Харуки Мураками

Бесцветный Цкуру Тадзаки и годы его странствий

SHIKISAI O MOTANAI TAZAKI TSUKURU TO, KARE NO JUNREI NO TOSHI

© Haruki Murakami, 2013

© Haruki Murakami, 2013

© Перевод на русский язык, Дмитрий Коваленин, 2015

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2015

* * *

1

На втором курсе вуза, начиная с июля, он постоянно думал о смерти. Тогда же ему исполнилось двадцать – он стал взрослым, хотя никакого особого смысла эта веха в его жизнь не привнесла. В те дни мысль покончить с собой казалась ему естественной и совершенно логичной. Что именно помешало ему наложить на себя руки, он толком не поймет до сих пор. Преступить черту, отделяющую жизнь от смерти, в то время было проще, чем выпить сырое яйцо на завтрак.

Возможно, покончить с собой он не пытался просто оттого, что его мысли о смерти были слишком естественны и не увязывались с какой-либо конкретной картинкой в голове. Напротив, любая конкретика представлялась ему второстепенной. Окажись перед ним дверь на тот свет, он наверняка распахнул бы ее не задумываясь. Просто совершил бы это обыденно. Но, к счастью или нет, такой двери ему не попалось.

Наверно, лучше б я умер в те дни, часто думал Цкуру Тадзаки. И нынешнего мира, каков он есть, просто бы не получилось. Было бы здорово. Ведь тогда не настало бы и никакого «теперь». Раз меня нет для этого мира, то и его не существует для меня.

И тем не менее Цкуру до сих пор не поймет, что именно подвело его тогда к смерти настолько вплотную. Пусть даже некие события и явились тому причиной, почему тяга к смерти вдруг стала такой навязчивой, что поглотила его без малого на полгода? Поглотила – да, именно так. Словно тот библейский пророк, прозябавший во чреве кита, Цкуру угодил Смерти в брюхо и невесть сколько суток провел в той живой пещере без единого лучика света.

В то странное время он жил, как сомнамбула – или как покойник, не заметивший собственной смерти. Солнце всходило – он просыпался, чистил зубы, напяливал что подвернется под руку, садился в электричку, ехал в университет, конспектировал лекции. Словно человек, уцепившийся за фонарный столб, чтобы только не унесло ураганом, он цеплялся за распорядок дня. Без особой надобности ни с кем не общался, а вернувшись в свою холостяцкую квартирку, садился на пол, прислонялся спиной к стене – и размышлял о минусах жизни и плюсах смерти. Бездонная мгла распахивала перед ним свой зев, и он проваливался в нее до самого центра Земли. Туда, где Великое Му[1] закручивает мир в гигантское облако и глубинная тишина сдавливает барабанные перепонки.

Кроме смерти, он не думал вообще ни о чем. Это не так уж и сложно. Просто не читал газет, не слушал музыки и даже о сексе не вспоминал. Не видел ни в чем вокруг ни малейшего смысла. Устав от дома, выходил на улицу и бродил по окрестностям. Или садился на скамейку железнодорожной платформы и часами наблюдал, как отправляются поезда.

Каждое утро принимал душ, тщательно мыл волосы, дважды в неделю устраивал стирку. Чистота помогала ему держаться. Душ, стирка и чистка зубов. Питался он как попало. Обедал в университетской столовой – и больше нормальной еды почти не ел. Когда пустел желудок, покупал в супермаркете яблок, овощей и сгрызал их дома не задумываясь. Или жевал хлеб, запивая молоком из пакета. Перед сном наливал в стакан немного виски и принимал как снотворное. Пьянел он, к счастью, быстро и даже от маленькой порции тут же засыпал. Снов он тогда не видел. Те же сны, что изредка врывались к нему неведомо откуда, проносились вихрем в голове и ухали в пустоту, не удерживаясь на обрывистых склонах сознания.

Цкуру Тадзаки хорошо помнит, когда мысли о смерти начали притягивать его так сильно. Это случилось, когда четверо ближайших друзей заявили ему: «Больше ни видеть, ни слышать тебя не желаем». Пригвоздив его тем самым к жесткому факту. И ни словом не объяснив, что же заставило их такое сказать. Сам он спрашивать не стал.

Все они крепко дружили в старших классах, но потом Цкуру уехал из родного города учиться в столичном вузе. Так что теоретически исключение из дружной компании не принесло в его жизнь особенных неудобств. Встреть кого-то на улице, даже не смутился бы. Но это, увы, теоретически. На деле же после того, как он уехал от лучших друзей так далеко, боль его стала еще острее. Отчужденность и одиночество сплелись в телефонный кабель сотни километров длиной. И по этому кабелю, намотанному на огромную лебедку, днем и ночью к нему поступали неразборчивые сообщения. Звучали они то громче, то тише, иногда завывали, как буря в лесу, а иногда пропадали совсем.

Все пятеро попали в один класс старшей школы в пригороде Нагои. Три парня, две девчонки. Первым же летом[2] перезнакомились на волонтерской работе, и даже когда на следующий год их развели по разным классам, остались так же дружны. Волонтерство считалось их летней практикой, но работа закончилась, а они и дальше собирались вместе то и дело и помогали людям, не требуя вознаграждения.

По выходным они выезжали куда-нибудь на природу, играли в теннис, ездили купаться на полуостров Тита, а то заваливались к кому-нибудь домой и вместе готовились к экзаменам. Но чаще просто встречались где придется и болтали о жизни. Никаких тем заранее никто не выбирал, но разговор не иссякал никогда.

Сдружились они случайно. Дел для волонтеров хватало, в том числе – занятий после уроков с малышами в продленке. В школе при католической церкви их класс состоял из тридцати пяти человек, но такое занятие выбрали только они впятером. За три первых дня в летнем лагере они здорово подружились с детьми.

Там же, в лагере, когда позволяло время, все пятеро очень тесно общались – рассказывали о себе, учились слушать и понимать друг друга. Делились мечтами и тревогами. И уже к концу лета каждый понимал: «Сейчас я – в правильном месте и в правильной компании». Очень гармоничное чувство, когда тебе нужны остальные четверо, а остальным четверым нужен ты. Нечто вроде редкого и крайне удачного сплава химических элементов. Сколько потом ни бейся, пытаясь воссоздать, больше такого результата не получишь.

И даже когда лето закончилось, пару раз в месяц, ближе к концу недели, они так и ходили в школу к своим первоклашкам – готовили с ними уроки, занимались спортом, играли, читали вслух. А еще стригли школьные газоны, красили стены, обустраивали игровую площадку. Так и прожили следующие два года.

Возможно, в самой этой раскладке – трое ребят и две девчонки – изначально крылось какое-то напряжение. Скажем, начни любые двое парней приударять за девчонками, третий всегда окажется лишним. Сама мысль о такой возможности то и дело зависала мрачной грозовой тучей у каждого в голове. Но на самом деле ничего подобного не случилось, да и случиться вряд ли могло.

Все пятеро жили в пригородах, в семьях зажиточно-среднего класса[3]. Их отцы – из поколения беби-бума – служили экспертами в солидных компаниях и на образование своих чад не скупились. Все пять семей благополучны были хотя бы внешне, никто не в разводе, матери – домохозяйки. В старшие классы без экзаменов не перейти, так что успеваемость у каждого из пятерки была неплохая. В общем, все выросли примерно в одной среде и похожи друг на друга оказались больше, чем отличались.

А кроме того, всех, кроме Цкуру Тадзаки, объединяло еще одно случайное сходство. У каждого из его друзей фамилия происходила от какого-нибудь цвета. Парней звали Акама́цу и Оу́ми, девчонок – Сиранэ́ и Куро́но. И только фамилия Тадзаки никакого отношения к цвету не имела[4]. Из-за этого он всегда ощущал себя не таким, как все. Разумеется, характер человека не зависит от того, есть ли в его имени какой-нибудь цвет. Это понятно. Но Цкуру собственная «бесцветность» огорчала и даже злила. Остальные же четверо, не сговариваясь, стали называть друг друга просто по цветам – Красный и Синий, Белая и Черная. И только его по-прежнему звали Тадзаки. Эх, то и дело сокрушался он про себя, почему я тоже не родился с «цветной» фамилией? Как было бы здорово…

Красный был талантом в учебе. И хотя никто не видел, чтобы он когда-либо усердно занимался, по всем предметам он учился лучше всех в классе. Однако носа не задирал; напротив, всегда делал шаг назад и следил, чтобы не опережать остальных. Словно стеснялся того, что умный. Зато, как свойственно низкоросликам (даже взрослым Красный так и остался маленьким), если уж вбивал себе что-нибудь в голову, даже самый пустяк, от идеи своей не отступался почти никогда. Часто злился на учителей, если те объясняли чересчур нелогично или запутанно. И перфекционист притом – когда проигрывал в теннис, впадал в затяжные депрессии. Не то чтобы он боялся проигрышей в принципе, но долго ходил надутый и молчаливый. Остальные четверо подтрунивали над его угрюмостью, пока Красный сам не расхохочется. Отец его был профессором экономики и преподавал в университете Нагои.

Синий был форвардом в школьной сборной по регби. Безупречно сложен. В выпускном классе его даже выбрали капитаном команды. Плечистый, грудь колесом, скулы широкие, голос громкий, нос картошкой. Агрессивный игрок, вечно в свежих ссадинах и царапинах. К учебе рвения он не проявлял, и многим нравилось его жизнелюбие. С людьми Синий разговаривал внятно, глядя прямо в глаза. Идеальный обжора к тому же – мог есть что угодно с таким видом, будто ничего вкуснее в жизни не пробовал. Плохо о людях он никогда не отзывался и мгновенно запоминал любого по имени. Больше слушал других, чем говорил сам, и бывал душой любой компании. Цкуру до сих пор вспоминает, как перед началом матча Синий размахивал руками и разогревал товарищей по команде задиристыми лозунгами.

– Слушайте все! – кричал он. – Сегодня мы победим! Вопрос только один – как победим и с каким счетом. Но победим – это факт! Проигрыш невозможен! Победа – будет – за нами!

– Победа – будет – за нами! – хором орала вся команда и выбегала на поле.

Команда, впрочем, оставляла желать лучшего. Сам-то Синий был прирожденным атлетом и умным игроком, а вот соратники его звезд с неба не хватали. На всеяпонских соревнованиях среди школьников-юниоров они то и дело проигрывали. Но Синий и после очередного поражения не очень расстраивался.

– Самое важное – воля к победе, – повторял он. – В этой жизни невозможно только побеждать. Должны быть и поражения. Как солнышко и дождь, вперемежку.

– Ну да, – однажды поддела его Черная. – Только иногда случаются особо затяжные дожди…

Синий с грустью покачал головой.

– Не путай регби с теннисом или бейсболом. В регби матч состоится в любую погоду.

– Даже если льет как из ведра? – удивилась Белая. Спортом она не интересовалась и почти ничего в нем не смыслила.

