Эльберг Анастасия, Томенчук Анна

ПРИКОСНОВЕНИЕ К НЕВОЗМОЖНОМУ

И ты забудешь мой последний взгляд,

Но через сотни лет должна узнать мой голос…

Сплин, «Невский проспект»

Часть первая

Винсент

13 век н. э.

Европа, Эриберг, резиденция Магистра

Я остановился возле приоткрытой двери кабинета Магистра, постучал и замер на пороге, не решаясь войти.

— Входите, — послышалось из кабинета. — Это ты, Винсент? Я ждал тебя раньше. Ты задержался.

— Да, господин Магистр. Мне нужно было закончить кое-какие дела. Амир сказал, что вы хотели меня видеть?

— Присаживайся.

Магистр сидел за столом, а перед ним высилась целая гора свитков разного размера. Он смотрел на свитки с долей отчаяния и явно не знал, как к ним подступиться.

— Я отвлек вас?

— О нет. Я как раз планировал сделать перерыв. Полно работы, как всегда… ну, это вряд ли тебя интересует. Расскажи мне о Таис. Как я понимаю, вы расстались некоторое время назад, и она начала свой самостоятельный путь. Вы были вместе три века. Ты хочешь подвести итог?

Я посмотрел на то, как Магистр достает из кучи свитков несколько маленьких экземпляров и откладывает их в сторону.

— Конечно, не все было гладко, но в целом я доволен проделанной работой. Я уже говорил вам, что из нее не получится хорошего охотника, но она будет прекрасным воспитателем. Она не сможет научить убивать, но научит видеть и создавать прекрасное. Она может научить чувствовать. А заодно и научиться этому сама. Для нее это — отличный шанс развиться.

И наконец-то перестать трястись за свою шкуру, осознав, что она бессмертна.

Я снова встретился взглядом с Магистром и понял, что он внимательно смотрит на меня. Не знаю, читал ли он мои мысли, но сделал вид, что услышал только произнесенное вслух.

— То есть, старшего карателя из нее не получится, Винсент. Я правильно понимаю?

— Увы, господин Магистр. Но Орден держится не только на старших карателях.

— Как она себя чувствовала, когда ты отпускал ее?

Я на пару секунд задумался и пожал плечами.

— Волновалась. — Умирала от ужаса, если говорить точнее. — И не могу сказать, что не понимаю ее: ведь я сам когда-то расставался с Даной. Это серьезная травма для молодого существа. Но я уверен: в скором времени все наладится.

— Она приглянулась твоему брату. Это правда?

— Думаю, на эту тему вам лучше побеседовать с Амиром, господин Магистр.

— А ей, похоже, приглянулся ты.

Надо подать кому-нибудь идею, и мы организуем турнир по умению ставить собеседника в неловкое положение. Магистр уже через пару минут оставил бы всех своих соперников позади.

На этот раз он все же прочитал мои мысли и продолжил:

— Не подумай, что я хочу смутить тебя, Винсент, но мой долг как Магистра напомнить тебе об одной из самых важных для карателя ценностей: о предназначении. Мы тысячу лет живем для себя — по нашим меркам это много, а по человеческим меркам и вовсе целая вечность — но потом обязательно обзаводимся другом или подругой. Наша жизнь ничего не стоит, если мы проводим ее в одиночестве. Не для того нас сделали бессмертными, чтобы мы век за веком эгоистично удовлетворяли свои потребности, не думая о будущем. Теперь ты старший каратель, а это означает, что на тебя возлагается большая ответственность: тебе нужен наследник. Не исключено, что когда-нибудь ты займешь мое место — каждый из вас должен принимать это в расчет — и тогда твой сын или твоя дочь сядут за стол Совета Тринадцати.

Магистр сделал паузу и вгляделся в мое лицо. Судя по всему, полное отсутствие намека на эмоции его разочаровало, так как он вздохнул и откинулся на спинку своего кресла.

— Я понимаю, что, вероятно, лезу не в свое дело, Винсент, но попробуй поставить себя на мое место. Вы все для меня — как дети. Как собственные дети. Я стоял у истоков Ордена вместе с Великим Ариманом. Я помню, как росли Дана и Веста. Я помню, как вы с Амиром впервые появились в Храме. И мне не безразлична судьба каждого из вас. Я хочу, чтобы вы исполняли свой долг, но вместе с тем я хочу, чтобы вы были счастливы. И Великая Тьма знает, что из этого для меня важнее.

Я поджал губы, не зная, как реагировать на этот проникновенный монолог. Что бы там ни было, похоже, Магистр уже мысленно предназначил нас с Таис друг другу. Почему-то мне тут же представилось лицо Даны… и мирной картиной я бы это не назвал.

— Дана будет только рада за тебя, — закончил тем временем мой собеседник, продолжая сверлить меня взглядом. Интересно, полное отсутствие такта — это проблема вампиров? Или это подарок природы, которого удостаиваются только некоторые особи?

— Таис — милая девушка, господин Магистр. Но немного… не в моем вкусе.

И не сказал бы, что мне вообще хочется попробовать ее на вкус.

— Очень жаль. В любом случае, я надеюсь, что ты задумаешься над моими словами. — Он приподнялся и посмотрел в направлении двери. — А, вот и Великий Ариман. Как раз вовремя.

Я повернул голову и действительно увидел в дверях кабинета Аримана. Он сделал мне успокаивающий жест, заметив, что я собираюсь встать.

— Винсент.

— Великий.

— Я наблюдал за тобой и Таис. Твои старания заслуживают похвалы.

— Благодарю, Великий. Я сделал все, что смог.

— Я знаю. — Ариман посмотрел на Магистра. — Ты рассказал ему?

Тот покачал головой, и Ариман снова повернулся ко мне.

— Я предложил Великим сделать тебя Хранителем. Они одобрили мое решение. Ты останешься карателем и будешь работать в Библиотеке.

— Впервые за всю историю Ордена карателю позволено прикоснуться к Темному знанию, — вставил Магистр — создавалось впечатление, что он помогает Ариману выражать мысли. — Это большая честь, Винсент.

Я все же поднялся из кресла.

— Это действительно большая честь для меня, господин Магистр… Великий. — На секунду я замешкался, размышляя, к кому из них следует обращаться. — Я постараюсь сделать все, чтобы оправдать ваши ожидания.

— Авирона будет твоей наставницей. Вас познакомит Киллиан. — Ариман помолчал и добавил: — Ты справишься, Винсент. Будь хорошим учеником.

Авирона

13 век н. э.

Ливан, Темный Храм, Темная Библиотека

Сквозь витражные окна не проходил солнечный свет. Он сталкивался с непреодолимыми препятствиями и рассеивался, проиграв схватку с цветным стеклом. Те робкие лучи, которым все-таки удавалось прорваться, вопреки всему, могли лишь слегка рассеять вечную мглу, царившую в Библиотеке. Я работала, полностью погруженная в составление очередного манускрипта. Классификация, расстановка книг, поиск информации, формирование Знания, самой основы Знания, которая потом будет использоваться для обучения молодых карателей — все это было на мне. Но я любила свою работу. Любила так, что не представляла жизни без нее. Я всегда старалась как можно больше времени проводить в Библиотеке. И сейчас, когда мое прошение приняли, я здесь жила.

Ариман сидел напротив меня в кресле с книгой в руках. Он часто приходил ко мне, оказывая помощь при адаптации и, в особенности, в части поиска общего языка с Хранителями. Приходил, садился в кресло и надолго замолкал, погруженный в чтение или в собственные мысли. Нам не требовались слова для общения. А я была слишком занята работой, чтобы вообще обращать на него внимание. Он редко заговаривал со мной. И еще реже обращался с просьбами или предложениями. Но сегодня что-то будет, я чувствовала это. Чувствовала всей душой.

— Есть молодой каратель. — Великий умолк на середине фразы, дав мне время, чтобы оторваться от книги и поднять на него глаза. Он был в черной мантии, как всегда, собранный, с длинными черными волосами, аккуратно зачесанными назад, с безразличным взглядом, в котором я видела отражение зимы.

— Его зовут Винсент. И он получил право прикоснуться к тайному Знанию.

— Вот как?

— Это талантливое существо, которое способно понять даже твои объяснения. Ордену нужна твоя помощь, Авирона.

— В чем же?

— Научи его всему, что сочтешь нужным, — проговорил Ариман, немного наклонившись вперед. Его глаза сверкнули. Я улыбнулась.

— Как скажешь, Великий, — отозвалась я, вновь с наслаждением погружаясь в работу. Я слышала о Винсенте. Очень надеюсь, что он окажется хотя бы вполовину настолько смышленым, насколько о нем говорят.

Я не видела, но почувствовала довольную улыбку Аримана. Я знала, что Винсент — его творение. Ему было чуть больше тысячи лет. Уже опытный, почти зрелый каратель, который думает, что знает, зачем живет. Чей ум настолько пытлив, что стремится к темному, тайному знанию, к корню всего. Чье самомнение подсказывает ему, что он действительно достоин быть здесь. Что ж, если такова воля Великого Аримана, я найду, как повернуть ситуацию в свою сторону. В конечном счете, помощник мне точно не повредит.

— Думаю, из тебя получится неплохая наставница, — проговорил Ариман.

Я вздрогнула и подняла голову — он стоял за моей спиной. Великий положил книгу в аккуратную стопочку еще не разобранных и привычно сложил руки, спрятав их в полы мантии. Я откинулась на спинку высокого кресла, похожего скорее на деревянный трон, чем на обычное рабочее кресло библиотекаря.

— Тебе виднее, Великий, — отозвалась я, отложив перо. Я забывала есть и спать, увлекаясь работой. И сейчас поняла, что не выходила отсюда почти неделю. Пожалуй, я заслужила несколько часов хорошего сна и пару глотков свежей крови.

— Заслужила, — улыбнулся Ариман, подавая мне руку. — Ты должна быть в форме к завтрашнему вечеру.

— Понимаю, — кивнула я, поднимаясь.

— Приготовься к вопросам, — продолжил Ариман, отстранившись и загадочно улыбнувшись. Эта улыбка получилась слишком заразительной, я ответила на нее, не понимая, зачем. — К большому количеству вопросов.

— Он настолько любопытен?

— Самое любознательное существо в двух мирах, — подтвердил Ариман.

Мне стало жутковато. Если я днями и ночами буду отвечать на вопросы, то когда мы будем работать?

— Вот ты его и научи. — Великий отвечал на мои мысли так, будто я проговаривала фразы вслух. В этом они были очень похожи с нашим Магистром. — Научи его слышать. Научи его искать ответы в самом себе. Дай ему то, что я в свое время не дал. Уверен, ты сможешь.

— Да, Великий.

Винсент оказался красивым молодым карателем. Очень, слишком высоким. Кажется, он был почти одного роста с Ариманом, и я, выбирая из множества зол самое удобное, опустилась в свое кресло, понимая, что все равно придется поднимать голову. Так хотя бы комфортнее. К тому же, отсюда было удобно его рассмотреть. Киллин (или Киллиан, как мы все начали его называть не так давно), которого попросили нас представить, сделал это быстро и четко и куда-то уехал по делам Ордена. В последнее время Авиэль редко покидал резиденцию, переложив часть своих обязанностей брата.

Мы обменялись дежурными приветствиями и словами вежливости, и Винсент попросил несколько минут, чтобы оглядеться. Пока он соображает, куда он попал, я могу посмотреть, с кем мне придется иметь дело. Мысли вернулись к слову «красивый» в то время как я пыталась расшифровать его для себя. Это слово становилось слишком невзрачным и простым, когда шла речь о мужчине, и вообще теряло весь свой смысл, когда я попыталась применить его к Винсенту. Красивой может быть чашка, дом или архитектура. Или смертный. Или вампир (иногда). Но Винсент… От него веяло благородством и одновременно чувством собственного достоинства. Непокорностью и желанием понять. Готовностью слушать и неготовностью принять отличное от его собственного мнение. В нем еще не было мудрости, но было что-то, что уже дало свои ростки, которым суждено слиться в глубочайшую реку понимания и осознания. В нем не было терпения, но я знала, что его стоит лишь разбудить, и Винсент сможет быть достаточно терпеливым.

Но главное, — в нем был стержень. Несгибаемый стержень сильного существа. Возможно, слишком сильного. И слишком разностороннего, закованного в прекрасное тело высокого темного шатена с выразительными глазами и правильными чертами лица. Пожалуй, это одно из самых приятных заданий за последнее тысячелетие.

— Когда приступим?

— Когда ты будешь готов.

— А когда?

— Ты почувствуешь.

Он сел напротив меня. На лице карателя застыло непередаваемое выражение упрямства. Я вздохнула и отложила книгу, над которой работала.

— Я хочу сейчас.

— Сейчас ты не готов, Винсент. Ты не на поле боя. Ты не в лесу. Перед тобой нет жертвы, которую ты должен поймать. Ты в Темной Библиотеке. Забудь про время, про оба времени. Забудь про бои, охоту, погони. Забудь про мелочи того, что осталось за этими стенами. Ты в сокровищнице Темного знания, Винсент.

Он притих, положив руки на колени. Выражение его лица изменилось. В глазах загорелся тот самый огонек, которого я ждала. И я поняла, что творение Великого Аримана меня не подведет.

— Тебе доверили самое ценное, что у нас есть. И моя задача — открыть тебе все, что ты должен знать. Нам предстоят года наедине с книгами и друг с другом. Думай сейчас, хочешь ли ты этого… или нет.

Если он и сомневался, то лишь долю секунды. Его глаза сверкнули, а на губах заиграла улыбка.

— Безусловно. Хочу этого. Научи меня.

Винсент

13 век н. э.

Ливан, Темный Храм, Темная Библиотека

В Библиотеке я появлялся не так часто, как хотелось бы, потому что основную часть времени приходилось тратить на другие вещи. Хотя это было только к лучшему: и для Авироны, и для меня. Для меня — потому, что за время своего отсутствия я успевал осмыслить полученную информацию. Для Авироны — потому, что она могла отдохнуть от моих вопросов. А вопросов я задавал много. Достаточно для того, чтобы свести с ума любого — но только не Авирону. Не знаю, о чем она думала на самом деле, но всегда держалась со мной предельно вежливо и объясняла все, что следовало объяснить. А на часть вопросов отвечала коротким «со временем ты поймешь». В подавляющем большинстве случаев фраза эта относилась к тому, что прямо или косвенно касалось темного знания — той области, к которой ни один из карателей не имел доступа, да и Хранителей, разбиравшихся в этом, можно было пересчитать по пальцам.

Стоит ли говорить, что до прихода сюда я представлял Темную Библиотеку совсем другой и даже предположить не мог, чем занимаются те, кто тут находится? Меня ждали сюрпризы. Одним из самых приятных, пожалуй, была сама Авирона. Лично я ее не знал, а в Ордене о ней упоминали редко. Услышать что-то конкретное я мог разве что от Даны или Весты, но то было субъективное мнение: о своем наставнике мы можем говорить разве что самые лестные вещи, причем всей душой и всем сердцем верим в то, что это правда. Почему-то она представлялась мне нелюдимым созданием со сложным характером, но я быстро понял, что это не так. Проблем с нахождением общего языка у нас тоже не было: мы настроились на общую волну с первых минут знакомства, Киллиан даже не успел выйти за дверь.

Я понимал, почему моей наставницей сделали именно Авирону: она когда-то тоже сидела за столом Совета Тринадцати, пусть это и отошло в прошлое. Правда, встреться мы где-нибудь на улице, за карателя я бы ее не принял: даже ее глаза, будучи такими же холодными, как у всех нас, казалось, принадлежали существу из другого пространства. Может, так и должен выглядеть тот, кто получил желанную свободу от клятв перед Орденом и Темным Советом? В любом случае, я не мог представить Авирону в роли охотницы за Незнакомцами и другими темными существами и не видел ее — пусть и в воображаемой сцене — спокойно и ровно зачитывающей смертный приговор очередному провинившемуся вампиру. Для этого она была слишком трепетной и утонченной… хотя кто лучше карателей знает, насколько обманчива бывает внешность?

К неприятным сюрпризам можно было отнести Хранителей Библиотеки. Точнее, не самих Хранителей, а их отношение ко мне. Среди старших карателей было принято считать, что библиотекари должны если не падать ниц, только завидев нас, то, по крайней мере, беседовать с нами вежливо и употреблять обращение «Великий» — так, как это происходит в случае со всеми темными существами. Не погрешу против истины, если скажу, что до Великого с точки зрения Хранителей мне было далеко. Почти все они обращались ко мне исключительно по имени, не забывая добавлять «каратель», и всем своим видом показывали, что меня сюда никто не звал.

Масла в огонь подливало еще и то, что внешне я отличался от коренного «населения» Библиотеки. Хранители были невысокими, бледными и светловолосыми, и, я, смуглокожий уроженец Востока, будучи выше каждого из них как минимум головы на две, выглядел чужаком. Все это можно было бы стерпеть, если бы не их высокомерный тон, который каждый раз приводил меня в ярость. Иногда я думал: уж лучше бы они вообще молчали. Хранители были самыми неразговорчивыми из всех темных существ, но когда они видели меня, у них будто что-то щелкало в голове. Беседовали они исключительно на темном языке, который я пусть и через слово, но понимал.

Отвечать грубостью на грубость библиотечный кодекс поведения запрещал (а меня еще не довели до точки кипения, и вежливость брала верх над эмоциями), и поэтому я отмалчивался. Точно так же дела обстояли и сегодня. Я сидел в одном из залов, ожидая прихода Авироны, чуть поодаль главный Хранитель увлеченно читал какой-то манускрипт, а напротив меня расположился один из библиотекарей. Он пришел сюда с конкретной целью, но мое присутствие явно отрывало его от дел.

— Ты ждешь Хранительницу Авирону, Великий? — спросил он у меня (перед главным Хранителем ни у кого не хватило бы наглости назвать меня по имени).

Я бросил на него короткий взгляд и снова повернулся к одной из стен зала: там была надпись на темном языке, которую у меня вот уже который день не получалось прочитать. Чего бы Хранитель от меня ни хотел, в собеседнике он не нуждался.

— Она хороший библиотекарь. Много знает. Много умеет. Мы уважаем ее. Доверяем ей. Может, ты хочешь сделать ее своей подругой? — Подождав немного и удостоверившись, что ответа он не получит, Хранитель продолжил: — Мы знаем, что там, откуда ты, о тебе ходит плохая слава. Мы не хотим, чтобы ты забирал у нас Хранительницу Авирону. Ее место здесь, в Библиотеке. Сейчас она с нами.

Главный Хранитель на секунду поднял на нас глаза и, вероятно, что-то сказал своему подчиненному мысленно, однако тот и не подумал замолчать.

— Зачем тебе Хранительница Авирона? Разве там, откуда ты, мало женщин? — Он намеренно не говорил слова «Орден», скорее всего, считая, что это выше его достоинства. — Например, Вавилонянка Дана. Или Луноликая Веста. Они обе твои сестры, ты можешь выбрать одну из них.

— Как тебя зовут?

Хранитель подпрыгнул на месте, услышав звук моего голоса.

— Что? — спросил он с опаской.

— Назови мне свое темное имя.

— Зачем тебе?

— Там, откуда я, — говоря эту фразу, я постарался как можно точнее передать его интонацию, — считается хорошим тоном знать имя того, с кем ты хочешь поговорить.

Хранитель несколько секунд сосредоточенно молчал, пытаясь понять скрытый смысл моего вопроса.

— Роланд, — наконец, ответил он.

— Заткнись, Роланд, — коротко сказал я.

Он вытянулся на стуле, открыл рот для того, чтобы ответить мне, но, конечно же, не смог произнести ни звука. После пары тщетных попыток Хранитель снова принял расслабленную позу, развел руками и посмотрел на меня умоляюще.

— Теперь, Роланд, ты будешь молчать каждый раз, когда каратель Винсент будет находиться рядом с тобой, — уведомил его я. — Да и вообще, Хранителям разговаривать с карателями не о чем. Думаю, ты со мной согласен.

Мой собеседник встал, в сердцах махнул на меня рукой и направился к выходу.

— В стенах Библиотеки запрещено применять магию, Великий, — напомнил мне главный Хранитель.

— Прошу прощения.

Мой тон расставил все точки над i, и мы замолчали. Буквы на надписи не желали складываться в слова, и я уже готов был сдаться и спросить, что это означает, когда в зале наконец-то появилась Авирона.

— Привет, — поздоровалась она со мной. — Я задержалась. Ты не скучал?

— Меня развеселили. Точнее, попытались развеселить. А я сделал вид, что это получилось.

Авирона посмотрела на главного Хранителя, но он был сосредоточен на работе.

— Пойдем. — Она взяла меня под локоть. — Сегодня у меня для тебя сюрприз.

После недолгих поисков мы нашли зал, который до сих пор пустовал, и расположились за одним из столов.

— А где книги? — спросил я недоуменно.

— Нам больше не понадобятся книги.

— Почему?

— Потому что то, чему я теперь буду тебя учить, еще никто не смог облечь в слова. И, думаю, никогда не сможет. Потому что в противном случае Темное знание потеряет смысл.

Я опустил глаза и принялся изучать книги, оставленные на столе сидевшими здесь до этого Хранителями.

— Темное знание, — наконец, повторил я. — Так?

— Так, — кивнула Авирона. — Я покажу тебе кое-что, Винсент. На первом этапе мы будем делать это вместе, а со временем тебе моя помощь уже не понадобится. Но сначала мы поговорим.

С этими словами она протянула мне руки, и я осторожно сжал их. Кожа ее была холодной, как и у всех карателей старше меня, и не становилась теплее от прикосновения.

— Подумай о том, что все мы разные. Кто-то не сможет жить без охоты. Кто-то — без власти. Кто-то — без денег. Знаешь, что самое главное в нашей жизни, Винсент?

— Знание? — предположил я.

— Смысл. Он здесь. — Она осуждающе покачала головой, давая понять, что отвечать не нужно. — Закрой глаза и послушай.

Я послушно прикрыл глаза, сосредоточился на окружающих нас звуках и только сейчас обратил внимание на то, что тут абсолютно тихо. Библиотека не пропускала внешних шумов и не производила шумов внутренних. Даже голоса и шаги поглощались стенами, и услышать друг друга могли только те, кто сидел очень близко друг к другу.

— Что ты слышишь? — спросила Авирона.

— Тишину, — ответил я, помолчав.

— Верно. С нее начинается все. С нее мы и начнем.

Авирона

13 век н. э.

Ливан, Темный Храм, Темная Библиотека

— Почему ты не сказал мне? — Я напрочь забыла про обращение «Великий». В этот момент желание получить ответ было сильнее понимания, что каждое слово может вернуться ко мне не лучшей своей стороной.

Ариман опустил на меня холодный взгляд. Мы стояли в коридоре Темной Библиотеки. Он, как всегда, в черном, отчужденный и неприступный. И я, удовлетворенная самим фактом, что удалось найти его и задать волновавший меня не первый день вопрос.

— Не сказал тебе что, Хранительница?

Официальное обращение подействовало как пощечина, меня бросило в жар. Я сжала руки в кулаки, но отступать было некуда.

— Винсент.

— А что с ним не так?

— Почему ты не сказал мне, что он… такой?

Ариман усмехнулся, изобразив непонимание. Я инстинктивно понизила голос и подалась вперед.

— Там бездна, Великий.

— Да. Я и не говорил, что задача будет простой.

— Откуда он такой? Кто он такой?

— Ты прекрасно знаешь ответы на эти вопросы, Авирона. Не ты ли учишь Винсента не задавать подобных вопросов?

Не спрашивать то, что и так прекрасно знаешь. Не спрашивать то, о чем не хочешь знать. Не спрашивать то, чему еще не время. Да. Учу. Я ждала, мысленно обращаясь к Ариману с мольбой объяснить. Он молчал, смотря куда-то поверх моей головы (какие они все высокие). В его взгляде было… тепло?! Тепло во взгляде Аримана?! Может быть, я сплю? Или мне кажется? Но нет. Его обычно непроницаемое лицо будто озарилось изнутри. Я не знала, о чем он думал, но это что-то было явно приятным. Глаза посветлели, приняв цвет расплавленного серебра, губы тронула задумчивая улыбка.

Тепло. Радость. Гордость. Он видел то, что не мог видеть никто. Даже старейшие из нас. Даже Магистр. Иногда мне казалось, что он видит будущее так же четко, как прошлое и настоящее. Будто времени для него не существует. Будто время склоняется перед ним и растворяется в пространстве.

Я повернула голову. В комнате сидел Винсент. Он ждал моего появления. Ждал с нетерпением. Следующего занятия. Следующего открытия. Следующего ментального слияния и абсолютного понимания. Но как я могла ему сказать и объяснить то, что сейчас не понимала сама? Винсент, кто ты?

Каратель и будущий Хранитель смотрел мне в глаза. Он не понимал, что здесь делает Ариман, и почему я не пройду в комнату, чтобы мы могли наконец начать занятие. Он спрашивал меня о чем-то, но сейчас я не могла ответить. Я видела в его глазах то, что открылось не так давно. То, что он сам, возможно, еще не осознавал. Силу. Бесконечную. Силу, не свойственную ни одному карателю из тех, что я знала.

— Сколько же ты вложил в него, Великий, — шепчу я, не поворачивая лица к Ариману. Чувствую его улыбку. И через мгновение его голос звучит в моей голове.

— Больше, чем ты думаешь. Научи его, Авирона. Ты единственная, кто способен открыть ему… Открой ему его самого. Вдохни в него силу. Покажи ему все. Это мой сын, Авирона. И я доверяю его тебе.

— Он…

— Я доверяю тебе.

Я покачиваю головой так, будто хочу отогнать лишние, мешающие мне мысли. Что ты за существо такое, каратель Винсент? Ты бездонен. Бездонен …

Винсент молчит, когда я вхожу в комнату. Его взгляд устремлен в коридор, где еще на мгновение задерживается Великий Ариман. Я не знаю, передает он что-то карателю или нет. Но чувствую, как медленно проникновенная тишина Библиотеки начинает звенеть от напряжения. Впервые в жизни ощущаю силовые нити, с которыми так ловко обращается Ариман. Нити, пронизывающие пространство и время. Они подрагивают, как струны, сплетаясь, складываясь в судьбу. Мне кажется, что я могу закрыть глаза и прикоснуться к каждой из них. Но понимаю, что такой власти мне, увы, не дано. Ни мне, ни кому бы то ни было, кроме Великого Аримана. И, может быть…

Каре-зеленые глаза Винсента смотрят мне в лицо. В них вопрос. Тысяча вопросов! В них ожидание. В них — бездна. Я не думала, что встречу настолько противоречивое существо. Научить его? О, Ариман, ты ведь знаешь, о чем просишь… Зачем это нужно тебе? Безграничная альтруистическая любовь к своему творению? Почему именно к нему? Ответ приходит из глубины глаз Винсента. Я знаю, почему. Дыхание перехватывает. Что же ты приготовил всем нам, Ариман?

Сколько еще ему придется пройти, прежде чем он действительно поймет? Поймет самого себя. Тебе уготован нелегкий путь. Но ты обязан его пройти. Права выбора у тебя просто нет.

— О чем ты? — Винсент хмурится. А я понимаю, что последнюю фразу говорила вслух… Он не может прочитать мои мысли. Только тогда, когда я ему это позволяю, только во время занятий, когда наш разум становится единым, а тела будто исчезают.

— Мысли вслух.

Винсент думает об Аримане. Но потом снова смотрит на меня и усилием заставляет себя улыбнуться.

— Мы будем сегодня заниматься? Или… ты не в настроении?

