Фрэнсис Бернетт

Маленькая принцесса

Несколько слов об этой книге и ее авторе

«Маленькая принцесса» — полная обаяния повесть о девочке из колониальной Индии уже много десятилетий прочно стоит в ряду шедевров англо-американской литературы для детей. В Голливуде по ней ставили фильм, который до сих пор любят дети. Переводилась она до революции и в России. К сожалению, старые переводы на русский язык либо безнадежно устарели, либо настолько плохи, что по ним не составишь даже отдаленного представления о художественных особенностях оригинала. Вот почему мы публикуем здесь новый перевод замечательной книги.

Написала «Маленькую принцессу» Фрэнсис Бернетт (1849–1924). Ее родина — английский город Манчестер. Там будущая писательница прожила до шестнадцати лет. Затем Фрэнсис вместе со своей семьей перебралась в США. Там ей предстояло прожить до конца дней. Теперь Англия и Америка в равной степени гордятся, что Фрэнсис Бернетт принадлежит им.

Трехлетней девочкой Фрэнсис научилась читать и проглатывала уйму книг. А первый рассказ, который она написала в семнадцать лет, удостоился публикации. Правда редактор литературного альманаха, получив по почте рассказ, усомнился. Он решил, что столь юное существо просто не может писать в такой совершенной манере. Тогда Фрэнсис написала новый рассказ. Редактор прочел его и удивился еще сильней. Вскоре оба произведения молодой писательницы появились на страницах его альманаха. С тех пор Фрэнсис Бернетт начинает профессионально заниматься литературой. А подлинную славу снискала ей повесть «Маленький лорд Фаунтлерой» (1896). К этому времени писательница уже вышла замуж, у нее родилось два сына. Один из них, Вивиэн, с малых лет отличался особенным обаянием и благородством души. Фрэнсис не скрывала, что именно он вдохновил ее на создание образа Фаунтлероя — мальчика, озаряющего своей добротой всех, кто его окружает.

Почти сразу по выходе в свет «Маленький лорд Фаунтлерой» приобретает известность во всех цивилизованных странах. А жизнь прототипа прочно связалась с образом героя повести. Сын Фрэнсис Бернетт так и не вышел из образа Фаунтлероя. В 1937 году, много лет спустя после смерти матери он бросился спасать утопающих и погиб. Большинство газет Англии и Америки напечатало некрологи. В них говорилось, что Фаунтлерой остался верен себе до конца.

После «Маленькой принцессы», в 1911 году, вышел «Таинственный сад», признанный самым крупным и мудрым произведением Бернетт. Писательница с детства обожала сады. Вот почему глубоко неслучайно, что нравственное прозрение Мэри Леннокс и ее друзей происходит среди цветов и деревьев. С первых же страниц вы погружаетесь в восхитительный мир. Он полон драматизма, и, одновременно, юмора, живых, достоверных характеров и ситуаций. Именно поэтому все новые поколения детей в Англии и США восхищенно читают книги Фрэнсис Бернетт. Теперь их можете прочитать и вы. «Таинственный сад» и «Маленькая принцесса» вышли в нашем издательстве. Не сомневаемся, что эти удивительные книги доставят всем вам наслаждение.

Издатели

Глава I. САРА

В один из тех пасмурных зимних дней, когда над лондонскими улицами нависает такой густой, тяжелый туман, что фонари не тушат с ночи, а в витринах горит газ, по городу медленно ехал кэб, а в нем сидела странная маленькая девочка со своим отцом.

Она сидела, поджав ноги, притулившись к обнявшему ее отцу, и недетскими, задумчивыми глазами смотрела в оконце на прохожих.

Странно было видеть такое выражение на детском маленьком личике. Оно казалось бы слишком взрослым и для двенадцатилетней девочки, а Саре Кру исполнилось только семь. Но она вечно мечтала и думала о самых странных вещах и вспомнить не могла времени, когда не размышляла о взрослых и их странном мире. Ей представлялось, что она живет очень, очень давно.

Сейчас она вспоминала, как ехала из Бомбея с отцом, капитаном Кру. Она видела большой корабль, молча шнырявших по нему ласкаров,[1] детей, играющих на жаркой палубе, и молодых офицерских жен, пытавшихся разговорить ее и смеявшихся над ее словами.

Особенно удивляло ее, что сперва она жила в солнечной Индии, потом — посреди океана, а теперь едет в каком-то странном экипаже по странным улицам, где днем темно как ночью — так удивляло, что она еще больше прижалась к отцу.

— Папа, — сказала она тихо и таинственно, почти шепотом, — папа!..

— Что, моя милочка? — откликнулся капитан Кру, крепче обнимая ее и заглядывая в ее личико. — О чем ты думаешь?

— Это то самое место? — еще тише спросила она. — Да, папа?

— Да, Сара. Вот мы и приехали, — ответил он; и хотя ей было семь лет, она поняла, что ему невесело.

Ей уже много лет казалось, что он готовит ее к «этому месту». Мать ее умерла в родах, так что она не знала ее и не скучала о ней. Кроме красивого молодого отца у нее, видимо, не было родных. Они всегда играли вместе и очень любили друг друга. Она знала, что он богат, потому что об этом говорили, когда думали, что она не слышит; и еще она знала, что в свое время тоже будет богатой. Что такое «богатый», она не совсем понимала. Она всегда жила в большом, хорошем доме и привыкла, что слуги угождают ей, зовут ее «мисси сахиб» и ни в чем ей не отказывают. У нее были куклы, собачки, айя — няня, боготворившая ее — и она привыкла думать, что у богатых все это есть. А больше она о богатстве ничего не знала.

За недолгие годы жизни она побаивалась только одного — «того самого места», куда ее отвезут рано или поздно. Индийский климат очень вреден детям, и родители спешили отослать их из Индии, лучше всего — в английскую школу. Сара видела, как уезжают другие дети, и слышала, как их отцы и матери рассказывают об их письмах. Она знала, что уехать придется и ей, и, хотя отцовские рассказы о путешествии и о новой стране привлекали ее, она горевала, что он не сможет с ней остаться.

— А ты не мог бы там пожить? — спросила она лет в пять. — Ты не мог бы пойти в школу? Я бы тебе помогла учиться.

— Да ты недолго там пробудешь, — всегда отвечал он. — Мы приедем в красивый дом, где много девочек, вы будете играть, я буду посылать тебе книги. Ты и оглянуться не успеешь, как вернешься сюда такой большой и умной, что сможешь ухаживать за мной.

Об этом она думать любила. Вести его дом, сидеть во главе стола на званых обедах, гулять с ним, беседовать, читать — что может быть лучше? Если для этого надо поехать в «то самое место», ничего не поделаешь. Бог с ними, с девочками, а вот книги очень ее утешат. Книги она любила больше всего на свете, и даже сама для себя придумывала интереснейшие истории. Иногда она рассказывала их отцу, они ему тоже очень нравились.

— Ну, что же, папа, — мягко сказала она, — раз уж мы здесь, примиримся с нашей участью…

Он засмеялся над такой книжной речью и поцеловал свою маленькую дочь. Сам он ничуть не примирился, но думал, что говорить ей об этом нельзя. Странная девочка была ему истинным другом; он знал, что когда там, в Индии, его не встретит под вечер дочь в белом платье, ему будет очень одиноко. Он снова обнял ее, когда кэб, свернув на унылую площадь, остановился у дома, к которому они ехали.

Дом был большой, мрачный, кирпичный — точно такой, как и все соседние, если не считать, что двери украшала начищенная медная табличка, а на ней черными буквами было написано:

Мисс Минчин

Образцовая школа для девочек

— Ну, вот, Сара, приехали, — сказал капитан Кру как можно веселее. Он помог ей выйти, и они взошли по ступенькам и позвонили. Сара часто думала потом, что здание это очень похоже на мисс Минчин. Все было там прилично, даже богато, но на редкость уродливо; так и казалось, что кресла — и те костлявы. Жесткая мебель в приемной грозно сверкала, циферблат высоких часов глядел сурово. В гостиной лежал ковер в каких-то квадратах, и стулья были квадратные, на квадратном мраморном камине стояли квадратные мраморные часы.

Сара села на жесткий стул красного дерева и быстро огляделась.

— Мне здесь не нравится, папа, — сказала она. — Но ведь военным, даже самым храбрым, не очень нравится на войне.

Капитан Кру засмеялся. Он был молод, любил смешное, а еще больше — странные Сарины речи.

— Ах, Сара, Сара! — сказал он. — Что же я буду делать без твоих мудрых фраз? Больше на свете и нет таких серьезных людей.

— Почему ж ты тогда смеешься? — спросила Сара.

— Потому что ты очень смешно их говоришь, — отвечал он, все еще смеясь, но вдруг обнял ее, крепко поцеловал, мигом перестал смеяться, и в глазах его, быть может, блеснули слезы.

Именно тогда и вошла мисс Минчин. Тогда же поняла Сара, что она похожа на свой дом — такая же высокая, мрачная, строгая и уродливая. Глаза у нее были большие и холодные, как у рыбы, улыбка — холодная и приторная. Увидев капитана и Сару, она просто расплылась — от дамы, рекомендовавшей ему ее школу, она слышала много заманчивого. Среди прочего она узнала, что он богат и не жалеет денег для дочери.

— Я рада и польщена, что вы доверяете мне заботу о такой прелестной и способной девочке, — сказала она, поглаживая Сарину руку. — Леди Мередит говорила мне об ее необычайном уме. Умный ребенок — истинное сокровище для нашей школы.

Сара спокойно глядела на нее. Ей, как всегда, приходили в голову странные мысли.

«Почему она говорит, что я прелестная? — думала она. — Это неправда. Вот Изабелла у полковника Грейнджа и впрямь красива. У нее розовые щеки, и ямочки, и золотые кудри. А у меня прямые черные волосы и зеленые глаза. Потом, я тощая. Что же тут красивого? Я просто уродка. Это она лжет».

Сара ошибалась — конечно, она ничуть не походила на красавицу Изабеллу, но своя, особая прелесть у нее была. Высокая для семи лет, худенькая, стройная, она привлекала необычным, тонким лицом. Ее густые черные волосы загибались на концах. Глаза — и впрямь серовато-зеленые — были огромные, и хотя ей не нравился их цвет, многим он нравился. Длинные ресницы были просто красивы; и все же она искренне считала себя уродливой и не поддалась на лесть мисс Минчин.

«Вот я, например, солгала бы, если б назвала ее красивой, — думала она, — и знала бы, что лгу. По-моему, я не красивей ее, хотя мы и непохожи. Зачем она все это говорит?»

Позже, познакомившись с ней ближе, она поняла, что мисс Минчин говорит одно и то же всем родителям.

Стоя рядом с отцом, Сара слышала, как он беседует с начальницей. Он привез ее сюда, потому что у леди Мередит здесь учились две дочки, а капитан Кру этой даме доверял. Решили, что Сара будет тут жить, мало того — он хотел бы для нее каких-то особых привилегий: и собственной спальной, и гостиной, и пони с экипажем, и горничной вместо айи, ходившей за ней в Индии.

— Об ее успехах я не беспокоюсь, — весело говорил капитан, гладя дочкину руку. — Трудно удерживать ее от занятий, она слишком много и быстро учится, вечно засыпает с книгой! Она не читает их, мисс Минчин, она их глотает. Ей все мало, и, знаете, она любит взрослые книги, толстые, — стихи, биографии, историю, да еще на разных языках. Не давайте ей слишком много читать. Пусть поездит верхом, купит новую куклу… Ей бы надо играть побольше.

— Папа, — сказала Сара, — если я буду часто покупать кукол, я не смогу их всех любить. Кукла — это близкий друг. Я буду дружить с Эмили.

Капитан Кру взглянул на мисс Минчин, мисс Минчин — на капитана.

— Кто это Эмили? — спросила она.

— Расскажи сама, Сара, — улыбнулся капитан Кру.

Зеленовато-серые глаза глядели серьезно и кротко.

— Это кукла, которой у меня еще нет, — сказала девочка. — Папа мне ее купит. Сейчас мы пойдем за ней. Когда папа уедет, она будет со мной. Мы сможем о нем разговаривать.

Мисс Минчин совсем уж льстиво улыбнулась.

— Нет, что за оригинальный ребенок! — воскликнула она. — Что за прелесть!

— Да, — сказал капитан Кру, крепко обнимая Сару, — она у меня прелесть. Заботьтесь о ней получше, очень вас прошу!

Сара прожила с отцом в гостинице несколько дней, до самого отъезда. Они ходили по магазинам, много накупили — гораздо больше, чем нужно. Капитан Кру был порывист и простодушен; ему хотелось, чтобы у его любимицы было все, чем восхищалась она, и все, чем восхищался он, так что получился гардероб, великоватый для семилетней девочки. Тут были бархатные платья, отороченные дорогим мехом, и кружевные, и вышитые, и шляпы с мягкими страусовыми перьями, и горностаевые пелерины, и муфты, и целые коробки перчаток, и шелковые чулки, и платочки — все в таком количестве, что вежливые продавщицы шептали друг другу: странная девочка с серьезными большими глазами — не иначе как принцесса, а то и дочка раджи.

Эмили они искали долго, обошли много лавок.

— Я бы хотела, — говорила Сара, — чтобы она была не кукла. Я бы хотела, чтобы она слушала меня. Видишь ли, папа, — она наклонила набок головку, — они так смотрят на нас, как будто ничего не слышат.

И они пересмотрели целую кучу кукол, больших и маленьких, светлых и темных, синеглазых и черноглазых, одетых и раздетых.

— Понимаешь, — говорила Сара, — если она не одета, мы отведем ее к портнихе, готовые платья хуже сидят.

После множества неудач они решили разглядывать витрины, а кэб пусть медленно едет сзади. Пройдя две-три лавки, они увидели еще одну, совсем небольшую, и Сара, остановившись, схватила отца за руку.

— Папа! — воскликнула она. — Вот она, Эмили!

Щеки у нее вспыхнули, серо-зеленые глаза засияли так, словно она увидела — кого-то любимого и близкого.

— Она нас ждет, — говорила Сара. — Пойдем к ней!

— Ах ты, Боже мой! — сказал капитан. — Кто же нас представит?

— Я — тебя, ты — меня, — ответила Сара. — Я ее сразу узнала. Может, и она со мной знакома.

Вполне может быть — во всяком случае, вид у нее был очень разумный, когда Сара взяла ее на руки. Она была большая, но не слишком, темно-золотистые кудри покрывали ее как плащ, серо-голубые глаза с настоящими ресницами смотрели вдумчиво и серьезно.

— Да, папа, — сказала Сара, глядя на ее лицо, — да, это Эмили.

Итак, куклу купили, и отнесли к кукольной портнихе, и, после тщательной примерки, заказали ей гардероб не меньше Сариного. У нее тоже были кружевные, муслиновые, бархатные платья, и шляпы, и накидки, и тончайшее белье, и перчатки, и меха.

— Пусть она выглядит как дочка у хорошей мамы, — рассуждала Сара. — А мама ее — я, хотя она мне и друг.

Покупки доставляли бы капитану Кру истинное наслаждение, если бы не одна мучительная мысль: сам он вот-вот расстанется со своим любимым другом.

Ночью он встал с постели и долго стоял над Сарой, которая спала, обняв Эмили. Обе были в обшитых кружевом рубашках, черные волосы смешались с темно-золотыми, и Эмили так походила на настоящую девочку, что капитан Кру просто оторваться от нее не мог. Глубоко вздохнув, он как-то по-мальчишески закрутил усы.

— Ах, моя маленькая Сара! — тихо сказал он. — Ты и не знаешь, как мне будет без тебя трудно.

Назавтра он отвез ее к мисс Минчин и оставил там. Он объяснил, что его делами ведают в Англии стряпчие Барроу и Скилворт, к ним она может всегда обратиться, а они оплатят все Сарины счета. Он будет писать дочери дважды в неделю и очень просит, чтобы ей ни в чем не отказывали.

— Она разумная девочка, — сказал он, — и ничего дурного не попросит.

Потом он ушел с Сарой в ее гостиную, чтобы проститься наедине. Она села к нему на колени и, держась маленькими ручками за лацканы сюртука, долго глядела на него.

— Ты хочешь выучить меня наизусть, — сказал он, гладя ее по головке.

— Нет, — отвечала она. — Я тебя знаю. Ты у меня в сердце. — И они обнялись так крепко, словно никак не могли расстаться.

Когда кэб отошел от дверей, Сара сидела на подоконнике, опершись подбородком на руку, и глядела в окно, пока он не исчез за углом. Эмили сидела рядом с ней и тоже смотрела. Мисс Минчин послала свою сестру Амелию проверить, что делает новая воспитанница, но дверь оказалась запертой.

— Это я закрыла, — сказал изнутри тихий, вежливый голос. — Если вы не против, мне бы хотелось побыть одной.

Толстая и недалекая Амелия благоговела перед сестрой. Она была куда добрее, но не посмела бы ослушаться; и в немалой тревоге спустилась вниз.

— В жизни не видела такого странного ребенка, — сказала она. — Заперлась и сидит тихо.

— Что ж, все лучше, чем орать, — отвечала мисс Минчин. — Я думала, такое избалованное создание перевернет весь дом. Видела я распущенных детей, но уж это…

— Я разбирала ее вещи, — сказала мисс Амелия. — Чего там только нет! И соболя, и горностаи и настоящие кружева… Платья ты сама видела. Как они тебе?

— Смех да и только, — сухо ответила мисс Минчин. — Но в воскресенье, когда мы пойдем в церковь, мы ее поставим впереди, это очень кстати. Просто принцесса какая-то!

Наверху, в запертой комнате, Сара и Эмили, сидя на подоконнике, глядели на угол, за которым исчез кэб; а капитан все оглядывался и махал рукой, не мог остановиться.

Глава II. ФРАНЦУЗСКИЙ УРОК

Когда на следующее утро Сара вошла в класс, девочки с любопытством уставились на нее. К этому времени все они, от Лавинии Герберт, которая считала себя взрослой, ибо ей было почти тринадцать, до четырехлетней Лотти Ли, успели немало о ней узнать. Они знали, что она будет показательной ученицей и мисс Минчин считает это большой честью для училища. Некоторые видели мельком ее горничную, Мариэтту, которая приехала с вечера. Лавинии удалось пройти мимо Сариной комнаты, когда дверь была открыта, и заметить, что француженка разбирает коробку, присланную из магазина.

— Там нижние юбки с оборками, все кружева и кружева! — шептала Лавиния своей подруге Джесси на уроке географии. — Она их встряхивала. Мисс Минчин сказала мисс Амелии, что глупо и смешно так одевать ребенка. Мама говорит, что детей надо одевать скромно. Сейчас на этой Кру тоже нижняя юбка! Я заметила, когда она садилась.

— И шелковые чулки, — шепнула Джесси, склонившись над учебником. — А какие маленькие ножки! В жизни таких не видела.

— Ах, — фыркнула Лавиния, — это из-за туфель! Мама говорит, даже большие ноги будут как маленькие, если сапожник хороший. По-моему, она совсем некрасивая. Какие-то кошачьи глаза!

— Она не такая как все, — сказала Джесси, украдкой бросая взгляд в другой угол класса, — но смотреть на нее хочется. Ресницы длинные-длинные, глаза почти зеленые…

Сара сидела на своем месте, ожидая, чтобы ей сказали, что делать. Посадили ее у самой кафедры. Любопытные взгляды не смущали ее, она сама с интересом смотрела на девочек, гадая, о чем они думают, и любят ли мисс Минчин, и нравится ли им учиться, и есть ли хоть у одной такой хороший папа. Утром они с Эмили долго говорили о нем.

— Сейчас он в море, — сказала Сара. — Мы с тобой должны очень дружить и всем делиться. Ну, посмотри на меня. У тебя глаза такие красивые… Если бы ты еще и отвечала!..

Она любила воображать всякие странные вещи и сейчас ей казалось, что будет гораздо легче, если она представит, что Эмили слышит и понимает ее. Когда Мариэтта одела хозяйку в синее форменное платье и подвязала ей волосы синей лентой, та подошла к Эмили, которая сидела в своем креслице, и дала ей книгу.

— Ты почитай, пока я внизу, — сказала она и, заметив, что Мариэтта удивленно глядит на нее, серьезно прибавила: — Я думаю, куклы много могут, а от нас прячутся. Может быть, Эмили умеет читать, писать, говорить, но только одна, без нас. Это ее тайна. Понимаете, если бы мы узнали, мы бы заставили их работать. Вот они и сговорились хранить секрет. Если вы останетесь тут, она будет сидеть, как сидела. А если вы уйдете, она станет читать или пойдет посмотреть в окно, кто ее знает. Услышит шаги — побежит назад и сядет, как ни в чем не бывало.

«Соmmе elle est drole!»[2] — подумала француженка и, сойдя вниз, рассказала все главной горничной. Однако она уже привязалась к странной девочке с умненьким личиком и безупречными манерами. Раньше она прислуживала детям, которые вели себя куда хуже. Сара была очень хорошая и так прелестно говорила: «Пожалуйста, Мариэтта», «Благодарю вас, Мариэтта», — что та сказала главной горничной:

— Elle a lʼair de princesse, cette petite![3]

И впрямь, ей очень нравилась новая хозяйка.

Когда Сара минут десять просидела на своем месте, а ученицы все глядели на нее, мисс Минчин с величественным видом постучала по кафедре.

— Внимание! — сказала она. — Я хочу вам представить новую товарку. — Девочки встали, Сара тоже. — Надеюсь, все вы будете любезны с мисс Кру. Она приехала издалека, из Индии. Как только занятия кончатся, вы познакомитесь с ней.

Девицы церемонно присели, Сара сделала книксен, а потом, опустившись на места, все снова воззрились друг на друга.

— Сара, — сказала мисс Минчин учительским тоном, — подойдите ко мне.

Она взяла с кафедры книгу и стала ее перелистывать, а Сара вежливо подошла к ней.

— Ваш отец нанял для вас французскую горничную, — начала наставница. — По-видимому, он хочет, чтобы вы уделили особое внимание французскому языку.

Сара смутилась.

— Мне кажется, — проговорила она, — он пригласил ее, чтобы мне было приятно.

— Боюсь, — кисло улыбнулась мисс Минчин, — что вас очень баловали. Вы вечно думаете, что все делается вам в угоду. По-моему, ваш отец хотел, чтобы вы изучали французский.

Если бы Сара была постарше или не так боялась обидеть кого-нибудь, она бы все объяснила в пять минут. Сейчас она густо покраснела. Мисс Минчин была очень строга и величественна, и нимало не сомневалась, что Сара совсем не знала французского — как же можно ее разубеждать? На самом деле она часто говорила с отцом по-французски. Ведь мама была француженка, и он любил ее язык, поэтому Сара вечно слышала его и прекрасно знала.

— Я… я никогда не учила французский… — застенчиво начала она. — Но, понимаете…

Сама мисс Минчин тайно страдала от того, что французского не знает. Она скрывала это и, конечно, не собиралась обсуждать с новой ученицей, опасаясь щекотливых вопросов.

— Довольно, — резко сказала она. — Не учились — значит, начнете сейчас же. Французский учитель, мсье Дюфарж, вот-вот придет. Возьмите пока эту книгу и занимайтесь.

Щеки у Сары пылали. Она пошла к своему месту, открыла книгу и как можно серьезней взглянула на первую страницу. Что улыбаться — невежливо, она знала и решила никого не обижать. А все-таки было смешно учить, что «lе реrе» значит «отец», а «lа mеrе» — «мать».

Мисс Минчин подозрительно взглянула на нее.

— Вы как будто обиделись, — сказала она.

— Жаль, что вам не хочется учить французский.

— Я его очень люблю, — сказала Сара, снова надеясь объясниться, — только…

«Никаких „только“! — сказала мисс Минчин. — Я дала вам задание. Читайте.»

Сара стала читать и даже не улыбнулась, когда обнаружила, что «lе fils» — это «сын», а «lе frere» — «брат».

«Вот придет мсье Дюфарж, — думала она, — и я ему все объясню».

Мсье Дюфарж пришел очень скоро. Этот милый, умный, не очень молодой француз с интересом поглядел на Сару, которая вежливо притворялась, что читает учебник.

— Это моя новая ученица, мадам? — спросил он. — Очень рад.

— Ее отец, капитан Кру, — ответила мисс Минчин, — хотел, чтобы она учила язык. Но, боюсь, у нее какое-то ребяческое предубеждение.

— Какая жалость, мадемуазель, — мягко сказал он Саре. — Может быть, когда мы начнем заниматься, вы понемногу полюбите французский.

Сара встала. В полной растерянности, даже в отчаянии, она умоляюще глядела на учителя огромными зелеными глазами. Она знала, что он все поймет, когда она заговорит — и просто, мило, свободно стала объяснять ему по-французски: мисс Минчин не поняла, она и впрямь не училась — ну, по книгам — но папа всегда говорил с ней по-французски, она умеет и читать, и писать. Папа любил этот язык, вот и она любит. Мама ведь была француженка. Она очень рада заниматься с мсье, а ей, то есть мисс Минчин, только пыталась объяснить, что знает слова из этой книги; и она показала учебник.

Когда она заговорила, наставница просто дернулась и злобно воззрилась на нее сквозь очки. Мсье Дюфарж улыбался все радостней. Когда нежный детский голос так бегло и красиво говорил на его родном языке, ему казалось, что он во Франции, которая в такие темные туманные дни была далеко, на том краю света. Как только Сара кончила, он взял у нее учебник и ласково взглянул на нее.

— Ах, мадам, — сказал он мисс Минчин, — чему я могу ее научить? Она не учила французский, она француженка. У нее безупречное произношение.

— Надо было сказать мне! — крикнула мисс Минчин, оборачиваясь к Саре.

— Я… я пыталась, — сказала Сара. — Наверное, я не так начала.

Мисс Минчин знала, что она пыталась, и что она сама не дала ей объясниться. Увидев же, что ученицы слушают, а Лавиния и Джесси хихикают, прикрывшись учебниками, она совсем вышла из себя.

И с этой минуты она невзлюбила свою показательную ученицу.

Глава III. ЭРМЕНГАРДА

В это же утро, когда Сара сидела около кафедры, зная, что все глядят на нее, сама она скоро заметила девочку примерно ее лет, которая не отрывала от нее светло-голубых глуповатых глаз. Она была толстая, явно недалекая, но добродушная с виду. Светлой, но какой-то тусклой, туго заплетенной косичкой она обернула шею и, облокотившись о парту, грызла конец ленты, уставившись на новенькую. Когда мсье Дюфарж заговорил с Сарой, она немножко испугалась; когда же Сара вышла вперед и, умоляюще глядя на него, неожиданно ответила по-французски, толстая девочка чуть не подпрыгнула от удивления. Сама она неделю за неделей проливала горькие слезы, стараясь запомнить, что на человеческом, английском языке «lа mеrе» — это «мать», «lе реrе» — «отец». А тут девочка не старше нее знает не только эти слова, но и много других, да еще и спрягает глаголы, словно это сущие пустяки.

Она смотрела так пристально, жевала ленту так яростно, что раздраженная мисс Минчин накинулась на нее.

— Мисс Синджон![4] — строго прикрикнула она. — Что за манеры! Выньте ленту изо рта! Сядьте прямо!

Мисс Синджон снова вздрогнула, а когда Лавиния и Джесси захихикали, покраснела и смутилась так, что в ее несчастных детских глазах заблестели слезы. Сара, увидев это, пожалела ее и захотела стать ей другом. Она всегда жалела обиженных и готова была защищать их.

— Если бы Сара была мальчиком и жила лет триста назад, — говорил ее отец, — она ездила бы по всей стране с обнаженным мечом, спасая и защищая униженных, несчастных. Она видеть равнодушно не может, что кому-то плохо.

Словом, Саре понравилась неповоротливая мисс Синджон и она поглядывала на нее все утро. Заниматься этой девочке было трудно, и уж кому-кому, но ей не грозило стать первой ученицей. Больно было слушать, как она учит французский. От ее произношения улыбался против воли мсье Дюфарж, а Лавиния, Джесси и более удачливые девочки с презрением глядели на нее. Но Сара не смеялась. Она делала вид, что не слышит, как мисс Синджон говорит: «ли пэнг» вместо «lе pain».[5] У Сары было пылкое сердце, и она вынести не могла, когда слышала смешки и видела бедное, растерянное личико.

— Что тут смешного? — тихо говорила она, склонившись над книгой. — Зачем они хихикают?

Когда уроки кончились и ученицы сбились в стайки, Сара нашла мисс Синджон, которая грустно сидела на подоконнике, и заговорила с ней. Говорила она только то, что говорят девочки, знакомясь, но так приветливо, что это неизменно всех подкупало.

— Как тебя зовут? — спросила она.

Мисс Синджон очень удивилась. Не забудьте, что о новеньких знают мало, но об этой вчера толковали до ночи. Много ли учениц, у которых есть экипаж, и пони, и горничная, да еще сами они — из Индии?

— Эрменгарда Синджон, — ответила она.

— А я Сара Кру, — сказала Сара. — Какое у тебя красивое имя! Прямо из сказки.

— Тебе нравится? — обрадовалась Эрменгарда. — А мне нравится твое.

Самой тяжкой бедой мисс Синджон был очень умный отец. Он знал все на свете, говорил на семи-восьми языках, помнил наизусть тысячи книг и мечтал, чтобы она хотя бы знала то, что написано в учебниках, а лучше бы — еще помнила что-нибудь из истории и писала правильно по-французски. Эрменгарда очень огорчала отца. Он понять не мог, как это его дочь так явственно тупа и бесталанна.

«Господи! — часто думал он, глядя на нее. — Она глупа, как тетя Элиза!»

Если эта тетя с трудом запоминала и легко забывала все, что выучит, Эрменгарда и впрямь походила на нее. Она была самой тупой в школе, ничего не попишешь.

— Заставьте ее учиться, — говорил мистер Синджон начальнице.

И бедная толстушка проводила почти все время в слезах. Она забывала все, что выучит, а если помнила — не понимала. Стоит ли удивляться, что она так восхитилась Сарой?

— Ты умеешь говорить по-французски… — почтительно сказала она.

Сара села на большой, широкий подоконник и, поджав ноги, обхватила руками колени.

— Да, умею, — сказала она. — Я ведь всю жизнь его слышу. И ты бы умела, если бы слышала.

— Ой, нет! — воскликнула Эрменгарда. — Никогда бы не смогла!

— Почему?

Эрменгарда затрясла головой, а заодно — и косичкой.

— Ты же слышала, — сказала она. — Так всегда. Я не могу говорить их слова. Они такие странные!

Она умолкла и благоговейно прибавила:

— Ты умная, да?

Сара глядела в окно на грязный сквер, где по мокрым железным решеткам и по мокрым веткам деревьев прыгали, чирикая, воробьи; и ответила не сразу. Ей часто говорили, что она «умная», и теперь она думала, так ли это, а если так, то почему.

— Не знаю, — ответила она и, увидев, как омрачилось круглое личико, засмеялась и заговорила о другом.

— Хочешь ты видеть Эмили? — спросила она.

— А кто это? — спросила Эрменгарда, как когда-то мисс Минчин.

— Пойдем, посмотрим, — сказала Сара, протянув ей руку.

Они спрыгнули с подоконника и пошли наверх.

— А у тебя, — шепнула Эрменгарда, когда они шли через вестибюль, — у тебя правда есть своя гостиная?

— Правда, — ответила Сара. — Папа попросил мисс Минчин, потому что… ну, потому, что я выдумываю всякие истории и должна быть одна. Иначе ничего не выходит.

Они дошли до коридора, который вел в Сарины комнаты, но тут Эрменгарда остановилась, едва дыша.

— Выдумываешь? — проговорила она. — Ты и это умеешь?

Сара удивленно взглянула на нее.

— Что ж тут такого? — спросила она. — А ты не пробовала? — и, не дожидаясь ответа, взяла ее за руку. — Идем потише, — шепнула она, — я открою дверь сразу, может и застану ее врасплох…

Она улыбалась, но глаза ее светились надеждой, и у Эрменгарды захватило дух, хотя она и понятия не имела, кого они застанут. Она знала одно: ее ждет что-то волшебное и чудесное. Дрожа от ожидания, они миновали на цыпочках коридор, потом Сара тихо повернула ручку, открыла дверь — и они увидели красивую, прибранную комнату, огонь в камине и немыслимо красивую куклу, которая сидела в кресле и держала книгу.

— Ах, успела сесть! — воскликнула Сара. — Так они всегда. Быстрые, как молния.

Эрменгарда посмотрела на куклу, а потом — на Сару:

— Она умеет ходить? — едва проговорила она.

— Да, — ответила Сара. — Наверное, умеет. Во всяком случае, я представляю, что в это верю. Тогда я и впрямь верю. Ты никогда ничего не выдумываешь?

— Нет, — сказала Эрменгарда. — Расскажи мне, пожалуйста.

Странная новая подруга так зачаровала ее, что она смотрела только на нее, хотя такой замечательной куклы в жизни своей не видела.

— Сядем, — сказала Сара, — и я тебе расскажу. Это очень легко, начнешь — не остановишься. Выдумываешь и выдумываешь. Так интересно! И ты послушай, Эмили. Вот Эрменгарда Синджон. Эрменгарда, это — Эмили. Хочешь ее подержать?

— А можно? — спросила Эрменгарда. — Нет, правда, можно? Какая красивая… — и она взяла куклу на руки.

За всю свою скучную, короткую жизнь мисс Синджон ни разу и не мечтала о таком часе, какой провела она со странной девочкой, пока не раздался звонок ко второму завтраку.

Сара сидела на ковре и рассказывала удивительные вещи. Зеленые глаза сияли, щеки горели. Она говорила о своем путешествии, и об Индии, но больше всего пленили гостью ее фантазии о ходячих, говорящих куклах, которые делают, что хотят, когда нет людей, но хранят свою тайну и потому «быстро как молния» возвращаются на место..

— Мы бы так не могли, — серьезно объяснила Сара. — Это волшебство.

Когда она рассказывала, как искала Эмили, лицо у нее вдруг изменилось, словно облака погасили его сияние. Она вздохнула так странно, словно всхлипнула, потом сжала губы. Эрменгарде показалось, что, будь она обычной девочкой, она бы заплакала; но она сидела тихо.

— Тебе… тебе плохо? — спросила Эрменгарда.

— Да, — не сразу ответила Сара. — Нет, это не боль, — едва слышно прибавила она. — Ты любишь своего папу больше всего на свете?

Эрменгарда очень удивилась. Она понимала: приличная девочка в образцовой школе не может признаться, что это ей и в голову не приходило. Мало того — она едва могла провести с отцом десять минут. Словом, она растерялась.

— Я… я его и не вижу, — проговорила она. — Он всегда в библиотеке, что-то читает.

— А я вот люблю, — сказала Сара. — Потому мне и плохо. Он уехал.

Она опустила голову на приподнятые колени и просидела так несколько минут.

«Сейчас заплачет», — испугалась Эрменгарда.

Но Сара не заплакала. Черные короткие волосы падали ей на уши, она сидела тихо. Потом сказала, не поднимая головы:

— Я обещала ему, что выдержу. Значит, выдержу. Так уж надо. Ты подумай, что выдерживают военные! Папа — военный. Если бы была война, он бы делал длинные переходы и все без воды, а то — был бы ранен. И ни слова бы не сказал, ни единого слова!

Эрменгарда глядела на нее, чувствуя, что все больше ее любит. Она — удивительная, других таких нет…

Сара тем временем подняла голову, встряхнула черными волосами и улыбнулась.

— Если я буду говорить, — сказала она, — и придумывать, и тебе рассказывать, мне станет легче. Забыть я не забуду, а легче станет.

Эрменгарда не знала, почему у нее в горле появился комок, в глазах — слезы.

— Лавиния и Джесси — закадычные подруги, — хрипло сказала она. — Вот и мы с тобой могли бы… Ты не против? Ты ведь умная, а я — самая тупая в школе, только… о, Господи, ты мне так нравишься!

— Я очень рада, — сказала Сара. — Я люблю, когда меня любят. Да, друзьями мы будем. И вот еще что… — лицо ее вдруг осветилось, — я помогу тебе с французским.

Глава IV. ЛОТТИ

Если бы Сара была другой, десять лет, которые ей предстояло провести в школе мисс Минчин, не принесли бы ей пользы. С ней обращались не как с девочкой, а как с почетной гостьей. Ей вечно льстили, угождали, и будь она самоуверенной или властной, ее просто нельзя было бы вынести; будь она ленивой, она бы не выучилась ничему. Мисс Минчин не любила ее, но, как женщина практичная, не позволяла себе ничего, что лишило бы школу столь выгодной ученицы. Она прекрасно знала: если Сара напишет отцу и пожалуется, он немедленно ее заберет. Ей казалось, что ребенок непременно полюбит место, где его вечно хвалят и все ему разрешают — вот она и хвалила Сару и за успехи в ученье, и за доброту к подругам, и за щедрость, если она давала нищему шестипенсовик из туго набитого кошелька. Самым обыкновенным поступком восхищались, и если бы Сара была хуже и глупее, она возомнила бы о себе, но ум подсказывал ей много верного — и о ней самой, и об ее положении. Время от времени она толковала об этом с Эрменгардой.

— Много зависит от случайностей, — говорила она. — Мне очень везет. Так уж случилось, что я люблю учиться и читать, и все запоминаю. Так случилось, что у меня добрый, заботливый, умный папа, который ни в чем мне не отказывает. Может быть, у меня совсем не хороший характер, но как рассердишься, если у тебя все есть и никто тебя не обижает? Узнаю ли я когда-нибудь, — серьезно прибавила она, — хорошая я или плохая? Может быть, я просто ужасная, но это так и не выяснится, случая нет.

— И у Лавинии нет, — не уступила Эрменгарда, — а вот характер у нее жуткий.

Сара задумчиво почесала кончик носа.

— Наверное… наверное она растет, — сказала она милостиво, вспомнив слова мисс Амелии о том, что Лавиния растет слишком быстро, а это дурно влияет и на здоровье, и на характер.

