой, а деревенька — пятьдесят душ. Не лучше крестьян жили, каждый кусок хлеба на счету.

Машка, средняя, умом не блистала. Летом у нас полк гусар стоял. Влюбилась и, как коза, отдалась на сеновале. Думала, на другой день он приедет свататься, у окошка с утра прихорашивалась, а вечером истерику закатила. Клещами из нее правду вытащила. Кабы не я, всю жизнь в окно так бы и пялилась! Наш папенька хотел совратителя на дуэль вызвать, но я посоветовала с командиром поговорить. И оказалась, как всегда, права: тот Карева жениться заставил. Так я Машке честь сохранила, а папеньке — жизнь. Отец стариком уже был, руки дрожали, какая дуэль…

Мите вспомнилась Мария Михайловна. Добрая, ласковая, любящая его всем сердцем! Как не похожи были сестры! Властная, решительная Анна и всего боявшаяся Мария, которая не могла решить сама ни одной пустяковой проблемы. Идти в церковь пешком или ехать на пролетке? Выпить чаю или кофию? Говорила тихо, словно боялась, что ее услышат, никогда голос не повышала ни на Митю, ни на прислугу. Мнения своего не имела, во всем полагалась на сестру.

— А вот мне повезло, — продолжала скрипучим голосом старая княгиня. — Генерал Северский, седой красивый старик, вышел в отставку и решил скоротать последние годы у себя в поместье, верстах в двадцати от нашего. Он давно овдовел, его взрослый сын был женат и жил с семьей в этой самой Носовке.

Мой папенька когда-то служил с генералом, и по его приезде они знакомство возобновили. Стали друг к другу в гости наведываться, чаи вместе гонять. А я красавицей была, глаз не отвести, вот и решил генерал тряхнуть стариной. Меня упрашивать не пришлось, жених богат, опять же княжеский титул. И человеком оказался замечательным, таких нынче нет. Утром мне кофий в постель приносил, все прихоти исполнял. Я-то глупышкой молодой была, мне балы подавай. Он заснет где-нибудь в уголочке, а я танцую до упаду. Но всегда верна была мужу. — Северская победно оглядела ротонду. — И при жизни, и после смерти! Не то что некоторые, по двадцать раз замуж выходят. — Анна Михайловна покосилась на сидящую рядом невестку. — Как умер мой соколик, всю себя посвятила сыну.

На выпад Елизавета ответила вопросом:

— Сыну? Глупому, алчному и похотливому, я правильно запомнила?

— Правильно, — буркнула княгиня. — Моей вины в том нет, не одна я его баловала. На трех сестер один ребенок. Машкин-то гусар пустоцветным оказался. В юности срамную болезнь перенес, от него ни Машка, ни крепостные девки не брюхатились, но бил за то сестру.

Всей семьей растили Васечку. Сами считайте: бабка с дедом, Ольга — ее монастырь недалече был, — Машка да я. Отказу ни в чем не знал, пупом земли считал себя с младенчества. Что захочет — вынь да положь. А не исполнишь каприз — криком кричит, слезы до судорог. Умом понимала: глупость делаю, что капризам потакаю, но удержаться не могла. Жалко было, кровиночка плачет, надрывается.

Рос красавцем, внешне на покойного отца походил, оттого я его еще больше любила, дурного не замечала. Дворовые дети замешкались раскланяться — прикажи, маменька, выпороть; камердинер молоко чересчур горячее подал — посади на ночь в хлев.

А на мне хозяйство, надо следить, чтоб не лодырничали, не воровали. Наняла гувернеров да воспитателей, чтоб учили Васечку. Сама целыми днями ношусь как угорелая. Вечером приеду, доложат про успехи, сижу, дура, радуюсь. А Вася учителей застращал: будете говорить, что ленюсь, — и вас на ночь в хлев. Так ни черта и не делал.

Когда подрос, к Кареву потянулся, гусару пустоцветному. Я подумала, возраст такой, мужское общество потребовалось, а мужчины другого рядом нет. Муж умер, папенька мой тоже преставился.

А Карев влиял на него дурно. Сначала научил ворон стрелять, потом — девок портить и выпивать с утра до ночи. Это в шестнадцать-то лет! Мне начал дерзить, с кулаками как-то полез. Опомнилась я, да поздно, не совладать с ним. Слава Богу, пришел ему срок в полк отправляться. Поначалу обрадовалась, батюшка покойный всегда говорил: «Армия кого хошь человеком сделает, под общий знаменатель подровняет». Но если стержня в человеке нет, никакая армия его не изменит. Те же бабы, попойки, да еще карты добавились.

Поначалу долги мелкие были, потом проигрался сильно. Приехал, в ногах валялся, умолял заплатить. Я отказала, твердость попыталась проявить. Сам проиграл, сам и выкручивайся. Но Вася подход ко мне знал: «Раз так, маменька, мне ничего не остается, как пустить пулю в лоб! Всю жизнь себе не простите, что из-за каких-то бумажек сына потеряли!» Расплатилась я, а лучше бы он застрелился!

На обед Митя шел как на Голгофу. Как смотреть в глаза Елизавете Северской? Он обязан был ее спасти, но проявил малодушие. Может, перед законом и не преступник, но перед людьми и прежде всего перед собственной совестью Митя чувствовал себя подлецом и негодяем. Юноша украдкой бросил взгляд на Машеньку и сразу встретился с ней глазами. Она тепло улыбнулась, и Митя не смог не ответить. Маша приложила палец к губам и поцеловала, он тоже. Жаль, не судьба им соединиться!

Вера Алексеевна искоса наблюдала за парочкой. Узнав от Киросирова, что, опасаясь неминуемого разоблачения, Митя пытался повеситься, Растоцкая строго повелела дочери убираться из Носовки домой. «В одних каторжников влюбляешься! В Сибирь хочешь переехать?» Но обнаглевшая дочь заявила, что Митя давно ей нравится, а она ему. Знакомство с Тучиным окончательно раскрыло ей глаза: подобные женихи все как один мерзавцы, негодяи и развратники.

А Митя — влюбленный рыцарь! С ним она согласна и в Сибирь, и куда угодно.

Выслушав сей страстный монолог, Вера Алексеевна ехидно посоветовала дочке выходить за Тучина. Тоже будущий каторжник, зато хоть богатый. Тут взбеленился всегда кроткий Андрей Петрович. Топнул ногой и заявил, забрызгав супругу слюной: «Через мой труп!» Бунт в благородном семействе привел Растоцкую в полное оцепенение. Даже старую Северскую она слушала вполуха. И воспряла духом, случайно подметив, что и Тоннер поглядывает на Машеньку. Решающий бой еще впереди! Подскажу Илье Андреевичу, что никакой он не доктор, а самый настоящий рыцарь, на колено пусть станет, стишки прочтет, а дальше уж я сама…

— Началась война, — продолжала Северская. — От Васеньки долго не приходило известий. Какой бы ни был, а сын, материнское сердце болело. Муж Машенькин, Карев, тоже отправился в армию, сестра ко мне переехала. Вместе мы часто ездили в Н-ский монастырь, к Ольге, она к тому времени настоятельницей там стала. Звалась, конечно, не Ольгой, матушкой Агафьей, а все одно любимая сестра. Вместе помолимся, бывало, — и сразу полегчает.

Внезапно приехал Пантелей, в те времена камердинер Александра Северского, моего пасынка.

Сидевший за столом купец привстал и поклонился. Он был весь перебинтован, так что узнать его можно было лишь по бороде.

— Мы с пасынком и после смерти мужа отношения поддерживали. Переписывались, они с Катей как-то у нас гостили, Вася в Носовку не раз ездил. Александр сводному брату и с карточными долгами помогал, хотя не одобрял такого безрассудства.

Так вот, приехал Пантелей, привез Катю. Князь Александр не решился дочку при французах оставлять: почти барышня, да и красавица редкая: высокая, пухлая, лицом на мать похожа.

Угаров внимательно следил за Елизаветой Северской. В подвале, под действием сонного зелья, та отрицала, что когда-то звалась Катей. Но как совпадает описание: высокая, лицом напоминает Ольгу Юсуфову. А пухлость с годами могла и пройти. Но ни один мускул на лице Елизаветы не дрогнул. Она внимательно слушала свекровь, изредка переглядываясь с Веригиным.

— Зажили втроем очень дружно. Общее горе сплачивает, каждая ждала с войны своего мужчину: Катя — отца, Маша — мужа, я — сына.

Первым привезли Карева. Без ног, контуженного в голову… Сестра, позабыв обиды, самоотверженно за ним ухаживала, а тот плакал целыми днями и просил прощения. Слава Богу, не долго мучился.

Только похоронили, вырвался на побывку Василий. Показалось мне, что война его изменила. Сражался геройски, за Бородино орденом был пожалован. Тоже извинялся за прежние грехи.

Одна Катя в неведении оставалась, очень переживала за отца, знала, что тот партизанит.

На следующее утро после Васечкиного приезда собрались мы с Машей в монастырь, сестре радостную новость сообщить и Господа поблагодарить. Васька крепко с приезду выпил, решили дать ему отоспаться, а Катя рано никогда и не вставала. Вернулись только на следующий день, вечером разыгралось ненастье, возвращаться побоялись.

Отпуск был недолгий, вскоре Вася уехал, а Катя заболела! Жаловалась на слабость, головокружение. Старичок-доктор, осмотрев, заверил, что страшного ничего не находит: жара нет, лихорадки тоже, а хандра у девиц — обычное явление. С замужеством проходит. Но ей становилось все хуже. Катя все время в постели проводила, ей и еду туда подавали. Когда не ест — спит или плачет навзрыд. Стала раздражительной, начала дерзить, чего раньше за ней не водилось

Ближе к лету заметила, что девка-то располнела, и грудь у нее налилась! Служанка доложила, что по утрам Катю часто мутит.

Разговор долго не получался. Я и так и сяк, а она, стиснув зубы, молчит или с пеной у рта уверяет, что все в порядке! Мол, полнота ей к лицу, а тошнит от прокисшего молока.

Никак только понять не могла, с кем Катя согрешила? Из дома не выходила, все слуги мужского полу у нас как один пожилые, для таких забав негодные.

А когда поняла, сама чуть не умерла от ужаса!

Оказалось, что в тот день, когда мы с Машей укатили в монастырь, Васька, как проснулся, сразу опохмелился и начал развлекаться по-своему: голым бегал вокруг дома, палил из ружья, потом принялся колотить слуг. Они все и разбежались. В доме остались одна Катя да пьяный Никодим, его армейский денщик-собутыльник.

Все за столом дружно уставились на Митю.

— Да, — подтвердила Анна Михайловна, — Васька спьяну изнасиловал племянницу. Митя — их сын.

— Ох! — Растоцкая упала в обморок. Ее успели подхватить. Запричитавший муж принялся обмахивать супругу веером, а Тоннер сунул ей под нос предусмотрительно заготовленный нашатырь.

— Дальше рассказывать? — сухо поинтересовалась Северская. — Или в обмороке пока полежите?

— Рассказывай, Анна Михайловна, — отозвалась Варвара Петровна Кусманская. — Всем очень интересно.