— Будем.

Я сажусь за стол, смотря на нетерпеливого молодого карателя. Как ты молод, Винсент. Сердце оттаивает. Просыпается чувство, которое я бы охарактеризовала как тепло и симпатия. Любимое дитя своего создателя. Ты одно из самых близких мне существ. Не подведи меня, Винсент… Не подведи.

Дана

Начало 17 века н. э.

Ливан, Темный Храм

Почти всегда я приезжала на заседания Совета Тринадцати одной из первых, но сегодня меня задержали дела, и к моменту моего прихода почти все места были заняты. Включая и мое место слева от Винсента: на него по какой-то непонятной причине усадил свой зад Амирхан. Он уже чертову тысячу лет с лишним регулярно появляется в этом зале, но, видимо, до сих пор не понимает, что к чему. Я всегда знала, что у него плохо с соображаловкой.

— Эй! — Услышав мой голос, он встрепенулся и поднял голову от лежавших перед ним бумаг. — Тебе объяснить, где твое место, отвести тебя туда — или же ты будешь самостоятельным мальчиком?

— Уже, уже.

Я подождала, пока он уйдет, а потом села, поправив полы мантии. Винсент, разумеется, не обратил никакого внимания на мой приход. Он был занят. Он очень занят: ведь у него теперь есть статус Хранителя и серьезные дела в Библиотеке. Это на порядок серьезнее и сложнее всех пустяковых дел, которыми маются старшие каратели. Он может сидеть часами, думая о своем, даже на заседаниях Совета. В такие моменты от него ответа на вопрос не дождешься — а о том, чтобы он заметил вас, снизошел и поприветствовал, и речи быть не может.

Но сейчас Винсент был занят другим делом (не менее важным, с его точки зрения) — он беседовал с Вестой, которая сидела по правую руку от него. Вот тоже странное существо: она смотрит на вас, а вы понимаете, что она вообще не здесь, а где-то в другом мире. Отличная бы получилась парочка. Да что там, почти получилась, с момента знакомства они дышать друг без друга не могут, наверное, все уже мысленно предназначили их друг другу. Что самое забавное, они и не разговаривают вообще, когда находятся рядом. Ни мысленно, ни вслух. Просто молчат. Ну, главное — чтобы им было весело. У каждого свои странности.

— Привет, Дана. Я обратил внимание на то, что ты пришла, но мне не хотелось прерывать разговор.

Я вытянулась на стуле и поджала губы. Уж не знаю, что я старалась изобразить, но больше всего мне хотелось скрыть овладевшие мной эмоции.

— Судя по всему, это был очень важный разговор?

— Мы обсуждали одно противоречие в теории темного времени… хочешь высказаться на этот счет? Нам важно твое мнение. Правда, сестра?

Веста, похоже, только сейчас поняла, что она находится в Темном храме. Она медленно подняла на меня довольно блестевшие глаза, облизнула приоткрытые губы (да, очень похоже, что они обсуждали именно теорию темного времени, ничего не скажешь) и, наконец, улыбнулась.

— Дана. Привет! Да, мы бы хотели услышать, что ты думаешь по этому поводу!

— Избавь меня Великая Тьма от этого вашего бреда, — ответила я. — За каким чертом нас тут сегодня собрали? Зачастил Магистр с заседаниями Совета!

— У нас с Авироной есть кое-какое предложение. Я попросил разрешения вынести его на обсуждение Совета Тринадцати, и мы получили согласие.

В тот момент, когда прозвучало «у нас с Авироной», я как раз разглядывала новое (по крайней мере, я его еще не видела) платье Елены и уже решила, что сразу после заседания попрошу ее снять мантию и продемонстрировать его во всей красе. Но Винсент вернул меня на землю.

— «У нас с Авироной»? — переспросила я.

— Да. А что?

Он посмотрел на меня так… так, что я в очередной раз поняла, почему женская половина старших карателей бегает за ним с высунутым языком (пусть и скрывает это, хотя не сказать что уж очень тщательно). С тех пор, как я надела мантию члена Ордена, меня баловали вниманием, задаривали подарками, несколько раз предлагали руку и сердце, но я отвечала молчанием (проще говоря, отказом). О, у меня был большой выбор! И он у меня до сих пор есть… чисто теоретически. Потому что на самом деле у меня нет никакого выбора. Знаете, почему? Потому что чертовы семнадцать веков назад Винсент, тогда еще мальчишка, впервые переступил порог Темного Храма!

Будь на его месте кто-то другой, я бы ни за что не согласилась стать его наставницей: я по его лицу видела, что мне предстоит нелегкая работа. Но я триста лет терпела бесконечные вопросы, страдала от его твердолобого упрямства, расплакалась на церемонии посвящения в члены Ордена… и, казалось, уже целую вечность, целую, Великая Тьма меня разбери, вечность мечтала о том, что когда-нибудь буду принадлежать ему. Даже не мечтала, нет. Я желала этого. Желала страстно, так, будто от этого зависит моя жизнь. Скажи мне кто-то, что когда-нибудь я встречу мужчину, которому захочу принадлежать — именно принадлежать, а не делить с ним вечную жизнь, постель, еду или какой там еще бред можно вообразить — то я бы громко рассмеялась ему в лицо.

Винсент за все время нашего знакомства не подарил мне ни одного подарка, я могла пересчитать по пальцам те случаи, когда он улыбался мне — не дежурно, а по-дружески — или делал комплименты. И снова: будь на его месте кто-то другой, то он давно бы отправился ко всем чертям. Но когда он смотрел на меня — даже случайно — то что-то замирало внутри. Сколько раз я, оставаясь наедине с собой, воображала тот момент, когда он сделает мне предложение! Сколько я говорила себе, что уже дошла до точки кипения, сейчас пойду и выскажу ему все, не думая о том, что в случае карателей инициатива должна исходить только от мужчин! И сколько раз мне хотелось, чтобы он просто… обнял меня. Ни на что не намекая, ничего не прося взамен, как эти идиоты, которые таскают мне чертовы бусы из янтаря и дурацкие платья, веря в то, что я буду носить всю эту дребедень, а потом пойду с ними… ну, не знаю. На охоту.

Если же смотреть на все это с точки зрения старшего карателя и одного из старейших членов Ордена, то Винсент для меня был не самой завидной парой. Слава о нем у нас ходила дурная, и никто не стал бы это отрицать. Если члены Совета Тринадцати высказывались очень осторожно и тщательно подбирали слова и выражения, то Винсент говорил исключительно то, что думает, и в той форме, в какой хочет. Законы и правила, судя по всему, писали для всех, кроме него, так как он плевал и на первое, и на второе в том случае, если это противоречило его интересам или же как-то его не устраивало. Он дружил со всеми старшими карателями, но единственным авторитетом для него был Великий Ариман — и по совместительству существом, с которым Винсент никогда бы не стал спорить. Что до Магистра — отношения их связывали странные, и Авиэль даже пользовался определенной долей уважения. Что, впрочем, не мешало Винсенту отпускать шутки в его адрес, пусть и редкие, но далеко не всегда невинные.

Никто не заговаривал об этом вслух, но все пребывали в молчаливой уверенности, что «каратель Винсент когда-нибудь огребет как следует за все, что он себе позволяет — и огребет так, что запомнит это на всю свою вечную жизнь». Недавно Великая Тьма уже отчасти научила его уму-разуму… поверить не могу, что стала частью этой истории с Мартой. Поверить не могу, что я, именно я, и никто другой, утешала его после этой истории, и уж тем более не могу поверить в то, что, когда мы наконец-то стали ближе, появилась Авирона! И что будет теперь?! Следующая история?! Умом я понимала, что тягаться с Авироной не смогу даже при большом желании… но сейчас мне хотелось оторвать ей голову. И ему! Им обоим!!!

— Дана? — Винсент тронул мою руку. — Я обидел тебя? Что я сказал не так?

— А ты сам не понял? — ответила я вопросом на вопрос.

— Я сказал «мы с Авироной», только и всего. Дана, это же Авирона! Мы работаем вместе в Библиотеке!

Я знала, что он не обнаглеет настолько, чтобы читать мои мысли, но мне казалось, что он издевается надо мной. Он действительно издевается надо мной! Минуту назад он смотрел на меня совсем иначе, у него даже изменилось лицо — в нем появилось что-то теплое, человеческое. И он приблизился ко мне еще немного… а теперь снова отдалился на бесконечное расстояние, и черт знает, когда ему взбредет в голову снизойти до меня еще раз! Если что-то и может свести с ума, то именно это!

— Да! Я знаю, что вы работаете вместе в Библиотеке! — подняла голос я, и часть карателей повернула головы в нашу сторону. — Пропадите вы пропадом вместе со своей Библиотекой!!!

— Добрый вечер, — раздалось со стороны двери. — Прошу тишины.

В зал вошли Авиэль и Киллиан, а за ними появился Великий Ариман. Увидев последнего, мы дружно поднялись со своих мест. Он пару раз кивнул, приглашая нас сесть, и занял кресло за столом. Почти всегда Ариман устраивался в углу или за спиной Магистра, изображая внимательного слушателя. За стол он садился в исключительных случаях: тогда, когда намеревался принять участие в обсуждении. Что бы там ни затеяли Авирона и Винсент, это что-то серьезное.

— Знаю, что оторвал всех вас от дел, — продолжил Магистр. — Но сегодня Совету Тринадцати предстоит обсудить очень важный вопрос. Советую вам послушать внимательно. От этого зависит будущее Ордена и Темного мира в целом.

Авиэль переборщил с пафосом (как всегда), и кто-то из карателей насмешливо фыркнул. Магистр сделал вид, что не заметил этого, и, повернувшись к Винсенту, жестом передал ему слово.

— К сожалению, Хранительнице Авироне нельзя присутствовать на заседании Совета Тринадцати, несмотря на то, что она когда-то сидела за этим столом. — Винсент поднялся с места и выдержал паузу. Ее можно было расценить как обвинение в адрес Великого Аримана, не давшего Авироне разрешение войти в зал, но тот, конечно, и бровью не повел. — Поэтому я буду говорить за нас обоих. Все знают, что с некоторых пор я занимаю должность одного из Хранителей Темной библиотеки. Эта работа позволила мне взглянуть на происходящее в Ордене под другим углом. В частности, заметить тот факт, что мы воспитываем молодых карателей исключительно как охотников. Они не читают книг, не говорят на темном языке, имеют очень ограниченные познания в области современных наук. Они даже с трудом понимают, что именно произошло во время Великой Реформы, так как им никто не рассказывал об истории Ордена. Между тем, все мы контактируем с людьми, и не можем не заметить, как меняется мир. Пройдет еще пара веков, и жизнь будет идти еще быстрее, а нам будет все сложнее за ней поспевать, так как мы, в отличие от людей — да и от темных существ, которые полностью интегрированы в человеческом обществе — не развиваемся, а стоим на месте. Нам с Хранительницей Авироной хотелось бы видеть Орден другим. Думаю, мы не одиноки в своем желании.

Винсент перевел дыхание и оглядел сидевших за столом карателей. Судя по всему, никто пока что не понимал, к чему он ведет, но все внимательно слушали.

— Мы можем позволить себе мечту об идеальном наставнике, который за триста лет передал бы своему ученику все вышеупомянутые знания, но это останется мечтой даже при учете того, что теперь обращенных карателей гораздо меньше, чем пятьсот лет назад. Один наставник просто не справится с такой задачей. Мы с Хранительницей Авироной пришли к выводу, что Орден нуждается в отдельной образовательной единице, состоящей из нескольких наставников. Каждый из них будет заниматься своим предметом и сможет дать ученикам разностороннее образование.

По залу пронесся шепоток, и каратели заулыбались. Все, кроме нашей святой троицы: Аримана, Авиэля и Киллиана. Они сидели с такими серьезными лицами, будто обсуждалось чье-то развоплощение.

— Образовательная единица? — наконец, спросил Амир. — Вот те раз. Удивил, Винсент.

— Школа для маленьких карателей? — подала голос я. — Очень мило. Интересно, поможет ли им знание темного языка в охоте на Незнакомцев?

— Отличная мысль, — похвалил Винсент. — Ты можешь заняться подготовкой охотников.

— Я готова помочь, — откликнулась Елена.

— Ладно, будет, — прервал нас Магистр, чувствуя, что нужно прервать обсуждение. — Винсент, я знаю, что вы с Хранительницей Авироной долго размышляли над этим вопросом, и у вас есть подробный план действий. Пожалуйста, посвяти нас в детали. Думаю, это будет интересно всем.

Киллиан

Начало 17 века н. э.

Ливан, Темный Храм

Ариман сидел рядом с непроницаемым лицом, периодически отправляя мне забавные мыслеобразы, связанные с тем, о чем говорил Винсент. Не буду лгать, с проектом готовящейся реформы я был знаком. Авирона держала меня в курсе в процессе подготовки. Они вдвоем решили перевернуть мир в лице Темного Ордена. Что ж, если думать о том, что время действительно ускоряется, и скоро нам понадобятся разносторонне развитые, умные и мощные каратели, эта парочка была права. Кто знает, может, именно для этого Ариман когда-то предложил дать Винсенту право прикоснуться к темному знанию?

— Может, и для этого, — незамедлительно пришел мысленный ответ.

Я скосил глаза и увидел, как Ариман и Авиэль осторожно прячут улыбку в глубине глаз, делая вид, что поглощены тем, о чем рассказывал старший каратель. Мне стало смешно. Пришлось тоже прикладывать усилие, чтобы удержать серьезное выражение лица. Я скользил взглядом по Тринадцати. Эти существа, гордость и сила Ордена. И пусть у каждого за спиной была довольно темная история, они могли отдать жизнь за Идею.

Винсент успел наломать дров, и его наказание было более чем жестоким. Ариман поставил его в мучительные рамки, просто не оставив выбора. Вернее, дав такой выбор, которого не хотел бы никто из нас. Елена почти не появлялась в Европейской части мира, осваивая Новый Свет. Кэцуми пыталась не показываться из Японии, а Клеомен прочно обосновался в восточной Азии. Мы прилетали на совет по зову Магистра, бросая все свои дела. Редко когда совет собирался чаще, чем раз в век. Но… Как сказал Винсент, время ускорилось.

— Не все понимают, что происходит, Киллиан, — вернулся в мою голову Ариман. — Винсент и Авирона понимают. И они готовы предпринять необходимые шаги, чтобы повлиять на события.

— Я вижу.

— Им непросто. А вам непросто все это принять. Но придется.

— Ты уже принял решение?

— Однозначное.

— А Авиэль?

— Твой брат со мной.

Винсент замолчал, обводя сидящих за столом немного взволнованным и сосредоточенным взглядом. Он коротко изложил суть реформы и теперь ждал, что скажут каратели. Дана хмурилась, с трудом сдерживая злость. И мне кажется, я понимал, в чем причина. Но…

Каратели зашумели, задавая бессмысленные вопросы и пытаясь выяснить подробности. И разом замолчали, когда Ариман повернулся к Авиэлю и кивнул. Магистр поднял руку открытой ладонью, требуя внимания. Установившуюся тишину можно было потрогать, стоило немного приложить усилие и прикоснуться к ней подушечками пальцев. Но никто не шевелился. Наличие Аримана всегда обеспечивало идеальную дисциплину. Люблю советы с его участием.

— Спасибо, Киллиан, — тут же раздался в моей голове ехидный смешок.

Авиэль смерил нас обоих сердитым взглядом, вызвав приступ внутреннего смеха, с которым было очень сложно справиться, подождал несколько секунд и проговорил:

— Суть вашего предложения ясна. Вы можете приступить к работе, Винсент.

Тот благодарно вздохнул.

— Сообщи Авироне, — сказал Ариман, не сводя с карателя внимательный взгляд. Тот слегка побледнел и кивнул. — Она в Библиотеке. Можете быть свободны, — закончил он совет и повернулся к Авиэлю.

Их ждали какие-то жутко срочные и чрезвычайно важные дела. Как всегда. У меня было немного свободного времени, нужного для приведения мыслеобразов и мыслей в порядок. Я еще ловил себя на улыбке, но мгновенно посерьезнел, когда поймал взгляд Даны. С ней пыталась заговорить Веста, но Вавилонянка лишь зло отмахнулась, жестом, полным ярости и отчаяния, кутаясь в мантию. Я подошел к ним.

— Доброго вечера, дамы.

— Не сказала бы, что он добрый. Веста, я тебе уже сказала, я не пойду с тобой никуда, оставь меня в покое! — Дана повернулась к сестре, смерив ее гневным взглядом. — И провалитесь вы со своими спорными моментами!

Веста пожала плечами, посмотрела на меня с видом «что ж, желаю удачи», и ушла. Через несколько минут в зале Совета остались только мы с Даной. Даже Амирхан, до последнего возившийся с документами на столе, был вынужден уйти.

Дана не вставала с места. Она обиженно надула губы, пытаясь справиться со слезами.

— Я не понимаю, Киллиан!

— Я могу помочь?

— Объясни мне, какого черта он все свое время проводит с этой…

Она хотела вставить крепкое словечко, но передумала. Я мягко улыбнулся.

— Дана, ты ревнуешь его к работе? Ты же знаешь Винсента лучше, чем многие из нас.

— И что, черт возьми, ты хочешь мне сказать?

Что я делаю? Показываю ей, что ее отношения с Винсентом возможны. Зачем это мне? Мое стремление говорить правду и быть ей надежной опорой когда-нибудь приведет меня к пустоте.

— Между ним и Авироной ничего нет. Можешь мне поверить, я провожу в Библиотеке достаточно времени, чтобы это видеть.

— Правда? — Она посмотрела на меня почти с надеждой. Черт возьми, Дэйна, как ты красива.

— Винсент живет работой. И этой реформой. Авирона его наставница — в прошлом. А сейчас она лишь та, без кого он не смог бы работать.

— Почему?!

— Она знает больше его и меня вместе взятых, Дана. Ее учил сам Ариман. Пошли.

Я подал ей руку и замер в тревожном ожидании: как она поступит? Дана резко выдохнула, взяла меня за пальцы и встала.

— Куда?

— Отсюда. Если хочешь поговорить, поговорим. Если хочешь уйти, уходи. Только прошу. Это не та ситуация, которая стоит твоих слез или гнева. Ты веришь мне?

Она посмотрела на меня изменившимся взглядом.

— Да, Киллиан, я тебе верю.

Винсент

Середина 17 века н. э.

Ливан, Темный Храм

Небо еще не потемнело, хотя солнце опустилось за горизонт, а воздух стал по-ночному свежим. Мы с Даной сидим на каменном плато и смотрим вниз, на склон горы и на лес. За нашими спинами — Храм, как всегда, холодный и безразличный ко всему. А каким еще должен быть Храм? Какое ему дело до тех, кто тут появляется? Мы приходим и уходим, умирают даже бессмертные, а он молча хранит свою мудрость и не собирается ни с кем делиться. Думает, что мы поймем сами. Или надеется, что не поймем. Или уверен, что мы уже все поняли.

Дана одета в легкое платье — тут она может позволить себе открытую одежду, правила приличия остались далеко, кажется, что в другом мире. На сгибе локтя она держит мантию члена Ордена и время от времени рассеянно поглаживает черный бархат, так, будто хочет убедиться, что мантия еще при ней. Непохоже, чтобы она волновалась, хотя мое волнение она, конечно же, чувствует. Скорее всего, в какой-то мере оно передается и ей.

Я запускаю руку в потайной карман камзола и сжимаю браслет из храмового серебра, который прячется там от посторонних глаз. Выполняю эту нехитрую манипуляцию уже тысячу раз, но не извлекаю его на свет, просто осторожно щупаю металл. Чуть меньше двух тысяч лет минуло с того момента, когда я принес клятву верности Ордену и вместе с мантией и перстнем получил от Магистра это невзрачное на вид украшение. «Его ты подаришь той женщине, с которой захочешь разделить вечность, Винсент. Но второго шанса у тебя не будет. Ты сможешь сделать предложение только один раз». Тогда я подумал: один раз за бессмертную жизнь? Всего лишь один раз?

— Тут красиво, — нарушает тишину Дана.

Абсолютно несвойственное ей высказывание — не припомню, чтобы она когда-нибудь восхищалась природой. Скорее всего, она почувствовала, что молчание затягивается, и решила сказать хотя бы что-нибудь. А заодно и прозрачно намекнуть мне на то, что я уже должен сообщить ей то, что хотел. Иначе с чего бы мне приезжать с другого конца света только для того, чтобы пересечься с ней в Храме?

— Дана, — начинаю я и в последний момент замолкаю, не решаясь продолжать. Серебряный браслет холодит ладонь. Я редко доставал его, так как в этом не было смысла, но каждый раз замечал, что он всегда остается холодным — другие вещи из храмового серебра мгновенно нагреваются до температуры тела своего владельца. Холодный и пустой. С чего бы ей отвечать мне «да»? И с чего бы ей вообще мне что-то отвечать?

Она по-прежнему смотрит вниз, на лес. Поднимается ветер, пока что легкий, но к ночи он превратится в ураган. Он играет ее волосами, не собранными в прическу и не перехваченными лентой. Она сидит вполоборота ко мне, и я могу видеть ее лицо: на нем нет ни намека на эмоции. Внешне она — само спокойствие, но по какой-то причине не поднимает на меня глаза.

— Дана, — снова начинаю я и, сделав короткую паузу, говорю фразу, которую повторял про себя уже миллион раз, но так долго боялся сказать вслух: — Согласна ли ты разделить со мной вечную жизнь?

Мой мир, до этого казавшийся таким большим, сжимается до миниатюрных размеров. Он сосредоточен в той вещи, которую я сейчас держу в руке: браслет из храмового серебра, который так долго лежал без дела и ждал своего часа. На предложение руки и сердца нельзя ответить отрицательно, но можно промолчать. И Дана не торопится заговаривать. Еще несколько секунд она смотрит на склон горы, а потом поднимает голову, и наши взгляды встречаются. Я могу прочитать ее мысли — несмотря на то, что она уже давно сняла с себя полномочия наставницы, мы до сих пор чуть ближе ментально, чем остальные каратели — но это было бы бесчестным поступком. Или… или мне было страшно узнать, о чем она думает.

Я не помнил, что такое страх. В последний раз я боялся чего-то много сотен лет назад, так давно, что, казалось, с того момента минула целая вечность. Что напугало меня тогда? Мысли о бесчестной смерти? Нет. Смерти я не боялся, да и в то, что она бывает благородной или бесчестной, не верил. Смерть — это просто смерть. У нее нет лица. Она приходит, забирает того, кого нужно забрать, и уходит. Перед ней все равны, будь то светлое или темное существо, богач или бедняк. Я боялся, что кто-то причинит вред тем, кто мне дорог? Нет. Они сами могли постоять за себя, а если бы им понадобилась моя помощь, я бы помог им, не задумываясь. Теперь же я испытывал странный, неправильный страх. Страх, который, скорее, свойственен смертным. Страх потерять того, кто тебе дорог, еще до того, как этот кто-то ответил тебе взаимностью.

Дана смотрит на меня не прямо и гордо, как обычно, а чуть склонив голову на бок. О чем она думает? Почему она думает и не отвечает? Я пытаюсь разглядеть что-то в ее глазах, но это невозможно: предки-вампиры обделили нас выразительным взглядом, он всегда остается бесстрастным, даже если мы признаемся кому-то в любви. Порой нам кажется, что в глазах другого появляется что-то человеческое… но это просто наши фантазии. И в глазах Даны я вижу только холод.

Что она ответит? Скажет «да», и тогда браслет по праву будет принадлежать ей? Или промолчит, и тогда мне останется только отправиться в Храм и бросить крошечную вещицу в чашу со священным огнем? Я не раз видел, как сгорают вещи из храмового серебра. Он испарится мгновенно: вспыхнет и превратится в искры, а потом их забросают песком и бережно закроют чашу специальным колпаком до следующего раза. «Его ты подаришь той женщине, с которой захочешь разделить вечность». Всего лишь один раз.

— Да, Винсент, — отвечает Дана коротко. Она намеренно не использует стандартную длинную формулировку, и мы оба понимаем, почему.

Я застегиваю на ее запястье браслет, и она внимательно разглядывает его — так, будто еще никогда не видела такой странной вещи. И мой мир снова становится большим. Таким большим, что его не охватить даже силой мысли, не объехать даже при условии, что у нас будет десять вечных жизней. И теперь рядом со мной есть существо, которому я смогу его подарить.

— Знаешь, сколько я ждала тебя? — спрашивает у меня Дана. — Почти две тысячи лет.

— Знаю. Мне нечего сказать в свое оправдание.

Дана качает головой.

— Я не об этом, Винсент, — говорит она. — Я бы ждала тебя дольше. Я бы ждала тебя хоть десять тысяч лет. Когда ты кого-то любишь, ты готов ждать вечно.

Мне хочется так много ей рассказать. Хочется говорить обо всем, рассказывать о самых простых вещах, не упускать мелочей, потому что они всегда самые важные — а мы всегда молчим о самом важном, и потом жалеем об этом. Хочется раз за разом объяснять простые истины. Прямо сейчас, не упуская момент, ведь это не может ждать. Но больше всего на свете мне хочется ее поцеловать. Сжать в объятиях и никуда не отпускать, что бы ни случилось. Увести ее куда-то, где не будет никого, кроме нас двоих — и навсегда остаться в этом мире. И я наклоняюсь к ней, но Дана поднимает руку и делает предостерегающий жест, а потом указывает на Храм у нас за спиной.

— Подожди немного, Винсент. Еще совсем немного.

После двух тысяч лет ожидания несколько дней должны показаться секундой, но я уже знаю, что они будут тянуться бесконечно. Через пару минут мы подойдем к Магистру, Дана покажет ему мой подарок, он поздравит нас и начнет готовить церемонию, а моя будущая подруга будет выбирать сопровождающую и подходящее для такого случая платье. Несколько дней шума и галдежа, которые мы, конечно же, проведем на ногах и не присядем ни на минуту — нашей церемонии предназначения ждали все, начиная с Магистра и заканчивая самыми незаметными темными слугами Храма. А пока мы сидим, смотрим на темное небо и думаем — каждый о своем, но наши мысли уже становятся общими. Я накрываю рукой ладонь Даны, и она легко сжимает мои пальцы.

— Я люблю тебя, Винсент, — говорит она.

Киллиан

Середина 17 века н. э.

Ливан, Темный Храм

Я торопился. Торопился как никогда в жизни. Так, будто за мной гнался черт или я сам гнался за сбежавшим из преисподней демоном. Или, может быть, пытался догнать саму жизнь, удирающую от меня с ехидной усмешкой. Солнце уже давно поднялось, и сегодня день обещал быть жарким и безоблачным. Черт побери. Еще вчера было темно и пасмурно, а сегодня солнце вылезло на небо с таким видом, будто ждало моего появления, и теперь собиралось откровенно повеселиться. Черт! Я запахнулся в плащ и подогнал и без того летевшего по дороге коня. Еще через пару миль он упадет без сил. И что тогда делать, я не знал. Все мои собственные силы уходили на борьбу с солнечными лучами и сохранение целостности. Я хотел как можно быстрее оказаться в Храме и высказать Авиэлю все, что думал о нем и его немыслимых поручениях.

Что за прихоть заставила меня, казалось бы, умудренного опытом, оставить без внимания тот факт, что я все еще вампир? Так нет же… наплевал на все и поехал днем. Рационального объяснения такому поступку у меня не было. Я торопился домой. Надеялся успеть… И что тогда? Что я сказал бы, что сделал бы? Я не в силах был что-то изменить. Даже если бы очень захотел. Меня затопила ярость. Скакун медленно завалился набок, подмяв меня под себя. Проклятие! Я выругался и отпихнул лошадь в сторону. Поднялся на ноги и поправил распахнувшийся при падении плащ. Лицо болело — солнце добралось до него. Кого бы поймать… на закуску … В качестве лекарства?