Характер у Лавинии и впрямь был ужасный. Она мучительно завидовала Саре. До ее приезда старшая ученица знала, что она — главная в школе. Все подчинялись ей, потому что она могла просто испортить жизнь тому, кто ей не подчинится. Малютками она повелевала, перед ровесниками важничала. Она была недурна, одевалась лучше всех, а потому шла впереди, когда образцовая школа шествовала парами в церковь или на прогулку; но тут появились бархатные жакетки и соболиные муфты, да еще и страусовые перья, и мисс Минчин распорядилась, чтобы во главе шествия были они. Уже это одно обидно, а тут еще оказалось, что главная теперь — Сара, и не потому, что она может обидеть, но потому, что она не обижает никого.

— В Саре Кру то хорошо, — бестактно говорила Джесси закадычной подруге, — что она никогда не важничает, а ведь могла бы. Я бы уж заважничала — ну, хоть немножко — если бы у меня было столько красивых вещей и все со мной носились. Смотреть противно, как мисс Минчин выставляет ее перед родителями.

— «Дорогая Сара, — передразнила Лавиния, — пойдите в гостиную, поговорите с миссис Мэсгрейв из Индии… Ах, поговорите с леди Питкин по-французски, у вас такое произношение!» Да она же не тут учила французский! И вообще, чем восхищаться? Она вообще его не учила, просто переняла от этого своего отца. А он-то — офицер в Индии! Тоже мне, важная птица!

— Нет, все-таки, — медленно сказала Джесси, — он на тигров охотился… Он сам убил того, который у нее лежит. Потому она так и любит эту шкуру, лежит на ней, гладит по голове, говорит с ней, как с кошкой…

— Вечно она делает глупости, — фыркнула Лавиния. — Мама сказала, очень глупо все время выдумывать. Она сказала, что из Сары выйдет эксцентричная особа.

Сара и впрямь не важничала. Она была приветлива и щедра. Маленькие, которых презирали и гоняли зрелые дамы лет десяти-двенадцати, никогда не плакали из-за той, которая была самой блестящей из всех. Она опекала их, поднимала, если они разобьют коленку, утешала и даже находила для них в кармане конфетку или другое лакомство. А уж о том, чтобы отталкивать их или унижать, намекая на их возраст, и речи быть не могло.

— Ну, четыре — так четыре! — говорила она Лавинии, когда та, как это ни прискорбно, отшлепала Лотти и назвала ее малявкой. — Через год будет пять, потом шесть. А через шестнадцать лет, — и она широко открыла глаза, — целых двадцать!

— Ах, как мы хорошо считаем! — сказала Лавиния. Ничего не попишешь, четыре и шестнадцать — двадцать, а о таком возрасте не смели мечтать и самые отчаянные.

Словом, малютки боготворили Сару. Она нередко звала этих парий к себе и поила их из чашечек в голубых цветочках очень слабым и сладким чаем. Чашечки принадлежали Эмили, ни у одной куклы не было такого сервиза. Играли они и с самой куклой, а Сару считали настоящей королевой или богиней.

Лотти обожала ее так, что если бы не Сарино материнское сердце, порядком бы ей надоела. Мать у нее умерла в родах, и молодой, легкомысленный отец, который просто не знал, что с ней делать, рано отослал ее в школу. Дома, с самого рождения, она была вроде куклы или балованной собачки, и стала поистине невыносимой. Когда она хотела чего-нибудь или не хотела, она начинала плакать и кричать; а поскольку ей вечно требовалось то, что получить невозможно, пронзительный голосок раздавался то в одной, то в другой части дома.

Она как-то узнала, что сиротку надо жалеть и лелеять — должно быть услышала, когда была совсем маленькой — и теперь старалась почаще использовать это могучее оружие.

Впервые Сара занялась ею, когда, проходя утром в гостиную, услышала, как мисс Минчин и мисс Амелия в два голоса пытаются успокоить сердито воющую малютку. Сопротивлялась она так яростно, что мисс Минчин приходилось, не теряя достоинства, громко кричать.

— Чего она плачет? — пыталась она переорать детские вопли.

— О-о-о! — услыхала Сара. — У меня нет ма-а-мы!

— Лотти! — взвизгнула мисс Амелия. — Ну, не надо! Ну, милочка! Пожалуйста, не плачь!

Тут Лотти завыла еще пронзительней:

— Ма-мы не-е-ет!

— Высечь, и все, — заявила мисс Минчин. — Мы тебя высечем, негодная девчонка!

Лотти взревела еще громче, голос мисс Минчин просто гремел, и наконец она в бессильной ярости выбежала из комнаты, оставив сестру улаживать дело.

Сара стояла в передней, размышляя, не войти ли ей. Она недавно познакомилась с Лотти и подумала, что смогла бы ее успокоить. Выскочив из комнаты и увидев свою первую ученицу, начальница рассердилась — она догадывалась, что голос ее звучал сейчас не очень приветливо и не очень достойно.

— Ах, это вы! — сказала она, стараясь улыбнуться.

— Я остановилась, — сказала Сара, — потому что Лотти плачет. Я думала, а вдруг… вдруг я ее успокою? Можно, я попробую, мисс Минчин?

— Попробуйте, — отвечала начальница, поджимая губы; но, заметив, что Сара немного удивилась такой сухости, быстро одумалась. — Вам все удается. Наверное, успокоите. Входите!

И она удалилась.

Сара вошла в комнату и увидела, что Лотти лежит на полу, колотя по нему ножками, а мисс Амелия, красная и мокрая, в отчаянии и растерянности склонилась над ней. Лотти еще дома открыла, что если вопить и колотить ногами, добьешься чего угодно. Бедная же толстая мисс Амелия то утешала ее, то бранила.

— Ах ты, бедненькая! — говорила она. — Мамы нет, это подумать! Замолчи сейчас же, а то побью! Ах ты, ангелочек… Ну, ну, ну… Скверная, мерзкая, противная девчонка! Вот высеку, и все.

Сара тихо подошла к ней. Она не знала, что будет делать, но чувствовала, что лучше не говорить то одно, то другое, да еще так нервно и беспомощно.

— Мисс Амелия, — мягко сказала она. — Мисс Минчин разрешила мне ее успокоить. Вы не возражаете?

Мисс Амелия обернулась и растерянно посмотрела на нее.

— А вы сможете? — проговорила она.

— Не знаю, — тихо сказала Сара. — Я попробую.

Мисс Амелия, охая и вздыхая, поднялась с колен. Лотти все еще колотила ногами.

— Если вы потихоньку уйдете, — шепнула Сара, — я останусь с ней.

— Сара! — чуть не плача, сказала мисс Амелия, — у нас никогда не бывало таких ужасных детей. Не знаю, сможем ли мы ее держать?

Но из комнаты вышла, очень радуясь, что теперь у нее есть предлог.

Сара постояла над сердито завывающей Лотти, молча глядя на нее. Потом села рядом с ней на пол и стала ждать. Если не считать детских воплей, в комнате было тихо. Такого еще не бывало: Лотти привыкла, что ее бранят, увещевают, утешают. Странно брыкаться и кричать, когда на тебя не обращают внимания. Она открыла глаза — посмотрела, кто это, и увидела девочку, да не какую-нибудь, а ту, у которой есть Эмили и столько хороших вещей. Девочка молча смотрела на нее, словно о чем-то думала. Лотти тоже помолчала несколько секунд, и решила приняться за прежнее, но в комнате было так тихо, Сара смотрела так приветливо, что новый вопль получился не очень хорошо.

— У ме-ня не-е-ет ма-а-мы! — завопила она как-то растерянно.

Сара пристально, с участием глядела на нее.

— И у меня нет, — сказала она.

Лотти очень удивилась. Она опустила ноги, перевернулась и уставилась на Сару. Если плачущий ребенок удивился, он успокоится. Кроме того, Лотти не любила мисс Минчин за грубость, мисс Амелию — за глупость, а Сара ей нравилась, хотя она мало знала ее. Ей не хотелось сдаваться, но она отвлеклась и, на всякий случай всхлипнув, спросила:

— А где она?

Сара ответила не сразу. Ей говорили, что мама — на небе, и она много об этом думала, но не совсем так, как принято.

— На небе, — ответила она. — Конечно, она приходит ко мне, хотя я ее не вижу. Вот так и твоя. Может быть, они видят нас. Может быть, они — в этой комнате.

Лотти села и оглянулась. Она была хорошенькая, кудрявая, а ее мокрые, круглые глаза походили на незабудки. Но если мама видела ее эти полчаса, она, чего доброго, могла подумать, что такая дочка не годится ангелу.

А Сара все рассказывала. Наверное, многие бы решили, что это похоже на сказку, но для нее все было так истинно и живо, что Лотти заслушалась. Ей говорили, что мама — с крыльями, в короне, и показывали картинки, где летали красивые дамы в белых ночных рубашках. Но Сара рассказывала иначе, о настоящей стране, где живут настоящие люди.

— Там целые луга цветов, — говорила она, словно во сне. — Целые луга лилий… И когда ветерок, все слышат их запах… а ветерок веет всегда. Дети бегают по лугам, собирают цветы, плетут венки. Улицы там сверкают, никто никогда не устает, куда захочешь — туда лети. Вокруг города — стены из жемчуга и золота, но они низенькие, все на них облокачиваются и смотрят сюда, к нам, и шлют нам добрые вести.

Что бы она ни рассказывала, Лотти все равно перестала бы плакать и заслушалась; но эта история была лучше всех. Она притулилась к Саре и впитывала каждое слово, пока та не кончила — конечно, слишком скоро. Тут она так расстроилась, что губы у нее угрожающе задрожали.

— Я тоже туда хочу! — захныкала она. — У меня… у меня нет никакой мамы.

Увидев сигнал опасности, Сара очнулась. Она взяла Лотти за руку и, ласково смеясь, прижала ее к себе.

— Я буду твоей мамой, — сказала она. — Мы будем играть, что ты моя дочка, а Эмили — твоя сестра.

У Лотти на щеках появились ямочки.

— Нет, правда? — спросила она.

— Конечно, — ответила Сара, вскочив с полу. — Пойдем, скажем ей, а потом я тебя умою и причешу.

Лотти охотно согласилась и засеменила с Сарой наверх, даже не вспомнив, что весь скандал разразился потому, что она отказалась умыться и причесаться к завтраку.

С тех пор Сара стала ей приемной матерью.

Глава V. БЕККИ

Конечно, самой большой силой Сары, завоевавшей больше поклонниц, чем все ее наряды и способности, силой, которой Лавиния и многие другие больше всего завидовали и, сами того не желая, все же поддавались, было то, что она так хорошо рассказывала всякие истории, и даже обычные события в ее устах казались увлекательными.

Всякий, у кого был в школе такой умелый рассказчик, знает, как это ценят, — как ходят за ним, как упрашивают, как собираются вокруг него, как жадно ловят каждое слово. А Сара не только умела, но и любила рассказывать. Когда, сидя или стоя среди девочек, она начинала выдумывать историю, зеленые глаза сияли, становились еще больше, и, сама не замечая, она говорила то ласково, то грозно, изображала все, о чем идет речь. Она забывала, что ее слушают, и видела фей, королей, королев, прекрасных дам. Иногда, окончив рассказ, она едва дышала и, приложив руку к худенькой груди, сама смеялась над собой.

— Когда я рассказываю, — говорила она, — мне кажется, это все правда… все настоящее, живее вас, живее этой комнаты. А я сама — король, и королева, и слуги, ну, каждый… Как странно!

Она провела в школе два года, когда, в пасмурный зимний лень, выходя из экипажа в бархатах и мехах, заметила у дома грязную девочку, которая изо всех сил вытягивала шею, чтобы разглядеть ее сквозь решетку. Робкое и возбужденное личико привлекло ее, и она улыбнулась, как улыбалась всем.

Но неумытая девочка с широко открытыми глазами явно испугалась, что глядит на такую важную воспитанницу. Она исчезла — по-видимому, в кухню, да так быстро, что, не будь она такой жалкой и запуганной, Сара бы рассмеялась.

Вечером, когда Сара рассказывала что-то в углу класса, туда робко вошла эта самая девочка, держа слишком тяжелый для нее ящик, и опустилась на колени у камина, чтобы выскрести золу и подложить угля.

Она была почище, чем днем, но не смелее. Видимо, она боялась глядеть на воспитанниц и еще больше боялась, как бы они не заметили, что она слушает. Уголь она клала осторожно, тихо, и тихо выгребала золу. Но Сара сразу увидела, что ей интересно и что она нарочно работает медленно, чтобы услышать побольше.

Тогда она повысила голос и стала четко выговаривать слова.

— Русалки плыли по зеленой воде, — говорила она, — и тянули жемчужную нить. Принцесса глядела на них с белой скалы.

Эта была чудесная сказка про принцессу, которая полюбила Морского Царевича и ушла к нему в сверкающие пещеры.

Маленькая служанка вымела золу один раз, другой и приступила к третьему. Но тут рассказ так зачаровал ее, что она забыла обо всем, даже о том, что не имеет права слушать. Она присела на пятки, щетка повисла в ее руке. Волшебный голос вел ее в подводные гроты, освещенные нежно-голубоватым светом и выстланные золотым песком. Странные цветы и травы колыхались вокруг, вдали кто-то пел, тихо звенело эхо.

Щетка выпала из загрубелой руки. Лавиния обернулась и воскликнула:

— Она слушает!

Преступница схватила щетку, вскочила на ноги, подняла ящик и просто вылетела из комнаты, как перепуганный кролик.

Сара вспыхнула.

— Ну и что? — сказала она. — Я это знала.

Лавиния с немалым изяществом покачала головой.

— Интересно, — промолвила она, — что бы сказала твоя мама, если бы ты развлекала сказками прислугу? Моей бы это не понравилось.

— Мама! — воскликнула Сара, и вид у нее был странный. — Конечно, она бы не сердилась. Она-то знает, что сказки для всех.

— Я думала, — заметила мисс Герберт, — что она умерла. Как она может что-то знать?

— По-твоему, не может? — тихо, но строго спросила Сара. Иногда у нее бывал такой голос.

— Сарина мама все знает, — сообщила Лотти. — И моя тоже. Тут, у мисс Минчин, я — Сарина дочка. Но у меня есть еще одна мама, на небе. Там улицы блестят, очень много лилий, и все их собирают. Мне Сара сказала.

— Как не стыдно! — возмутилась Лавиния. — Рассказывать сказки про небо!

— В книге Откровения есть и не то,[6] — отвечала Сара. — Посмотри сама. Откуда ты знаешь, что это сказки? И вот еще что, — тут голос ее стал не очень уж райским, — ты никогда не узнаешь, правда это или нет, если не станешь добрее. Пойдем, Лотти!

Они вышли из комнаты, надеясь найти хоть где-то маленькую служанку, но той нигде не было.

— Какая это девочка топит камины? — спросила она вечером у Мариэтты.

Мариэтта охотно ей все сообщила. Как хорошо, что мисс Сара спрашивает! Она совсем забитая, ее взяли в судомойки, но взваливают на нее всю грязную работу — и туфли она чистит, и камины, и носит по лестнице тяжелый ящик, и моет полы, и моет окна, и все ею распоряжаются. Ей четырнадцать лет, но она так отощала, что больше двенадцати не дашь. Мариэтте очень ее жаль. Она такая робкая, что если с ней заговоришь, у нее чуть глаза от страха не выскакивают.

— А как ее зовут? — спросила Сара, которая сидела у стола, подперев руками подбородок.

Звали ее Бекки. Там, внизу, только и кричат: «Бекки, туда!», «Бекки, сюда!».

Когда Мариэтта ушла, Сара посидела у огня, размышляя о Бекки. Она выдумывала историю, в которой та была обездоленной героиней. Судя по лицу, она голодает, даже глаза у нее голодные. Сара надеялась, что увидит ее снова, но хотя та попадалась ей и внизу, и на лестнице, она так спешила и так робела, что заговорить с ней было невозможно.

Однако через несколько недель, тоже в пасмурный вечер, Сара, войдя к себе в гостиную, увидела жалобную картину. Перед камином, в ее любимом кресле, крепко спала Бекки, уставшая свыше всякой меры. И нос, и фартук у нее были перепачканы углем, чепчик сполз на ухо, на полу стоял пустой ящик. Ее послали наверх убирать спальни, их было много, и она работала целый день. Сарины комнаты она оставила напоследок. У других девочек было скучно, там стояло только необходимое, а Сарина гостиная казалась маленькой служанке настоящим дворцом, а не просто красивой, веселой комнатой. Здесь были диван, и кресло, и книги, и картины, и странные вещи из Индии; было свое кресло у Эмили (она сидела в нем важно, как богиня), а в камине всегда горел огонь и решетка блестела. Бекки приберегла все это к концу, тут она могла отдохнуть, а то и посидеть минуту-другую в мягком кресле, и полюбоваться, и подумать о счастливой девочке, которая гуляет, когда холодно, в таких красивых шубах и шляпах, и можно на нее поглядеть сквозь решетку.

В тот день она тоже села в кресло, и бедным усталым ногам стало так хорошо, такой покой охватил ее, такое тепло согрело, что она слабо улыбнулась, голова упала, глаза закрылись, и она заснула. Когда вошла Сара, она пробыла здесь всего минут десять, но спала так крепко, словно ее, как Спящую красавицу, заколдовали на сто лет. Правда, походила она не на красавицу, а на невзрачную, забитую замарашку. А вот Сара походила на нее самое не больше, чем существо из другого мира.

В тот день у нее был урок танцев и, хотя учитель приходил каждую неделю, девочки считали его занятия едва ли не праздником. Они надевали все лучшее, а Сару, первую ученицу, выставляли вперед, и Мариэтте велели одевать ее как можно изящней.

Сегодня она была в розовом платье. Мариэтта отыскала настоящие живые розочки и сплела из них венок, очень красивый на черной головке. В классе разучивали прелестный танец, Сара летала по комнате, как розовая бабочка, и личико ее и сейчас сияло от удовольствия.

Когда она вошла, вернее — впорхнула в комнату, она увидела Бекки в чепце набекрень.

— Ой, бедная! — негромко вскрикнула она.

Ей и в голову не пришло рассердиться, что в ее любимом кресле сидит грязный заморыш. По правде говоря, она обрадовалась. Когда несчастная героиня проснется, они поговорят, — думала она; и, неслышно подойдя к ней, остановилась, а Бекки тихо всхрапнула во сне.

«Хорошо бы она сама проснулась, — продолжала Сара. — Я бы не хотела ее будить. Но если ее застанут здесь, очень рассердятся. Подожду-ка немножко…»

Она присела на край стола и, помахивая розовыми ногами, стала гадать, что же ей делать. Мисс Амелия могла войти в любую минуту, и тогда бедной Бекки пришлось бы плохо.

«Она же так устала, — думала Сара, — так ужасно устала!»

В эту самую минуту замешательству ее положил конец красный кусочек угля — он отломился от большого куска и упал на решетку. Бекки вздрогнула и в ужасе открыла глаза. Она и не знала, что спит! Она просто присела на минуту, пригрелась — и, к вящему своему страху, увидела, что самая красивая ученица, словно розовая фея, сидит и смотрит на нее.

Она вскочила и схватилась за чепчик, чувствуя, что он съехал на ухо. Ну теперь ей не поздоровится! Нет, заснуть в кресле и еще где!.. Выгонят, и денег не заплатят.

— Ой, мисс! Ой, мисс! — всхлипывала она.

— Вы меня простите! Ой, как я провинилась!

Сара спрыгнула со стола и подошла к ней.

— Не бойся, — сказала она точно так, как сказала бы любой из воспитанниц. — Это неважно.

— Я больше не буду, — заклинала Бекки. — Тут так тепло… а я так намучилась… Я не хотела вас обидеть…

Сара приветливо засмеялась и положила руку ей на плечо.

— Ты устала, — сказала она, — что тут поделаешь… Ты и сейчас еще не проснулась.

Бедная Бекки воззрилась на нее. Она в жизни не слышала, чтобы с ней так мило, приветливо говорили. Что ее ругают, гоняют, бьют — к этому она привыкла. Но фея в розовом платье, смотрит на нее, словно она не провинилась… тоже может устать… мало того — уснуть! Ничто и никогда не удивляло ее так, как прикосновение маленькой тонкой ручки.

— Вы… вы не сердитесь, мисс? — проговорила она. — Вы не скажете хозяйке?

— Что ты! — воскликнула Сара. — Конечно, нет.

Перепачканное углем личико было таким испуганным, что вынести этого она не могла. Одна из странных мыслей явилась к ней — и она погладила худенькую щеку.

— Мы ведь совсем одинаковые, — сказала она. — Я — тоже девочка. Это просто случайность, что я — не ты, а ты — не я.

Бекки не поняла ничего. Разум ее не вмещал столь странных мыслей, слова «случайность» она не знала и припомнила только, что говорят «несчастный случай», когда кто-нибудь упадет с лестницы и его увезут в больницу.

— Да, мисс? — почтительно спросила она. — Это такой случай?

— Вот именно, — отвечала Сара, но тут же догадалась, что Бекки не поняла ее слов. — Ты уже всю работу сделала? Можешь остаться здесь на минутку?

У Бекки снова перехватило дух.

— Здесь, мисс? Это я?

Сара подбежала к двери, выглянула и послушала.

— Никого нет, — сказала она. — Если ты убрала все спальни, может быть, останешься ненадолго? Я думала… не хочешь ли ты… пирога.

Следующие десять минут Бекки провела, словно во сне. Сара открыла буфет, дала ей толстый кусок пирога и радостно смотрела, как жадно она ест. Она расспрашивала, рассказывала, смеялась, пока Бекки не подуспокоилась и даже не осмелилась задать вопрос-другой.

— Это… — начала она, восторженно глядя на розовые оборки, — это… — она перешла на шепот, — ваше самое лучшее платье?

— Это платье для танцев, — ответила Сара. — Мне оно нравится. А тебе?

От восторга Бекки даже не смогла сразу ответить.

— Как-то я видела принцессу, — наконец, проговорила она. — Мы все стояли около театра, смотрели на богатых господ. Одна там была лучше всех, и я услыхала: «Это — принцесса!» Она была взрослая, а вся в розовом — и платье, и плащ, и цветы, ну, все! Я как увидела вас тут, на столе, так ее и вспомнила. Ну, один к одному!

— Я часто думала, — медленно сказала Сара, — что хорошо быть принцессой. Интересно, как они живут? Надо будет представить, будто я — одна из них…

Бекки благоговейно глядела на нее, по-прежнему ничего не понимая. Сара прервала свои размышления и спросила ее:

— Бекки, ты ведь слушала ту сказку?

— Да, мисс, — отвечала Бекки, снова немного пугаясь. — Я знаю, что нельзя, но она такая хорошая…

— Я рада, что ты слушала, — сказала Сара.

— Когда рассказываешь, очень приятно, если другим нравится… Хочешь узнать, что было дальше?

Бекки в который раз задохнулась.

— Послушать? — вскричала она. — Про царевича… и про веселых русалочьих деток, у которых в волосах звезды?

Сара кивнула.

— Наверное, сейчас тебе некогда, — предположила она. — Но ты мне скажи, когда сможешь прийти, и я постараюсь быть тут. Тогда я и расскажу до конца, каждый день — понемногу. Сказка длинная, а я еще все время придумываю что-нибудь новое.

— Тогда, — благоговейно выговорила Бекки, — я и не замечу, что ящик тяжелый, и что кухарка на меня орет. Я буду думать про это.

— Думай, — сказала Сара. — Я тебе все расскажу.

Вниз спускалась уже не та Бекки, которая несла недавно наверх тяжелый ящик с углем. В кармане у нее лежал еще один кусок пирога, она поела, обогрелась, но дело тут было не только в пироге и в огне — ее напитала и согрела доброта.

Когда она ушла, Сара села на свой любимый насест, то есть стол, оперлась ногами о креслице, локтями — о колени, и подперла лицо руками.

— Если бы я была настоящей принцессой, — тихо говорила она, — я щедро одарила бы мой народ. Но хотя я только притворяюсь, я тоже кое-что могу сделать. Вот как сейчас. Она так радовалась, словно это — королевская щедрость. Значит, буду играть, что приятные вещи — это королевская щедрость и есть. Я одарила свой народ.

Глава VI. АЛМАЗНЫЕ ПРИИСКИ

Вскоре после этого произошло поразительное событие. Поразило оно не только Сару — всю школу, несколько недель только о нем и говорили. В одном из писем капитан Кру рассказал интересную историю. В Индию неожиданно приехал его школьный друг. На его земле нашли алмазы, и он возглавил там работы. Если все пойдет, как он надеется, он невероятно, баснословно разбогатеет; а поскольку он любит своего друга, он предложил ему войти с ним в долю. Во всяком случае, так поняла Сара. Все другие замыслы и планы не очень заинтересовали бы ее и других воспитанниц, но «алмазные россыпи» — это же прямо из «Тысячи и одной ночи»! Сара была в восторге и описывала Лотти с Эрменгардой лабиринты в недрах земли, где стены, пол, потолок усыпаны алмазами, и странных темнокожих людей, которые откалывают их тяжелыми кирками. Эрменгарда восхищалась, Лотти требовала повторять это каждый вечер, а вот Лавиния завидовала, и говорила Джесси, что ни в какие россыпи не верит.

— У мамы есть бриллиантовое кольцо, — говорила она. — И не такое уж большое. Оно стоит сорок фунтов. Если бы на свете были целые россыпи алмазов, люди разбогатели бы до смешного.

— Может, и Сара разбогатеет до смешного, — хихикнула Джесси.

— Она и так смешна, — фыркнула ее подруга.

— Ты ее просто ненавидишь, — сказала Джесси.

— Вот уж нет! — сказала Лавиния. — А в россыпи — не верю.

— Ну, берут же где-то алмазы, — рассудительно заметила Джесси и снова хихикнула. — Знаешь, что Гертруда говорит?

— Не знаю и знать не хочу, если опять про эту Сару.

— Да, про нее. Теперь она представляет, что она — принцесса. Всегда, даже на уроках. Она говорит, ей так легче учиться. Ей хотелось, чтобы Эрменгарда тоже стала принцессой, но та отказалась, чересчур толста.

— И то верно, — сказала мисс Герберт. — А Сара чересчур тоща.

Конечно, Джесси опять хихикнула.

— Она говорит, вид тут ни при чем. Важно, что ты думаешь и делаешь.

— Наверное, ей кажется, что она была бы принцессой, даже если бы стала нищей, — сказала Лавиния. — Давай называть ее Ваше Королевское Высочество.

Уроки кончились, девочки сидели в классе, у камина. Все очень любили это время дня. Мисс Минчин и мисс Амелия пили чай у себя в святилище, а воспитанницы болтали и поверяли друг другу тайны, особенно если малютки не бегали, не орали, что бывало редко. Когда они поднимали шум, приходилось усмирять их, а то, не дай Бог, могли явиться наставницы и положить конец приятному времяпрепровождению. И вот сейчас, сразу после слов Лавинии, открылась дверь, вошла Сара, а с ней — Лотти, которая вечно бегала за ней, как собачка.

— Опять она с этой мерзкой девчонкой! — шепотом возмутилась Лавиния. — Если она ее так любит, держала бы у себя! Через пять минут начнутся вопли…

На самом деле Лотти захотелось поиграть в классе, и она упросила приемную маму отвести ее туда. Она присоединилась к малышкам, которые играли в углу, Сара села на подоконник, открыла книгу и стала читать. Книга была о Французской революции, и вскоре она перенеслась в Бастилию, к тем, кто провел в темнице столько лет, что, когда пришла свобода, седые волосы и бороды скрывали их лица, а о том, что за стенами кто-то есть, они вообще забыли.

Она была так далеко от школы, что совсем не обрадовалась, услышав пронзительный вопль. Труднее всего ей бывало сдержаться, когда ее отрывали от книги. Те, кто любит читать, знают, как это неприятно. Нелегко победить искушение справедливого гнева.

— Как будто тебя ударили, — признавалась она как-то Эрменгарде. — Так и хочется дать сдачи! Приходится быстро взять себя в руки, а то еще обидишь кого-нибудь.

Вот и сейчас ей пришлось взять себя в руки как можно быстрее, когда, положив книгу на окно, она спрыгнула на пол.

Лотти каталась по полу. Мало того, что она рассердила Джесси и Лавинию, — она еще и ударила свою толстую коленку. Вскочив и громко взревев, она запрыгала среди врагов и друзей, причем одни бранили ее, другие — утешали.

— Замолчи, плакса! — орала Лавиния. — Замолчи сию минуту!

— Я не пла-а-акса! — ревела Лотти. — Сара, Са-а-ра!

— Замолчи, мисс Минчин услышит! — крикнула Джесси. — Ну, Лотти, ну, милочка, я тебе монетку дам!

— Не нужна мне твоя монетка! — рыдала Лотти. Взглянув на свою ногу, она увидела каплю крови и завыла в голос.

Сара кинулась к ней и опустилась на колени.

— Лотти, — сказала она, — ты же мне обещала!

— Она говорит, я плакса! — ревела Лотти.

Сара погладила ее, но сказала тем тихим, серьезным голосом, который Лотти прекрасно знала:

— Если ты плачешь, ты и есть плакса. Ты же обещала!

Лотти вспомнила, что это правда, но предпочла зареветь погромче:

— У меня нет ма-мы! Ни-ка-кой ма-а-а-мы!

— Нет, есть! — весело сказала Сара. — Разве ты забыла? Ты же моя дочка.

Лотти припала к ней, облегченно всхлипнув.

— Пойдем, посидим на окне, — предложила ей Сара. — Я тебе тихонько расскажу интересную историю.

— Правда? — жалобно спросила Лотти. — Про алмазные россыпи?

— Россыпи! — взорвалась Лавиния. — Нет, что за избалованная тварь! Так бы ее и ударила.

Сара вскочила. Не забудьте, что она читала про Бастилию, и быстро взяла себя в руки, когда ей пришлось бежать на помощь своей приемной дочери. Ангелом она не была, Лавинию не любила.

— А я вот, — пылко сказала она, — ударила бы тебя, да не хочу! — она опять взяла себя в руки. — Нет, и хочу, и могу, да не буду. Мы не уличные дети и не малютки, у нас на это права нет.

Тут Лавинии и представился случай.

— Ах, простите, ваше высочество! — сказала она. — Мы, по-видимому, принцессы. Ну, хоть одна из нас. Подумать только, какая фешенебельная школа! В ней учится особа королевской крови!

Сара глядела на нее так, словно сейчас ее ударит. Она очень радовалась своим играм и никогда не говорила о них тем, кто ей не близок. Играть в принцессу она особенно любила и особенно этого стеснялась. Она думала, что это — тайна, а Лавиния открыла ее всей школе. Кровь бросилась ей в лицо, застлала взор; но она сдержалась. Принцессы не злятся. Рука ее упала, она постояла немного молча, потом — заговорила с таким спокойствием и достоинством, что все стали слушать.

— Да, — сказала она. — Иногда я представляю, что я — принцесса. Значит, я должна себя так и вести.

Лавиния не нашлась, что ответить. Это бывало нередко — может быть, потому, что почти все сочувствовали ее противнице. Сейчас она видела, что девочки с интересом ждут. Честно говоря, они любили принцесс, и надеялись узнать еще что-нибудь, а потому подвинулись к Саре.

Лавиния додумалась до одной фразы, и то не очень удачной:

— Ах ты, Боже мой! Надеюсь, когда вы взойдете на трон, вы нас не забудете?

— Не забуду, — ответила Сара и молча смотрела, как она, взяв Джесси за руку, выходит из комнаты.

После этого те, кто ей завидовал, за глаза называли ее принцессой, когда хотели выразить презрение, а те, кто ее любил — когда выражали любовь. В глаза никто ее так не называл, но поклонницам очень нравился такой красивый и высокий титул, а мисс Минчин нередко упоминала об этом при родителях — тогда получалось, что школа уж совсем фешенебельная.

Бекки сперва поверила, что Сара — принцесса и есть. Дружба, начавшаяся в тот пасмурный день, когда Бекки испуганно проснулась у камина, постепенно крепла, хотя мисс Минчин и ее сестра ничего о ней не знали. Они думали, что Сара «добра к судомойке», но и не подозревали о дивных минутах, когда, быстрее быстрого убрав все спальни, Бекки добиралась до прекрасной комнаты и с облегчением опускала на пол тяжелый ящик. Потом она слушала сказки час за часом, ела пирог, и еще прятала в карман, на вечер, чтобы съесть у себя на чердаке.

— Есть надо все подчистую, — сказала она как-то. — Оставишь крошки, крысы придут.

— Крысы! — ужаснулась Сара. — Неужели они там есть?

— И сколько, мисс! — спокойно ответила Бекки. На чердаках всегда крысы и мыши. Это ничего, что они шумят. Я привыкла, только б по подушке не бегали.

— Ой! — вскрикнула Сара.

— Ко всему привыкаешь, — утешила ее Бекки. — Что поделаешь, мисс, раз уж ты судомойка. По мне, лучше крысы, чем тараканы.

— Да, правда, — согласилась Сара. — С крысой хоть можно подружиться, а с тараканом — вряд ли.

Иногда Бекки решалась побыть только несколько минут в светлой и теплой комнате, девочки едва успевали поговорить, да какой-нибудь гостинец исчезал в особом кармане, привязанном под верхней юбкой. Теперь на прогулках Сара покупала для своей подопечной еду и с интересом заглядывала в окна лавок. Когда ей пришло в голову купить пирожков с мясом, ей казалось, что она сделала истинное открытие. Когда же она вынула их, у Бекки заблестели глаза.

— Ой, мисс! — залепетала она. — Они такие сытные! Это очень хорошо. Пирожное очень вкусное, но оно просто тает, сами знаете. А эти лягут в животе и лежат.

— Я не уверена, — сказала Сара, — что это очень хорошо. Но я рада, что они тебе по вкусу.

Да, все было Бекки по вкусу — и тартинки, и рогалики, и сосиски. Вскоре она уже не мучилась от голода и ей было легче носить свой ящик.

Конечно, он был тяжел, кухарка — сварлива, работа — несподручна, но зато она могла думать о том, что под вечер Сара нет-нет да и окажется у себя. Собственно, одного свиданья с ней хватило бы и без пирожков. Если удавалось услышать лишь несколько слов, слова эти были веселыми и приветливыми; если же времени было больше, Бекки слушала сказку и многое другое, что приятно вспомнить, лежа без сна на чердаке. Сара, щедрая от природы, радовалась сама и не представляла толком, что значит она для бедной Бекки и какой благодетельницей ей кажется. Если ты щедр, руки и сердце у тебя открыты. Правда, руки бывают пустыми, но сердце полно всегда, и ты можешь делиться теплом, добром, светом, смехом. Иногда именно смех помогает лучше всего.

Бекки едва ли знала смех за всю свою бедную, тяжелую жизнь. Сара веселила ее и сама веселилась с нею, а смех (хотя обе о том не ведали) сытнее пирожков.

За несколько недель до того, как Саре должно было исполниться одиннадцать, она получила письмо от отца, не такое бодрое, как обычно. Он прихворнул, и по-видимому, был слишком занят алмазными россыпями.

«Понимаешь, Сара, — писал он, — твой папа плохой делец, он устал от цифр и бумаг. Я не разбираюсь в них, а их так много! Наверное, если бы не жар, я бы засыпал скорее и не видел под утро таких тревожных снов. А если бы еще моя хозяюшка была здесь, она бы дала мн хороший, серьезный совет. Не правда ли, дала бы?»

Одной из его шуток было это прозвище — ведь она была не по-детски рассудительной, как настоящая хозяйка.

Ко дню рождения он приготовил ей сказочные подарки. В Париже заказал новую куклу с полным великолепным гардеробом. Когда он спросил ее в письме, рада ли она кукле, она ответила довольно странно.

«Я уже совсем большая, — написала она, — и больше мне никогда не будут дарить кукол. Эта — последняя. Не правда ли, красиво? Будь поэтом, я бы сочинила стихи „Последняя кукла“. Но я стихов не пишу. Я пыталась, но вышло очень смешно, совсем не так, как у Уоттса, Кольриджа[7] или Шекспира. Никто не заменит мне Эмили, но эту, Последнюю, я буду очень уважать, и девочки ее полюбят. Все они любят кукол, хотя самые большие — им чуть ли не пятнадцать — притворяются, что они для этого слишком взрослые».

Когда капитан Кру читал это письмо, у него просто раскалывалась голова. Стол перед ним был завален бумагами, внушавшими ему истинный ужас, но смеялся он так, как давно уже не смеялся.

«Она что ни год, то забавнее, — думал он. — Господи, только бы эти дела наладились, и я бы смог к ней съездить! Чего бы я ни дал, чтобы ее ручки меня обняли!..»

Рождение предполагалось отпраздновать очень торжественно. Класс решили украсить зеленью, собрать там гостей, с большой помпой открыть коробки и ящики, а потом, в святилище мисс Минчин, устроить настоящий пир. Когда настал день праздника, школа ходила ходуном. Никто и не заметил, как прошло утро. Класс убрали гирляндами остролиста, парты вынесли, а на скамейки вдоль стен надели пунцовые чехлы.

Когда Сара вышла утром в свою гостиную, она увидела на столе толстенький сверток в темной бумаге. Она поняла, что это — подарок, и даже догадывалась, от кого. Осторожно его развернув, она обнаружила красную подушечку из не очень чистой фланели, на которой черными булавками было выведено: «Паздравляю и жилаю».

— О, Господи! — растрогалась Сара. — Как же она трудилась! Я так рада, так рада… просто плакать хочется.

Но тут она удивилась. К нижней стороне подушечки была прикреплена карточка: «Мисс Амелия Минчин».

Сара вертела ее и так, и сяк.

«Мисс Амелия! — думала она. — Нет, быть не может!»

В эту минуту дверь приоткрылась, Бекки робко заглянула в нее, улыбнулась, вошла в комнату и остановилась, теребя фартук.

— Нравится вам, мисс Сара? — спросила она. — Правда, нравится?

— Еще бы! — воскликнула Сара. — Бекки, душенька, неужели ты это сама?

Бекки надрывно, но радостно всхлипнула, и глаза ее увлажнились от счастья.

— Это фланелька, мисс, да и то не новая, а шила я по ночам. Я же знаю, вы представите, что она атласная и с бриллиантами. Когда я шила, я тоже старалась представить. А вот карточку — тут она смутилась — я вынула из мусорной корзинки. Мисс Мелли ее выбросила, своих у меня нету… А без карточки нельзя, я и приделала…

Сара кинулась к ней и крепко ее обняла. Ни себе, ни кому иному она бы не могла сказать, почему у нее комок в горле.