— Любопытной Варваре нос оторвали, — напомнила Анна Михайловна. — Ладно. Начала, так закончу. Желая сохранить все в тайне, решила я отвезти Катю в Н-ский монастырь, якобы на лечение. Ухаживать за ней приставила Машу, и не без умысла. Та перед поездкой навестила подруг и каждой по секрету шепнула, что беременна. Мол, перед смертью мужа Бог услышал ее молитвы и сотворил чудо. Хотели мы Катину честь сохранить, выдать ребеночка за Машиного. Всем было бы хорошо! Сестре — дитятко долгожданное, Катюше — спасение от позора!

Беременность протекала тяжело. Бедная девочка часто теряла сознание, постоянно плакала, билась в истериках. Когда пришла весть о гибели ее отца, я не решилась сообщить, Катя и так была не в себе. Благодаря положению настоятельницы Ольге удавалось все держать в тайне. Секрет знали только двое сестер из монастырской лечебницы, где находились Маша с Катей.

После родов у несчастной девочки началась горячка. Маша занималась младенцем, сестры отлучились к другим больным. Катя открыла окно и сиганула вниз.

На глаза Анны Михайловны навернулись слезы. Она перекрестилась, утерлась платочком и продолжила рассказ:

— Тогда я и приняла решение переехать в Носовку. Там нас никто не знал, и тайну сохранить было легче. Поместье по наследству переходило к Василию, а должно бы перейти к Мите, Катиному сыну. Здесь и решили его воспитывать. Машу объявили матерью, а Катю перевезли сюда в гробу и похоронили.

Вася писал мне письма, но я не отвечала. В душе я его прокляла и видеть больше не желала. Допился сынок до чертей, с ружьем бегал по улицам и палил в прохожих, хорошо, что никого не убил. Поместили его в гарнизонную тюрьму. Я узнала об этом из письма Никодима. Грозила Ваське и долговая тюрьма: он проиграл столько, что пришлось продать Раздольное. Чего уши развесили? — прикрикнула Северская на слуг. Те перестали прислуживать и замерли, боясь пропустить хотя бы слово. — Ишь, распустились! Кабан готов?

— Готов, готов, барыня, — поспешил ответить Гришка. Впервые Тоннер видел его трезвым и гладко выбритым. — Сию секундочку, уже несу.

— Когда увидела Васю, подумала: не жилец. Лицо серое, ноги распухшие, меня не узнал. Решилась забрать с собой, пусть уж в Носовке помрет, среди родных. Но он постепенно очухался.

«Отдавать под суд, — сказала я ему, — тебя не хочу. Семье позор не нужен. А Носовка не наша, она Митина. Так что, Вася, жениться тебе нельзя. Никогда! Чтоб других наследников не было».

Вася плакал, раскаивался, икону целовал. На том и порешили. Девок портить ему не запрещала, а чтоб сиднем не сидел, разрешила охотиться.

— А как Никодим здесь оказался? — спросил помолодевший лет на десять Тоннер (бакенбарды обгорели, и их пришлось сбрить).

— В горячке Вася никого не подпускал, только его. Дала взятку, чтоб Никодима из солдат комиссовали по болезни. Егерь из него получился неплохой: лес хорошо знал, в охоте разбирался. Правда, подлец, настойки гнал, но божился, что исключительно для себя.

Так и жили. Митя рос. Я его не баловала, держала в строгости. И учиться заставляла. Если лодырничал — секла розгами, оттого такой славный и вырос.

— Да уж! — не сдержался Угаров.

— Я еще не закончила, потерпите. Вася Митеньку вроде любил. Играл, учил тому, что сам умел: на лошади ездить, стрелять. Всегда повторял, что грех перед сыном и Катей искупит. Церковь исправно посещал, молился подолгу. Видно, просил Господа, чтоб меня побыстрей прибрал.

Маша умерла неожиданно; я, как ее похоронила, начала сдавать: то спину не разогнуть, то с кровати не встать. Видеть плохо стала, читать только на солнышке могла. Продиктовала письмо Ольге, в монастырь. Она от дел по старости отошла, доживала простой монашкой, но пользовалась большим уважением. Попросила мне компаньонку подобрать, женщину не старую, но и не молодую.

С ответным письмом приехала Настя. Сестра прислала дальнюю родственницу, оставшуюся без всяких средств к существованию. Видела я все хуже и хуже, спросила Настьку про возраст. Та соврала: «Сорок», — а я, слепая, разглядеть-то и не смогла.

Поначалу Настя мне понравилась. Указания выполняла беспрекословно, болтовню мою старушечью с утра до вечера слушала, книжки вслух читала. И в хозяйстве толк знала. Я нарадоваться не могла: думала, оставлю дом в надежных руках. А она за моей спиной уже крутила с Васькой.

Настя долго расхваливала какого-то доктора. А мне все хуже и хуже было: пусть, думаю, приедет, чем черт не шутит. Явился — не запылился, осмотрел, прописал микстуру. Не соврала Настя, боли прекратились сразу, только спать я стала целыми днями и не соображала ничего. Даже если проснусь, все равно как во сне. Чем ты, подлец, меня потчевал?

Глазьев приподнялся было.

— Лечение назначила сама Настя, Глазьев микстуру только готовил, — пришел на помощь Тоннер.

— Антон Альбертович, — вступил в разговор Терлецкий. — Вы с Анастасией прежде знакомы были?

— Б-был, — заикаясь, ответил Глазьев. — Матушку ее пользовал, когда та умирала. Они хоть и дворяне, а бедненько жили. А потом у Насти внезапно двухэтажный дом появился…

— На содержание пошла?

— Всякое говорили. А правда неожиданно открылась. В этом доме господа всякие бывать любили. В карты играли, вино пили. Особенно привечали приезжих с толстым кошельком. Настя в спиртное им мою микстуру подливала…

— В доле были? — спросил Терлецкий.

— Нет. Попросила якобы для себя. Жаловалась, что после застолий долго заснуть не может. Приезжий утром просыпался в кровати с Настей. Она нежно целовала его в щечку, заверяла, что мужчина был великолепен, хотя тот ничегошеньки не помнил. Подавала завтрак и вдруг выглядывала в окно. Изображала испуг, мол, жених подъезжает, одевайтесь да убирайтесь побыстрей, век вас не забуду. Незадачливый господин уходил восвояси и только потом обнаруживал, что остался без копейки.

Так продолжалось почти год, пока не нарвалась красавица на полицейского чина. Приехал тот в штатском, место службы на лице не написано. Обошлась с ним как обычно, только тот рассусоливать не стал, нагрянул с казаками. Настя сумела сбежать, но деньги ей прихватить не удалось. В тайнике большую сумму нашли и драгоценности. Петушкову искали, описание по городам и весям рассылали, да без толку.

— В монастыре спряталась и втерлась к Оленьке в доверие, — сообразила старуха.

— Вам Настя поручила умертвить Анну Михайловну? — спросил у Глазьева Терлецкий.

— Нет, нет, Василий Васильевич против был, — пояснил Антон Альбертович. — Говорил, мать убить не позволю. Я настойку слабенькую делал.

— Сядьте пока! — велел Терлецкий. — С вами после разберемся. Простите, Анна Михайловна, я перебил вас на полуслове.

— У Васьки с Настей дело к свадьбе шло. Но он опять проигрался в Петербурге, а почему Настька с ним не поехала, даже и не знаю…

Митя покраснел: те две недели Настя посвятила другому возлюбленному. Они катались на лошадях, уединялись в беседке, весело болтали о всякой ерунде. Настя захотела отдохнуть от надоевшего Северского и отказалась от путешествия в столицу, сказавшись больной.

— Василий вернулся раздавленный. Не знал, как рассчитаться с Юсуфовым. Тот долг-то выкупил, Ваське отсрочку дал, да что толку, если имение не заложить, не продать, ничего с ним не сделать? Я бы выход нашла, но меня продолжали гадостью травить.

Настя надоумила Ваську жениться на соседке: «Пусть имение выкупит, вроде как приданое, а через месячишко мы и ее микстурой угостим. Ты, Васенька, только матушку убить не можешь? Чужую тетеньку тебе жалко не будет?» Я, конечно, не все их разговоры слышала, но суть знала.

Митя закрыл глаза руками. Он и не догадывался о Настиных коварных планах! Обольстительница уверяла, что вскоре они поженятся, но торопиться некуда: «Тебе, Митя, еще и шестнадцати нет». И продолжала жить и с ним, и с князем.

— На всякий случай Настька управляющего сменила. Преданного мне выгнала и вызвала своего дядюшку, Петушкова. Васька-то слабоволен, вдруг не решится жену убить? Так хоть чем поживиться! Урожай прошлогодний в убыток продали, а разницу себе в карман положили. Я-то знаю, при мне, гад, докладывал. Не стеснялись старухи! Где, кстати, подлец?

— Здесь я! — раздался тоненький голосок с края стола.

— Как здесь?! — вскочила Елизавета Северская. — Я же вам выметаться велела! А ну-ка вон!

— Не горячись, Елизавета Петровна! — схватила ее за руку свекровь. — Пусть сперва вернет все до копеечки. Выгнать всегда успеем! Павсикакий Павсикакиевич, приставьте-ка к нему молодцов, чтобы не сбежал.

Урядник сидел удрученный. Все болваны исправники виноваты! Посадили ямщика-поджигателя на козлы, а лиходей в тюрьму не захотел, около заросшего оврага сиганул вниз. Пока тормозили, пока вылезали и бежали назад, его и след простыл. Документы были оформлены на двух арестантов, и никогда не унывавшие Степан с Порфирием принялись обсуждать, не сдать ли в тюрьму вместо беглеца кучера Ерошку. Парнишка не долго думая последовал примеру старшего товарища, а Николай на ямщика никак не походил. Пришлось возвращаться обратно.

Разгневанный начальник наградил их обильной порцией затрещин, и теперь с синяками на лицах исправники стояли у стены, охраняя Тучина. Тот наотрез отказался ехать еще раз в тюрьму, увидев Угарова без сознания.

— Выполнять! — скомандовал Киросиров.

Исправники с удовольствием выдвинулись к столу. Может, из еды что перепадет?

— Анна Михайловна! — обратилась к старой княгине невестка. — Вы сказали, меня через месяц после свадьбы отравить собирались.

— Да, — подтвердила старуха, — отравить или утопить, разные способы обсуждали. А я тебя предупредить пыталась! Помнишь, на свадебном обеде? Но договорить мне не дали. Объявили сумасшедшей и в рот микстуры натолкали.

— Почему же князь подлил зелье в шампанское в первую ночь? — недоуменно спросила Элизабет.

— Планы у злодеев изменились внезапно, — поднялся со стула Терлецкий. — Как только вы поручили Павлу Игнатьевичу отправить Настю восвояси, она решила не медлить.

— Я и поговорить с этой девицей не успел, — заметил управляющий.

— Зато успел князь. И предложенные Елизаветой Петровной пять тысяч Настю не устроили, ведь вексель для выкупа имения лежал в бюро. А самого Василия Васильевича жена хотела наутро увезти в Петербург. За время медового месяца слабовольный князь мог забыть и про любовницу, и про ее злодейские планы. Потому действовать Настя решила немедленно, пока Северский в ее руках. У нее возникла новая идея: князь обещал гостям охоту. Собирались, помнится, сперва на зайцев?