Я задыхался. Не думаю, что треклятое солнце на самом деле могло меня убить, но в груди все равно поднимался древний, первобытный страх, свойственный всем вампирам. И сейчас я благодарил Великую Тьму за то, что она в свое время послала мне Аримана, а тот напоил меня своей кровью. Ему нужна была наша с Авиэлем помощь, и наша неспособность перемещаться днем его нервировала и мешала воплощению каких-то сумасшедших планов. Но прошло уже столько веков!

Я немыслимо сглупил, торопясь вернуться домой.

Я почти физически ощущал яростные лучи, пытающиеся найти незакрытый тканью кусок кожи. Снова. Мой мир сжался до узкой ленты дороги, которая в этот момент казалась мне бесконечной. Страх и ощущение удушения затопили тело. Я нервно отбросил взмокшие волосы со лба и натянул на глаза капюшон. Я чувствовал себя слишком живым и уязвимым. Мне было слишком больно. Но никакая боль физическая не шла в сравнение с тем, что творилось у меня в душе. Авиэль меня слишком хорошо знал. И тот факт, что он выслал меня из Храма таким образом, чтобы я не попал на церемонию, не удивил. Он знал, что делать. А я… Болван.

Усталость навалилась на меня непосильным грузом. Перед глазами стоял незабвенный образ, а сознание покинуло тело. Я провалился во тьму.

— Черт побери, Киллиан, ты сошел с ума!

Я не мог открыть глаз. Они не слушались меня. Кажется, я лежал в тени дерева, где скрылся от своего злейшего врага. Лежал на земле, обессиленный и постаревший. Кто-то опустился рядом со мной — тень стала гуще и вроде бы тяжелее. Впрочем, я узнал его. Через мгновение мне на губы упала соленая капля. Я почувствовал, как вылезли клыки, но через силу удержал себя от каких-либо действий.

— Пей, — прозвучал, холодный, звенящий гневом приказ. — Идиот, какого черта ты вылез на солнце?

— Я торопился.

— Безответная любовь того не стоит, Киллиан. Пей! — прорычал Ариман. А это был именно он. Облегчение, которое я испытал, узнав своего давнего друга, не описать словами, не нарисовать и не передать в мыслях. Оно было до боли животным, диким. И от этого совершенно искренним.

— О чем ты? — Я не решался прикоснуться губами к его запястью, хотя запах крови Темного основателя сводил с ума. Я знал ценность каждой капли, их силу. И не знал, имею ли я право…

Ариман снова прорычал что-то нечленораздельное, свободной рукой взял меня за затылок и приложил предварительно прокушенное запястье к моим губам. Я сдался. Сделал глоток и почти сразу почувствовал, как по жилам разливается живительная сила. Сила, которая всегда удивляла меня. Странная… неумолимая. Сила, которой у меня не было названия. Ариман позволил сделать еще несколько глотков. Я с трудом открыл глаза и встретился с его посиневшим от ярости взглядом. Когда он давал кровь или прилагал силу, его глаза из серых становились ярко-синими. В темноте они светились, как факелы или две одинаковые темно-синие, яркие, с серебристыми звездами луны.

— Я мог ожидать такого от кого угодно, но только не от тебя, Киллиан!

Ариман резко поднял меня на ноги. Стащил с меня порванный плащ и заменил его своим… удивительно легким и плотным.

— Это не то, что ты подумал, — прошептал я, опираясь на его руку. Голова еще кружилась, но я знал, что буквально через минуту буду чувствовать себя превосходно. Теперь я мог разгуливать под смертоносными лучами хоть голиком — со мной ничего не случится.

— Да ну? — В голосе Аримана звучала неприкрытая издевка.

— Как ты меня нашел?

— Ты позвал.

— Неужели? — Я придержал полы плаща рукой и поднял голову, чтобы взглянуть в глаза своему спасителю. Они снова стали серыми. Свинцово-серыми. Ариман был в ярости.

— Надо идти. Ты сможешь?

Я улыбнулся. Конечно. Теперь я был способен на все.

Авиэль мерил широкими шагами кабинет, изредка бросая на меня полные чувств (самых разнообразных) взгляды. Ариман сидел в своем кресле. Странно было его видеть без книги в руках. Но еще страннее было видеть тот взгляд, которым он смотрел на меня. Мне стало неуютно. Не знаю, что они там себе придумали, но в их глазах читалось неприкрытое осуждение.

— Ты говоришь, что нашел его в полдне пути от Храма?

Ариман молча кивнул, повернувшись к Магистру. Тот нахмурился.

— И какого черта? — произнес он, уже обращаясь ко мне. Очень содержательная беседа.

— Я торопился.

— На церемонию? — едко переспросил брат, прищурившись. Мне искренне захотелось ему врезать.

— Даже если и так?

— Что бы это изменило?

Я замолчал. Это бы ничего не изменило. Хотя мне хотелось посмотреть на счастливую Дану. Это редкое зрелище — по-настоящему счастливая и влюбленная Дана. Пусть, не в меня. Но мне хотелось… Я обхватил голову руками, спрятав глаза от обоих моих собеседников.

— Киллиан, — мягко проговорил Ариман, вырывая меня из бездны воспоминаний и сожалений. Я с трудом поднял на него глаза, ожидая, что он скажет еще. Я ждал осуждение, гнев. Но встретил только мягкость и заботу. Черт. Лучше бы он снова назвал меня идиотом. — Ты очень похож на своего брата.

Я услышал, как резко выдохнул Авиэль. Шелест мантии показал, что он крутанулся на каблуках и отошел к окну. Я посмотрел на его спину, остро ощущая боль, которая пронзила его в этот момент. Боль воспоминания. И вины. Ну уж нет. Еще одного разговора на тему, что в той ситуации он ничего сделать не мог, я не вынесу.

— И Создателя, — закончил фразу Аримана я, выпрямляясь. — Расскажите мне, как все прошло?

Ариман молча покачал головой.

— А кто был на церемонии?

— Все. Кроме тебя, меня и Авироны. Я спасал тебя, ты решил сгореть на солнце, а Авирона пропала в Библиотеке. Все как всегда. Зачем ты задаешь вопросы, на которые не хочешь получить ответ, Киллиан?

По мере того, как Ариман говорил, тембр его голоса менялся. Он стал ниже, глуше и холоднее. И под конец фразы каждое его слово било, словно хлыстом. Я почувствовал себя нашкодившим мальчишкой. Впервые с того момента, как он спас нас с братом от солнца долбанных пять тысяч лет назад.

— Может быть, я хочу?

— Любишь пострадать? — ехидно переспросил Ариман, тоже прищурившись и немного подавшись вперед. Его образ стал хищным.

— Нет. На самом деле. Друзья мои. Я просто делаю свою работу. Мне нужно было сделать все быстро и вернуться быстро. Если вы помните, мы еще разгребаем последствия образовательной реформы. И в конце концов… Что вы хотите услышать?

Авиэль резко развернулся ко мне.

— Оправдания, брат. На тебя не похоже. Я просто хочу удостовериться, что с тобой все в порядке.

— Со мной все в порядке!

— Не считая того, что я нашел тебя на обочине в пыли и без сил! — огрызнулся Ариман, резко откинувшись на спинку кресла.

В кабинете Магистра повисла невыносимая тишина. Я встал.

— Ты куда? — окликнул меня брат.

— К Авироне. Думаю, она меня поймет. А вы можете дальше строить теории относительно моего желания себя убить из-за неразделенной любви, сколько влезет, — отрезал я. Настроение было безнадежно испорчено. Хотя о чем я говорю? Оно и не было хорошим с тех пор, как я узнал, что Дана приняла предложение Винсента.

— И попробуйте только что-то сказать мне об этом завтра, господа.

Я насмешливо поклонился и вышел вон. В чем-то они были правы. Но мы все в равной степени знали — я никогда этого не признаю.

Часть вторая

Винсент

1870 год

Италия, озеро Аверно, резиденция Магистра

— Не понимаю, как он тут живет. Такая глушь! Я бы умер со скуки. Ни развлечений тебе, ни девочек. Интересно, когда он сойдет с ума?

Рафаэль не нуждался в собеседнике — иногда мне казалось, что он может разговаривать даже с зеркалом, просто ему важно осознавать, что напротив него кто-то есть. Вот и сейчас он говорил сам с собой, пытаясь понять, почему Магистр поселился на Аверно, и каково ему тут «без девочек». Говорил уже минут двадцать, не замолкая и не интересуясь тем, слушаю я или нет. А я, в свою очередь, кивал и делал вид, что внимаю. Лошади устали, и мы пустили их шагом: при учете такого темпа до резиденции оставалось около часа.

Мы ехали к Магистру каждый по своим делам. Я — по его личной просьбе, он хотел со мной что-то обсудить. Рафаэль — по своей инициативе, ему нужно было решить какую-то проблему из огромного списка проблем, которые приходится ежедневно решать Судьям. Его общество меня не утомляло и не раздражало: конечно, я бы предпочел, чтобы он молчал, но это было невозможно, а поэтому слушал вполуха. Рафаэль же каждый раз подчеркивал, как интересно ему путешествовать со мной — «ведь с тобой, Винсент, всегда есть, о чем поговорить». Может, так оно и было, но вряд ли я смог бы сделать ему ответный комплимент. У меня о нем уже давно сложилось мнение, которое умещалось в короткое слово «придурок».

— Думаю, он сам стремился поселиться подальше от людей, — ответил я. — И не могу сказать, что я его не понимаю. Теперь ему почти не требуется еда, а с возрастом хочется покоя.

Рафаэль перехватил поводья и, приподнявшись в седле, посмотрел вдаль.

— Сейчас он опять будет мне втирать свой бред насчет подруги, — продолжил он. — Дай ему волю — он весь Орден переженит, включая Великого Аримана, а потом примется за Хранителей. Причем сам больше пяти тысяч лет кукует в одиночестве. Может, у него другие предпочтения, а мы и не знаем?

— Может, это его сознательный выбор, а мы об этом и не думаем?

— Да брось, Винсент. Ты говоришь так, будто и забыл, как он чертову кучу веков выедал тебе мозг чайной ложкой и толкал высокопарные речи о священном долге карателя: найти кого-то и насоздавать кучу детишек. «Каждый из вас может занять мое место в будущем», — передразнил Рафаэль Магистра «в образе». Получилось у него очень похоже, и я не удержался от улыбки. — «А кто займет ваше место, если у вас не будет наследников?».

Мы преодолели очередной отрезок пути и начали спуск в долину.

— Его обязанности не оставляют ему времени для того, чтобы даже думать о подруге, — возобновил я диалог.

— Кто знает, кто знает, — загадочно покачал головой Рафаэль. — Вообще, у нас как-то ходили слухи о том, что он приглядел себе кого-то из старших карателей, но не решается сделать предложение.

— Кого? — удивился я.

— Ну… — Он выдержал паузу — скорее, для привлечения внимания, а не потому, что задумался. — По правде говоря, мы думали, что это Луноликая Ве…

Заметив мой взгляд, он осекся.

— Извини, я не подумал.

— Надо же, какойсюрприз! У меня хорошо получается делать вид, что мы познакомились вчера?

— Ладно, ладно, Винсент. Я не хотел тебе напоминать. Знаешь, что? Давай помолчим.

Я не ответил, и Рафаэль сделал вывод, что его предложение принято. Если до этого мое настроение оставляло желать лучшего, то теперь, после упоминания о Весте, оно испортилось окончательно. Я в очередной раз подумал о том, что Великая Тьма, наверное, решила расквитаться со мной не только за уже совершенные ошибки, но и за часть последующих. Сначала она отобрала у всех нас Весту, а потом — Дану. На этот раз, отобрала у меня. И, если нас с Вестой разделила смерть, то с Даной — короткая фраза Магистра «ты свободна». Вот и все. Никаких трагедий. Точнее, одна трагедия. Личная. Моя.

Не знаю, радовался ли я за нее так, как остальные. Наверное, да, ведь о таком подарке мечтает каждый из нас. Думала ли она в тот момент о двух веках, которые мы провели рядом? Что бы там ни было, между мной и свободой она выбрала свободу. Я до сих пор помнил ее последний взгляд… и не сказал бы, что в нем было сожаление. Великая Тьма знает, когда я перестану думать о ней и видеть ее во сне, и перестану ли. И больше всего мне хотелось, чтобы кто-то взял меня за руку и наконец-то вывел на воздух и на свет. Потому что сейчас я чувствовал себя так, будто живу под землей и не могу выбраться.

Магистр оставил Рафаэля предвкушать выедание мозга чайной ложкой и толкание высокопарных речей о священном долге карателя и принял меня первым. Он, как всегда, сидел за столом, заваленным книгами и письмами. Часть последних забрал Киллиан, с которым мы столкнулись в дверях, но успели разве что перекинуться парой слов, так как он очень спешил.

— Добрый вечер, Винсент. Садись.

Почти всегда он просил минутку для того, чтобы закончить начатое дело, но теперь отложил в сторону недописанное письмо и сцепил пальцы, внимательно глядя на меня.

— Добрый вечер, господин Магистр.

— Как ты?

Прямо-таки беседа по душам, только романтического полумрака не хватает.

— У меня все в порядке.

— А теперь скажи мне правду.

Нет, не романтического, а тюремного полумрака, потому что это похоже на допрос.

— У меня все в порядке, господин Магистр.

— Киллиан другого мнения. Он видит тебя чаще, чем я. Великий Ариман, если можно так выразиться, тоже озабочен тем, что с тобой происходит, пусть он и не высказывает это вслух. А теперь и я вижу, что у тебя не все гладко. Мы знакомы уже очень давно, Винсент, и я знаю, как ты ведешь себя в те моменты, когда твое душевное состояние оставляет желать лучшего. Можно работать сутками, неделями и годами, но это не избавит тебя от проблем. Ты не откажешься, если я предложу тебе отдохнуть?

Я поднял на него глаза и заметил, что он продолжает неотрывно смотреть на меня. В какой-то момент мне показалось, что я физически ощущаю его в своей голове. Какое же это все-таки неприятное чувство: когда кто-то читает твои мысли, а ты не можешь их скрыть.

— Не уверен, что я могу позволить себе такую роскошь, господин Магистр. — Я помолчал и добавил: — Не уверен, что Орден может позволить себе такую роскошь. О моих обязанностях Хранителя я уже не говорю.

Довольный тем, что не получил категоричный отказ, Магистр откинулся в кресле и улыбнулся.

— Это не должно занимать твои мысли, Винсент. Я хочу, чтобы ты отдохнул. Уверен, мы справимся без тебя.

Истинный смысл этой фразы был следующим: Киллиану придется бегать еще быстрее.

— Будь по-вашему.

— Можешь уехать куда угодно. Только, пожалуйста, сообщи мне о своем местонахождении. Я пришлю к тебе Киллиана, чтобы он осведомился, как у тебя дела.

— Спасибо, господин Магистр.

Он пару раз кивнул и снова взял недописанное письмо.

— Удачи, Винсент. Если Рафаэль никуда не ушел, будь добр, позови ко мне этого шалопая. Великая Тьма знает, что за трагедия у него случилась на этот раз.

Авирона

1875 год

Ливан, Темный Храм, Темная Библиотека

Я с коротким вздохом закрыла законченный том. Я сделала все, что планировала на этот этап работы, и теперь могла перевести дыхание, немного отдохнуть, почитать или на пару дней отправиться к морю. Люблю море и скучаю по нему. Но пока нужно было сообщить Киллиану, что он может забрать Историю и прочитать ее на предмет замечаний. Но все это потом. Ни с чем не сравнится чувство, когда ты ставишь точку в труде, над которым работала не одно десятилетие.

Главный Хранитель нарисовался на пороге моего кабинета (если его можно было так назвать) весьма неожиданно. Он был обеспокоен и хмур.

— Хранительница. Великий просил тебя зайти к нему, когда ты закончишь.

Мне не нужно было спрашивать, о ком сейчас идет речь. Единственным существом, кого Хранители называли Великий искренне и с должным уважением, был Ариман. Никто не знал, что именно связывает его с Библиотекой и Хранителями, хотя существовал устойчивый слух, что он приложил руку к ее созданию. Вполне правдоподобно, но прямых вопросов Ариману я не задавала, зная, что он все равно мне не ответит.

Главный слегка склонил голову в знак уважения и исчез. У нас установились теплые, если можно так сказать, говоря про взаимодействие с этими существами, отношения. Мы работали вместе, развивали Библиотеку и Темное знание. Даже к Винсенту он проникся чем-то, похожим на уважение, когда каратель находился в этих стенах. Мысль о старшем карателе заставила меня нахмуриться. Я перевела дыхание и поднялась с места.

Раз уж Ариман хочет меня видеть и счел нужным сообщить об этом столь серьезно, нельзя заставлять его долго ждать. Я не знаю, что стряслось на этот раз и с чем мне придется иметь дело, но это действительно может быть все, что угодно. Ариман совершенно непредсказуем. Не скажу, чтобы я его боялась, но и привыкнуть к контакту с ним за долгие четыре тысячи лет так и не смогла.

Великий сидел за столом и читал. Как всегда, в черной мантии, с зачесанными назад длинными волосами и безразличным лицом. Я видела его тонкие руки, лежащие на обложке приподнятой над столом книги, внимательный взгляд. Судя по всему, то, что было написано, вызывало у него интерес. Я замерла на пороге, не зная, что сказать. Отвлекать его совершенно не хотелось. Я будто получила возможность внимательно его рассмотреть. В Библиотеке я только ощущала его присутствие, но никогда не тратила время на то, чтобы подолгу смотреть на него. Но сейчас…

В нем приковывало внимание все. Каждая черта. Но в особенности — глаза. Сейчас темно-серые, свинцовые, очень внимательные. Я никогда не могла заглянуть в них и увидеть то, что спрятано за ними. Он не позволял. Никому не позволял. Хотя иногда мне казалось, что он выделяет меня среди всех. Потом я думала, что он просто ищет способы воздействия на меня. Так, чтобы я делала все, что ему нужно, и сама этого хотела. Я коротко усмехнулась своей мысли и замерла — глаза Аримана смотрели мне в лицо. Их цвет медленно изменился на светло-серебряный. Это я на него так влияю? О чем он думает?

Он улыбнулся и отложил книгу. Улыбнулся? Ариман?

— Садись, Авирона. Я знаю, ты закончила.

— Да, Великий, — выдохнула я, опускаясь в кресло напротив него. — Только что.

— Что скажешь?

В смысле что скажу? О работе? О жизни? О том, что я не знаю, что дальше, но чувствую, что делаю не все? Ариман наклонил голову набок, его глаза вспыхнули таинственным, но слишком холодным огнем.

— Закончен один из важных этапов, Великий, — отозвалась я, почему-то глядя на его слегка улыбающиеся губы. Мысли унеслись куда-то в непозволительную даль.

— И как ты оцениваешь этот этап? — Ариман не сводил с меня глаз, игнорируя то, что, возможно, я слегка покраснела и думала совсем о другом. Почему-то сегодня его общество действовало на меня совсем не так, как я привыкла. Может, дело в том, что я не погружена в работу, и открыта для общения? Его глаза сияли расплавленным серебром, лицо оставалось строгим, а губы безучастно улыбались.

— Мы с Винсентом начали дело, которое нужно закончить!

Я разозлилась. Нам не дали довести начатое до конца, и я не понимала, почему. Вернее, понимала, но… Упоминание имени Винсента изменило атмосферу в кабинете. Ариман посерьезнел, хотя в его глазах появилось… понимание и смешинки. Какую игру он затеял? Я представила, как он повторяет про себя это мое «мы с Винсентом» — и вспыхнула. Хотя с чего? Каратель сейчас свободен…

— Всему свое время, Авирона, — мягко сказал он. — Вы с Винсентом торопите события. Раньше я замечал такое только за ним. Теперь, увы, еще и за тобой.

Пинок пинку рознь. Сейчас мне стало откровенно стыдно. Ариман откинулся на спинку кресла, видимо, довольный произведенным эффектом. Я мучительно смотрела на собственные руки, не понимая, кем же я себя чувствую. Смущение — вот верное слово, которое могло бы описать мое состояние. Смущение. Какой абсурд!

Ариман продолжил, удивляя меня еще больше. Обычно он говорил мало. И никогда не задавал вопросов, не несущих в себе серьезной смысловой нагрузки. Сейчас наш разговор больше походил на светскую беседу, что ставило меня в тупик. Я чувствовала подвох, но не могла понять, в чем он. И что еще выдаст это существо. Его взгляд снова изменился. Он стал серьезным и даже немного грустным.

— Ты проделала огромную работу. Долгое время Библиотека развивалась за счет твоих сил. Я считаю, тебе нужно отдохнуть. Что думаешь?

— Да, я хотела пару дней провести подальше от книг и выбросить все из головы.

Ариман сложил пальцы рук, поставив локти на столешницу.

— Ты не поняла. Я освобождаю тебя от обязанностей Хранителя Библиотеки. Ты свободна, Авирона.

— Ты шутишь?..

Я осеклась, прикоснувшись пальцами к губам. Я забыла про этикет и рамки. Меня затопил первобытный ужас. Ариман смотрел строго. От него не укрылось то, что я опустила традиционное «Великий», разом переступив черту. Но в его глазах я увидела ответ совсем на другой вопрос… Он не шутил.

Киллиан

1875 год

Италия, озеро Аверно, резиденция Магистра

Авиэль с измученным видом откинулся на спинку кресла. Еще минута — и он поднимет руки в жесте абсолютной беспомощности и заявит, что ничего больше делать не будет, пока не поест или не поспит. Но через некоторое время он усилием воли заставил себя снова уткнуться в манускрипт. Его завалили отчетами, идеями, фактами, просьбами, желаниями — все как всегда. Мне оставалось лишь надеяться, что не придется снова вытаскивать его из завала документов, где он умудряется просто утонуть. С другой стороны, я не знал того, кто не утонул бы.

Я отнял у него одну из бумаг и пробежал ее глазами. Ежемесячное письмо Амирхана а-ля «у нас все хорошо». Никаких особых случаев, никаких проблем. И так в большинстве округов. Хотя бы Судьи работали хорошо. Не все и не всегда, но как тенденция… Брат схватился за голову и закрыл глаза.

— Хорошо хоть образовательная реформа закончилась, — пробормотал он, отшвырнув от себя какую-то бумагу. — Эта парочка взорвала мою голову. Лучше бы меня на солнце выставили!

— Солнце сейчас тебе ничего не сделает.

Авиэль поморщился.

— Все равно неприятно, Киллиан.

Я помолчал, вспоминая, что чувствовал при встрече с солнечными лучами. Вряд ли это можно было назвать приятным времяпрепровождением, и решил сменить тему, вернув ее к делам.

— То, что изменили, нужно было поменять уже давно. Мы же обговаривали это с тобой. Винсент и Авирона молодцы.

— Ты умудряешься так доброжелательно о нем отзываться…

Я взглянул на брата. Очередной крюк от основной темы разговора. Когда Авиэль не хотел обсуждать что-то, делать это его не мог заставить никто, даже Ариман.

— Винсент мой друг.

— Я знаю. И это… занимательно. Если принять во внимание… Она сейчас свободна, брат.

— Черта с два я поведусь на твои разговоры, — притворно рассмеялся я, с тоской отметив предательское тепло, затопившее сердце, стоило вспомнить о Дане.

Авиэль периодически напоминал мне, что я обязан обзавестись подругой. Мол, мне уже больше пяти тысяч лет, а я все один. Но после гибели… Не хочу об этом вспоминать. Я не видел никого рядом с собой. Никто не мог бы вынести меня в быту. Ни с кем я не хотел делить время. Но Дана… Она отличалась от всех, кого я знал в Ордене. Она была особенной. И, черт побери… конечно, она могла свести с ума кого угодно, но что-то мне подсказывало, что мы видим не всю Дану, а какую-то ее часть. И что при правильном к ней подходе она раскроется, заиграет всеми гранями. И мы поймем, что и в ней есть глубина. Не бездонность. Но женская, роковая, сводящая с ума глубина. Я безумно хотел прикоснуться к этой Дане, которая спала где-то внутри. По сути, при всей простоте подхода никто так и не смог пока подобрать к ней именно тот ключик, который откроет потайную дверцу.

Никто. Даже Винсент. Она расцвела с ним, бесспорно. Но я чувствовал какое-то внутреннее напряжение, всегда остававшееся в них обоих. Они вроде бы идеально дополняли друг друга хотя бы потому, что были диаметрально противоположными. А с другой стороны, мне казалось, что они совершенно не подходят друг другу. Или просто во мне говорило что-то еще…

Но она любила Винсента. Очень любила. А на дороге у друга я не встану никогда. Никогда не понимал людей, готовых предать дружбу ради… да ради чего угодно. Предать человека или существо, которое тебе доверяет, отнять у него то, что ему дорого, чтобы выкинуть при случае. Для чего? Даже если я и на самом деле ее люблю, я никогда не позволю этому чувству взять верх над собой. Дана сейчас свободна. Но… Я не знаю, что будет дальше.

Авиэль усмехнулся, покачав головой. Он никогда не читал моих мыслей, хотя, вероятно, мог, но всегда знал, о чем я думаю. Его тревога за меня была искренней и глубокой. И в то же время он прекрасно понимал, что если у меня кто-нибудь появится, я не смогу помогать ему с той же интенсивностью, что и сейчас.

— Я знаю твой следующий аргумент, — проговорил Магистр. — Ты скажешь, что я тоже один. Поэтому тебе совершенно необязательно связывать свою жизнь с кем-то.

Я покачал головой.

— Я помню, что ты любишь эту тему, Авиэль. Но ты не хуже меня понимаешь, что не все так просто.

Магистр отвел глаза. Да. Он очень хорошо понимал, о чем говорит. Я почти физически ощутил его внутреннюю, загнанную в самый дальний уголок души боль. Он никогда не позволял себе произносить имя. Он не позволял себе обсуждать это с кем бы то ни было. Но я чувствовал, как ему тяжело. Особенно в условиях, когда он вынужден держать лицо.

Всего три существа знали Авиэля таким, какой он есть: я, Авирона и Ариман. С остальными он контактировал в определенных условиях и с определенной целью. Они видели перед собой Магистра. Абсолютно закрытого, пресекающего любые попытки проникнуть в его личное пространство, отчужденного, властного и порой очень усталого. Или же видели его причуды, когда Авиэлю было скучно или весело. При этом того Авиэля, которого знали мы трое, не понимал никто. Возможно, мое мнение не стоит учитывать, но я считал, что нет еще того существа, которое смогло бы заменить моего брата на должности Магистра. Я вообще смутно представлял, как он выносит все, что на него сваливается.

— Авиэль! Ты знал это?!

Авирона влетела в кабинет. Плащ свалился с ее плеч на пол, но она не обратила внимания на такой пустяк. Она поставила руки на бумаги и заставила вампира поднять на нее глаза. Я подобрал плащ и бросил его в кресло.

— Здравствуй, Авирона, — проговорил я, пытаясь отвлечь Хранительницу от Магистра, ошарашенного ее появлением. Мы никогда не видели ее в таком состоянии. Перевозбужденная, взъерошенная, неудержимая. Всегда она была спокойной и размеренной, предельно вежливой, но сейчас… Она отмахнулась от меня, не отрывая глаз от Авиэля. Многое бы я сейчас отдал, чтобы взглянуть на их выражение!