– А как же! – ответил ей Красный тоном знатока. – В регби матч не отменяют и не останавливают, какой бы ливень ни хлынул. Поэтому каждый год по нескольку регбистов захлебывается насмерть в какой-нибудь луже.

– Ужас какой! – содрогнулась Белая.

– Вот дурочка… Шуток не понимаешь? – усмехнулась Черная, закатывая глаза.

– Я не о том, – продолжал Красный. – Я просто хотел сказать, что умело проигрывать – тоже большое искусство…

– Которое ты оттачиваешь каждый день? – тут же съязвила Черная.

Белая была круглоликой, точно старинная японская кукла, но высокой и стройной – вылитая фотомодель. Длинные черные волосы блестели, будто лакированные. Когда она шла по улице, на нее оборачивались прохожие, а сама Белая держалась так, словно тяготилась своей красотой. Серьезная девушка, она совершенно не умела хранить спокойствие, если понимала, что кому-нибудь нравится. Прекрасная пианистка – но никогда не играла для тех, кого плохо знала, хотя казалась удивительно счастливой, когда учила музыке своих дошколят. И больше, пожалуй, никогда и нигде не выглядела такой смирной и просветленной. Есть дети, говорила она, которые не могут нормально учиться, но тонко чувствуют музыку, и этот талант слишком непростительно зарывать в землю… Но в той старенькой школе не было ничего, кроме раздолбанного пианино, и потому они поставили себе сверхзадачу: надо, чтобы у школы появился новый инструмент. Подрабатывали все лето. На музыкальной фабрике их поддержали. И вот, наконец, им достался отличный рояль. Случилось это весной их последнего школьного года. Такая бурная бескорыстная деятельность не осталась незамеченной, и о них даже написали в газете.

Белая обожала животных; едва разговор заходил о ее любимых котиках и собачках, она, обычно немногословная, тут же преображалась и начинала болтать без умолку, словно под гипнозом. Сама Белая утверждала, что мечтает стать ветеринаром, но Цкуру не мог представить, как бы она разрезала скальпелем живот лабрадору или ковырялась в прямой кишке захворавшей лошади. А ведь в любой ветеринарной клинике без такого никак. Отец ее управлял частной гинекологической консультацией.

А Черная в любой толпе выделялась ростом. Приятное лицо, теплый взгляд, вся крупная, полноватая, пышногрудая уже в шестнадцать. Нравом крута, независима в суждениях, быстро говорит, вертит головой по сторонам. По гуманитарным предметам – отличница, а вот точные науки еле тянула. Отец ее владел аудиторской фирмой, но на помощь дочери в делах даже не рассчитывал. Иногда Цкуру подтягивал ее по математике. Язык у Черной был до того остер, что разговаривать с ней было – все равно что кататься на американских горках. И без книги в руках ее никогда не видели.

Черная с Белой учились вместе еще в средней школе и хорошо знали друг дружку задолго до того, как сложилась «неразлучная пятерка». Наблюдать их вместе было удовольствием особым. Муза и комедиантка. Головокружительное сочетание.

И только Цкуру не отличался ничем особенным. В школе – крепкий середнячок. Учиться особо не любил – просто внимательно слушал учителей и прилежно выполнял все, что задано. Прилежен он все равно был с детства. Обязательно мыл руки перед едой, а после еды сразу чистил зубы. Вот и учился так же – чтобы не беспокоить собой окружающих, – и сдавал все так, чтоб только не выпасть из обоймы. Да и родители не пилили сына из-за отметок, позволяли расти, как ему хочется, и не нанимали никаких репетиторов.

Спорта он не избегал и, хоть не ходил ни в какие секции, не отказывался поиграть с друзьями в теннис, покататься на лыжах или поплавать в бассейне. Как-то так. Лицо у него правильное, об этом ему часто говорили, хотя скорее всего такое означало только: «Ну хоть не урод». Сам же он, глядя в зеркало, видел на своем лице одну лишь непреходящую скуку. Искусством Цкуру не интересовался, хобби у него не было, особыми уменьями не блистал. Был скуп на слова, часто краснел от неумения общаться и с каждым новым знакомым ощущал себя не в своей тарелке.

От остальных друзей его отличали разве что доход его семьи – самый солидный, – да еще тот факт, что его тетка по матери, уважаемая актриса, была хоть и не красавица, но известна на всю страну.

В самом же Цкуру было нечего похвалить, как и не на что показать пальцем и воскликнуть: «Ого!» По крайней мере, сам о себе он думал именно так. Средний во всем. Ну или – бесцветный.

Впрочем, было у Цкуру Тадзаки одно-единственное увлечение – разглядывать железнодорожные станции. С малых лет, сколько он себя помнил, станции его околдовывали. Будь то исполинские вокзалы «Синкансэна»[5], скромные перроны при маленьких деревушках или товарные сортировки, где нет ничего лишнего. Была бы станция, а остальное не важно.

Собирать игрушечную железную дорогу Цкуру обожал, как и все обычные дети. Только его она манила не сверхсовременными локомотивами, не хитроумной паутиной рельсов и шпал, не искусно продуманными диорамами, а именно мини-моделями самых обычных станций. Он любил смотреть, как поезда проносятся мимо или замедляют ход и останавливаются у перронов. Представлял, как садятся в вагоны и сходят на платформу пассажиры, как звучат в динамиках объявления и звенит перед отбытием колокол, как проворно снуют туда-сюда станционные служащие. Реальность и фантазии в голове у него перемешивались, а все тело охватывала легкая дрожь. Вот только почему станции так поражали его, он никому из окружающих внятно объяснить не мог. А если бы и смог, его, скорее всего, сочли бы очень странным ребенком. Впрочем, Цкуру и сам частенько ловил себя на мысли: внутри у него что-то не так.

Ничем не выдающийся, с единственным увлечением, которое (вроде бы) немного отличало его от других. С таким осознанием себя он и прожил с первых классов школы до нынешних тридцати шести лет, то погружаясь в хаос, то забредая в тупик. Иногда это почти не задевало его, а иногда – ранило, и даже весьма глубоко.

Иногда он даже не мог понять, зачем они приняли его в свою компанию. Неужели он действительно нужен остальным? Может, не подружись они с ним, всем было бы и легче, и веселей? Или они просто еще не успели его раскусить, но это всего лишь вопрос времени? Чем дольше он думал об этом, тем сильнее запутывался. Стремление отыскать в себе хоть какую-то ценность – все равно что поиск вещества, для которого не придумано шкалы измерений. Стрелка датчика елозит по экрану и никак не застынет на каком-то одном показателе.

Но четверо его друзей, похоже, об этом совсем не задумывались. Он до сих пор живо помнит, как они собирались все впятером и веселились до упаду. Причем для полного веселья требовались именно пятеро. Ни больше, ни меньше, как в идеально равностороннем пятиугольнике. По их лицам это видно было и без слов.

Он радовался и гордился тем, что принадлежал к этому пятиугольнику, – обожал и каждого из них в отдельности, и всех четверых сразу. Как молодое деревце тянет корнями соки из-под земли, Цкуру заряжался от этой дружбы энергией для собственного роста и запасался ею на черный день. Но в глубине души постоянно ворочался страх: однажды он все-таки выпадет из этого братства, или же его оттуда изгонят, и он останется один навсегда. Поэтому всякий раз, когда он прощался с друзьями, в его сердце пробуждалось беспокойство – словно черный, зловещий риф, выступающий из моря при отливе.

* * *

– Значит, ты с малых лет любил станции? – с явным интересом уточнила Сара́ Кимо́то.

Цкуру осторожно кивнул. Как бы она не заподозрила, что он просто великовозрастный балбес, повернутый на железных дорогах. Впрочем, рано или поздно все равно заподозрит наверняка.

– Ага, – признал он. – Почему-то с раннего детства станции люблю.

– Какая последовательная жизнь, – сказала она слегка удивленно, хоть и вполне одобрительно.

– Но почему именно станции – объяснить не могу.

Сара засмеялась.

– Наверно, призвание?

– Возможно, – допустил он.

«Почему мы тогда заговорили об этом?» – думает теперь Цкуру. Разговор тот состоялся тысячу лет назад, и ему очень хотелось бы удалить его из памяти. Но Сара зачем-то хотела, чтобы он рассказал про свои школьные годы. Как учился, чем занимался. И совершенно неожиданно для себя он ей поведал о компании из пяти неразлучных друзей. О четырех «цветных» и одном «бесцветном» – себе самом.

Беседовали они в маленьком баре на окраине района Эбису. Хотя вообще-то собирались поужинать в ее любимом ресторанчике. Но она сказала, что поздно обедала, не голодна, и лучше отменить заказанный столик, а вместо ужина выпить коктейлей да закусить каким-нибудь сыром с орешками. Цкуру и сам не хотел есть, так что не возражал. Ел он вообще немного.

Сара была старше Цкуру на пару лет и работала в крупной туристической компании. Организовывала пакетные загрантуры. И, понятное дело, часто ездила в командировки за границу. А Цкуру служил в железнодорожной компании, которая охватывала весь запад региона Канто[6], в отделе планирования станционных сооружений (и правда – призвание). И хотя занятия эти различались, объединяла их общая тема: перевозка пассажиров. Познакомились они на вечеринке у одного из начальников Цкуру, который отмечал постройку нового дома, и тогда же обменялись электронными адресами. Нынешнее свидание было уже четвертым. На третьем они поужинали, затем поехали к нему и переспали, что показалось им очень естественным. Случилось это всего неделю назад, а сегодня они встретились снова. Если так пойдет дальше, их отношения углубятся не на шутку. Ему тридцать шесть, ей тридцать восемь. Что говорить, давно уже не старшеклассники.

Внешность ее поразила Цкуру при первой же встрече. Обычной красотой это не назвать. Упрямые скулы чуть слишком резки – как и тонкий, слегка заостренный нос. Но в целом лицо настолько живое, что не обратить внимания невозможно. Чуть прищуренные глаза распахивает пошире, когда хочет что-нибудь разглядеть, и в черных глазах этих – ни малейшей робости, сплошное любопытство.

Хотя Цкуру не задумывается об этом специально, есть у него на теле зона особой, повышенной чувствительности. Где-то меж лопаток – мягкая, загадочная, рукой не дотянешься – и, как правило, прикрытая чем-нибудь так, что никому не видна. Но иногда, совершенно непредсказуемо, зона эта почему-либо обнажается, и кто-нибудь касается ее кончиками пальцев. И тогда организм Цкуру вырабатывает особое вещество. Оно попадает в кровь и разносится по всем уголкам тела, возбуждая не только плоть, но и душу.

Уже при первой встрече он почувствовал, что Сара включила его как нужно, нажав на кнопку в той безымянной зоне. В день знакомства они разговаривали очень долго, хотя он не помнил о чем. В памяти осталось лишь прикосновение ее пальцев – и вызванный этим касанием экстаз. Какие-то винтики совсем разболтались, какие-то закручены намертво… Такое вот ощущение. Но что оно означает? Над этим Цкуру размышлял несколько дней. Но размышлять о том, что не имеет формы, толком не получалось. И потому он отослал ей по электронке письмо с приглашением на ужин. Желая проверить, что же все это значит.