— Бекки! — воскликнула она, смущенно смеясь. — Как я тебя люблю!

— Спасибо вам, мисс, — проговорила Бекки. — Спасибо большое. Не такая уж она хорошая. Фланелька старовата.

Глава VII. СНОВА АЛМАЗНЫЕ ПРИИСКИ

Когда Сара вошла в классную комнату, убранную остролистом, это было целое шествие. Мисс Минчин в лучшем шелковом платье держала ее за руку. За ними следовал слуга с коробкой, в которой лежала Последняя Кукла, служанка с еще одной коробкой и Бекки в чистом фартуке и новом чепце — с третьей. Сара предпочла бы войти попроще, но мисс Минчин послала за ней и поговорила с ней в своей гостиной.

— Это не простой праздник, — сказала она, — и я не хочу, чтобы его так воспринимали.

Итак, Сару торжественно ввели в залу, и она смутилась, когда старшие девочки уставились на нее, переталкиваясь локтями, а младшие подняли веселый гвалт.

— Тихо! — прикрикнула мисс Минчин. — Джеймс, поставьте коробку на стол и снимите крышку. Эмма, поставьте свою на кресло, — и, с неожиданной злобой, — Бекки!

Бекки забылась от восторга и улыбалась Лотти. Внезапно услышав крик, она от страха чуть не уронила коробку и так смешно, неуклюже сделала книксен, что Лавиния и Джесси прыснули.

— Ты забываешься, — сказала мисс Минчин. — Кто тебе разрешил глядеть на молодых леди? Поставь коробку!

Бекки испуганно поставила коробку и поспешила отступить к дверям.

— Можете идти, — отпустила мисс Минчин слуг, величественно взмахнув рукой.

Бекки посторонилась, чтобы пропустить старших, но все-таки жалобно взглянула на первую коробку. Из складок папиросной бумаги торчало что-то синее, атласное.

— Простите, мисс Минчин, — вдруг сказала Сара, — можно Бекки остаться?

Это было поистине смело, мисс Минчин чуть не подпрыгнула. Потом взяла лорнет и воззрилась на образцовую ученицу.

— Бекки?! — воскликнула она. — Сара, дорогая, одумайтесь!

Сара шагнула к ней.

— Понимаете, — объяснила она, — ей хочется увидеть подарок. Она ведь тоже девочка.

Шокированная мисс Минчин глядела то на одну, то на другую.

— Дорогая Сара, — сказала она, — Бекки — судомойка. Они… э… э… не девочки.

Она и впрямь считала, что они — машины, которые носят ящик с углем и чистят камины.

— А вот Бекки — девочка, — не уступила Сара. — Она будет очень рада, я знаю. Пожалуйста, не гоните ее… сегодня ведь мой праздник.

— Если это подарок, — с большим достоинством сказала мисс Минчин, — пусть останется. Ребекка, поблагодари мисс Сару за ее доброту.

— Ой, спасибо мисс! Благодарю вас, мисс! Да, мисс, я хотела посмотреть куколку. Спасибо вам большое. И вам спасибо, мэм, — она испуганно присела перед мисс Минчин. — Я бы в жизни не посмела…

Мисс Минчин снова взмахнула рукой, теперь — в сторону двери.

— Стой в том углу, — велела она. — Подальше от воспитанниц.

Бекки, блаженно улыбаясь, отправилась туда. Ей было неважно, где стоять, раз уж она в комнате, а не внизу, на кухне. Не испугалась она и тогда, когда мисс Минчин, грозно откашлявшись, заговорила снова.

— А теперь, — сказала она, — я хочу сказать несколько слов.

— Речь говорит, — шепнула одна из воспитанниц. — Хоть бы покороче.

Сара смутилась — и впрямь, приятно ли, когда о тебе говорят речь?

— Вы знаете, — продолжала мисс Минчин, — что нашей дорогой Саре исполнилось одиннадцать лет.

— Вот уж поистине дорогой! — шепнула Лавиния.

— Многим из вас уже одиннадцать, но сегодняшний праздник — особый. Когда она станет старше, она унаследует огромное состояние, и долг ее — использовать его во благо.

— Прииски… — тихо хихикнула Джесси.

Сара не слушала ее, она глядела зелеными глазами на мисс Минчин и мучилась. Когда начальница говорила о деньгах, она ощущала, что ненавидит ее, а очень дурно ненавидеть взрослых.

— Когда ее дорогой отец, капитан Кру, привез ее из Индии и препоручил моим заботам, — продолжала мисс Минчин, — он шутливо сказал: «Боюсь, она станет очень богатой». Я отвечала: «В моей школе она получит образование, которое украсит собой самое большое богатство». Сара стала лучшей моей ученицей. Ее французский и ее танцевальные успехи делают честь нашей школе. Манеры, благодаря которым вы называете ее принцессой, поистине безупречны. Доброту свою она доказала, устроив для вас этот бал. Надеюсь, вы это цените. Прошу вас выразить свои чувства. Скажите хором: «Спасибо!»

Все встали, как в то утро, которое Сара так хорошо помнила. Все кричали «Спасибо, Сара!», и надо признаться, что Лотти при этом прыгала. Сара смутилась на миг, потом изящно присела.

— Спасибо и вам, — сказала она, — что пришли меня поздравить.

— Прекрасно, Сара, прекрасно, — одобрила мисс Минчин. — Именно так отвечают принцессы, когда их приветствует народ. Лавиния, звук, которой вы издали, очень похож на фырканье. Если вы завидуете соученице, выражайте достойнее ваши чувства. А теперь я покину вас. Развлекайтесь.

Она вышла, и все стряхнули чары, которые были так ощутимы в ее присутствии. Не успела закрыться дверь, как все повскакали с мест. Малютки просто выдержать не могли, да и старшие не слишком медлили. Девочки кинулись к коробкам, Сара, улыбаясь, склонилась над второй.

— Это книги, я знаю, — сказала она.

— Неужели папа дарит тебе книги? — спросила Эрменгарда. — Ну, он не лучше моего! Не смотри их, Сара.

— Я же их люблю, — рассмеялась Сара, но повернулась к первой коробке, вынула куклу — и та оказалась такой великолепной, что девочки просто зашлись от восторга, а потом отступили, чтобы почтительно любоваться ею.

— Она не меньше Лотти, — проговорила одна.

Лотти захлопала в ладоши и пустилась в пляс.

— Наряд у нее — для театра, — заметила Лавиния. — Плащ отделан горностаем.

— Ой! — закричала Эрменгарда. — Бинокль, синий с золотом!

— Вот ее сундук, — сказала Сара. — Рассмотрим-ка все вещи!

Она села на пол и открыла сундук. Девочки сгрудились вокруг нее, глядя, как она вынимает вещи, слой за слоем. Никогда еще в классе не было такого шума. Все смотрели на кружева, платочки, чулки; на шкатулку, в которой лежали ожерелье и диадема, точь в точь как бриллиантовые; на пелерину и муфту; на бальные платья, платья для прогулок, платья для визитов, платья для чаепитий; на шляпы и веера. Даже Лавиния с Джесси забыли, что куклы — им не по возрасту, и вскрикивали от восторга.

— Представим, — сказала Сара, примеряя черную бархатную шляпу безучастной владелице этих сокровищ, — представим, что она понимает нас и гордится таким успехом.

— Вечно ты выдумываешь! — сказала Лавиния, и вид у нее был брезгливо-важный.

— Да, — сказала Сара. — Это ведь интересно, словно ты — волшебница. Представишь что-нибудь очень сильно, оно и сбывается.

— Вольно выдумывать, когда ты богата, — сказала Лавиния. — А вот если бы ты была нищей и жила на чердаке…

Сара оставила страусовые перья, которые располагала покрасивей, и задумалась.

— Наверное, я могла бы… — сказала она. — Если ты беден, приходится все время представлять. Только это очень трудно.

Часто думала она потом, что сразу после этих слов в комнату вошла мисс Амелия.

— Сара, — сказала она, — поверенный вашего отца, мистер Барроу, хочет повидаться с мисс Минчин. Стол накрыт у нее, так что вы бы лучше пошли туда сейчас, а они поговорят здесь, в классе.

Угощенье всегда приятно, и девочки обрадовались. Мисс Амелия построила всех парами, сама пошла с Сарой, впереди, а Последняя Кукла осталась сидеть, где сидела, среди разбросанных платьев, отороченных кружевом юбок, пелерин и прочей роскоши.

Бекки на пир не пригласили, и она посмела задержаться на минутку, чтобы все получше рассмотреть.

— Иди работай, Бекки, — сказала ей мисс Амелия; но она бережно подняла муфту и пелерину, залюбовалась ими и вдруг услышала, что в комнату входит мисс Минчин. От ужаса, что ее обвинят в неслыханной наглости, она нырнула под стол, с которого до полу свисала скатерть.

Мисс Минчин была не одна, а с остролицым, сухоньким человеком, который явно нервничал. Беспокойной казалась и начальница; на незнакомца она смотрела с раздражением и растерянностью.

Однако в кресло она уселась сдержанно, не без строгости, и вежливо сказала гостю:

— Прошу, мистер Барроу.

Но он сел не сразу, он засмотрелся на Последнюю Куклу и ее гардероб. Надев очки, он долго глядел на них с немалым раздражением. Последняя Кукла, не обижаясь, спокойно глядела на него.

— Фунтов сто, — наконец сказал он. — Все дорогое, настоящее, сшито в Париже. Да, легко он тратил деньги, этот молодой человек…

Мисс Минчин возмутилась. Какая наглость осуждать ее лучшего клиента! Даже стряпчие, и те права на это не имеют.

— Простите, мистер Барроу, — сухо сказала она. — Я вас не понимаю.

— Подарки, видите ли! — все тем же тоном сказал стряпчий. — Одиннадцатилетней девочке! Я бы назвал это дикой расточительностью.

Мисс Минчин выпрямилась еще больше.

— Капитан Кру богат, — сказала она. — Одни алмазные прииски…

— Прииски! — взорвался мистер Барроу. — Да нет их! Ясно вам? Нет!

Какая-то сила подняла мисс Минчин с кресла.

— Что? — закричала она. — Что вы говорите?

— Во всяком случае, — резко сказал он, — лучше бы их не было.

— Алмазных приисков? — выговорила мисс Минчин, вцепившись в спинку кресла, словно хотела и не могла удержать дивный сон.

— Такие прииски чаще приводят к разорению, чем к богатству, — сказал стряпчий. — Когда человек, несведущий в делах, попадает в руки дорогому другу, лучше ему бежать от всяких приисков — алмазных, серебряных, золотых, а главное — от самого друга. Покойный капитан Кру…

Мисс Минчин задохнулась.

— Покойный! — крикнула она. — Вы хотите сказать, что он…

— Умер, мисс, — отрывисто ответил мистер Барроу. — От тропической лихорадки и деловых-неприятностей. Одна лихорадка его бы не убила, если бы он не свихнулся от бед, а беды, может быть, не допекли бы его без лихорадки. Словом, капитана Кру нет в живых.

Мисс Минчин рухнула в кресло.

— Какие беды? — в ужасе спросила она. — В чем дело?

— Да все эти прииски, — отвечал стряпчий, — и дорогой друг… и разорение.

Начальница уже вообще не дышала.

— Он разорился? — еле выговорила она.

— Потерял все как есть. Да, у него было много денег. Но его дорогой друг помешался на приисках. Он вложил в них все свои деньги и все деньги капитана. А потом сбежал… Капитан был болен, когда ему сказали. Этого он уже не вынес. Он бредил перед смертью, все о девочке — и не оставил ни гроша.

За всю свою жизнь мисс Минчин не получала такого удара. И лучший родитель, и лучшая ученица исчезли, как их и не было. Ей казалось, что ее обманули и обокрали все они — и капитан, и Сара, и стряпчий.

— Вы хотите сказать, — выкрикнула она, — что он не оставил ничего? У Сары нет денег! Она — нищая! У меня осталась на руках не богачка, а нищенка?

Мистер Барроу был умен, деловит и счел нужным как можно скорее снять с себя ответственность.

— Конечно, нищая, — сказал он. — И, конечно, у вас на руках. Мы не знаем на всем свете ни единого ее родственника.

Мисс Минчин дернулась, словно хотела выбежать из комнаты и прекратить нелепый, бессмысленный пир.

— Чудовищно! — сказала она. — А она сидит у меня в гостиной, в шелках и кружевах, и угощает подружек за мой счет…

— Да, мисс, — спокойно отвечал он, — именно за ваш. Мы, Барроу и Скилфорт, ни за что не отвечаем. В жизни не видел, чтобы состояние так основательно исчезло. Капитан не оплатил наш счет — и немалый!

Мисс Минчин, немая от гнева, опустилась на место. Это уж было Бог знает что!

— Да, попалась я! — наконец выговорила она. — Я была так уверена, что вечно платила за всякие глупости. Я заплатила за эту идиотскую куклу и ее идиотский гардероб! Девчонке ни в чем не отказывала. У нее экипаж, и пони, и горничная, я давно за них плачу.

С тех пор, как он все объяснил и умыл руки, мистера Барроу явно не занимали беды мисс Минчин. Он не испытывал сострадания к раздражительным владелицам привилегированных школ.

— Больше не платите, — сказал он, — разве что вам хочется делать подарки мисс Кру. У нее нет ни единого фартинга.

— Нет, мне-то что делать? — настаивала мисс Минчин. — Мне!

— Тут делать нечего, — сказал мистер Барроу, кладя очки в футляр, а футляр — в карман. — Капитан Кру умер. Девочка нищая. Кроме вас, за нее не отвечает никто.

— И я не отвечаю! — сказала мисс Минчин, белея от гнева. — Я отказываюсь!

Мистер Барроу собирался уйти.

— Это меня не касается, — сухо сказал он. — Барроу и Скилфорт здесь ни при чем. Естественно, мне очень жаль…

— Если вы собираетесь бросить ее на меня, — угрожающе произнесла мисс Минчин, — вы в большом заблуждении. Меня обманули и обокрали. Я ее выкину на улицу!

Мистер Барроу спокойно направился к двери.

— Я бы на вашем месте этого не делал, — заметил он. — Произведет дурное впечатление. Слухи, знаете ли… Образцовая школа выгоняет на улицу нищую, беспомощную девочку…

Он был умен, деловит и знал, что сказать. Знал он и то, как деловита мисс Минчин, да и достаточно умна, чтобы понять его правоту. Она не могла позволить себе поступка, который вызовет толки об ее жестокости.

— Лучше оставьте ее, — прибавил он. — Вы еще выгадаете. По-моему, она умна и способна. Когда она вырастет, от нее будет немало пользы.

— Ничего, будет и раньше! — воскликнула директриса.

— Не сомневаюсь, мисс, — зловеще усмехнулся стряпчий. — Вы уж постараетесь. Желаю счастья!

Он поклонился, вышел, сам закрыл дверь, а мисс Минчин, надо признаться, застыла на месте. Она знала, что он прав. Никто ничего ей не возместит. Образцовая ученица превратилась в одинокую нищенку. Деньги, которые платила мисс Минчин, пропали, их не вернешь.

Пока она стояла, застыв от досады и обиды, до слуха ее донеслись веселые голоса, и откуда? — Из ее святилища! Что-что, а это она прекратить могла.

Она двинулась к двери, но ту уже открыла мисс Амелия и, увидев искаженное злобой лицо, испуганно отступила.

— Что случилось? — робко спросила она.

— Где Сара Кру? — спросила, не отвечая, старшая сестра каким-то страшным голосом.

— Сара! — проговорила она. — Там, у тебя, конечно.

— Есть в ее роскошном гардеробе черное платье? — с горьким сарказмом спросила мисс Минчин.

— Черное? — перепугалась Амелия. — Черное?

— У нее есть платья всех цветов, — сказала сестра. — А вот черного нету?

Мисс Амелия побледнела.

— Н-нет… — сказала она. — То есть, было, оно ей сейчас коротко. Черное, бархатное… Она из него выросла.

— Пойди и скажи, — велела мисс Минчин, — снять это розовое облако и надеть то платье, даже если оно ей выше колен. Кончились ее наряды!

Тут мисс Амелия зарыдала, ломая пухлые ручки.

— Сестра! — взывала она. — Сестрица! Что же такое случилось?

Мисс Минчин не тратила лишних слов.

— Этот Кру умер, — сказала она. — Не оставив ни гроша. А капризная, балованная девчонка — у меня на руках.

Мисс Амелия плюхнулась на ближнее кресло. Сестра ее продолжала:

— Сотни фунтов я потратила на сущий вздор! Ни единого пенни не вернешь. Прекрати сейчас же этот дурацкий пир! Пусть немедленно переоденется.

— Почему же я? — едва проговорила Амелия. — Вот сейчас пойти и сказать?

— Именно! — прикрикнула мисс Минчин. — Что ты вытаращилась как гусыня? Иди и скажи.

Бедная мисс Амелия привыкла к обидным прозвищам. Она знала, что глупа, а именно дурочкам положено делать неприятные вещи. Да, неприятно — но ведь приказано… спрашивать сейчас не время.

Она терла глаза носовым платком, пока они совсем не покраснели; потом молча вышла из классной — когда старшая сестра смотрела и говорила так, оставалось повиноваться. Мисс Минчин ходила из угла в угол, разговаривая сама с собой, но этого не замечала. За последний год она связывала много надежд с алмазными приисками. Начальницы школ тоже могут разбогатеть, если им подсобят владельцы копей. И вот, ей осталось считать не доходы, а потери.

— Да уж, принцесса! — говорила она. — Ее баловали как королеву!

В это время она сердито проходила мимо стола и из-под длинной скатерти услышала странный жалобный звук.

— Это еще что? — воскликнула она. Звук раздался снова. Она остановилась и подняла скатерть.

— Как ты посмела? — заорала она. — Нет, как посмела? Сейчас же вылезай!

Бекки вылезла, в чепце набекрень, с красными от слез глазами.

— П-п-простите, мэм, — залепетала она. — Я знаю, что нельзя… Я смотрела на куколку… А вы пришли, я перепугалась… и залезла под стол…

— Ты все время сидела там и слушала? — спросила мисс Минчин.

— Нет, мэм, — непрестанно приседая, заверила Бекки. — Я не слушала… я хотела вылезти… но вы бы увидели… А слушать — не слушала, что вы! Я слышала.

И вдруг, словно утратив страх, она разрыдалась.

— Хорошо, мэм, — говорила она. — Выгоняйте меня, мэм… Мне так жалко мисс Сару… так жалко…

— Убирайся! — крикнула мисс Минчин.

Бекки присела еще раз, обливаясь слезами.

— Да, мэм, уберусь, мэм… Только вы послушайте… Мисс Сара была такая богатая… все ей служили… обували-одевали… что ж она будет делать без горничной? Пожалуйста, разрешите, я за ней буду ухаживать после работы!.. Я все мигом переделаю, только бы ей помочь, когда она стала бедная… Ой, как мне жалко, мэм, как мне жалко принцессу!

Ей удалось еще больше рассердить мисс Минчин. Нет, это уж слишком! Какая-то судомойка жалеет эту мерзкую девчонку! И она топнула ногой.

— Ни в коем случае, — сказала она. — Пусть ухаживает за собой, да и за другими. Убирайся немедленно, а то уволю.

Бекки закрыла лицо фартуком и выбежала из комнаты, а внизу среди кастрюль и горшков, выплакалась вволю.

— Прямо, как в этих ее историях, — рыдала она. — Принцессу выгнали, некому ей помочь.

Мисс Минчин никогда не была такой сухой и жестокой, как через несколько часов, когда Саре велели зайти к ней.

Саре уже казалось, что праздник ей приснился или был когда-то давно, у кого-то другого.

Все убрали, гирлянд больше не было, парты расставили по местам. Гостиная мисс Минчин стала такой как всегда, и хозяйка ее переоделась в свое обычное платье. Велела переодеться и девочкам, а после этого они вернулись в класс, чтобы все обсудить друг с другом.

— Скажи Саре, — велела сестре мисс Минчин, — чтобы зашла ко мне. И объясни получше, что я не допущу никаких истерик и сцен.

— Сестрица, — сказала мисс Амелия, — она очень странная. Она не плачет. Помнишь, она не плакала, когда капитан уехал в Индию. Когда я рассказывала ей, она стояла молча и слушала, только все бледнела, да глаза становились больше и больше. Потом она посмотрела на меня, у нее задрожал подбородок, и она убежала наверх. Многие девочки плакали; но она их как будто не слушала, она ничего не слышала, одну меня. Так странно, когда тебе не отвечают. Ведь если ты говоришь что-нибудь особенное, ты думаешь, хоть что-то скажут…

Никто кроме Сары не знал, что было в ее комнате, когда она закрыла дверь. Она и сама запомнила только, что ходила от стены к стене, повторяя каким-то чужим голосом:

— Папа умер! Папа умер!

Как-то она остановилась перед Эмили и отчаянно закричала:

— Эмили! Ты слышишь? Папа умер! В Индии, так далеко…

Когда она вошла к мисс Минчин, лицо у нее было белое, круги под глазами — черные. Она ничуть не походила на розовую бабочку, летавшую от сокровища к сокровищу в разукрашенной зале. Перед начальницей стояло жалкое, почти смешное созданье.

Сама, без Мариэттиной помощи, надела она черное платье. Оно было ей коротко и узко, ноги казались слишком длинными. Черной ленты не нашлось, и короткие густые волосы падали вдоль щек, подчеркивая бледность лица. Одной рукой она прижимала к себе Эмили, завернутую в какую-то белую тряпку.

— Положи куклу, — сказала мисс Минчин. — Зачем ты ее принесла?

— Нет, — ответила Сара. — Не положу. Кроме нее, у меня никого нет. Ее подарил папа.

Мисс Минчин всегда становилось при ней не по себе, стало и сейчас. Девчонка говорила не грубо, а твердо и холодно, и отвечать ей было нелегко — быть может, потому, что директриса знала, как бессердечно она поступает.

— Теперь у тебя не будет времени на кукол, — сказала она. — Придется работать, приносить пользу.

Сара молча смотрела на нее большими странными глазами.

— Все теперь иначе, — продолжала мисс Минчин. — По-видимому, мисс Амелия объяснила…

— Да, — сказала Сара. — Папа умер. Он не оставил денег. У меня ничего нет.

— Ты нищая, — сказала мисс Минчин, снова вскипая. — Насколько мне известно, у тебя нет ни дома, ни родных. Ты никому не нужна.

Худенькое личико дернулось, но Сара ничего не сказала.

— Что ты так смотришь? — резко спросила мисс Минчин. — Неужели ты настолько глупа, что ничего не понимаешь? Сказано, ты на свете одна, и никто тебе не поможет, разве что мы, из милости.

— Я понимаю, — тихо ответила Сара и словно проглотила что-то. — Я понимаю.

— За эту куклу, — и мисс Минчин указала на главный подарок, — за эту идиотскую куклу и ее нелепые вещи заплатила я!

Сара посмотрела на кресло.

— Последняя Кукла, — сказала она странным голосом. — Последняя Кукла.

— Вот именно, последняя! — сказала мисс Минчин. — И, заметь, моя. Теперь у тебя нет ничего.

— Возьмите ее, — сказала Сара. — Зачем она мне?

Кричи она, плачь, пугайся, мисс Минчин было бы легче. Она любила властвовать, ощущая свою силу, а тут, глядя на бледное личико и слыша гордый, тоненький голос, она, в сущности, чувствовала, что с ней не считаются.

— Не важничай, — сказала она. — Теперь это не годится. Ты уже не принцесса. Экипаж и пони я продам, горничную рассчитаю. Носить ты будешь самые старые и простые платья, другие — не про тебя. Как Бекки, ты должна зарабатывать себе на жизнь.

К ее удивлению, серьезное личико просветлело.

— Я могу работать? — спросила Сара. — Тогда все не так страшно. А что я буду делать?

— То, что прикажут, — отвечала начальница. — Ты неглупа, быстро все схватываешь. Будешь приносить пользу, оставлю тебя здесь. Ты хорошо говоришь по-французски, можешь заниматься с младшими.

— Правда? — воскликнула Сара. — О, пожалуйста! Я и правда могу. Я люблю их, и они меня любят.

— Не болтай глупостей, — сказала мисс Минчин. — Кто тебя любит? Ну, хорошо, а еще ты будешь делать покупки, помогать кухарке. Не угодишь мне — уйдешь. Запомни это! А теперь — иди.

Сара ушла не сразу — она постояла, посмотрела, думая о странных вещах. Потом повернулась к двери.

— Стой! — крикнула мисс Минчин. — Ты не собираешься поблагодарить?

Сара помолчала, и странные мысли снова явились к ней.

— За что? — спросила она.

— За мою доброту, — объяснила мисс Минчин. — За то, что у тебя есть дом.

Сара шагнула к ней, тяжело дыша, и сказала с недетской силой:

— Вы не добры, а это — не дом.

И выбежала из комнаты, прежде чем мисс Минчин успела ответить или сделать хоть что-нибудь, кроме того, чтобы окаменеть от гнева.

Наверх она шла, тяжело дыша и прижимая к себе Эмили.

«Ах, если бы она умела говорить!» — думала она. — «Если бы умела… если бы умела…»

Она собиралась пойти к себе, лечь на шкуру, прижавшись к большой кошачьей голове, и, глядя в огонь, думать, думать, думать… Но у дверей стояла мисс Амелия, растерянно глядя на нее. Ей было стыдно, что она послушалась сестрина приказа.

— Ты… Ты туда не иди, — проговорила она.

— Не идти? — удивилась Сара, отступая назад.

— Теперь, ты не будешь тут жить, — сказала мисс Амелия и покраснела.

Сара все поняла. Начались изменения, о которых говорила мисс Минчин.

— А где же мне жить? — спросила она, надеясь, что голос ее не дрогнул.

— На чердаке, рядом с Бекки, — отвечала Амелия.

Сара знала, где чердак, Бекки ей рассказывала. Она прошла еще два пролета. Последняя лестница была крутой и узенькой, и Саре казалось, что мир, где жила какая-то другая девочка, остался далеко позади.

Когда она вошла на чердак, сердце у нее дернулось. Она закрыла дверь, прислонилась к ней, огляделась.

Да, это был другой мир. Комната была беленая, со скошенным потолком. Штукатурка там и сям висела лохмотьями. У стены стояла железная кровать, покрытая старым одеялом. Была тут и мебель, слишком старая, чтобы держать ее внизу; был и холодный камин со ржавой решеткой. Перед оконцем, в котором виднелся прямоугольник унылого серого неба, стояла старая табуретка. Сара села на нее. Она не умела плакать, не плакала и теперь, только обнимала Эмили, прислонившись черноволосой головкой к грязной занавеске.

И тут раздался стук в дверь, такой робкий и тихий, что она услышала не сразу, да и вообще не встала, но дверь отворилась сама, и в нее заглянуло тощее заплаканное личико. Это была Бекки, которая проплакала тайком несколько часов, все время вытирая фартуком глаза.

— Ой, мисс! — еле слышно сказала она. — Можно… если вы разрешите… я войду?

Сара подняла голову и посмотрела на нее. Улыбнуться она не смогла, хотя и попыталась. Но лицо ее стало детским. Она протянула руки и всхлипнула.

— Бекки! — сказала она. — Я же говорила, мы — просто девочки… Ты да я… Вот видишь, это правда. Между нами нет разницы. Я больше не принцесса.

Бекки подбежала к ней, схватила ее руку, прижала к груди и упала на колени, рыдая от горя и любви.

— Нет, мисс, — плакала она, — вы все равно принцесса. Что бы с вами ни было, а принцесса, и ничего тут не поделаешь!..

Глава VIII. НА ЧЕРДАКЕ

Сара так никогда и не забыла первую ночь на чердаке. Именно тогда претерпела она тяжкое, недетское горе, о котором никому не сказала. Никто бы и не понял. Собственно, ей повезло, что пока она лежала без сна в темноте, мысли ее поневоле отвлекались, слишком уж все было непривычно. Наверное, ей повезло и в том, что приходилось думать о чисто телесных неудобствах. Иначе беда была бы ей не по силам. И все же той ночью она едва ли помнила, что у нее есть тело, ибо могла помнить только об одном.

— Папа умер! — шептала она. — Папа умер.

Не скоро заметила она, что постель — очень жесткая, и она давно уже приноравливается, как поудобней лечь; что такой темноты она в жизни не видела; что на крыше, среди труб, жутко воет ветер, мало того — за стенами что-то шуршит, пищит, скребется. Она знала, что это, ей ведь сказала Бекки: мыши или крысы то ли дрались друг с другом, то ли играли. Раза два она даже услышала стук коготков по полу, и вспоминала потом, что присела, дрожа, на постели, а когда легла, укрыла голову простыней.

Жизнь ее переменилась не постепенно, а сразу.

— Пусть знает, что ее ждет, — говорила сестре мисс Минчин. — Пусть приучается.

Мариэтта ушла наутро. Проходя мимо бывшей своей гостиной, Сара заметила в приоткрытую дверь, что все уже не так. Украшения куда-то убрали, кровать стояла в углу, словом — это была обычная спальня.

Спустившись к завтраку, она обнаружила, что вместо нее с мисс Минчин сидит Лавиния.

— Итак, — холодно сказала начальница, — твои новые обязанности начнутся с того, что ты сядешь к маленькому столу, с младшими воспитанницами. Следи, чтобы они вели себя прилично и не переводили еду. Кстати, ты припоздала, Лотти уже пролила чай.

С этого началось; а потом, день ото дня, обязанностей становилось все больше. Она учила младших французскому, проверяла у них уроки, но это было легче всего. Оказалось, что ее можно использовать на все лады. В любое время, в любую погоду ее посылали за покупками. Кухарка горничная, подражая мисс Минчин, наслаждались, гоняя туда и сюда эту выскочку, с которой раньше столько носились. Служанки были отнюдь не первоклассные, грубые, склочные, а как удобно иметь под рукой козла отпущения!

Первые месяца два Сара еще надеялась, что ее старательность и безответность умягчат их. По гордости своей она хотела показать, что зарабатывает себе на жизнь, а не принимает милостыню. Но в конце концов она поняла, что никого не умягчила — чем больше она старается, тем больше злятся и требуют неряшливые горничные, тем охотнее винит ее кухарка.

Будь она постарше, мисс Минчин поручила бы ей старших учениц и сэкономила бы на учительнице; но вид у нее был еще детский, и ее использовали как девочку на побегушках. Мальчик, все-таки, не так честен и умен, а Саре не страшно поручить самые трудные дела. Она даже счета оплачивала — и при этом успевала вытереть пыль и хорошо прибрать в комнате.

Учится ей уже не приходилось. С ней не занимался никто и только после долгого, суматошного дня, набегавшись по чужим делам, она худо-бедно могла посидеть над книгами в пустом классе.

«Если я не буду все повторять, — думала она, — я все забуду. Собственно, я вроде кухонной девчонки, и без занятий стану такой, как бедная Бекки. Интересно, могу ли я совсем все забыть, писать с ошибками и путать, сколько жен у Генриха VIII?»

Едва ли не удивительней всего было ее положение среди учениц. Из маленькой принцессы она превратилась в парию. Работать приходилось столько, что она и не успела бы ни с кем поговорить, да и мисс Минчин явно не нравилось, когда она хоть как-то общалась с ученицами.

— Я не допущу, — говорила директриса, — коротких отношений с другими детьми. Девочки сентиментальны. Если она захочет их разжалобить, они увидят в ней жертву, героиню, и у родителей создастся превратное впечатление. Лучше ей жить на отшибе, сообразно с обстоятельствами. Я дала ей дом, она и того не вправе ждать от меня.

Сара почти ничего и не ждала, а гордость не позволяла ей видеться с девочками, которые явственно ее сторонились. Честно говоря, ученицы мисс Минчин были туповаты и думать не умели. Они привыкли к богатству и удобствам, и, поскольку Сарины платья становились все короче, заношенней и нелепей, туфли порвались, а сама она ходила с корзинкой по лавкам, им казалось, что теперь она — вроде служанки.

— Подумать только, — рассуждала Лавиния, — и это она хвасталась алмазными приисками! Однако и вид у нее! А уж странности… Я лично никогда ее не любила, но просто выдержать не могу, когда она смотрит и молчит, как будто хочет что-то про тебя узнать.

— Да, — сказала Сара, услышав об этом, — хочу. Потому и смотрю. Я люблю знать разные вещи. А потом о них думаю.

Что до Лавинии, на нее она как раз не смотрела, чтобы не сорваться. Старшая из учениц любила насолить ближним, а кто подойдет тут лучше, чем бывшая гордость школы!

Сара людей не обижала и не любила ссориться. Приходилось ей туго: она бегала по мокрым улицам с корзинками и пакетами; учила французскому нерадивых малюток; когда совсем обносилась и отощала, стала обедать на кухне; никому до нее не было дела; в сердце ее умножались гордость и скорбь — но она ничего не говорила.

— Военные не жалуются, — повторяла она сквозь сжатые зубы. — Вот и я не буду. Представлю, что я — на войне.

И все-таки детское сердце разорвалось бы от тоски, если б не три человека.

Главным из них, скажем честно, была бедная Бекки. Даже в ту, первую ночь легче было знать, что за стеной, в которой пищат и скребутся мыши, есть еще одна девочка. Позже это ощущение крепло. Днем изгнанницам почти не удавалось перекинуться словом, у каждой было очень много дел, и их бы немедленно обвинили в лени и нерадивости.

— Вы не обижайтесь, мисс, — шепнула Бекки первым же утром, — если я что не так скажу. Еще наорут. Они не любят, чтоб мы говорили одна другой «пожалуйста» и «спасибо» или там «извините», да и времени нету.

Однако еще до рассвета она забегала к Саре и помогала ей одеться, а уж потом шла растапливать плиту. А вечером Сара слышала робкий стук и знала, что личная горничная поможет ей, если надо. Первые, самые горькие недели Саре было трудно говорить, и они не сразу стали ходить друг к другу в гости. Сердце подсказало Бекки, что очень несчастных людей лучше не трогать.

Второй из трех утешительниц была Эрменгарда, но прежде произошли довольно странные вещи.

Когда Сара стала приходить в себя, она поняла, что вообще забыла о своей толстой подруге. Ей казалось, что их разделяют годы. Конечно, Эрменгарда была не только доброй, но и глупой. Она беспомощно цеплялась за Сару, просила объяснить ей урок, ловила каждое ее слово и вечно требовала новых сказок. Самой же ей нечего было сказать, а книг она не выносила. Словом, она была не из тех, о ком помнят в горе, и Сара забыла ее.

Это оказалось тем легче, что ее как раз вызвали домой, а когда недели через три она вернулась, она дня два Сары не видела. Потом они встретились на лестнице; Сара несла в починку груду белья (она уже умела чинить его). Вид у нее был странный, платье — короткое, ноги — длинные.

У Эрменгарды не хватило ума вести себя правильно. Она просто не знала, что сказать. Конечно, она слышала, что случилось, но все же никак не могла представить Сару жалкой и бедной, словно служанка. Она совсем расстроилась, как-то нелепо хихикнула и вскричала:

— Ой, Сара, это ты!

— Да, — ответила недавняя подруга, и вдруг в голову ей пришла странная мысль. Она покраснела.

Сара придерживала белье подбородком, глаза ее смотрели так странно, что Эрменгарда совсем уж потерялась. Ей почудилось, что она никогда не видела эту девочку. Может быть, ставши бедной, та превратилась в кого-то вроде Бекки?

— Как… как ты поживаешь? — выговорила она.

— Не знаю, — ответила Сара. — А ты?

— Я — ничего… — вконец оробела Эрменгарда. И вдруг прибавила: — Тебе… очень плохо?

Тут Сара проявила несправедливость. Именно в этот миг ее измученное сердце не выдержало, и она почувствовала: если человек так глуп, с ним делать нечего.

— А как ты думаешь? — сказала она. — Что мне очень хорошо? — И молча пошла дальше.

Позже она поняла: если бы она все не забыла с горя, то знала бы, что бедную, глупую Эрменгарду нельзя винить — она всегда терялась, смущалась, и чем больше чувствовала, тем нелепей себя вела. Но сейчас неожиданная, странная мысль пронзила ее обидой:

«Она — как все. Она и не хочет со мной говорить. Никто ведь со мной не водится».

Несколько недель их разделяла стена. Когда они случайно встречались, Сара отворачивалась, а Эрменгарда вконец терялась. Иногда они кивали друг другу, иногда — нет.

«Если она не хочет со мной говорить, — думала Сара, — буду держаться от нее подальше. Мисс Минчин мне в этом поможет!..»

Помогала мисс Минчин так, что они едва видели друг друга. Все заметили, что Эрменгарда стала еще глупее, а вид у нее был растерянный и грустный. Она вечно сидела на окне, как-то странно сжавшись, и молча смотрела на улицу. Однажды, проходя мимо, Джесси с любопытством взглянула на нее.

— О чем ты плачешь, Эрменгарда? — спросила она.

— Я не плачу, — глухо, неуверенно ответила та.

— Плачешь, — сказала Джесси. — Вон какая слеза скатилась с носа. И другая…

— Ладно, — сказала Эрменгарда. — Худо мне, и не твое это дело.

После чего повернула к ней толстую спину, вынула платок и откровенно в него уткнулась.

В этот вечер Сара позже обычного вернулась на чердак. Она работала, пока все не легли, а потом занималась в классной комнате. Пройдя последний пролет, она с удивлением увидела свет за дверью.

«Там никто не бывает, кроме меня, — быстро подумала она, — а свечка горит».

И впрямь, свечка горела, да еще не в старом кухонном подсвечнике, а в таком, какие стояли в спальнях у девочек. Кто-то сидел на табурете, в ночной рубашке, в красной шали… Это была Эрменгарда.

— Эрменгарда! — крикнула Сара, удивившись и даже испугавшись. — Тебе же влетит!

Эрменгарда неуклюже встала и прошлепала по комнате в больших домашних туфлях. Глаза ее и нос были темно-розовые.

— Ну и пусть, — сказала она. — Найдут, так влетит. Сара, Сара, что случилось? Почему ты меня больше не любишь?