— Да, — подтвердил генерал.

— Но вечером Северский сказал, что пойдем на кабана. Гонимый собаками вепрь способен проткнуть клыками любого, кто попадется на его пути. А встретиться ему должна была Елизавета Петровна!

— Так кабанов Северский давно всех перестрелял, — напомнил Растоцкий.

— Ванька! — догадался Угаров.

— Точно, — подтвердил Федор Максимович. — За дикого решили выдать ручного кабана!

— А как предсказать, куда зверюга побежит? И Елизавета Петровна — дура, что ли, ему дорогу перебегать? — изумился Мухин.

— Верно подметили, Осип Петрович. Поэтому Северскую решили убить предварительно, чтобы во время охоты найти продырявленный труп. Злодеи поступили так. Пока вечером мы играли в карты, князь подмешал в бокал жене сонного зелья. Она выпила и тотчас заснула. Никодим с Настей подплыли на лодке к окну спальни, там спуск к пруду имеется. Егерь переправил княгиню на другой берег и отнес на заимку. Слуги праздновали, гости стрелялись, никто ничего не заметил. Настя осталась в спальне, чтобы скрасить князю первую брачную ночь.

Дальше план был таков. Князь утром говорит, что жена поехала кататься на лошади, охоту, дескать, начнем без нее. Все едут на поляну и встают в цепь. Никодим вытаскивает из подвала Елизавету Петровну (чтобы та в себя не приходила, Настя снабдила егеря запасом отравы), убивает кабаньим клыком…

— Вот почему клыков у чучела вчера не было! — воскликнул Угаров.

— …и гонит Ваньку на цепь стрелков. Пиф-паф, кабан убит, следом из леса выходит Никодим с якобы найденным трупом на руках.

— А откуда сии подробности вам известны? — засомневался Мухин. — Все, о ком вы говорите, мертвы…

— Никодим мне сам рассказал, — пояснил Митя.

— Осуществить планы помешало убийство самих преступников. Утром егерь узнал о смерти Василия Васильевича… — продолжил Федор Максимович.

— Еще раз простите, — переспросил предводитель. — А кто его, то есть их, прикончил? Никодим?

Терлецкий посмотрел на Тоннера. После пожара на заимке доктор, наконец, поделился с ним своими соображениями. Все выглядело удивительно просто и логично, только доказательств никаких. Комнату предполагаемого преступника Федор Максимович обыскал и ничего не нашел. При себе убийца бриллиантов не держал — одежду удалось прощупать. За обедом Терлецкий с Тоннером попеременно наблюдали: не выдаст ли себя? Но преступник вел себя спокойно, с интересом слушая. Видно, и сам многого не знал, наверняка не знал, иначе действовал бы по-другому.

Заметив взгляд Федора Максимовича, доктор покачал головой. Об убийстве самого князя пока рано рассказывать.

— Всему свое время, — ответил Мухину Терлецкий. — Связанная Елизавета Петровна провела в подвале у Никодима всю ночь, и все же именно ее он счел убийцей хозяина и Насти!

— Как я могла их отравить цианидом? — удивилась Елизавета. — Да и с какой стати?

— Ну, если муж хочет убить жену, почему бы и жене не желать супругу смерти? — философски заметил Терлецкий. — Его высокопревосходительство, заехав на заимку, укрепил Никодима в его подозрениях.

Элизабет с возмущением обернулась к Веригину.

— Павел Павлович! Как у вас язык-то повернулся?

— Простите, ангел мой! — развел руками генерал. — Илья Андреевич нас всех уверил…

— И Никодим решил убить пленницу, отомстить за смерть хозяина!

— Предан был как пес! — пояснила Анна Михайловна. — Васька когда-то его от шпицрутенов спас.

— Но убийство, — продолжил Федор Максимович, — Никодим отложил на ночь, днем у него неожиданно появилась другая проблема. Перед приездом генерала на заимку заявился приятель егеря, Савелий, и покаялся, что сдуру сболтнул лишнего кучеру Елизаветы Петровны.

— Савелька-то с какого бока приплелся? — удивилась Анна Михайловна.

Терлецкий охотно пояснил:

— Ему Настя поручила аж две задачи. Ранним утром прокатиться по полям на чагравом мерине, чтоб окрестные крестьяне заметили…

— В женском платье, что ли? — удивилась старуха.

— Про платье не знаю, — признался Федор Максимович. — Вряд ли! Лошадь издалека видна, а наездник нет. Пастух подтвердил, что видел чагравого мерина, этого было достаточно. Второй задачей Савелия было сообщить на допросе, когда обнаружат убитую кабаном Елизавету Петровну, что утром он седлал ей лошадь.

— Никогда Савелий мне не нравился, — промолвила Анна Михайловна. — Забудет выполнить приказание и врет прямо в глаза. Доврался…

— Выслушав Савелия, Никодим испугался, — в который раз продолжил Терлецкий. — Знал: если старшего конюха хорошенько тряхнут, выложит все, как миленький. Тогда Никодиму — каторга, а покойнику князю — вечный позор. Егерь дал приятелю поручение — вывести на аллею спрятанного еще утром в лесу Султана. Мерина найдут, решат, что сбросил где-то наездницу, начнутся поиски, но никому и в голову не придет искать княгиню в подвале у Никодима.

— А меня искали? — поинтересовалась Северская у урядника.

— Сегодня, после возвращения из церкви, хотели приступить, — покраснел Киросиров. — Вчера уже темно было…

— Никодим запретил конюху возвращаться в усадьбу, предложил встретиться у пруда, помянуть князя. — Терлецкий отпил воды из стакана. — Посидели, выпили напоследок, после чего егерь придушил, а затем и утопил друга.

— Каков негодяй, приятеля не пожалел! — возмутился Растоцкий.

— Он очень переживал! — снова подал голос Митя. — А когда Ваньку за вепря решили выдать, всю ночь рыдал!

— Плакал волк над козленком, — усмехнулся Киросиров. Он огорчился — получалось, что урядник вовсе участия в расследовании не принимал. — А вы, юноша, долго за спиной Федора Максимовича отсиживаться думаете? Встаньте-ка! Расскажите сами о своих художествах! — обратился он к Мите.

— Митя ни в чем не виноват! — встряла Анна Михайловна.

— Это, сударыня, не вам решать! — оборвал урядник. — Вставайте, вставайте!

Побледневший юноша поднялся.

— Ну-с, ваше сиятельство! — потер руки Киросиров. — Слушаем-с!

— Никодим утопил Савелия и пошел в усадьбу, — чуть заикаясь от волнения, начал Митя.

— Зачем? Вам доложиться, кого успел убить, а кого нет? — перебил его Киросиров.

— Конюх ему сказал, что у Анны Михайловны удар. Вот и зашел проведать. А мне он бумажки хотел показать.

— Какие бумажки? — заинтересовался Рухнов.

— Он сказал, в лесу нашел. «Посмотри, — говорит, — нет ли среди них векселя, а то я неграмотный!»

— А про вексель Никодим откуда узнал? — удивился Михаил Ильич.

Митя пожал плечами.

— Снова я! — повинился генерал. — На заимке Никодиму сообщил.

— Постойте, постойте, — привстал с места Роос, пролистал назад в блокнотике несколько листков. — Я правильно записал со слов Анны Михайловны? «Никодим письмо послал, что князь белой горячкой заболел», или мне неправильно перевели? Как неграмотный может письма писать?

Этнограф покосился на Лидочку Растоцкую. По просьбе Веры Алексеевны в этот вечер ему переводила она, практиковалась во французском.

— Правильно, правильно перевели, — недовольная, что этнограф все записывает, сказала Анна Михайловна. — Что, в армии, писарей нет? Никодим неграмотным был!

— Я просмотрел бумажки, — продолжил Митя. — Ничего интересного: распорядок дня, куда поехать, с кем встретиться, но писано рукой Елизаветы Петровны. Я ее почерк знаю.

— Я всегда дела с вечера планирую, на листочке записываю и в карман платья кладу, чтоб не забыть спросонья, — пояснила Елизавета Петровна.

— Я удивился, — сказал Митя, — спросил у Никодима, где взял. Тот замялся, сказал, в лесу нашел. Но я по глазам понял: соврал он.

— Дальше что? — поторопил Киросиров.

— Решил проследить, куда Никодим направится. Темно было, дождь хлестал, он хоть и охотник, да меня не заметил. Когда я вслед за Никодимом зашел в дом, платье лежало у него на верстаке. Отпираться было бесполезно, и егерь все мне рассказал.

— Я не поняла. А платье ему зачем было нужно? — спросила Суховская

— Платье Никодиму Настя сунула, чтобы он приодел княгиню перед смертью. Не в сорочке же Елизавета Петровна по полям скакала, — пояснил Терлецкий.

— Так, так, так, — процедил Киросиров. — Получается, вы со вчерашнего вечера знали, что произошло и где княгиня?

— Да, — согласился потупившийся Митя.

— Почему не освободили ее?

— Никодим сказал, что живой ее не выпустит. Раз она Василия Васильевича отравила, он должен отомстить. И добавил: «Зато вы, Дмитрий Александрович, князем станете!»

— Надо было скрутить подлеца! — воскликнул Киросиров.

— Да он с тремя такими, как я, справится! — ответил юноша и тут же поправился: — Справился бы. Я пытался ее спасти! Пытался объяснить ему: «Что толку в ее убийстве, если без векселя меня из Носовки вышвырнут?»

— Свои, значит, цели преследовали, — потер руки Киросиров.

— Тогда Никодим снял кусачки со стены и в подвал ринулся. «Щас, — сказал, — узнаем, где вексель». Я испугался и за ним. Говорю, сам побеседую. Елизавета Петровна спала. Никодим целый день поил княгиню зельем, есть не давал. Я потормошил, она очнулась, заулыбалась. «Митенька!» — говорит. Я спросил: «Вы вексель куда спрятали?», а она в ответ: «В бюро положила» — и снова заснула. Я ее и водой холодной поливал, и по щекам бил. Спит — и все. Я знал, что в бюро векселя нет, но Никодиму не сказал. И слово с него взял, что до утра, пока вексель не сыщу, он ее не убьет. Время пытался выиграть. А утро вечера мудренее…

— Зря, зря не донесли, — стал увещевать Киросиров. — Я бы с исправниками…

— Убить — минутное дело, — вступился генерал. — Сегодня Никодим только заподозрил засаду — сразу дом поджег.

— Я Никодиму слово дал, что никому ничего не расскажу…

— Такое слово позорит дворянина! — вскричал Мухин.

Митя замолчал. Сказать ему, собственно, было нечего. Сам загнал себя в патовую ситуацию.

— Юноша поступил разумно! — снова вступился генерал. — Если противник захватил заложника, идти на штурм бессмысленно, надо выиграть время, измотать неприятеля переговорами, а потом убедить сдаться. Я горжусь вами, Дмитрий.

— Давать слово низкому человеку позорно для дворянина, — заскрипел зубами Осип Петрович.

— Позорно для дворянина насиловать племянницу, жену убивать позорно… — стукнул кулаком Веригин.