Кроме внешности как таковой, ему нравилось и то, как она себя подавала. Украшений почти никаких, скромная стрижка очень к лицу. Одета неброско, но можно представить, с какой требовательностью подбиралась каждая вещь, явно стоившая того, что за нее заплатили. Косметика и бижутерия дорогие, в безупречном сочетании. И хотя к своей одежде Цкуру относился довольно безразлично, женщин, которые умеют одеваться стильно и со вкусом, всегда ценил – примерно так же, как ценят прекрасную музыку.

Его старшие сестры тоже любили наряжаться; всякий раз, собираясь на очередное свидание, отлавливали тогда еще маленького Цкуру и выпытывали, что он думает насчет их внешнего вида. И к его словам почему-то относились очень серьезно. «Слушай, а как тебе вот это? – спрашивали они. – А такое сюда подойдет?» И он, единственный в те минуты мужчина в доме, старательно выносил суждения. Сестры уважали мнение брата, и он был счастлив. Так со временем оценивать стиль женской одежды вошло у него в привычку.

Отхлебнув виски с содовой и льдом, он представил, как стягивает с Сары платье. Отцепляет крючок, расстегивает молнию. Пока такое произошло только раз, но секс у них получился очень удачным и, похоже, обоим понравился. Как в платье, так и раздетая, Сара выглядела лет на пять моложе своего возраста. Белая кожа, небольшая, но полная грудь. Он ласкал эту женщину долго и с наслаждением, а кончив, прижал к себе и захлебнулся от нежности. Хотя, конечно, только этим ограничиваться нельзя, он все понимал. Таковы уж правила человеческих отношений. Если что-то берешь – отдавай что-нибудь взамен.

– А у тебя как все было в школе? – спросил Цкуру Тадзаки.

Сара покачала головой.

– Да ну ее, мою школу. Скучно рассказывать. Как-нибудь в другой раз. Сейчас хочется тебя послушать… Так что же случилось с вашей «неразлучной пятеркой»?

Цкуру набрал пригоршню орешков, закинул парочку в рот.

– В нашей компании было несколько негласных правил, которые не обсуждались. Одно гласило: чем бы мы ни занимались – все делаем впятером. Скажем, таких дел, которые могут выполнить двое, мы старались избегать. Иначе компания распадется. А мы должны держаться друг друга и быть центростремительной единицей. Как лучше сказать… В общем, мы очень старались, чтобы наш союз оставался гармоничным и нерушимым.

– Союз гармоничный и нерушимый? – с каким-то искренним удивлением повторила она.

Цкуру едва заметно покраснел.

– Старшеклассники, куда деваться. Каких только глупостей не придумают…

Пристально глядя на него, Сара чуть наклонила голову.

– Не думаю, что это глупости. И какая же цель была у вашего союза?

– Цель – как я уже говорил: помогать после уроков подготовишкам. Именно это нас когда-то объединило – и, в общем, всегда оставалось для каждого очень важным. Хотя со временем, возможно, сохранение союза и стало его самоцелью…

– Существование ради существования?

– Наверное.

Сара прищурилась.

– Прямо как у Вселенной.

– Насчет Вселенной не знаю, – отозвался Цкуру. – Но для нас в те дни это ужас как много значило. Казалось, нужно во что бы то ни стало сохранить между нами эту… chemistry[7]. Ну, как не дать погаснуть спичке на ветру.

– Chemistry?

– Сила, возникшая при конкретных обстоятельствах. Только однажды – и больше никогда.

– Как Большой Взрыв?

– В Большом Взрыве я тоже разбираюсь неважно, – признался Цкуру.

Сара отхлебнула мохито, повертела в пальцах бокал, разглядывая плавающие в нем листья мяты, и наконец сказала:

– А я, знаешь, все детство проучилась в женской гимназии. И, если честно, плохо понимаю, как могут девчонки с парнями вот так дружить одной компанией. Даже представить себе не могу. Получается, чтобы сохранить ваш союз, вы решили себя ограничивать, что ли? Отрицание себя ради дружбы?

– Не знаю, подходит ли сюда «отрицание». Пожалуй, слишком сильное слово. Хотя, наверное, все-таки да – мы старались не допускать, чтобы дружба перерастала в сексуальные симпатии.

– Но вслух не обсуждали? – уточнила Сара.

Цкуру кивнул.

– Да, словами не говорили. Все-таки инструкций для такого не сочиняют.

– Ну а сам ты что же? Всю дорогу вместе – и ни к Белой, ни к Черной не тянуло? Насколько я поняла, девчонки они были симпатичные…

– О да, очень. Каждая по-своему. Я бы соврал, сказав, что не тянуло. Но об этом я, насколько мог, старался не думать.

– Насколько мог?

– Насколько мог, – повторил Цкуру и почувствовал, что снова краснеет. – А когда совсем не думать не получалось, думал про обеих сразу.

– Про обеих сразу?

Цкуру помолчал, подыскивая слова.

– Не могу объяснить как следует. Ну… нечто вроде фантазии, что ли. Идеальная фантазия, бесплотная и бесформенная.

– Хм-м… – озадаченно протянула Сара. И задумалась на несколько секунд. Открыла было рот, но спохватилась, а чуть погодя уточнила: – Значит, после школы ты уехал из Нагои и поступил в токийский вуз, верно?

– Да, – кивнул Цкуру. – С тех пор так в Токио и живу.

– А остальные четверо?

– Поступили кто куда в родном городе. Красный – в универ, на факультет экономики. У него там отец преподавал. Черная – в элитный женский колледж на английский. Синий отлично в регби играл, его взяли по рекомендации в частный коммерческий институт. А Белую родня отговорила-таки идти в ветеринары, и она подалась в музучилище на класс фортепьяно. У всех получилось так, что учеба от дома недалеко. И только я уехал в Токио и поступил в политехнический.

– А почему именно в Токио?

– Да очень просто. Именно в Токийском политехе преподает уникальный в своем роде профессор – архитектор железнодорожных станций. Наука это особая, совсем не похожа на архитектуру обычных зданий. От выпускника обычного строительного факультета здесь проку мало. Тут нужен профессионал очень узкого профиля.

– Конкретная цель упрощает жизнь… – задумчиво произнесла Сара.

И Цкуру с этим согласился.

– И что же, – сказала она, – остальные четверо остались в Нагое, потому что не хотели разваливать ваш нерушимый союз?

– В последнем классе школы мы собрались впятером и обсудили, кто что будет делать дальше. Все, кроме меня, хотели и дальше учиться в Нагое. О причинах вслух не говорили, но было ясно, что им неохота разрушать компанию…

Красный – с его-то успехами – мог бы легко поступить в Токийский универ: это ему в один голос советовали как родители, так и учителя. Синий с его спортивным талантом тоже запросто получил бы рекомендацию в какой-нибудь элитный вуз. Черная с ее утонченным интеллектом успешно развернулась бы в мегаполисе, поступив без труда в какой-нибудь столичный частный колледж. Конечно, Нагоя тоже город немаленький, но с культурной жизнью бедновато – все-таки провинция. Однако все четверо решили остаться там – пускай и на ступеньку ниже того уровня, которого заслуживали. Из них, кажется, только Белая сроду не выезжала никуда из Нагои. Даже не потому, что боялась разрушить компанию, а просто не искала себя активно во внешнем мире.

– Они спросили, что собираюсь делать я, и я ответил, что пока не знаю. Но уже тогда решил, что буду учиться в Токио. Хотя с радостью остался бы с ними в Нагое и поступил в местный вуз на похожую специальность, будь такое возможно. И самому веселей, и домашние были бы счастливы. Предки-то надеялись, что я продолжу папашин бизнес. Но я понимал: не уеду в Токио – сильно потом пожалею. Очень уж хотелось поучиться у того профессора.

– В самом деле… – сказала Сара. – И когда ты уехал, как они к этому отнеслись?

– Что они действительно думали, я, конечно, не знаю. Но уж наверное обиделись. Все-таки впервые наше общее чувство, что все заодно, вдруг куда-то исчезло…

– Любое chemistry когда-нибудь да улетучивается?

– Или становится чем-то принципиально другим. В большей или меньшей степени.

И все-таки стоит признать: узнав о его твердом решении, друзья не стали его отговаривать. Напротив, даже принялись подбадривать, мол, от Токио на «Синкансэне» всего полтора часа. Всегда сможешь сразу сесть и приехать. И даже подшучивали – дескать, еще и не факт, что поступишь. Ведь и в самом деле, чтобы поступить именно в тот вуз и на тот факультет, Цкуру пришлось впервые в жизни учиться всерьез, позабыв обо всем остальном.

– И что же стало с вашей «неразлучной пятеркой» после школы? – спросила Сара.

– Сначала все шло отлично. На каникулах – осенью, весной, летом, на Новый год – я возвращался в Нагою и старался побыть с ними подольше. И все оставались близки, как и прежде…

И действительно, всякий раз, когда он приезжал в родной город, все старались скорее увидеться с ним, а при встречах болтали без умолку: интересные темы не иссякали. Без него собирались вчетвером. А потом появлялся он, и их вновь становилось пятеро (разумеется, кроме тех случаев, когда кто-то бывал занят – тогда могли собираться даже втроем). Они по-прежнему радовались ему. Ни разу не случилось, чтобы кто-то кого-то не понял – по крайней мере, сам Цкуру, к своей радости, ничего такого не замечал. Возможно, поэтому в столице он так ни с кем и не подружился, хотя это его ничуть не расстраивало.

Сара посмотрела на него, прищурившись.

– То есть в Токио у тебя вообще не было друзей?

– Да не заводились… почему-то, – ответил Цкуру. – Я вообще с людьми нелегко схожусь, хотя и в себе, конечно, не замыкаюсь… Тогда я просто впервые смог жить один и заниматься чем хочу. Так день за днем и наслаждался свободой. Весь Токио – это паутина железных дорог с огромным числом вокзалов. Поэтому все свободное время я путешествовал сам по себе – ездил по станциям, изучал, как они устроены, зарисовки делал, записывал в блокнот занятные идеи…

– Звучит интересно, – сказала Сара.

И все же учеба на первом курсе интереса у Цкуру не вызывала. Лекций по специальности в расписании пока было мало, а почти все остальные предметы казались ему скучными и заурядными. Но поскольку Цкуру с таким трудом поступил в этот вуз, он заставлял себя ходить на занятия. Изучал немецкий, французский, подтягивал разговорный английский. К своему удивлению, он вдруг обнаружил в себе склонность к изучению языков. Вот только никто из однокашников его ничем не привлекал. По сравнению с яркой и заводной четверкой школьных друзей практически вся студенческая братия казалось ему вялой, унылой и безликой. Ни с кем не хотелось ни дружить, ни общаться. Вот почему почти все свободное время в Токио он оставался один. И благодаря этому стал читать больше книг.

– И тебе не было грустно? – спросила Сара.