Знакомый комок встал у Сары в горле.

— Люблю, — сказала она. — Я думала… понимаешь, все теперь по-другому. Я думала… это ты изменилась.

Эрменгарда широко открыла заплаканные глаза.

— Что ты! — воскликнула она. — Ты же не хотела со мной говорить. Я уж не знала, что и делать. Ты от меня отворачивалась.

Сара немного подумала.

— Да, — сказала она, — я и впрямь изменилась, но совсем не в этом. Мисс Минчин не хочет, чтобы я говорила с девочками. Они и сами со мной почти не говорят. Вот я и думала… и ты…

— Ой, Сара! — чуть не заплакала Эрменгарда. Они посмотрели друг на друга — и друг к другу кинулись. Черная Сарина головка припала к красной шали.

Потом они сели на пол, Сара обняла руками колени, Эрменгарда укуталась в шаль и с обожанием глядела на худенькое большеглазое лицо.

— Я больше не могла, — сказала она. — Наверное, ты можешь без меня жить, а я без тебя — нет. Да я чуть не умерла! А сегодня ночью плакала, плакала и решила пойти сюда, попросить, чтоб мы опять дружили.

— Ты лучше меня, — сказала Сара. — Я для этого слишком горда. Понимаешь, теперь, в беде, оказалось, что я довольно плохая. Я давно этого боялась. Может быть, — и она умудренно наморщила лоб, — для того мне и посланы испытания.

— Ничего в них хорошего не вижу, — угрюмо сказала Эрменгарда.

— И я не вижу, если честно, — призналась Сара. — Но я думаю, что хорошее бывает и тогда, когда мы его не видим. Вполне возможно, что оно есть в мисс Минчин…

Эрменгарда со страхом и любопытством оглядела чердак.

— Сара, — сказала она, — ты правда можешь тут жить?

Сара тоже огляделась.

— Если воображать, что все иначе, — медленно ответила она, — или что это все в книге…

Воображение начало свое дело — впервые с тех пор, как стряслась беда.

— Люди жили и похуже, — продолжала она. — Вспомни графа Монте-Кристо в замке Иф! А узники Бастилии!

— Бастилии… — прошептала Эрменгарда, подпадая под ее чары. Она вспомнила, что ей рассказывала Сара про Французскую революцию, да так, что все врезалось ей в память. Кто еще мог бы об этом рассказать?

Знакомый свет засиял в Сариных глазах.

— Да, — сказала она, обнимая колени. — Вот это мы и представим. Я — узник, я тут много лет, все обо мне забыли. Мисс Минчин — тюремщик, а Бекки… — глаза засветились еще ярче, — узник соседней камеры.

Теперь она была совсем такой, как раньше.

— Так мне гораздо легче, — сказала она.

Эрменгарда и восхищалась, и пугалась.

— А ты мне будешь рассказывать? — спросила она. — Можно, я буду сюда приходить, когда не опасно, ночью, и слушать, что ты представила за день? Тогда мы станем самыми закадычными друзьями.

— Да, — кивнула Сара. — Друзья познаются в беде, а мои беды показали, какая ты хорошая.

Глава IX. МЕЛЬХИСЕДЕК[8]

Третьей была Лотти. По молодости лет она не знала, что такое горе, и очень испугалась, когда ее приемная мать стала совсем другой. Она слышала, что с Сарой случились странные вещи, но не могла понять, почему она так изменилась — ходит в старом черном платье, не сидит на почетном месте, не учится, только учит других. Малышки шушукались, узнав, что Сара больше не живет в той комнате, где так долго царила Эмили. Особенно удручало Лотти, что Сара почти ей не отвечает.

— Ты теперь очень бедная? — доверчиво спросила она в первое же утро, когда ее подруга пришла заниматься с ними французским. — Как нищие? — Она сунула пухлую ручку в тонкую и широко открыла мокрые глаза. — Я не хочу, чтоб ты была нищей.

Губы ее задрожали, и Сара поспешила ее утешить.

— Нищим негде жить, — мужественно сказала она. — А у меня есть комната.

— Где же она? — не отставала Лотти. — У тебя живет другая девочка, там теперь не так красиво.

— Я переехала, — сказала Сара.

— А у тебя красиво? — спросила Лотти. — Я хочу посмотреть.

— Тише, — сказала Сара, — мисс Минчин глядит на нас. Она на меня рассердится, если ты будешь шептаться.

Она уже знала, что ей вменят в вину буквально все. Если дети не слушали, или болтали, или ерзали, виновата бывала она.

Лотти, однако, была решительной особой. Сара не отвечает? Что ж, она все равно найдет ее комнату. Она беседовала с маленькими, приставала к большим, слушала пересуды — и наконец, в один прекрасный вечер, пошла наверх по лестнице, о которой раньше и не подозревала. На самом верху она увидела две двери, открыла одну наугад, и увидела, что ее дорогая Сара стоит на столе и смотрит в оконце.

— Сара! — в ужасе крикнула она. — Мама Сара!

Испугалась она потому, что чердак был почти пустой, очень некрасивый, да еще и Бог знает где, чуть не на небе. Ей казалось, что ее коротенькие ножки одолели сотни ступенек.

Сара обернулась на ее голос. Теперь испугалась она. Что же будет? Если Лотти заревет, и кто-то услышит, обе они пропали! Спрыгнув со стола, она кинулась к малышке.

— Не плачь и не шуми! — взмолилась она. — Меня будут ругать, а меня и так все время ругают. Тут… тут совсем неплохо, Лотти.

— Правда? — спросила Лотти, испуганно оглядывая комнату. Она и сейчас была капризной, но так любила свою приемную маму, что ради нее постаралась сдержаться. Потом, вполне могло оказаться, что любое место, где живет Сара, становится хорошим. И она прошептала: — А почему?

Сара ее обняла и принужденно засмеялась — все же приятно обнять теплое, толстое, маленькое тельце. День был тяжелый и, глядя в оконце, она сама чуть не плакала.

— Тут есть разные вещи, которых внизу нет, — сказала она.

— Какие? — спросила Лотти. Сара умела пробудить любопытство и не в таких маленьких девочках.

— Ну, трубы совсем близко… и дым облаками и кольцами, он идет прямо в небо… и воробьи, они скачут и болтают, как люди… и другие слуховые окна, оттуда каждую минуту может кто-то выглянуть… а главное, тут очень высоко, словно ты в ином мире.

— Ой, покажи мне! — вскричала Лотти. — Подними меня!

Сара ее подняла, поставила на стол. Обе они облокотилась на оконце и стали смотреть.

Те, кто ни разу не глядел из такого окошка, и не знает, насколько там все иначе. Слева и справа от них, к водосточным трубам, спускалась черепичная крыша. Воробьи — ведь здесь их дом — прыгали и щебетали, никого не опасаясь. Два из них присели на ближнюю трубу и затеяли ссору, пока один не клюнул и не прогнал другого. Соседнее оконце было заперто, в том доме никто не жил.

— Как жаль! — сказала Сара. — Если бы на том чердаке была девочка, мы бы могли разговаривать и лазать друг к другу, разве что боялись бы упасть.

Небо было настолько ближе, чем с улицы, что Лотти пришла в восторг. Здесь, из чердачного окна, все, что творилось внизу, казалось ненастоящим. Просто не верилось, что на свете есть мисс Минчин и мисс Амелия, и классная комната, а шум колес на площади словно и впрямь доносился из другого мира.

— Сара! — восхищалась Лотти, прижимаясь к ней. — Как тут хорошо! Лучше, чем внизу!

— Посмотри на воробья, — шепнула Сара. — Жаль, нет для него крошек.

— Есть! — отозвалась Лотти. — У меня в кармане кусок булочки. Я купила ее вчера и еще не доела.

Когда они покрошили булочку воробью, он вспорхнул и улетел на ближнюю трубу. По-видимому, он не привык к дружбе с обитателями чердаков, и крошек от них не ждал. Но когда Сара едва слышно чирикнула, он понял, что это — добрый подарок, склонил набок головку и с интересом посмотрел на крошки. Лотти едва удержалась от смеха.

— Спустится он? — шептала она. — Прилетит?

— Вроде бы да, — шепнула в ответ Сара. — Он прикидывает, все не решится… нет, решился! Да вот и он.

Воробей поскакал к угощенью, остановился неподалеку и снова склонил головку набок, прикидывая, не окажутся ли Сара и Лотти большими кошками. Наконец сердце подсказало ему, что они не так уж плохи, он приблизился еще, нацелился клювом на самую большую крошку, схватил ее и унес за трубу.

— Теперь он знает, — сказала Сара, — и вернется за другими.

Он и впрямь вернулся и привел друга, тот — родича, и все они с удовольствием поели, громко чирикая, а иногда склоняя головку набок, чтобы изучить получше Сару и Лотти. Малышка была в таком восторге, что совсем забыла первые свои впечатления. Когда же Сара сняла ее со стола, она показала ей другие достоинства комнаты, о которых та и не догадывалась.

— Она такая маленькая, — говорила Сара, — и так высоко над землей, словно гнездо на дереве. И потолок такой забавный. Смотри, вот тут едва можно выпрямиться, а утром, в постели, я смотрю прямо в небо через чердачное оконце, оно — как заплатка из света. Когда утро солнечное, по небу плывут розовые облачка, прямо надо мной, хоть потрогай. Когда идет дождь, капли как будто рассказывают что-то приятное. Ночью, если есть звезды, можно считать, сколько их в оконце. Знаешь, как много? А погляди на эту решетку. Если б ее отчистить, да растопить камин, было бы так уютно! Вот и получается, что комната у меня красивая.

Она ходила по ней, держа Лотти за руку, и та, одну за другой, видела все красоты. Лотти вообще верила любому слову своей приемной мамы.

— На полу, — говорила Сара, — мог бы лежать толстый и мягкий ковер, а в углу был бы диван, и на нем — подушки. А над диваном — полка с книгами, сразу достанешь. И шкура перед камином, и картины на стенах, чтобы скрыть пятна, маленькие, но красивые. И лампа с розовым абажуром. И стол посредине комнаты, и чайный прибор, и медный котелок на огне. Кровать была бы совсем другая, мягкая, с шелковым покрывалом. Ты подумай, как красиво! Воробьев бы мы приручили, они бы клевали с окна и просились в комнату.

— Ой, Сара! — воскликнула Лотти. — Я бы хотела тут жить!

Убедив ее вернуться вниз и проводив до лестницы, Сара вошла в комнату и постояла, глядя вокруг. Очарование ушло. Кровать была жесткая, одеяло — грязное, штукатурка — облупленная, пол — холодный и голый, каминная решетка — ржавая, а кроме колченогой табуретки, сидеть было не на чем. Она и посидела на ней, закрыв лицо руками. От того, что Лотти пришла и ушла, стало хуже — так бывает в тюрьме после ухода посетителей.

— Как здесь одиноко! — сказала она. — Совершенно никого нет.

Вдруг ее внимание привлек какой-то тихий звук. Она подняла голову и, будь она пугливой, тут же вскочила бы на табуретку. Прямо перед ней, на задних лапках, сидела большая крыса, с интересом к чему-то принюхиваясь. Крошки от булочки просыпались на пол и выманили обитателя норы.

Крыса была так забавна и так похожа на седого гнома, что Сара не могла оторвать от нее глаз. Она тоже глядела на Сару, словно хотела что-то спросить, но не решалась — и Сару посетила одна из ее странных мыслей.

«Тяжело быть крысой, — думала она. — Никто тебя не любит. Все вскакивают, убегают, визжат: „Ой, какой ужас!“ Я бы не хотела, чтобы так кричали про меня, и ставили ловушки, и еще притворялись, что хотят меня покормить. То ли дело воробей. Но ее же никто не спросил, кем она хочет быть… Никто не поинтересовался: „А может, лучше воробьем?“.»

Сидела она так тихо, что крыса приободрилась. Быть может, как тому воробью, сердце подсказало ей, что Сара на нее не кинется. Помог тут и голод. Собственно, то был крыс, многодетный отец семейства, и уже несколько дней ему очень не везло. Когда он уходил, дети громко плакали, и теперь он решил рискнуть ради кусочков булочки.

— Иди сюда, — сказала Сара. — Я не ловушка. Бери их, бедняга! Узники Бастилии дружили с крысами. Хочешь, я с тобой подружусь?

Не знаю, как животные все понимают, но они понимают, это бесспорно. Может быть, есть какой-то язык без слов, и все создания знают его. Может быть, у всего есть душа, и она беззвучно говорит с другой душой. Как бы то ни было, крыс понял, что бояться ему нечего. Он знал, что существо, сидящее на табурете, не вскочит, не закричит, не станет швыряться предметами, от которых в лучшем случае придется бежать в норку. Сам он был очень добрый и никому не желал зла. Когда он стоял на задних лапках и глядел на Сару, он надеялся, что она его поймет и не возненавидит. Когда таинственный язык сообщил ему, что так оно и есть, он осторожно подошел к крошкам и немного поел, поглядывая на Сару, совсем как те воробьи, да так виновато, что сердце у нее дрогнуло.

Она тихо глядела на него, стараясь не шевелиться. Одна крошка была гораздо больше других — собственно, это был кусочек булочки. Лежал он у самой табуретки, и крыс никак не решался к нему подойти.

«Наверное, хочет отнести семье, — подумала Сара. — Если я совсем не буду шевелиться, он подойдет».

Она затаила дыхание — и от осторожности, и от любопытства, а крыс, съев еще крошку-другую, подошел поближе, бросая искоса взгляды на большое, загадочное создание; и вдруг, смело схватив вожделенный кусок, мгновенно исчез в щелке.

«Так я и знала, это для детей, — подумала Сара. — Не иначе как мы с ним подружимся».

Примерно через неделю, в один из редких вечеров, когда Эрменгарда решилась прийти на чердак, Сара не открывала ей минуты две-три. В комнате было так тихо, что гостья подумала, не спит ли хозяйка. Но тут, к своему удивлению, она услышала, что та с кем-то ласково разговаривает.

— Ну, ну, Мельхиседек! — сказала она. — Бери-ка и иди домой, к жене и к деткам.

Почти сразу после этого она открыла дверь и увидела удивленную подругу.

— С кем ты говорила? — растерянно спросила она.

Сара улыбнулась и ответила:

— Обещай, что не испугаешься… и не закричишь, а то не скажу.

Эрменгарда чуть сразу не закричала, но сдержалась. На чердаке никого не было, а ведь Сара с кем-то говорила. Уж не с призраком ли?

— А оно… очень страшное? — спросила она.

— Некоторые их боятся, — сказала Сара. — И я сперва боялась, а теперь — нет.

— Это… привидение? — выговорила Эрменгарда.

— Нет, — засмеялась Сара. — Это моя крыса, то есть крыс. Его зовут Мельхиседек.

Эрменгарда прыгнула на кровать и подобрала ноги под ночную рубашку. Кричать она не кричала, но дышала тяжело.

— Ой, ой, ой! — приговаривала она. — Крыса!

— Так я и знала, что ты испугаешься, — сказала Сара. — А незачем. Я его приручила. Он меня знает и приходит, когда я зову. Ты все равно боишься посмотреть?

Сперва Эрменгарда, скрючившись на кровати, только прикрывалась рубашкой и шалью, но спокойствие Сары и рассказ о первом визите возбудил ее любопытство,ʼ и она не отвела глаз, когда Сара опустилась на колени у норки.

— А он не прыгнет на кровать? — все-таки спросила она.

— Нет, — ответила Сара. — Он вежливый, он вообще как человек. Ну, смотри!

Она тихонько засвистела — раз, другой, третий, и Эрменгарде показалось, что она колдует. Наконец из норки выглянула седоусая голова с яркими черными глазками. У Сары на ладони было несколько крошек. Она ссыпала их на пол, а Мельхиседек тихо и вежливо съел их. Кусочек побольше он деловито утащил в норку.

— Понимаешь, — сказала Сара, — это для жены и детей. Он очень хороший. Он ест только самые мелкие. Когда он уходит, я сразу слышу, как они там пищат от радости. Я различаю три голоса — когда пищат дети, когда жена, а когда он сам.

Эрменгарда засмеялась.

— Ой, Сара! — воскликнула она. — Какая ты странная! И хорошая…

— Да, я странная, — весело согласилась Сара.

— А хорошей я очень хочу быть. — Она потерла лоб худой, темной ручкой. — Папа всегда надо мной смеялся, но я не обижалась. Он тоже считал, что я странная, и ему это нравилось. Я… я всегда выдумываю… Без этого я бы жить не могла. — Она помолчала, оглядела чердак и тихо прибавила: — Здесь — не могла бы.

Эрменгарде, как всегда, было очень интересно.

— Когда ты о чем-нибудь говоришь, — сказала она, — оно как будто становится правдой. Вот и о Мельхиседеке ты говоришь как об отце семейства…

— А он отец и есть, — отвечала Сара, — как мы, люди. Он пугается, голодает… у него жена и дети. Откуда мы знаем, что он не умеет думать? И глаза у него человеческие. Потому я и дала ему имя.

Она сёла на пол, как обычно — обняв колени.

— И потом, — продолжала она, — он мой друг в Бастилии. Я всегда могу взять на кухне хоть корку, ему хватает.

— А тут Бастилия? — заволновалась Эрменгарда. — Ты всегда в нее играешь?

— Почти всегда, — ответила Сара. — Это легче всего, особенно, когда холодно.

В эту самую минуту Эрменгарда чуть не подпрыгнула, так удивил ее стук в стену.

— А это что? — спросила она.

Сара встала и произнесла торжественно:

— Узник из соседней камеры.

— Бекки! — воскликнула Эрменгарда.

— Да, — сказала Сара. — Если она стучит два раза, это значит: «Ты дома?»

И она сама постучала трижды, прибавив:

— А это: «Дома, все в порядке».

Стук раздался четыре раза.

— «Что ж, друг по страданью, — перевела Сара, — спокойной тебе ночи».

Эрменгарда себя не помнила от восторга.

— Ой, Сара! — шептала она. — Прямо как из книжки…

— Так оно и есть, — сказала Сара. — Все на свете, как в книжке. И ты, и я. И мисс Минчин.

Она снова села на пол и говорила до тех пор, пока Эрменгарда не забыла, что сама она — беглый узник, а тогда напомнила ей, что гостям нельзя оставаться в Бастилии на ночь, и надо потише вернуться вниз, к себе.

Глава X. ИНДИЙСКИЙ ДЖЕНТЛЬМЕН

Лотти и Эрменгарде было опасно ходить на чердак. Они никогда толком не знали, дома ли Сара, и не могли поручиться, что мисс Амелия не станет обходить спальни. Так что бывали они там редко, и Саре жилось одиноко. Внизу она страдала от одиночества даже больше, чем наверху. Ей не с кем было поговорить; когда же ее посылали за покупками, и она ходила по улицам — маленькая, замученная, с корзинками и свертками, с трудом придерживая шляпу и чувствуя, как промокли ноги, она становилась в толпе уж совсем одинокой. Раньше, когда она, принцесса, ездила в экипаже или гуляла с Мариэттой, люди вечно смотрели на ее веселое, светлое личико и красивые наряды — кто не залюбуется счастливым, ухоженным ребенком! Жалких, ободранных детей очень много, и они не так привлекательны, чтобы на них смотреть. Вот и на нее теперь не смотрели, даже не замечали ее. Она быстро росла и выглядела очень странно в своих старых платьях. Все дорогие вещи продали, а те, что остались, она должна была носить, пока не сносит. Иногда, проходя мимо зеркальной витрины, она даже смеялась, иногда — краснела и закусывала губу.

По вечерам, проходя мимо освещенных окон, она украдкой заглядывала в них и придумывала, кто же это сидит за столом или у камина. На площади, где стояла школа, она познакомилась с несколькими семьями. Больше всего она любила тех, кого назвала Большим Семейством, потому что там было очень много детей, целых восемь, и румяная круглолицая мать, и румяный крепкий отец, и румяная толстая бабушка и масса всяких слуг. Одни дети гуляли, других катала в коляске уютная няня, третьи куда-то ездили с матерью, и вечером все, кроме самых маленьких, бежали к дверям встречать отца, обнимали его, целовали, плясали вокруг него, искали, нет ли подарков в карманах, а то сидели в детской, глядя в окно, толкаясь, смеясь — словом, вечно делали что-то очень приятное. Сара полюбила их и дала им очень красивые имена из книги и фамилию Монморанси.[9] Круглый младенец в кружевном чепчике звался Этельбертой Бошан Монморанси, девочка чуть побольше — Вайолет Чолмли Монморанси, маленький мальчик с толстыми ножками — Сидни Сесил Вивиан Монморанси, а потом шли Лили Эванджелина, Розалинда Глэдис, Гай Кларенс, Вероника Юстейсия и Клод Гарольд Гектор.

Однажды вечером случилось очень — или не очень — значительное событие. Старшие дети ехали куда-то в гости и как раз, когда Сара вышла из дому, направлялись к карете. Вероника Юстейсия и Розалинда Глэдис в белых кружевных платьях с яркими поясами уже садились в нее, а пятилетний Гай Кларенс — еще нет. Он был такой хорошенький, румяный, кудрявый, с такими синими глазами, что Сара забыла о своем странном виде, да и обо всем, кроме него, и остановилась.

Были святки, и дети из Большого Семейства все время слушали рассказы о бедных сиротках, которых никто не водит в театр и никто им не дарит подарков — о голодных, холодных, оборванных… Добрые люди, чаще всего — хорошие девочки и мальчики, встретив их, непременно давали им денег или вели к себе домой и очень вкусно кормили. Сегодня Гай Кларенс как раз поплакал над такой книжкой и места себе не находил, пока не встретит бедную сиротку, не даст ей свой шестипенсовик и тем самым — не спасет. Он и не сомневался, что этой суммы хватит на все. Когда он шел по красному ковру от дверей к карете, шестипенсовик лежал в кармане его коротких штанишек. И в тот самый миг, когда Розалинда Глэдис прыгнула на мягкое, пружинное сиденье, он увидел Сару в стареньком платье и бесформенной шляпке. Она стояла на мокрой мостовой с корзиной в руках и смотрела на него голодными глазами.

Он подумал, что глаза у нее голодные, потому что она давно не ела — откуда же ему было знать, что изголодалась она по уютной, веселой жизни, о которой так явно говорило его румяное личико, и больше всего ей хотелось обнять его и поцеловать. Он видел, что у нее большие глаза, впалые щеки, худые ноги, старое платье, корзина на руке; вот он и достал свой шестипенсовик, и подошел к ней.

— Девочка, — сказал он, — у меня есть шестипенсовик. Я тебе его дам.

Сара вздрогнула и тут же поняла, что стала точно такой же, как бедные дети, глядевшие на нее в те, лучшие дни, когда она выходила из экипажа. Много раз она давала им денег; а сейчас покраснела, потом побледнела и целую минуту думала, что монетку не возьмет.

— Нет! — сказала она. — Нет, спасибо! Я не могу…

Голос ее настолько не походил на голос уличных детей, манеры настолько походили на манеры благовоспитанной барышни, что Вероника Юстейсия (ее звали Дженет) и Розалинда Глэдис (Нора) удивились и прислушались.

Но Гай Кларенс не мог отказаться от доброго дела и сунул шестипенсовик ей в руку.

— Возьми, — настаивал он, — купи себе поесть. Это же целый шестипенсовик!

Лицо его было таким приветливым и честным, он так явно расстроился бы, если б она отказалась, что Сара больше спорить не стала. Жестоко быть такой гордой, решила она и, подавив гордыню, подумала, что щеки у нее, наверное, совсем красные.

— Спасибо, — сказала она. — Ты хороший, добрый мальчик.

Он радостно вскочил в карету, она — тяжело дышала, и глаза ее светились в тумане. Да, она знала, что бедна и нелепа, но до сей поры не догадывалась, что ее можно принять за нищенку.

Тем временем в карете шел оживленный спор.

— Дональд (то был Гай Кларенс), — волновалась Дженет, — зачем ты дал ей шестипенсовик? Она совсем не нищая!

— Она по-другому говорит! — воскликнула Нора. — И лицо у нее другое!

— И вообще, она не просила, — подхватила Дженет. — Я так боялась, что она рассердится! Люди сердятся, когда их принимают за нищих, а они — не нищие.

— Ничего она не сердилась, — упорствовал Дональд. — Она засмеялась и сказала, что я добрый, хороший мальчик. И правильно! Это же целый шестипенсовик.

Сестры переглянулись.

— Нищая в жизни бы так не сказала, — решила Дженет. — Они говорят «Спасибо вам, сэр»… иногда приседают…

Сара не знала, что с этого дня Большое Семейство заинтересовалось ею не меньше, чем она — им. Когда она выходила, в окне детской появлялись небольшие личики, а потом, у камина, дети спорили о ней.

— Она там вроде служанки, — говорила Дженет. — Я думаю, она сирота. Но не нищая, хоть и одета так бедно!

И они стали называть ее «Ненищая», что звучало странновато, особенно когда это слово произносили младшие.

Сара провертела в монетке дырочку и носила ее на шнурке. Большое Семейство она любила все больше — как и других, которых еще могла любить. Она все сильнее привязывалась к Бекки и жадно ждала тех дней, когда учила маленьких французскому. Они обожали ее, боролись за право сидеть рядом с ней, держать ее за руку — и это согревало ее исстрадавшееся сердце. С воробьями она совсем подружилась — когда, встав на стол, она чирикала у оконца, почти сразу же раздавался шорох крыльев и стайка городских птичек являлась поболтать с ней, а также поклевать крошек. С Мельхиседеком они сблизились так, что он иногда приводил жену или кого-нибудь из детишек. Сара беседовала с ним, а он глядел на нее, словно все понимает.

А вот к Эмили чувства ее менялись. Началось это в час полного отчаяния. Она была бы рада поверить или хоть поиграть в то, что Эмили ее понимает и жалеет; она никак не хотела признать, что единственная постоянная спутница ничего не слышит и не чувствует — и сажала ее в креслице, и садилась перед ней, и глядела на нее, и «представляла», пока у нее самой глаза не расширялись от страха, особенно ночью, в тишине, когда семейство Мельхиседека едва попискивало в норке. Представляла она, к примеру, что Эмили — добрая волшебница и защищает ее от бед. Иногда она задавала ей вопросы, и почти слышала ответы — почти, но не совсем.

«Я ведь и сама не всегда отвечаю, — утешала она себя. — Скажем, если меня обидят, самое лучшее — промолчать, только смотреть на них и думать. Мисс Минчин тогда просто белеет от злости. А мисс Амелия пугается… и девочки. Если ты не сорвешься, люди чувствуют, что ты сильнее их, ты ведь одолела свой гнев, а они — нет, и наговорили глупостей, о которых потом жалеют. Гнев — страшная сила, но то, что помогает его сдержать — еще сильнее. Хорошо не отвечать врагу. Я редко отвечаю… Может быть, Эмили — в меня. Нет, ведь она и друзьям не отвечает, все хранит в сердце».

Но доводы эти не убеждали ее. Когда после долгого, тяжелого дня, побегав по холоду или по дождю, она возвращалась вся мокрая и не могла поесть, потому что все забывали, что она — только ребенок, ноги у нее устали, вся она продрогла; когда вместо благодарности она получала лишь замечания и равнодушные взгляды; когда кухарка орала и придиралась, мисс Минчин была «не в духе», а девочки смеялись над ее платьями — ей не всегда удавалось утешить выдумками свое одинокое, гордое, исстрадавшееся сердце.

В один из таких вечеров она вернулась на чердак замерзшая, голодная, сердитая, а Эмили глядела на нее столь равнодушно, что она не выдержала. Во всем мире у нее не было больше никого, а что с этой куклы толку?

— Вот возьму и умру, — сказала Сара.

Эмили не откликнулась.

— Не могу я все это вынести! — сказала, дрожа, ее хозяйка. — Нет, правда, я умру. Мне холодно… я мокрая… я целый день не ела… Я прошла полгорода, а они только и знают, что ругаться. За то, что я не нашла вечером крупы, меня оставили без ужина. И на улице смеялись, когда я несколько раз поскользнулась… Я вся в грязи… А они смеются! Ты слышишь?

Стеклянные глаза и довольная улыбка вдруг привели ее в полное бешенство. Она столкнула Эмили на пол и в голос зарыдала — это она, которая никогда не плакала!

— Ты просто кукла! — кричала она. — Кукла, кукла, кукла! У тебя нет сердца, одни опилки. Ты никогда ничего не чувствуешь! Кукла — и все!

Эмили лежала на полу, растопырив ноги, кончик носа отбился, но вид у нее все равно был спокойный, даже достойный. Сара закрыла лицо руками. Писк и скрежет становились все громче, Мельхиседек воспитывал детей.

Сара понемножку затихла, удивляясь, что так сорвалась. Наконец она подняла голову, посмотрела на Эмили и увидела, что и та как-то мягче смотрит на нее. Она ее подняла, горько виня себя, и слабо улыбнулась.

— Что поделаешь, — сказала она, вздохнув. — Ты ведь кукла и есть. Вот Лавиния и Джесси не могут же поумнеть. Все мы разные, — и она поцеловала Эмили, оправила ей платье и посадила ее на кукольный стул.

Ей очень хотелось, чтобы кто-нибудь поселился в соседнем доме. Чердачное оконце было так близко от нее! Как хорошо, если оно откроется, а из него кто-то выглянет…

«Если человек симпатичный, — думала она, — я с ним поздороваюсь, а там всякое может случиться. Правда, вряд ли на чердаке будет кто-то спать…»

Однажды утром, обойдя бакалейную, мясную и булочную, она к великой своей радости увидела, что у соседнего дома стоит фургон, двери — широко открыты, а люди без сюртуков носят мебель и какие-то ящики.

— Сняли! — воскликнула она. — И впрямь сняли! Хоть бы из окошка выглянул кто-нибудь симпатичный!

Она чуть не встала в толпу зевак, глядевших с мостовой, как носят мебель. Ей казалось, что по виду мебели она угадала бы, кто тут поселился.

«У мисс Минчин все похоже на нее, — думала она. — Я догадалась об этом, только ее увидела, хотя была очень маленькая. Потом я сказала папе, а он засмеялся и согласился. У Большого Семейства, конечно, мягкие кресла и диваны. Обои в пунцовых цветах, я видела, они точь-в-точь, как хозяева — веселые, уютные, приветливые…»

Позже ее послали в овощную лавку, за петрушкой, а когда она возвращалась, сердце у нее дрогнуло. Кое-какую мебель уже выгрузили, но в дом еще не внесли, и она увидела красивый стол тикового дерева, и кресла, и ширму, расшитую восточным узором. Такие самые вещи были у них в Индии, и тоска по дому пронзила ее. Среди прочего, мисс Минчин забрала у нее тиковый столик, который ей прислал папа.

— Какое все красивое! — сказала она. — Наверное, люди хорошие. И дорогое… Я думаю, это богатая семья.

Фуры подъезжали и разгружались до вечера. Иногда Саре удавалось увидеть и другие вещи. Она уже не сомневалась, что семья богатая: мебель была ценная, старинная, а часто — и восточная. Из фур выгружали дивные ковры, занавеси, картины и великое множество книг. Была тут и великолепная статуя Будды.

«Кто-то из них уж точно был в Индии, — думала Сара. — Они привыкли к тамошним вещам и любят их. Как я рада! Мы словно бы друзья, даже если никто не появится в окошке».

Когда она сходила вечером за молоком для кухарки (ей поручали очень странную работу), она увидела самое интересное. Красивый, румяный отец Большого Семейства, как ни в чем не бывало, перешел площадь и взбежал по ступеням занимавшего ее дома, словно так и положено и он собирается часто туда ходить. Пробыл он в доме немало, но несколько раз выходил и давал распоряжения рабочим, будто имеет на это полное право. Не оставалось сомнений, что он тесно связан с новоприбывшими.

«Если у них есть дети, — думала Сара, — младшие Монморанси будут к ним ходить и, может быть, шутки ради, заберутся на чердак».

Поздно вечером, переделав всю работу, Бекки принесла новости соседу по камере.

— Он из Ниндии, мисс, — говорила она. — Не знаю уж, черный или какой, а из самой Ниндии. Он богатый и хворый, а этот ваш, с детками, у него стряпающим. Хворает он с горя. Сам-то он язычник, идолов привез. Своими глазами видела, одного несли. Надо бы послать ему божественную книжечку. Они дешевые, по пенни штука.

Сара посмеялась.

— Я не думаю, — сказала она, — что он поклоняется идолам. Некоторые просто любят на них смотреть. У папы был один, очень красивый, а уж папа-то не язычник.

Но Бекки стояла на своем. И то, язычник — куда занимательней, чем обычный джентльмен, который ходит в церковь! Долго гадала она, какой он, и какая у него жена (если он женат), и какие дети. Сара видела, как ей хочется, чтобы все они были черные, в тюрбанах, а главное — язычники.

— В жизни не жила с ними рядом, — говорила Бекки. — Хорошо бы посмотреть, как у них все…

Любопытство ее было удовлетворено через несколько недель, когда выяснилось, что новый жилец — холостяк, очень больной и несчастный.

В один прекрасный день перед домом остановилась карета. Лакей открыл дверцу, и первым вышел отец Большого Семейства. За ним последовала сиделка в чепце, за нею — двое слуг, а уж они помогли выйти человеку с измученным больным лицом. Он был худой, как скелет, и укутан в меха. Его повели вверх по ступенькам; мистер Монморанси озабоченно шел с ним рядом. Вскоре явился врач и тоже вошел в дом.

— В соседнем доме живет желтый дядечка, — шептала Лотти на уроке французского. — Как ты думаешь, он китаец? По географии говорили, что там все желтые.

— Нет, — шепнула в ответ Сара, — он не китаец, он больной. Читай дальше: «Non, monsieur, je nʼai pas le canif de mon oncle».[10]

Так начались события, связанные с индийским джентльменом.

Глава XI. РАМ ДАСС

Даже на этой площади бывали красивые закаты, но увидеть их было трудно из-за крыш и труб. Скажем, глядя из кухонного окна, приходилось догадываться, что сейчас — закат, потому что кирпичи словно бы теплее, воздух — порозовел или пожелтел. Но из одного места вы могли увидеть все, как есть: алые и золотые облака; или пурпурные с яркой, светлой оторочкой; или маленькие, розовые, вроде стаи горлиц, гонимых по синеве вечерним ветром. То было чердачное оконце, у него и дышать много легче. Когда площадь вдруг озарялась волшебным светом и хорошела, несмотря на убожество решеток и деревьев, Сара знала: что-то происходит в небе, и при малейшей возможности убегала из кухни, к себе. Там она влезала на стол, высовывала подальше голову и плечи, глубоко вдыхала воздух и оглядывала крыши. Все небо, что там — весь мир принадлежали ей одной. С других чердаков никто никогда не выглядывал. Обычно оконца были закрыты, но если их даже приоткрывали, чтобы проветрить чердак, люди не подходили к ним. И вот, Сара стояла, то подняв лицо к небу, приветливому и близкому, словно своды потолка, то любуясь закатом и всеми его чудесами — облака таяли, плыли или тихо ждали, когда станут розовыми, алыми, пурпурными, серо-голубыми. Иногда она видела высокие горы, а между ними — бирюзовые, янтарные, хризопразовые озерца; иногда темный мыс уходил в затерянное, странное море; иногда узкие полосы каких-то дивных земель соединялись друг с другом. Так и казалось, что можно влезть на облако и постоять там, и подождать — но оно таяло, и куда же тогда деться? Во всяком случае, Сара размышляла о том, что для нее нет ничего красивей чудес, которые она видела, стоя на старом столе и чуть ли не до пояса высунувшись из окошка. На освещенной закатным солнцем черепице прыгали воробьи, и ей казалось, что из-за этой вот красоты они чирикают тише.

Именно такой закат был через несколько дней после того, как индийского джентльмена ввели или даже внесли в его дом. На Сарино счастье, она быстро переделала работу, больше ее никуда не послали, так что ей было совсем нетрудно улизнуть к себе.

Она влезла на стол и выглянула в окно. Вид был поистине дивный. Жидкое золото затопило запад, словно над миром начался какой-то волшебный прилив. Воздух был напоен ярким, сияющим светом, и птицы казались угольно-черными на золотом фоне.

— Это прекрасный закат, — тихо сказала Сара. — Даже страшно, будто что-то вот-вот случится. У меня всегда так бывает, когда уж очень красиво.

Вдруг она повернула голову — совсем неподалеку раздался какой-то звук, очень странный, словно кто-то негромко лепетал и попискивал. Вероятно, из ближнего оконца тоже любовались закатом. Она увидела голову и плечи, но не детские и не женские; это был индийский слуга с темным лицом и блестящим взором, в белоснежной одежде и белом тюрбане. Звук издавала обезьянка, которую он бережно держал на руках, а она, прижавшись к нему, что-то лепетала.

Сара глядела на него, он — на нее. Прежде всего она подумала, что у него печальный вид, словно он скучает на чужбине. Она и не сомневалась, что на закат он смотрит, потому что стосковался по солнцу. Поглядев на него немного, она ему улыбнулась — она знала, насколько становится легче, даже если тебе улыбнется чужой.

Видимо, легче ему стало. Взгляд смягчился, и он обнажил в улыбке такие белые зубы, словно его темное лицо осветили яркие лампы. Усталые и печальные люди всегда оживали от Сариной улыбки.

Вероятно, чтобы поклониться, он чуть-чуть разжал руки, и обезьянка вырвалась на волю. Она была резвая, шаловливая, а может, ей захотелось поиграть с незнакомой девочкой. Спрыгнув на крышу, она мигом добежала до оконца, вскочила Саре на плечо, а с него — в комнату. Сара обрадовалась и засмеялась, но понимала, что надо вернуть ее хозяину (если ласкар ей хозяин), а вот как это сделать — не знала. Даст она себя изловить или не даст, или вообще убежит по крышам? Что же тогда? А вдруг ее хозяин — больной джентльмен, и он ее очень любит?

Радуясь, что еще не совсем забыла индийский язык, она спросила ласкара:

— Даст она, чтоб я поймала ее?