— Знал…что? — ровным тоном спросил брат. Он откинулся на спинку кресла, сложив руки на груди.

— Ариман снял с меня обязанности Хранителя, — еле слышно ответила она.

— ЧТО?!

Я вскочил с места. Авиэль, казалось, проснулся. По меньшей мере, он резко выпрямился и посмотрел на «гостью» совершенно другими глазами. Этот вопрос мы произнесли, вернее, выкрикнули, одновременно. Авирона посмотрела на Магистра, потом на меня и без сил опустилась в свободное кресло, отбросив плащ в сторону. Он снова оказался на полу.

— Видимо, никто из вас не знал, — произнесла она с горестным видом, прикрыв глаза и судорожно переплетя пальцы рук.

Авиэль, наконец, оторвался от своего кресла. Он присел перед Авироной и заглянул ей в глаза, взяв ее за руки. Я молча поднял плащ и вернулся к своему месту. Я был ошарашен. Какого черта Армиан нам ничего не сказал?!

— Расскажи, что произошло, Авирона? — проговорил Магистр, не меняя своего положения. Я даже залюбовался. Абсолютно светлый, с платиновыми волосами, утонченный и холодный Авиэль и черноволосая, ослепительно красивая Авирона. И что они, идиоты, столько времени сходят с ума, терзаясь от невозможной любви к кому-то там, когда могли бы быть вместе? Хотя… Авирона не приняла бы предложения даже в том случае, если бы Магистр его сделал.

Но смотрелись рядом они все равно потрясающе.

— Я не знаю. Он вызвал меня к себе… — Ее голос срывался и дрожал. Было странно видеть Авирону, которую я знал с момента ее появления в Ордене, в таком состоянии, когда до слез остается одна мысль. — Спросил про результат работы. А потом сказал, что мне пора отдохнуть.

— Тебе действительно пора отдохнуть, дорогая, — мягко проговорил Магистр, убирая с ее лица разметавшиеся пряди волос. Ох, и Авиэль способен на нежность и поддержку.

— И ты тоже так считаешь, Киллиан? — Бывшая Хранительница, а сейчас свободная от всех обязательств сумасшедше красивая женщина смотрела мне в глаза. Она была очень бледной и расстроенной и при этом — она была в ярости.

— Что ты отлично работала? Да. — Я попытался уклониться от ответа. Что я считал? Что я не понимаю, что здесь происходит, и зачем Ариман отпустил ее.

— Я не об этом… Куда мне идти?

— Авирона, ты должна быть счастлива, — проговорил Авиэль. — Многие мечтают оказаться на твоем месте.

— Я не хотела свободы! — прорычала она. — Кто хотел, тот получил. Не надо далеко идти за примером, Авиэль. Я никогда не хотела! Меня ведь даже в Орден не примут… Не смотри на меня так! Без согласия Аримана ты не имеешь право на такое решение. Да и какой смысл? Я не хочу в Орден. Я хочу в Библиотеку!

Ее пассаж в сторону освобожденной от всех обязательств перед Орденом Даны резанул меня так, будто сама Дана появилась сейчас в кабинете и посмотрела мне в глаза.

Авиэль встал, отпустив ее руки, и присел на край стола.

— Никто не гонит тебя. Ты можешь остаться здесь. Или вернуться в Библиотеку.

— Но не в тайный отдел, — прошептала она.

Авирона встала, повернулась к нему спиной, еле сдерживая слезы. Да, в тайный отдел теперь доступ был только у меня и у Винсента. Какая ирония судьбы. И тот факт, что Авирона, по сути, создала то, что мы считаем тайным отделом, ничего не менял. Хранители не имели права впустить ее без разрешения Аримана. А, насколько я понял, Ариман такое разрешение давать не планировал. Жестоко.

— В этом моя жизнь. Ты понимаешь? — Она обращалась сразу к обоим. Авиэль помрачнел, задумавшись.

Бывшая Хранительница посмотрела на меня, ища поддержки. Мы работали вместе долгих четыре тысячи лет. Она помогала мне, я помогал ей. Сейчас мне сложно было представить, что такое Темная Библиотека без Авироны, которая уже стала ее частью. Ее любили Хранители, ее любил я, в ней было все. Она обладала абсолютным знанием, которое сумела, пусть не полностью, но достаточно полно передать Винсенту. И все. Только мы трое, Ариман — и Хранители. Я понимаю, почему Дана получила свободу. Я понимаю, почему Авирону отпустили из Ордена в свое время. Но я не понимаю, зачем Ариман поступает с ней так жестоко сейчас.

Я встал и привлек ее к себе, мягко поглаживая по волосам. Дружеский жест, вызванный целым букетом эмоций. Она была мне дорога. Я помнил ее еще смертной… Она была очень невысокого роста, маленькая, хрупкая. Но ее слабость даже я видел впервые. Я смотрел на брата поверх ее головы. Авиэль развел руками. Он не мог ничем помочь. Она была права — решение о принятии в Орден всегда согласовывалось с Ариманом. А открыть ей доступ в Библиотеку без него не мог никто. Она имела право там работать, но не могла приступить к продолжению того, что начали они с Винсентом. Теперь — не могла. Честно говоря, это не было плохо. Магистр и так сходил с ума от нагрузки. И в этом отношении все складывалось верно. Хода продолжению реформ дано не было. А она вряд ли смогла бы просто сидеть и писать или возиться со старинными свитками…

Но видеть ее слезы было невыносимо. Она спрятала лицо у меня на груди и замерла, пытаясь успокоиться. Я чувствовал ее состояние.

— Авирона.

Авиэль сложил руки на груди и хитро прищурился. Она отстранилась, бросив на меня благодарный взгляд синих глаз. И повернулась к Магистру.

— Да?

— Я думаю, прямо сейчас ты действительно должна отдохнуть и подумать. А потом… Свежий воздух. Тишина… Родная душа. Ты понимаешь, о чем я?

Она вспыхнула.

— Ты издеваешься надо мной, Авиэль?

— Совсем нет. Я не имею над тобой никакой власти. Просто дружеский совет. И даже если Ариман оторвет мне за него голову — ты вольна расслабиться и отдохнуть, не правда ли? Я считаю, заслужила.

Она рассмеялась и подобрала плащ.

— Я могу заходить к вам, господа?

Я кивнул. Авиэль усмехнулся, неопределенно поведя плечами.

— Когда угодно, дорогая.

Она покачала головой и ушла. Скорее всего, направилась в покои, которые Авиэль всегда держал для нее. Я опустился в кресло. Взял бокал с коньяком, оставленный на подносе заботливой служанкой. Алкоголь на нас не действовал, но иногда хотелось почувствовать его вкус.

— Только не говори, что ты отправил ее к Винсенту, брат.

Магистр рассмеялся, потирая руки.

— Каратель нужен мне здесь. Живой и в сознании. От него мало толку после… ты знаешь, после чего. К тому же, а вдруг?

— Ариман тебя не…

— Если бы он хотел повлиять на ситуацию, он бы на нее повлиял, Киллиан, — холодно перебил Магистр. — К тому же меня беспокоит две вещи: ты и Дана. И будущее Авироны. Ей действительно плохо. Ни ты, ни я ей помочь не можем. Даже если очень захотим. В любом случае, это будет не та помощь, которая ей нужна. Мы можем дать ей возможность перевести дыхание, привыкнуть к мысли, что она больше не зависит ни от каких институтов. Но… не более того. А Винсент может. Он может вдохнуть в нее жизнь. А она в свою очередь вернет ему желание жить и работать. Напомнит, что у него есть выход, есть существа, которые его любят. Есть дочь, в конце концов. К тому же. Я уверен, Ариман знает, что делать. И вероятность того, что в этой ситуации она поедет к Винсенту, просчитана не только мной и тобой. Она и сама об этом думала. Между ними не было… отношений. Но они были очень близки. Мы оба видели это. Они не одно десятилетие провели вдвоем, не отвлекаясь на внешний мир. И им никто был не нужен.

Я покачал бокал, смотря на просвет благородную игру красок напитка. Удивляло, как чудесно он светился, будто согревая…

— Не знаю, я не читал ее мысли. Ты всерьез думаешь, что она и Винсент… Она и Винсент?! Этот твердолобый упрямец и не менее упрямая Авирона? Да если они сойдутся, они поселятся в Библиотеке!

— Может, этого и хочет Ариман? — подмигнул мне Авиэль.

Я нахмурился.

— Ты все-таки уверен, что Ариман не способен на чувства?

— Отнюдь, Киллиан. Но я думаю, что он всегда ставит интересы Ордена выше собственных. Кстати. Насчет интересов Ордена. Через пару дней тебе нужно будет попасть в Париж… Заодно навестишь Дану.

Авирона

1875 год

Швейцария, Женевское озеро

Если и есть на земле Рай, то он расположен здесь. Здесь, где синие воды озера касаются самих гор. Здесь, где тишина, свет и покой разлиты щедрой рукой природы, где ни одна живая душа не посмеет нарушить твое уединение. Меня тянуло сюда непреодолимо.

Мне нужно было подумать. Найти в себе силы, чтобы признаться в чем-то, чтобы решиться на то, к чему я уже почти была готова. Только страх… опасение, что тебя не поймут, не примут. Это не был страх одиночества. Это было что-то настолько сокровенное, что просто не существовало слов для описания, для того, чтобы проговорить, почувствовать смыслы на вкус и, наконец, понять, что же происходит. Расставить все по местам. Вернуть себя в прошлое, оттуда сорваться в будущее. Но не терять крылья, а иметь опору, прочную, серьезную опору, на которую можно встать. И просто подумать.

Что-то рушилось и менялось. Но впервые мои ощущения относились не к внешнему миру. Впервые что-то менялось во мне самой. Почти четыре тысячи лет назад я осталась одна. Почти четыре тысячи лет я училась выживать и учила других. Я прошла путь от карателя к Хранителю Библиотеки. И вот сейчас меня освободили от последнего груза долга перед Темным Знанием. Ариман дал мне свободу. Я больше не являлась Хранителем Библиотеки, я отдала все, что требовалось от меня, Ордену и Великой Тьме. Пришло время ощущать по-новому. А мне казалось, что я вернулась на четыре тысячи лет назад. В тот день, когда мой создатель отпустил меня, и я осталась совсем одна. В ту пору еще не было существ, которые бы помогли мне жить первое время без НЕГО.

Я помнила все, чему он меня учил. Но была вынуждена делать выбор. Каждый день… Жалею себя. Бред.

У меня не было с собой вещей. Мне они были ни к чему. Лишь маленькая сумка с необходимыми для «человеческой» жизни документами. Но здесь не нужно было «держать» лицо. Здесь можно было расслабиться. Прохладная погода не привлекала людей к воде. А я не чувствовала холода. Если бы могла, я бы плакала. От бессилия и одиночества. От собственной слабости и осознания этой слабости. От того, что я проделала огромный путь только для того, чтобы увидеть горы и воду.

Солнце медленно клонилось к западу, окрашивая воды и обещая долгую безветренную ночь. Одну из тех ночей, когда грешно оставаться в одиночестве. Я ослабила шнуровку платья (порой мечтаю о нарядах женщин Эллады или Древнего Египта) и откинулась назад. Высокая трава была мягкой и ароматной. Небо завораживало бесконечностью и обещанием. Боль отступала. Сомнения отступали.

Я не просто так сюда приехала. Хотя еще не знала, чего на самом деле жду от этого вечера. Все было слишком зыбким. Линии судьбы слишком спутанными, а ощущения слишком обманчивыми. Я закрыла глаза, и перед мысленным образом возникло лицо мужчины. Смуглая кожа, каре-зеленые внимательные холодные глаза бессмертного существа. Благородные, четкие черты лица, прорисованные рукой Великой Тьмы. Упрямая складка чувственных, но аккуратных губ. Эти губы редко улыбались. Сейчас эти губы улыбались еще реже. Лицо, не изменившееся почти за две тысячи лет. Только ставшее еще более холодным и отрешенным. Темные волосы, длиннее, чем принято сейчас. Всегда одна длина — на пару сантиметров выше линии плеча. Зачесанные назад, прямые. Я часто боролась с искушением запустить в них руку…

Зачем? Зачем мы так часто ограничиваем себя, ждем, храним для кого-то? Бессмертное существо не имеет права на ошибку при выборе партнера. Те, кто в Ордене, знают, что судьбой им уготован один единственный шанс, и они не могут его упустить. Я была вне Ордена. Уже давно с меня сняли все ограничения. И последние — всего несколько дней назад.

Я ощутила, как изменилась атмосфера. Я слышала неслышные человеческому уху, легкие, стремительные и одновременно неуверенные шаги существа, услышавшего призыв. У меня еще было несколько мгновений, чтобы подумать. Чтобы взвесить свое решение, осознать свое желание увидеть его. Увидеть именно его. Почему?

Все просто. Он единственный, кроме Аримана и братьев-вампиров, кто был способен меня понять. Кто был способен увидеть мой внутренний мир и разделить со мной эту бездну, этот ад. Впустить меня в свой собственный ад, спрятанный за грудной клеткой. Услышать то, что невозможно услышать, если ты не умеешь слушать так, как мы.

Наверное, я понимаю, как чувствует себя человек, потерявший все, запутавшийся в себе и своей жизни. Но одно дело, когда у тебя есть максимум сто лет, а другое, когда ты прожила уже несколько тысячелетий. Сейчас мне нужно было плечо. Мне нужен был глоток свежего воздуха. Мне нужно было понимание.

Винсент молча опустился рядом со мной на траву. Он пришел, только почувствовав мое присутствие. Удивленный. Чуть-чуть смущенный. Иногда я в нем видела мальчишку. А порой он казался мудрым и древним существом. В нем было что-то необычное. Возможно, именно так проявляет себя любовь Создателя. Глубинная, вековечная любовь к своему творению, наделяющая его необычной силой, необычной властью, необычной судьбой. Этот каратель уже успел наломать дров. И возможно, еще набьет себе шишек в будущем. Но пока…

Он смотрел во тьму озера, не решаясь нарушить молчание. Мы могли бы открыть друг другу разум, но что-то останавливало меня. Проснулось необычное ощущение собственной слабости. Я была старше его в два раза, сильнее во многом, но рядом с ним я могла ощутить себя слабой женщиной.

— Здравствуй, каратель Винсент, — наконец, проговорила я, не спеша подниматься я земли. Он сидел рядом, краем глаза я видела его профиль и руки, небрежно лежавшие на согнутых в коленях ногах. — У тебя много вопросов. Задавай, если хочешь.

— Авирона.

Он повернулся ко мне, и наши взгляды встретились. У Винсента был очень сильный, практически несгибаемый, проникающий в самую душу взгляд. Он мог уничтожить или обогреть. Он мог поддержать. Он обещал и спрашивал одновременно.

— Я не ожидал тебя здесь увидеть, — закончил фразу он приглушенным голосом. Светлая рубашка была распахнута на груди. Я невольно задержала взгляд на его шее, посмотрела чуть ниже, вдоль ворота. От желания прижаться к нему мне стало трудно дышать. Я чуть подняла глаза — его губы тронула слабая улыбка. Улыбка понимания и непонимания одновременно. Ох, Винсент!

В нем жила боль. Загнанная в такую глубину, куда и он сам боялся заглянуть. Он знал, что если разворошит рану, прийти в себя будет адски сложно. Он был рад моему приходу. Поэтому столь спешно откликнулся на призыв. Поэтому сейчас смотрел на меня, борясь с желанием меня поцеловать — точно так же, как и я.

— А я хотела увидеть тебя. — Я приподнялась и вновь посмотрела на озеро. Солнце уже давно спряталось, и нас укутал мрак ранней ночи. Нам не нужен был свет, чтобы видеть…

Винсент смотрел мне в лицо. Возможно, чересчур откровенным взглядом. Хотя вряд ли есть смысл рассуждать о степени откровенности. Что же было в нем такое… такое притягательное и непостижимое. Такое глубинное, неосознанное… Он всегда смотрелся особняком среди старших карателей. Всегда был сам по себе. Делал, что хотел. Любил того, кого хотел. И пусть он теперь страдает за это. Но он не покорился! И не покорится никогда.

Возможно, я могла бы остаться с ним. Не на одну ночь. Даже не на неделю. Возможно…

Мои мысли прервало легкое прикосновение. Каратель провел кончиками пальцев по моему лицу, задержался на губах. Наши взгляды снова встретились. В его глазах постепенно разгоралось серебристое пламя. Пламя, которое он уже будет не в силах контролировать. Я слышала эту мольбу, последнюю просьбу — прекратить все. Иначе вернуться будет уже нельзя.

— Я не хочу, — прошептала я, положив свою руку поверх его. — Я не боюсь.

В его глазах читалось все. Мне не нужно было напрягаться и читать его мысли. Я видела его борьбу с самим собой. Это мучительное желание выкинуть из головы все. Мое положение, возраст, статус, тот факт, что я была его наставницей. Тот факт, что в его сердце вечно живет другая, которая, увы, уже недоступна и ему не принадлежит. Он раздевал меня глазами, понимая, что в моих объятиях ему удастся убежать от собственной боли. От растоптанного, принесенного в жертву чувства.

И я понимала то же самое.

Винсент прижал меня к земле, сжав мои запястья. Я чувствовала его дыхание на своем лице, видела его губы, скривившиеся в подобии оскала.

— Ты сама этого хочешь?

Он спрашивал или утверждал? Он выдохнул эту фразу мне в лицо и замер, немного отстранившись, но продолжая удерживать меня за запястья. Понимание, что делать, пришло в одно мгновение. Меня обдало жаром осознания того, что сейчас точно будет стерта черта. Навсегда. И мне было плевать на это.

— Ты хочешь услышать, что я хочу?

Я смотрела на него снизу вверх, тяжело дыша и ловя его взгляд. Винсент с трудом сдерживался, я чувствовала, как он дрожит, переживающий мучительную борьбу с самим собой. Имеет ли он право вообще ко мне прикасаться? Что привело меня именно к нему? Почему я иду на это?

Я оттолкнула его и повалила на спину. Тысячи женщин отдали бы все на свете, чтобы это существо посмотрело на них так же, как смотрело сейчас на меня. Он был прекрасен. Белые клыки, обнаженные в дикой улыбке, выдавали возбуждение и напряжение, глаза сияли, волосы растрепались. Рубашка выделялась белым, ослепительно белым пятном. Я протянула руки, почти рванула ткань рубашки, обнажая его грудь. Его кожа была теплой. Для меня — теплой. И абсолютно гладкой на ощупь. У меня закружилась голова от нетерпения и желания. Здесь. У воды. В полной темноте. Мы укрыты от любых нескромных взглядов. Мы вдвоем. Мы можем разделить друг с другом целую Вселенную.

Винсент не выдержал. Через минуту я оказалась без платья. Нам не нужно было ничего друг другу говорить. Словесная игра для людей. Веками мы жили среди них и переняли привычку вербализировать свои мысли. Но сейчас…

Я мысленно попросила его не торопиться. Запах его кожи сводил с ума. Я положила руки ему на плечи, успокаивающим жестом, заставив вновь откинуться на спину и расслабиться.

— Могу я?..

Он судорожно сжал руками мою талию, прижимая к себе. Я наклонилась вперед, выпустив клыки. Мои губы были у его уха, он обнимал меня, его мысли метались. Чистое желание. Чистое ощущение. Он оцарапал мне спину, пытаясь сдержаться, я вздрогнула и сдалась. Вкус его крови…. терпкий, тягучий, сводящий с ума. Он был неподвижен, напряжен, натянут, как струна, но его руки прижимали мою голову, безмолвно моля о продолжении. Я чувствовала, как заходится в беге его сердце, чувствовала, как он закрыл глаза, прислушиваясь к собственным ощущениям. Ощущениям, когда ты находишься за гранью.

Через мгновение я отстранилась. Инстинктивно облизнула губы. Я знала, что в моих глазах заплясали красные огоньки безумия. Знала, что сейчас я больше всего напоминаю ту Авирону, которой он никогда не знал. Он ничего не сказал. Он уже не мог говорить. И в это мгновение он хотел только одного — меня.

Луна освещала нас, слившихся в неистовом объятии, стремящихся забыть. Забыть все на свете, выкинуть из головы все мысли. Стремящихся раствориться друг в друге. Наслаждение, эйфория затапливали нас с головой. Это было не просто единение тел. Это было единение разума, доступное только бессмертным существам. Я провела рукой по его волосам. Винсент покрывал поцелуями мою шею, прогоняя остатки мыслей из головы. Но это еще не конец… это еще не все… В голове плясали черти. Меня бросало в жар от того, что сейчас происходило. Но почему-то это казалось правильным. Почему-то я понимала, что должна поступить именно так. Это было ближе, чем секс. Это было… Это было прелюдией и кульминацией в одном флаконе.

— Пей! — прошептала я, выгибаясь ему навстречу. Винсент вздрогнул, ошарашенный этим предложением, но на осознание происходящего сил не было.

Я вздрогнула, когда его клыки прокусили мою кожу. Его руки держали меня крепко, одновременно лаская, поддерживая и благодаря. А я растворялась в новом, неожиданном, странном ощущении. Винсент. И я в его объятиях.

Эта ночь была длинной. Мы не умели влиять на время так, как это делал Ариман. Но, видимо, Великая Тьма была благосклонна к нам — эта ночь была бесконечной. Или же мы просто не помнили дня. Я чувствовала слабость и удовлетворение. Я еще вздрагивала от воспоминаний. Невозможно передать словами, что такое секс с карателем. Смертные бывают довольно изобретательны. Но то, что может дать женщине — смертной или бессмертной — каратель, не сравнится ни с чем.

Я подняла голову, чтобы заглянуть Винсенту в лицо. Рассветные лучи осветили его. Слабую улыбку удовлетворения и покоя. Разгладившиеся черты лица. На нем не было печати скорби. Не было ожидания удара в спину. Он был спокоен. Удовлетворен и измотан. Как и я. Я поймала себя на мысли, что больше всего на свете хочу снова его поцеловать.

Винсент. Великая Тьма привела меня к тебе. Мы дали друг другу понять, что наша жизнь не заканчивается, что бы в ней ни происходило. И мы должны… Мы еще можем ощутить счастье. Даже если оно кажется таким туманным…

Он пошевелился во сне и прижал меня к себе уверенным жестом мужчины, который обнимает свою женщину. Я не была его женщиной. А он не был моим мужчиной. Но в эту ночь (ночи?) мы раскрылись друг другу полностью. Мысленно. Физически. Духовно. Мы были слишком близки, могли стать единым целым. Я ощущала в нем то самое нечто, которое искала так давно. Как будто отражение. Память о древнем и вечно живущем во мне самой. В нем было то, что я искала в мужчине, в существе.

И все же это не мой путь. Не я была ему предназначена. Не он был предназначен мне. Наверное.

Грудь сдавило болью. Больше всего на свете мне не хотелось делать то, что я собиралась сделать сейчас. Я положила руку ему на лицо, возвращая глубокий сон без сновидений. Сон восстанавливающий. Выскользнула из его объятий и оделась. Я могла внушить ему, что ничего этого не было — и вернуть память была способна только моя кровь. Но я не нашла в себе сил лишить этой ночи и себя.

Я взяла свой шарф. Длинный шелковый пронзительно-синего цвета шарф, который всегда был со мной. И завязала его на запястье спящего карателя. Он не пошевелился. Лишь улыбнулся во сне, что-то прошептав.

Прости меня, Винсент. И спасибо тебе. Я уверена, ты поймешь, почему.

Винсент

1875 год

Швейцария, Женевское озеро

Итак, Магистр позволил мне отдохнуть, и я не стал отказываться. Не знаю, отдых ли мне требовался или же что-то еще, но больше это продолжаться не могло. Я чувствовал себя так, будто бегаю по кругу, и с каждым разом круг становится все уже. Удовлетворения мне не приносило ничто: ни прямые обязанности, ни работа Хранителя. Словно кто-то насильно нацепил мне на нос особые очки: такие, которые не позволяют различать цвета. Если раньше я чувствовал, что живу, то теперь мне казалось, что по жизни меня катит чужая рука. И мне абсолютно все равно, каков пункт назначения, равно как и то, когда и как мы туда доберемся.

Я мог поехать в любую точку мира. Я жил на этом свете почти две тысячи лет, но до сих пор существовали места, куда не ступала моя нога. Мог выбрать крохотный городок в Италии, деревушку в Японии, одинокий остров в Тихом океане, монастырь в Тибете. Но выбор мой был невелик: почти каждый вариант ассоциировался у меня с Даной. Порой мне казалось, что это не так, и Великая Тьма понемногу лишает меня разума: ведь на этой планете должно быть место, где я не буду думать о ней. Наконец, я наугад открыл атлас — подарок Даны, какая ирония — и на глаза мне попалась Швейцария. Я поселился на берегу Женевского озера, в нескольких десятках километров от Монтрё, в доме, который, казалось, какой-то чудак построил специально для меня: ни намека на людей вокруг, только чистый горный воздух и природа.

Шел девятнадцатый век. Хотя нет, он, скорее, летел, и заканчиваться не собирался, несмотря на то, что уже давно перевалил за вторую половину. Природа темного времени отличается от природы светлого, они текут в разном темпе, но никогда еще дни, года и века не бежали так стремительно. Еще каких-то три сотни лет назад мир двигался медленно, почти полз. Теперь же одна революция заканчивалась другой, война начиналась с того, что завершалась предыдущая, Османская империя, которую совсем недавно называли великой, теряла свое могущество. Длина платьев европейских модниц укорачивалась, мужчины все чаще предпочитали камзолам военную форму (ту самую, которую так любят на мужчинах женщины), а из уст дипломатов и политических деятелей все чаще звучал пугающий термин «национальное пробуждение».

Люди делили территории, проводили реформы, получали тысячи патентов на изобретения, прокладывали новые железные дороги — словом, дела обстояли так, будто кто-то встряхнул мир и вдохнул в него новый временной порядок. Девятнадцатый век, еще не успев закончиться, стал одной из главных поворотных точек в мировой истории. Когда-нибудь ему дадут особое имя: предположим, длинный девятнадцатый век. Но это будет потом. Да и сейчас это меня не особо волновало: все происходящее было так далеко, будто всего этого и не существовало. И порой мне казалось, что я живу не на Земле, а в параллельном мире. Тут есть только я, картины, скрипка, горы, озеро… и Дана, которая уже не должна была быть частью меня, но до сих пор ею являлась.

Здесь действительно не было людей — я наталкивался разве что на рыбаков, да и то в те периоды, когда во время прогулки уходил слишком далеко от дома. А гулял я много. Собственно, почти все время проводил на свежем воздухе: рисовал, играл или просто смотрел на восход или на закат. Иногда думал о том, что следовало бы вернуться: слишком тяжкой ношей ложилось на плечи Магистра отсутствие одного из старших карателей. Но эти мысли рано или поздно проглатывала пустота. Чем бы я ни занимался, она росла и увеличивалась, в какой-то момент стала такой большой, что поглотила меня, а потом — ту маленькую Вселенную, в которой я существовал. И теперь я жил в пустоте. Не было черно-белых очков, не было цветных очков. Была только пустота, иногда отзывавшаяся болью… от того, что она обо мне вспоминала.

Сложно передать эту боль словами. Представьте себе, что вы много веков любили какое-то существо. И вот эта любовь стала взаимной. Вы не просто счастливы: вы — одно целое, у вас одни мысли, одни желания, одни чувства. Абсолютный физический и духовный союз… нерушимый. До тех пор, пока одному из вас не предоставляют выбор: счастье или то, о чем мечтает каждый каратель — свобода от клятв. Неправильный, иррациональный выбор, и все знают, каким будет решение. Но все же предлагают выбрать, потому что это дань традициям.