– Одиноко – бывало. Но не грустно. Ведь сам-то я считал такую жизнь вполне нормальной.

Он был юн, об окружающей жизни знал еще очень мало. Да и новый токийский мир сильно отличался от среды, в которой он вырос. Мегаполис оказался куда огромней, чем он себе представлял. Слишком большой выбор того, чем можно заняться, слишком непривычно общаются друг с другом люди, слишком быстро несется жизнь. Из-за всего этого он никак не мог настроить баланс между собой и окружающим. Но главное – в те годы ему еще было куда возвращаться. Садишься на Токийском вокзале в «Синкансэн» – и через каких-то полтора часа прибываешь в «нерушимый оплот гармонии и дружбы». Туда, где время течет неспешно и всегда ждут те, перед кем еще можно распахнуть душу.

– Ну а как ты живешь сейчас? – спросила Сара. – Настроил баланс между собой и миром?

– В этой фирме я прослужил четырнадцать лет. Меня там ценят, да и мне работа нравится. С коллегами я лажу. За эти годы спал с несколькими женщинами, но со всеми в итоге расстался. По разным причинам. Иногда виноват был я сам, иногда – не только…

– И вот ты опять одинок, но тебе не грустно.

Вечер только начался. В ресторане, кроме них, посетителей не было. Еле слышно наигрывал джаз. Фортепьянное трио.

– Пожалуй, – чуть запнувшись, ответил он.

– Но места, куда можно вернуться, больше нет? «Нерушимого оплота гармонии и дружбы»…

Цкуру ненадолго задумался. Хотя что уж теперь-то думать?

– Да, больше нет, – очень тихо ответил он.

О том, что это место бесследно исчезло, он узнал на втором курсе, во время летних каникул.

2

То лето изменило жизнь Цкуру Тадзаки до неузнаваемости. Так острый горный кряж рассекает равнину – и полностью меняет всю окружающую растительность.

Как и привык до тех пор, в первый же день каникул Цкуру собрал вещи (совсем немного) и сел в вагон «Синкансэна». Вернувшись в Нагою, заглянул ненадолго домой – и тут же обзвонил друзей. Однако ни одного не застал. Нет дома, сообщали ему каждый раз. Видно, все четверо отправились куда-нибудь вместе, решил он. Оставив каждому по сообщению, он прогулялся до центра города, побродил по улочкам, зашел в кино и убил пару часов фильмом, смотреть который хотел не особенно. Затем вернулся домой, поужинал с родней – и снова обзвонил всех четверых. Ни один еще не вернулся.

На следующий день, ближе к обеду, он прозвонил их опять, но их по-прежнему не было. Цкуру вновь попросил передать, чтобы ему перезвонили, как только вернутся. Хорошо, так и передадим, отвечали ему домашние, бравшие трубку. Но в самом тоне их ответов слышалось такое, от чего у него екнуло сердце. В первый день он не обратил на это внимания, но такие интонации чем-то неуловимо отличались от обычных. Как будто все эти люди избегали разговаривать с ним дружелюбно. Словно каждому так и хотелось скорее повесить трубку. Особо безжизненно с ним, похоже, разговаривала сестра Белой. Она была на два года старше (и не такая яркая, но тоже красавица) и до сих пор, когда Цкуру звонил, постоянно шутила с ним. Или, по крайней мере, всегда тепло здоровалась и прощалась. Теперь же выпалила резкий ответ и бросила трубку. Позвонив по четырем номерам, Цкуру почувствовал себя переносчиком какой-то ужасной, постыдной болезни, от которого все шарахаются.

Тут явно что-то не так, подумал он. Пока его не было в городе, случилось нечто такое, из-за чего все решили от Цкуру отвернуться. Что-нибудь неподобающее, нежелательное. Но что это может быть, он даже вообразить не мог, сколько ни ломал голову.

В груди словно засел какой-то комок, сгусток непонятной дряни, которая не выхаркивалась, но и не растворялась. Весь день Цкуру просидел дома, ожидая звонка. За что бы ни брался, все валилось из рук. Всем четырем семьям он по нескольку раз сообщил, что приехал в Нагою. Обычно после первой же такой весточки ему сразу перезванивали, и в трубке раздавался ликующий крик. Теперь же, сколько ни жди, телефон угрюмо и упорно молчал…

Наступил вечер, он собрался было перезвонить всем еще раз. Но раздумал. Наверняка же все его друзья на самом деле дома. Просто не хотят звонить, вот и прячутся за домашних. «Если будет звонить Цкуру Тадзаки, отвечайте, что меня нет…» Скорее всего – так. С чего бы иначе вся их родня говорила такими странными голосами?

Но почему?

Никакой возможной причины в голову не приходило. В последний раз они собирались всей командой на каникулах в начале мая. Когда Цкуру уезжал обратно в Токио, все четверо даже поехали провожать его на вокзал. И, дурачась, синхронно махали ему с перрона. Словно провожали воина, уезжавшего служить в дальний край.

А потом Цкуру написал из Токио несколько писем Синему. От руки. Белая все не могла освоить компьютер, и потому они переписывались по старинке – вручную, на бумаге. А Синий у них был почтмейстером: все письма посылались ему, а он показывал их всем. Так сберегалась куча времени и сил – не нужно было писать по нескольку писем об одном и том же. Цкуру писал в основном о жизни в Токио. Что увидел, что пережил, что почувствовал. Хотя чем бы ни занимался – постоянно думал, как было бы здорово им всем опять оказаться вместе. И он писал им прежде всего об этом. А об остальном – уже так, заодно…

И четверка друзей прислала ему несколько писем, и в них тоже не было ничего странного. Простые и подробные отчеты о том, что происходит у них в Нагое. Каждый по-своему наслаждался радостями студенческой жизни в городе, где все они выросли. Синий купил себе подержанную «Хонду Аккорд» (заднее сиденье – в таких пятнах, словно там исправно мочилась собака), все они загрузились в нее и проехались аж до озера Бива[8]. Машина пятиместная (если, конечно, не сажать туда толстяков). Все жалели, что Цкуру не было. И в конце приписка: скорей бы лето, чтобы снова собраться всей компанией. На взгляд Цкуру, сколько ни перечитывай – абсолютно открытые, искренние послания.

Спал он в ту ночь плохо. Нервы расшалились, в голове какая-то каша, хотя все видения сводились к одному. Словно разучившись ориентироваться в пространстве, он бродил по кругу, возвращаясь туда же, откуда пришел. Пока, наконец, его сознание не заклинило, точно винт с сорванной резьбой, ни туда ни сюда.

До четырех утра он не мог заснуть. Затем погрузился в какую-то дрему, но уже в седьмом часу проснулся и выбрался из постели. Есть не хотелось. Лишь выпил стакан апельсинового сока, но даже после него слегка подташнивало. Заметив, что у сына вдруг пропал аппетит, родители забеспокоились, но он сказал им, что все в порядке. Просто небольшое расстройство желудка.

И весь следующий день он не выходил из дому. Лежал перед телефоном и читал книгу. Точнее – пытался. А после обеда еще раз позвонил каждому из четверых. Без особой надежды; но от неизвестности и ожидания стало совсем невыносимо.

Результат оказался тем же. Подходившая к телефону родня – кто холодно, кто извиняясь, кто бесстрастно – сообщала ему, что друзей нет дома. И Цкуру, коротко, но вежливо поблагодарив, вешал трубку. Теперь он не просил ничего передать. В конце концов, всем четверым наверняка осточертело каждый день делать вид, что их нет. И уж по крайней мере родные, вынужденные их прикрывать, скоро начнут возмущаться. На это он и рассчитывал. Если звонить и дальше, рано или поздно они как-нибудь отзовутся.

И действительно, в девятом часу вечера раздался звонок от Синего.

– Ты уж прости, но… никто не хочет, чтобы ты звонил нам, – произнес в трубке Синий. Без какого-либо вступления. Не сказав ни «привет», ни «как дела», ни «давненько не виделись». «Ты уж прости» было единственным проявлением вежливости.

Цкуру набрал в грудь воздуха и прокрутил в голове услышанное, подыскивая ответ. Попытался прочесть эмоцию собеседника. Но тот всего лишь извещал его – формально и без малейших чувств.

– Конечно, если никто не хочет, больше звонить не буду, – ответил Цкуру. Слова эти вырвались у него почти машинально. Он хотел сказать их спокойно, однако собственный голос показался ему совершенно чужим. Голосом жителя какого-то далекого города, с кем он никогда не встречался и вряд ли когда-нибудь встретится.

– Будь так добр, – сказал Синий.

– Я не собираюсь делать то, чего от меня не хотят… – начал Цкуру.

Синий то ли горько вздохнул, то ли понимающе хмыкнул.

– …Но, по возможности, хотел бы знать, что случилось, – добавил Цкуру.

– Лично я этого объяснить не могу.

– А кто может?

В трубке повисло молчание. Непроницаемое, точно каменная стена. Слышно было только, как Синий сопит. Вспоминая его широкий, чуть приплюснутый нос, Цкуру ждал, что дальше.

– Подумай – сам поймешь, – наконец ответил Синий.

Цкуру потерял дар речи. Что значит – подумай? О чем тут еще думать? Чтобы думать еще больше, чем до сих пор, придется перестать быть собой!

– Жаль, что так вышло, – добавил Синий.

– Так считают все?

– Да, всем жаль.

– Эй. Да что произошло-то?

– Спрашивай у себя, – ответил Синий. Его голос дрогнул от горечи и обиды, но лишь на какой-то миг. И прежде чем Цкуру сообразил, что сказать, связь прервалась.

* * *

– То есть больше он ничего не сказал? – уточнила Сара.

– Это был очень короткий разговор. Именно о том, что ничего больше он говорить не собирается, – сказал Цкуру.

Они сидели друг против друга за столиком в баре.

– И после этого ни с ним, ни с остальными тремя ты это не обсуждал? – спросила Сара.

Цкуру покачал головой.

– Нет, ни с кем.

Сара поглядела на него, прищурившись, так, словно увидела нечто совершенно бессмысленное.

– Вообще ни разу?

– Так я ни с кем больше и не встречался.

– Но неужели ты не хотел понять, почему твои друзья вдруг выкинули тебя из компании?

– Как бы тебе объяснить… Тогда стало как-то все равно. У меня перед носом захлопнули дверь и перестали пускать внутрь. Почему – не объяснили. Но если так действительно хотят все, то и пускай, ничего тут уже не поделаешь.

– Что-то я не пойму, – озадаченно сказала Сара. – А вдруг это произошло по ошибке? Ведь ты сам говоришь, что не находил никаких объяснений. Разве ты не жалел, что так вышло? Разве не думал, что, возможно, потерял бесценных друзей просто потому, что кто-то чего-то не понял? И что ошибку можно исправить?

Ее бокал опустел. Она жестом подозвала бармена и попросила красного вина. Из предложенного, хорошенько подумав, выбрала «Napa Cabernet Sovignon». У Цкуру оставалось еще полстакана виски с содовой. Лед растаял, бокал запотел, картонная подставка разбухла.