И подумала, что за всю свою жизнь не видела такого удивления и такого восторга. Несчастный ласкар решил, что вмешались боги и нежный голосок звучит прямо с неба. Сара сразу поняла, что он привык к европейским детям. Он рассыпался в благодарностях, почтительно именуя ее «мисси сахиб». Обезьянка хорошая, говорил он, она не кусается, а вот поймать ее трудно. Очень уж прыткая, да и непослушная, хотя очень хорошая. Рам Дасс ей как отец, его она слушается, и то не всегда. Если мисси сахиб разрешит, Рам Дасс пройдет по крыше, влезет в окно и словит негодницу. Он явно боялся, что Сара сочтет его слишком наглым.

Но она согласилась сразу.

— Вы тут пройдете? — спросила она.

— Да, мигом! — ответил он.

— Ну, идите, — сказала Сара. — А то она мечется. Наверное, перепугалась.

Рам Дасс вылез из оконца и влез в другое так ловко, будто всю жизнь ходил по крышам. На пол он спрыгнул беззвучно, потом обернулся к Саре и стал ей кланяться. Обезьянка увидела его и заверещала. Рам Дасс быстро закрыл окно и принялся ее ловить. Поймал он ее довольно скоро, а мог бы — и скорее, если бы она нарочно не дразнила его минут пять, пока не вскочила ему на плечо и, лепеча, не обняла его тощими лапками.

Рам Дасс опять рассыпался в благодарностях. Сара видела, что его быстрый взор сразу заметил, как бедно у нее и убого, но говорил он с ней как с дочерью раджи и ничем не выдавал удивления. Ушел он почти сразу, а пока был в комнате — заверял в своей глубокой преданности и восхвалял Сарину доброту. Она не такая плохая, — говорил он, гладя обезьянку, хозяин ее очень любит, а он ведь совсем больной. Он бы горевал, если бы она сбежала. И, поклонившись снова, индус перешел в свое оконце с не меньшей ловкостью, чем его питомица.

А Сара постояла посреди комнаты, думая о том, что напомнили ей его лицо и манеры. Неужели с ней, которую кухарка ругала всего час назад, обращались вот так — кланялись чуть не до земли, служили, угождали? Не приснилось ли ей все это? Во всяком случае, больше такого не будет. Ничто уже не изменится. Она знала, что готовит для нее мисс Минчин. Пока она слишком молода для учительницы, она будет девочкой на побегушках, ухитряясь при этом не забыть, чему ее учили, и даже учиться еще. Ей велели сидеть вечерами в пустом классе, время от времени — проверяли, и грозились сурово наказать, если не будет успехов. Мисс Минчин понимала, что учителя ей не нужны — дай ей книг, и она выучит их наизусть. Словом, положиться на нее можно, от других она не отстанет, а потом ее станут использовать в классе, как используют на кухне. Конечно, придется ее прилично одеть, но скромно, без всяких этих штук, чтобы не забыла своего места. Вот что ждало ее; и, стоя посреди комнаты, она думала об этом.

Но тут пришла мысль, от которой щеки у нее заалели, глаза засветились. Она выпрямила худенькую спину и подняла голову.

— Что бы меня ни ждало, — сказала она, — одного это не изменит. Если я принцесса и в лохмотьях, значит — я по сути своей принцесса. Легко ею быть, когда ты в золоте, а вот ты попробуй, когда никто этого не видит. Мария-Антуанетта сидела в тюрьме, у нее отняли трон, она стала седой и носила одно и то же черное платье, ее оскорбляли, называли вдовой Капет — а королевой она осталась. Она была королевой даже больше, чем в дни величия и веселья. Такой она мне и нравится. Все эти дикие толпы ее не пугали, она — сильнее их, хотя они отрубили ей голову.

Собственно говоря, мысль была не новая. Она не раз утешала Сару в горькие дни и помогала ходить по дому с таким видом, что мисс Минчин терялась и злилась — ведь получалось так, что нищая девочка живет особой, странной жизнью, и духовно выше их всех. Могло показаться, что она не слышит оскорблений и грубостей или слышит — и презирает. Иногда, отчитывая ее, мисс Минчин замечала в недетских глазах какую-то гордую насмешку. Она не знала, что в это время Сара говорит себе:

«Вы и не ведаете, что говорите с принцессой, и я могла бы одним мановением руки отправить вас на казнь. Я потому и щажу вас, что я — принцесса, а вы — несчастная, глупая, злая, пошлая старуха, и ни на что иное не способны».

Такие речи утешали и развлекали ее; при всей их странности, они помогали. Пока она все это думала, она не могла отвечать грубостью на грубость.

«Принцесса должна быть учтивой», — твердила она себе.

Когда слуги, подражая хозяйке, помыкали ею и унижали, она высоко держала голову и отвечала им так вежливо и ровно, что они удивленно глядели на нее.

— Манеры у нее, — говорила кухарка, — ну, прямо из дворца. Я часто на нее кричу, но, ничего не скажешь, она себя помнит. «Пожалуйста, мэм», «Не будете ли так добры?», «Простите великодушно», «Не помешаю ли?». Так и чешет, как будто ей все нипочем.

Наутро после встречи с Рам Дассом и обезьянкой Сара сидела в классе с младшими ученицами. Урок кончился, она закрыла учебник и размышляла о том, что бывало в изгнании с особами королевской крови. Альфред Великий,[11] к примеру, сжег лепешки, и хозяйка его побила. Как же она перепугалась, когда узнала, что наделала! Ах, если бы мисс Минчин обнаружила, что Сара, у которой пальцы торчат из туфель — настоящая принцесса! Взгляд у нее был именно такой, какой терпеть не могла начальница. Она и не вытерпела — она так разъярилась, что подскочила к ней и ударила ее по щеке, точно так же, как жена пастуха — короля Альфреда. Сара встала. Внезапно очнувшись от мечтаний, она постояла секунду-другую, потом, неожиданно для себя, тихо засмеялась.

— Ты над чем смеешься? — крикнула мисс Минчин.

Сара еще несколько секунд напоминала себе, что она — принцесса. Щека у нее горела.

— Я думала, — отвечала она.

— Сейчас же проси прощения! — велела мисс Минчин.

Сара ответила не сразу.

— За смех — попрошу, ведь это грубо, — сказала она. — А за то, что думала — нет.

— О чем это ты думала, наглая девчонка? — крикнула мисс Минчин. — Да как ты смела? Думала, видите ли!

Джесси хихикнула, они с Лавинией подтолкнули друг друга локтем. Все девочки подняли головы от учебников. Они любили слушать, как мисс Минчин бранит Сару — та не пугалась и всегда говорила что-нибудь странное. Не испугалась она и сейчас, хотя уши у нее горели, а глаза сверкали как звезды.

— Я думала, — вежливо и величаво ответила она, — что вы не ведаете, что творите.

— Не ведаю… что… творю? — задохнулась мисс Минчин.

— Да, — сказала Сара, — и еще я думала, что было бы, если бы я и впрямь была принцессой… Тогда бы вы не посмели меня тронуть, что б я ни сказала и ни сделала. Как бы вы испугались и удивились, если бы я…

Она так ясно видела то, о чем мечтала, что это подействовало даже на мисс Минчин. Ее узкому, бескрылому разуму вдруг показалось, что за такой дерзостью скрыта какая-то сила.

— Что? — крикнула она. — Если бы…

— Если бы я оказалась принцессой, — сказала Сара, — и могла делать все, что захочу.

Глаза у всех учениц стали круглыми, как блюдечки. Лавиния наклонилась вперед, чтобы лучше видеть.

— Сейчас же ступай к себе! — прохрипела мисс Минчин. — Вон из класса! А вы не отвлекайтесь, идет урок!

Сара слегка поклонилась.

— Простите, что я смеялась, — повторила она. — Наверное, это невежливо, — и вышла из комнаты, оставив мисс Минчин, пытающуюся одолеть свой гнев, и девочек, шушукающихся над учебниками.

— Видела? — спросила Джесси. — Какая она странная! Я бы ни капли не удивилась, окажись она кем-нибудь таким… С нее станется!

Глава XII. ПО ТУ СТОРОНУ СТЕНЫ

Когда живешь в сплошном ряду домов, интересно гадать, что делают и говорят за стеной твоей комнаты. Саре очень нравилось представлять, что творится рядом со школой, у индийского джентльмена. Она знала, что его кабинет — рядом с классной и надеялась, что стена достаточно толста: шум, который нередко стоит там после уроков, не беспокоит больного.

— Я все больше к нему привязываюсь, — говорила она Эрменгарде. — Мне бы не хотелось, чтобы его беспокоили. Понимаешь, он — мой приемный друг. Тут даже ведь и знакомиться не надо. Смотри на человека, думай о нем, жалей его, и он тебе — как родственник. Я, например, очень волнуюсь, если доктор приезжает два раза в день.

— У меня родственников мало, — задумчиво сказала Эрменгарда, — и слава Богу. Я не люблю и тех, что есть. Обе тетки только и говорят: «Эрменгарда, какая же ты толстая! Не ешь сладостей». Дядя спрашивает: «Когда вступил на престол Эдуард III?» или «Кто умер, объевшись миногами?».

Сара засмеялась.

— Если с человеком не говоришь, — сказала она, — он ничего такого не спросит. А индийский джентльмен и так не стал бы. Он мне очень нравится.

Большое Семейство нравилось ей, потому что было счастливым, новый сосед — потому, что был несчастным. Он никак не выздоравливал. На кухне — где, конечно, все знают каким-то неведомым образом — много об этом судачили. Он был, говоря строго, не индийским, а английским джентльменом, просто приехал из Индии. Там у него случилась беда, он уж думал, что разорен вчистую. С горя он заболел, а может — и свихнулся, так теперь и болеет, хотя совсем не разорился, все деньги при нем. Беда его как-то связана с приисками.

— Там в них алмазы! — сообщила кухарка. — Ни за что не вложу сбережений ни в какие прииски, — она покосилась на Сару. — Мы-то про них кое-что знаем!

«Он пережил то же самое, что папа, — думала Сара. — И болел, как папа, только не умер».

И она еще больше привязывалась к нему. Когда ее посылали куда-нибудь вечером, она радовалась — может быть, гардины еще не задернуты и, заглянув в темную комнату, она увидит своего приемного друга. Если никого рядом не было, она останавливалась и, держась за решетку, желала ему спокойной ночи, словно он ее слышит.

«Не слышит, так чувствует, — представляла она. — Может быть, добрые мысли доходят даже через окна, и двери, и стены. Может быть, от них становится лучше, а человек и не знает, что я тут стою на холоде и желаю ему счастья. Мне вас так жалко, — тихо продолжала она. — Я бы хотела, чтобы у вас была Хозяюшка и ухаживала за вами, как я — за папой, когда у него болела голова. Да я бы сама для вас стала хозяюшкой, бедный вы, бедный! Спокойной ночи. Дай вам Бог!»

Она уходила, и ей самой становилось полегче. Ей казалось, что жалость ее непременно проникнет к нему, когда он сидит у камина, в халате, подпершись рукой, и скорбно смотрит в огонь. Видимо, он не успокоился и беды его не прошли.

«Мне все кажется, — думала она, — что он страдает от нынешних забот. Деньги вернулись, болезнь пройдет, не должен бы он так мучиться! Что бы еще могло с ним быть?»

Если что-то и было — что-то такое, о чем не слыхали даже слуги — ей казалось, что мистер Монморанси об этом знает. Он часто бывал у больного, миссис Монморанси и дети тоже навещали его, хотя и реже. Видимо, он больше всех любил двух старших девочек, тех самых, которые так всполошились, когда их брат дал Саре шестипенсовик. Он вообще любил детей, и они любили его, особенно — обе старшие, и жадно ждали, когда им разрешат пойти к нему. У него нельзя было шуметь, все из-за болезни.

— Ему очень плохо, — говорила Дженет. — Мы его развлекаем, но развлекать надо как можно тише.

Дженет была старше всех, и остальные ее слушались. Именно она решала, когда удобно спрашивать его про Индию, и замечала, что он устал, так что надо потише уйти и позвать к нему Рам Дасса. Слугу они тоже любили. Он рассказал бы им сотни сказок, если бы хорошо говорил по-английски. Хозяину его, мистеру Кэррисфорду, Дженет поведала о том, как они встретились с Ненищей. Он заинтересовался, а еще больше — когда Рам Дасс сообщил ему про обезьянку и прекрасно описал нищету и убожество чердака — голый пол, холодный камин, жесткую, узкую кровать и облупленные стены.

— Кармайкл, — сказал он отцу Большого Семейства, — хотел бы я знать, сколько тут таких чердаков, и сколько несчастных служанок спит на таких кроватях, пока я пытаюсь уснуть на моих перинах, страдая из-за чужого богатства.

— Дорогой мой, — весело ответил Кармайкл, — чем раньше вы перестанете мучиться, тем лучше. Будь у вас сокровища всей Индии, вы бы не исправили несправедливостей мира, а если вы начнете обставлять все чердаки на этой площади, хватит других чердаков, на других площадях. Вот так-то!

Мистер Кэррисфорд глядел на дотлевающие угли.

— Как по-вашему, — не сразу спросил он, — может ли быть, чтобы та девочка… та, о ком я вечно думаю… дошла до такой жизни, как наша несчастная соседка?

Мистер Кармайкл озабоченно смотрел на него. Он знал, что и разуму его, и телу вреднее всего именно такие мысли.

— Если девочка у мадам Паскаль — та, кого мы ищем, — мягко ответил он, — ей сейчас хорошо. Ее удочерили хорошие, заботливые люди. Она дружила с их покойной дочерью. Других детей у них нет, и мадам Паскаль говорит, что у себя, в России, они знатны и богаты.

— Нет, что за женщина! — воскликнул больной. — Не знает их адреса!

Мистер Кармайкл пожал плечами.

— Что ж, практичная француженка! Рада, что сбыла сироту в хорошие руки. Таким, как она, безразлично, что будет с детьми, которые грозили стать обузой. А приемные родители не оставили никаких следов.

— Вы сказали «если». А вдруг девочка — не та? Фамилия не совсем такая…

— Мадам Паскаль произносила «Кэру», но ведь она — француженка… Все остальное сходится. Вдовый офицер из Индии отдал дочь в ее школу. Потом он разорился и умер. — Мистер Кармайкл задумался. — А вы уверены, что капитан отвез ее именно в Париж?

— Ах, что там!.. — горестно сказал Кэррисфорд. — Ни в чем я не уверен. Я никогда не видел ни девочки, ни ее матери. С Ральфом Кру мы дружили в школе и не встречались до Индии. Я увлекся этими приисками, он — тоже, мы оба чуть голову не потеряли от планов и надежд. Да мы ни о чем другом не разговаривали! Знал я одно: девочка где-то учится. Не помню даже, как я и это узнал.

Он явно волновался — его ослабевший мозг не мог справиться с воспоминаниями о былых бедах. Мистер Кармайкл тревожно смотрел на него. Надо было задать несколько вопросов, но поосторожней.

— Почему вы думали, — спросил он, — что школа в Париже?

— У нее мать француженка, — ответил мистер Кэррисфорд. — Вполне резонно отвезти ее во Францию.

— Да, — согласился мистер Кармайкл, — вполне резонно.

Мистер Кэррисфорд вдруг хлопнул по столу иссохшей рукой.

— Кармайкл, — сказал он, — я должен ее найти. Если она жива, где-нибудь она да есть. Если она одинока и бедна, это я виноват. Как же мне выздороветь с таким бременем на совести? Мы богаче, чем смели мечтать, а дочка Ральфа Кру, может быть, просит на улицах милостыню!

— Ну, ну! — сказал Кармайкл. — Успокойтесь, мой дорогой. Когда вы ее найдете, она станет очень богатой.

— Почему я так пал духом, когда все вроде бы рушилось? — горестно сетовал Кэррисфорд. — Наверное, я бы держался, если бы не отвечал и за его деньги. Бедный Ральф вложил в дело все до последнего гроша. Он верил мне… он меня любил. И умер, думая, что я разорил его — это я, тот самый Том, с которым он играл в Итоне! Каким же мерзавцем он считал меня!

— Не корите вы себя так жестоко… — сказал Кармайкл.

— Я не за то себя корю, что поверил в крах, — отвечал Кэррисфорд, — а за то, что я пал духом. Я бежал, как мошенник и вор, потому что не мог сказать лучшему другу, что разорил его самого и его дочь.

Добрый Кармайкл положил ему руку на плечо.

— Убежали вы, — сказал он, — потому что мозг не выдержал мучений. Вы же бредили! Иначе бы вы непременно остались. Припомните, через два дня после отъезда вы уже были в больнице, с нервной горячкой.

Кэррисфорд опустил голову на руки.

— Господи! — сказал он. — И то правда. Я неделями не спал. Я сходил с ума от страха. Когда я бежал из дому, мне казалось, что какие-то мерзкие чудища глумятся надо мной.

— Вот видите, — сказал Кармайкл. — Можно ли рассуждать здраво, если сходишь с ума?

— А когда я пришел в себя, — продолжал Кэррисфорд, — Кру уже умер, его похоронили. Видимо, я ничего не помнил. Я не помнил про девочку несколько месяцев. Даже потом все было как в тумане.

Он помолчал и потер лоб.

— Иногда мне кажется, что Кру говорил о какой-то школе. Не иначе, как говорил. А вы что думаете?

— Мог и не говорить. Вы даже не знаете, как зовут его дочь.

— Он называл ее Хозяюшкой. Мы тогда свихнулись на этих проклятых приисках. Мы только о них и говорили. Если он все-таки назвал школу… я забыл… забыл и никогда не вспомню.

— Не мучайтесь, — сказал Кармайкл. — Мы ее найдем. Для начала будем искать добросердечных москвичей. Да, ей припоминалось, что живут они в Москве. Что же, я туда поеду.

— Я бы поехал с вами, — сказал Кэррисфорд, — но что я могу? Сижу тут, кутаюсь, гляжу в огонь… Мне кажется, что оттуда глядит молодой Кру, и что-то спрашивает. Иногда он мне снится, и спрашивает все о том же. Можете вы угадать, о чем?

— Не совсем, — тихо ответил Кармайкл.

— Он говорит: «Том, Том, где моя Хозяюшка?» — Кэррисфорд схватил друга за руку. — Я должен ему ответить. Помогите мне!

По другую сторону стены Сара беседовала с Мельхиседеком, который пришел за своим ужином.

— Сегодня мне еле-еле удалось быть принцессой, — говорила она, — очень было трудно. Это всегда трудно, когда на улице холодно и грязно. Лавиния смеялась над моей грязной юбкой, и я чуть не сорвалась. Нельзя отвечать на грубость, если ты принцесса. Надо прикусить язык. Я прикусила… Какой сегодня холод, Мельхиседек… И ночью не станет теплее.

Она опустила на руки черноволосую головку.

— Папа, — прошептала она, — как давно я была твоей Хозяюшкой!

Вот что происходило в тот день по обе стороны стены.

Глава XIII. ОДНА ИЗ ПОДДАННЫХ

Зима была тяжелая. Иногда Сара просто пробиралась сквозь снег; иногда (это было похуже) снег таял и смешивался с грязью; иногда туман был настолько густым, что фонари горели весь день и Лондон выглядел точно так, как однажды, много лет назад, когда кэб пробирался сквозь мглу, а Сара и ее отец сидели в нем. В такие дни окна Большого Семейства светились особенно уютно, и кабинет индийского джентльмена сиял теплом и яркими красками. А вот на чердаке было хуже некуда. Оттуда больше не были видны восходы и закаты, да и звезды куда-то скрылись, думала Сара. Серые или бурые тучи нависали низко, иногда из них сочился дождь. Часам к четырем, даже без тумана, становилось темно, и если приходилось идти на чердак, Сара зажигала свечку. Служанки в кухне падали духом, а потому — ругались. Бекки гоняли туда и сюда, словно рабыню.

— Если б не вы, мисс, — хрипло говорила она, добравшись до чердака, — если б не вы, и не Бастилия, и не наши камеры, я б умерла. И до чего ж все похоже! Хозяйка — одно слово, тюремщик. Кухарка — та ее помощник. Расскажите мне, мисс, про этот подкоп, который мы роем под стенкой.

— Лучше бы что-нибудь поприятней, — говорила Сара. — Завернись в одеяло, и я завернусь, и сядем поближе на кровать. Я расскажу про тропический лес, где жила обезьянка. Когда она сидит у окна и печально смотрит на улицу, я знаю, что она думает о том, как качалась на хвосте от пальмы к пальме. Интересно, кто ее поймал, и осталась ли у нее семья, для которой она рвала кокосы?

— Это и впрямь поприятней, мисс, — шептала благодарная Бекки, — даже в Бастилии не так холодно, когда вы про нее говорите.

— Ты просто отвлекаешься, — объяснила Сара, укутавшись так, что из одеяла высовывалось только смуглое личико. — Я это замечала. Когда телу плохо, надо увести куда-нибудь ум.

— А вы умеете? — спрашивала Бекки, восторженно глядя на нее.

— Как когда, — отвечала Сара. — Если получится, все в порядке. Надо бы нам побольше стараться, тогда бы непременно выходило. Я теперь много упражняюсь, и все легче и легче. Когда уж очень плохо… ну, ужасно… я думаю, что все-таки я — принцесса. Я говорю себе: «Да, принцесса, а еще и фея, значит — никто меня не в силах обидеть». Ты представить не можешь, как это отвлекает, — и она смущенно засмеялась.

Часто приходилось ей отвлекаться, часто — представлять себя принцессой. Но хуже всего было в тот ужасный день, который (думала она потом) не забудется до самой смерти.

Несколько дней лил дождь, на улицах было мокро и грязно, стоял туман. Ходить за покупками было нелегко, и Сару вечно куда-то посылали, пока ее ветхая одежда не промокла насквозь. Перья на старой шляпке были еще нелепей, чем прежде, в расшлепанных башмаках хлюпала вода. Ко всему этому ей хотелось есть, мисс Минчин ее наказала. От холода, голода и усталости лицо у нее совсем осунулось, и прохожие подобрее с жалостью глядели на нее. Но она этого не знала, она спешила дальше и дальше, пытаясь думать о чем-нибудь другом. Сейчас это было очень нужно. Она «представляла» и «воображала» изо всех сил, но почти ничего не получалось, мало того — она думала, что из-за этого еще голоднее и холоднее. Однако она не сдавалась и, пока талый снег сочился в ее рваные туфли, а ветер пытался сорвать потрепанную жакетку, она говорила сама с собой, хотя губы у нее и не двигались.

«Представим, что одежда у меня сухая, — думала она. — И туфли целые, и теплое пальто, и шерстяные чулки, и хороший зонтик. Я подхожу к булочной, где продают горячие пышки, и нахожу шестипенсовик… совершенно ничей. Представим, что я захожу в лавку и покупаю целых шесть пышек. И ем их, одну за другой».

Иногда в этом мире случаются странные вещи. Случились они и с Сарой. Переходя улицу по страшной грязи, почти что вброд, она ступала как могла осторожней, а потому глядела под ноги; и вдруг увидела, что в канаве что-то блестит. Это была серебряная монетка, затоптанная множеством ног, но не совсем потускневшая — правда, не шестипенсовик, но все же целых четыре пенса.

Сара схватила ее холодной, посиневшей рукой.

— Ой, — задохнулась она, — так и вышло! Так и есть!

И тут, верьте не верьте, она увидела не просто лавку, а булочную. Румяная, толстая, миловидная женщина ставила на окно поднос с горячими пышками, прямо из печи — крупными, круглыми, да еще с изюмом.

Сара чуть в обморок не упала — и от удивления, и от дивного зрелища, и от заманчивого, теплого запаха, просочившегося сквозь витрину.

Она знала, что имеет право тратить свою монетку. Та пролежала долго в грязи, и владелец ее давно исчез в потоке прохожих.

«Нет, лучше я подойду, спрошу, не потеряла ли чего хозяйка», — едва не падая, подумала она, и поднялась на крыльцо, оставляя мокрые следы. И тут увидела то, из-за чего остановилась.

У лавки сидела девочка еще жальче, чем она — какой-то комок лохмотьев, из-под которых торчали босые, красные ноги. Лохмотья никак не могли их закрыть, а сверху, из-под шапки грязных волос, виднелось грязное личико с большими голодными глазами.

Сара сразу поняла, что они — голодные, и сердце у нее сжалось.

«Вот, — сказала она, вздохнув, — одна из моих подданных. Она еще голоднее меня».

Представительница народа, глядя на нее, немного посторонилась, чтобы ее пропустить. Она привыкла всем уступать. Она знала, что если ее увидит полицейский, он ее прогонит.

Сжимая монетку, Сара постояла в раздумье, потом сказала ей:

— Ты голодная?

— А то нет! — хрипло ответа девочка. — А то нет!

— Ты сегодня обедала? — спросила Сара.

— Ну, прямо! — сказала та еще глуше. — И не завтракала, и не ужинала. Ничего я не ела.

— С каких пор? — спросила Сара.

— Кто его знает! Не ем и не ем.

Сара взглянула на нее, и ей стало еще хуже. Но странные мысли не утихали, и она говорила себе самой, еле держась от голода:

«Когда принцессы в изгнании… и очень бедны… и у них ничего нет… они все равно делятся с народом, если кому-то хуже, чем им. Да, делятся. Пышка стоит пенни. Если бы у меня был шестипенсовик, я бы купила шесть штук. На двоих мало, но все лучше, чем ничего».

— Подожди-ка, — сказала она нищей девочке и вошла в булочную. Там было тепло и пахло прекрасно. Хозяйка собиралась поставить на окно еще одно блюдо с пышками.

— Простите, — сказала Сара, — вы не потеряли монетку… серебряную, четыре пенса?.. — и положила деньги на прилавок.

Женщина взглянула на них, потом — на изможденное серьезное личико и изношенную одежду.

— Нет, — ответила она. — Ты ее нашла?

— Да, — сказала Сара. — В канаве.

— Вот и держи, — сказала женщина. — Она тут, наверное, неделю лежит. Теперь не узнаешь, кто ее потерял.

— Да, конечно, — сказала Сара. — Просто я решила вас спросить.

— Мало кто спросил бы, — растерянно, озадаченно и ласково сказала женщина. — А ты не хочешь чего-нибудь купить? — прибавила она, заметив, как Сара смотрит на пышки.

— Если можно, четыре пышки, — сказала Сара. — Они ведь стоят пенни.

Женщина подошла к окну и положила в бумажный пакет не четыре, а шесть пышек.

— Нет, четыре, пожалуйста, — сказала Сара. — У меня только четыре пенса.

— Это я для веса, — добродушно сказала женщина. — Скушаешь после. Ты ведь хочешь кушать?

У Сары потемнело в глазах.

— Хочу, — сказала она. — Очень хочу, спасибо вам большое. А потом… — она думала прибавить: «там сидит совсем голодная девочка», но в булочную вошли сразу два или три покупателя, все они спешили, и, снова сказав «спасибо», она вышла.

Нищая девочка все еще сидела в углу ступеньки, испуганная, оборванная, мокрая. Она затравлено и тупо глядела прямо перед собой, но Сара вдруг увидела, что она провела загрубелой рукой по глазам, смахивая слезы, которые, по-видимому, сами собой сочились из-под век, и что-то бормоча.

Сара открыла пакет, вынула пышку, от которой сразу стало теплее замерзшей руке, и сказала:

— Она горячая и вкусная. Ты ее съешь, все ж будет полегче.

Девочка глядела на нее, словно неожиданное счастье ее испугало. Потом схватила пышку и жадно, как волк, впилась в нее зубами.

— Ой ты, Господи! — хрипло, но радостно причитала она. — Ой ты, Боженьки!

Сара взяла из пакета еще три пышки и положила ей на колени.

«Она голоднее меня, — думала Сара. — Она умирает с голоду», — рука ее дрогнула, когда она клала четвертую пышку. — «А я не умираю», — и она положила пятую.

Когда она уходила, нищая лондонская дикарка все еще рвала зубами пышки. Она даже «спасибо» сказать не могла бы, если бы и умела. Да что там, она была как маленький звереныш.

— До свидания, — сказала Сара.

Перейдя улицу, она оглянулась. Держа по пышке в каждой руке, девочка тоже на нее посмотрела. Сара кивнула ей, и, не сразу, девочка дернула головой, а потом не ела, пока благодетельница не скрылась из виду.

Именно в этот миг булочница выглянула из окошка и тут же воскликнула:

— Ой, что ж это! Да она отдала все свои пышки! А ведь какая была голодная! Хотела б я узнать, зачем она это сделала.

Постояв и подумав, она уступила любопытству, подошла к двери и спросила нищую:

— Кто тебе пышки дал?

Девочка качнула головой вслед удаляющейся Саре.

— Что же она сказала? — спросила булочница.

— Обедала я или нет, — ответила нищая.

— А ты что?

— А я сказала «нет».

— Значит, она купила пышки и дала их тебе?

Нищая кивнула.

— Сколько?

— Пять штук.

— Себе оставила одну… — тихо сказала булочница. — А ведь могла съесть все, я по глазам видела.

Она взглянула вслед едва заметной фигурке и заволновалась так, как давно не волновалась.

— Ох, если б она не ушла! — сказала она. — Надо б ей дать дюжину. — И обернулась к нищей.

— Ты еще хочешь есть? — спросила она.

— Я всегда хочу, — ответила та, — но сейчас поменьше.

— Иди-ка сюда, — и булочница открыла перед ней дверь.

Девочка встала и юркнула туда. Она поверить не могла, что ее приглашают в теплое место, где много хлеба. Что будет, она не знала — но ей было все равно.

— Обогрейся, — сказала хозяйка, открывая дверь в заднюю комнату. — И помни: захочешь есть — приходи, я накормлю. Разрази меня гром, а накормлю, ради нее!

Сара кое-как утешилась последней булочкой. Что ни говори, она была горячая, да и вообще, одна — лучше чем ничего. На ходу она отламывала кусочки и медленно ела, чтобы хватило надольше.

«Представим, — думала она, — что это волшебная пышка. Один кусочек — как целый обед. Тогда бы я просто объелась».

Уже стемнело, когда она дошла до площади, где стояла образцовая школа. Всюду горел свет. В комнате, где она часто видела Большое Семейство, еще не закрыли гардин. Часто в это время мистер Монморанси сидел там в большом кресле, а дети смеялись, играли, кружили рядом, опираясь кто на ручку кресла, кто — на колени отца. Сегодня дети тоже окружили его, но в кресле он не сидел. По-видимому, он собирался в дорогу. Перед домом ждала карета, к крыше ее был привязан большой чемодан. Дети буквально висли на отце. Хорошенькая румяная мать стояла рядом с ним и о чем-то спрашивала. Сара долго смотрела, как он берет на руки младших и наклоняется к старшим.

«Интересно, — думала она, — надолго ли он уезжает? Чемодан большой. Как же они будут скучать без такого папы! Да я сама буду скучать, хотя он обо мне и не знает».

Дверь отворилась, Сара побыстрей отошла — она не забыла про шестипенсовик — но все же увидела, как мистер Монморанси стоит на фоне света, еще прощаясь с семьей.

— А в Москве очень много снега и льда? — спросила одна из девочек.

— Ты будешь ездить на дрожках? — вторила другая. — И царя увидишь?

— Я вам все напишу, — смеясь отвечал он. — И пошлю картинку, где нарисованы мужики. А теперь — бегите, очень сыро. Я бы рад остаться с вами, чем ехать в Москву. До свидания, мои дорогие! Благослови вас Бог, — и, сбежав со ступенек, он сел в карету.

— Если ты найдешь ту девочку, передай от нас привет, — крикнул Гай Кларенс, прыгая на резиновом коврике.

Потом все ушли и закрыли дверь.

— Видела? — спросила Дженет Нору. — Ненищая проходила мимо, мокрая такая, замерзшая… Она смотрела на нас. Мама говорит, у нее такие платья, словно их подарила богатая девочка, когда из них выросла. Эти, из школы, вечно ее гоняют в самую жуткую погоду.

Сара перешла площадь и, едва волоча ноги, приблизилась к школе мисс Минчин.

«Интересно, — думала она, — какую девочку он ищет…»

И она спустилась вниз, с трудом неся корзину, тогда как отец Большого Семейства быстро ехал на вокзал, чтобы направиться в Россию и там, изо всех сил, искать пропавшую дочь капитана Кру.

Глава XIV. ЧТО ВИДЕЛ И СЛЫШАЛ МЕЛЬХИСЕДЕК

В тот же день, поближе к вечеру, когда Сара ходила за покупками, на чердаке творились странные вещи. Видел их и слышал один Мельхиседек, но так растерялся и встревожился, что юркнул в норку и, ведь дрожа, украдкой выглядывал оттуда, осторожно наблюдая за событиями.

Сара ушла рано утром, и с тех пор на чердаке было очень тихо. Правда, пошел дождь, застучал по черепице, Мельхиседек совсем затосковал, а когда дождь кончился и воцарилась полная тишина, решил выйти на разведку, хотя знал по опыту, что Сара уходит надолго. Он все обошел и обнюхал, обнаружив совершенно неожиданно крошку от последней своей еды, когда внимание его привлекли какие-то звуки на крыше. Сердце у него забилось, он прислушался. Кто-то шел по черепице, к оконцу, которое было почему-то открыто. В него с осторожностью и любопытством заглянуло смуглое лицо, за ним — обычное. Незнакомцы явно собирались влезть в окно. Один из них был Рам Дасс, другой — секретарь Кэррисфорда, но Мельхиседек, естественно, этого не знал. Знал он одно: какие-то люди врываются в частные владения; а поскольку один из них, смуглый, двигался ловко и легко, словно кошка, Мельхиседек повернулся к нему хвостом и быстро убежал к себе. Он испугался до смерти. С Сарой он утратил былую робость, зная, что она бросит разве что хлеба и никогда не кричит, только ласково, тихо посвистывает; но оставаться рядом с незнакомыми он боялся и залег у самого выхода из норки, выглядывая из щели испуганными, блестящими глазками. Я не могу сказать вам, что он понял; но если он понял все, он удивился.

Молодой, белокурый секретарь влез в окошко так же бесшумно, как Рам Дасс, и еще заметил кончик Мельхиседекова хвоста.

— Это что, крыса? — тихо спросил он слугу. — Их тут много?

— Да, сахиб, — шепотом ответил тот.

— Фу! — не сдержался секретарь. — Как она их не боится?

Рам Дасс почтительно улыбнулся. Он слыл знатоком Сариных привычек, хотя говорил с ней один только раз.

— Она со всеми дружит, сахиб, — отвечал он. — Она не такая, как другие дети. Я ее часто вижу, она меня — нет. Я подхожу по ночам к окошку, смотрю, не случилось ли с ней чего. И от себя смотрю, незаметно. Она стоит на столе, глядит в небо, словно оно говорит с ней. Воробьи приходят на ее зов. Крысу она приручила. Бедная служаночка ходит к ней за утешением. И маленькая девочка тайно ходит, и еще одна, побольше, та ее просто обожает и готова слушать вечно. Все это я видел. Хозяйка, очень плохая женщина, обращается с ней как с парией, но она ведет себя так, словно она — царской крови!

— Ты много знаешь о ней, — сказал секретарь.

— Я слежу за ней все время, — ответил Рам Дасс. — Я знаю, когда она уходит и приходит, горюет и радуется, голодает и холодает. Знаю, когда она сидит до ночи, учится, и когда друзья приходят к ней, а она оживает, тихо смеется с ними — дети ведь бывают счастливы и в бедности. Я бы знал, если бы она захворала, и пришел бы ухаживать за ней.

— Ты уверен, что кроме нее сюда никто не придет, и сама она сейчас не вернется? — спросил секретарь. — Она бы нас испугалась, и замысел сахиба не удался бы.

Рам Дасс беззвучно подошел к двери, постоял и послушал.

— Сюда никто не ходит днем, — сказал он. — Она взяла корзинку, значит — ушла надолго. Если я буду стоять у двери, я услышу шаги еще до последнего пролета.

Секретарь вынул из кармана карандаш и записную книжку.

— Хорошо, — сказал он, — слушай. — И стал очень тихо обходить убогую комнату, время от времени что-то записывая.

Сперва он подошел к кровати, потрогал тюфяк и даже вскрикнул.

— Твердый, как камень, — сказал он. — Заменим, когда ее долго не будет. Сегодня ночью не получится.

Он поднял покрывало и ощупал подушку.

— Одеяло еле живое, простыни рваные, — определил он. — Как можно ребенку спать на такой постели, да еще в доме, который кичится своей респектабельностью! Камин не топили давно.

— Ни разу его не топили, — сказал Рам Дасс.

— Хозяйка не помнит, что кому-то кроме нее бывает холодно.

Секретарь быстро записал. Потом оторвал листок и положил в нагрудный карман.

— Странно мы действуем, — заметил он. — Кто это все придумал?

Рам Дасс почтительно и скромно улыбнулся.

— По правде, сахиб, — отвечал он, — это придумал я. Так, в голову пришло. Я ведь эту девочку очень люблю, мы с ней оба одинокие. Как-то я слушал, что она рассказывает подружке про свои мечты. Взгрустнулось мне, я сел у окошка — и слушаю. А она говорит, какой бы стала эта комната, если ее украсить. Прямо как будто все видит, и согрелась, и развеселилась! А на другой день сахиб был совсем плох, вот я и решил его развлечь. Думал — одни мечты, а ему понравилось. Он вообще любит про нее слушать. Стал он меня расспрашивать и в конце концов решил, что это все должно исполниться.

— Ты думаешь, — спросил секретарь, — мы ее не разбудим? — но видно было, что он увлечен не меньше своего хозяина.

— Я ступаю тихо как кошка, — заверил Рам Дасс. — Сколько раз я сюда ни войди, она и не повернется в постели. Пусть мне дают вещи из нашего оконца. Когда она проснется, она подумает, что тут побывал волшебник.

Он улыбнулся, словно сердце под белой одеждой согрели эти мысли, и секретарь улыбнулся ему в ответ.

— Прямо как «Тысяча и одна ночь», — сказал он. — Только восточный человек мог это выдумать. Лондонский туман не располагает к таким замыслам.

К великому счастью Мельхиседека, вскоре они ушли — понимал он их, или нет, но явно опасался. Секретарю, видимо, было важно все — он записал и про пол, и про стол, и про камин, и про табуретку, и даже про стены. Их он ощупал и обрадовался, обнаружив немало гвоздей.

— Вот на них мы все и повесим, — сказал он.