Тот, кто снимает с себя все клятвы — включая клятву быть с вами до тех пор, пока Великая Тьма не распорядится иначе — уходит, но забывает какую-то часть себя у вас внутри. И эту часть никогда не убрать оттуда, как ни старайся. Когда существо, которое вы любили (и до сих пор любите) вспоминает о вас, эта часть отзывается, и вы чувствуете… будто у вас вырвали сердце. Будто вы умерли. Но потом сердце возвращают на место, вас воскрешают, и так — до бесконечности.

Что бы ты выбрала, Дана, если бы тебе пришлось выбирать еще раз? Глупый вопрос, ты бы снова выбрала свободу, и я не могу тебя осуждать. Чуть больше тридцати лет прошло с тех пор, как мы получили свои подарки: ты — желанную свободу, я — целый сонм демонов, которые разгрызают и без того разрастающуюся пустоту внутри меня. Но мне кажется, что это было вчера. Засомневалась ли ты хотя бы на секунду? Не уверен, что мне будет легче от этого знания, да и вряд ли его когда-нибудь получу, а поэтому предпочитаю тешить себя мыслью, что твой ответ был бы положительным.

Знаешь, почему смертные порой на порядок счастливее бессмертных, Дана? Они знают, что если есть начало, то будет и финал. Для них нет бесконечности. Они рождаются и знают, что умрут. Они понимают, что все конечно: и счастье, и страдание. Когда ты осознаешь, что скоро все изменится — ты станешь еще счастливее или начнешь страдать еще больше, сейчас точность не важна — то по-другому смотришь на жизнь. Смертные осознают, что все конечно, Дана, и в этом заключается их счастье, недоступное нам.

Вот почему они так боятся, когда кто-то предлагает им вечную жизнь. Они боятся увидеть смерть своих близких и любимых глазами бессмертного существа — существа, для которого жизнь стала бесконечной прямой. Они не знают, что это такое — бесконечное счастье. И, знаешь, теперь я понимаю, что бесконечного счастья нет. Проблема только одна — я бессмертен, а, соответственно, все, что происходит в моей жизни, подчиняется другим правилам. Смертный может сказать: даже если я буду болеть всю жизнь, то умру в свои семьдесят-восемьдесят, и мои страдания закончатся. А мне страшно — и я не боюсь признаться себе в этом — думать о том, сколько я буду страдать. Может, век. Может, тысячелетие. Может, еще дольше. На все воля Великой Тьмы. Так, может, ты будешь милостива ко мне, Дана, и позволишь себя забыть?

Она пришла неожиданно, хотя я не мог отделаться от мысли, что подсознательно ждал ее визита. Конечно же, она знала, что я дома, могла войти без стука, что я приму ее, но не вошла — села на берегу и принялась ждать. Женщина, встретившая меня тогда, когда я впервые переступил порог Темной Библиотеки, существо, которому предстояла нелегкая миссия — передать мне часть темного знания. Она могла рассказать мне все, но предпочла поделиться лишь малой долей того, что знала, и дать мне ключ к двери, за которой я нашел бы все остальное. Будь на моем месте кто-то другой, она бы поступила иначе, но она знала, что я смогу воспользоваться этим ключом.

Авирона. Самое непостижимое создание из тех, к кому темные существа обращаются «Великий» или «Великая», после Темного Основателя. Самое непостижимое и, наверное, самое близкое мне после… не хочу даже мысленно называть твое имя, сестра, не хочу нарушать твой покой; Великая Тьма забрала твою душу, и теперь никто не вправе тревожить тебя.

Я был нерадивым учеником. Меня интересовали вещи, о которых другие даже не думали, я задавал тысячи вопросов, ответы на которые должен был понять только со временем, я торопился, так как хотел узнать все и сейчас и, наверное, порой ей было трудно держать себя в руках. Но Авирона никогда не злилась. Она ни разу не повысила на меня голоса, ни разу не осудила.

На самом деле, я по пальцам могу пересчитать те случаи, когда мы подолгу разговаривали — почти всегда мы перебрасывались обрывочными фразами. Основную часть темного знания невозможно усвоить с помощью слов, и мы с Авироной общались мысленно. Хотя общением это можно было назвать с трудом, потому что такой процесс больше напоминал музыку, которую слушали мы оба. Так мы проводили долгие часы в Библиотеке, сидя рядом друг с другом и изучая древние книги.

Изредка Авирона поднимала на меня глаза — скорее, для того, чтобы установить более надежный контакт, хотя мне всегда казалось, что она хочет что-то спросить, но не решается это сделать. Было в ее взгляде что-то настолько близкое, что ни в одном из языков мира еще не придумали слов для описания такого родства. Тонкая серебристая нить протягивалась между нами, нить, невидимая другим, но очень крепкая. А через секунду ее синие глаза снова становились холодными и задумчивыми, и она перелистывала страницу очередного трактата.

— Здравствуй, каратель Винсент. — В другой ситуации я бы подумал, что в упоминании моего статуса есть что-то издевательское, но теперь мне и в голову не пришло, что она хочет похвалиться своей свободой… я знал, что теперь она свободна. И не менее хорошо знал — или правильнее будет сказать «чувствовал»? — что эта свобода ее тяготит. К свободе нужно привыкнуть — особенно если она сваливается тебе на голову (а так оно обычно и происходит — никто не знает, что ждет его извне). Дикие животные, проведшие всю жизнь в клетке, умирают от разрыва сердца, оказавшись на воле. Что тут можно сказать о нас? — У тебя много вопросов. Задавай, если хочешь.

— Авирона… — начал я и замолчал. Я давно не произносил этого имени. У меня действительно были вопросы, но в том, чтобы задавать их, я не видел смысла — мы редко нуждались в словах. — Я не ожидал тебя здесь увидеть.

— А я хотела увидеть тебя.

Она была красива… слишком красива даже для женщины темной природы. «Слишком» относилось не к идеальным чертам лица, не к макияжу и не к чересчур вычурной манере одеваться, а к чему-то неуловимому в ее облике. Так художник не решается приступить к наброску в страхе нарушить гармонию, созданную природой, а писатель медлит и не прикасается пером к бумаге, боясь придать идее физическую форму. Авирона была слишком красивой для обоих миров. Ее красоте было так тесно в этом воздухе, в этом пространстве, что иногда мне казалось: еще мгновение — и она растает, пропадет, унесется в свой мир, туда, где живут такие же прекрасные создания.

Столько раз я думал о том, чтобы написать ее портрет — и каждый раз эти ощущения останавливали меня. Абсолютная красота… и абсолютное одиночество. Такие женщины никогда никому не принадлежат. Такие женщины созданы для того, чтобы нести миру свою непостижимую красоту — но уж никак не для того, чтобы кто-то разрушал ее, предпринимая жалкие попытки понять природу этой красоты и найти ее истоки. Были ли у нее истоки? Вряд ли. Скорее, она проистекала из самой себя.

Самодостаточна, совершенна, идеальна так, как может быть идеальна разве что Вселенная в глазах Творца. И настолько же несчастна, так как притянуть к себе может толькоизъян. Гении веками пытались выразить эту мысль в романах, на полотнах, в скульптурах. И я больше чем уверен, что они продолжат делать это еще не одну тысячу лет. Если что-то и наполняет творческой энергией, так это принятие факта собственного несовершенства и последующие попытки заполнить внутреннюю пустоту с помощью известных методов.

Существо без единого изъяна. Разве такое может быть? А если это так, то зачем она пришла? Я мог бы потешить себя мыслью и сказать, что она выглядит несчастной и хочет утешения, но вряд ли это утверждение имело право на жизнь. Я просто-напросто не верил в то, что такая женщина может быть слабой. Неожиданно мне в голову пришла странная мысль: я никогда не прикасался к ней. Вдруг у нее вообще нет тела, и то, что видят окружающие — просто мираж?

Я протянул руку и провел кончиками пальцев по ее губам. Кожа у нее была холодной, как и у остальных старших карателей, больше вампиров, чем людей. Такой же холодной, как у Даны. И так же, как бывало и в ее случае, после моего прикосновения кожа Авироны стала теплее. Законы темной природы работали безошибочно: она была другой, старше меня в два раза, но ее тело инстинктивно подстраивалось под мое. На миг я попал во власть ощущения двойственности момента, моя физическая оболочка жила отдельно, а сознание — отдельно, но потом все встало на свои места. Зачем ей это? Зачем она пришла? Эта женщина теперь принадлежит только Великой Тьме, и только она над ней властна. Говорят, что в свое время ей благоволил сам Великий Ариман. Разве она не понимает, что у меня нет права?..

И я уже готов был убрать руку, но Авирона не дала мне этого сделать, накрыв ее своей.

— Я не хочу, — сказала она. Фраза, которую можно было трактовать как угодно, но мы оба поняли, что она означает. И добавила: — Я не боюсь.

Как я могу описать это ощущение? Будто вас изнутри колет миллион крошечных иголок, но вы ощущаете это на другом уровне, не на физическом. Что-то говорит вам: это неправильно. Но в глубине души вы знаете: все так, как должно быть. Иначе она бы здесь не появилась. Иначе бы она не позвала меня. И, наконец: она знает. Она знает все гораздо лучше меня. А если не знаю я, то это может означать все, что угодно. В том числе, и то, что мне еще предстоит понять. Именно такими словами она когда-то отвечала мне на очередной вопрос, ответ на который для меня пока что лежал за гранью: «Пока что ты не знаешь, Винсент. Тебе еще предстоит понять».

Это неправильно — но ровно до тех пор, пока не будут сняты последние ограничения, убраны границы, которые нас разделяют. Люди во время секса способны подниматься на такие вершины удовольствия, суть которых невозможно передать ни словом, ни звуком, ни мазком кисти. Но их сущность заперта в физической оболочке, и этот крепкий кокон — по сути, именно он делает их смертными — не дает им подняться на другой уровень. Если мы оказываемся в постели с ними, то можем немного приподнять эту завесу, можем растянуть светлое время до бесконечности, превратить несколько ночных часов в неделю удовольствия.

К сожалению, так поступать с темным временем — тем самым, по законам которого мы живем — могут лишь единицы, и мы с Авироной не были из их числа. Нам Великая Тьма сделала другой подарок, не менее — а, может, даже более — драгоценный: мы могли слиться друг с другом не только физически и эмоционально, но и ментально. На таком уровне, когда не нужны ни слова, ни прикосновения, ни эмоции, ни звуки. Не нужны даже мысли. Когда ты просто знаешь, даже не спрашивая, что нужно существу рядом, а оно знает, что нужно тебе. С помощью этого умения мы можем подарить смертным то наслаждение, после которого они будут искать тех, кто похож на нас (но, увы, не находить)… и не получать этого взамен, так как шаг за эту черту люди пока что сделать не могут.

Было ли мои теперешние ощущения похожи на те, что доводилось испытывать с Даной, думал я, когда мы с Авироной в сумраке спальни обнимали друг друга на сбившихся простынях и предвкушали то самое чувство абсолютного единения? Было, но… оно было другим. Слишком неуемным, слишком телесным, слишком… человечным для того, чтобы продлиться долго. Моя любовь к ней напоминала дикую огненную реку, скрытую под толстым слоем льда, а ее любовь — извергающийся вулкан, на дне которого лежал снег. Сначала я изматывал ее веками неопределенности, а потом что-то внутри меня взорвалось — и я выпил ее до дна. Наверное, я требовал от нее слишком многого… или же она просто растворилась во мне, когда поняла, что больше ничего не может дать?

Или, может, она устала? Была измотана эмоционально? Я знал, что тянуло ее ко мне: темная пропасть внутри, в которую она боялась заглянуть — но любопытство пересилило страх. И, так как Дана делала все наотмашь, так, будто доживает последний день своей вечной жизни, она бросилась туда с головой. Вот чего мне всегда не хватало в ней. Ощущения сдержанности, некоторого отчуждения. Она разрушала все попадающиеся ей границы вместо того, чтобы их ставить… так, как это делала Авирона.

Она была единственным близким (близким ли?) мне существом, которого не интересовала мгла внутри меня: у нее была своя мгла, кто знает, может, занимала даже больше места и была еще темнее, чем моя. Авирона не интересовалась природой моего вдохновения, не спрашивала о странных мыслях, которые приходят мне в голову. Существуют вопросы, ответы на которые не нужно произносить вслух. Существуют вещи, для которых не нужно слов. Хотя бы потому, что понимать и принимать их может не каждый.

Что-то чужое и дикое, но непреодолимо манящее было в Авироне — то, чего я не встречал ни в одной женщине до нее, смертной или бессмертной. Как и ее красота, она вдохновляла всех, будоражила всех, но принадлежала только самой себе. Ощущение того, что в ней каждый раз остается маленький секрет, который все еще не разгадан — вот что притягивало меня в ней. Она могла быть пассивной, могла превращаться в огонь страсти, в саму страсть — но что-то внутри нее оставалось холодным и скрытым от посторонних глаз, даже от моих, хотя иногда проскальзывало в ее взгляде. Только для того, чтобы потом снова исчезнуть.

Тонкая невидимая спираль, так медленно и одновременно так стремительно приближавшая нас к заветной высшей точке, наконец, сжалась в последний раз — и обрела покой. Момент наслаждения, к которому мы шли… несколько минут, несколько часов? — был, как всегда, коротким и нестерпимо ярким, даже, наверное, слишком ярким, почти ослепляющим, хотя вряд ли так можно было сказать о чем-то, не имеющем отношения к телу. Авирона прикрыла глаза, пытаясь восстановить дыхание и успокоить сердцебиение, а потом взглянула на меня из-под опущенных ресниц. Я ждал, хотя это стоило мне больших усилий — клятва предназначения нас не связывала, она была старше, а это означало, что я могу получить отрицательный ответ на свой невысказанный вопрос. Авирона улыбнулась и повернула голову, подставляя мне шею:

— Пей.

Кровь темных существ — например, вакханок — приносит с собой сонное апатичное состояние, в какое можно впасть после сытного обеда. И только кровь карателей оказывает противоположный эффект… В отличие от крови вакханок, привыкания она не вызывает, но желание еще раз почувствовать вкус того же существа практически непреодолимо. И хочется пить, не останавливаясь, выпить столько, сколько сможешь. Так, как это было в далеком детстве, когда мы припадали губами к уже знакомым ранкам на запястье создателя, а он гладил нас по голове, и его кровь казалась самой сладкой на свете. Но много я не смог бы выпить даже при большом желании, а поэтому сделал всего лишь несколько глотков и положил голову Авироне на плечо.

Сейчас мы могли поговорить. Она могла рассказать мне, каково это — когда желанная свобода становится бременем, когда, прожив на этом свете четыре тысячи лет, ты внезапно понимаешь, что нужно учиться жить заново, когда ты кажешься себе нелепым и чужим и думаешь, что вот такому-то тебе точно нет места ни в одном из двух миров. Я мог рассказать ей, каково это — любить женщину много веков, а потом, прожив с ней короткие двести лет, расстаться навечно. О том, что в одиночестве каждого из нас виновна не только десница Великой Тьмы — отчасти мы выбираем его сами, и делаем это сознательно.

В критических ситуациях и в моменты принятия сложных решений каждый из нас мысленно обращается по самому странному адресу. Мы обращаемся к существу, которое для нас до сих пор является самым родным и близким, несмотря на то, что оно отпустило нас и заставило его забыть, и мы даже не помним его лица: к своему создателю. Что бы ты сделал в такой ситуации, отец? Ты поступил бы так же, как я, или пошел бы другой дорогой? А потом напряженно вслушиваемся в тишину, не зная, чего боимся больше: ответа или же его отсутствия. Хоть и понимаем, что ответа не будет. А что бы ты сделал в моей ситуации, отец? Мои «правильно» и «неправильно» никогда не были четко определены, а теперь ориентиры пропали вовсе…

Об этом я тоже мог рассказать Авироне. А она могла доверить мне те вопросы, которые она задает своему создателю. Но мы молчали. Сейчас нас объединяли не секс, не любовь, не дружба и не привязанность. Нас объединяло то, что еще никто не посмел облечь в слова — и поэтому нам не нужно было слов.

День выдался теплым и солнечным — как раз такой день, когда дома сидеть невозможно. Сегодня моя прогулка длилась дольше, чем обычно, и я набрел на деревушку, расположенную неподалеку от берега. У воды играли дети, а чуть поодаль мужчина с пышной седой шевелюрой сидел на траве и смотрел вдаль. Рядом с ним стояла светловолосая девочка лет десяти — она тоже вглядывалась в синеву неба, наверное, пытаясь понять, что же там такого интересного.

Мужчина и девочка оказались идеальными моделями — они просидели на одном месте достаточно долго, и я успел сделать набросок пастелью, а потом отдал его им и поблагодарил за терпение (пусть они и не знали, что их кто-то рисует). Девочка взяла набросок в руки и долго разглядывала его. Я не убавил и не прибавил ни одной детали: только изменил цвет ее платья. До этого оно было нежно-розовым, а теперь стало темно-синим. Совсем как шарф, который оставила мне на память моя гостья. Пожалел я только об одном: в наборе пастели, который я взял с собой, не было достаточного количества оттенков для того, чтобы передать глубину цвета.

Где ты сейчас, Авирона? В Штатах? В Австралии? Может, в Африке? Или живешь среди белых иерусалимских стен? Ну, а, может, гостишь у Даны в нашем с ней парижском доме? Вы пьете чай или кофе и говорите по душам. С ролью собеседника Дана справляется на порядок лучше, чем я, было бы глупо это отрицать. Где бы ты ни была, что бы ты ни делала — мы оба сделали свой выбор. Порой нам действительно нужно понимать, что счастье бывает быстротечным. Но, как ты говорила мне, понимание не дается сразу. Нам еще предстоит понять.

Дана

1875 год

Франция, Париж

Солнце уже скрылось за горизонтом, когда я решила, что пора бы отправляться домой. Нет, не то чтобы мне было скучно и одиноко здесь, среди полей. Совсем наоборот: будь на то моя воля, я бы тут поселилась. Вообще не носила бы платьев (шнуровку одного из которых как раз затягивала — не могла же я появиться в городе в таком виде, в каком загорала днем), делала бы, что хотела… тут не было только одного: еды. Поля, будь они хоть самыми красивыми на свете, были безлюдны. А это означало, что рано или поздно мне пришлось бы отправиться на охоту. Чем я, собственно, и собиралась заняться.

Наскоро перехватив волосы лентой, я огляделась, а потом прислушалась и принюхалась. Вокруг никого не было, и, недолго думая, я приняла решение прогуляться в направлении ближайшей деревеньки: скорее всего, встречу кого-то по пути, и можно будет возвращаться в Париж. На самом деле… не думаю, что этот процесс можно было назвать охотой. Отсутствовал элемент азарта, который еще несколько сотен лет назад заставлял нас пускаться в очередную погоню за людьми. Ну ладно, ладно. Я называю это охотой потому, что мне нравится это так называть. У меня есть право на развлечение. Я каждый день нахожусь в скучном напыщенном высшем свете в компании пустоголовых смертных, которые только и умеют, что обсуждать сплетни и фасоны модных платьев. Причем, если в первом знают толк, то в последнем ничего не смыслят.

Просто так исчезнуть из Парижа я не могла: меня держали дела. Салон, например. Вместе с тем, с каждым годом мне все сильнее хотелось отсюда убраться. Париж хорош в малых дозах. Уехать бы куда-нибудь очень далеко. За океан, например. Когда мы с Винсентом не были привязаны к одному месту и возвращались сюда раз в несколько лет, дела обстояли на порядок лучше. Дернул же меня черт завести салон? Когда я там уже по меркам смертных состарюсь и смогу оставить это шумное гнездо какой-нибудь суматошной дамочке?

Я брела по обочине дороги босиком, неся туфли в руках. Интересно, где сейчас Винсент? Зная его, живет где-нибудь в спокойном месте, там, где нет людей — ему, в отличие от меня, бегающая и вопящая еда не требуется. Он может прожить так хоть несколько веков, и ему даже в голову не придет, что неплохо было бы показаться в обществе. Пару раз у меня появлялась мысль о том, чтобы узнать, где он, может, даже навестить … но потом я понимала, что делать этого не стоит.

Вряд ли он будет рад меня видеть. А даже если и будет рад, то получится, что я сожалею о принятом решении. А я не сожалею. Между мной и свободой он тоже выбрал бы свободу. А если нет — пусть сначала узнает, каково это: носить мантию члена Ордена три чертовы тысячи лет и почти каждый раз, закрывая глаза, видеть во сне себя в детстве, в тот момент, когда тебя еще не сковывали клятвы и обещания. Когда ты был дик и свободен! Конечно, я скучаю по нему. Меньше, чем он по мне, но все равно скучаю. Когда-нибудь Великая Тьма сжалится над нами, и мы забудем… или нет. Как знать.

Легкое движение в воздухе заставило меня поднять голову и принюхаться в очередной раз. Кем бы ни было существо, которому «посчастливилось» проходить тут в такой час, оно было совсем еще молодым, не больше двадцати… что же, тем лучше. Нас разделяло небольшое расстояние, и при желании я могла бы преодолеть его за доли секунды, но в последний момент замерла на месте, прикрыла глаза и позвала его. Пусть придет сам. Теперь для меня не существовало правил, и я могла звать столько, сколько душе угодно. В конце концов, не так уж много мне требуется пищи … хотя, по правде сказать, в последнее время я развлекалась часто. А чем еще я могла заняться без Винсента? Мне было скучно. Не могла же я сидеть дома просто так?

Неизвестное существо — человек, разумеется — действительно оказалось очень молодым, почти мальчиком. Для еды очень даже… да и не только для еды. Он убрал со лба светлые волосы и уставился на меня во все глаза, не понимая, что я тут делаю в такое время суток, да еще и в одиночестве. Я подождала пару секунд, а потом взяла его за руку, и мы повернули назад: нужно было дойти до развилки, а потом направиться к городу.

— Меня зовут Дана, — сказала я молодому человеку. — А тебя?

Он не ответил, до сих пор разглядывая меня. В его глазах было и восхищение, и страх, и любопытство, и ожидание… обычный для таких случаев коктейль.

— Не бойся, — продолжила я. — С тобой ничего не случится. Я накормлю тебя. Тебе будет хорошо. А потом я попрошу кое-что взамен… самую малость. Ты не откажешь мне?

Молодой человек снова промолчал, хотя мой последний вопрос был лишним: разумеется, не откажет. Хотя может попробовать… это будет интересно.

Подавляющее большинство наших с Винсентом (теперь — только моих) слуг вели дневной образ жизни, так что сейчас они уже видели девятый сон. Дверь нам открыла молодая (еще и двух веков не исполнилось) горничная-вампирша. От ужина мой спутник — свое имя он мне так и не назвал — отказался. Мы посидели в гостиной дома перед камином, обсуждая всякую чепуху, после чего я снова взяла его за руку — ему не хватало решительности и наглости, не переходящей границы хорошего тона, какими располагали парижане — и повела в спальню. Я могла бы его зачаровать … но тогда он не будет бояться, и происходящее потеряет всю прелесть.

Не знаю, были ли у него женщины до меня (скорее всего, нет, хотя вряд ли это имело значение), но он явно боялся предстать передо мной в невыгодном свете. Нерешительно снимал с меня платье, осторожно гладил по волосам и очень внимательно изучал каждый миллиметр моего тела — так, будто хотел как можно дольше хранить увиденное в памяти. Наверное, мне нужно было принять участие во всем этом. Направить его, что ли. Но я лежала без движения, закрыв глаза, и мысленно находилась совсем в другом месте. Во всем этом было что-то очень плохое, потому что умом я понимала ощущения Винсента в такие моменты… но пока я не могла найти в себе сил отказаться от таких мыслей. Иногда мне казалось, что это становится привычкой, что я неосознанно представляю его на месте любого другого мужчины, который оказывается в моей постели. Хотя, конечно, я делала это осознанно. И мне нравилось то, что я делаю.

Мне было, что вспомнить, но больше всего я любила восстанавливать в памяти свои — наши — ощущения, испытанные во время первой брачной ночи. Это удивительно и жестоко: прожить на свете три тысячи лет, не зная, что существо, находящееся рядом с тобой, может подарить тебе наслаждение. Вы так часто разговаривали, случайно касались друг друга… но только после того, как вы поклялись разделить друг с другом вечную жизнь, ты узнаешь, каково это: прикоснуться к себе подобному не случайно, а намеренно. Каково это — поцеловать его, не в лоб, по-отечески, выражая поддержку, а так, как это делает любовница или любовник. Каково это — когда существо, в постели с которым смертным так хорошо, что они забывают, как их зовут, делит постель с вами. Когда вы открываете друг в друге удивительные вещи… и особенно — эту способности достигать единения на слишком высоком для людей уровне, до которого они, вероятно, когда-нибудь дойдут, но это будет нескоро. Это такое ощущение, когда для вас уже нет границ, и перестает существовать даже время… жаль, что только светлое, но не темное.

Мне казалось, приложи я усилие — и смогу не только ощутить все это, но и оживить, физически перенестись в ту ночь. На долю секунды справиться с неподвластным мне темным временем и оказаться там. Винсент держит меня за руки — почему-то он любил держать меня за руки, не за запястья, а сплетать пальцы, так, будто хотел стать еще ближе ко мне, хотя вряд ли мы могли стать еще ближе — и шепчет мне на ухо что-то, смысл чего не до конца понимает даже он сам. А я закрываю глаза и думаю, что на мою долю выпало слишком много счастья, не удержать в руках, не осознать, и, кажется, что я вот-вот потеряю его. Мне хочется кричать — от страха, от наслаждения, от всего, что переполняет меня до краев, что больше невозможно держать внутри… я запрокидываю голову назад и кричу. Кричу так громко, что должны лопнуть барабанные перепонки, но на самом деле сил у меня уже почти не осталось, и с моих губ срывается только тихий стон.

И еще мы… охотились. Говорят, что это сомнительное удовольствие, особенно в период первой брачной недели. Но это не так. В процессе охоты два бессмертных существа так же близки, как в постели. Их сердца бьются в такт, инстинкты обострены как никогда: у них одна цель, одни глаза на двоих, одно обоняние и один слух. Винсент не пилчеловеческую кровь. Но ему нравилась охота. Ему нравился процесс охоты. Он должен быть благодарен мне за то, что я когда-то разбудила в нем эту страсть. И мне хотелось бы понаблюдать, как он пьет кровь. Ему нравилось смотреть на меня в такие моменты. Думаю, и мне понравилось бы.

Я открыла глаза и посмотрела на молодого человека. Поймав мой взгляд, он замер.

— От ужина ты отказался, — сказала ему я. — Это был твой выбор. Но от своего ужина я не отказываюсь.

Он невольно отпрянул, но я взяла его за волосы, притянула к себе и принюхалась.

— Пахнешь многообещающе. Все же это к лучшему — что ты отказался поесть. Было бы уже не то.

Молодой человек пробормотал что-то невнятное в духе «пожалуйста, не надо», но от близко находящейся жертвы голодного вампира не оттащит никто. В последний момент я решила быть понежнее — все же он заслужил — осторожно прокусила кожу и сделала пару глотков. На вкус он оказался совсем обычным. В такие минуты я жалела о том, что не могу обмануть себя и представить, что пью кровь Винсента. Ее можно было пить целую вечность, прерываясь разве что для того, чтобы перевести дыхание.

Когда я села, вытирая губы и подбородок, молодой человек снова посмотрел на меня — теперь уже с нескрываемым страхом.