– Впервые в жизни меня так резко и безоговорочно вычеркнули из друзей, – ответил Цкуру. – Причем именно те, кому я доверял как себе самому. Я был в таком шоке, что ни выяснять причины, ни исправлять ошибки даже в голову не приходило. Долго оклематься не мог. Как будто внутри у меня что-то оборвалось…

Принесли бокал вина и еще орешков. Когда бармен удалился, Сара снова заговорила:

– Со мной подобного не случалось, но я могу представить, как это тяжело. Но со временем, немного оправившись, разве ты не мог что-нибудь выяснить? Ведь если оставить такую нелепость без объяснений, вся жизнь может пойти под откос! Как же ты выдержал?

Цкуру чуть заметно покачал головой.

– На следующее утро, как рассвело, я сочинил убедительный предлог для домашних, сел в «Синкансэн» и уехал в Токио. Что бы там ни случилось, оставаться в Нагое больше не мог ни дня.

– Я бы на твоем месте осталась, пока все не выясню.

– У меня тогда не было сил, – вздохнул Цкуру.

– Или желания узнать правду?

Цкуру уперся взглядом в собственные руки на столе.

– Скорее, я просто боялся увидеть, что за правда мне откроется, – сказал он, осторожно подбирая слова. – Я считал, что все равно эта правда не спасет меня, какой бы ни оказалась. Почему – сам не знаю, но был в этом уверен.

– И сейчас еще уверен?

– Трудно сказать… – вздохнул Цкуру. – Но тогда – абсолютно.

– И потому сбежал в Токио, спрятался в своей квартирке, заткнул уши и закрыл глаза, так?

– Если коротко – да.

Сара протянула руку через стол и накрыла ею пальцы Цкуру.

– Бедный Цкуру Тадзаки, – вздохнула она. От ее касания по телу Цкуру пробежала мягкая волна. Чуть погодя Сара отняла руку, взяла свой бокал и поднесла к губам.

– С тех пор я езжу в Нагою только по крайней необходимости, – продолжал Цкуру. – И даже тогда из дому стараюсь не выходить, а если все-таки нужно, заканчиваю дела – и сразу назад. Мать с сестрами беспокоились, приставали с расспросами, что со мной и все такое, но я им ничего не рассказывал. Просто язык не поворачивался.

– И где сейчас эти четверо, чем занимаются, ты не знаешь?

– Понятия не имею. Они о себе ничего не сообщали, а сам я, если честно, и знать не хочу.

Она повертела в пальцах бокал, наблюдая за переливами цвета в вине. Будто вглядывалась в чьи-то судьбы. Потом заговорила снова.

– В общем, странно все это звучит. Похоже, те события очень серьезно изменили тебя. Так, нет?

Цкуру коротко кивнул.

– Думаю, во многом я стал другим человеком.

– В чем, например?

– Например, стал чаще выглядеть занудой и жалким ничтожеством в глазах других людей. А может, и в своих тоже.

Сара долго смотрела на него. И наконец очень серьезно произнесла:

– Лично я не считаю тебя ни занудой, ни жалким ничтожеством.

– Спасибо, – сказал Цкуру и легонько потер виски. – Но с этим мне приходится разбираться самому.

– Все равно не понимаю. – Сара пожала плечами. – В твоей голове – или в душе, а то и там, и там – осталась незаживающая рана. И тем не менее за все эти пятнадцать или шестнадцать лет ты так и не захотел узнать, что же заставило тебя так мучиться.

– Да не то чтоб не хотел… Но теперь, мне кажется, лучше просто об этом забыть. Слишком давно это было – и слишком глубоко в памяти похоронено.

Сара поджала губы.

– Но это же очень опасно.

– Опасно? – не понял Цкуру. – Чем же?

– Как бы ни хоронили мы свои воспоминания… – она посмотрела на него в упор, – историю своей жизни не сотрешь. И как раз об этом лучше не забывать. Историю не стереть и не переделать. Это все равно что убить самого себя.

– И почему мы об этом заговорили? – пробормотал Цкуру как можно небрежней, словно бы наполовину себе самому. – Эту тему я никогда ни с кем не обсуждал, да и теперь не собирался.

Сара чуть заметно улыбнулась.

– Видимо, теперь понадобилось обсудить? И даже острей, чем ты думаешь?

В то лето, вернувшись из Нагои в Токио, Цкуру постоянно ловил себя на странном чувстве, будто все его тело полностью перестроилось. У знакомых предметов вокруг словно исказились цвета, как будто он смотрел на них через светофильтры. Он стал слышать звуки, которых раньше не различал, и перестал различать то, что раньше прекрасно слышал. От любого движения делалось так неуютно, словно изменилось земное притяжение.

Пять месяцев после приезда в Токио он жил на пороге смерти. Заполз в свою крошечную, но бездонную черную нору и жил там в полном одиночестве и постоянной опасности заснуть и провалиться в Ничто. Но страшно ему не было. Он лишь думал: как это все-таки просто – туда провалиться.

Вокруг его норы простиралась, докуда хватало глаз, земля с расколотыми каменными валунами. Ни капли воды, ни единой травинки. Ни цвета, ни света. Ни солнца, ни звезд, ни луны. И никаких направлений. Только странные сумерки да бездонная мгла, сменявшие друг друга в свой черед. Существование на самой границе сознания. Хотя были в его норе и странные обитатели. В сумерках к нему прилетали птицы с острыми, как ножи, клювами и безжалостно выклевывали из него куски мяса. Но когда наступала мгла, птицы исчезали куда-то, и нора в полной тишине наращивала на дыры в его теле новую плоть.

Из чего же состоят эти новые куски плоти, Цкуру не понимал. Какие-то тени стайками собирались вокруг него и откладывали такие же тени яиц, которыми и заполняли в нем дыры. А потом мгла отступала, в сумерках опять прилетали птицы – и вновь выдирали из него мясо кусок за куском.

В то время он вроде был собой – а вроде и нет. Да, это он, Цкуру Тадзаки – и в то же время кто-то другой. Когда боль становилась невыносимой, он отделялся от своего тела. И уже снаружи, с небольшого расстояния наблюдал, как Цкуру Тадзаки корчится в муках. Если собрать волю в кулак, такой фокус проделать несложно.

И сейчас еще нет-нет да и просыпается в нем эта способность – отделяться от своего тела. И относиться к своей боли так, словно ею мучается кто-то другой.

Они вышли из бара, и Цкуру предложил Саре чего-нибудь перекусить. Да хоть пиццы.

– Есть пока не хочется, – сказала Сара.

– Тогда, может, ко мне? – пригласил он.

– Прости, но я сегодня немного не в том настроении, – с трудом, но твердо ответила она.

– Это потому, что я болтал всякую чушь? – уточнил Цкуру.

Она тихонько вздохнула.

– Да нет. Просто хочу немного подумать. Про всякое-разное. Поэтому сегодня, если ты не против, я поеду домой.

– Да, конечно, – сказал Цкуру. – Я так рад, что мы снова встретились. Жаль только, разговор получился какой-то нерадостный…

Несколько секунд Сара молчала, поджав задумчиво губы. Потом решилась:

– Слушай. А давай ты меня снова куда-нибудь пригласишь? Ну то есть, конечно, если сам захочешь…

– Конечно, давай. Если я тебе не в тягость.

– Ну что ты.

– Вот и отлично, – сказал Цкуру. – Я тебе напишу.

Расстались они у входа в метро. Она поднялась на эскалаторе и села на кольцевую Яманотэ, он спустился по лестнице на линию Хибия, и оба вернулись каждый в свое жилище. Думая каждый о своем.

О чем думала Сара, он, конечно же, знать не мог. А о чем думал он сам, ей лучше не знать. Ибо есть мысли, которых вслух не высказывают, их следует держать при себе. Именно такие мысли и занимали голову Цкуру в метро по дороге домой.

3

За эти полгода скитаний в расщелине между жизнью и смертью Цкуру сбросил аж семь кило. Что совсем не удивительно, ведь он почти ничего не ел. Пухловатые прежде щеки ввалились, укоротить ремень оказалось недостаточно, пришлось покупать новые брюки на пару размеров меньше. Ребра стали похожи на прутья дешевой клетки для птиц. Спина искривилась, плечи ссутулились. Похудевшие ноги напоминали конечности цапли. Да это же тело дряхлого старика, подумал он, увидев себя однажды в зеркале нагишом. Или даже тело умирающего…

Ну что ж, если похож на умирающего – ничего не поделаешь, сказал он своему отражению в зеркале. Ведь в каком-то смысле ты и правда на грани смерти. Все равно что опустевший кокон, из которого уже вылупилось насекомое, – зацепился за ветку, но готов сгинуть из этого мира навеки при первом дуновении ветерка. И все-таки это жуткое сходство потрясло его до глубины души. Застыв перед зеркалом, он разглядывал свое голое отражение, как телезритель, не способный оторваться от новостей, в которых показывают землетрясение или наводнение в какой-нибудь далекой стране.

И вдруг его поразила жуткая мысль: а может, он вообще уже мертв? Что, если прошлым летом, когда те четверо отреклись от него, юноша по имени Цкуру Тадзаки на самом деле испустил дух? Осталась одна внешняя оболочка, которая кое-как продолжает двигаться и за минувшие полгода основательно изменилась? Ведь и лицо его, и тело уже совсем другие, да и глаза по-иному глядят на мир. Холодок от ветра на коже, журчанье воды в реке, свет, прорывающийся меж облаков, оттенки распускающихся цветов по весне – все теперь не такое, как прежде. Так, может, он уже переродился в некое иное существо? Тот, кто отражается в зеркале, вроде похож на Цкуру Тадзаки, но только на первый взгляд. Внутри он уже совершенно другой, хотя и называет себя Цкуру Тадзаки удобства ради. Пока называет – просто потому, что другого имени еще не придумал.

В ту ночь ему снился странный сон, в котором он мучился жуткой, неописуемой ревностью. Настолько ярких, реалистичных снов он не видел уже очень давно.

На самом деле Цкуру очень плохо представлял себе, что это за штука – ревность. То есть, конечно, головой понимал. Например, то, что чувствуешь, когда кто-нибудь, не напрягаясь (как тебе кажется), получает должность, требующую ума и таланта, до которых тебе далеко. Или, скажем, когда узнаешь, что женщину, от которой ты без ума, по ночам обнимает другой. Зависть, досада, обида, депрессия и бессильная злость.

Однако сам Цкуру ничего подобного в жизни не испытал. Чужих ума и таланта себе никогда не желал, от страсти с ума не сходил, ни в кого не влюблялся – и никогда никому не завидовал. Находились, конечно, и у него причины для недовольства собой. Были и свои недостатки. Сам написал бы их целый список. Может, и не очень длинный, но уж двумя-тремя пунктами точно бы не ограничился. Но все эти недовольства с недостатками он держал при себе. Ни к кому не приставал и ни от кого ничего не требовал. По крайней мере, до тех самых пор.