Рам Дасс загадочно улыбнулся.

— Вчера, когда ее не было, — сказал он, — я принес хорошие, острые гвозди, которые сами входят в стену. Я их воткнул то там, то сям. Это они и есть.

Секретарь еще раз огляделся, засовывая в карман другие листочки из блокнота.

— Ну, кажется, записал я достаточно, — сказал он. — Сахиб Кэррисфорд — добрый человек. Как жаль, что он не может найти ту девочку!

— Если б он ее нашел, — сказал Рам Дасс, — он бы мигом поправился. Ничего, его Бог еще приведет ее к нему.

И они все так же бесшумно вылезли из оконца, а успокоившийся Мельхиседек, подождав минуту-другую, вышел из норки и принюхался, надеясь, что даже такие сомнительные существа могли случайно уронить несколько крошек.

Глава XV. ВОЛШЕБСТВО

Проходя мимо соседнего дома, Сара увидела, что Рам Дасс закрывает шторы, и успела заметить еще и эту комнату.

«Давно я не видела изнутри красивых комнат», — подумала она.

В камине, как обычно, горел яркий огонь. Перед ним, подперев рукой голову, сидел джентльмен из Индии, одинокий и несчастный.

«Бедный вы, бедный! — подумала Сара. — Хотела б я знать, что вы представляете?»

А представлял он вот что:

«Представим себе, — думал он, — что девочка, за которой Кармайкл поехал в Москву — не та, другая. Что же мне тогда делать?»

Войдя в школу, Сара увидела мисс Минчин, которая ходила вниз, чтобы выбранить кухарку.

— Где ты пропадала? — спросила она девочку. — Ходишь несколько часов!

— Там очень мокро и грязно, — сказала Сара, — трудно идти, у меня туфли рваные, они все время падают.

— Не выгораживай себя, — сказала мисс Минчин, — и не лги.

Сара пошла на кухню. Кухарка только что получила нагоняй, была не в духе и очень обрадовалась, что есть на ком сорвать злобу.

— Еще бы всю ночь проходила! — фыркнула она.

Сара положила на стол покупки. Кухарка, ворча, осмотрела их. Она уж очень разозлилась.

— Можно мне чего-нибудь поесть? — тихо спросила Сара.

— Чай уже выпили, все убрали, — ответила кухарка. — Что, для тебя горячий держать?

Сара постояла, помолчала.

— Я не обедала, — сказала она, наконец, уже совсем тихо, чтоб голос не задрожал.

— Возьми хлеба в буфетной, — отмахнулась кухарка. — Чего тебе еще, в такое-то время?

Сара пошла и взяла хлеб. Он был совсем черствый. Кухарка слишком ярилась, чтобы попросить снова, — проще и безопасней всего было срывать злобу на Саре. Трудно пройти на голодный желудок целых три пролета, да еще таких крутых, когда ты к тому же устала, а уж в этот вечер Саре казалось, что она вообще не дойдет до чердака. Несколько раз она останавливалась отдохнуть; когда же добралась доверху, обрадовалась, что из-под двери виден свет — значит, пришла Эрменгарда, и то легче, все ж не одна в пустой комнате. С толстой, уютной подругой в красной шали как-то теплее.

Да, Эрменгарда сидела на кровати, подобрав ноги. Она так и не сдружилась с Мельхиседеком и с его семьей. Когда Сары не было, она предпочитала сидеть на кровати. Сейчас у нее были основания для беспокойства, — Мельхиседек то и дело выходил и нюхал, и даже сел на задние лапки, глядя прямо на нее.

— Ой, Сара! — крикнула она. — Как хорошо, что ты пришла! Он так сопит! Никак его не уговоришь уйти домой. Ты же знаешь, я хорошо к нему отношусь, но это же правда страшно, сопит прямо на меня! Как ты думаешь, он сюда не прыгнет?

— Нет, — отвечала Сара.

Эрменгарда подвинулась к краю кровати, чтобы посмотреть на нее.

— Ты очень устала, — сказала она. — Ты совсем белая.

— Да, — сказала Сара, едва ли не падая на табуретку. — Ой, бедный Мельхиседек! Он же пришел за ужином.

И впрямь, он направился к ней, всем своим видом выражая ожидание. Она вывернула карман и покачала головой.

— Ты уж прости, — сказала она. — Ни крошки нет. Иди домой, Мельхиседек, передай жене. Понимаешь, я обо всем забыла, очень уж злились кухарка и мисс Минчин.

По-видимому, он ее понял, ибо покорно, хотя и невесело направился к норке.

— Не думала, что ты сегодня придешь, — сказала Сара подруге.

Эрменгарда плотно закуталась в шаль.

— Мисс Амелия ночует у своей тети, — объяснила она. — А больше никто не заходит, когда мы легли. Я бы могла остаться тут до утра.

Она показала на стол, где лежало несколько книг, и печально сказала:

— Папа еще прислал… — Вот эти.

Сара вскочила, подбежала к столу и, схватив верхнюю книгу, стала ее листать. Она забыла обо всех своих бедах.

— Как хорошо! — воскликнула она, — Карлейль,[12] о Французской Революции. Я так хотела это прочитать!

— А я не хочу, — сказала Эрменгарда. — Но папа очень рассердится. Он меня будет спрашивать, когда я приеду на каникулы. Что мне делать?

Раскрасневшаяся Сара перестала листать и посмотрела на нее.

— Ты мне дай эти книги, — предложила она, — а я их прочту… и расскажу все тебе… И ты запомнишь.

— Ой, Господи! — вскричала Эрменгарда. — Думаешь, запомню?

— Конечно, — ответила Сара. — Малютки всегда запоминают, когда я рассказываю.

— Сара, — сказала Эрменгарда, и надежда засияла на ее круглом лице, — я… я что хочешь тебе за это дам!

— Ничего мне не надо, — сказала Сара. — Только книги!..

Глаза ее расширились, грудь часто вздымалась.

— Бери их, — сказала Эрменгарда. — На что они мне? Я глупая, а папа — умный, и хочет, чтобы я поумнела.

Сара открывала одну книгу за другой.

— Что же ты скажешь папе? — спросила она.

— Да он ничего и не узнает, — ответила Эрменгарда. — Он подумает, я их сама читала.

Сара положила книгу и медленно покачала головой.

— Это неправда, — сказала она. — А лгать… понимаешь, не только плохо, но еще и низко. Иногда — продолжала она, — я думаю, что могу вдруг сделать что-нибудь плохое… ну, убью мисс Минчин, когда она меня обижает… а вот ничего низкого — не сделаю. Почему не сказать отцу, что это я их прочитала?

— Он хочет, чтобы читала я, — сказала Эрменгарда, растерянная таким поворотом дел.

— Он хочет, чтобы ты знала, что в них написано, — сказала Сара. — Если я тебе расскажу, а ты запомнишь, он будет только рад.

— Он будет рад, если я хоть что-то запомню, — покорно согласилась Эрменгарда. — И хоть как-то…

— Ты не виновата… — начала Сара и остановилась, она ведь чуть не сказала: «что ты глупая».

— В чем? — спросила Эрменгарда.

— В том, что не можешь быстро выучить, — сказала Сара. — Не можешь, значит — не можешь. А я могу, вот и все.

Она всегда старалась, чтобы Эрменгарда не слишком ощущала разницу между ними. Когда она взглянула на ее круглое лицо, одна из старомодных, мудрых мыслей внезапно пришла к ней.

— Может быть, — сказала она, — дело вообще не в этом. Доброта — куда важнее. Если бы мисс Минчин знала все на свете и осталась такой, какая она есть, она все равно была бы очень плохая, и никто бы ее не любил. Очень много умных людей делали зло. Вот Робеспьер…

Она остановилась, заметив, что Эрменгарда растеряна.

— Разве ты не помнишь? — спросила она. — Я тебе недавно рассказывала.

— Ну, ничего не помню, — призналась Эрменгарда.

— Подожди минутку, — сказала Сара. — Разденусь, я же вся мокрая, завернусь в это покрывало и опять расскажу.

Она сняла шляпку и пальто, повесила их на гвоздь, сменила мокрые туфли на рваные шлепанцы; а потом вскочила на кровать и, натянув на себя покрывало, обняла руками колени.

— Слушай, — сказала она.

И погрузилась в кровавую повесть, и рассказала такое, что у Эрменгарды глаза совсем округлились, она боялась вздохнуть. Но при всем страхе, ей было очень интересно. Навряд ли она могла бы теперь забыть Робеспьера или мадам де Ламбаль.[13]

— Они воткнули ее голову на пику, — говорила Сара. — У нее были красивые светлые волосы, и когда я о ней думаю, я не вижу ее живой, только эту голову, и волосы, и страшных людей, которые пляшут вокруг.

Девочки решили, что сообщат мистеру Синджону весь план, а пока книги останутся здесь, на чердаке.

— Давай поговорим о другом, — сказала Сара. — Как у тебя французский?

— С тех пор, как ты мне объяснила эти спряжения, — сказала толстушка, — гораздо лучше. Мисс Минчин понять не могла, почему у меня нет ошибок.

Сара засмеялась и крепко обняла колени.

— Она не понимает, почему Лотти разобралась в арифметике, а ответ простой, я ей помогаю. — Она оглядела комнату. — Тут было бы довольно мило, — заметила она, — если бы не было так жутко, — она опять засмеялась. — Зато представлять хорошо…

Правду сказать, Эрменгарда ничего не знала о тяготах чердачной жизни, а по недостатку воображения о них не думала. Когда ей удавалось досюда добраться, все нравилось ей из-за Сариных фантазий и рассказов. Визиты эти казались ей приключениями; и хотя иногда Сара бывала какая-то бледная, и уж точно очень похудела, гордый дух не позволял ей жаловаться. Она ни разу не призналась, что иногда — скажем, сегодня — просто умирает от голода. Росла она очень быстро, вечно ходила по улицам, и аппетит у нее был бы хороший, даже если бы ее кормили обильно и вовремя; а ей к тому же доставались какие-то объедки, да еще и тогда, когда удобно прислуге. Словом, она привыкла, что у нее вечно сосет под ложечкой.

«Наверное, так бывает у солдат в долгом походе», — часто думала она. Слова «в долгом походе» ей очень нравились, она и впрямь ощущала себя солдатом. Ощущала она себя и хозяйкой чердака, как бывают хозяйки замка.

«Если бы у меня был один замок, — думала она, — а у Эрменгарды — другой, она приезжала бы ко мне со свитой — рыцари, оруженосцы, знамена… Услышав звуки труб за подъемным мостом, я выходила бы к ней навстречу, и давала пир в пиршественном зале, а менестрели пели бы для нас, играли и рассказывали. Когда она приходит сюда, я не могу ее угостить, зато рассказывать могу, пусть она ни о чем плохом не знает. Наверное, с хозяйками замка тоже бывало так, если их земли разграбили».

Сама она была смелой, гордой хозяйкой и щедро предлагала то единственное, что могла предложить — свои мечты, видения, фантазии, так утешавшие ее.

И вот, ее гостья сейчас не знала, что она слаба, голодна и даже боится не заснуть от голода.

— Хотела бы я быть такой худенькой, как ты, — вдруг сказала Эрменгарда. — Мне кажется, ты еще похудела. Глаза такие большие… а тут, на локте, косточка!

Сара опустила закатившийся рукав.

— Я всегда была худой, — мужественно сказала она, — а глаза у меня вообще большие.

— Мне очень нравятся твои глаза, — восторженно сказала Эрменгарда. — Так и кажется, что ты смотришь куда-то не сюда… И мне нравится, что они зеленые… хотя сейчас совсем как черные.

— У меня кошачьи глаза, — засмеялась Сара, — только я не вижу в темноте. Пробовала, а не могу. Хорошо, если бы могла…

В это самое мгновение случилось то, чего не увидела ни одна из них. Если бы та или другая обернулась, ее бы удивило темное лицо в окошке; правда, оно очень быстро и тихо исчезло — тихо, да не совсем. У Сары был острый слух, и она все-таки обернулась.

— Это не Мельхиседек, — сказала она. — Тот скребется.

— Ты о чем? — не без удивления спросила Эрменгарда.

— Ты ничего не слышала? — осведомилась Сара.

— Н-нет, — отвечала Эрменгарда. — А ты?

— Не знаю, — сказала Сара. — Вроде бы слышала. Словно кто-то шел по крыше… или что-то по ней тащили.

— Неужели воры? — перепугалась Эрменгарда.

— Ну, нет, — весело сказала Сара. — Красть у меня нечего…

И остановилась, снова услышав звуки, только не на крыше, а на лестнице — мисс Минчин сердито кричала на кого-то. Сара спрыгнула с постели и потушила свечу.

— Бекки ругает, — прошептала она в темноте. — А та плачет.

— Она сюда не придет? — в полном ужасе пролепетала Эрменгарда.

— Нет. Она думает, я сплю. Только сиди потише.

Мисс Минчин очень редко добиралась до чердака, Сара помнила только один такой случай. Но сейчас она уж очень разъярилась и явственно шла вверх, судя по звукам — гоня перед собой Бекки.

— Нахалка! — кричала она. — Воровка! Я вечно слышу, что на кухне исчезает еда.

— Это не я, мэм, — рыдала Бекки. — Я всегда голодная, но еды не беру!

— Тебя бы в тюрьму посадить, — откликнулась мисс Минчин. — Украла полпирога!

— Да не я это! — взревела Бекки. — Я б и целый съела, а не краду-у-у!

Мисс Минчин задыхалась — и от злости, и от того, что лестница стала круче. Пирог она хотела съесть на ужин. Судя по звукам, сейчас она Бекки ударила.

— Не ври! — сказала она. — Сию минуту иди к себе!

Сара и Эрменгарда сперва услышали звук пощечин, потом — быстрые шаги несчастной Бекки, ковылявшей почти на бегу в разношенных туфлях. Потом у нее хлопнула дверь и, видимо, она бросилась на кровать.

— Я бы целых два съела, — рыдала она в подушку, — а ни кусочка не откусила. Кухарка отдает их своему полисмену.

Сара стояла в темноте посреди комнаты, сжав зубы и маленькие кулачки. Ей было очень трудно сдержаться, но она не смела двинуться, пока мисс Минчин совсем не спустилась вниз.

— Какая мерзость! — наконец сказала она. — Кухарка крадет, а сваливает на Бекки. А Бекки не брала, не брала! Иногда она такая голодная, что ест корки из ведра! — Сара закрыла лицо руками и так зарыдала, что Эрменгарда ушам своим не поверила. Сара плачет! Стойкая, непобедимая Сара! Что-то тут не так… Быть не может… Новая, страшная мысль возникла в ее незлобивом и слабом уме. Она сползла с кровати, ощупью добралась до стола, зажгла свечку и посмотрела на Сару. Новая мысль стала совсем уж страшной.

— Сара, — очень робко, чуть ли не испуганно спросила она, — а ты… а ты… не голодаешь? Я не хочу тебя обижать, но ты скажи… вдруг…

Сара не выдержала.

— Голодаю, — каким-то другим голосом отвечала она. — Еще как! Да я бы тебя съела… А Бекки еще голодней.

Эрменгарда просто задохнулась.

— Ой, Господи! — закричала она. — А я и не знала!

— Я скрывала от тебя, — сказала Сара. — Тогда я стала бы вроде уличной попрошайки. Вообще-то я похожа на нищую.

— Нет, нет, нет! — закричала Эрменгарда. — У тебя немножко странное платье… но чтоб на нищую! Лицо совсем другое.

— Один мальчик подал мне милостыню, — сказала Сара и, против воли, усмехнулась. — Вот, смотри. — Она вынула из-под платья шнурок. — Если б я была не такая, он бы не отдал мне свою рождественскую монетку.

Заветный шестипенсовик почему-то утешил их. Они посмеялись, хотя слезы еще не обсохли.

— А кто он? — спросила Эрменгарда, все глядя и глядя на монетку.

— Маленький мальчик, — сказала Сара, — очень хороший. Они ехали в гости. Понимаешь, он — из Большого Семейства, я его прозвала Гай Кларенс. Наверное, у него просто куча подарков, и он увидел, что у меня ничего нет.

Эрменгарда подпрыгнула. Эти слова навели ее на мысль.

— Сара! — воскликнула она. — Как же я не подумала!

— О чем? — удивилась Сара.

— Ах, лучше некуда! — волновалась Эрменгарда. — Как раз сегодня самая приличная моя тетка прислала мне посылку. Чего там только нет! Я ее еще не трогала, я съела много пудинга за обедом, и потом, расстроилась из-за книг… — она говорила все торопливей. — Кекс, пирожки, булочки, тартинки, апельсины, инжир, наливка из красной смородины… Я пойду к себе, все принесу, и мы с тобой поедим.

Сара чуть не упала. Когда тебе худо от голода, такие рассказы небезопасны.

— Ты, — проговорила она, вцепившись подруге в руку, — ты… могла бы?

— А то как же! — ответила Эрменгарда уже на пути к дверям, мягко открыла их, прислушалась и добавила. — Всюду темно. Все легче. Я пойду тихо-тихо… прямо ползком…

От радости они схватили друг друга за руки, и в Сариных глазах вспыхнул свет.

— Эрми! — воскликнула она. — Давай представим! Это у нас — пир… праздничный ужин. Как не позвать узницу из соседней камеры?

— Конечно! — восхитилась Эрменгарда. — Постучим в стену, тюремщик не услышит.

Сара подошла к стене. Бекки плакала тише.

— Вот, — сказала она, постучав четыре раза.

— Это значит: «Иди ко мне по тайному подкопу. Есть новости».

В ответ послышались пять ударов.

— А это — «Иду, иду», — объяснила узница.

Дверь отворилась, вошла Бекки. Глаза у нее были красные, чепчик совсем сбился, а при виде Эрменгарды она стала тереть лицо фартуком.

— Ты не бойся меня, Бекки! — воскликнула добрая толстушка.

— Мисс Эрменгарда тебя и пригласила, — сказала Сара. — Она принесет много вкусных вещей.

Чепчик едва не свалился, так Бекки обрадовалась.

— Вкусных? — проговорила она. — Значит, мы будем есть?

— Да, — отвечала Сара, — и представим себе, что у нас — праздничный ужин. Пиршество.

— Сколько захочешь, столько и съешь, — заверила Эрменгарда. — Я сейчас…

В спешке она уронила на пол красную шаль. Сперва никто этого не заметил. Бекки вообще ничего не замечала от радости.

— Ой, мисс! Ой-ой-ой! — причитала она. — Это вы сказали меня позвать! Я… я опять зареву. — И, подойдя к Саре, она благоговейно воззрилась на нее.

А в Сариных глазах снова зажегся свет; мир стал меняться. Здесь, на чердаке, холодной ночью, когда ты целый день проходила по мокрым улицам и видела глаза нищей девочки, радостная, добрая новость казалась настоящим чудом.

— Когда уж очень плохо, — сказала она, — что-нибудь да случается. Словно по волшебству… Ах, только бы всегда это помнить! Совсем плохо не бывает.

Она весело и нежно встряхнула Бекки за плечи.

— Не плачь! — воскликнула она. — Надо поскорее накрыть на стол.

— Накрыть, мисс? — удивилась Бекки. — Да у нас ничего нету!

Сара оглядела чердак.

— И впрямь, не так много… — начала она, и тут взгляд ее упал на Эрменгардину шаль.

— Вот! — сказала она. — Эрми не рассердится. Это у нас будет скатерть.

Они переставили стол и накрыли его шалью. Красный цвет удивительно радостен и приветлив. В комнате сразу стало теплее.

— Еще бы сюда красный ковер! — воскликнула Сара. — Ничего, мы представим, что он есть!

И она в полном восторге посмотрела на голый пол.

— Какой мягкий, пушистый!.. — говорила она, вставая и трогая что-то ногой.

— Да, мисс, — откликнулась Бекки, зачарованно глядя на нее. Она очень уважала такие Сарины действия.

— Чего бы еще? — продолжала Сара, закрывая глаза руками. — Сейчас, сейчас… Если немножко подождать, — голос ее стал трогательно-нежным, — что-нибудь да наколдуется.

Она очень любила думать, что «где-то там» мысли только и ждут, чтобы мы их позвали. Бекки не раз присутствовала при том, как она «представляет», и знала, что через несколько секунд увидит веселое, сияющее лицо. Так и вышло.

— Знаю! — воскликнула Сара. — Поищу в старом сундуке. Там ведь осталось кое-что с тех пор, как я была принцессой.

Она побежала в угол и опустилась на колени. Сундук стоял здесь не для удобства, ему просто не нашлось места внизу. Оттуда взяли все, кроме совсем уж ненужного хлама. Но она знала, что много чего отыщет. Волшебство всегда как-нибудь все да устраивает.

Наверху лежал пакетик, который не заметили, и теперь она хранила его как реликвию. То была дюжина белых носовых платочков. Радостно схватив их, она кинулась к столу и принялась раскладывать на красной скатерти кружевцем к середине.

— Это золотые блюда, — говорила она. — И вышитые салфетки. Вышивали их монахини в испанском монастыре.

— Нет, правда, мисс? — восхищалась Бекки.

— Ты представь, — объясняла Сара, — представь получше, и все увидишь.

— Хорошо, мисс, — покорно отвечала Бекки и, когда Сара вернулась к сундуку, стала стараться, как только могла. Обернувшись, Сара увидела, что глаза у нее закрыты, лицо перекошено, и она странно дергается, словно пытается что-то поднять.

— Что с тобой, Бекки? — воскликнула Сара. — Что ты делаешь?

Бекки открыла глаза.

— Представляю, мисс, — несмело ответила она. — Чтобы все увидеть, как вы. Очень трудно…

— Да, наверное, — согласилась Сара, — пока не привыкнешь. А когда это делаешь часто — легче легкого. Ты не старайся так, не мучайся, само придет. Сейчас я тебе все расскажу, ты слушай. Вот, погляди.

В руке у нее была соломенная шляпа, которую удалось выудить снизу. Она снимала с этой шляпы цветы.

— Это — гирлянда, — не без гордости объяснила она. — От нее исходит благоухание. Бекки, пожалуйста, принеси с умывальника кувшин… и мыльницу!

— А кто они теперь? — спросила Бекки, почтительно вручая их своей госпоже.

— Это резной кубок, — сказала Сара, украшая кувшин гирляндой. — А это, — и она осторожно положила оставшиеся цветы в мыльницу, — чаша из алебастра, украшенная самоцветами.

Она так бережно касалась вещей и так блаженно улыбалась, словно была не наяву, а во сне.

— Ой, красота-то какая! — прошептала Бекки.

— Нам бы вазочки для конфет… — размышляла Сара. — Ах, да я же только что видела!

Она побежала к сундуку и извлекла оттуда клубок шерсти, завернутый в красную с белым папиросную бумагу. Из бумаги тут же сделали что-то вроде кружочков, последними цветами украсили свечу. Только волшебство могло превратить хоть во что-нибудь старый стол, накрытый шалью, на которой лежит всякий хлам; но Сара отступила на шаг и оглядела его сияющими глазами.

— Скажите, мисс, — спросила Бекки, робко оглядывая комнату, — это у нас Бастилия или что-то другое?

— Совсем другое! — вскричала Сара. — Это пиршественный зал.

— Ух ты! — восхищалась Бекки. — Шественный зал! — и принялась разглядывать новоявленные чудеса.

— Понимаешь, — сказала Сара, — он для пиров. Потолок тут сводчатый, вон там — галерея для менестрелей, тут — огромный очаг, в нем дубовые поленья, и повсюду горят смоляные факелы.

— Ой ты, Господи! — только и сказала Бекки.

Открылась дверь, вошла Эрменгарда, согнувшись под тяжестью корзины, и вскрикнула от радости. Когда в темноте, с холода войдешь в комнату и, против ожидания, увидишь красную скатерть, белые салфетки, цветы — поневоле обрадуешься.

— Сара! — воскликнула она. — Нет, какая ты!..

— Правда, красиво? — спросила Сара. — Это все из сундука. Я посоветовалась с волшебными силами, и они велели поискать там.

— Только, мисс, — воскликнула Бекки, — вы ж не знаете, что это! Наверное, вы думаете… Мисс Сара, вы ведь лучше объясните!

Сара объяснила, волшебство помогло ей, и Эрменгарда почти увидела золотые блюда, сводчатый потолок, дубовые поленья, мерцающие факелы. Потом она принялась вынимать из корзины пироги, фрукты, конфеты — ну, настоящий пир!

— Настоящий пир! — воскликнула она.

— Прямо как у королевы, — вторила Бекки.

Тут Эрменгарде пришла блестящая мысль.

— Вот что, Сара, — сказала она, — представь, что ты принцесса, а тут — королевский замок.

— Это же ты даешь пир, — возразила Сара.

— Тогда принцесса ты, а мы — твои фрейлины.

— Куда мне! — вздохнула Эрменгарда. — Я очень толстая. И вообще, я не умею. Давай уж ты.

— Ну, хорошо, — согласилась Сара.

Тут ей пришла в голову мысль; она побежала к камину.

— Там много мусору и бумаги! — воскликнула она. — Мы их зажжем, и несколько минут у нас будет совсем настоящий камин.

Она чиркнула спичкой, и комнату залил свет.

— К тому времени, что он погаснет, — прибавила она, — мы забудем, что он ненастоящий.

Озаренная радостным светом, она улыбнулась.

— Что же, — сказала она, — начнем наш пир.

Она направилась к столу, величественно повела рукой и промолвила, грезя наяву:

— Окажите мне честь, высокородные дамы, садитесь к пиршественному столу. Отец мой, король, в путешествии, и препоручил мне устроить для вас этот пир. — Она повернулась к углу комнаты: — Менестрели, играйте!

(— У принцесс — быстро объяснила она Эрменгарде и Бекки — всегда есть менестрели на пирах. Вот там, в углу — их галерея.) — Итак, начнем.

Они взяли по куску пирога — и тут же вскочили, страшно побледнев. По лестнице кто-то шел. Каждая из них узнала сердитый голос и поняла, что пиру — конец.

— Это… это она! — едва проговорила Бекки и выронила на пол пирог.

— Да, — сказала Сара, и глаза на маленьком бледном лице стали совсем огромными. — Мисс Минчин выследила нас.

Мисс Минчин резко открыла дверь. Она тоже была бледна, но от ярости. Оглядела она все — от перепуганных лиц до нарядного стола, от стола — до последнего кусочка сожженной бумаги.

— Что-то я подозревала, — вскричала она, — но такой наглости! Да, Лавиния не солгала.

Так узнали они, что это Лавиния угадала тайну и выдала их. Мисс Минчин кинулась к Бекки и снова дала ей пощечину.

— Бесстыжая тварь! — кричала она. — Завтра же выгоню из дому!

Сара стояла тихо, только глаза стали еще больше, лицо — бледнее. Эрменгарда плакала.

— Не выгоняйте ее! — молила она. — Это посылка от тети! Мы устроили пир…

— Вижу, — злобно сказала мисс Минчин. — Во главе с принцессой Сарой. — Она обернулась к ней. — Это твои дела! Эрменгарде в жизни не додуматься. Ты разукрасила стол всяким хламом. — Тут она топнула ногой, обращаясь к Бекки. — Убирайся к себе! — и Бекки убежала, трясясь от слез, закрывая лицо фартуком.

— С тобой, — сказала мисс Минчин Саре, — я разберусь завтра. Будешь сидеть без еды целый день.

— Я и сегодня не ела, мисс Минчин, — негромко сказала Сара.

— Прекрасно, — отвечала та. — Лучше запомнишь. Чего ты стоишь? Сложи это все в корзину.

И она принялась складывать еду со стола, как вдруг заметила книги.

— Нет, что же это такое! — возмутилась она. — Принести красивые новые книги на грязный чердак! Отнеси вниз и ложись. (Это уже Эрменгарде.) Не выйдешь из комнаты целый день, а я напишу твоему отцу. Подумай, что бы он сказал, если б узнал, где ты?

В серьезных глазах Сары было что-то такое, что она опять накинулась на нее.

— О чем размечталась? — крикнула она. — Чего ты так смотришь?

— Я думаю, — ответила Сара, как ответила тогда, в классе.

— Разреши узнать, о чем?

Все было совсем так же. Сара говорила не дерзко, наоборот — печально и тихо.

— Я думаю, — повторила она, — что бы сказал мой отец, если б узнал, где я.

Мисс Минчин совершенно разъярилась и снова — как тогда — не сдержалась. Кинувшись к Саре, она стала трясти ее за плечи.

— Дрянная, наглая девчонка! — орала она. — Да как ты смеешь! Как смеешь!

Она схватила книги, бросила в корзину остаток пира, сунула ее Эрменгарде и повлекла несчастную толстушку к дверям.

— Ну, думай, думай! — кричала она Саре. — Сию минуту в постель! — И хлопнула дверью, а Сара осталась совсем одна.

Сон кончился. Последняя искра угасла в камине, теперь там была только сажа. Стол опустел. Золотые блюда, расшитые салфетки, гирлянды обратились в носовые платки, кусочки папиросной бумаги, искусственные цветы, которые, к тому же, лежали теперь на полу. Менестрели затихли. Эмили сидела спиной к стене, печально глядя на хозяйку. Та подошла к ней и взяла на руки.

— Вот и нет у нас пира, Эмили, — сказала она. — И принцессы нет. Есть только узники Бастилии, — и, опустившись на табурет, закрыла лицо руками.

Что случилось бы, если бы она его не закрыла и хоть случайно взглянула на оконце, я не знаю — наверное, эта глава кончилась бы совсем иначе. Ведь если бы она взглянула, она бы увидела, что, прижавшись к стеклу лицом, на нее смотрит человек, который смотрел сюда и раньше в этот вечер.

Но она не взглянула. Она сидела на табурете, закрыв лицо руками. Она всегда так сидела, когда старалась молча что-нибудь вынести. Потом она встала и побрела к постели.

— Представить я ничего не смогу, — говорила она, — незачем пытаться. Может, если заснуть, я что-нибудь увижу.

Вдруг она ощутила, что у нее совсем нет сил — вероятно от голода — и чуть не упала на постель.

— Я хотела бы увидеть огонь в камине, — тихо бормотала она, — пляшущее пламя… И мягкое кресло… и маленький столик… и горячий ужин… А еще, — продолжала она, натягивая тонкое одеяло, — хорошую, удобную кровать, мягкие простыни, большие пуховые подушки… Я бы хотела… хотела… — и милостивая усталость сморила ее.

Она не знала, сколько удалось ей проспать, но спала она крепко, так крепко, что ее не разбудила бы даже вся семья Мельхиседека, если бы той захотелось поиграть прямо в комнате.

Проснулась она сразу, но не сразу поняла, что же прогнало сон. А прогнал его звук, настоящий звук — это хлопнуло окошко, когда по черепице пополз обратно очень гибкий человек в белом, который был еще близко, и мог видеть, что происходит на чердаке, но самого его с чердака уже никто бы не увидел.

Поначалу Сара не открыла глаз. Ей слишком хотелось спать и, как ни странно, она пригрелась в постели. Лежать было очень тепло и удобно; и она решила, что еще не проснулась.

— Какой хороший сон! — пробормотала она. — Совсем не холодно. Хоть бы не просыпаться…

Конечно, это ей снилось. Белье было целое, чистое, тонкое, а высунув руку, она коснулась чего-то очень похожего на крытое атласом пуховое одеяло. Да, просыпаться нельзя, даже двигаться не стоит, а то это все пропадет.

Но лежать неподвижно она не могла, хотя и не открыла глаз. Что-то будило ее, что-то такое было в комнате — вроде бы мягкий свет и потрескивание поленьев.

— Просыпаюсь, — сказала она. — Не могу я спать… не могу.

Глаза у нее открылись — и тут она улыбнулась, зная, что такого она здесь не видела и увидеть не может.

— Значит, я сплю, — прошептала она, несмело поднимаясь на локте и оглядывая комнату. — Это сон.

Стоит ли удивляться ее словам, если увидела она огонь в комнате; маленький медный чайник, в котором весело кипела вода; толстый пунцовый ковер на полу; шезлонг перед камином, а на нем — подушки; складной столик, покрытый белой скатертью, несколько маленьких закрытых блюд, чашку с блюдцем, чайник для заварки. Сама она была и впрямь укрыта пуховым одеялом, в ногах лежал халатик на пуху, у кровати стояли стеганые домашние туфельки. Комната была теперь волшебной, да еще и светлой — на столе, у стопки книг, Сара увидела лампу под розовым абажуром.

Узница привстала, опершись на локоть, и задышала чаще.

— Не исчезает… — шептала она. — Никогда мне такое не снилось…

Она боялась пошевелиться, но все же, в конце концов, сбросила одеяло и, улыбаясь, спустила ноги на пол.

— Я вижу во сне, что встала, — слышала она свой собственный голос. — Мне снится, что все это — правда. Мне снится, что все настоящее. Это какое-то волшебство… а может, меня заколдовали. Мне просто кажется, что я это все вижу. — Она заговорила быстрее. — Ну и пусть! — чуть не крикнула она. — Только бы казалось!

Она постояла, часто дыша, потом начала снова.

— Нет, это неправда. Не может этого быть! А как похоже на правду…

Огонь в камине притягивал ее, она подбежала к нему, опустилась на колени, протянула руки — и отшатнулась, едва не обжегшись.

— Во сне огонь не жжется! — воскликнула она.

Потом вскочила, потрогала столик, блюда, ковер, белье на постели. Наконец, она схватила халатик и прижала его к щеке.

— Он теплый! Он мягкий! — чуть ли не плакала она. — Он настоящий!

Накинув его, она сунула в туфельки ноги.

— И они тоже! И все! — восклицала она. — Я не сплю!

Кинувшись к книгам, она открыла ту, что лежала наверху. На титульном листе было написано:

«Девочке с чердака — от друга».

И тут, прижавшись лицом к странице, она разрыдалась.

— Кто-то думает обо мне, — плакала она. — У меня есть друг.

Отплакавшись, она взяла свечку и пошла к Бекки.

— Бекки, Бекки! — прошептала она как можно громче. — Вставай!

Когда Бекки проснулась и села, протирая глаза, она увидела какую-то девочку в очень красивом, пунцовом халате. Лицо у этой девочки сияло… Да это же Принцесса стояла перед ней со свечой!

— Идем! — шептала она. — Идем скорее!

От страха Бекки не отвечала, просто пошла за ней, широко открыв и глаза, и рот.

Переступив порог, Сара тихо закрыла дверь и ввела ее в такую комнату, что у нее в глазах потемнело.

— Это правда! — восклицала Сара. — Я все трогала! Все настоящее, как мы. Пока мы спали, Бекки, случилось волшебство — то волшебство, из-за которых самого плохого не бывает!

Глава XVI. ГОСТЬЯ

Представьте, если можете, какой была эта ночь. Представьте, как они согрелись у огня, сверкавшего в маленьком камине, как сняли крышки и обнаружили вкусный горячий суп, которым можно наесться, и сандвичи, и тосты, и пончики. Бекки пила чай из кружки, а чай был такой, что они и не пытались представить какой-нибудь другой напиток. Словом, девочки наслаждались и теплом, и едой, а Сара (ведь это же была Сара!) просто вся ушла в радость. Она так много себе представляла, что могла принять любое чудо и даже почти не удивляться.

— Просто не знаю, кто бы это сделал, — сказала она. — Но кто-то тут побывал. И вот, мы сидим у огня, и все тут… все… настоящее! Значит, у меня есть друг, Бекки, кто-то со мной дружит.

И все же, сидя у огня и поедая вкусные, сытные вещи, они немного боялись или хотя бы сомневались.

— Вы не думаете, мисс, — прошептала Бекки, — что это исчезнет? Может, поторопимся? — и она сунула в рот целый сандвич. В конце концов, если это сон, манеры не так уж важны.

— Нет, не исчезнет, — сказала Сара. — Я ем этот пончик, я чувствую его вкус. Во сне никогда не ешь, только собираешься съесть что-то. И потом, я несколько раз себя щипала, а сейчас тронула уголек.

Их совсем разморило, они наслаждались, как наслаждаются ухоженные, сытые дети, пока Сара не занялась своей преображенной постелью.

Бельем она вполне могла поделиться, и вскоре узкая кроватка в соседней камере стала такой удобной, какая ее хозяйке и не снилась.

Выходя из Сариной комнаты, Бекки остановилась на пороге и все оглядела.

— Если утром ничего не будет, — сказала она, — хоть сейчас было, и на том спасибо. — Она всмотрелась в каждую вещь, стараясь ее получше запомнить. — Вот там был огонь, — она указала на камин, — а перед ним стоял столик, а на столике лампа, а свет совсем розовый. На кровати у вас — шелковое одеяло, на полу — теплый ковер, и все красивое… — Она помолчала, нежно гладя себя по животу, — и вкусное… суп, сандвичи, пончики… все это было.

Таинственными путями, которыми всегда изобилуют и школы и кухни, утром до всех дошли новости: Сара Кру совсем пропала, Эрменгарда наказана, Бекки уже выгнали бы, если бы можно было обойтись без служанки, выполняющей самую грязную работу. Слуги знали, что ей разрешили остаться, потому что нелегко найти такое забитое создание, которое будет работать, как на галере, за самую мизерную плату. Старшие девочки догадались, что Сару не выгнали тоже из корысти.

— Она так быстро растет и столько учится, — говорила Джесси Лавинии, — что скоро будет тут учительницей, да еще и задаром. Зачем ты сказала, что они решили немного развлечься? И как ты узнала?

— От Лотти, — отвечала Лавиния. — Она такой ребенок! Сама не поняла, что выдает друзей. А мисс Минчин я обязана все сообщать. Это мой долг! Пусть эта нищенка не важничает. Просто смешно, в ее-то лохмотьях!

— А что они там делали?

— Воображали какую-то чушь. Нас, почему-то, она не угощает! Конечно, мне что, но просто вульгарно ужинать на чердаке с какими-то служанками. Никак не пойму, почему мисс Минчин не выгнала Сару, даже если ей нужна дешевая учительница!

— Если бы ее выгнали, — не без робости спросила Джесси, — куда бы она делась?

— Откуда мне знать? — скривила губы Лавиния. — Да, вид у нее будет, когда она явится в класс! Вчера она не ела, и сегодня ей ничего не дадут.