— Понравилось? — спросила я, после чего убрала волосы, открывая шею. — Хочешь попробовать? Я не жадная.

Он замотал головой.

— Ну ладно. Напомни, как тебя занесло сюда, мальчик?

Молодой человек нахмурился, напрягая память.

— Не знаю, — наконец, пожал плечами он.

— Ты забрел сюда случайно. Я накормила тебя, дала отдохнуть. Но теперь тебе пора домой. Горничная проводит тебя до двери.

Оставшись в одиночестве, я встала с кровати, потянулась, зевнула и подошла к окну. Солнце должно было подняться часа через три, к тому времени уже следовало быть при параде, а меня после ужина клонило в сон. Я вернулась к кровати, взяла стоявший на туалетном столике колокольчик и позвонила дважды. Горничная появилась сразу же.

— Да, госпожа?

— Ванну.

К тому времени, как несколько разбуженных раньше срока слуг во главе с горничной закончили последние приготовления, я успела собрать волосы (вот что-что — а сушить их целый час в мои планы не входило), и устроилась поудобнее в горячей воде. Не то чтобы я получала много удовольствия от принятия ванны, но вода приводила меня в чувство. Конечно, если она не была ледяной: от такой я не отказалась бы жарким летом, но уж точно не ранней весной.

Одна из девушек-служанок принесла небольшую плошку с настоем из трав, и я опустила в нее руку. Кажется, завтра у Амирхана званый обед. Понимаю, что он устраивает их не потому, что ему скучно, но терпеть ухаживания и комплименты вампиров не хотелось. Уж лучше целый день слушать светские сплетни в салоне.

— Грета! — позвала я горничную. — Приготовь зеленое платье. Завтра я еду к Амиру. Мне нужно будет приодеться.

Горничная отозвалась своим обычным «да, госпожа» и удалилась, но уже через пять минут снова показалась в дверях. К тому времени служанка успела привести в порядок мои ногти на одной руке, и я опустила в плошку вторую.

— Что-то с платьем?

— Нет, госпожа. К вам пришли.

— Посреди ночи? — Я на секунду приподнялась и снова положила голову на заботливо поправленную служанкой подушечку. — Ах, это Киллиан. Зови.

Судя по всему, Киллиан приехал прямиком из Храма: он был в черном. Держал на сгибе локтя плащ для верховой езды, приглаживал растрепавшиеся волосы и улыбался. Мы виделись относительно недавно — тогда, когда я возвращала Магистру свою мантию — и он, конечно же, совсем не изменился. Разве что смотрел на меня чуть более откровенно, чем раньше… хотя, может, потому, что во время его визитов в наш с Винсентом дом я принимала его в каком угодно виде — но только не лежа в ванной.

— Привет, — нарушил молчание он.

— Привет. Амирхан с Таис живут в другом квартале, ты заплутал.

— Я проезжал мимо вашего… твоего дома и решил, что нужно поздороваться.

— Очень мило с твоей стороны.

Киллиан кивнул и прижал плащ к груди.

— Как там все? — спросила я, снова закрывая глаза.

— Мы не скучаем. Много дел.

— А Винсент?

Киллиан выдержал паузу.

— Если честно, не знаю. Магистр отпустил его ненадолго. Ему нужно отдохнуть.

— Где он теперь живет?

— Это знает только Авиэль… ну, и Великий Ариман, думаю. Мы обменялись несколькими письмами, но он не пишет свой адрес. Магистр сообщает его только тому, кто развозит почту.

— Личными письмами?

— Нет. Вопросы, связанные с Библиотекой. И еще стихи… немного.

Я села и посмотрела на него. Киллиан встретил мой взгляд спокойно и уверенно.

— Не подашь мне халат?

— Конечно.

Я выбралась из ванны, повернулась к нему спиной, и Киллиан накинул мне на плечи поданный служанкой халат.

— Поедешь к Амирхану? — поинтересовалась я.

— Да. Скоро рассвет. Мне нужно с ним кое-что обговорить и передать его ответ Магистру.

— Не хочешь остаться у меня? Ты сможешь спокойно отдохнуть. А в доме у Амирхана вечный бардак, полно народу и никогда не бывает тишины.

Мы снова переглянулись, и на этот раз Киллиан отвел глаза.

— Если ты голоден, я приведу тебе еду, — продолжила я.

— Нет, мне не нужно приводить еду. — Он запоздало понял, что это прозвучало слишком резко, и решил себя пояснить: — Я не голоден. Не хочу тебя стеснять. Не думаю, что ты ждала гостей.

— Может, и ждала? — Я помолчала и, поняв, что ответа не дождусь, добавила: — Можешь расположиться в одной из спален на нижнем этаже. Туда не проникает свет.

Киллиан

1875 год

Франция, Париж

У вас на руках когда-нибудь умирало существо, которого вы любите больше жизни? Вы когда-нибудь прощались с тем, с кем должны были разделить вечность? Время лечит? Вы ошибаетесь, если думаете так. Время относительно. И боль бессмертного существа оно не может даже притупить. Пусть, прошло почти три тысячи лет. Я помню все так, будто это было вчера. Я чувствую все так, как будто это было вчера. Правосудие уже свершилось. Месть! Но кого может утешить месть?..

Даже люди помнят самые болезненные моменты своей жизни. А мы, бессмертные существа, способны оживлять прошлое. Возвращаться в него снова и снова, проживая заново все, что было когда-то пережито.

С любимым существом мы делим не просто постель и жизнь. Мы делим с ним разум. Мы учились этому всегда и учимся сейчас, каждое мгновение идем к конечной цели — к абсолютному слиянию на глубочайшем из уровней. Конечно, раньше мы были в начале пути. И все же. Я вернусь к началу: у вас на руках когда-нибудь умирало существо, которого вы любите больше жизни? Любовь — не цель и не смысл нашего существования. Вернее, моего. У меня есть долг. У меня есть знание. У меня есть цель в жизни. Но три тысячи лет я не связывал себя ни с кем. Ни к чему. Отчасти из опасения пережить то, что уже было пережито. Отчасти из нежелания перераспределять собственное время, которое я трачу на то, что считаю действительно важным.

Всегда есть исключения.

Я остался у Даны на день. Остался, воспользовавшись ее гостеприимством и презрев собственные убеждения. Остался, как мальчишка, которого поманили пальчиком, пообещав конфетку…. Или свежепойманный обед. Я знал ее три тысячи лет. И никогда она не смотрела на меня так, как сегодня. Как это называется? Дать надежду? Ложную надежду — я видел это в ее глазах. И все равно остался.

Авиэль сказал бы, что я идиот. Возможно, это правда, но сейчас мне плевать. Что-то подсказывало, что с Даной никогда не повторится то, что я когда-то пережил. С другой стороны, отношения с ней — это любовь к вулкану, а я порой так любил покой и тишину. С третьей стороны — а кто, собственно, говорит об отношениях? Что сказал бы Ариман, я не знаю. Но вряд ли он ответит мне на подобный вопрос. Даже не хочу представлять возможный разговор о ней. Все слишком зыбко. Мы попали в зыбучие пески и не можем выбраться. Она — из своей тоски, опьяненная свободой и забывшая про все на свете. Я — из призрачной надежды, послушный, как малец, одному ее взгляду.

Закрыв глаза, я прислушался. Я слышал ее. Интересно, сейчас она тоже примет меня в ванной? Стало смешно. Хотя, возможно, это был бы грустный смех. У меня было очень мало времени, но я готов просидеть здесь до заката мира, ожидая, пока хозяйка салона снизойдет до разговора со мной. Или, быть может, не только разговора.

Снова улыбка. На этот раз, злая. Кто бы мог подумать? Идея зайти к ней уже не казалась такой невинной, как изначально. Хотя кого я обманываю? Я знаю, к чему все это приведет.

Пикантность ситуации заключалась в том, что я должен поехать к Винсенту и вручить ему очередное письмо Магистра. Не передам радость, которую я испытываю от осознания того факта, что каратель не сможет прочитать мои мысли.

Дана вошла в гостиную, поигрывая поясом легкого, но длинного халата. Она не потрудилась надеть платье (как всегда), не собрала волосы, и выглядела просто… умопомрачительно.

— Доброе утро? Или вечер? Как спалось, Киллиан?

Кокетка.

— Я не спал. Но отдохнул. Спасибо тебе.

— Как тебе… хм? Ужин?

Дана опустилась напротив меня в кресло, безапелляционно положив ногу на ногу. Ужин? Какой, к черту, ужин? Сейчас я не хотел думать об ужине. Кокетка.

— Прекрасен и свеж, — усмехнулся я, глядя ей в глаза. Ее взгляд ответил мне обещанием. Нет. Ну, какого черта я пришел сюда вчера? Впрочем…

Я подошел к ней, опустившись на одно колено. Это не был жест галантности. Скорее, мне просто хотелось заглянуть ей в глаза с этого ракурса и завладеть ее рукой. Как минимум. Что я и сделал, не пряча улыбки. Она сводила с ума. Я не мог воспринимать ее как друга или как стороннее свободное существо. Она никогда не стала бы моим другом. Мы из разного теста, из разных миров. Я старше, занимаюсь тем, о чем ей даже слушать не интересно. Она сильна и дика. И все же к ней тянуло. Впрочем, не мог назвать ни одно существо из Ордена, которое не мечтало бы провести с ней хотя бы вечер. Мне нравилось делать ей подарки. Иногда. Ни к чему не ведущие. Просто так — от хорошего настроения. Увидеть ее улыбку. Но никогда не видел, чтобы кому-то делала подарки она.

А под утро она действительно привела мне «ужин», хотя я и оказался сначала. Как это мило. И необычно. Волнующе. Я ожидал это от кого угодно. Но только не от Амазонки Даны.

Дана смотрела мне в лицо. Она не улыбалась. Ее глаза расширились, губы приоткрылись. Мне не нужно было пытаться прочесть ее мысли, чтобы понять ее желания. Она потянулась ко мне, сжав тонкими пальцами мою руку, приблизившись к моему лицу. Я освободил ладонь. Положил руки ей на плечи, слегка их сжав. Теперь я уже стоял на коленях, выпрямившись и глядя ей в глаза. А в них уже мольба. Мы молчали, тяжело дыша, почти физически ощущая черту, на которой стоим. Я никогда не касался ее. Никогда не целовал. Мучительно захотелось ощутить на своих губах вкус ее поцелуя.

Я криво улыбнулся и, подавшись вперед, прикоснулся к уголку ее губ. Мне они казались теплыми, почти горячими. Я знал, что она почувствовала — всего на мгновение — холод. Я был старше ее больше, чем на две тысячи лет. Я стар. И холоден.

— Киллиан…

Я заглушил ее слова поцелуем. Страстно. Властно. Так, как — увы и ах — давно хотел. Дана напряглась и тут же расслабилась в моих объятиях, отвечая на поцелуй. Черт побери, она меня с ума сводит. Я оторвался от нее, тяжело дыша, не убирая руки с ее предплечий. Шелк холодил, хотелось его сорвать… порвать на мелкие клочки и выбросить, освобождая ее от совершенно неуместного здесь… О, Дана!

— Ты уверена, что…

На ее лице появилось откровенно издевательское выражение.

— Только попробуй сказать, что ты меня не хочешь, Киллиан, я оторву тебе голову!

Я замер на мгновение, глядя в ее пылающие глаза. Опомнившись, стащил ее с кресла, прижав к ковру всем телом. Она замерла подо мной, но почти сразу обняла руками и прижала к себе, легко целуя в шею.

— Дэйна, ты не представляешь, что я с тобой сделаю!

— Что же? Укусишь?

Она дразнила меня, прекрасно понимая, что пути назад нет. Уже нет. Две минуты назад был, а сейчас нет. Во мне поднялось то, что я глушил долгими веками, уходя с головой в работу и удерживая от всяческих отношений ближе, чем «секс». И сейчас, когда я почти не руководил собой, спорить, убегать, противостоять уже было бесполезно.

Черт побери, какая же она красивая. Я облизнул губы, наклонившись к гладкой коже. У нее был удивительный запах. Запах свободы. Свободы? Я не имел права к ней прикоснуться, пока она была в Ордене. Я не смел думать о ней, пока она принадлежала моему другу. Но сейчас она лежала в моих объятиях, сгорая от желания, вычерчивая на моей спине одной ей известные узоры. Она запустила руки под рубашку. Я чувствовал ее прикосновения не просто кожей. Мне казалось, я чувствовал, как она прикасается к чему-то темному, тайному, до сих пор не поднимавшему голову, и сейчас тянувшемуся к ее рукам.

Я весь твой, Дана. Нужно тебе это или нет, я твой. Хотя бы на одну ночь.

Дана смотрела на меня, слегка хмурясь и поджав губы. Ночь завладела Парижем, погрузив смертных в сон. А я чувствовал небывалый прилив сил.

— Тебе правда нужно идти, Киллиан? Уже?

— Да, амазонка, — улыбнулся я, проверяя, какие документы у меня с собой, и что кому я должен передать. — Мне жаль.

— Ты несносный! Киллиан!

Я поднял на нее глаза. Странная двойственность. Я не привык отрываться от дел. Не привык к тому, что кто-то требует моего внимания, а Дана, в свою очередь, привыкла всегда быть в центре внимания того, с кем находится рядом. Но что самое странное — я готов был дать ей то, что ей нужно.

— Самый несносный в двух мирах. Возненавидь меня, если хочешь. Но я действительно должен идти.

— Опять твои вечные дела? Ты хотя бы знаешь, насколько я устала от этого?

Пассаж в сторону по-настоящему занятого Винсента было сложно не заметить. Я отложил документы и поднялся с места, шагнув к ней. Она не пошевелилась, упрямо смотря в пол. Стройная. Высокая. Невыразимо прекрасная. Жаль только, не моя. Хотя… Что мне говорил Авиэль? «Пока любимое существо живо, жива и надежда». Я запомню это.

— Тебе стоит только позвать меня, Дана. Где бы я ни был…

Я умолк. Что я хотел сказать? Признаться ей в любви? Сказать, что готов на все ради нее? Нужно ли это было ей?

В дверях показалась горничная. Она осторожно кашлянула, привлекая к себе внимание.

— Госпожа….

— Что такое, Грета? Не видишь, я занята!

Дана не отстранилась, лишь посмотрела на служанку, выглянув из-за моего плеча. Я опустил голову, вдыхая аромат ее кожи и волос. Желание остаться с ней усиливалось с каждой секундой.

— Прошу прощения, госпожа, но к вам пришли.

Я выпустил Амазонку из своих объятий и вернулся к документам. На что я могу надеяться… Дана — это… Дана — это Дана. Вряд ли в ее жизни когда-то что-то изменится. Или это уже будет не та Дана.

— Кто бы это мог быть…

Она жестом приказала горничной пригласить гостя. Я посмотрел на хозяйку дома в последний раз, пытаясь сохранить в памяти этот момент. Который, возможно, больше никогда не повторится.

— Вижу, что помешала.

Я вздрогнул от неожиданности. Повернулся к гостье лицом. В дверях стояла Авирона. Еще одна свободная женщина, на чью долю выпали все круги Ада. Они притягиваются друг к другу.

— Я уже ухожу.

— Дана. Киллиан… Я могу зайти в другой раз.

Авирона выглядела подавленной, и при этом, надо отдать ей должное, держалась хорошо. Дана шагнула к ней навстречу, протянув руки в радостном жесте. Они обнялись. Подруги? Надо же. Хотя, возможно, у них было что-то общее.

— До свидания, дамы, — проговорил я, не давая Дане время вывернуться из ситуации и придумать предлог, чтобы я остался. Я поклонился. Подхватил документы, шляпу и плащ, и вышел вон. Меня ждали Амирхан, Винсент и Авиэль. И, черт возьми, все-таки что делала здесь Авирона?!

Дана

1875 год

Франция, Париж

Авирона приехала налегке — я не стала бы отправляться в дальние поездки без надлежащего багажа (хотя бы пять повседневных платьев, три вечерних и еще несколько штук для того, чтобы был выбор — в общем, самый минимум). Впрочем, удивиться я не успела, равно как и задуматься о том, почему она приехала — как только Киллиан покинул нас, заявилась целая толпа посыльных. Они оставили в гостиной кучу коробок с платьями и шляпами и удалились, даже не удосужившись поставить их одну на другую.

— Ты объездила весь Париж? — удивилась я, глядя на то, как Авирона открывает по очереди каждую коробку и проверяет содержимое, сверяясь с записками и чеками.

— Просто немного обновила гардероб. — При этом на ее лице появилась такая невинная улыбка, будто она купила только шляпу и нитку бус. — В Библиотеке, знаешь ли, красоваться было особо не перед кем.

— Было? — не поняла я.

Авирона аккуратно сложила очередное платье.

— Ах да, ты же не знаешь. Мне надо тебе многое рассказать.

— Надеюсь, ты, в отличие от Киллиана, не откажешься от ужина?

— Нет. Не откажусь.

После пары тщетных попыток завязать разговор за столом я умолкла, так как поняла, что Авирона не настроена на беседу. Выглядела она странно и вела себя соответствующе: то улыбалась своим мыслям, то мрачнела, вздыхала и иногда даже опускала столовые приборы — настолько ее что-то печалило. Я привыкла видеть ее спокойной и уравновешенной, и все это пробуждало во мне любопытство. Но ее мысли я не прочитала бы даже при большом желании, а поэтому решила сосредоточиться на своих мыслях. Например, подумать о том, за каким чертом я попросила Киллиана остаться. А ведь я знала, что он останется. И не менее хорошо знала, что будет потом.

Конечно, не могу сказать, что мне это не понравилось… но нужно же ему было, Великая Тьма его разбери, уезжать именно сейчас! Дела, дела, дела. Либо мне просто везет на таких мужчин (а мне вообще везет на мужчин), либо все они одинаковые. Они всучат вам подарок (или даже подарка от них не дождаться), проведут с вами приятную ночку, а потом свалят себе по своим таинственным делам. И подумать только — куда он поехал! К Винсенту! Вот уж комедия абсурда.

Интересно, они будут прямо смотреть друг другу в глаза? О чем они будут говорить? Я бы все отдала за то, чтобы увидеть лицо Винсента, если разговор зайдет обо мне. Хотя вряд ли это произойдет. Скорее всего, они будут трепаться о деловой чепухе. Чем еще они могут заняться? Нет, ну этим они вряд ли займутся (хотя было бы интересно, и на это я бы тоже не отказалась посмотреть). Но вполне могут поохотиться… или что там еще.

Подумав про Киллиана, я не удержалась от улыбки. Наверное, это было жестоко с моей стороны — давать ему надежду. Но ведь он уже большой мальчик и понимает, что к чему. И вообще, что может быть глупее, чем размышлять о мужчинах! Особенно если их нет рядом. Когда он приедет в следующий раз — надеюсь, что приедет — я найду способ подсунуть ему свой дневник, открытый на записи этого дня. Думаю, что сначала он попытается проигнорировать это из вежливости, но потом увидит там свое имя (надо будет обвести его получше), как бы случайно заглянув, и все же прочитает. Это будет весело.

— Скажи, Дана, каково тебе?

Услышав голос Авироны, я подняла на нее глаза.

— На свободе, — уточнила она.

— Э-э-э… — Я помолчала, собираясь с мыслями. — Хорошо.

— Меня освободили. Так что теперь, наверное, мне нужно будет чему-нибудь у тебя поучиться… как существовать в таких условиях. — Она посмотрела на меня и улыбнулась. — Когда-то я учила тебя, а теперь ты будешь учить меня.

— Освободили? — не поняла я.

Авирона глубоко вздохнула и начала рассказ. Он был коротким и четким — судя по всему, до разговора со мной она уже успела подумать и разложить по полочкам в голове (и в душе) все произошедшее. В другой ситуации я бы от всего сердца порадовалась за того, кто получил свободу, но теперь у меня не поворачивался язык ее поздравлять. Похоже, драгоценный подарок ее тяготил. Хотя по лицу Авироны никогда нельзя было определить, что именно она чувствует. Этим она напоминала мне Винсента: он произносил фразы вроде «мне на самом деле весело», «я ужасно волнуюсь» и «я люблю тебя» с абсолютно спокойным видом, и разве что Великая Тьма могла догадываться, что при этом происходило у него внутри.

— Как же так? — наконец, решилась я задать вопрос, когда Авирона закончила говорить.

Она пожала плечами и медленно покачала головой.

— Не знаю. Что бы там ни было, теперь я здесь. Мне пока что некуда ехать…

— Поживи у меня, — закончила я за нее. — Этот дом такой огромный, что иногда я боюсь тут потеряться.

Словно желая оценить дом, Авирона подняла глаза и посмотрела на потолок.

— Тут очень красиво, — кивнула она. — Спасибо. Чем ты занимаешься? Елена рассказывала мне, что у тебя салон. Вокруг много людей. Ты не скучаешь.

— О нет! У меня очень много дел! Балы, встречи, званые обеды, ужины…

Авирона уже вернулась было к еде, но снова посмотрела на меня.

— А чем ты занимаешься, помимо балов и встреч?

— Покупаю платья, хожу в театр, принимаю гостей…

— И все?

Я развела руками.

— Да. Все это очень весело! Тебе понравится, вот увидишь!

Она опустила взгляд и отставила от себя тарелку.

— Наверное. Мне нужно будет к этому привыкнуть. Ведь, если столько людей живут такой жизнью, в ней есть что-то притягательное.

— Конечно, есть! Я познакомлю тебя с богатым молодым человеком… лучше — военным. Он будет наведываться домой раз в несколько месяцев, а ты сможешь ходить по магазинам, покупать платья, шляпки, обувь и драгоценности. И крутить романы с другими. Сейчас это в моде.

— Скажи, ты иногда вспоминаешь про Винсента?

Странные, нехарактерные для Авироны нотки я услышала в ее голосе. И самым странным, пожалуй, было упоминание имени Винсента. Она произнесла его как-то… не так, как следовало.

— Иногда, — ответила я, решив, что лучше говорить правду. Был ли смысл лгать? Она не стала бы читать мои мысли без надобности, тем более, в такой ситуации. По крайней мере, я думала, что не стала бы. — Ты видела его до того, как тебя освободили? Как он поживает?

Авирона выдержала долгую паузу, во время которой, как мне показалось, в комнате от напряжения зазвенел воздух. Ей явно не хотелось отвечать: она поняла, что подняла неподходящую тему.

— Он отдыхает, — наконец, проговорила она.

— Винсент? Отдыхает? — Я улыбнулась. — Судя по всему, с тех пор, как я сняла мантию, у него многое изменилось?

— Да. Очень многое. — Помолчал, она добавила короткое: — Внутри.

Великая Тьма знает, что конкретно Авирона подразумевала под этим «внутри», но я почувствовала себя неуютно. Мне показалось, что кто-то знает о моей же жизни в разы больше меня, и это не могло не смущать.

— Надеюсь, в скором времени он обзаведется подругой, — закивала я, пытаясь скрыть эмоции. — Не удивлюсь, если Авиэль ему уже кого-то нашел. У него талант сводника, у нашего… бывшего Магистра.

— Ты больше не любишь его?

Задав этот вопрос, Авирона замерла — целиком обратилась в слух. Я и понятия не имела, зачем она это спрашивает, но ей не терпелось услышать ответ. А был ли у меня ответ? Я не думала об этом… не хотела думать. Эти мысли расстраивали. Кроме того, они ничего за собой не повлекли бы. Зачем она об этом спрашивает? Винсент попросил ее проведать меня? Смешно! Даже думать об этом смешно!

Он бы написал сто писем, так и не послав их, исписал бы тысячу страниц дневника — но не поделился бы такими мыслями ни с одной живой душой. Разве что с Вестой… если бы это было возможно. Да и с ней не поговорил бы откровенно: скорее всего, они просто обменялись бы обрывочными фразами, отдельными словами, понятными только им одним, так они всегда разговаривали. Но уж точно не с Авироной. Тогда почему она об этом спрашивает? Ей интересно, как я отреагирую? Или это тонкий — в ее духе! — намек на Киллиана, которого она встретила, когда пришла? Хотя не думаю, что ее интересует Киллиан. А даже если интересует, какое мне дело? Он спал в моей постели, а не в ее. И причем вообще тут Винсент? С Киллианом я не думала о нем… совсем.

Удивленная своей догадкой — если, конечно, ее можно было так назвать — я подняла глаза и обнаружила, что Авирона очень внимательно на меня смотрит. И куда делся отсутствующий взгляд? Она смотрела на меня так, будто хотела вытянуть ответы на все существующие в двух мирах вопросы. Такие глаза бывают у людей, которые слушают что-то очень важное, и боятся пропустить хотя бы слово.

Осознав, что она читает мои мысли, я вспыхнула. Авирона, в свою очередь, прижала ладони к щекам — так, будто мое смущение передалось и ей.

— Дана, извини, — сказала она, — я не хотела…

— Не знала, что мысли читают случайно!

— Прости. — Она помотала головой и приложила пальцы к губам, будто передавая мне невысказанные извинения. — Я просто хотела сказать, что ему плохо. Это все.

— Если ему плохо, пусть напишет мнеписьмо! Так ему и передай.

Авирона смотрела на то, как я подхожу к окну и открываю ставни.

— Ты не понимаешь, Дана. — Любимая фраза Винсента: «Ты не понимаешь, Дана». А из них бы получилась неплохая пара! — Ему плохо, когда ты думаешь о нем.

— Что же, надеюсь, там, где он сейчас, достаточно много вакханок! Они смогут его утешить! — Я вернулась за стол. — Хватит уже об этом.

— Да, ты права. Хватит. — Она рассеянно тронула висок. — Я хотела поделиться с тобой. Подумала, что это важно… но теперь есть Киллиан, так что, наверное, все иначе.

— Мы можем переходить к десерту?

Авирона, на лицо которой уже вернулось привычное отсутствующее выражение, оглядела стол.

— К десерту? Да. Думаю, да.

— У меня есть замечательные пирожные. Тебе понравится.

— Ты не ответила.

Я, конечно же, сразу поняла, о чем она. Авирона снова смотрела на меня, но уже не пристально — то была, скорее, ленивая заинтересованность.

— Нет. Я его больше не люблю.

Часть третья

Винсент

1875 год

Швейцария, Женевское озеро

Я затянулся в последний раз и потушил остаток сигареты в пепельнице. Один из городских торговцев так красочно расписывал преимущества новомодного фильтра, что я не удержался от покупки, о чем теперь жалел: кто бы мог подумать, что крохотная штуковина может сделать вкус табака таким отвратительным? Еще больше я жалел только об одном: у меня не было возможности пополнить запас обычных сигарет, и в последующие пару-тройку недель придется довольствоваться этой гадостью. Уж лучше воздержаться от курения вообще, хотя это будет проблематично: оно помогало мне сосредоточиться и настроиться на нужный лад, будь то работа или творчество. Несколько раз я слышал от смертных о растениях, листья которых можно сушить, измельчать и превращать в табак, но после неприятного сюрприза с фильтром желания пробовать новое у меня не было. Я положил спички на подоконник и прикрыл ставни: ночь выдалась холодной, и мне не хотелось, чтобы моя гостья замерзла.

Судя по всему, ее родители тяготели к изысканным именам, так как назвали ее Виолеттой. Обычно вакханки носят короткие имена из двух слогов, и она при первом знакомстве попросила называть ее «просто Ви», попутно попросив прощения за «мамин извращенный вкус». Не помню, обращался ли я к ней по имени с того момента, да и все остальное помнил смутно. По моим ощущениям, она уже разменяла третью сотню лет, но отпустило меня до обидного быстро. Даже действие афродизиака сошло на «нет» за пару часов. О крови не приходилось и говорить.