И тем не менее в том странном сне он нестерпимо желал какую-то женщину. Кого – непонятно. Но она там присутствовала. Она могла отделять свою душу от тела. И говорила Цкуру: тебе я могу отдать только что-то одно. Либо душу – либо тело, но никак не все вместе. И хочу, чтобы ты выбрал прямо сейчас, ибо то, что останется, я отдам кому-нибудь еще. Но Цкуру хотел эту женщину всю, целиком – и не мог уступить половину ее другому мужчине. Это было бы слишком невыносимо. Он хотел ответить ей: «Ну, тогда мне не нужно от тебя ничего», – но тоже не мог. И увяз, как в болоте, – ни туда ни сюда.

Он чувствовал такую страшную боль, словно чьи-то огромные руки выжимали его как тряпку. Разрывая плоть и размалывая кости. Внутри у него все пересохло – так, словно каждую клетку тела поджаривали на сковородке. Злость сотрясала его. Злость на то, что он должен отдать кому-то ее половину. Эта злость превращалась в тягучую жидкость, которая вытекала из мозга его костей. Легкие словно взбесились, сердце колотилось, точно двигатель от выжатой до упора педали газа. А вскипающая темная жидкость растекалась по всем уголкам его тела.

Когда он проснулся, его трясло. Очень долго не мог понять, что это всего лишь сон. Стянул с себя взмокшую пижаму, попробовал вытереть пот. Но сколько ни старался, все тело оставалось липким и скользким. И тут наконец он осознал, а точнее – почувствовал кожей: вот она, ревность. Жгучая, неодолимая ревность к тому, кто хочет отнять у Цкуру то ли тело любимой женщины, то ли ее душу – то ли, если удастся, и то, и другое сразу.

Именно ревность, насколько он понял из этого сна, – самая безысходная тюрьма на свете. Ибо в эту тюрьму узник заключает себя сам. Никто не загоняет его туда. Он сам входит в свою камеру-одиночку, сам запирается, а ключ выкидывает через прутья решетки. И о том, что он там, не знает ни одна живая душа. Разумеется, если б он решился, то мог бы выйти оттуда в любую секунду. Ведь тюрьма эта находится в самой глубине его сердца. Но решиться-то он и не может: сердце затвердело, как камень. Вот что это такое – настоящая ревность.

Он достал из холодильника апельсиновый сок и выпил три стакана один за другим – горло пересохло до боли. Затем сел за стол и, глядя на рассвет за окном, попробовал успокоиться. Что же мог означать тот сон? Предсказание? Предупреждение? Уж не сам ли я послал его себе? Может, это будущий я, которого я даже не знаю, проламывает скорлупу – и вылупляется, как безобразное чудище, отчаянно пытаясь выбраться на свежий воздух?

Именно после этого, как позже отметил Цкуру, он перестал желать себе смерти. Разглядывая себя голого, он признал, что его отражение в зеркале – никак не он сам. Что в ту ночь он впервые пережил настоящие муки ревности (или что это было). И когда наступил рассвет, кромешная мгла всех этих пяти месяцев, проведенных у бездны смерти, наконец-то осталась в прошлом.

Видимо, именно в том странном сне жгучая ревность пронзила его душу, наткнулась на тягу к смерти, столь упорно повелевавшую им, и прогнала эту тягу прочь. Так сильный западный ветер прогоняет с неба угрюмые тучи – вот что полагал Цкуру.

И остались только тихие воспоминания, больше похожие на размытые миражи. Бесцветные – и спокойные, как море в штиль. Он сидел один в пустом старом доме и вслушивался в гулкие звуки огромных напольных часов, отмерявших секунду за секундой. Не раскрывая рта и не отводя глаз, просто глядел на ползущие стрелки. Завернувшись в эти воспоминания, как в тонкую прозрачную пленку, и опустошив свое сердце, он сидел и час за часом неумолимо старел.

Постепенно Цкуру начал более-менее нормально есть. Покупать свежие продукты, готовить себе простую здоровую пищу. Вот только снова набрать утраченный вес почти не удавалось. Похоже, за эти полгода его желудок совсем ужался. Стоило съесть хоть немного лишнего, тут же тошнило. А еще рано по утрам он стал плавать в университетском бассейне. Все-таки мышцы вконец одрябли, и даже по лестнице он уже не мог подняться без одышки, так что пришлось приводить себя в форму. Цкуру купил себе новые плавки, очки для ныряния и каждое утро проплывал кролем километр, а то и полтора. А кроме того, регулярно ходил в спортзал и молча качал мышцы на тренажерах.

Здоровое питание и занятия спортом принесли свои плоды, и еще через пару месяцев жизнь Цкуру Тадзаки вернулась в обычное русло. Он окреп, хотя фигура прежней не стала, осанка выровнялась, на лицо возвратился здоровый цвет. Иногда он даже просыпался утром с эрекцией, чего с ним не случалось уже давно.

Как раз тогда в Токио приехала его мать. Встревожившись, она решила проведать сына: в последнее время он говорил по телефону как-то странно, а на новогодних каникулах даже не приехал домой. Она просто лишилась дара речи, увидев, как Цкуру преобразился всего за несколько месяцев. Впрочем, ее вполне устроило его объяснение – нормальная, мол, акселерация в его годы, и ему требуется сейчас только одно, одежда другого размера. Мужает мальчик, решила мать и успокоилась. Сама она росла с сестрой, а к рождению Цкуру вскормила уже двух дочерей, и как воспитывать мальчиков, особого представления не имела. А потому с легким сердцем привела сына в универмаг и переодела во все новое – в основном от ее любимых «Брукс Бразерз». А старые его вещи выкинула или отдала в благотворительный фонд.

Внешность его и правда изменилась до неузнаваемости. От круглого, правильного лица ничем не примечательного юноши не осталось вообще ничего. Из зеркала на него смотрел молодой мужчина, чьи скулы словно вытесали стамеской. Глаза горели странным огнем – то был взгляд одинокого человека, который жаждет понять, куда ему следует двигаться. Щетина вдруг стала гуще, и сбривать ее теперь приходилось чуть не каждое утро. Волосы же он решил отрастить подлиннее.

Новый облик не вызывал у него самого ни особой симпатии, ни какой-либо неприязни. Очередная временная маска для выживания в обществе. И все же от того, что теперь он выглядел по-другому, ему было легче.

Как бы там ни было, юноша, которого когда-то звали Цкуру Тадзаки, умер. Задержал дыхание, чтоб раствориться в бурлящей мгле, и похоронил себя в тесной яме на лесной опушке. Тихо и незаметно, перед самым рассветом, когда люди еще спят глубоким сном. И остался навек в той могиле без надгробья. А тот, кто сейчас стоял перед зеркалом и продолжал дышать, – это новый «Цкуру Тадзаки», совершенно иной как снаружи, так и внутри. Только знал об этом пока только он сам. И рассказывать никому не собирался.

Он по-прежнему ездил на какие-нибудь станции, делал зарисовки, а также ходил на лекции в вузе. По утрам просыпался, принимал душ, мыл голову, после еды обязательно чистил зубы. Каждое утро убирал постель, гладил рубашку, стараясь не оставлять себе ни минуты свободного времени. Каждый вечер по два часа перед сном читал книги. В основном – исторические или биографии. Все эти привычки завелись у него чуть ли не с детства и много лет помогали ему жить. Только он уже не верил в нерушимые союзы – и больше не чувствовал теплоты под названием chemistry.

Каждый день он вставал перед зеркалом в ванной и разглядывал собственное отражение. И постепенно освоился в «новом себе» (точнее – в «себе измененном»). Примерно так же, как осваивают иностранный язык, зазубривая новую грамматику.

А потом у него появился друг. Случилось это в июле, почти через год после того, как от него отреклись те четверо из Нагои. Парень этот учился в том же вузе, на два курса младше. Познакомились они в университетском бассейне.

4

Как и Цкуру, тот парень ходил туда плавать по утрам. Вскоре они привыкли друг к другу и стали общаться уже накоротке. Поплавав, оба вместе одевались, а то и завтракали в кафе. Учился он на физфаке. Разговоры будущих физика и инженера, пусть даже из одного вуза, поначалу напоминали беседы между представителями разных цивилизаций.

– И чем же ты занимаешься на своем стройфаке? – спрашивал студент-физик.

– Строю станции.

– Станции? Какие станции?

– Железнодорожные. Не орбитальные же.

– Но почему именно железнодорожные?

– Потому что они нужны людям, – отвечал Цкуру так, словно это разумелось само собой.

– Заня-а-атно, – с интересом тянул физик. – Станции нужны людям… Никогда не задумывался.

– Но ведь они и тебе нужны. Как бы ты без станции садился на поезд?

– На поезд без них, конечно, не сесть, это да… Но все-таки, э-э… Я даже не представлял, что на свете есть люди, одержимые их строительством.

– Кто-то придумывает музыку для струнных квартетов, кто-то выращивает помидоры и салат, – сказал ему тогда Цкуру. – Так что и для строителей станций дело найдется. А сам я не так уж и «одержим». Просто люблю иметь дело с чем-то конкретным.

– Прости за бестактность, но… найти в жизни что-нибудь конкретное и по-настоящему этим интересоваться – уже само по себе достижение, разве нет?

Цкуру подумал, не издеваются ли над ним, и взглянул в простодушное лицо собеседника. Но тот, похоже, и в самом деле так думал. Всерьез и без тени сомнения.

– Ты, Цкуру, наверное, любишь мастерить? Вот и имя у тебя такое… созидательное.

– Ну да, – ответил Цкуру. – Всегда любил что-нибудь конструировать.

– А вот у меня не так. Я сроду ничего реального создавать не умел. В школе на уроках труда никакие поделки у меня не получались. Даже из детского конструктора, где все расписано по шагам, не мог ничего собрать как надо. Про всякие абстракции размышлять – вот это по мне, никогда не устану. А вот создать ничего не способен. Еду, правда, готовить люблю; но стряпня, сам понимаешь, – процесс скорее разрушения, а не созидания… В общем, таким неумехам, как я, на стройфаке не место.

– Чем же ты хочешь заниматься?

Приятель немного подумал.

– Не знаю. Я, в отличие от тебя, не могу сказать – вот, мол, хочу заниматься конкретно тем или этим. Больше всего люблю просто думать как можно глубже. Свободные мысли в чистом виде. И все. Хотя думать свободные мысли в чистом виде – это в каком-то смысле все равно что создавать пустоту…

– Ну, немного создателей пустоты в этом мире тоже не помешает.

Приятель рассмеялся.

– Если все начнут вместо помидоров и салата создавать пустоту – боюсь, в этом мире будет не очень уютно жить!

– Наши мысли – как бороды, – сказал Цкуру. – У мужчин их не бывает, пока не вырастут. Не помню, кто это сказал…

– Вольтер, – отозвался приятель-младшекурсник. И, потирая гладкий подбородок, улыбнулся светло и открыто: – Но ко мне эта фраза неприменима. Бороды пока не выросло, зато думать всякие мысли с детства люблю…

Кожа на его лице и правда была как у ребенка. Брови – тонкие, но густые, а уши похожи на морские ракушки.