Джесси была не столько злой, сколько глупой. Слегка содрогнувшись, она взяла свой учебник.

— Это же очень плохо! — сказала она. — Они не имеют права морить ее голодом.

Когда Сара спустилась утром в кухню, кухарка искоса взглянула на нее, и горничные тоже, но она быстро прошла мимо. Дело в том, что обе они с Бекки немного проспали, обе спешили и не успели повидаться.

Сара зашла в судомойную. Бекки яростно терла кастрюлю, очень тихо напевая. Завидев свою принцессу, она обратила к ней сияющее лицо и взволнованно прошептала:

— Она на месте, мисс! Простыня. Такая же настоящая.

— И у меня тоже, — сказала Сара, — все там, где было. Я даже доела кое-что.

— Ох, ты, Господи! — еле слышно охнула Бекки и вовремя склонилась к кастрюле, так как вошла кухарка.

Мисс Минчин ждала от Сары примерно того же, что Лавиния. Ее озадачивало и раздражало, что Сара не плачет и не пугается, если ей делают выговор, пусть и самый суровый, просто стоит и слушает, внимательно и серьезно. Когда в наказание ей прибавляли работы или оставляли ее без обеда, Она не жаловалась и, видимо, даже не сердилась. Мисс Минчин казалось наглостью то, что она ни разу не нагрубила ей в ответ. Но после вчерашнего она уж точно должна была сломиться. Подумать только, не ела, потом был скандал, сегодня — тоже без еды! Теперь у нее непременно будут красные глаза и несчастный, забитый вид.

Мисс Минчин увидела ее, когда она явилась к младшим, чтобы проверить французский урок. Шла она быстро, едва ли не вприпрыжку, слегка улыбалась, и щеки у нее были розовые. Начальница школы еще никогда так не удивлялась, она чуть в обморок не упала. Что же это за девочка? Что это все значит?

— Видимо, — сказала мисс Минчин, подзывая ее к своему столу, — ты не понимаешь, что случилось. Есть у тебя совесть?

Если ребенок — да и взрослый — досыта поел, вволю выспался и согрелся; если он заснул в сказке и, проснувшись, увидел, что это — правда, он просто не может быть несчастным; не может и притвориться, погасить радостный блеск в глазах. У Сары глаза были такие, что, когда она подняла их, мисс Минчин буквально онемела, хотя ответ звучал безупречно-вежливо.

— Простите, мисс Минчин. Я знаю, что случилось.

— Изволь это помнить, — наконец сказала начальница, — и не ухмыляться. Какая наглость! И еще не забудь, что сегодня тебе не дадут есть.

— Хорошо, мисс Минчин, — отвечала Сара; и, поворачиваясь, чтобы идти, вдруг ощутила, как бьется сердце. «Если бы не волшебство, — подумала она, — я бы не выдержала!»

— На голодную она не похожа, — шептала тем временем Лавиния. — Ты погляди. Наверное, представляет, — брезгливо прибавила она, — что досыта наелась.

— Она не такая, как все, — сказала Джесси, глядя на Сару. — Иногда я ее немножко боюсь.

— Ну, знаешь! — фыркнула старшая подруга.

Лицо у Сары светилось целый день, и щеки были румяные. Служанки удивленно смотрели на нее, перешептывались, а в голубых глазах мисс Амелии так и застыло недоумение. Она понять не могла, что значит такой благополучный и даже дерзкий вид, когда ты в немилости у самой мисс Минчин. Конечно, Сара очень упрямая… Быть может, решила перешибить беды стойкостью…

Сара решила только одно: насколько возможно, держать чудеса в тайне. Если мисс Минчин снова пойдет на чердак, все откроется, но это — навряд ли, разве что она что-нибудь заподозрит. За Эрменгардой и Лотти будут очень строго следить. Эрменгарде рассказать можно, она не выдаст. И потом, волшебство, наверное, поможет скрыть свои плоды.

«Что бы ни случилось, — весь день твердила Сара, — что бы ни случилось, где-то есть очень добрый человек, и он — мой друг. Если я так и не узнаю, кто он… и не смогу его поблагодарить… я все равно не совсем одна».

Погода была еще хуже, чем вчера (что нелегко) — сырая, холодная, противная. Дел было больше, кухарка больше злилась, просто озверела, зная, что Сара — в немилости. Но что с того, когда с тобой дружит волшебник? Ужин очень подкрепил Сару, она знала, что спать будет в тепле, и, хотя под вечер ей снова захотелось есть, решила, что потерпит до утра. Наверх она ушла поздно. До десяти ей велели заниматься в пустом классе, она увлеклась и даже просидела там немного дольше.

Надо признаться, перед дверью на чердак сердце у нее забилось.

— Конечно, все могли и забрать… — прошептала она, стараясь не падать духом. — Может быть, это мне дали только на одну ночь. Но ведь дали… все это было… настоящее!

Она отворила дверь и вошла. Потом перевела дух, закрыла дверь и прижалась к ней спиной, оглядывая комнату.

Волшебник побывал тут снова, мало того — он сделал больше, чем вчера. Огонь пылал еще веселее. Появились новые вещи, и все так изменилось, что если бы Сара сразу не отмела сомнения, она бы протерла глаза. На столике стоял прибор и для Бекки; покрывало сменилось ярким и вышитым. Все убогое и уродливое исчезло или стало красивым. Странные материи густых тонов прикрепили к стенам гвоздиками, такими острыми, что не пришлось их заколачивать. Были тут и веера, и большие подушки, на которых можно сидеть. Сундук прикрыли ковриком, на нем тоже лежали подушки, получился настоящий диван.

Сара медленно отошла от двери, села и долго смотрела на все это.

«Настоящая сказка, — думала она. — Никакой разницы. Так и кажется, что можно попросить алмазы или мешки золота — и они тут же появятся. Неужели это — мой чердак? Неужели я — замерзшая, промокшая, оборванная Сара? Я ведь вчера играла в то, что есть феи. Я всегда хотела, чтобы сказка сбылась. И вот, я живу в сказке. Поневоле подумаешь, что и сама ты — фея, волшебница, колдунья…»

Она встала, постучала в стену, и вторая узница тут же пришла. Войдя в былую камеру, Бекки чуть не упала на пол. На несколько секунд у нее остановилось дыхание.

— Ой, Господи! — запричитала она, как тогда, в кухне. — Ой, Господи, Господи, Господи, — и прибавила, — мисс.

В этот вечер Бекки сидела на подушке и пила из своей чашки с блюдечком. Когда Сара ложилась, она увидела, что у нее — новый матрас, а подушки — большие и пуховые. Старый матрас и старую подушку перенесли к Бекки.

— Откуда это все? — говорила та. — Кто это приносит, мисс?

— Не будем спрашивать, — ответила Сара. — Я очень хочу сказать «Спасибо», а то мне и знать бы не надо. Так — даже интересней.

Жизнь их становилась лучше с каждым днем. Сказка продолжалась. Едва ли не всякий раз, как Сара открывала дверь, они видели что-нибудь новое, пока чердак не превратился в красивую комнатку, просто набитую красивыми вещами. Стены совсем исчезли под тканями и картинами, висели на них и книжные полки. Когда Сара уходила утром вниз, остатки ужина стояли на столике; когда она возвращалась, их не было, они сменялись свежей едой. Мисс Минчин все так же кричала, мисс Амелия ворчала, служанки грубо измывались, Сару посылали на улицу в любую погоду, вечно бранили, почти не давали видеться с Эрменгардой и Лотти, Лавиния фыркала, глядя на ее ветшающее платье, другие девочки удивленно взирали на нее. Но важно ли это, когда живешь в сказке? Все было прекрасней и чудесней, чем самые смелые выдумки, которыми она спасала от отчаяния изголодавшуюся душу. Порой, слушая выговор, она с трудом удерживалась от улыбки.

«Если б вы знали! — повторяла она про себя. — Если бы только знали…»

От счастья и сытости она окрепла, а главное — она знала, что они ее ждут. Когда она возвращалась усталая, голодная, продрогшая, она помнила, что согреется и наестся, стоит ей подняться по лестнице. В самые трудные дни она думала о том, что увидит, открывши дверь, и гадала, какие новые радости ожидают ее. Очень скоро она уже не была такой тощей. Щеки порозовели, глаза не казались слишком большими.

— Сара Кру превосходно выглядит, — с неудовольствием говорила сестре начальница школы.

— Да, — отвечала бедная, глупая Амелия. — Она просто толстеет. А то она была похожа на голодную ворону.

— Голодную? — вскричала мисс Минчин. — С какой это стати? Ее хорошо кормят.

— К-конечно… — поскорей согласилась мисс Амелия, испуганная тем, что снова сказала не то.

— Весьма неприятно, — продолжала мисс Минчин, — видеть вот это в девочке ее возраста.

— А что ты видишь? — осмелилась спросить мисс Амелия.

— Я бы назвала это наглостью, — отвечала сестра, раздражаясь тому, что не найдет другого слова, хотя прекрасно знает, что «наглость» тут ни при чем. — Дух и воля любого ребенка давно бы сломились под влиянием… перемен. А эта Сара не сдается, словно принцесса какая-нибудь!

— Помнишь, — спросила неразумная Амелия, — что она сказала тебе тогда, в классе?

— Нет, — сказала мисс Минчин. — Не помню. Перестань пороть чепуху.

Конечно, и Бекки стала не такой тощей и забитой. Она ничего не могла поделать — как никак, и она жила в сказке. У нее было два матраса, две подушки, уйма постельного белья, а главное — каждый вечер, сидя у огня, она ела горячий ужин. Бастилия куда-то исчезла, узников больше не было остались две сытые, счастливые девочки. Иногда Сара читала вслух, иногда учила уроки, иногда глядела на огонь, гадая, кто же такой ее друг и желая всем сердцем сказать ему хоть часть того, что она чувствует.

И тут случилось новое чудо — какой-то человек принес несколько пакетов. На каждом из них, большими буквами, было написано: «ДЕВОЧКЕ С ПРАВОГО ЧЕРДАКА».

Сара его и встретила, ей велели открыть дверь. Два пакета побольше она положила на стол в передней и как раз читала, кому они, когда по лестнице спустилась мисс Минчин.

— Отнеси их ученице, которой это прислали, — строго сказала она. — Что ты на них уставилась?

— Это прислали мне, — спокойно ответила Сара.

— Тебе? — вскричала мисс Минчин. — Что ты имеешь в виду?

— Я не знаю, кто их прислал, — сказала Сара. — Но адрес тут мой. Я сплю в комнатке, которая справа, Бекки — в той, что слева.

Мисс Минчин приблизилась к ней и сурово на нее посмотрела.

— Что там внутри? — спросила она.

— Не знаю, — ответила Сара.

— Открой их! — приказала начальница.

Когда Сара их развернула, лицо у мисс Минчин стало очень странное. Она увидела удобные, красивые вещи — туфли, чулки, перчатки, пальто, даже шляпку и зонтик, все добротное и дорогое. К карману пальто была прикреплена записка: «Носите каждый день. Когда сносится, заменим».

Мисс Минчин разволновалась. Все это ей не нравилось. А что, как она допустила ошибку, и у этой девочки где-то есть влиятельный, хотя и чудаковатый покровитель, какой-нибудь дальний родственник, внезапно нашедший ее и решивший поддержать таким странным образом? Родственники нередко бывают очень странными, особенно старые холостяки, которые не любят, чтобы рядом жили дети. Они вполне способны помогать на расстоянии; однако, характер у них неважный, чуть что — и обидятся. Не так уж приятно, если такой дядюшка узнает всю правду о ветхой одежде, скудной пище, тяжелой работе. Словом, мисс Минчин разволновалась и посмотрела искоса на Сару.

— Что ж, — сказала она так, как не говорила с того страшного дня, — кто-то очень о тебе заботится. Раз уж эти вещи прислали, а потом пришлют еще, ты вполне можешь надеть их и выглядеть поприличней. Когда оденешься, приходи в класс, учи там уроки. За покупками сегодня больше ходить не надо.

Примерно через полчаса, когда Сара вошла в класс, все ученицы едва не онемели от удивления.

— Вот это да! — прошептала Джесси, толкая локтем Лавинию. — Ты посмотри на принцессу Сару!

На Сару смотрели все; но Лавиния, взглянув на нее, залилась краской.

Да, это была прежняя принцесса. Во всяком случае, с тех счастливых дней Сара никогда так не выглядела. Не эта девочка на их глазах спускалась недавно по лестнице. Сейчас она была именно в таком платье, каким Лавиния всегда завидовала — хорошо сшитом, скромном, глубокого и теплого цвета. Маленькие ножки стали точно такими, как тогда, когда ими восхищалась Джесси, а волосы, из-за которых она еще вчера походила на шотландского пони, были подвязаны лентой.

— Наверное, кто-то оставил ей наследство, — снова зашептала Джесси. — Я так и думала, что-нибудь с ней да случится. Она очень странная…

— Уж не явились ли снова алмазные россыпи? — усмехнулась Лавиния. — Не гляди на нее, дура, ей ведь это приятно!

— Сара, — со всей доступной ей мягкостью сказала мисс Минчин, — иди, садись сюда.

Пока, переталкиваясь локтями, все откровенно глядели на нее, Сара прошла на прежнее, почетное место и склонилась над книгами.

Вечером, уже у себя, после ужина, она долго, задумчиво глядела в огонь.

— Вы что-нибудь представляете, мисс? — почтительно и тихо спросила Бекки.

Обычно Сара смотрела на уголья таким отрешенным взором, когда выдумывала новую историю или сказку. Но сейчас она покачала головой.

— Нет, — сказала она. — Я думаю, что мне делать.

Бекки все с тем же почтением смотрела на нее. Ко всему, что касалось Сары, она относилась благоговейно.

— Ничего не могу поделать, размышляю о моем друге, — объяснила Сара. — Если он хочет, чтобы я не знала, кто он, невежливо это выяснять. Но как же передать, что я ему благодарна? Ведь я такая счастливая! Доброму человеку всегда приятно, если кто-то из-за него счастлив. Это ему важнее, чем слова. Хорошо бы… хорошо бы…

Она замолчала, именно в этот миг увидев на столе то, что появилось здесь только два дня назад — маленькую шкатулочку с письменными принадлежностями.

— Как же я раньше не догадалась! — воскликнула она, встала и принесла шкатулку к камину. — Я ведь могу ему написать и оставить тут письмо. Наверное, тот, кто уносит посуду, заберет его. Я ни о чем не буду спрашивать, просто поблагодарю, в этом нет навязчивости.

Словом, она написала записку, вот такую:

«Надеюсь, Вы не сочтете невежливым, что я пишу Вам, хотя Вы скрываете, кто Вы. Пожалуйста, поверьте, я ничего не пытаюсь разузнать, только благодарю Вас за то, что вы так добры ко мне, так невероятно добры, и превратили мою жизнь в сказку. Я очень счастлива, и Бекки тоже. Она Вас очень благодарит, ведь и для нее все стало прекрасным и волшебным. Мы были так одиноки, так голодны, а теперь — нет. Вы только подумайте, что сделали для нас! Разрешите сказать Вам хоть это. Мне все кажется, что я должна кричать: Спасибо! Спасибо! Спасибо!

Девочка с чердака».

Утром она оставила письмо на столике, вечером увидела, что его забрали, и очень обрадовалась — значит, Волшебник его получил. После ужина, когда она читала Бекки вслух, ей послышались какие-то шорохи. Оторвавшись от книги, она поняла, что и Бекки их слышит — та не без тревоги обернулась к окошку.

— Там что-то есть, мисс, — прошептала она.

— Да, — раздумчиво ответила Сара. — Как будто… как будто… кошка хочет войти.

Она встала и услышала яснее, что кто-то царапается в стекло. Тут она засмеялась, вспомнив, как на чердак пробралась обезьянка. Сегодня она видела, что та печально сидит на столе, у окна, в соседнем доме.

— А вдруг, — радостно и тихо сказала Сара, — вдруг это снова обезьянка? Вот хорошо бы!

Сара влезла на стул, очень осторожно открыла оконце, выглянула на крышу. Весь день шел снег, и на белом фоне темнела съежившаяся фигурка. Когда гостья увидела хозяйку, маленькая черная мордочка жалобно скривилась.

— Так и есть, обезьянка! — воскликнула Сара. — Выбралась из того окошка и пришла на огонек.

Бекки подбежала к ней.

— Вы ее впустите, мисс? — спросила она.

— Да, — весело ответила Сара. — Обезьяны очень нежные, им нельзя мерзнуть. Я ее приманю.

Она осторожно высунула руку и заговорила так, как с воробьями и Мельхиседеком, словно и она сама — маленькое созданьице, которое прекрасно понимает робость своих собратьев.

— Иди сюда, обезьяночка, — говорила она. — Я тебе ничего не сделаю.

Обезьянка поняла это — поняла прежде, чем Сара ласково коснулась ее и мягко притянула к себе. Она узнала на руках у Рам Дасса человеческую любовь и теперь покорно позволила втащить себя в окошко, а потом, притулившись у Сары на руках, дружелюбно взяла в лапку прядь ее волос и посмотрела ей в лицо.

— Хорошая обезьянка, хорошая… — приговаривала Сара, целуя смешную головку. — Господи, как я люблю маленьких зверей!

Обезьянка обрадовалась теплу, а когда Сара еще и присела с ней к камину, поглядела на Бекки, словно бы сравнивая их, и, видимо, осталась довольна.

— Какая она некрасивая, мисс! — сказала Бекки. — Правда?

— Если бы это был ребенок, — засмеялась Сара, — он был бы некрасивый. Ты прости, обезьянка, ты ведь не ребенок, и очень хорошо. А то бы мама тобой не гордилась, и никто из родственников не сказал, что ты на него похожа. Ох, как ты мне нравишься!

Она откинулась на спинку кресла и о чем-то задумалась.

— Может быть, — сказала она наконец, — ей жаль, что она такая. Может, это всегда у нее на уме… Интересно, есть у них ум? Обезьянка, ты хоть иногда думаешь?

Гостья только подняла лапку и почесала в голове.

— Что вы с ней будете делать, мисс? — спросила Бекки.

— Возьму к себе в постель, — отвечала Сара, — а завтра отнесу джентльмену из Индии. Я бы не хотела тебя отдавать, — сказала она обезьянке, — но делать нечего. Ты должна любить больше всех свою семью, а я тебе — не родственница…

Она устроила гостье гнездышко в ногах постели, та свернулась там и заснула, как счастливый ребенок.

Глава XVII. «ЭТО ОНА!»

На другой день трое детей из Большого Семейства сидели у индийского джентльмена и очень старались его развлечь. Он не мешал им, он сам и позвал их, поскольку не первую неделю жил в постоянной тревоге, а сегодня особенно волновался — ведь мистер Кармайкл должен был, наконец, вернуться из Москвы. Сперва он никак не мог найти семью, которую искал, а когда напал на след, оказалось, что семья уехала путешествовать. Узнать, куда именно, не удалось, и он стад ждать, пока все вернутся. Теперь мистер Кэррисфорд сидел в кресле, а Дженет, которую он очень любил — на полу, у его ног. Нора принесла для себя скамеечку, Дональд уселся верхом на тигровую шкуру и погонял ее, надо признать — с немалой яростью.

— Тише ты! — сказала Дженет. — Больных не развлекают так громко. Вы не устали от его криков? — спросила она Кэррисфорда.

Он только погладил ее по плечу.

— Нет, — отвечал он. — Так даже лучше, я меньше думаю.

— Я буду сидеть ти-и-хо! — завопил Дональд. — Как мы-ы-шка!

— Мыши так не шумят, — сказала Дженет.

Соорудив из платка уздечку, Дональд поскакал во весь опор.

— А если их много? — радостно возразил он. — Если их целая тысяча?

— Хоть бы и пятьдесят тысяч, — строго сказала Дженет. — А мы должны сидеть, как одна мышка.

Мистер Кэррисфорд засмеялся и снова погладил ее.

— Скоро папа приедет, — сказала она. — Можно, мы поговорим про ту девочку?

— Вряд ли я сейчас могу еще о чем-то говорить, — устало хмурясь, сказал больной.

— Мы так ее любим, — сказала Нора. — Мы ее называем «неволшебная принцесса».

— Почему? — спросил индийский джентльмен, которого немножко отвлекали от мыслей выдумки Большого Семейства.

На этот раз ответила Дженет.

— Понимаете, она ведь просто девочка, но когда вы ее найдете, она будет богатой, как принцесса из сказки. Сперва мы называли ее волшебной принцессой, потом поняли, что она — не в сказке, а в жизни.

— Скажите, пожалуйста, — спросила Нора, — правда, что ее отец отдал все свои деньги другу, чтобы тот их вложил в алмазные прииски, а другу показалось, что они пропали, и он убежал, как будто он вор?

— На самом деле, — быстро вставила Дженет, — он этих денег не крал.

Индийский джентльмен взял ее за руку.

— Да, — сказал он, — не крал.

— Мне его очень жалко, — продолжала Дженет, — жалко, и все тут. Он ничего плохого не сделал и очень мучился. Конечно, мучился!

— Ты умница, Дженет, — сказал больной, сжимая ее руку.

— А вы рассказывали мистеру Кэррисфорду, — закричал Дональд, — про нашу Ненищую? Вы говорили, что она теперь хорошо одета? Наверное, ее кто-нибудь нашел!

— Слышите? — воскликнула Дженет. — Кэб остановился у дверей. Это папа!

Дети бросились к окнам.

— Да, это папа, — подтвердил Дональд. — А девочки никакой нет.

Все трое мгновенно сбежали в холл — они всегда встречали отца — и снизу послышалось, как они прыгают, хлопают в ладоши, а он поднимает их на руки, чтобы расцеловать.

Мистер Кэррисфорд попытался встать и упал в кресло.

— Не могу, — сказал он. — Какой же я калека!

У дверей уже раздавался голос мистера Кармайкла.

— Нет, дети, — говорил счастливый отец. — Сперва я должен поговорить с ним. Пойдите пока к Рам Дассу.

Дверь отворилась, Кармайкл вошел. Он был еще румяней, чем всегда, просто светился свежестью и здоровьем; но когда, пожимая руку больному, он увидел его взгляд, собственные его глаза стали тревожней и печальней.

— Ну как? — спросил Кэррисфорд. — Где та девочка?

— Мы не ее ищем, — ответил Кармайкл. — Она гораздо моложе нашей. Ее зовут Эмили Кэрью. Я ее видел и говорил с ней, да и русские все мне подробно рассказали.

Индийский джентльмен совсем угас и сжался. Рука его выпала из руки друга.

— Значит, нужно все начинать заново, — проговорил он. — Что ж… Садитесь, дорогой.

Мистер Кармайкл сел. Он все сильнее привязывался к этому несчастному человеку. Сам он был так здоров и счастлив, жил в такой любви, что просто понять не мог, как тот выносит свою беду, и очень его жалел. Если бы в этом доме звучал веселый, высокий голосок, насколько ему было бы лучше! Разве можно выдержать мысль, что по твоей вине страдает ребенок?

— Полно, полно! — сказал он. — Мы непременно ее найдем.

— Начнем сейчас же, — взволнованно заговорил Кэррисфорд. — Времени терять нельзя. У вас есть хоть какие-то догадки?

Кармайкл беспокойно зашагал по комнате. Взгляд его стал тревожным.

— Может и есть… — начал он. — Сам не знаю, выйдет ли из этого толк. В общем, когда я ехал из Дувра, мне пришла в голову одна мысль.

— Какая? Ведь, если девочка жива, где-нибудь она да находится.

— Именно, что где-нибудь. Мы искали в Париже. Давайте поищем в Лондоне. Об этом я и думал — поискать ее здесь.

— Здесь много школ, — сказал Кэррисфорд, и чуть-чуть приподнялся, что-то вспомнив. — Кстати, одна — совсем рядом.

— Значит, с нее и начнем, — сказал Кармайкл. — Ближе некуда.

— Нет, — возразил Кэррисфорд. — Там живет одна девочка, но она — не ученица. И потом, она совсем не похожа на бедного Ральфа Кру. Такая тощая, забитая…

Наверное, опять заработало волшебство, и самое доброе, ибо он еще не кончил фразы, как в комнату вошел Рам Дасс, почтительно поклонился, но видно было, что он взволнован, и глаза у него блестели.

— Сахиб, — сказал он, — пришла девочка, о которой вы заботитесь. Она принесла обезьянку, та опять убежала вчера к ней на чердак. Я попросил ее не уходить. Может быть, сахибу хочется ее видеть?

— Кто она такая? — спросил Кармайкл.

— Бог ее знает, — отвечал Кэррисфорд. — Сейчас я о ней и говорил. Видимо, служанка из той школы. — Он обратился к Рам Дассу. — Да, я хочу ее видеть. Приведи ее, — и снова повернулся к Кармайклу. — Пока вас не было, — объяснил он, — я совсем извелся. Время тянулось так медленно, дни такие темные… Рам Дасс рассказал мне, как плохо живется этой девочке, и мы вместе придумали очень романтический план. Наверное, он не удался бы без восточного человека, который умеет бесшумно двигаться…

В комнату вошла Сара, держа на руках обезьянку, которая уже не хотела расставаться с ней и что-то лопотала. Щеки у девочки горели — она волновалась, что попала, наконец, в таинственный дом.

— Ваша обезьянка опять сбежала, — своим прелестным голоском сказала она. — Пришла к моему окошку, и я взяла ее к себе, было ведь очень холодно. Я бы вчера ее принесла, если бы это случилось пораньше. Вы же хвораете, вас нельзя беспокоить.

Запавшие глаза больного с любопытством взглянули на нее.

— Спасибо, — сказал он. — Это очень деликатно с вашей стороны.

Сара посмотрела на Рам Дасса, стоявшего у двери.

— Отдать ее ласкару? — спросила она.

— Откуда вы знаете это слово? — спросил индийский джентльмен, слабо улыбнувшись.

— Ну, как же! — отвечала Сара, вручая индусу обезьянку. — Я ведь родилась в Индии.

Индийский джентльмен выпрямился так быстро, и лицо его так изменилось, что ей стало не по себе.

— В Индии? — воскликнул он. — Нет, правда? Пойдите сюда, — и он протянул к ней руку.

Сара подошла и положила в его руку свою — видимо, этого он и хотел. Она стояла тихо, глядя на него серовато-зелеными глазами и думала, что с ним такое.

— Вы живете рядом? — спросил он.

— Да, в школе мисс Минчин.

— Но вы там не учитесь?

Сара странно, едва заметно улыбнулась и ответила не сразу.

— Я и сама толком не знаю, — наконец сказала она.

— Как же это?

— Сперва я училась, и была воспитанницей, а потом…

— Были? Кто же вы теперь?

Сара все так же улыбалась.

— Сплю я на чердаке, рядом с судомойкой, — сказала она. — Хожу по магазинам, кухарка мной распоряжается… И еще я учу уроки с самыми младшими.

— Расспросите ее, Кармайкл, — сказал Кэррисфорд, откидываясь в кресле, словно у него иссякли все силы. — Расспросите, я не могу.

Отец Большого Семейства умел разговаривать с детьми. Сара сразу это поняла, услышав его голос.

— Почему вы сказали «сперва», дитя мое? — спросил он.

— Потому что меня привез туда папа.

— Где же ваш папа?

— Он умер, — тихо сказала Сара. — Он потерял все деньги, ничего не оставил. Некому было обо мне заботиться и платить мисс Минчин.

— Кармайкл! — закричал индийский джентльмен. — Кармайкл!

— Мы не должны ее пугать, — быстро и тихо сказал ему тот и громко обратился к Саре. — И вас отправили на чердак, разжаловали в служанки?

— Некому было обо мне заботиться, — повторила Сара. — И денег не было. У меня никого нет.

— Как ваш отец потерял деньги? — едва слышно проговорил больной.

— Это не он потерял, — сказала Сара, удивляясь все больше. — У него был любимый друг… очень любимый. Папа доверял ему.

Индийский джентльмен дышал прерывисто и часто.

— Может быть, — сказал он, — друг не хотел его разорить. Случилась ошибка…

Сара не знала, как сурово зазвучал ее голос, иначе бы она постаралась смягчить его ради индийского джентльмена.

— Папе от этого было не легче, — сказала она. — Он все равно умер.

— Как его звали? — спросил больной. — Скажите скорее!

— Ральф Кру, — растерянно отвечала Сара.

— Капитан Кру. Он умер в Индии.

Измученное лицо как-то дернулось, и верный Рам Дасс кинулся к хозяину.

— Кармайкл, — задыхаясь, просипел больной. — Это она… Это она!

Саре показалось, что он сейчас умрет. Рам Дасс накапал лекарства из пузырька и поднес рюмку к побелевшим губам. Совсем уж растерянно глядя на Кармайкла, Сара дрожала от страха.

Кто я такая? — спросила она.

— Не бойтесь, — сказал Кармайкл. — Мистер Кэррисфорд — друг вашего отца. Мы ищем вас два года.

Сара приложила руку ко лбу, и губы у нее задрожали.

— А я была все время у мисс Минчин, — проговорила она как во сне. — Прямо за стеной.

Глава XVIII. «Я ОЧЕНЬ СТАРАЛАСЬ»

Послали за доброй, хорошенькой миссис Кармайкл. Больного так потрясло открытие, что он никак не мог придти в себя.

Когда решили, что Саре лучше уйти ненадолго в другую комнату, он слабым голосом сказал Кармайклу:

— Честное слово, мне страшно отпустить ее на минуту.

— Я с ней побуду, — сказала Дженет. — И мама сейчас придет.

Дженет ее и увела, говоря ей:

— Мы очень рады, что ты нашлась. Ты даже не знаешь, как мы рады!

Дональд, засунув руки в карманы, задумчиво и не без смущения смотрел на Сару.

— Если бы я тогда спросил, как тебя зовут, — наконец сказал он, — ты бы ответила «Сара Кру» и нашлась бы сразу.

Тут прибежала миссис Кармайкл. Совсем растроганная, она сразу обняла и поцеловала Сару.

— Ты испугалась, бедняжка, — сказала она.

— Как тут не испугаться!

Сара могла думать только об одном.

— Неужели, — спросила она, оглянувшись на закрытую дверь библиотеки, — неужели он — этот плохой папин друг?

Миссис Кармайкл заплакала и снова ее поцеловала. Ей казалось, что надо почаще целовать девочку, которую так долго никто не целовал.

— Он не плохой, моя дорогая, — сказала она. — И деньги не пропали. Он думал, что они пропали, и с горя заболел, он ведь очень любил твоего папу. Заболел и ничего не помнил, у него было воспаление мозга. Он еле выжил, а твой папа — умер, когда он еще болел.

— И он не знал, где я, — повторяла Сара, все так же удивляясь. — А я была рядом.

— Он думал, что ты учишься во Франции, — объяснила миссис Кармайкл. — Его все время сбивали с толку неверные сведения. Где он тебя только не искал! Когда он смотрел, как ты идешь, ему в голову не приходило, что ты — дочка его друга. Но он тебя жалел, ведь и ты — девочка, он хотел, чтобы тебе лучше жилось. Вот он и сказал Рам Дассу, чтобы тот залез в твое окошко и все хорошо устроил.

Сара очень обрадовалась, лицо ее посветлело.

— Это все Рам Дасс приносил? — воскликнула она. — А он ему велел? Из-за него исполнилась моя мечта?

— Да, миленькая, да! — ответила миссис Кармайкл. — Он очень хороший, добрый и жалел тебя ради бедной Сары Кру.

Дверь открылась, вошел Кармайкл и подозвал Сару.

— Мистеру Кэррисфорду лучше, — сказал он. — Зайди к нему.

Сара не стала ждать. Взглянув на нее, больной увидел, что она просто сияет. Подойдя к его креслу, она остановилась, прижав руки к груди.

— Это вы мне все посылали, — радостно сказала она. — Такие красивые вещи! Это вы!

— Да, моя бедная девочка, это я, — отвечал он. Болезнь измучила его, силы покинули, но такой самый взгляд помнила она у отца — бесконечно нежный и любящий. Она опустилась на колени, как опускалась рядом с отцом, когда они были самыми близкими друзьями на свете.

— Значит, это вы — мой друг, — сказала она и, прижавшись лицом к его исхудалой руке, несколько раз ее поцеловала.

— Он поправится за три недели, — тихо сказал Кармайкл жене. — Ты посмотри на него.

И впрямь, он стал другим. Теперь у него была Хозяюшка, а значит — планы, надежды и заботы. Прежде всего, надо разделаться с мисс Минчин — повидаться с ней и рассказать, как изменилась жизнь ее бывшей ученицы.

В школу Сара не вернется, тут у него и сомнений не было. Она останется у него, а с начальницей поговорит Кармайкл.

— Я очень рада, что туда не пойду, — сказала Сара. — Она так рассердится… Она меня не любит, хотя, наверное, это я виновата, я ее тоже не люблю.

Как ни странно, мисс Минчин избавила Кармайкла от неприятной обязанности, явившись за своей питомицей. Сара была ей зачем-то нужна, она искала ее и узнала невероятную вещь: одна служанка видела, как наглая девчонка вышла из дома, пряча что-то под кофточкой.

— Что это значит? — грозно спросила мисс Минчин свою сестру.

— Не знаю, сестрица, — ответила мисс Амелия. — Может, она подружилась с ним, потому что он жил в Индии.

— С нее станется! — сказала начальница. — Вполне в ее духе пристать к нему, чтобы разжалобить. Она там торчит часа два. Я не допущу такой наглости! Пойду, разберусь и попрошу за нее прощения.

Когда Рам Дасс доложил о мисс Минчин, Сара сидела на скамеечке у ног своего друга и слушала то, что он ей рассказывал. Она невольно встала и побледнела; но Кэррисфорд видел, что стоит она спокойно и не выказывает тех признаков страха, которые так обычны у детей.

Мисс Минчин держалась достойно и сурово. Одета она была строго, но изящно, вела себя с подчеркнутой учтивостью.

— Мне очень жаль беспокоить вас, мистер Кэррисфорд, — сказала она, — но я должна кое-что объяснить. Это моя школа рядом с вами.

Индийский джентльмен едва ли не с минуту молча и пристально смотрел на нее. Человек он был вспыльчивый и не хотел утратить власть над собой.

— Вы и есть мисс Минчин? — сказал он наконец.

— Вот именно, сэр.

— Что ж, — откликнулся он, — вы пришли в самое время. Мой поверенный, мистер Кармайкл, как раз собирался к вам.

Кармайкл слегка поклонился, а мисс Минчин удивленно переводила взгляд с одного мужчины на другого.

— Поверенный? — удивилась она. — Не понимаю! Я пришла по велению долга. Мне сообщили, что одна из моих воспитанниц, которую я держу из милости, посмела явиться к вам. Вынуждена объяснить, что я ничего об этом не знала. — Она обернулась к Саре. — Сейчас же иди домой! — гневно приказала она. — Тебя строго накажут. Ступай немедленно.

Индийский джентльмен притянул Сару к себе и погладил ее руку.

— Она не пойдет, — сказал он.

Мисс Минчин чуть не упала в обморок.

— Не пойдет? — переспросила она.

— Да, — отвечал Кэррисфорд. — Домой она не пойдет, если вы имеете в виду вашу школу. Ее дом — здесь, у меня.

Мисс Минчин себя не помнила от удивления и ярости.

— У вас? — повторила она. — У вас, сэр? Что это значит?

— Кармайкл, — сказал Кэррисфорд, — будьте добры, объясните все, если можно — покороче.

Он усадил Сару на скамеечку, но руку ее не отпускал, совсем как папа.

А Кармайкл стал объяснять спокойно и вежливо, как человек хорошо знающий и обстоятельства, и законы. Мисс Минчин, женщина деловая, поняла это — и не обрадовалась.

— Мистер Кэррисфорд, сударыня, — сказал он, — был близким другом покойного капитана. Они владели совместно огромным предприятием. Капитан Кру решил, что состояние его пропало, но ошибся. Сейчас оно — у мистера Кэррис-форда.

— Состояние! — закричала мисс Минчин, мгновенно бледнея. — Состояние Сары?

— Да, оно будет ей принадлежать, — довольно сухо ответил юрист. — Фактически оно и сейчас принадлежит ей. Оно чрезвычайно увеличилось. Алмазные прииски не посрамили наших надежд.

— Прииски? — едва выговорила мисс Минчин, думая при этом, что если он не лжет — с ней еще не случалось такой беды.

— Прииски, — повторил Кармайкл и, не удержавшись, прибавил с не совсем деловой улыбкой. — Мало у кого из принцесс столько денег, сколько будет у девочки, которую вы держите из милости. Мистер Кэррисфорд искал ее почти два года, нашел и никуда не отпустит.

Потом он попросил мисс Минчин присесть, чтобы выслушать все До конца, и подробно, толково объяснил, что утраченное вернется к Саре, умножившись раз в десять, а мистер Кэррисфорд будет и опекуном ее, и другом.

Мисс Минчин не была умна, а сейчас так разволновалась, что допустила совсем уж вопиющую глупость — попыталась удержать то, что столь явно теряла по собственной вине.

— Когда мистер Кэррисфорд ее нашел, — сказала она, — девочка жила под моей опекой. Я ничего для нее не жалела. Если бы не я, она умерла бы с голоду на улице.

Тут Кэррисфорд не сдержался.

— На улице, — сказал он, — и то удобней, чем у вас на чердаке.

— Капитан Кру оставил ее мне, — не сдалась мисс Минчин. — Она обязана жить у меня до совершеннолетия. Пусть опять учится. Надо же, в конце концов, получить образование. Закон меня защитит.

— Ну, ну, мисс Минчин! — вмешался Кармайкл. — Никогда он вас не защитит. Если Сара хочет к вам вернуться, мистер Кэррисфорд, вероятно, не станет ее удерживать. Но зависит это от нее.

— Тогда, — сказала мисс Минчин, — я ее и спрошу. Быть может, я тебя и не баловала, — обратилась она к девочке, — но твой отец был доволен твоими успехами. И вообще… хм-хм… я всегда тебя любила.

Серо-зеленые глаза смотрели на нее с тем странным спокойствием, которое ей так не нравилось.

— Неужели, мисс Минчин? — сказала Сара. — А я и не знала.

Мисс Минчин покраснела и выпрямилась.