Митя вновь встретился глазами с Машей. Она улыбалась и всячески подбадривала его мол, держись, я тебя люблю! Вера Алексеевна уже и не знала, радоваться выбору дочери или пойти да самой удавиться. Вроде Митя теперь самый что ни на есть князь Северский. Причем и по матери, и по отцу. Только абсолютно незаконнорожденный. Титул-то княжеский он рано или поздно получит — обе княгини, дай им, конечно, Бог здоровья, когда-нибудь помрут, а он единственный претендент по крови, Елизаветиному сыну титул не присвоят. Вот только гол как сокол! Ладно, с паршивой овцы хоть шерсти клок, внуки зато сиятельствами будут.

— Я хотел все тщательно обдумать…

— Как по-тихому богатство захапать? — съязвил Киросиров.

— Как спасти Елизавету Петровну и не замарать при этом честь Северских. Не хотелось, чтобы преступный план кузена стал известен. Векселя в бюро не оказалось, я на всякий случай проверил. А потом Денис предположил, что Елизавета Петровна на самом деле Катя Северская. Помните, поначалу я протестовал, говорил, что Анна Михайловна не пошла бы на преступление ради поместья. Но Михаил Ильич справедливо заметил, что ради денег, ради больших денег люди готовы на все. Ночью я долго думал и под утро понял: именно так все и было. Катю лишили имения, а она из монастыря сбежала и теперь мстить приехала. Сходство Елизаветы Петровны с портретом немыслимое!

Обе княгини хотели что-то сказать, но Митя жестом их остановил:

— Я понимал: честь Северских уже не спасти. Да и черт с ними, сами виноваты! Я-то не Северским себя считал! Каревым! Снова пошел к Никодиму. Входя в дом, достал прихваченный пистолет и с ходу направил на егеря: «Эта женщина имела полное право убить Василия Васильевича, — сказал я ему. — Анна Михайловна заточила Катю в монастырь и лишила наследства. Требую ее немедленно освободить!» Никодим удивился: «Какая Катя? Княгиню Елизаветой зовут!» Я пояснил. Никодиму ничего не оставалось, как раскрыть тайну моего рождения. Дорогой в имение он мне еще что-то говорил, убеждал, что княгиню надо поскорей убить — могут начаться поиски, и ему несдобровать, если ее найдут. Я не слушал, да и было мне все равно. Не помню, как выносили из дома князя и Настю, не помню, как дошел до развилки. А там увидел могилу матери и понял, как следует поступить. Пистолет Никодим у меня отобрал, пришлось бежать в дом. А теперь и не знаю, благодарить ли доктора, что меня из петли вытащил!

— Благодарить, благодарить! — вскочила с места Маша. — И я всю жизнь буду благодарить, и свечки ставить.

Подбежав, девушка бросилась Мите на шею. Он ее крепко обнял и при всех поцеловал.

— Какой моветон! — прошептала Кусманская.

Угаров встал и кашлянул, чтобы привлечь внимание:

— Какой вы непоседливый! — заметила Анна Михайловна.

— Я так и не понял, — спросил Денис, обращаясь к Елизавете, — вы Катя или не Катя?

— И бестолковый, — продолжила старая княгиня. — Катя выбросилась из окна и разбилась.

— Но вас-то, Анна Михайловна, при этом не было! — с укором сказал Денис.

Анна Михайловна повернулась к невестке и попыталась разглядеть:

— И впрямь похожа! — воскликнула она и перекрестилась. — Свят, свят, свят! Катенька, неужели, правда, ты?

Глава тридцатая

— Я не Катя, — сказала в полной тишине княгиня Елизавета.

— Но вы похожи на Ольгу Юсуфову! — воскликнул Угаров. — И во Францию приплыли из России…

— Из Америки, — поправила княгиня. — А похожа — похожа потому, что сама из рода Юсуфовых.

— Вот те раз! — удивилась Кусманская.

— Я внучка князя Петра Юсуфова. Он бежал из России, когда Петра Третьего скинула с престола его жена, Екатерина. Поэтому Катей меня назвать никак не могли.

— Батюшки светы! — воскликнул Рухнов. — Игорь Борисович-то как обрадуется! Сколько лет искал дядю.

— Дед давно умер, еще до моего отъезда из Америки.

— Жаль.

— Отчего родословной не хвастались, Елизавета Петровна? — поинтересовался Мухин.

— Я в некотором роде позор семьи. Если бы не крайние обстоятельства, никогда бы и не призналась.

— Я весь внимание, — сообщил Осип Петрович.

— К данному расследованию моя история отношения не имеет, — твердо ответила Северская. — Предпочту оставить ее в тайне.

— Это дозвольте уж нам решать, имеет или нет, — грозно произнес Терлецкий. — Вопросы и к вам имеются, Елизавета Петровна. Так что слушаем.

Северская до боли прикусила губу. Молчала, обдумывая положение.

— День такой сегодня. Все исповедуются. Я все рассказала, и мне стало легче. И ты не бойся, — приободрила ее Анна Михайловна.

— Дед убежал из России с молодой женой и небольшой суммой денег. Начал с маленького ранчо, но к концу жизни имел свыше трех тысяч коров, не считая свиней, индюков и лошадей. Хоть по рождению он был князь, никакого труда не чурался. И детей, и внуков приучал к работе, чтоб неженками не росли. Я могу и коров подоить, и в хлеву убрать. Дед и про образование наше не забывал. Из Европы учителей нам выписывал. Поэтому не только английский с русским, но и французский знаю, и немецкий, и итальянский! Когда негоциями пришлось заняться, мне это здорово пригодилось.

В Америке дед с бабкой поменяли веру. Рядом жила община кальвинистов, к ним и подались. Сам дедушка к религии был равнодушен, зато мой отец проникся сильно.

Мои предки по материнской линии — гугеноты, покинувшие Старый Свет еще в конце семнадцатого века. Их община и в Америке живет по строгим правилам, большую часть времени посвящая молитвам и собраниям.

Атмосфера, царившая в доме деда, где нередко устраивали танцы, концерты и всяческие увеселения, моей матери претила, и они с отцом переехали в город. Папа, человек образованный, обучавшийся ораторскому искусству, стал проповедником. Меня и брата дед не отдал, поэтому родители навещали нас лишь на дни рождения и Рождество.

Дед умер, когда мне было шестнадцать. Хозяйство он завещал старшему сыну, моему дяде, но и остальных детей обеспечил до конца дней. Родители сразу нас забрали. Говорить по-русски нам с братом запретили, поскольку мать его не понимала. Веселиться и смеяться нельзя, из книг — только Библия.

Предстоящий брак с сыном хозяина местной лавки меня ужасал. Всем было известно, что мой будущий муж любит другую, но нашего мнения никто не спрашивал.

Известность отца как проповедника росла, из отдаленных мест приезжали верующие его послушать, начинающие миссионеры и проповедники потянулись к нему учиться и подолгу жили у нас дома. Один из них, молодой, красивый, с хорошими манерами, быстро меня увлек, не прилагая к тому никаких усилий. Мать недовольно поглядывала, но ничего не говорила. Я вдруг ожила, даже занятия в воскресной школе — рядом с возлюбленным — стали мне нравиться.

Но все хорошее быстро заканчивается. Пришла пора моему милому уезжать. Он пошел к отцу просить моей руки, но ему отказали. Тогда он предложил мне бежать. Я обняла его, нежно поцеловала и только спросила: куда? «В Нью-Йорк, к моей матушке». Той же ночью мы сбежали. Я долго плакала, прощаясь с братом, — он был посвящен в мои тайны. Жизнь с родителями угнетала его не меньше, чем меня. Он пообещал, что через пару лет, когда подрастет, приедет ко мне в Нью-Йорк.

К моему удивлению, даже разочарованию, наши отношения в пути были целомудренными. Мы целовались в щечку на ночь и спали как брат с сестрой. Мои попытки ускорить неминуемые события любимый отверг: объяснил, что без родительского благословения, без венчания в церкви жить как муж с женою — большой грех.

Моя будущая свекровь оказалась состоятельной, жила в большом каменном доме. Нас приняли радушно, словно ожидали, что сын вернется с невестой. Меня мельком, но придирчиво осмотрели, отчего мое смущение переросло в панику. Жених, рассказывая о наших приключениях по дороге, был необыкновенно весел. С родительницей они были дружны, постоянно перемигивались, что-то шептали на ушко друг другу, а после весело смеялись.

Я тоже шепнула любимому, напомнив про благословение. Он хлопнул себя по лбу, будто позабыл, и тут же сообщил матушке о наших намерениях. Та ничуть не удивилась и расцеловала нас обоих. К моему удивлению, от благочестивой родительницы разило табаком и спиртным.

Вечером…

— Умоляю, княгиня, не продолжайте! — вскочил с места генерал. Он долго размышлял, где же слышал подобную историю? И взглянув на Рооса, вспомнил. Этнограф отложил блокнот и от нетерпения непрерывно ерзал на стуле.

— Почему же, генерал? — горько усмехнулась Елизавета. — Анна Михайловна все рассказала без утайки. Моя очередь!

— Но… — не знал, что и сказать, Веригин.

— Мне нечего стыдиться! Да, меня продали в публичный дом.

Суховская охнула и лишилась чувств. Тоннеру пришлось отвлечься от раздумий, сунуть ей нашатырь. Северская продолжала:

— Со мной был небольшой кинжал, подарок деда, фамильная реликвия Юсуфовых. Его-то я и приставила к горлу первого клиента, старика француза. Он не испугался, резонно заметил, что в моих бедах нисколечко не виноват. Постепенно мы разговорились. Хорошо, что он оплатил целую ночь! Я рассказала мою историю, он — свою. Французский аристократ, Камбреме сумел избежать гильотины, сбежав из тюрьмы в ночь перед казнью. Но его семья не спаслась — родителей и молодую жену настиг безжалостный топор. Из немаленького состояния удалось отвоевать, уже при Наполеоне, только небольшой виноградник да крохотный дом с запасами вина в подвале. Наличных не было, чтобы как-то выжить, маркиз Камбреме, потомственный аристократ, начал самолично разливать вино по бутылкам и развозить по трактирам и ресторанам. Продукция его понравилась, дела пошли в гору, вскоре он прикупил еще виноградник, потом еще и еще. Через несколько лет его винный дом стал известен не только во Франции. Наладив торговлю по всему Старому Свету, он решил завоевать Новый. В одну из поездок партнеры порекомендовали ему модный бордель, где мы и встретились.

Позже Камбреме говорил, что влюбился в меня в ту секунду, когда я приставила ему нож к горлу. Наутро, получив мое согласие, маркиз выкупил у «маман» меня и документы, а вечером мы уже плыли на корабле. Ждать долго не стали, капитан зарегистрировал наш брак. Дальнейшую историю вы знаете.

Роос еле дождался, пока Северская закончит, его распирала собственная догадка.

— Вы Элизабет Джус, так? — Роос от нетерпения вскочил с места.

— Да, Джус — моя девичья фамилия. Американцы любят все сокращать, так дед из Петра Юсуфова стал Питером Джусом. Как вы догадались?