Я был уверен в том, что после долгого воздержания смогу забыться хотя бы на ночь и выбросить из головы мысли о Дане и Авироне. А даже если и не забыться, то просто уснуть и спать без снов. Увы, этой ночью я опять проснулся в начале четвертого и больше не сомкнул глаз. Смотреть в потолок в ожидании рассвета и в тысячный раз задавать себе вопросы без ответов не хотелось, а поэтому я решил заняться чем-нибудь полезным. Если не поработать, то хотя бы порисовать или попробовать что-нибудь написать.

Виолетта спала на спине, сбросив на пол тонкое покрывало. Я снова укрыл ее, убрал с лица растрепавшиеся пряди черных волос, обратил внимание на то, что она хмурится, и положил ладонь ей на лоб. «Выпивать» кошмары вакханок было сложнее, чем кошмары людей, да и делать это мне приходилось нечасто, и голову сдавил свинцовый обруч боли. Я прикрыл глаза и выдохнул, отпуская увиденное. Виолетта улыбнулась во сне, погладила меня по руке и повернулась на правый бок. Теперь она не бродила в одиночестве по темным коридорам страшного каменного замка, а танцевала с подругами на залитом солнцем лугу. Совсем скоро они устанут и отдохнут в тени деревьев, а потом отправятся собирать травы для отвара — для вечерней церемонии. Остальное она, пожалуй, придумает сама.

Разместившись за столом в кабинете, я положил перед собой рисунок, над которым работал — портрет Даны — и уже взял было один из лежавших в небольшой жестяной коробке кусочков угля, но передумал. Мне осталось нанести последние штрихи, а потом критически оглядеть все целиком, но это следовало отложить до светлого времени суток. Я свернул работу, убрал ее в сторону и достал из ящика стола пару листов бумаги для писем. Давно, еще во время нашей совместной работы в Библиотеке, эту бумагу мне подарила Авирона — вместе со сделанным на заказ пером из венецианского стекла. Теперь такая вещь считалась «вышедшей из моды», но менять ее на что-то более современное я не торопился: стеклянное перо позволяло писать аккуратно и выводить каллиграфические буквы. Было что-то странное в том, что я использую подарок Авироны для того, чтобы написать письмо Дане… хотя вряд ли в моей жизни может произойти что-то еще более странное, чем теперешние события.

Дана,

Хочется верить, что ты до сих пор живешь в нашем парижском доме и получишь это письмо. Хотя я не уверен, что хочу этого. И не уверен в том, что его отошлю. Вероятно, правильнее было бы написать пару строк в дневнике и забыть, перевернув страницу. Жаль, что с жизнью нельзя сделать то же самое. Перевернуть страницу тогда, когда ты этого захочешь. А даже если это и происходит, то прошлое никогда не остается полностью позади — оно тянется за тобой, как невидимый хвост, и будет тянуться до тех пор, пока Великая Тьма не смилостивится над тобой и не решит, что пришло время забыть.

Теперь я могу отправлять тебе сколько угодно мысленных посланий, но ты не услышишь ничего. И, знаешь, это хорошо, Дана. В моей жизни было достаточно боли — да и в твоей тоже, хотя и иной природы — и теперь меньше всего на свете я хочу делать тебе больно. Я не сомневаюсь в этом даже тогда, когда ты вспоминаешь обо мне. Иногда я просыпаюсь по ночам и думаю о том, что мне хочется увидеть тебя. Просто увидеть, ничего при этом не говоря. Например, посмотреть на тебя во сне — я часто делал это тогда, когда мы еще были вместе.

Когда ты спишь, у тебя в лице появляется что-то детское и наивное, что-то очень простое — так проста бывает непостижимая истина после того, как ты ее поймешь. В такие моменты ты еще красивее, чем обычно, хотя вряд ли это возможно, и в тебе столько тепла и любви, что порой мне становилось не по себе: а смогу ли я принять все это и ответить тебе взаимностью? Наверное, у меня плохо получалось делать и то, и другое. Кто знает — может, поэтому Великая Тьма распорядилась именно так, и теперь мы не вместе.

И вот о чем я подумал, проснувшись пару дней назад, Дана. Когда-нибудь ты обязательно встретишь того, кто откроет это в тебе. Он примет твою любовь и ответит тебе взаимностью. Конечно, ты станешь совсем другой, не той Даной, которую я когда-то называл своей. Но зато ты будешь счастлива. И это — самый дорогой подарок, о котором я только могу мечтать. Бесценный подарок, потому что счастью любимого существа нет цены. Если мы когда-нибудь встретимся — через год или через сто лет — то я хочу видеть твою улыбку, пусть она и будет адресована кому-то другому. Я хочу, чтобы каждый день приносил тебе радость.

Ты свободна — ты мечтала об этом, точно так же, как любой из нас — и теперь ты вольна распоряжаться своей жизнью так, как захочешь. Теперь тебе часто нужно будет делать выбор, ведь больше нет ни клятв, ни правил. И, если мое мнение что-то значит для тебя, я хочу, чтобы в определенный момент ты выбрала не долг, как приходилось раньше, а счастье. Если ты будешь счастлива, Дана, то буду счастлив и я.

Всегда твой,

Винсент

Я, не перечитывая, сложил письмо в конверт и открыл один из ящиков стола в поисках именной печати.

— Неужели в такой час тебе нечем заняться — и ты пишешь письма?

Появившаяся в кабинете Виолетта подошла к столу и подбоченилась, глядя на меня.

— Или ты работаешь? — задала она очередной вопрос.

Я поднялся, снял рубашку и накинул ее ей на плечи.

— Не думаю, что тебе стоит разгуливать по дому без одежды. Сегодня холодно, ты можешь простыть.

— Мы редко простываем, — легкомысленно махнула рукой Виолетта. — Я голодна. Что ты думаешь по поводу очень-очень позднего ужина или очень-очень раннего завтрака?

— Я накормлю тебя.

Она подняла на меня глаза и рассеянно потрепала волосы.

— А ты сам не голоден?

— Нет. Выпью чего-нибудь.

— Меня? — поинтересовалась она с кокетливой улыбкой.

— До утра еще далеко. Можно многое успеть.

Виолетта принялась разбирать лежавшие на столе рисунки.

— Как здорово! Я была почти во всех этих местах. Париж, Иерусалим, Венеция, Флоренция, Рим… а это что?

Я бросил взгляд на заинтересовавшую ее работу.

— Италия. Озеро Аверно.

— А вот и наши края. — Она поднесла к глазам один из моих недавних набросков пастелью — у меня не доходили руки до того, чтобы полноценно изобразить здешний восход. — Ты хорошо рисуешь.

— Спасибо.

— А это кто?

Виолетта развернула портрет Даны и принялась заинтересованно изучать его.

— Моя подруга… бывшая подруга.

— Бывшая? — спросила она удивленно. — Разве у карателей бывают бывшие подруги? А как же клятва предназначения — «будем вместе, пока Великая Тьма не распорядится иначе»?

— Порой Великая Тьма отдает неожиданные распоряжения.

Виолетта вернула рисунок на стол.

— Она настоящая красавица, — сказала она печально. — Не грусти. У нас говорят, что Великий Бог ничего не забирает без того, чтобы дать что-то взамен.

— Ваш бог мудр.

— Бог непостижим. Мудры могут быть только те, кто следует за ним. — Ее взгляд упал на скрипку, лежавшую на комоде возле окна. — Я тоже играю… можно попробовать?

Я кивнул в знак согласия. Виолетта движением профессионального музыканта пристроила скрипку на ключице, прикоснулась смычком к струнам, но инструмент не издал ни звука.

— Издеваешься? — обиженно насупилась она. — Зачем ты ее заколдовал?

— Такой у нее характер, — улыбнулся я. — Она признает только меня.

— Сыграй мне, — потребовала Виолетта.

— Только если ты мне станцуешь.

Она вернула мне скрипку и тряхнула головой, достав из прически белую шелковую ленту; волосы рассыпались по плечам.

— Ладно. Станцую. Но потом, как ты знаешь, тебе придется выпить со мной… ты ведь выпьешь со мной, Винсент?

После произнесения волшебной фразы ее глаза загорелись знакомым мне огнем.

— Да, — ответил я.

— А потом мы искупаемся в озере. Я люблю купаться ночью. А ты?

Я бросил взгляд на еще не запечатанный конверт, подумал о том, что нужно положить его в стопку с остальными письмами и сделал шаг к столу, но Виолетта взяла меня за руку.

— Ты обещал, — напомнила она. — Идем. — И добавила, снимая рубашку и возвращая ее мне. — Это мне больше не нужно. Думаю, что и тебе тоже. Так что оставим ее здесь.

Киллиан

1875 год

Швейцария, Женевское озеро

Наверное, когда-нибудь кто-нибудь из нас не выдержит — и запишет все, что ему приходится переживать, не в формате дневника, а в формате набирающего сейчас популярность приключенческого романа. Авантюры, любовь, сплошное сумасшествие. Все запутано до такой степени, что даже мне иногда требуется время, чтобы просто подумать. И понять, что же происходит в тот или иной момент. И что вообще нужно делать.

Хочется думать, что это будет интересное произведение. Умело написанное. Без голословных фантазий и пустых размышлений. Хотя, конечно, все зависит от того, кто возьмется за такую работу. Меня потянуло на отрешенные размышления ни о чем не потому, что я устал и хочу отдохнуть. Хотя и поэтому тоже. Знаете, Амирхан порой действует более чем раздражающе. А иногда — умудряется вдохновлять. Не на подвиги. На мысли. Но как же раздражает его неспособность приготовить все вовремя. Я знал, что мне придется вернуться в Париж, и это не способствовало хорошему настроению.

Вот сейчас я позволил лошади неторопливо плестись по дороге, отвлекаясь на все, на что только может отвлечься смертное животное, пусть и благородных кровей, а сам погрузился в вялые, медовые воспоминания о прошедших ночах. Странное смешение ощущений. Особенно если принять во внимание тот факт, что я много столетий ничего (почти) не чувствовал. Не было времени. Не позволял себе расслабляться. С меня будто сорвали маску посреди маскарада. С одной стороны, проснулось волнение — кто увидит? С другой — абсолютное счастье. Я чувствовал себя живым.

Я прикрыл глаза, прислушиваясь к шагу лошади, и подогнал ее вперед. Ночь шла на убыль, а я не любил солнце. Нужно было успеть добраться до глуши, в которой пытался закопать себя Винсент. Вороной дернул поводья, но почти сразу успокоился и перешел с вялой рыси на стремительный галоп. Я снова погрузился в воспоминания. Я выполнил почти все поручения Магистра, которые он дал мне перед отъездом. Амирхан. Дана. Хотя Дана не была поручением. Скорее, пожеланием. С другой стороны, проведать ее я был обязан.

Черт.

Авиэль умудрился запудрить мозги даже мне. Я выпрямился в седле, немного привстав на стременах. Скакун остановился на холме. Далеко внизу открывалась прекрасная картина на ночное озеро, а рядом с ним нужно было найти карателя, пока он с горя не осушил десяток вакханок и не умер от передозировки наслаждением.

Я пока не знал, о чем говорить с Винсентом. Более того, я не знал, что с ним произошло за это время и в каком он состоянии. Но я видел состояние Авироны. Одно из двух, или Авиэль просчитался, или попал в точку. В любом случае, честно говоря, я удивлюсь. Что-то мне подсказывало, что бывшая Хранительница действительно была у Винсента. Но почему ушла? И почему приехала именно к Дане?

Я запутался.

Винсент встретил меня на крыльце дома. Он сидел на ступеньках, держа в руках что-то, напоминающее сигариллу. Взъерошенные волосы, пустой, отрешенный взгляд, странная улыбка. Видимо, он только что вернулся, и теперь курил, сидя на крыльце дома и не спеша заходить внутрь. Стало грустно. Я спешился, отпустил коня, зная, что он никуда без моего ведома не уйдет. А если и уйдет — у меня будет стимул вспомнить о передвижениях иным способом.

— Баааа, — протянул старший каратель, растягивая губы в дикой улыбке. Глаза оставались ледяными. — Киллиан. У тебя талант появляться вовремя!

— Я тоже очень рад тебя видеть, Винсент, — проговорил я и опустился рядом с ним, искоса глядя ему в лицо. — Что случилось?

— Он спрашивает, что случилось?.. Ты спрашиваешь, что случилось? Все прекрасно! Посмотри, как тут красиво! — Он прочертил ладонью широкую дугу, пытаясь охватить окружающую природу, и развернулся ко мне всем корпусом. — Просто Рай на земле, если верить смертным. Тоже соскучился по тишине?

Если бы он был человеком, я бы решил, что он пьян. Причем находится в той загадочной стадии опьянения, когда мир преображается, все приобретает иной оттенок и становится острее, когда грани дозволенного стираются, а нормы и вежливость печально стоят в сторонке, и не ожидая, что на них обратят внимание. Черт побери, я язвил.

— Я соскучился по тебе. В Храме достаточно тишины.

— Я не ослышался? — Он скривился. — Киллиан, а вдруг ты растворишься с первыми лучами солнца?

— Не надейся, я его терпеть не могу. Так что промучаю тебя своим присутствием весь день. И мы поговорим. Хочешь ты того или нет.

Он нахмурился, озадаченно прикрыв рот рукой. Потом снова улыбнулся, посмотрел мне в глаза. И, кажется, на мгновение пришел в себя. Сколько же боли было в его взгляде! Черт возьми, что тут произошло?! Он докурил сигариллу, притушил ее и отправил окурок в далекий полет.

— Хорошо. Что ты здесь забыл? — резко спросил он, не смотря мне в глаза.

— Два момента. Личный. И по поручению Магистра.

— Начнем с плохого.

Я усмехнулся.

— Магистр беспокоится о тебе. И просит передать, что ты ему нужен. Нам нужен, Винсент.

Каратель сделал неопределенный жест рукой и снова уткнулся взглядом в небосвод. Скорее всего, думал, сможет ли передать эту предрассветную игру света. Я проследил за его взглядом и замер — это было действительно красиво. Кто бы мог подумать — озеро, горы и небо. Кто бы мог подумать, что я вообще обращу внимание на что-то подобное?

— Я не готов, Киллиан, — прошептал Винсент, слегка прищурившись. — Давай лучше поохотимся? Как только зайдет солнце?

— Поохотимся. Возвращайся, когда будешь готов.

— У меня нет выхода. — Он слегка пожал плечами, будто подтверждая свои слова. — Расскажи, где ты был.

Я оглянулся на просыпающееся солнце и поежился. Свистом подозвал скакуна. Тот появился через мгновение, тряхнул гривой и уткнулся носом мне в плечо. Винсент наблюдал за нами молча. Под его пристальным взглядом я расседлал лошадь и отпустил ее. У скакуна был день на отдых. А мне хотелось спрятаться в доме. Перспектива получить даже легкие ожоги меня не прельщала. Хотя сейчас мне казалось, будто я выбираю из двух зол. Когда-то давно я дал самому себе слово, что не буду читать мысли Винсента. Потому что считал его другом. Но сейчас жалел, что не могу узнать, о чем он думает — это значительно облегчило бы мне задачу. Каратель встал и жестом пригласил меня пройти в дом.

— Что будешь пить? Могу привести отличную вакханку. Почти триста лет выдержки, красавица…

Я ухмыльнулся. О любви Винсента к крови вакханок впору складывать легенды.

— Я не голоден, спасибо. Есть что-то менее питательное и возбуждающее?

— Стареешь, — резюмировал каратель, недовольно покачав головой. Можно подумать, я сказал, что отказываюсь от охоты или всех радостей жизни разом. — Есть все, что хочешь. Вина. Коньяки. Просто вода. Эээ… Может быть, хочешь чай?

Почему-то от мысли, что Винсент заваривает чай, мне стало смешно.

— Коньяк. Отвечая на твой вопрос: я был в Париже.

Я повесил плащ и шляпу на предназначенные для того крючки и с наслаждением опустился в кресло. В окнах стремительно светлело, и я радовался, что нахожусь дома, а не где-нибудь в степи. Солнце не могло меня убить. Никогда не могло. Но у нас с ним была… взаимная неприязнь.

Винсент изобразил вялый интерес.

— У Амира? Как он поживает?

— Без изменений. Работает. Иногда даже интенсивно работает. Ну и ошибается периодически.

— Похоже на него, — согласился Винсент, разливая коньяк по бокалам.

— Я видел Авирону.

Это был ход конем или игра ва-банк. Я даже затаил дыхание в ожидании реакции карателя. Что он скажет? Улыбнется и поддержит светскую беседу, или упоминание этой женщины способно вывести его из равновесия? Винсент замер. Буквально на долю секунды. Он стоял ко мне спиной, возясь с напитками, и я не мог видеть выражение его глаз. Но почувствовал, как мгновенно изменилось его состояние. Между тем, он почти сразу взял себя в руки. По меньшей мере, нашел в себе силы повернуться ко мне с почти что спокойным лицом.

Винсент подал мне бокал и опустился в рядом стоящее кресло. Он молчал — его взгляд сказал все за него. Авиэль был прав. Может быть, и у меня появилась надежда? Я вздрогнул, вспомнив проведенную в объятиях Даны ночь, и заставил себя выбросить это из головы. Возможно, было бы чудесно. Но мне не верилось, что в нашей жизни хоть что-то может быть так просто.

— И как она?

— Не в себе.

Винсент замолчал на какое-то время. Будто вел внутренний диалог. Очень тяжелый диалог. Он был бледен. Губы упрямо сжаты, в глазах лед. А за взглядом, на самом его дне — что-то настолько живое и настоящее, что становилось не по себе. Наши взоры всегда остаются холодными и непроницаемыми. Но возраст надет наблюдательность и способность видеть зачатки эмоций, спрятанных на такой глубине, о существовании которой смертные и не подозревают. Я видел внутреннее, сокровенное. И мне не нравилось то, что я видел. Хотя бы потому, что очень тепло относился к Винсенту, и мысль о том, что он страдает, была, мягко говоря, неприятной.

— А где ты видел ее, прости? Когда? — Он вынырнул из себя, бросив на меня очередной сосредоточенный взгляд.

Коллекционировать их что ли?

— Пару дней назад под утро… В Париже.

Он нахмурился, сделал глоток и откинулся на спинку кресла, прикрыв глаза. Он всегда умел держать себя в руках, и сейчас не дал волю чувствам. Хотя мне хотелось вызвать его на дуэль — и вывести из этого убивающего его самого ложного равновесия. Хотелось заставить его встряхнуться. Если больно — то пережить боль! Пережить! И пройти дальше.

— Надеюсь, у нее все в порядке. Я слышал, ее освободили от обязанностей?

— Да. Причем Магистр не знал о принятии такого решения.

— Даже так?

Винсент замкнулся в себе, а я решил не продолжать тему. В любом случае, это бесполезно, если он не идет на контакт. Хотя мысль о дуэли или хотя бы легкой драке по-прежнему была… забавной. Ему было больно, а мне неприятно об этом говорить. Внутри поднималось что-то, похожее на чувство вины. Было бы чудесно разобраться, что фактически происходит. Тогда я мог бы принимать какие-то решения. А пока…

— Так что насчет охоты, Киллиан? — улыбнулся Винсент, справившись с воспоминаниями или мыслями. Он сменил тему легко. И, кажется, преобразился, отпихнув в дальний угол подсознания то, что его беспокоило.

— Пожалуй, на ночь я могу остаться, — проговорил я. Авиэль не переломится пополам, Орден не рухнет, если я позволю себе немного отдохнуть. — Но, Винсент. Ты можешь быть со мной откровенным.

— Я знаю. — Он усталым жестом провел рукой по лбу. — Киллиан, спасибо. Но я не хочу это ни с кем обсуждать.

— Это касается Авироны или Даны? Или обеих сразу?

Он побледнел. Еще больше. Выпрямился в кресле и снова посмотрел мне в глаза, пытаясь понять, что я знаю и о чем думаю. Это было бесполезно.

— Я не знаю, Киллиан.

Он сжимал что-то в руке, и я только сейчас заметил ярко-синюю тряпицу, завязанную на его запястье. Винсент отвернулся, показывая, что эта часть диалога подошла к концу. Солнце встало, в комнате стало светло, а я мучительно боролся с желанием скрыться в подвале. Нам нужно было выпустить пар.

— Вечером, — проговорил я. — Во время охоты. Если хочешь, ты можешь мне рассказать. Могу просто выслушать или поговорить с тобой. Я хочу, чтобы ты вернулся к нам, Винсент.

— Я понимаю. Скажи… Куда ты потом поедешь?

Он сменил тему разговора так легко и так непринужденно, что я удивленно замер с поднятым в руке бокалом. Я смотрел на него, пытаясь понять, что он задумал. И что хочет из меня вытрясти.

— В Париж.

— О… Снова?

Я опустил бокал на подставку и устало провел пальцами по лбу.

— Амир не доделал отчет. Я решил не тратить время и приехать к тебе на пару ночей.

Винсент рассмеялся.

— Да, да. Помню. Ты всегда ценил время.

— А в чем дело? — Я посерьезнел.

— Насколько мне известно… — Он помолчал всего мгновение, собираясь с мыслями, — Дана живет сейчас в Париже. Ты не мог бы заехать к ней и передать письмо?

Я замер и отвел взгляд. Сделал вид, что задумался, глядя в окно. Сейчас я очень радовался тому, что Винсент при всем желании не может прочитать те мысли, которые появились в моей голове, стоило ему упомянуть Дану. Конечно, я передам письмо. Чего бы это мне ни стоило, чем бы это для меня ни закончилось.

— Я передам, Винсент.

Он молча кивнул, поднимаясь с места.

— Принесу… После охоты я могу забыть. И… спасибо тебе, Киллиан.

Мне не понравился последний взгляд карателя. В нем было слишком много всего. И… он определенно запутался в том, что чувствует. Я почти физически ощущал его внутреннее напряжение. Единственное, чем сейчас я могу ему помочь — это охота. И роль курьера, которая мне не стоила ничего, кроме определенных усилий. Еще одна встреча с Даной.

Черт возьми, что он ей пишет?

Винсент

1875 год

Швейцария, Женевское озеро

Я неспешно брел по узкой лесной тропинке, прислушиваясь к ночным шорохам и изредка поднимая голову для того, чтобы посмотреть на небо. В этих краях оно было высоким и чистым, и я вернулся к занятию, которое так любил в детстве: к созерцанию звезд. Я мог часами лежать на траве возле озера и разглядывать крошечные мерцающие точки, складывающиеся в созвездия. Такое времяпрепровождение всегда завораживало меня, но сейчас я находил в этом особую прелесть. Было что-то непередаваемо… бесконечное в том, чтобы смотреть в темное небо, узнавать узоры из звезд и думать о том, как велика на самом деле Вселенная. Когда-то я думал, что она велика, очень велика… но в последние дни мне казалось, что она ничтожна, и пустота внутри меня проглотит ее как незаметную искру света в мире вечной ночи и мглы.

На праздник в ближайшей деревеньке (именно оттуда я возвращался так поздно) меня пригласили совершенно случайно, и я решил, что причин отказываться нет. В конце-то концов, невозможно постоянно сидеть в четырех стенах или гулять в одиночестве, иногда перебрасываясь парой слов с рыбаками или пастухами. Не то чтобы я жаждал веселья в шумной компании… скорее, мне просто хотелось сменить обстановку, отвлечься и забыться. И больше всего хотелось именно последнего, хотя я понимал, что вряд ли удастся: алкоголь не действовал на нас, будь он даже самым сильным на свете, и о разных настоях и табаках с примесями неизвестных мне трав можно было сказать то же самое. Забыться мне не помогли ни песни, ни танцы, ни еда (к слову сказать, отменная), которой меня угощали так, будто я не случайный, а самый желанный гость.

На час-полтора меня отвлекла только одна из танцовщиц: молодая, почти девочка, на вид лет восемнадцати, сероглазая блондинка — из тех, чья естественная красота не была тронута макияжем, чересчур оригинальными прическами и модными платьями. В какой-то момент вечера она подошла ко мне, взяла за руку и увлекла к озеру, на ту часть берега, где было безлюдно. Похоже, девушка не до конца поняла, что именно произошло между нами за этот относительно короткий промежуток времени. Она смотрела на меня блестевшими от слез глазами, умоляла остаться еще хотя бы на полчаса, ведь так хорошо ей не было еще ни с одним мужчиной, спрашивала у меня, откуда я пришел, куда я ухожу, где меня можно найти, убеждала, что влюбилась с первого взгляда, угрожала, что убьет любую женщину, которая осмелится приблизиться… а мне было так же пусто и плохо, как всегда. В последнее время мое состояние можно было охарактеризовать этими словами — «как всегда». Я не попросил прощения у девушки, не объяснил себя, не ответил ни на один из ее вопросов. Просто сказал, что хочу побыть один, попрощался и направился домой.

Выглянувшая из-за облаков луна освещала берег и серебрила спокойную гладь воды. Тут было еще тише, чем в лесу, спать мне не хотелось, и я после секундного колебания опустился на траву, лег и замер, глядя в небо. Звезд сегодня почти не наблюдалось, небо понемногу затягивалось тучами: скорее всего, завтра будет прохладно, или, может, пойдет дождь. Я закрыл глаза и прислушался к ритму сердца. Почти медитация — так, как это любят делать люди. Неделя, жалкие семь дней прошли с тех пор, как Авирона ушла ранним утром, оставив мне свой шелковый шарф. Время приняло другую форму: оно больше не было ни темным, ни светлым. Оно стало каким-то чудовищно тягучим, способным превращать минуты в века, но при этом не трогало память. Память. Один из самых жестоких подарков, которые нам преподнесла Великая Тьма. Принято считать, что все рано или поздно забывается. К сожалению, между принятым и реальным существует огромная разница. И в большинстве случаев реальность выглядит совсем по-другому.

Я до сих пор думал о том, где она сейчас. Может, на самом деле поехала к Дане в гости? Думаю, ей хотелось развеяться, а Париж подходил для такого лучше любого другого города. Или ей хотелось спокойствия, свободы от людей, и она направилась в Тибет? Почему она уехала, не попрощавшись? Это была не та Авирона, которую я знал… впрочем, это была действительно не та Авирона, которую я знал. Тогда, в Библиотеке, мы были ближе, чем два предназначенных друг другу бессмертных существа в момент высшего ментального единения, мы видели друг друга целиком, чувствовали друг друга так глубоко, что становились не просто одним целым — я был ею, а она была мной… но я не позволил бы себе и мысли о том, что в этом союзе будет место чему-то физическому. Или все же позволял, но где-то внутри, очень глубоко. Так глубоко, что… мне потребовалось время для того, чтобы осмыслить это и позволить своему желанию найти выход? А если так, то зачем же ты приезжала, Авирона? Для того чтобы позволить мне прикоснуться к счастью, а потом потерять его, даже не осознав до конца? Ты подумала, что во мне недостаточно боли, и решила добавить еще?

Тонкий свист невидимой ночной птицы заставил меня отвлечься от мыслей. Я сел и опустил закатанные рукава рубашки. Становилось холодно: сегодня на рассвете меня точно никто не вытащит на раннюю прогулку с целью полюбоваться восходом солнца. Я поднялся, сделал несколько шагов к воде, залюбовался лунной дорожкой… и краем глаза уловил движение на крыльце дома. Легкое, но достаточно заметное для того, чтобы я обернулся.