– Наверно, Вольтер все же говорил не о мыслях как таковых, а о рассуждениях, – сказал Цкуру.

Приятель чуть заметно кивнул.

– А рассуждения приходят от страданий. И ни возраст, ни борода тут ни при чем.

Звали его Хайда[9]. Фумиа́ки Ха́йда. Когда он представился, Цкуру тут же подумал: «Ну вот, еще одна цветная фамилия! Mister Gray…» Хотя, конечно, серый – это скорее отсутствие цвета, а не наличие.

Оба довольно замкнутые по характеру, они болтали так все увлеченней и вскоре подружились. Встречались каждое утро в одно и то же время и вместе плавали. Оба – кролем на длинные дистанции, но Хайда сначала – немного быстрее. С детства он ходил в секцию плавания и приучился грести так, чтобы не расходовать силы зря. Его лопатки порхали над водой, как крылья бабочки. Впрочем, он постоянно объяснял Цкуру, как лучше двигаться, и вскоре они уже плавали с одинаковой скоростью. А разговоры, поначалу сводившиеся только к технике плавания, превратились в беседы на самые разные темы.

Хайда был невысоким и симпатичным. Лицо – узкое, слегка вытянутое, точно у древнегреческих статуй, – отличалось интеллектом и элегантностью, которое после нескольких встреч начинаешь воспринимать как нечто совершено естественное. Ничего общего с кукольными красавчиками, чья смазливость бросается всем в глаза.

Коротко стриженный, вечно какой-то слегка перекрученный, в одних и тех же светлых парусиновых брюках, этакий небрежно-расслабленный. При этом во что бы ни одевался, все вещи смотрелись на нем очень естественно. Больше всего любил книги, хотя, как и Цкуру, современной прозы почти не знал – предпочитал труды по философии или классику. Еще он ценил драмы – древнегреческие и Шекспира. И отлично разбирался в театрах но и бунраку[10]. Родом он был из префектуры А́кита, светлокожий, с длинными пальцами. Алкоголь, как и сам Цкуру, переносил с трудом, зато отличал на слух Мендельсона от Шумана (чем Цкуру похвастать не мог). Страшно застенчивый – во всякой компании больше двух человек любил оставаться незаметным. Тем загадочнее для такой натуры смотрелся глубокий шрам на шее – длиной сантиметра четыре, как от ножа.

В Токио Хайда приехал той весной и поселился в студенческом общежитии недалеко от вуза, но подружиться пока ни с кем не успел. Поняв, что у них много общего, они начали видеться чаще, и Хайда стал появляться у Цкуру в гостях.

– Шикарное логово для простого студента! – с любопытством заметил он, зайдя в гости впервые.

– Отец в Нагое заведует риелторской фирмой, у которой несколько квартир в Токио, – объяснил Цкуру. – Пока они пустуют, меня пускают пожить. До меня здесь жила старшая сестра. Закончила вуз – съехала, теперь живу я. Все на контору оформлено.

– Так твои предки – богачи?

– Да как сказать… Богачи, не богачи – я и сам не пойму, если честно. Да и отец вряд ли сможет сказать, сколько он стоит на самом деле, пока не соберет за одним столом бухгалтера, адвоката, аудитора и консультанта по инвестициям. Но пока не бедствует, дает вот мне здесь пожить. И на том спасибо.

– Но тебя, похоже, этот бизнес не привлекает?

– Нисколечко. В таком бизнесе нужно постоянно что-то передвигать: то справа налево, то слева направо – большие деньги, огромные суммы. У меня ко всей этой возне душа не лежит. Все-таки я – не отец. Мне куда радостней строить станции, пускай это не так прибыльно.

– Ограничиваешь интерес? – уточнил Хайда и широко улыбнулся.

* * *

С этой квартиры – элитной «двушки» в районе Дзиюгао́ка – Цкуру так никуда и не съехал. Окончил вуз и поступил в солидную фирму с головным офисом на Синдзю́ку, а жить остался там же. Когда ему стукнуло тридцать, отец умер, и квартира досталась Цкуру в наследство. Похоже, отец с самого начала планировал завещать эту недвижимость сыну и переоформил ее на имя Цкуру, ничего ему об этом не сообщив. Риелторский бизнес отца унаследовал муж старшей сестры, и Цкуру преспокойно строил дальше свои станции, а в Нагою почти не возвращался.

Приехав на похороны отца, он смутно надеялся, что хоть кто-нибудь из четверых друзей навестит его с соболезнованиями. И еще думал: если это случится, какими словами их встретить? Как с ними общаться? Но никто не появился. Цкуру воспринял это как с обидой, так и с облегчением. «Неужели все вот так и закончилось?» – думал он. Больше в прошлое не вернуться. Каждому из нас теперь за тридцать. Хватит уже мечтать о нерушимом братстве людей.

То ли в журнале, то ли в газете Цкуру как-то вычитал, что по статистике большинству людей на свете не нравятся их имена. Сам он, впрочем, принадлежал скорее к счастливому меньшинству. По крайней мере, никогда не сожалел о том, как его зовут. Да и представить себе жизнь под другими именем и фамилией у него все равно толком не получалось.

Официально его звали Цкуру Тадзаки, но иероглиф «цкуру» читался не по правилам, и его приходилось прописывать каной[11]. Большинство знакомых так и думало, что иероглифа в его имени нет. А по-китайски тот иероглиф читался «са́ку», отчего мать с сестрой так и звали его – «Саку» или «Саку-тян». Для удобства.

Назвать первого сына глаголом «создавать» отец решил задолго до рождения самого Цкуру, поскольку сам был человеком весьма далеким от созидания чего-либо конкретного. А может, его посетило нечто вроде Небесного Откровения. Шарахнуло неслышным громом, опалило невидимой молнией, и та выжгла у него в подсознании: «Назови своего ребенка «Цкуру». Впрочем, об этом отец никогда не рассказывал – ни самому Цкуру, ни кому бы то ни было еще.

Как вспоминала мать после тех похорон, очень долго отец не мог выбрать, каким из двух иероглифов «цкуру» это имя лучше записывать. Оба знака по-японски читаются одинаково, но на письме создают разное впечатление. Второй – по-китайски «со» – ближе к высокопарному «созидать, творить». Именно его сперва предложила мать, но отец поломал голову еще несколько дней и в итоге остановился на приземленном «создавать, производить». Он считал, что знак «созидать» накладывает на человека более тяжкое бремя жизни. А «создавать» – читается так же, но к великим подвигам не обязывает, и с ним человеку живется весело и легко.

– Как бы там ни было, имя для тебя отец обдумывал очень серьезно, – подчеркнула мать. – Все-таки первый сын…

И хотя отношения Цкуру с отцом никогда не отличались теплотой, воле родителя приходилось повиноваться. Да и сам он считал, что «создавать» подходит ему куда лучше. Ибо в своей натуре ничего особенно творческого не отыскивал, хотя насколько это облегчило ему «бремя жизни», судить не брался. Может, и правда, с «созидательным» именем ему жилось бы несколько иначе. Но вот чтоб тяжелее?..

Так он и стал Цкуру Тадзаки. А до того был безымянным, хаотичным ничтожеством, куском розового мяса весом в три кило, прооравшим всю ночь напролет. Но уже на рассвете ему дали имя. После чего у него включился мозг, заработала память, и он наконец осознал себя. Имя стало отправной точкой для всей его дальнейшей жизни.

Отца звали То́сио[12]. Лучшего имени для такого человека придумать сложно. Тосио Тадзаки – Человек, Который Из Всего Извлекает Прибыль. Из нищеброда без иены за душой превратился в крупного торговца недвижимостью, на волне экономического бума 90-х добился успеха и умер от рака легких в шестьдесят четыре года. Но это случилось гораздо позже. Когда Цкуру познакомился с Хайдой, отец был еще жив и, выкуривая за день с полсотни сигарет без фильтра, упорно и агрессивно скупал и перепродавал квартиры в элитных токийских высотках. Японский «мыльный пузырь» уже лопнул, но отец умудрился предвидеть все серьезные риски заранее, прибыль распределил грамотно и не разорился. И даже его легкие пока оставались в порядке.

– А мой отец преподает философию в универе, в Аките, – рассказал Хайда. – Тоже любитель всяких абстракций. Вечно слушает классику. По уши в книгах, которые никто, кроме него, не читает. С деньгами обращается как дитя малое, только получит – сразу тратит на книжки и пластинки. Ни о семейном бюджете, ни о накоплениях вообще не думает. Постоянно в облаках витает. Я только потому и смог учиться в Токио, что этот вуз недорогой и общага бесплатная.

– Значит, учиться на физика выгодней, чем на философа? – уточнил Цкуру.

– После выпуска, что у тех, что у других, примерно одинаковые дыры в карманах. Нет, конечно, если Нобелевку получишь – дело другое… – ответил Хайда и опять улыбнулся.

Ни братьев, ни сестер у Хайды не было. На друзей ему не везло; с детства он любил только собак и классическую музыку. В общежитии слушать классику (а тем более держать собак) было негде, а потому он частенько приходил к Цкуру с пачкой компакт-дисков и слушал все это у него. Большинство музыки он брал напрокат в универовской библиотеке, хотя иногда приносил свои старые виниловые пластинки. У Цкуру дома был очень хороший проигрыватель, но все диски, оставшиеся от сестры, ограничивались попсой вроде Барри Манилоу и «Пет Шоп Бойз», так что сам он вертушку почти не включал.

Хайда же больше всего любил классику – инструментальную, камерную или оперную. Произведения, в которых беспрестанно гремит оркестр, его не интересовали. И хотя обычно Цкуру к классике (да и к музыке в целом) был равнодушен, слушать что-то вместе с Хайдой ему нравилось.

Однажды тот поставил какую-то фортепьянную пьесу, и Цкуру вдруг поймал себя на том, что уже слышал это раньше – и не однажды. Что за произведение, кто написал, он понятия не имел. Тихая печальная тема сперва задается медленными, отрывистыми аккордами, а потом переходит в череду вариаций. Оторвав взгляд от книги, Цкуру спросил, что сейчас звучит.

– Ференц Лист, «Le Mal du Pays», – ответил Хайда. – Цикл «Годы странствий». Из его Первой тетради, когда он еще в Швейцарии жил.

– Рё-мару… дзю..?[13] – не понял Цкуру.

– «Лё маль дю пэи́», – повторил Хайда. – Это по-французски. Чаще всего переводят как «Ностальгия» или «Меланхолия». Но если разобраться, это скорее «неизъяснимая тоска, охватывающая сердце в чистом поле». Непростое название, трудно перевести адекватно…

– Одна моя знакомая часто это играла, – сказал Цкуру. – Одноклассница в школе.

– Я тоже люблю эту вещь, – кивнул Хайда. – Чуть ли не с детства. Хотя о ней мало кто знает. А эта твоя одноклассница хорошо играла?