— Могла бы знать, — сказала она. — К сожалению, дети не понимают своей пользы. Мы с Амелией вечно твердили, что ты умнее всех в школе. Неужели ты нарушишь волю отца и не вернешься ко мне?

Сара шагнула к ней и остановилась. Она вспомнила тот день, когда ей сказали, что у нее ничего нет и ее могут выгнать на улицу; вспомнила, как долгими часами сидела голодная и озябшая с Мельхиседеком и Эмили; и пристально глядела на мисс Минчин.

— Вы знаете, почему я не пойду с вами, — сказала она. — Прекрасно знаете.

Жесткое, злое лицо мисс Минчин вспыхнуло огнем.

— Что ж, — сказала она, — ты никогда не увидишь подруг. Я прослежу, чтоб ни Эрменгарда, ни Лотти…

Кармайкл учтиво, но твердо прервал ее.

— Простите, — сказал он. — Сара увидит тех, кого пожелает. Навряд ли родные ее подруг не разрешат им ходить к ее опекуну. Мистер Кэррисфорд проследит за этим.

Надо признаться, даже мисс Минчин не сумела на это ответить. Лучше бы, подумала она, у Сары и впрямь был чудаковатый дядя, который легко выйдет из себя, если обидят племянницу. Начальница школы знала жизнь и прекрасно понимала, что люди не запретят своим детям навещать наследницу алмазных приисков. А если мистер Кэррисфорд станет рассказывать, как плохо жилось у нее Саре Кру, может случиться много неприятного…

— За нелепое дело вы взялись, — сказала она Кэррисфорду, вставая, чтобы уйти. — Скоро вы сами это поймете. Девочка неблагодарна и лжива. Вероятно, — спросила она Сару, — ты снова возомнила себя принцессой?

Сара опустила глаза и слегка покраснела — ей казалось, что даже такие хорошие люди не поймут сразу ее любимой мечты.

— Я старалась держаться как принцесса, — тихо ответила она, — даже когда мерзла и голодала. Я очень старалась не стать никем другим.

— Теперь и стараться не надо, — едко усмехнулась мисс Минчин, когда Рам Дасс вежливо открыл перед ней дверь.

Вернувшись домой, она пошла к себе и тут же послала за мисс Амелией. Они просидели запершись до вечера и надо признать, что бедной сестрице пришлось вынести немало пренеприятнейших минут. Она много плакала и часто вытирала глаза платком. За одну из неудачных речей сестра чуть не оторвала ей голову, но разрешилось все самым неожиданным образом.

— Я не такая умная, как ты, — сказала мисс Амелия, — и всегда боюсь тебя рассердить. Наверное, будь я посмелее, это было бы лучше и для школы, и для нас. Ведь я часто думала, что тебе надо бы помягче обращаться с Сарой. Если бы она приличней одевалась, удобней жила… Не может ребенок выполнять такую тяжелую работу, и так мало есть…

— Как ты смеешь! — вскричала мисс Минчин.

— Сама не знаю, — с какой-то отчаянной смелостью отвечала ее сестра, — но раз уж я начала, я кончу, чего бы это мне ни стоило. Она хорошая девочка, умная… и отблагодарила бы за самую малую заботу. Но ты никогда о ней не заботилась. Она слишком умна для тебя, вот ты ее и невзлюбила. Она видела нас обеих насквозь…

— Амелия! — просто задохнулась от ярости старшая сестра, и вид у нее был такой, словно она сейчас расправится с младшей, как с Бекки. Но мисс Амелия совсем разошлась и ей уже было неважно, что с ней сделают.

— Видела, видела, видела! — закричала она. — Насквозь. Она знала, что ты жестокая и суетная, а я — слабая и глупая, а обе мы — вульгарные и низкие, потому что мы ползали на коленях перед ее деньгами и мучили ее, когда их не стало. А вот она вела себя как принцесса, когда жила как нищенка! Принцесса, принцесса и принцесса! — и несчастная зашлась в истерике, смеясь и плача сразу и раскачиваясь так, что мисс Минчин онемела от ужаса.

— А теперь ты ее потеряла! — дико восклицала Амелия. — Какая-нибудь школа заберет и ее, и деньги! Будь она обычным ребенком, она бы рассказала, и родители увезли бы всех девочек, и мы бы разорились! И правильно, и поделом, особенно тебе, ведь ты жестокая, Мария Минчин, жестокая, себялюбивая, суетная!

Старшая сестра так испугалась, что услышат эти вопли и хохот, что волей-неволей стала приводить ее в чувство, давала ей капли, нюхательные соли, вместо того, чтобы разнести в пух и прах за невиданную дерзость.

И с тех самых пор она побаивалась младшей сестры, которая, видимо, не так уж глупа, а потому, если ее довести, может выболтать много неприятных истин.

Когда ученицы перед сном собрались у камина, появилась Эрменгарда. Она держала письмо, и вид у нее был странный — и радостный, и такой удивленный, словно она никак не оправится от потрясения.

— Что случилось? — крикнули сразу две-три девочки.

— Наверное, это связано со скандалом, — бодро сказала Лавиния. — У мисс Минчин жуткий крик. Мисс Амелия орала-рыдала и ей пришлось лечь.

Эрменгарда медленно ответила:

— Я получила письмо от Сары.

И показала его, чтобы все увидели, какое оно длинное.

— От Сары? — наперебой закричали девочки.

— Где она? — чуть не взвизгнула Джесси.

— В соседнем доме, — сказала Эрменгарда, — у джентльмена из Индии.

— Что? Где? — кричали девочки. — Ее выгнали? А мисс Минчин знает? А скандал из-за этого? Что она пишет? Ну, говори, говори!

Поднялся страшный гвалт, Лотти в голос заплакала.

Все так же медленно, словно не в силах оторваться от того, что казалось ей самым важным и само собой разумеющимся, Эрменгарда сказала:

— Алмазные прииски были. Они были…

Девочки просто рот разинули.

— Они настоящие, — уже побыстрей продолжала она. — Там случилась ошибка. Ну, что-то случилось, и мистер Кэррисфорд думал, что он и Сарин папа разорились…

— Кто такой мистер Кэррисфорд? — закричала Джесси.

— Индийский джентльмен. И капитан Кру так думал, и умер, а у мистера Кэррисфорда было воспаление мозга, и он тоже мог умереть. Он не знал, где Сара, а в этих приисках просто миллионы алмазов, и половина из них — Сарины, и были Сарины, когда она жила на чердаке, и у нее не было друзей, кроме этого Мельхиседека, и кухарка кричала на нее. Сегодня мистер Кэррисфорд ее нашел и взял к себе, она сюда не вернется и будет самой настоящей принцессой, в сто пятьдесят раз больше, чем раньше. И я к ней завтра пойду. Вот!

После этого сама мисс Минчин не могла бы справиться с тем, что поднялось; и, хотя она слышала шум, прийти не решилась. Ей вообще было не до того, с нее хватало собственных мыслей, когда она сидела одна в гостиной, а сестра ее плакала в постели. Она прекрасно знала, что новости как-то просочились сквозь стены, и каждая девочка, каждая служанка толкует о них.

И впрямь, ученицы поняли, что правила отменяются, и почти до полуночи, снова и снова, расспрашивали Эрменгарду. История была не хуже тех, что когда-то выдумывала Сара — нет, лучше, это ведь случилось с ней самой и с загадочным соседом.

Бекки удалось освободиться раньше обычного. Ей хотелось уйти от всех и посмотреть еще раз на волшебную комнату. Она не знала, что будет со всеми этими вещами. Вряд ли их оставят мисс Минчин, скорее — заберут, и здесь снова станет голо и пусто. Конечно, она радовалась за Сару, и все-таки, на последнем пролете, у нее стоял ком в горле, а взор застилали слезы. И то сказать, сегодня не будет огня, и розовой лампы, и ужина, и принцессы, читающей вслух, главное — принцессы!

Открывая дверь, она чуть не расплакалась — и тут же негромко вскрикнула.

Огонь горел, горела и лампа, на столике ждал ужин, а рядом, улыбаясь, стоял Рам Дасс.

— Мисси сахиб не забыла, — промолвил он. — Она все рассказала сахибу. Вот письмо на подносе, это от нее. Она не хотела, чтобы вы заснули несчастной. А завтра сахиб велит вам прийти к ним. Вы будете горничной у мисси. Ночью я все заберу.

Сказав это, он поклонился и проскользнул через окошко так ловко, что Бекки поняла, как он прежде это делал.

Глава XIX. АННА

Никогда еще в детской Большого Семейства не царила такая радость. Дети и не думали, что дружба с Ненищей принесет им столько счастья. Одним ее рассказам о бедах и превратностях не было цены. Каждый хотел снова и снова слушать, что она перенесла. Когда сидишь у камина в теплой, большой, красивой комнате, очень приятно, чтобы тебе рассказывали о холодном чердаке. Правда, чердак им очень понравился, и они забывали о холоде и убожестве, если речь заходила про Мельхиседека или про воробьев, или про то, что увидишь, высунувшись из окошка.

Конечно, самый любимый рассказ был про пиршество и про волшебство. В первый раз они услышали его на следующий день после того, как нашлась Сара. Старшие дети из Большого Семейства пришли попить к ней чаю, уютно устроились на ковре, она стала рассказывать, а индийский джентльмен глядел на нее и тоже слушал. Когда она кончила, она подняла на него глаза и положила руку ему на колено.

— Вот моя часть, — сказала она. — А вы не расскажете свою, дядя Том? (Он попросил, чтобы она его так называла). Я ведь ее не знаю. Наверное, она очень интересная.

И он рассказал детям, как страдал, болел, тосковал, а Рам Дасс пытался его развлечь, описывая прохожих. Одна девочка проходила мимо дома чаще других, и все больше его занимала — и потому, что он много думал о другой девочке, и потому, что индус очень живо описал свой поход за обезьянкой и сказал, что девочка печальна с виду, но на служанку не похожа. Понемногу Рам Дасс узнавал все больше о том, как плохо ей живется. К тому же, он выяснил, что очень просто добраться по крыше до ее окошка, и с этого все началось.

— Сахиб, — сказал он однажды, — я бы мог туда залезть и разжечь для нее огонь, пока ее нету. Она вернется промокшая, озябшая, и подумает, что это волшебство.

План был настолько заманчив, что измученное лицо больного осветила улыбка, и Рам Дасс, проявляя поистине детскую изобретательность и радость, стал объяснять хозяину, как легко сделать и больше. Приготовления заняли не один день, и очень эти дни оживили. В часы пресловутого пиршества Рам Дасс дежурил у окошка, вещи уже перенесли на его чердак, а секретарь, не меньше него увлеченный всей затеей, был наготове.

Когда пиршество оборвалось, индус лежал на крыше. Убедившись, что Сара крепко спит, он взял потайной фонарик и пробрался на ее чердак, а помощник передавал ему все в окошко. Стоило Саре пошевельнуться, он закрывал фонарь и ложился на пол. Дети задали сотни вопросов и узнали еще много интересного.

— Я так рада, — сказала Сара, — так рада, что это вы — мой друг!

И впрямь, дружба их стала очень крепкой. Они на редкость подходили друг другу. Кэррисфорду еще никто не нравился так, как Сара. Кармайкл не ошибся — за месяц он совсем поправился. Все занимало его, все веселило, и он впервые ощутил, что богатство — не только бремя. Можно было сделать столько приятного для девочки! Они шутили, что он — волшебник, и он подолгу, с удовольствием, выдумывал, чем бы ее удивить. То в комнате ее появлялись красивые цветы, то пакетик под подушкой, а однажды, когда они сидели вместе вечером, кто-то заскребся в дверь, и, открыв ее, Сара увидела большую собаку, прекрасную русскую борзую в блестящем ошейнике, на котором было написано крупными буквами: «Я — Борис, слуга принцессы Сары».

Особенно любил мистер Кэррисфорд рассказы о принцессе в лохмотьях. Ему очень нравилось, когда к Саре приходили дети Кармайкла, или Эрменгарда, или Лотти; но самыми лучшими были часы, проведенные вдвоем. Они читали, беседовали, и, бывало, случались весьма занимательные вещи.

Однажды вечером, оторвавшись от книги, Кэррисфорд увидел, что его питомица неподвижно глядит в огонь.

— Что ты представляешь, Сара? — спросил он.

— Представляю… — сказала она. — Скорее вспоминаю. Тот голодный день и ту девочку.

— У тебя было много голодных дней, — невесело сказал он. — Какой же ты вспомнила?

— Ох, вы же не знаете! — воскликнула она. — Тот самый день, когда было волшебство.

И она рассказала ему про булочную и про монетку, и про девочку, которая изголодалась еще больше, чем она — рассказала просто и коротко, но друг прикрыл глаза рукой и смотрел на ковер.

— Вот я и думала, — сказала она под конец, — что бы такое сделать?

— Принцесса, — тихо сказал он, — ты можешь сделать, что хочешь.

— Понимаете, — несмело начала она, — вы говорили, у вас столько денег… вот и я подумала, нельзя ли пойти к той булочнице и сказать ей, что если она увидит на ступеньках голодного ребенка… особенно в такую погоду… или он заглянет в окно… пусть она его позовет и покормит, а я заплачу. Можно так сделать?

— Завтра же с утра и поедем, — сказал Кэррисфорд.

— Спасибо, — сказала Сара. — Я ведь знаю, каково быть голодной, а уж тем более, если не умеешь представлять…

— Хорошо, моя дорогая, — сказал он, — все сделаем по-твоему. А ты постарайся это забыть. Сядь поближе, на эту скамеечку, и помни одно: ты — принцесса.

— Да, — улыбнулась в ответ Сард, — и могу раздавать моему народу булочки.

Она села у его ног, а индийский джентльмен (иногда он просил, чтобы она его и так называла) притянул к себе темную головку и стал ее нежно гладить.

Наутро мисс Минчин, глядя из окна, увидела то, чего не хотела бы видеть. Перед соседним домом стояла карета (лошади были великолепные), а ее владелец и девочка в мягких, пушистых мехах спустились к ней с крыльца. Девочку она знала и вспомнила давние дни. Знала она и ту, что шла за ней, и совсем рассердилась. Бекки всегда провожала до кареты свою госпожу, несла за ней шаль или что еще. Лицо у нее было круглое и румяное.

Немного позже карета подъехала к булочной, и мужчина с девочкой вышли, как ни странно — в ту самую минуту, когда хозяйка ставила на окно блюдо с горячими пышками.

— Вроде бы вы были тут, мисс, — сказала она. — Только я никак…

— Да, была, — сказала Сара. — Вы дали мне шесть пышек за четыре пенса…

— А вы отдали пять штук нищей, — перебила хозяйка. — В жизни своей не забуду! Сперва я даже не поняла. — Она обернулась к индийскому джентльмену. — Простите, сэр, мало кто из молодых заметит голодного. Я часто потом об этом думала. И вы простите, мисс, — повернулась она к Саре, — вы-то как поправились, да и вообще…

— Спасибо, мне и впрямь гораздо лучше, — сказала Сара. — И… и я гораздо счастливей. Вот я и хотела попросить вас…

— Меня, мисс! — весело удивилась булочница. — Ой, Господи! Что ж я-то могу?

Опершись о прилавок, Сара рассказала ей свой план, — и о плохой погоде, и о голодных детях, и о горячих булочках. Хозяйка смотрела на нее во все глаза.

— Ой ты, Господи! — вскричала она, выслушав странную гостью. — Да я от всей души! Сама-то я небогата, денег мало, а бед кругом — не оберешься. Вы уж простите, я прямо скажу — с тех пор я часто им подавала. Как о вас вспомню, так и подам. И промокли вы, и продрогли, и проголодались, а булочки отдали, будто принцесса!

Индийский джентльмен невольно улыбнулся. Чуть-чуть улыбнулась и Сара, припомнив, что говорила себе, когда клала пышки в подол нищей девочки.

— Она была такая голодная, — сказала она, — голодней меня.

— Она с голоду умирала, — сказала хозяйка. — После она мне часто рассказывала, как сидела там, а утробу у нее будто волк терзал.

— Значит, вы ее видели? — вскричала Сара. — Вы знаете, где она?

— А как же! — ответила булочница, улыбаясь еще добродушней. — Она вон там, в комнатке, уже с месяц живет. Хорошая девочка, смирная, очень она мне в помощь, и тут, и на кухне. Прямо и не поверишь, ведь что она только видела!

Она подошла к задней двери, позвала, и тут же появилась девочка — та самая, но чистенькая, прибранная и совсем не голодная. Правда, она робела, но и улыбалась, лицо у нее было милое, дикий блеск из глаз исчез. Сару она узнала сразу, и не могла наглядеться на нее.

— Понимаете, — сказала булочница, — я разрешила ей приходить, когда она проголодается, и поручала ей всякие дела. Работала она хорошо, — я привязалась к ней и вот, приютила. Она мне очень помогает, такая прилежная, а уж благодарная! Зовут ее Анна. Фамилии у нее нет.

Девочки какое-то время смотрели друг на друга; потом Сара вынула руку из муфты, протянула через прилавок, Анна взяла ее, и они поглядели одна другой в глаза.

— Я очень рада, — сказала Сара. — И вот я что придумала: может быть, миссис Браун разрешит, чтобы ты давала детям хлеб и булочки. Наверное, тебе это будет приятно, ты ведь знаешь, что такое голод.

— Знаю, мисс, — ответила девочка.

По этому короткому ответу Сара почувствовала, что та поняла ее. Анна же долго глядела ей вслед, когда они с индийским джентльменом выходили из булочной и садились в карету.

РАЗМЫШЛЕНИЯ ДЛЯ РОДИТЕЛЕЙ

Человек Благородный

Когда мы решили издать снова книгу о маленькой принцессе и рассуждали о том, в какой мере надо править старый текст, одна молодая женщина, очень чуткая к слову, как-то странно ругала перевод. Наконец оказалось, что ей просто не нравится Сара, какая-то она гордая — и она думает, не перевод ли тут виноват.

Нет, не перевод. Хотя потом, из-за других недостатков, мы от него отказались, дело — в самой повести. Гораздо привычней в книгах тех лет робкие и нежнейшие героини, вроде леди Джен или Бетси из «Маленьких женщин». В детстве я тоже любила их больше, чем Сару, она казалась мне слишком взрослой, сильной, что ли. Оба эти качества, или одно из них, наверное, покажутся скорее достоинствами, чем недостатками, и, приступая к разговору о Саре, сперва поговорим о них.

Мы жили в чудовищное время. Проще сказать, хотя бы — предположить, что «сильный» лучше этому времени противился. Но слово «сильный» так неоднозначно… Спросите, и чаще всего услышите, что это — «тот, кто умеет настоять на своем», «властный», даже «напористый». А вот Бердяев говорил, что самая большая слабость — убить кого-нибудь, и чем твои действия к этому ближе, тем ты слабее. Тогда получится, что, скажем, обругать, оттолкнуть, пройти без очереди, вообще схватить себе, не уступить другому — слабость, а не сила.

Да что Бердяев, Пушкин пишет: «Нежного слабей жестокий»! А традиция томизма включает в «добродетель силы» терпение и связывает с ней — кротость. Прикиньте сами, сколько надо силы, чтобы что-то перетерпеть, тем более — укротить свой гнев.

Переводя на русский язык труды по нравственному богословию, название этой добродетели иногда передают не словом «сила», а словом «мужество» или — что особенно важно в данной связи — словом «стойкость». По-видимому, слово «сила» безнадежно пропиталось мирским своим толкованием, и, если употреблять именно его, даже наши несложные рассуждения покажутся сложными или, не дай Бог, «оригинальными». И тут приходят на память рассуждения Честертона о моллюсках и позвоночных. «Сильный» в ходовом смысле слова — как моллюск, у него очень толстый панцирь; сильный в должном смысле слова — позвоночный: панциря нет, держит что-то твердое внутри. Действительно, тогда очень уместно слово «стойкость». А рассуждение, на которое мы сейчас ссылаемся, посвящено благородству — качеству, которое необычайно высоко ценили не только дохристианские мыслители — скажем, Конфуций и Аристотель, но и святой Фома Аквинский. Вероятно, это понятие, это свойство — уместнее всего, когда думаешь о Саре Кру.

Теперь очень часто пишут о порче, даже о гибели генофонда. Слава Богу, чудо есть чудо, и люди, без Бога и без чуда, были бы намного хуже. Оглянитесь, сколько прекрасных людей. Но войдем в троллейбус, встанем в очередь, хоть на круглый стол какой-нибудь пойдем. Что там особенно удивляет?

Надеюсь, вас удивит, что довольно многие люди, вплоть до самых высокоумных, гордятся — оборотистостью, стыдятся — бескорыстия. Понятия «достоинство» вообще нет, ни своего, ни чужого. А уж делать что-то себе во вред (не нравственный, шкурный) — это глупость, и больше ничего.

Как же тогда полезно еще в детстве прочитать о девочке, которая жила не шкурно, а достойно! Помните, она знает, что способна даже убить, если ее доведут — но не способна поступить низко, солгать ради выгоды. Вы скажете, не проще ли читать о святых. Нет, не проще (хотя и лучше), потому что за эти несчастные десятилетия ставка на «умение жить» очень сильно пропитала души. Послушает несчастный ребенок Евангелие — само Евангелие! — а после услышит, как верующие люди говорят, например: «Одиннадцатая заповедь — умей крутиться» (это — «теория»)' или «Беги, беги, садись, а то место займут!» (уже практика). Что ж? Или он научится двоемыслию, или растеряется вконец, и, как это ни печально, верующим не будет.

Попробуйте теперь прикинуть сами, как неукоснительно благородна Сара, недаром она — принцесса, маленькая королева. Это — символ, королевы и принцессы бывают сколь угодно «бойкими», но ведь детская книга — это притча. Кстати о «бойких»: в середине 30-ых годов одна женщина, истинный ангел, так и делила людей, на «бойких» и «тихих», а к «тихим» относила и вполне шумных, зато свободных от мелочности, склочности, хваткости, властной и своекорыстной мирской доброты и т. п. Например, тихим был бы для нее Честертон, если бы она его знала.

Но было у нее еще одно определение, противоположное «тихому»: «важный». И тут мы подходим к очень значимой тонкости. Нравственная философия, еще с Аристотеля, учит, что каждое хорошее свойство может исказиться, и получится похожее, но плохое. Христианские учители уточняют, что это — особенность падшего мира. Сергей Булгаков говорит: «…все двоится в природе падшей, даже и райские дары, после потерянного рая».

Да, двоится. Особенно, когда надо отстаивать некий тип поведения против другого, почти поголовного. Самые благородные люди, которых я знаю, по-античному горды, они неумолимо и четко отделяют себя от «низких». К счастью, только один из них — христианин, и ему приходится отчаянно опровергать все, что Христос прямо сказал нам хотя бы в Нагорной проповеди.

Так бывает всегда, это — одна из причин, по которым люди боятся принять впрямую Евангельские просьбы и советы. И то, как же быть тогда, как сохранить себя, как не сдаться? Это на низких, на своекорыстных, на бойких сиять как солнце? Но тут я останавливаюсь. Здесь уже не этика, в ее измерения не уложишься. А вот то, о чем мы сейчас поговорим, с этикой связано.

К. С. Льюис пишет: «Рыцари /… / не испытывали ни любви, ни милости к простому люду. В своем кругу у них были на редкость высокие понятия о чести, великодушии и учтивости. Осмотрительному и своекорыстному крестьянину эти понятия показались бы просто глупыми. Рыцари с его мнением не считались, а если бы посчитались — у нас самих было бы теперь гораздо меньше чести и учтивости. Но презрение к чужому взгляду даром не проходит. Тому, кто не слышит крестьянина, высмеивающего честь, было легче не услышать его, когда он взывал к милости. Неполная глухота, даже если она благородна, помогает обрести глухоту полную, которая неизбежно пропитана злобой и гордыней».

Конечно, Сара «бедных» не презирает. Крестьян в книжке нет, но есть замученные городские дети, которых нищета и унижение довели не до оборотистости, а до забитости (Бекки, Анна). Как и подобает милостивой и благородной принцессе, Сара помогает им не столько в диккенсовских, сколько в королевских традициях — («мой народ»). Все-таки, все-таки, она «выше их» — недаром звучит совершенно естественно, что Бекки все время повторяет «мисс», а при переводе английское «You» невольно передаешь как «ты» в устах Сары, «вы» — в устах Бекки. Конечно, тут благородство без искажений, то есть — без гордыни и злобы, ведь милость входит в истинное достоинство. Немилостива она с теми, кто задуман в условной, особой манере. Мисс Минчин не зря называет наглостью ее стоическую сдержанность. Да, Саре очень тяжело, когда на нее кричат, не настолько она горда, но помогает ей то, что мисс Минчин — ниже ее, принцессы, мало того — как бы вообще не совсем человек. Конечно, описать такую нелюдь Фрэнсис Бернетт не может. Редко, кто это мог; едва ли не лучше всех — Толстой. Скажем, у Элен или у Бетси Тверской вроде бы и нет души. Их невозможно представить раздавленными, беспомощными, тем более — кающимися, нельзя пожалеть, даже когда Элен смертельно больна. Мы не знаем, есть ли и могут ли быть такие люди, это и знать не надо (все ж, опасно), но здесь, в простенькой «Принцессе» такие персонажи[14] — просто знаки зла, черные дыры, как в мелодраме, и Сара имеет право держаться по отношению к ним с королевским достоинством.

Но ведь и Сара — в некоторой мере «знак», героиня мелодрамы или притчи. Мы не хотели бы выходить из измерений этики, в многомерное пространство, как бы его ни назвать — «истины», «жизни», или «Евангелия». И все же, видимо, придется, хотя бы намеком. В этом пространстве возникает один из безумных «парадоксов христианства» — неслиянное и нераздельное сочетание королевского достоинства и нищенской немощи. Таких сочетаний не достигают своими силами, но среди средств, которые помогают к ним стремиться — то, что войдет в душу человека, когда он еще ребенок. Очень полезно учиться в детстве благородству и достоинству; но не забудем, что Саре просто приданы немощь и нищета, то есть, как сказали бы лет двадцать назад — «экстремальная ситуация». Надеюсь, те, кто будет читать о ней, живут все-таки получше. А более или менее благополучным детям очень легко и очень опасно перейти черту.

Чтобы еще раз эту черту прочертить, расскажу две притчи. Одна из них — старая, и мы приведем самый уместный здесь вариант. Шли пять человек, их кто-то обидел; первый гордо презрел и обиду, и обидчика; второй ответил обидчику тем же (скажем, накричал); третий заплакал от боли; четвертый ничего не заметил, так как был отрешен и бесстрастен; пятый заплакал об обидчике. Другая притча — наверное, быль; ее рассказывает митрополит Антоний Блюм. Кто-то на улице увидел, что молодой человек совершенно спокойно терпит насмешки, даже издевательства прохожих и, зная по опыту, как это трудно, заинтересовался, каким же образом тому удалось достигнуть такого безгневия. Молодой человек ответил, примерно: «Буду я на них обращать внимание! Собака лает, ветер носит».

Поистине, чем такая гордыня, лучше сорваться в ответ — это очень плохо, а все же лучше. Но странность «мирского мировоззрения» в том, что детей не только учат «отвечать», им еще внушают, что заплакать от обиды — хуже всего. Делают это и верующие люди, подкрепляя свои доводы очень важной, но не очень уместной в данном случае правдой. Да, обида за себя — симптом себялюбия; не полного, глухого эгоизма, а той жалости к себе, которая идет из чрезвычайных глубин души, и побеждается только Божьей силой. Иногда, как в монашеской практике, почву для этой помощи готовят многолетний подвиг, долгая борьба, давно и прекрасно описанная в соответствующих книгах; иногда такая помощь дается даром; никогда не бывает она окончательной. Все равно ты в опасности, что на место человеческой ранимости придут «злейшие духи» превозношения, холода, гордыни. Но речь вообще может идти только о взрослых. У детей такого бесстрастия не бывает. Подавив б детстве жалость даже к себе, того и гляди убьешь в ребенке жалость к другим. Я говорю не о злой досаде и прочих симптомах могучего эгоизма, а о простой боли, от которой вполне естественно заплакать. Если же взрослые, борясь с ней, приводят не мирские доводы, а как бы духовные, ребенок, скорее всего, будет воспитывать в себе гордыню первого из тех пятерых, «собака лает». Собственно, в нем, не развившись, будут умирать чувства. Хуже того — они будут уходить в те неосознанные глубины, из которых потом выйдут чудищами амбиций и компенсаций. В том-то и трудность, неразрешимая на путях этических усилий и этических правил, что одновременно надо подшибить в ребенке эгоизм, как бы проколоть этот нарыв, и не тронуть той «любви к себе», без которой не полюбишь ближнего. К счастью убить «любовь к себе» в ребенке невозможно; но (уже — к огромному несчастью) очень легко исказить ее, убить в ней именно то, что убивать не надо, загнав в подсознание самое опасное. К «школьному возрасту» получается примерно то, о чем пишет К. С. Льюис: «На одного ученика, которого надо спасать от сентиментальности, приходится минимум три, которых надо спасать от бесчувственности /… / Голод по чувству надо чем-то насытить, а очерствение сердца не поможет против размягчения мозгов». Главу эту он так и называет «Человек Бесчувственный», а противопоставляет ему «Человека Благородного», из его трактата мы и взяли эпиграф.

Слава Богу, Сара — не из тех, кого надо спасать от бесчувственности. В ее сжавшемся, подмерзшем сердце остались жалость к Бекки и Анне, к индийскому джентльмену и к «маленьким зверькам», тяга к веселому уюту Большого Семейства. Кончить это «размышление» я хотела бы, однако, тем, что оказалось самым прочным для меня самой — сценой, когда нищая принцесса преображает свое убогое жилище. Наверное, такая способность, а главное — такое желание больше всего говорят об ее неумерших чувствах. Как ни играет она хозяйку замка и пира, в ней нет никакого высокомерия, а есть — одно из величайших сокровищ, которое нередко теряют после детства. Хуже того: далеко не все дети им обладают. Припомним, много ли мы знаем детей, вокруг которых становится уютнее и Красивей? Много ли мы знаем детей, которые не хнычут, чего им недодали, а благодарно радуются любому, даже такому жалобному благу? Может быть, эта сцена что-то перевернет в их сердце; а не эта — пусть хоть та, где комната и впрямь преображается.[15] Чтобы радоваться так, как Сара, нужны благодарность и смирение, которые перевешивают всю ее вынужденную гордость. Наверное, именно они и делают ее не столько «сильной», сколько благородной в самом точном и полном смысле этого слова.

Н. Трауберг

ПРИМЕЧАНИЯ К ИМЕНАМ, НАЗВАНИЯМ И ЦИТАТАМ

«Леди Джен» — повесть Сесилии Джемисон (1837–1909); переиздана в современной редакции издательством «Два Слона» в 1992 г.

«Маленькие женщины» — первая из четырех повестей Луизы Мей Олкотт (1832–1888). Издавалась по-русски в серии «Золотая библиотека».

Бердяев Николай Александрович (1874–1949) — русский христианский мыслитель.

«Нежного слабей жестокий» — из «маленькой трагедии» А. С. Пушкина «Пир во время чумы».

Томизм — учение св. Фомы Аквината (1225/6–1274).

Честертон Гилберт Кийт (1874–1936) — английский христианский писатель и мыслитель. По-русски сравнительно недавно изданы его религиозные трактаты («Вечный человек», М. 1991), трехтомник романов и рассказов (Худ. лит-pa М. 1990) и некоторые другие книги. Рассуждения о позвоночных — из эссе «Доисторический вокзал» (1909).

Конфуций (Кун-Фу-цзы, VI–V в до Р.Х.) — китайский мыслитель и общественный реформатор.

Аристотель (384–322 до P. X.) — древнегреческий философ. Принцип, о котором мы говорим, изложен главным образом в т. н. «Никомаховой этике». В христианском нравственном богословии разработан основательнее всего св. Фомой Аквинатом; однако он уже есть у Отцов Церкви в учении о «царском пути».

«…чудо есть чудо и чудо есть Бог» — из Евангельских стихов Бориса Пастернака («Он шел из Вифании в Иерусалим…»).

«…одна женщина» — звали ее Лукерья Яковлевна Буянова (ок. 1880–1942).

Отец Сергий Булгаков (1871–1944) — русский христианский мыслитель и богослов. Слова эти — из речи «Жребий Пушкина» (1937).

Льюис Клайв Стейплз (1898–1963) — английский филолог и христианский мыслитель. Слова эти — из трактата «Любовь» (1960).

«Парадоксы христианства» — название одной из глав честертоновского трактата «Ортодоксия» (1908). Он есть в сборнике «Вечный человек».

Митрополит Антоний Блюм (1915) один из крупнейших православных пастырей и богословов нашего времени.

«…злейшие духи» — см. Мф. 12, 43–45.

«…любви к себе» — даже неудобно предположить, что читатель не знает такой заповеди. Заранее прошу прощения и пишу на всякий случай: см. Мф. 19, 19, где даны и отсылки к Ветхому Завету.

«…очерствение сердца не поможет против размягчения мозгов» — отрывок этот — из трактата «Человек отменяется» (1943). Как и «Любовь», он есть в недавно вышедшем сборнике Льюиса «Любовь, страдание, надежда». М. Республика. 1992.

Примечания

1

ЛАСКАР — матрос-индиец (на европейских кораблях); шире — индиец-слуга.

2

Какая она забавная! (фр.).

3

Эта малютка — просто принцесса какая-то! (фр.).

4

СИНДЖОН — аристократическая фамилия. В Англии несколько фамилий такого типа: Сидни (Сидней) — от Сен-Дени, святой Дионисий; Симур (Сеймур) — от Сен-Мор, св. Маврикий; Синклер — от Сент-Клэр, св. Клара. Все они принадлежали знатным родам. Синджон (St John) — это Сент-Джон, св. Иоанн. Такую фамилию, в частности, носил Генри, виконт Болинброк (1678–1751), прославленный политический деятель. В русской традиции — скажем, в переводах поэмы «Опыт о человеке» Александра Попа, посвященной ему, и в книгах по истории — его называют Сент-Джон или Сен-Джон.

5

Хлеб (фр.). Произносится примерно: «лё пэн» (пишем «н», потому что в нынешнем русском языке нет носовых гласных.

6

В КНИГЕ ОТКРОВЕНИЯ… — речь идет о последней книге Нового Завета, «Откровении Иоанна Богослова». То, о чем говорит Сара — в главе 21.

7

УОТТС, ИСААК (1674–1748) — английский поэт и богослов. КОЛЬРИДЖ, СЭМЮЭЛЬ ТЕЙЛОР (1772–1834) — английский поэт-романтик.

8

МЕЛЬХИСЕДЕК — царь Салима (будущего Иерусалима), вышедший навстречу Аврааму с хлебом и вином (см. Быт. 14, 18–20). По-видимому, Сара назвала этим именем своего друга-крыса за его почтенный вид.

9

МОНМОРАНСИ — старинный и очень знатный французский род. Из него вышло множество известных в истории людей. Имена, которые дает Сара детям из Большого Семейства — очень пышные, а иногда — просто фантастические.

10

«Нет, мсье, я не брал дядиного перочинного ножика» (фр.).

11

АЛЬФРЕД ВЕЛИКИЙ (849–899) — саксонский король, освободивший Англию от данов (датчан) — варваров, непрестанно нападавших на нее с моря и захвативших немалую часть земли.

12

КАРЛЕЙЛЬ (КАРЛАЙЛ), ТОМАС (1795–1881) — знаменитый английский историк и мыслитель.

13

МАДАМ ДЕ ЛАМБАЛЬ, МАРИЯ-ТЕРЕЗА-ЛУИЗА, ГЕРЦОГИНЯ ДЕ КОРИНЬЯН (1749–1792) — близкая подруга королевы Марии-Антуанетты.

14

Вернее, персонаж. Лавиния слишком юна и тупа; так и чувствуешь, что она, словно попугай, повторяет то, чем ее нашпиговали семья и среда. В книгах о пути человека к добру — от Толстого, Лескова, Достоевского, Диккенса, до самых «дешевых» — такие души немного (или намного) позже могут очнуться. В жизни, конечно, тоже — но мы даже не знаем, бывают ли души, которые так и не очнулись, поэтому пишем осторожно, и только о той проекции, в которой их изображают писатели XIX века.

15

Сцена эта, видимо, сохраняется в сердце у многих девочек. Одна американская актриса пишет, к примеру: «Маленькая Сара — замерзшая, усталая, голодная — взбирается к себе на чердак и видит, что он стал уютным пристанищем, где в камине потрескивает огонь, на столе стоит вкусный горячий ужин, и маленькая обезьянка, убежавшая от слуги-индуса, сидит и глядит на нее яркими бусинками глаз. Так представляю я себе побег на небо». (Она вспоминает не повесть, а пьесу, написанную по этой повести).

Content

Фрэнсис Бернетт
Маленькая принцесса

Несколько слов об этой книге и ее авторе

Глава I. САРА

Глава II. ФРАНЦУЗСКИЙ УРОК

Глава III. ЭРМЕНГАРДА

Глава IV. ЛОТТИ

Глава V. БЕККИ

Глава VI. АЛМАЗНЫЕ ПРИИСКИ

Глава VII. СНОВА АЛМАЗНЫЕ ПРИИСКИ

Глава VIII. НА ЧЕРДАКЕ

Глава IX. МЕЛЬХИСЕДЕК

Глава X. ИНДИЙСКИЙ ДЖЕНТЛЬМЕН

Глава XI. РАМ ДАСС

Глава XII. ПО ТУ СТОРОНУ СТЕНЫ

Глава XIII. ОДНА ИЗ ПОДДАННЫХ

Глава XIV. ЧТО ВИДЕЛ И СЛЫШАЛ МЕЛЬХИСЕДЕК

Глава XV. ВОЛШЕБСТВО

Глава XVI. ГОСТЬЯ

Глава XVII. «ЭТО ОНА!»

Глава XVIII. «Я ОЧЕНЬ СТАРАЛАСЬ»

Глава XIX. АННА

РАЗМЫШЛЕНИЯ ДЛЯ РОДИТЕЛЕЙ Человек Благородный

ПРИМЕЧАНИЯ К ИМЕНАМ, НАЗВАНИЯМ И ЦИТАТАМ

Примечания