— Я же подарил вам свою книжку, а вы ее так и не раскрыли…

— В подвале у Никодима было темновато для чтения, — напомнил ему генерал.

— Ваш брат уж тринадцать лет вас ищет. Разместил объявление в моей книжке…

— Мой брат?! Питер? — изумилась княгиня.

— Да! Питер Джус-Третий! Его банк — один из крупнейших в Америке! Он истратил целое состояние, чтоб вас найти. Почему вы не писали родным?

— За свою глупость я дорого заплатила, мне не хотелось позорить семью. Думала, пусть лучше считают, что я погибла. Родителей изгнали бы из общины, они бы этого не пережили!

— Я всегда говорила, эта Берг из борделя! — зашипела на ухо Тоннеру Кусманская. — Куда катится Россия? Продажная девка стала княгиней!

— Да! — согласился доктор. — Измельчала страна! Раньше бы могла и императрицей!

Кусманская не поняла, пожала плечами и только потом вспомнила Екатерину Первую, до престола ублажавшую солдат в обозе.

Угаров встал и уже по привычке кашлянул.

— Вот неугомонный! Снова вопрос? — не удивилась Анна Михайловна. — Теперь-то что не ясно?

— Откуда у вас семейная реликвия Северских? Ожерелье?

— Камбреме преподнес, на годовщину свадьбы, — ответила Елизавета.

— То ожерелье, что императрица подарила? — задрожали руки у Анны Михайловны.

— Да, но я про это и знать не знала, пока Шулявский не поведал. Он тоже решил, что я Катя Северская, приехал меня шантажировать…

— Постойте, Елизавета Петровна! — обрадованно произнес Угаров. Хоть какие-то из его выводов подтверждались. — Расскажите по порядку.

— По порядку? — задумалась Северская. — С Анджеем мы познакомились после смерти Камбреме. Он был красив, обходителен, смел и безрассуден. Немного раздражали меня только его частые просьбы дать денег. Говорил, что все имеющееся вложил в верные акции, скоро станет богаче Ротшильда. Роман был бурным. Со дня на день я ждала предложения. Но Париж — маленький город, слухи и сплетни разлетаются там мгновенно. Анджей еще не встал предо мной на колени, а о нашем браке вовсю судачили. Неожиданно меня посетила пожилая дама.

«Зачем вам Анджей? — спросила она, войдя в кабинет. — Я-то старуха, мне любовь приходится покупать. А вы молоды, красивы, зачем вам жиголо? Оставьте его мне! Думаете, он к матушке в Варшаву поехал? Как бы не так! Живет в моем доме! И, женившись, все равно будет вас обманывать! Зачем ему лишаться коровы, которую доил столько лет?»

Я выставила ее вон, но, когда появился Анджей, потребовала объяснений. Он нисколько не смутился. «Да, я — жиголо. Но тебя, Лизл, я люблю, и хочу жениться!»

Еще несколько дней назад я с огромным счастьем ответила бы: «Да»! Но теперь попросила время, чтобы все обдумать. Анджей понял меня по-своему. Ночью я услышала, что кто-то бродит в моем кабинете. Париж славится воришками, и каждый мало-мальски обеспеченный человек держит подле себя оружие. Схватив пистолет, я поспешила в кабинет. Анджей как раз прятал за пазуху ожерелье. Полицию я вызывать не стала. Женщины меня поймут, слишком сильны были мои чувства. Но посоветовала никогда больше не попадаться мне на глаза.

Каково же было мое изумление, когда месяц или два назад мне доложили, что пан Шулявский просит его принять. Я велела передать, что, если он сию секунду не уберется, я прикажу спустить собак. Потом, конечно, гадала, как он меня нашел в России и зачем я ему понадобилась, но вскоре забыла.

Стоя позавчера у алтаря, я увидела Анджея. В церкви спустить собак нельзя, пришлось выслушать его после десерта.

Украсть сережки у д'Ариньи поручил ему один коллекционер. Когда-то они принадлежали императрице, а потом она подарила их своей фрейлине. Заказчик показал Анджею портрет этой женщины, и он поразился ее сходству со мной. Узнал Шулявский и ожерелье, когда-то составлявшее комплект с сережками. Его он когда-то пытался похитить у меня.

С д'Ариньи проблем не возникло, но чтобы найти меня, только вообразите, этот воришка обратился в полицию. Те раскопали, что во Франции я жила не всегда, приехала лишь в четырнадцатом году, а сейчас нахожусь в России. Про то, что я владею русским, Анджей знал, поэтому укрепился во мнении, что отсюда и родом.

После неудачного свидания он выяснил, что я выхожу замуж за князя Северского, родственника женщины с портрета. Увидел могилку Кати, выслушал местную легенду о пропавших во время войны драгоценностях. Как и Денис, сложил два и два и отправился в Н-ский монастырь за решающими доказательствами. Там узнал, что когда-то настоятельницей монастыря была тетка моего будущего мужа. Анджей решил выманить у меня ожерелье шантажом. Оставалось попасть на свадьбу…

— Это он поджег мост, — сообщил Киросиров.

— Не сомневаюсь! Вокруг да около не ходил. «Брак с собственным дядей! Лизл, тебя отправят в острог!» — сказал он. Как же он разочаровался, когда я кратко рассказала ему свою историю. Сначала не поверил, грозился пойти к князю, меня выдать. Я захохотала: «Мон ами, пока ты будешь рассказывать, я кликну урядника. Французская полиция очень обрадуется найденным сережкам и пойманному грабителю, а мужу я покажу все свои документы. Подумай сам, племянницу он не раз видел! Разве мог со мной перепутать?»

Анджей понял, что я не блефую. Его коллекционер готов был заплатить за комплект миллион.

— Миллион? — приподнялся с места Мухин.

— Миллион!

— А как фамилия коллекционера? — спросил Терлецкий.

— Шулявский ее не назвал. Предложил объединить усилия, но заявил, что ехать в Петербург и продавать драгоценности нужно немедленно. Истекали отведенные ему сроки, он боялся, что получит меньше денег. Предложение было настолько заманчивым, что я согласилась.

— Это была ловушка, он бы ограбил вас по дороге! — вскричал генерал.

— А князь на что? И господин Рухнов с нами бы поехал! Нет, предложение на сей раз было честным. Я по глазам видела.

— Значит, во Франции драгоценности нашлись, — вздохнула Анна Михайловна. — Говорила я Ваське, мародеры их выкопали. Он не верил, весь парк траншеями вспахал.

— Какая невероятная цепь случайностей! — воскликнул Роос. — Никакой роман не сравнится с жизнью! Украденные бриллианты через десятилетия оказались снова там, где их похитили! Сверхъестественно!

— Ну, сверхъестественного тут нет ничего, — поднялся молчавший весь вечер Тоннер. Почему-то сразу все замолчали. — И выкопали их не мародеры.

— Вы-то откуда знаете? — изумился Киросиров.

— А он, не в пример тебе, Павсикакий, умен! — припечатала урядника Анна Михайловна. — Про Митиных родителей догадался.

— Сам? — не поверил Киросиров. — Как такое возможно?

— Очень просто. — Тоннер принялся расхаживать вдоль стола, словно профессор в аудитории. — Митя упомянул день своего рождения, 20 декабря. В этом году ему стукнет шестнадцать. Ту же дату, 20 декабря 1813 года, я обнаружил на Катиной могиле. Так выяснил, кто его мать. Вспомнив, что Анна Михайловна пресекала все попытки своего сына жениться, догадался, кто отец. Вопросы есть?

— Про бриллианты хотели рассказать, Илья Андреевич, — уважительно напомнила ему старая княгиня.

— Ах да! Отряду князя Александра Северского часто удавалось внезапно нападать на одинокие обозы, избегая столкновений с крупными частями. Откуда он получал точную информацию, скрываясь в лесу, было для французов полнейшей загадкой. А ему помогал всем хорошо знакомый Сочин.

Сидевший у стенки смотритель (его пригласили по настоянию Тоннера, но за стол, как и героя Данилу, конечно, не посадили) встал и поклонился.

— Сочин! Ух, ты! — воскликнул Растоцкий. — А никогда не хвастался!

— Сочин человек скромный, себя не выпячивает. Может, потому Александр Северский так ему доверял.

— Теперь понятно, кто выдал Северского французам! — закричал Киросиров.

— Окстись, Павсикакий! Эта история всем известна, — урезонил Киросирова Растоцкий. — Французы целую деревню в сарай согнали да пообещали сжечь, если князь с отрядом не сдастся. Северский, спасая собственных крестьян, вышел из леса.

— Скорую свою гибель Северский предчувствовал, незадолго до нее как-то ночью пришел к Сочину. Но думаю, об этом подробно расскажет сам герой.

Смотритель, смущенный множеством уставившихся на него глаз, начал:

— Да что рассказывать? Пришел Ляксандра Васильевич ночью, стукнул в окошко, как было условлено.

Я во двор шмыгнул. Князь поведал, что спрятал драгоценности еще в начале войны. Место в лесу, где они с Пантелеем закопали сокровища, он и дочке показал, да опасался, вдруг забудет иль перепутает. «Ты, Сочин, человек верный, чужого не возьмешь. Я тут план набросал, если и я, и Пантелей погибнем, обязательно передай Кате».

Сочин достал из-за пазухи запечатанный конверт.

— Кому отдать, Илья Андреич? — спросил смотритель.

Тоннер пожал плечами.

— Мите, конечно. Катиному сыну.

— Выходит, потрох бородатый, ты знал, где драгоценности? — заорала на Пантелея Анна Михайловна. — А божился, что слыхом не слыхивал!

— Не божился я! — резко встал со стула купец. — Я рассказать, как на духу хотел, но вы моей Василисе вольную не дали.

— А чегой-то я вольную должна была давать? — возмутилась Анна Михайловна.

— Александр Васильевич обещал. Подарок мне на свадьбу.

— Я его обещания выполнять не обязана. Скажи спасибо, что выкупить разрешила.

— Потому кукиш с маслом и получили, а не драгоценности. Я хотел у вас денег одолжить, мечтал винную торговлю начать, а вы Василису выкупать заставили. Выкопал сам, продал, а деньги пустил в дело.

Ни капли раскаяния не было в голосе Пантелея. Анна Михайловна побагровела.

— Ожерелье я Камбреме продал, он на годовщину свадьбы подарок жене искал. А сережки себе оставил. Больно они Василисе, покойнице, нравились. Пригласит купчих, напялит и хвастается: муж из Парижу привез. Те дуры ахали. Как она померла, я смотреть на сережки не мог. Плакал, Василисушку вспоминал, потому в Париже и сдал ювелиру. Так они к д'Ариньи этому и попали.

— Все, раскольник, — радостно потер руки Киросиров. — За такое прямиком на каторгу пойдешь.

— Простите, господа, — вскочил с места Роос. — Я что-то, видимо, пропустил. Думаю, проблема в переводе… — Этнограф покосился на Лидочку. — Кто князя-то убил?

— Да, Павсикакий! — поддержала Анна Михайловна. — Ну-ка, проясни! Васька с Настей опоили Елизавету Петровну, а кто их самих отравил?

— Шулявский! — ни секунды не раздумывая, ответил Киросиров. — У него Илья Андреевич скляночку из-под яда нашел.