На этот раз на Авироне было короткое легкое платье — такое могла надеть разве что греческая гетера, но точно не дама, вернувшаяся из европейского города. Она стояла на крыльце и смотрела на меня, не торопясь подходить. Я, в свою очередь, замер на месте, не веря своим глазами: мне показалось, что реальность в моей голове смешалась с фантазией, и я вижу то, чего на самом деле нет. Наконец, Авирона улыбнулась мне и поманила рукой.

— Я ждала тебя, — сказала она, когда я приблизился и поднялся на крыльцо. — Откуда ты вернулся в такой час?

Я не ответил — просто продолжал смотреть на нее и гадать, не выдумка ли окружающая меня действительность. Авирона заправила за ухо прядь волос и снова улыбнулась.

— Винсент. — Она осторожно погладила меня по щеке. — Ты не разговариваешь со мной? Или вообще разучился разговаривать в этой глуши?

Я взял ее за руку, поднес к губам и поцеловал ладонь. Авирона смотрела мне в глаза и молчала. На самом деле молчала — я не слышал даже ее мыслей.

— Тебе холодно, — заговорила она.

— Нет. Уже нет.

Небо за окном еще не начало светлеть, но предрассветная прохлада уже наполняла воздух свежестью. Где-то очень далеко, в нескольких километрах отсюда, перекрикивались рыбаки: то ли расставляли сети, то ли делили улов и спорили о том, какую его часть сегодня нужно выставить в качестве товара на рынке. Из полудремотного состояния меня вывела Авирона. Я приподнял голову от подушки, пытаясь понять, что она делает, и, наконец, понял: она зализывала царапины на моей спине, оставшиеся от ее ногтей. Зализывала медленно, осторожно и аккуратно — так, будто была медсестрой и обрабатывала раны. Я хотел было напомнить ей, что в этом нет смысла, завтра с утра от них не останется и следа, но передумал — просто снова закрыл глаза и прижался лбом к подушке. Теплая и светлая сила наполняла меня. Понемногу, не торопясь, не пропуская даже самых крошечных уголков теперешней пустоты, стараясь заполнить мельчайшие щели и неровности, сгладить все неточности. Силе предстояло совершить серьезную работу… но рано или поздно она будет закончена, какой бы большой ни была пустота. Знал ли я имя этой силы? Знала ли его Авирона? Даже если и так, сейчас это не имело никакого значения.

— Ты снова уйдешь?

Она вздрогнула от звука моего голоса: впервые за последние… два, три, четыре часа? — я заговорил вслух.

— Пока что мне некуда идти. Ты не прогонишь меня?

— Конечно, нет. — Я помолчал, размышляя, следует ли это говорить. — Скоро мне нужно будет уехать. Я должен возвращаться. Я не могу быть тут так долго.

Авирона не ответила.

— Не знаю, где я буду жить, — продолжил я, — проведу несколько дней у Магистра, мне нужно закончить дела в Библиотеке, а потом посмотрим. В любом случае, ты понимаешь, что… ехать со мной — это не очень хорошая идея.

— Понимаю. — Она говорила спокойно — в ее голосе не было ни обиды, ни сожаления. — Понимаю, Винсент. Ты прав.

Я перевернулся на спину и посмотрел на нее. Авирона легла рядом, взяла меня за руку и стала поглаживать пальцы.

— Я хочу задать тебе вопрос. Можно?

Ответом мне было молчаливое согласие.

— Зачем ты приехала ко мне тогда?

— Мне захотелось тебя увидеть.

— А зачем ты приехала сейчас?

Авирона приподняла голову.

— Решила вернуться, — ответила она коротко.

— В Швейцарию? К озеру? К тишине? Ко мне?

Она опустила газа и улыбнулась.

— Что ты хочешь услышать в ответ, Винсент?

Я обнял ее за плечи, и она придвинулась ближе.

— Не знаю, нужен ли мне ответ. На самом деле, я хочу просто… просто чувствовать тебя целиком внутри себя. Больше мне ничего не нужно.

— Ты до сих пор задаешь вопросы, ответы на которые должен понять сам.

— А если я найду неправильный ответ?

— Тогда тебе придется искать дальше. Но рано или поздно ты найдешь. И не только ты. Мы все.

Авирона

1875 год

Швейцария, Женевское озеро

О чем я жалею? О том, что так и не научилась владеть временем. О том, что не умею растягивать минуты удовольствия, доводя себя до исступления, оголяя нервы, превращаясь в натянутую до предела струну. О том, что не могу вернуть прожитое или остановить мгновение. О том, что я еще способна ошибаться. О том, что я еще способна чувствовать боль.

Но что есть в боль, в сущности? То, что нам неприятно? Или приносит наслаждение?

Я лежала на груди Винсента, слегка сжав пальцы, и прислушивалась к мерному биению его сердца. Мне казалось, что если вдруг оно остановится, остановится и мое. И весь мир замрет в невыразимой муке. Это будет конец Вселенной, конец жизни. Дальше — пустота и мрак. Каратель спал. Спал, забросив одну руку за голову, а второй прижимая меня к себе. А я не могла уснуть. Ночи напролет лежала, прислушиваясь к его спокойному дыханию и почти физически ощущая, как медленно, но упрямо уходит сосущая пустота. Как мучительно неторопливо она заполняется мягкой силой и покоем. Как растворяется его личный Ад, запертый в душе и сводящий его с ума последние несколько десятков лет.

Я понимала, что в то мгновение, когда он проснется и не почувствует привычной боли, я стану ему не нужна. Он сможет вернуться к своим обязанностям, не мучаясь каждую ночь, не сводя себя с ума, не терзаясь по поводу того, что все равно исправить не может. Даже повлиять не может. Но сейчас… Сейчас он обнимал меня как самое ценное из всего, что у него было в жизни.

Зачем я приехала? Я помню выражение его глаз в то мгновение, когда он спрашивал меня, пытаясь понять. Почти робость. Каратель Винсент, как же ты меняешься! Каким же чутким ты становишься. Как ты ждешь ответа на тот вопрос, который вообще не должен был задавать… Есть факт — действие. К чему искать причины уже свершенного? Бери то, что тебе принадлежит, пока оно тебе принадлежит. Получи то, что ты хочешь получить. То, что тебе на самом деле нужно. Я не прошу тебя разделить со мной мою пропасть, мою пустоту. Я не прошу тебя меня понимать. Время, когда мы были единым целым, прошло. Но сейчас…

Винсент. Что же ты делаешь…

Я чувствую, как горит его рука на моей талии. Чувствую, как он напрягается, будто проверяя, на месте ли я, легко сжимает пальцы, мгновенно возвращая меня в воспоминания о совсем других прикосновениях. Ему не снится сон. Он не хочет ничего видеть. Впервые за долгое время он не призывает во сне ее, не проживает снова и снова счастливые и болезненные мгновения своей жизни. Он тянется ко мне, а я больше всего хочу, чтобы так было всегда.

— Винсент…

Я шепчу его имя, слегка приподнявшись и целуя в мочку уха. Пальцами аккуратно убираю темные волосы с его лица. Провожу по губам. Мучительно хочется его поцеловать. Снова. Еще тысячу раз поцеловать. Не отрываться от его губ так, будто от этого зависят наши жизни.

— Авирона.

Винсент открыл глаза, сонно улыбнувшись. Руки с моей талии он не убрал. Сколько раз мы так просыпались вместе? Один? Два? Десять? Я могла бы их пересчитать, но сейчас они слились в один. В одно мгновение. В сейчас. Я выгнулась в его объятиях, отвечая на улыбку. Не могу противиться его очарованию. Интересно, почему он действует на меня так?

Но мысль… одна лишь мысль возвращает меня к действительности. Одна лишь мысль переворачивает все.

Я отстранилась, обхватив себя руками и спрятав лицо в подтянутые к груди колени.

— В чем дело? — Двумя пальцами каратель приподнял мою голову, держа за подбородок. Он уже совсем проснулся, почти готовый к любому разговору. Во взгляде — вопрос и ожидание. И предчувствие.

— Я…

Решимость сказать все, что должна сказать, испарилась так же быстро, как появилась. Я не хочу делать ему больно. Я не хочу делать больно нам. Да что там… Я не хочу рвать эту странную, но наполняющую и нужную нам обоим связь. К чему бы она ни привела. Грустно. Винсент точно расставил акценты. Я не могу вернуться с ним. Мне нет больше места в Ордене, хотя я знала, что всегда могу обратиться к Магистру.

Видимо, выражение моего лица изменилось — Винсент помрачнел, отстранившись. Получив свободу, я встала, натянула на плечи легкий халат. Я не чувствовала холода, скорее, мне было… зябко? Мурашки пробежали по спине, заставив сжаться в комок. Я чувствовала себя маленьким всеми брошенным ребенком. Я точно знала, что каратель ощущает примерно то же самое. И только Великой Тьме известно, почему мы вынуждены играть в кошки-мышки столетие за столетием, тратя вечность на ошибки, боль и пустоту.

— Авирона?

Винсент встал с другой стороны кровати. Высокий. Грациозный. Невыразимо красивый.

— Я должна уйти…

Это был вопрос и утверждение одновременно. Я молила позволить мне остаться. Молила, чтобы эти минуты вдвоем длились и длились. Только к чему приведут такие отношения? Отношения, когда каждому из нас нужен кто-то другой? Но если так, почему мне так сложно уйти?

Выражение его лица изменилось.

— Это то, чего ты хочешь?

— Нет.

Винсент обогнул кровать и взял мои руки в свои, заглянув в глаза. Я едва доставала ему до плеча, пришлось поднять голову, чтобы ответить на проникновенный, переворачивающий душу взгляд. Он прикоснулся губами к кончикам моих пальцев, склонившись надо мной. В груди заныло. Как я могу причинить ему боль?

— Почему тогда?

— Если не уйду я, уедешь ты. Не уверена, что…

Я замолчала. «Не уверена, что я это переживу, Винсент». Слова замерли на губах, так и не найдя вывода. Обманываю себя? Или это правда? В эту минуту я была счастлива, что каратель не может прочитать мои мысли.

Его лицо застыло, превратившись в маску. Глаза холодно блеснули. Каратель отстранился, отпустив мои руки и отвернувшись к окну.

— Зачем, Авирона? Пришла ко мне? Развеяла мрак? Зачем? Чтобы после этого света я снова свалился в пропасть?

— Мы оба знаем, что это не так, — проговорила я, борясь с неуместными слезами. Голос дрожал. — И мы оба знаем, что ты снова задаешь вопросы, ответы на которые мне не стоит озвучивать.

— Что, не пришло время? И я потом сам все пойму? — Его улыбка была почти дикой.

— Винсент, я…

— Ну, говори?

— Со временем ты поймешь, — выдохнула я, отводя глаза. — Мы оба.

Он вернулся ко мне, схватил за руки, резко прижал к себе.

— Скажи, что для тебя это хоть что-то значит!..

Я закрыла глаза, растворяясь в объятии. Аккуратно высвободила ладони и обняла его, пряча голову у него на груди. Это значит для меня больше, чем ты думаешь. Винсент склонился, прижавшись лбом к моему плечу. Через мгновение унес меня на постель, усадил к себе на колени и замер. Зачем так? Растягивать боль, играть на ней, зная, что все равно необходимо сделать то, что сделано?

— Мне нужно идти.

— Ты не ответила.

— Ты знаешь ответ на этот вопрос, Винсент.

Он промолчал. Мы не произнесли больше ни звука. Всего времени мира не хватило бы, чтобы объяснить друг другу то, что мы чувствовали тогда. И никто из нас не мог бы сказать, что именно это было. Я ушла. Ушла снова. Но не сбежав от страха смотреть ему в глаза в тот момент, когда нужно прощаться, а открыто разорвав последние случайно связанные нити. Так милосерднее. Так нужнее. Мы дали друг другу многое. Мы вдохнули друг в друга жизнь тогда, когда это было необходимо. Но мы не любили друг друга. Или я думала, что не любили. У него была Дана. Дана, взбалмошная, сумасшедшая, свободная Дана. А у меня была только моя пустота. И темное знание, которое оставалось со мной даже тогда, когда я перестала быть Хранителем Библиотеки. Меня ждали книги и музыка. Меня ждала Великая Тьма. И отблеск надежды.

Прости меня, Винсент. Если сможешь. Ты больше, чем любовник или друг. Ты больше, чем ученик. Но сейчас я не могу понять, кто ты для меня. Прости меня, Винсент. Я вновь оставляю тебя наедине с твоей памятью. Но и я сама, поверь, остаюсь наедине с собственным Адом непонимания. Я начинаю новую жизнь. Больше не будет той Авироны, которую ты знал. Все меняется.

Киллиан

1875 год

Париж, Франция

Париж встретил меня неприветливо. Измученный революциями, коммуной, постоянными изменениями, он походил на старика, который потерял способность к адаптации и теперь лишь доживал свой век, покорный воле обстоятельств и окружающих. Грязный. Серый. Шумный. Здесь даже нельзя было найти нормальную еду. Казалось, что люди пропитались вонью города, а город — вонью людей.

Да, у меня было не очень хорошее настроение, и смотреть на мир в радужных красках я был не намерен. Мы прекрасно поохотились с Винсентом и тепло расстались. Даже тот факт, что я должен был передать письмо от него Дане, меня не огорчал. Привычка относиться к жизни философски брала свое, и я просто делал то, что считал нужным. Но по мере приближения к Парижу настроение ухудшалось. Не скажу, чтобы я всерьез задумывался на тему, что же такое там написал Винсент. Скорее, меня беспокоило то, как примет это Дана.

Я не хотел думать о прошлой с ней встрече как о счастливой случайности.

На этот раз мне было плевать на все, и у ворот даниного дома я появился около обеда. Пришлось закутаться в плащ и надвинуть шляпу на лицо, но в остальном я добрался без приключений. Служанка встретила меня молча. Не задала ни одного вопроса и проводила в покои «госпожи». Хороший знак.

И все бы ничего, если бы я не нашел хозяйку… в свадебном платье. Я замер на пороге, не сводя глаз с ее сшитого по последней моде туалета, и пытаясь понять, что здесь происходит. Дана крутанулась вокруг своей оси и посмотрела мне в глаза.

— Ну как?

— Прекрасно.

Она хлопнула в ладоши и снова уставилась в зеркало.

— Меня не полнит? Такая ужасная мода сейчас в Париже. Вот бы оказаться в Древней Греции. Что скажешь?

Я осторожно поставил саквояж в кресло, скинул плащ и шляпу и закрыл за собой дверь.

— Скажу, что совсем без одежды тебе было бы еще лучше.

Она бросила на меня кокетливый взгляд, но через мгновение вернулась к зеркалу. Я скрестил руки перед собой. Возможно, чтобы заставить себя оставаться на месте.

— Я тоже так думаю. Но, увы, не в этом обществе. Не в это время. Убеждена, что когда-нибудь в моде будет минимум одежды.

— И наступит твоя эра.

Она рассмеялась и посмотрела мне в глаза.

— Ну, Киллиан, зачем пришел на этот раз?

Я нахмурился.

— По поручению Винсента. — Я достал письмо с портретом. — Он попросил передать тебе это.

Дана замерла. Взяла бумаги в руку. Положила портрет на туалетный столик, а письмо протянула мне, надув губы.

— Прочти.

— Что?!

— Я непонятно говорю? Или ты забыл французский? Киллиан, прочти письмо вслух. — Она протягивала мне конверт. — Ну, пожаааалуйста?

Я принял бумагу. Снова играет. Как всегда. Играет чувствами всех без исключения. Надо ли мне знать, что там?

— «Дана. Хочется верить, что ты до сих пор живешь в нашем парижском доме и это письмо. Хотя я не уверен, что хочу этого», — начал я, чувствуя себя более чем паршиво.

Знакомый каллиграфически аккуратный подчерк Винсента. Знакомые выражения. Я прочитал письмо до конца, стараясь не вникать в его суть, и поднял глаза на Дану. Она приводила волосы в порядок, внимательно глядя на себя в зеркало.

— Все?

— Да. — Я сложил бумагу и вложил ее обратно в конверт. Винсент был мудр. Еще очень молод. Но мудр. Он знал, что мог сказать ей сейчас, когда для него надежды не было. Или была?

— Оставишь себе письмо. Или отдашь обратно.

— Ты ответишь?

— Нет. Зачем мне это надо, по-твоему?

— Дана….

— Скажи, что у меня красивое платье!

Я бросил письмо в кресло и в два шага пресек комнату. Схватил ее за запястье и заставил посмотреть себе в глаза.

— Очень. Но оно свадебное.

Она рассмеялась, не пожелав отстраниться. Кокетливо наклонила голову набок, казалось, еще мгновение — и она подастся вперед, чтобы меня поцеловать. Чертовка.

— Потому что я выхожу замуж, дурачок.

Я отпустил ее и отвернулся.

— В таком случае, я точно не вовремя. Отвлекать счастливую невесту…

Дана рассмеялась и взяла меня за руку. Я вздрогнул. Лучше бы она меня не касалась. Держать себя в руках было сложно… очень сложно. Еще слишком живы воспоминания о пережитом.

— Счастливую невесту? Со смертным? Киллиан, о чем ты думаешь?

Я взял ее за плечи, освободив руку. Наклонился к ее уху, почувствовав, как уже знакомая дрожь бежит по ее телу, постепенно затапливая Амазонку с головой.

— О чем я думаю, Дана? О тебе.

Внутри поднималась волна. Казалось, что все, что я сдерживал в себе с момента, как уехал к Винсенту, прорвало плотину, и вырвалось наружу. Возможно, я вел себя не так, как всегда, но мне было плевать.

— Даже так, Киллиан? — Она опасно прищурилась. Уперлась руками мне в грудь. — И о чем же ты думаешь?

— О том, что ты обещала оторвать мне голову, если я скажу, что тебя не хочу.

Наконец-то! Ее дыхание сбилось. Дана немного отклонилась назад, открыв мне шею. А у меня закончились силы. Я сдался, приняв тот факт, что бороться с собой больше просто не могу. Я прикоснулся губами к ее коже, понимая, что безумно соскучился. По ней. По ее запаху. По этой дикой необузданности, по терпкому вкусу вседозволенности, свободы, которые окружали ее. И я хотел перейти еще одну грань. Я хотел быть еще ближе…

Дана запустила пальцы мне в волосы.

— Ты ведь для этого приехал, да? А письмо — предлог?

— Думай, как хочешь, — прошептал я, целуя мочку ее уха. Выпрямился. — Что скажешь мне, Амазонка?

Она улыбнулась.

— Ты знаешь…

Киллиан

1875 год

Италия, озеро Аверно, резиденция Магистра

Знакомые стены, книги и тьма. То, что называю домом. То, где чувствую себя спокойно. Место, которое всегда в моем сердце. Мой кабинет, стол, бумаги. Дела. Привычная суета и размеренность времени. Жизнь, которой было задано направление пять тысяч лет назад. Или раньше? Может быть, все было предопределено еще до моего рождения, до моего обращения. До того мгновения, когда я впервые открыл глаза и увидел небо? До того, когда ты вышла из пещеры, вся в крови, маленькая девочка, которая выжила? Амазонка. Любимая, уважаемая. Та, которую боятся. Та, которую любят. Дэйна. Одно из любимых созданий своего отца…

Я вернулся домой, сделал все, что должен был сделать, но так и не смог выкинуть из головы надежду. Ты не давала мне ее. Но… Я думаю о том, что произошло, что мы чувствовали и говорили. О чем молчали. Удивлен, что с тобой можно молчать. Шли дни, сменяя друг друга. Я смотрел на рассветные солнечные лучи, почти не морщась. Ночи и работа выбивали из головы все лишнее, заставляя сконцентрироваться на насущном. Но стоило мне вернуться в свой кабинет и успокоиться… Раньше мне удавалось контролировать мысли и желания полностью. Сейчас, после встреч с тобой и того, что между нами было, думать ни о чем я не мог. Стоило расслабиться — и перед мысленным взором снова твой взгляд, и мне кажется, что я чувствую твои прикосновения.

Многие говорили тебе, как ты хороша, Дэйна. Кто-то ждал от тебя ответа, кто-то — понимания. Я не ждал ничего. И не жду. Я знаю, что ты не можешь понять меня или любого, кто занимался бы тем, чем вынужден заниматься я. Но я знаю, что ты умеешь любить. Ты не смотришь в душу, но так мягко обволакиваешь сердце, что я забываю обо всем рядом с тобой. Но никто не заставит меня произнести фразу «мы никогда не будем вместе». Надежда жива, пока жива ты. И что бы ни было дальше, я буду рядом.

Стоило держать себя в руках столько веков, чтобы сдаться за две встречи. Правда, о второй я до сих пор вспоминаю с дрожью. Что ты делаешь со мной, Дэйна? Только с тобой я полностью, абсолютно теряю контроль! Я лишаюсь наработанных устоев, только оказавшись рядом, когда мною начинают руководить древние инстинкты. Когда я бессознательно бросаюсь с головой в этот омут и не могу найти в себе сил не просто, чтобы остановиться — во мне нет даже намека на возможность замедлиться и передохнуть. Дэйна…

Лишь однажды я позволил себе полюбить. И тогда это не принесло ничего, кроме жгучей боли потери. Я пообещал себе, что больше никогда… Но что для тебя обещания и ограничения, Дэйна? Ты вихрь. Истинно свободное существо, независимо от того, в Ордене ты или нет. Что я для тебя, Дэйна? Попытка забыть Винсента? Или что-то большее? Кто я для тебя? Просто очередной мужчина, готовый бросить мир к твоим ногам, или что-то большее? Как бы там ни было, Дэйна, я для тебя. И все в твоих руках. Я могу только быть рядом. Душой.

Ты веришь мне, я это ощущаю. Может быть, действительно, есть смысл еще ждать. Долго ждать. Если я нужен тебе… Если вдруг я стану нужен тебе, может быть, я смогу снова упасть с головой в отношения, забыв про все, что когда-то пережил. Я чувствую, что это возможно только с тобой, Дана.

Моя рука замирает над листом фамильной бумаги для писем. Я успел поставить обратный адрес и собственные инициалы. Я никогда не напишу тебе письмо. Я никогда не смогу выразить словами на бумаге то, что хочу тебе передать. И ты не прочтешь. Вернешь его так же, как вернула письмо Винсента. Очень мудрое письмо. Ты бросила ему в лицо перчатку. Но оставила себе портрет. Черт, как мне смотреть в его глаза в тот момент, когда я буду вынужден отдать ему этот злосчастный конверт?

Но, может быть, когда-нибудь я просто покажу тебе то, что нужно показать. Уверен, ты сможешь понять. У меня есть для тебя подарок. Тысячи подарков! Я готов подарить тебе все, что имею. И больше. Я готов подарить тебе то, к чему нет доступа у тебя самой. Я старше. Значительно старше, Дэйна. И мне есть, что тебе подарить.

Не знаю, сколько я просидел так, глядя в окно. Ночь подходила к концу. Скоро опять станет светло. Я закончил все порученные мне Магистром дела. Снова объехал половину Европы. Но на этот раз я вернулся домой в замешательстве. Это мгновения слабости, которые скоро пройдут. Жизнь вернется в заданное русло, я вернусь к работе, снова растворюсь к ней и буду получать свое наполнение от того, что делаю. Но все это будет потом. Или я просто пытаюсь себя успокоить.

Стук в дверь заставил меня вздрогнуть от неожиданности.

— Войдите, — бросил я, положив руку на бумагу.

На пороге стоял Винсент. В глубине его глаз еще билась тоска, но он улыбался. Какая неожиданность. Я встал с места и шагнул к нему. Мы обменялись рукопожатием. Винсент сел в предложенное мной кресло, я опустился напротив.

— Привет, Киллиан. Я вернулся.

— Вижу, — улыбнулся я. — Я рад тебя видеть.

Лицо Винсента приобрело чисто винсентовское в высшей степени ехидное и многообещающее выражение.

— Ты должен мне вакханку!

Я рассмеялся.

— Друг мой, ничто не способно тебя изменить. Должен — значит, будет. Не думаю только, что приводить ее сюда — хорошая мысль.

— Просто помни об этом, Киллиан, — проговорил он, подмигнув.

Я перевел дыхание и, взяв со стола его письмо, молча протянул его ему. Винсент мгновенно помрачнел.

— Она забрала портрет.

Он кивнул, взял письмо, нахмурился. Положил его во внутренний карман пиджака.

— Значит, так тому и быть. Но… Это не заставит меня забыть про вакханку, Киллиан!

Ариман

1875 год

Италия, озеро Аверно, резиденция Магистра

Они не знают, к чему идут и чего хотят. Мучаются, сходят с ума, создают себе проблемы там, где можно было бы найти решение. Ответ уже в их руках, но никто из них не готов сделать последний, самый сложный и самый важный шаг: посмотреть себе в глаза и сделать верные выводы. Признаться себе в том, в чем признаваться сложно и страшно. Перевернуть свою жизнь, наплевав на правила и запреты. И, наконец, сделать первый глоток свежего воздуха свободы.

Никто из них не готов принять ощущение собственной свободы. Истинной, а не ложной. Когда ты можешь убить, но оставляешь врагу жизнь, потому что ты волен сделать такой выбор. Когда ты можешь пойти за нормами, а можешь — за сердцем. И ты свободен в своих чувствах. Нужно научиться слышать себя. Но еще сложнее — когда ты уже все понял — отпускать.

— Не верю, что ты мог это сделать, — проговорил Авиэль, в очередной раз за вечер поднимая на меня глаза. — Все, что угодно, но только не это.

— Не веришь, значит, не мог.

— Она жива?

Я склонил голову на бок и взглянул на Магистра, сцепившего пальцы рук перед собой. Локти он поставил на стол. Широкие рукава съехали, обнажив его тонкие руки, слишком обманно изящные. Авиэль сверлил меня взволнованным взглядом.

Я молчал. Есть вопросы, ответы на которые не нужно произносить.

— Скажи, где искать. Я планету переверну…

Я пожал плечами.

— Ты знаешь.

— Нет!

— Когда придет время, поймешь.

Магистр насупился и отвернулся. Он чувствовал мою правоту. Но теперь… Впервые за последние десятилетия его лица коснулась слабая улыбка — у него появилась надежда.

Надежда. Вот оно. То самое. Что заставляет двигаться, делать то, что дулжно, работать, развиваться. Когда хочется бросить все, залезть в самую темную дыру и не высовывать оттуда нос, появляется она — слабая надежда на то, что еще что-то возможно. Ты теряешь все. И из этой непроглядной тьмы ты готов уцепиться за самый призрачный лучик — по контрасту он будет для тебя ослепительным.

Знают ли они, в какой клубок сплетены их судьбы? Они затянули узлы. Они нырнули в бездну, доверившись призрачной мечте. Все они. Но кто знает… Кто знает, что ждет каждого из них? Кто из них отважится заглянуть в лицо правде? Кто из них решится перевернуть все то, что было незыблемым?

Возвращаются даже после встречи со смертью. И надежда жива, пока живо существо, которое ты любишь. Важно — любить. А не придумывать себе эти чувства, не прятаться за рационализациями. Не тянуться к тому, что недоступно. Не отнимать из зависти. Не бросаться в объятия другого только для того чтобы попытаться заполнить пустоту в душе за счет него. Не открывать ему свой личный ад, ожидая, что он поможет справиться с этим безумием и разгонит мглу по углам. Не придумывать себе долги и обязательство.

Любить.

Увидеть настоящее. Искомое. Желанное. Истинное.

И кто знает, что всех нас ждет впереди?

Content

Эльберг Анастасия, Томенчук Анна
ПРИКОСНОВЕНИЕ К НЕВОЗМОЖНОМУ

Часть первая

Часть вторая

Часть третья