— А самого Шулявского? — не отставала от него Северская.

— Как кто? Тучин! А Савелия прикончил Никодим, — закончил Киросиров. — Он же и на Пантелея покушался!

— Допустим! — сказала Анна Михайловна. — А бриллианты где?

— Думаю, вместе с домом сгорели. Не успел точно выяснить. Мне мешали сильно, — стал оправдываться Киросиров. — Все, кому не лень, лезли в расследование: Рухнов. Угаров, Тоннер…

Хотел и Терлецкого упомянуть, но, взглянув в недобро улыбавшиеся глаза Федора Максимовича, передумал.

— Раз не знаешь, сядь! И помолчи, — оборвала Анна Михайловна. — Этих господ и послушаем. Княгиню они спасли, может, и про убийцу знают, и про бриллианты. Михаил Ильич! Вам слово! Да вы сидите!

— Подозреваю Митю… — начал Рухнов.

— Понятно, — не дослушала Северская. — Внук все рассказал, дураку ясно, это не он. Давайте вы, непоседливый отрок.

— Я — Елизавету Петровну… — Денису также договорить не дали.

— Значит, тоже ни черта не знаете! Перейдем к доктору. Только на вас и надежда! Знаете, кто убийца?

Тоннер привстал, медленно потер ладони, посмотрел на Терлецкого. Тот развел руками, мол, сам понимаешь, никаких доказательств за разговор не прибавилось. Убийца ведет себя осторожно, ни жестом себя не выдал, ни фразой! Но Тоннер так не считал. Появилась тоненькая ниточка. Как бы потянуть да не оборвать?

— Знаю! — решился Тоннер. — Знал еще вечером, сегодняшние события только укрепили мои подозрения.

— Что же раньше молчали? — воскликнула Суховская.

— Доказательств не было, одни умозаключения. С них пока и начну. Отравление князя и княгини — именно они, не Настя, были целью убийцы, — заранее не планировалось.

— Почему вы так решили, доктор? — спросил генерал.

— Про то, что Настя осталась ночевать в спальне князя, не знал никто, даже Никодим. Планируемой жертвой она быть никак не могла.

— Это понятно, я не про то спрашивал. Почему вы думаете, что отравитель действовал спонтанно?

— Яд был высыпан в бутылку. Это крайне рискованно, отпить из нее мог кто угодно. Например, лакей, который ее понесет. Потому я сделал вывод: решение отравить супругов преступник принял внезапно, видимо, узнав о предстоящем отъезде княгини. Прицельно, в бокал, высыпать яд он уже не мог. И мои благодарности господину Рухнову: именно он подсказал, где и когда попал яд в бутылку.

Довольный Михаил Ильич вставил:

— Горничная Катя пошла на кухню за едой для князя. Гришке, — тут Рухнов хихикнул, — поручили меня, пьяного, в комнату оттащить. Он открыл бутылку, оставил в буфетной без присмотра. Чем убийца и воспользовался.

— Днем выяснилось, — продолжил Тоннер. — что княгиня не отравлена. Преступник запаниковал и решил тайком покинуть имение. При определенных обстоятельствах княгиня могла его изобличить.

— Я же до сих пор не знаю, кто убийца! — удивилась Северская.

— Повторю: при определенных обстоятельствах. Убийца написал письмо Сочину. Но в спешке вложил в конверт помеченную Шулявским купюру (поляка тоже он прикончил, чтобы украсть сережки и выигранные деньги). Сочин на подкуп не пошел, передал письмо мне. Господина урядника я предусмотрительно вывел на лужайку, чтобы никто не подслушал, но он так размахивал письмом и купюрой, что нас заметил из окна господин Угаров, и думаю, не только он. Однако убийца изыскал способ обернуть ситуацию в свою пользу. Он пишет письмо генералу, которому было отдано на хранение ожерелье. Одним выстрелом пытается убить двух зайцев — похитить драгоценности и запутать следствие. Что ему блестяще удается! Заодно в опустевшем доме бьет по голове Пантелея. Хоть вексель и не был найден, надежда отыскать его оставалась. А Пантелей Акимович хотел вексель аннулировать!

Подытожу. Ответьте на вопрос, кто знал про вексель и сережки? Кто не вызвал бы удивления, придя рано утром к Шулявскому с сообщением о продолжении дуэли? Кто мог подсунуть ключ в сюртук Тучина, когда тот завтракал? Кто знал, где прячет Гришка ключи от покоев князя (замки, напомню, были не сломаны). И, наконец, кто умеет подделывать почерки?

Денис видел, что Киросиров глаз с него не сводит. «Кажется, пришла моя очередь попасть в подозреваемые», — грустно подумал Угаров.

— Угаров! — прошипел урядник. — Художник! Ему почерк подделать — пара пустяков. И на дуэли он секундантом был, его бы поляк не заподозрил.

— Верно мыслите, — похвалил Тоннер. У Дениса упало сердце в пятки: «Сашку оправдали, теперь за меня взялись». — Только секундантов было двое. Убийца — господин Рухнов!

Михаил Ильич судорожно засмеялся. Остальные, ничего не понимая, уставились на него. У Дениса сначала от сердца отлегло, а потом опять схватило: как же так? Зачем Тоннер клевещет?

— Илья Андреевич? Ведь именно Михаил Ильич меня нашел, спасти пытался! Чуть сам не погиб! — обратилась к Тоннеру княгиня Елизавета.

— Найти пытался. Не спорю. Но, выяснив, где вексель, закрыл в подвале и дом поджег. Потом все свалил на Никодима. А пожар-то с комнаты князя начался, правая часть дома первой сгорела!

— Даже возражать не хочется, господин Тоннер, — выпив вина, спокойно сказал Рухнов. — Вы главное забыли. Пьян я был в ночь после свадьбы. Гришка меня с трудом в комнату оттащил и сам рядом свалился. Как я мог по дому в таком состоянии разгуливать, людей убивать? Я и с утра лыка не вязал.

— Запросто: пьян был фикус, что в трофейной растет. Он до сих пор генеральским коктейлем благоухает, у меня нос чуткий. А Гришку вы сонным зельем угостили, специально у Глазьева бутылочку украли, потом тому же Тучину подкинули. Григорий, — позвал Тоннер, — вы в комнате Рухнова выпивали?

— Выпивали, — подтвердил Гришка. — На посошок.

— А когда ты шампанское для князя открывал, Рухнов где был?

— Рядом. Схватил бутылку, пытался спьяну отхлебнуть.

— Яд и положил, — сказал Тоннер.

— Пьян я был, пьян. Сколько раз повторять?! — возмутился Рухнов. — А про сережки-то я откуда мог знать? Шулявского в первый раз здесь видел.

— Напомню фразу, прозвучавшую из уст Елизаветы Петровны полчаса назад. «Шулявский, увидев портрет Ольги Юсуфовой, поразился ее сходству со мной!» В эту усадьбу поляк попал вместе с нами первый раз в жизни. Где он мог портрет увидать? Только в доме князя Юсуфова, который когда-то заказал его копию. Игорь Борисович — известный собиратель всего, что связано с историей его рода. Уверен, он и есть тот таинственный коллекционер, который нанял Шулявского. В петербургском свете давно известно о полном отсутствии у князя Юсуфова всякой щепетильности. А его секретарем являетесь вы, Михаил Ильич. Что в секретаре ценится? Складно составить бумагу и желательно написать ее почерком хозяина, чтобы тот себя не утруждал.

— Вы, господин Тоннер, — вздохнул Рухнов, — без сомнения умны. Только в шахматы плохо играете. Помните, Митя вам фигурку подставил, вы обрадовались, съели, а потом шах и мат получили. Так и здесь. Все против меня подстроено, вы меня скушать пытаетесь, а я ни при чем. Наоборот, именно я преступление раскрыл, княгиню нашел. Но на вас, Илья Андреевич, зла не держу. Преступник, как вы правильно подметили, очень умен и, несмотря на юный возраст, хитер. Я его разоблачу. В отличие от вас, у меня-то доказательства имеются.

Рухнов стал рыться в сюртуке. В один карман полез, затем в другой. Потом хлопнул себя по лбу и обратился к Угарову:

— Друг мой! Письмо, кажется, у вас осталось?

Денис раз за разом прокручивал в голове события, произошедшие несколько часов назад в подвале. Получалось, что Тоннер прав. Если бы комната уже горела, когда Рухнов из люка вылез, надо было вырываться из дома всем вместе, а не отправляться за помощью. А если не горела, а с Никодимом Рухнов столкнулся, затворяя дверь, значит, сам Михаил Ильич дом и поджег!

Рухнов дотронулся до плеча Угарова, и тот встрепенулся.

— Денис Кондратович, дайте письмо, пожалуйста!

— Да, да, сейчас… — Угаров полез было в карман, но затем передумал: — Постойте, Михаил Ильич. Одну секундочку. Я только один вопрос Мите задам. Хорошо?

Рухнов развел руками.

— Ваше право.

— Митя! В детстве все мальчишки тайники устраивают. Разные камушки, фантики от конфект там складывают. Потом там дневники хранят, любовные письма. У вас такой был?

Митя удивился:

— Был, конечно.

— А где?

— Перед домом накренившаяся липа растет. Если вверх по стволу забраться, там дупло широкое, я дощечку приладил, чтоб вода не затекала.

— Кто со мной? — крикнул Угаров. — Рухнов с той липы вчера вечером за домом наблюдал, там драгоценности и спрятал.

— Ах ты сукин сын! — Михаил Ильич от злости дернул скатерть, и вся посуда полетела на сидящих гостей. Схватив канделябр, Рухнов успел ударить исправника Степана, подскочившего к нему первым, но бежавший следом Порфирий быстро утихомирил негодяя неизменной дубинкой.

Тоннер вытер платком капли пота со лба и в изнеможении опустился на стул. Признание прозвучало! Преступление раскрыто!

— Как я решился на такое, спрашиваете? — Рухнов прикладывал к ноющему затылку кусочки льда из серебряного ведерка. Содержимое тайника безоговорочно его изобличило. Кроме искомых сережек и ожерелья, там нашли закладную на имение Северских, поддельную печатку князя Юсуфова, еще один пузырек с цианистым калием и пачку бумаги, пахнувшую духами Северской. — Хлебнете с мое нужды, не на такое решитесь!

Князь Юсуфов — страшный человек. Побогаче царя будет, а все ему мало. И ничем не брезгует, если цель наметил. Думаете, Василий Васильевич случайно пятьсот тыщ проиграл? Все подстроено было. Мой патрон давно на Носовку облизывался…

— Что правда, то правда. Мите годика три было, когда он сюда заявился, — встряла Анна Михайловна. — Могилку сестры и племянницы приехал навестить, только уж слишком моими делами интересовался. Все выпытывал — какой доход дает поместье, а если всем крестьянам оброк на барщину заменить, не больше ли получится? Я ему сразу сказала: «Не твоего, Игорь Борисович, ума дело. Поплакал над могилками — и езжай себе. Картинку как художник закончит, пришлем с оказией в Петербург».

— На свадьбу дочери Юсуфов пригласил Северского нарочно, — продолжил исповедь Рухнов. — Заранее задумал имения лишить. И меня к нему приставил, мол, «ты, Василий Васильевич, от Петербурга отвык, Мишка тебя сопроводит, лучшие места в городе покажет, где девочки, то да се». Мы и отправились, есть такое заведение на Большой Морской, очень фешенебельное. Никто не знает, но через подставных людей им Игорь Борисович владеет. Обслужили нас по высшему разряду, выпили от души, уже и лыка не вязали, а не садится Василий Васильевич за ломберный стол…

— Параскева его заговорила, — перебила Рухнова Анна Михайловна. — Жила тут одна колдунья. Долго я ее обхаживала, умоляла Ваське помочь, чтоб горькую в рот не брал, а карт в руки. С трудом уговорила, но от обеих напастей, сказала, не может, предложила выбирать. Карт-то я больше боялась…

— И тут я про кости вспомнил, в них играть и сели. Проигрался Василий Васильевич в мгновение ока — шулера у Юсуфова высшей пробы.

— Шулера? — ужаснулась Елизавета Северская.

— Да! Князь им покровительствует, а они указанных людей до последней нитки раздевают. И нотариус при них! Василий Васильевич закладную тут же и подписал. Наутро проснулся, ничего не помнит, аптекарь тамошний постарался, не хуже Глазьева микстурки варит. Как узнал Северский, что натворил, бросился к Игорю Борисовичу, плакал, умолял помочь. Юсуфов якобы выкупил у своих же шулеров закладную, но сроку Василию Васильевичу дал год. Игорю Борисовичу приятно, когда его не жуликом, не грабителем, а благодетелем считают. Выпутаться все равно никому не удается, он сразу все банки извещает, что имение заложено.

— А вы первый помощник в столь низких делах, — с ненавистью сказал Угаров.

— А мне, Денис Кондратович, деваться некуда. Я тоже должник.

— Шулера обыграли?

— Что вы, с роду карт в руки не брал. Я вам, Денис, рассказывал. Приехал в Петербург нищим калекой, отцовский приятель меня пожалел, в департамент пристроил, но быстро скончался и дальнейшую дорогу в прямом смысле слова я пробивал локтями. Бумаги писал быстро, мысли излагал толково, а что самое главное, умел почерком любого начальника писать. Ему себя и утруждать не надо, перья в чернильницу макать. Пьянствует целый день, а документы все готовы. В двенадцатый класс, губернским секретарем, уже через два года произвели, а еще через два уже коллежским числился.

Жалованье нищенское, комнатку снимал крохотную и смрадную, оттого на службе допоздна задерживался с удовольствием. Писал бумаги, подбирал документы. Еще через четыре года сделали меня столоначальником. Скажете, не Бог весть какая шишка, таких в Петербурге сотни; только я вздохнул вольготней, комнатку сменил на лучшую, о прислуге задумался. В мечтах начальником отделения себя видел, мундир надворного советника примерял. И кроме жалованья в карманах стало что-то звенеть. Тут голова моя от неопытности и вскружилась. Поторопился! Посулили десять тысяч, деньги невероятные. Глаза загорелись, про осторожность и осмотрительность забыл. Дело касалось распределения казенных подрядов, мой подопечный просил изъять кой-какие документы, а другие, наоборот, подделать и подложить, чтоб решение в его пользу было принято. Так я и сделал, но вторым претендентом на подряд был князь Юсуфов, друг нашего министра. Уволили меня со скандалом, началось следствие. Комнатка была за два месяца вперед оплачена, в ней целыми днями и сидел. Идти было некуда, жизнь казалось конченной, впереди маячила каторга. Однажды раздался стук в дверь. Я решил, что это полиция, но вошел князь Юсуфов. «Таких ценю! Ваш поступок дерзок, говорит о незаурядном уме. И хорошо подделать документы не всякий сможет. Однако вы нанесли мне ущерб в сто тысяч серебром. Выбор за вами — ехать на рудник или отработать долг у меня на службе». — А следствие? — не понял я. «Наша Фемида столь же бескорыстна, как и чиновники, — засмеялся он. — Ну-с?»

Денег мне не платили, я жил на всем готовом во дворце князя. Выполнял и обычные секретарские обязанности, и всевозможные щекотливые, как в случае с Северским. Ваше имение не первое и далеко не последнее, захваченное им.

— Но зачем? Юсуфов и так невероятно богат!

— Во-первых, он жаден, во-вторых, вести жизнь честного, порядочного человека ему скучно. У него, как у породистой лошади перед скачкой, раздуваются ноздри и горят глаза, когда он придумывает, как отнять у кого-нибудь имущество или разорить конкурента.

Я попал в рабство. Поначалу пытался узнать, сколько лет буду отрабатывать. «До смерти», — ответил князь. Не сомневаюсь: он имел в виду мою кончину. Периодически работавшие на него люди пропадали, появлялись другие. Нотариусы, шулера, фармацевты (у одного из них я как-то стащил цианистый калий) рано или поздно узнавали слишком много, и князь давал кому-нибудь поручение от них избавиться. Были у него подручные, способные и на такое.

Кстати, Шулявский меня не видел, его провели через тайный вход с улицы. Но князь не догадывался, что я нашел способ подслушивать разговоры в его кабинете. Думаю, вместо обещанного миллиона пан Анджей получил бы нож в сердце, уж слишком жаден Игорь Борисович.

Меня постигла бы такая же участь, но снова спасли длинные уши — Юсуфов отдал приказ о моем убийстве. Наверное, новый кандидат нашелся на место секретаря. Вечером мне поручили доставить письмо в самый конец Фонтанки — туда бы и сбросили мое тело.

Приглашение на свадьбу от Северского поступило накануне, я просто не успел о нем доложить. Забрав закладную (Юсуфову подложив копию), я отправился сюда. Письмо от имени князя и доверенность написал уже по дороге, благо печаткой с инициалами Юсуфова обзавелся заранее. Оставалось получить вексель. Уже нотариусов вызвал, уже в руках подержал — и тут Северские в Петербург собрались. Что прикажете делать?

— А Шулявский?

— Пока перед десертом все гуляли, я его комнату обыскал. Зря поляк сережки при себе держал, живым бы уехал. Когда ночью я вышел из покоев князя, услышал: кто-то спускается. Аккуратно выглянул — Тучин. Мысль и мелькнула, как сережки заполучить. Потом ему улики и подбросил.

— А вы не боялись, что Юсуфов предпримет розыск, когда ему доложат, что вы не появились на Фонтанке? — спросил Тоннер.

— Я и о том позаботился. В кухмистерской, куда зашел перекусить перед дорогой, обедал господин, отдаленно меня напоминавший. Я предложил за небольшую плату принять участие в розыгрыше доброго приятеля, поджидавшего меня на Фонтанке. Одолжил крылатку, показал, как прихрамываю…

— Вы — чудовище! — Денис бросился с кулаками на Рухнова.

Исправники с трудом скрутили разъяренного юношу.

— А на суде дадите показания против Юсуфова? — спросил у Рухнова Терлецкий.

— На суде? — усмехнулся Рухнов. — Сомневаюсь, что я до него доживу. У Юсуфова везде связи имеются. Зарежут меня прямо в тюрьме.

— Мне вас, голубчик, нисколечко не жалко, — припечатала старуха Северская.

— А кто мне рисуночки отправил? — спросила вдруг Маша Растоцкая. Все тайны прошедших трех дней были раскрыты, кроме одной, касавшейся непосредственно ее.

— Как кто? — удивился Рухнов. Уголки его губ ехидно скривились. Хорошо Маша на него уставилась, не заметила, как густо покраснел Митя. — Это…

— Это Михаил Ильич послал, — перебил Рухнова Терлецкий. Тот изумленно на него уставился, но Федор Максимович так многозначительно поиграл желваками, что преступник препираться не стал.

— Ну да! Я же чудовище!

— Павсикакий Павсикакиевич! — начальственным тоном проговорил Мухин. — Когда мерзавца в тюрьму повезете?

— Думаю, завтра, Осип Петрович.

— Не упустите, как ямщика!

— Виноват, больше не повторится. Самолично сопровожу.

— Мы всех троих вместе свяжем, никуда не сбегут, — подтвердил Степан.

— Троих? — удивился Мухин.

— Петушкова, Пантелея и хромого.

— Петушков? — удивилась Елизавета. — Он сбежал давным-давно. Когда Рухнов скатерть дернул. Думаю, след уже простыл…

— Как сбежал? — Киросиров плюхнулся на стул и схватился за сердце.

— М-да, дела! — возмущенно проговорил генерал. — Придется ехать мне. Ну и блюстители, двоих за день упустили.

— А Пантелей ни в какую тюрьму не поедет, — неожиданно сказала княгиня Елизавета. — Мы сами с ним разберемся, по-семейному. Имение по праву принадлежит Мите, как и драгоценности. Сережки и ожерелье он получит сегодня же, стоимость остальных драгоценностей Пантелей ему возместит. Так, Пантелей Акимович?

Купец развел руками:

— Так, матушка.

— Я от своих прав на имение отказываюсь, но его еще надо выкупить. Я самолично поеду к Юсуфову с этим векселем. Нам есть о чем поговорить. Кстати. Пантелей Акимович, эти пятьсот тысяч я тебе не зачту.

— Как так? — испуганно спросил купец, лихорадочно подсчитывавший в уме сумму потерь.

— Ты деньги Северских крутил? Крутил! Пятьсот тыщ вроде процентов будут.

Пантелей закрыл забинтованное лицо руками.

— И не забудь мне стоимость ожерелья выплатить. Камбреме его у тебя купил, а я Мите за так отдаю. И д'Ариньи компенсацию…

Пантелей молча кивал забинтованной головой.

— Спасибо тебе, Лизонька, — расплакалась старуха Северская.

Две княгини обнялись.

— И еще я хотела бы отблагодарить господ, спасших меня от верной гибели, — продолжила Елизавета. — Каждый год, на Рождество и Пасху, вам будет доставляться ящик моего лучшего вина. Илья Андреевич, Денис Кондратович, Павел Павлович, оставьте свои адреса.

— Елизавета Петровна, — откашлялся генерал. — Если позволите, я хотел бы сопроводить вас в Петербург.

— И про тебя, Данила, не забыла, — оторвала взгляд от Павла Павловича Елизавета. — Проси, чего хочешь!

— На Кате жениться, — выпалил дядька. — Очень вас прошу, продайте ее моему барину.

— Сколько раз повторять, Данила, — перебил Тучин. — У нас в поместье девок больше, чем мужиков. Не буду я никого покупать, своих куда деть не знаем.

Северская смерила юношу недовольным взглядом и сразу же приняла решение:

— Тогда мы Катерине дадим вольную. Митя, вы не против?

Юноша кивнул. Против была его бабушка, но ее никто не спрашивал.

— Надеюсь, господин Тучин последует моему примеру.

Тому ничего не оставалось, как выдавить из себя согласие.

— И Глашеньке вольную! Глашеньке моей, — упал на колени перед Северскими Глазьев. — Женюсь, обещаю!

— Это у некоторых с девками перебор, у меня наоборот, нехватка, — зашипела Анна Михайловна.

— Так внучка же ваша, — не сдавался Глазьев.

— Внучка? — удивилась Елизавета.

— Таких внуков у меня целая деревня, — отрезала старуха.

— И правнук скоро будет!

— И Глашке вольную даем. Правда, Митя? — спросила Елизавета.

Самый ужасный день в Митиной жизни заканчивался настолько хорошо, что он был готов отпустить на волю всех, оставив себе только Машу.

Эпилог

Расставались не спеша. Вроде и в одну сторону ехать, и мир тесен, а сведет ли судьба еще раз?

Генерал попрощался первым. Как и обещал, он вызвался лично доставить преступника в город. Рухнова, со связанными сзади руками, привели из конюшни, где под наблюдением Степана и Порфирия он ночевал. Исправники поеживались от утренней прохлады и широко зевали. После вчерашней взбучки они не сомкнули глаз, проведя ночь под аккомпанемент рухновского храпа и лошадиного ржанья.

Михаил Ильич всем приветливо кивнул и поздоровался, но ответа не получил. Кто смотрел презрительно, кто отчужденно, а Денис Угаров так и вовсе в сторону. Тяжело вздохнув, Рухнов стал забираться в карету, вновь одолженную Киросировым у княгини Елизаветы. Со связанными руками сделать это было нелегко, но исправники пособить не спешили, откровенно забавляясь мучениями арестанта.

— Развяжите его немедленно, у него плечо прострелено, — не выдержал Тоннер и бросился на помощь Рухнову.

— Благодарствую, Илья Андреевич, — сказал тот, когда при поддержке доктора, наконец, уселся. — Жалею, что вам калия не подсыпал. Мыслишка такая была, больно уж сообразительны.

— И вам спасибо, за то, что не успели, — сухо кивнул Тоннер.

— Постойте! Так я и не понял, почему вы Митю из подозреваемых вычеркнули, — напомнил Рухнов. — Ведь все против него было.

— Отношения с Настей его давно тяготили, поэтому он часто ночевал не у себя, а у Анны Михайловны, за ширмой. При старой княгине всегда сиделка, и там похотливая дама Митю не беспокоила. В ночь после свадьбы за ширмой он и улегся. Когда я осматривал старую княгиню после инсульта, спросил у сиделки, как больная провела ночь. Та ответила: «Спокойно, не кричала, Катю не звала. Даже Дмитрия Александровича ни разу не разбудила».

— Понятно! — снова вздохнул Рухнов. — Всего наилучшего!

— Прощайте. — Тоннер вылез из кареты.

— Был рад! Был чрезвычайно рад, — торопливо сунул руку Киросиров, быстренько потряс и так стремительно полез внутрь, что осталось непонятным, чему собственно урядник радуется: тому, что Тоннер помог преступления раскрыть, или тому, что он наконец убирается восвояси.

Круживший вокруг кареты на вороном коне генерал спешился. Он давно уже со всеми простился, но не отказал себе в удовольствии еще раз сгрести Тоннера в охапку.

— Ты через год, Илюха, приезжай сюда на свадьбу. У Елизаветы Петровны траур закончится, надеюсь, не откажет мне, — сказал Павел Павлович шепотом. — Я и рапорт об отставке написал, Николай в Петербург повезет. Лады?

Такое предложение было не единственным. Под одобрительным взглядом Веры Алексеевны держались за руки Маша и Митя. Разлучница-ночь показалась им длинной, как никогда, — семи утра не было, как Митя засобирался к Растоцким.

Как самовар сверкал Ерошка: ему тоже дали вольную, когда Мари согласилась выйти за него замуж.

И Ольга Митрофановна была на седьмом небе. Горлыбин угостил ее исчерпывающим, даже по меркам Суховской, ужином, и она, отбросив всякие сомнения, осталась у него и на завтрак.

— Всегда подозревала, — делилась она впечатлениями с Растоцкой, — что худые жрут больше толстых! Только тщательно это скрывают!

— Так он сделал тебе предложение? — тихонько спросила Вера Алексеевна.

— И не одно, — гордо сообщила Суховская. Оказалось, кроме жены Горлыбин не прочь завести и детишек. С замиранием сердца поинтересовался у дамы сердца, не против ли она, если он будущих чад обучит музыке. Предыдущая супруга тому всячески препятствовала, детки выросли, так и не познав радостей нотной грамоты, и потому к отцу относились с неодобрительным предубеждением. Суховская не возражала, материнские инстинкты бурлили в ней ничуть не меньше женских, а деток от первого брака унесла проклятая скарлатина. Но была загвоздка — лет ей было чуть больше тридцати, а ежемесячные для всех дам события не происходили уже давно. Потому с утра она помчалась к Тоннеру. Краснея и смущаясь, поведала о проблеме и даже дала себя осмотреть, что при других обстоятельствах никакому мужчине не позволила бы.

— Детородные органы в полном порядке, Ольга Митрофановна, — сказал Илья Андреевич.

— Но…

— Совет дам. Только не обижайтесь, — прервал, вытирая руки, Тоннер. — Если хотите детей, немедленно худейте. Пуда два скиньте, и месячные вернутся.

Глазьев с Глашей тоже приглашали его на свадьбу. Анна Михайловна долго советовалась с Тоннером: как не допустить новых инсультов. Больно на правнуков посмотреть хотела. Илья Андреевич порекомендовал не выгонять Антона Альбертовича — тот может и кровь пустить, и в травах понимает. Скрепя сердце, старуха согласилась, и Глазьев долго благодарил Тоннера.

— Я вам книжек пришлю. Почитайте, углубите знания. И доктором больше не называйтесь, чтоб в оказию не попасть. Говорите, что фельдшер…

— Спасибо вам, спасибо, дорогой Илья Андреевич!

— И не пейте больше. Водка, она мозг разъедает, — припугнул Глазьева Тоннер. — Приезжайте в Петербург, я вам на вскрытии покажу.

— Не беспокойтесь, Илья Андреевич, — вылезла из-за спины будущего мужа Глашка. К новому своему положению она еще не привыкла, стеснялась. — Зачем мне пьющий?

— Прошу приглядеть за Данилой, — попросил Глазьева Тоннер. — Собачьи укусы зашивать опасно. Промывайте, обрабатывайте, потихоньку заживет. Настойка ромашки, тысячелистника… Да вы лучше меня знаете!

Самому Даниле Тоннер дал записку со своим петербургским адресом.

— Понимаю, скоро свадьба, потом медовый месяц, да и раны зажить должны. А потом приезжайте. Мне слуга нужен, да и кухарка не помешала бы. Умеешь готовить? — обратился доктор к Катерине.

— Пальчики оближете, — заверила она.

— Предложение заманчивое, — рассудительно ответил Данила. — Обещать не буду, с женой надо посоветоваться…

— Уже посоветовались, — прервала будущего мужа Катя. — Конечно, поедем! Вольная, не вольная, все одно — работать. А Тучин мне твой не нравится, хотел тебя в тюрьму упечь.

— Так переживает Сашка, — качая головой, сказал Данила. — Приходил, жалованье предлагал. Просил не бросать. И у меня душа болит.

— И мне будет платить? — ехидно спросила Катя.

— Тебе — нет. Говорит, девок и без тебя хватает.

— Коли Данила не захочет, я сама к вам приеду! Я теперь девка вольная!

— Что с тобой делать? Решено, Илья Андреевич! — решился Данила. — Отгуляем свадебку, и ждите!

Роос уезжать отказался. Собирался днем на похороны князя Северского, а вечером — на Данилино сватовство.

— Крестьянская свадьба отличается чем-то от барской? — стал пытать он на прощание Тоннера.

Терлецкий смотрел на доктора умоляюще — задерживаться в Носовке ему совершенно не хотелось.

— Никогда не имел чести, — дипломатично ответил Тоннер.

— Что ж, будете в Америке — жду в гости! — протянул руку Роос.

— Доберетесь до Петербурга, тоже заходите!

— До зимы бы доехать! — крепко обняв Тоннера, пожаловался ему на ухо Терлецкий. — Он уже спрашивал у Глазьева, скоро ли Глаша родит… Крестины ему подавай!

Тучин с Николаем уже погрузились в генеральский дормез. Ехать решили вместе, благо адъютанту предстояло рапорт в Петербург везти. А коляска, на которой путешествовали раньше молодые художники, была поручена заботам Данилы — пусть пока подлатает да на ней же до столицы добирается. Дядька расстраивать Тучина не стал, ничего не сказал о том, что к новому хозяину уходит, загрузил в дормез вещи и сейчас в пятый раз показывал, где что лежит. Сашка с Николаем снова любезничали, слушали его вполуха, даже с Тоннером попрощались небрежными кивками. Зато Денис прослезился:

— Вы жизнь мне спасли! Вторым отцом стали!

— Полноте, Денис Кондратович. По правде сказать, уже тошнит от благодарностей.

— Ваш ум, ваша логика…

— Хватит скромничать! Рухнова изобличила именно ваша смелая догадка.

— Все равно, мне бы ваши таланты…

— Открою по секрету, главный из них — любопытство. Самое интересное обычно содержится в ночных горшках. — И Тоннер подмигнул Денису. Угаров смутился, вспомнив свой ужас при исследованиях доктора в спальне. — Кстати, меня мучает вопрос. Чем объяснить чрезвычайную нежность в отношениях господина Тучина и веригинского адъютанта?

— Ммм… — замялся Денис. — Великие художники часто любят не только женщин. Леонардо, Бенвенуто Челлини…

— А вы?

— А я не великий.

— Тогда я вас смело обниму на дорожку. Жду в гости!

Дормез отъехал, и тут же к крыльцу подкатила коляска Тоннера. Из нее вылез Сочин.

— Всю ночь починяли! — деловито доложил смотритель. — Рессоры заменили, а в оглобле трещину нашли. Теперь до самого Петербурга доедете!

— Спасибо, солдат, — обнял его доктор. Потом забрался в коляску и посмотрел на крыльцо усадьбы.

Все ему махали. Илья Андреевич бросил последний взгляд на Машеньку Растоцкую. Прижавшись к Мите, она улыбалась. Ах, как жаль, что ее сердце занято!

— Следующим летом приезжайте! — Вера Алексеевна не поленилась спуститься с крыльца. — Лидочку будем выдавать! Поверьте матери, через год не хуже Машеньки будет!

— А может, и приеду, — ответил Илья Андреевич и хлопнул ямщика по плечу. — Трогай!

Примечания

[1] Компаньонка (фр.).

[2] Амфитрион — мифический царь Тиринфа. Нарицательное имя гостеприимного, радушного хозяина.

[3] Государственные ассигнации достоинством 200 рублей были серого цвета.

[4] Ты говоришь по-французски? (фр.)

[5] Да, немного (фр.).

[6] Укоренившиеся в русской литературе после «Шинели» Н. В. Гоголя правописание Павсикахий противоречит как святцам, так и греческому корню. «Акакий» в переводе с греческого «незлобивый», «Павсикакий» — «побеждающий зло». Следовательно, оба слова должны писаться через букву «к» (Прим. авт.).

Content

Валерий Введенский
Старосветские убийцы

Действующие лица:

Пролог

Часть первая

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Часть вторая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Глава тридцатая

Эпилог

Примечания