– Да я в музыке не спец, судить не берусь. Но когда слушал – чувствовал, что красиво. Как бы лучше сказать… С тихой грустью – но не сентиментально.

– Если ты так чувствовал – видимо, играла хорошо, – снова кивнул Хайда. – Технически эта пьеса кажется простенькой, но в ней очень коварные интонации. Если просто играть по нотам, слушать неинтересно. И наоборот, если слишком манерно «выпиливать» – звучит дешевкой. Даже то, как давить на педали, меняет весь характер пьесы.

– А это кто играет?

– Лазарь Берман, русский пианист. Так исполняет Листа, как художник пейзажи пишет. Фортепьянные пьесы у Листа принято считать слишком техничными, неглубокими. Но вот, пожалуйста: среди них попадаются и такие, как бы с вывертом. А если внимательно переслушать все, можно понять, сколько глубины таится за этой внешней техничностью. Особенно здесь, в «Тоске по родине». Среди современных пианистов почти никто не умеет исполнять Листа правильно и красиво. На мой вкус, из сравнительно недавних это Берман, а из совсем старых – только Клаудио Аррау. И больше никто…

Заговорив о любимой музыке, Хайда уже не мог остановиться. Он пустился перечислять особенности исполнения Берманом музыки Листа, но Цкуру уже почти не слушал. В памяти его проступила фигурка Белой, игравшей когда-то эту мелодию. Явственно, объемно – будто само Время потекло вспять и он вернулся в те прекрасные минуты полузабытого прошлого.

Вот рояль «Ямаха» в гостиной у нее дома. Словно в гармонии с ее строгостью, всегда настроен безупречно. На лакированной поверхности – ни пятнышка, ни отпечатка пальца. Лучи послеобеденного солнца на полу. Тени кипарисов в садике за окном. Кружевная занавеска подрагивает от ветра. На столе – чашки с чаем. Ее черные волосы, собранные в хвост на затылке. Взгляд, сосредоточенный на странице с нотами. Длинные изящные пальцы на клавишах. Ступни, неожиданно сильно и точно управляющие педалями. Белые икры – словно из фарфора с глазурью. Когда ее просили что-нибудь сыграть, она часто исполняла именно эту мелодию. «Лё маль дю пэи»… «Неизъяснимая тоска, охватывающая сердце в чистом поле». Ностальгия. Или меланхолия.

Прикрыв глаза, Цкуру вслушивался в музыку, и внезапно что-то внутри скрутило его так, что перехватило дыхание. Словно незаметно для себя он вдохнул облачко пыли. Закончилась эта мелодия, началась следующая, а он все сидел, поджав губы, не в силах отогнать видение прочь. Хайда смотрел на него пристально.

– Если не возражаешь, пускай эти диски побудут пока у тебя, – предложил он наконец, пряча пластинку в конверт. – Все равно у меня в общаге их негде слушать.

Так три пластинки в одной коробке перекочевали в жилище Цкуру, где и стоят до сих пор. На одной полке с Барри Манилоу и «Пет Шоп Бойз».

А еще Хайда отлично готовил. И в благодарность за то, что Цкуру давал ему слушать музыку, он частенько приносил с собой купленные по дороге продукты, шел на кухню и готовил еду. Кастрюль, сковородок и прочей утвари сестра оставила целый набор. Вместе с которым он унаследовал необходимость отвечать на звонки ее бывших парней – всякий раз одно и то же: «Простите, но моя сестра здесь больше не живет». Так что два или три раза в неделю Цкуру и Хайда еще и ужинали вместе. Слушали музыку, болтали о чем-нибудь – и поедали то, что приготовил гость. Обычно Хайда делал что-нибудь на скорую руку, но по выходным, когда больше времени, старался вовсю. Но вкусно было всегда. Чем-чем, а кулинарным талантом природа его наградила. Будь то банальный омлет, или простой суп мисо, или сливочный соус, или испанская паэлья – за что бы ни брался, все получалось мастерски и очень изысканно.

– Оставлять тебя на физфаке – расточительство, – подшучивал Цкуру. – Да ты просто обязан открыть свой ресторан!

– А что? Неплохая мысль, – смеялся Хайда. – Но я не люблю надолго привязываться к одному месту. Хочется жить свободно: куда захотел – туда и пошел…

– Но так жить очень непросто.

– Непросто, ты прав. Но я для себя уже это решил. Буду жить свободным. Готовить я, конечно, тоже люблю, но вертеться на кухне, как на работе, у меня желания нет. Иначе я наверняка начну кого-нибудь ненавидеть.

– Кого?

– «Повар ненавидит официанта, но оба ненавидят посетителя», – ответил Хайда. – Так писал Арнолд Уэскер в пьесе «Кухня». Человек, у которого отняли свободу, обязательно станет кого-нибудь ненавидеть. Разве нет? А я так жить не хочу.

– Ты хочешь жить ни к чему не привязанным, хозяином своих мыслей?

– Именно так.

– Но быть хозяином собственных мыслей – это ужас как непросто.

– Быть хозяином своих мыслей – это все равно что быть хозяином своего тела и выходить из него, когда тебе нужно. Просто покидаешь свою клеть, отрицаешь свою физическую оболочку, когда уже совсем невмоготу, сбрасываешь ее, точно оковы, – и запускаешь логику в свободный полет. И позволяешь этой логике жить своей жизнью. Вот главный принцип любой медитации.

– У-у, как все сложно…

Хайда покачал головой.

– Вовсе нет! Конечно, смотря о чем думаешь, но в принципе – ничего сложного. Очень многие и делают это неосознанно, просто чтобы не сойти с ума. Хотя сами этого не замечают.

Цкуру задумался. Ему нравились абстрактно-философские лабиринты, по которым они с Хайдой то и дело плутали. В подобных беседах обычно молчаливый Цкуру вдруг становился чуть не болтуном, так сильно его цепляли слова этого младшекурсника. Ничего подобного с ним до сих пор не случалось. Даже в «неразлучной пятерке» он почти всегда был слушателем.

– Но мне кажется, – сказал Цкуру, – без умения делать это осознанно – настоящим хозяином своих мыслей не станешь…

– Именно, – кивнул Хайда. – Очень похоже на умение видеть сны, которые тебе хочется. Обычным людям такое не под силу.

– Но ты полагаешь, что смог бы научиться?

– Возможно, – ответил Хайда.

– Боюсь, на физфаке политеха такому не учат…

Хайда рассмеялся.

– А я и не рассчитываю обучиться этому в вузе. Мне нужны только физическая свобода и время. И ничего больше. Для одного лишь определения, что такое «мысль в голове», все эти академики наворачивают кучу научных терминов. А это уже никуда не годится. Ведь созидание – имитация свободного, ничем не связанного мыслительного процесса. Так считал реалист Вольтер.

– И ты с этим согласен?

– У любой вещи или явления есть свои рамки. Точно так же они есть у мысли. Самих рамок бояться не стоит. Как не стоит и бояться их разрушать. Разрушение рамок – первичное условие для свободы. Уважение к рамкам – но и ненависть к ним же. А что при этом нужно для жизни – это уже вторично. Вот и все.

– Тогда у меня вопрос.

– Какой?

– В самых разных верованиях большинство пророков получают Откровение через глубокий транс или экстаз. Так?

– Так.

– Но это происходит уже за рамками свободной воли, так? Ведь тогда Пророк – пассив, а Откровение – актив…

– Так.

– В итоге Откровение превосходит рамки Пророка – и становится вездесущим, так?

– Именно.

– То есть без отрицания первичного не будет и вторичного, верно?

Хайда молча кивнул.

– Вот это и непонятно. В чем же тогда ценность свободы воли?

– Замечательный вопрос, – сказал Хайда и улыбнулся, точно кошка, дремлющая на солнцепеке. – На него я ответить пока не могу.

Скоро Хайда начал оставаться у Цкуру на ночь по выходным. Они болтали допоздна, потом Хайда стелил себе на диване в гостиной и засыпал. А наутро варил обоим кофе и жарил омлет. К кофе он относился очень привередливо, всегда приносил с собой ароматные, тщательно прожаренные кофейные зерна и маленькую электрическую кофемолку. Другого столь нищего студента, повернутого на вкусе и запахе кофе, не нашлось бы, наверное, в целом Токио.

Своему новому другу Цкуру рассказывал о себе много и откровенно. Вот только истории с четырьмя бывшими друзьями в Нагое старательно избегал. Даже заикнуться об этом не мог. Слишком глубокую душевную рану он тогда получил, и слишком свежими еще оставались воспоминания.

И все-таки в разговорах с Хайдой ему удавалось-таки забыть о той страшной потере. Впрочем, нет, забыть – не то слово. Когда все лучшие друзья разом отворачиваются от тебя, боль такого удара остается в душе навсегда. Просто теперь эта боль отступала время от времени, будто вода при отливе. То просто спускалась до щиколоток, то уходила дальше – так, что и не разглядеть. И тогда он физически ощущал, пусть ненадолго, как Токио, будто новорожденный клочок суши, вдруг обнажается под ним, и он наконец-то пускает корни. В нем зарождается какая-то новая жизнь, пусть одинокая и неприметная. Те жуткие дни в Нагое отходят в прошлое, и Цкуру начинает смотреть на них со стороны. И это, несомненно, большое достижение, все благодаря его новому другу Хайде.

А тот по любому вопросу имел свое мнение – внятное и обоснованное. Чем дольше они встречались, тем больше невольного уважения вызывал этот парень у Цкуру. Хотя чем привлекал Хайду он сам – этого Цкуру понять не мог. Но как бы там ни было, болтали они всегда увлеченно и подолгу, о чем бы ни заходила речь.

И все-таки, оставаясь один, Цкуру подумывал о том, чтобы обзавестись подругой. Обнимать ее, нежно гладить где захочется, вдыхать аромат ее кожи. Для молодого здорового мужчины – желание нормальное. Но всякий раз, когда он начинал думать о женщинах, когда хотелось кого-нибудь обнять, в подсознание почему-то сразу являлись Белая с Черной. Неразлучная парочка – они занимали собой весь мир его фантазий. И это его повергало в тяжкую, неописуемую депрессию. Почему они никак не оставят его в покое? Обе ведь ясно дали понять: видеть тебя не желаем и ни о чем говорить с тобой не хотим. Почему же тогда они молча не сгинут из его сердца? В свои двадцать лет Цкуру еще ни с кем не переспал. Целовался-то всего пару раз и пока еще никого не выманил на свидание.

Иногда он думал, что, возможно, какой-то системный изъян таится в нем самом. Некий психологический барьер мешает естественному ходу его жизни. Связано ли это с отречением четырех ближайших друзей или же проблема не в том, а просто вот такой уж он с рождения, Цкуру толком не понимал.

Однажды субботним вечером Цкуру с Хайдой засиделись допоздна и вдруг заговорили о смерти. О том, что любому человеку когда-нибудь придется умереть. И что каждый вынужден жить с предчувствием своей кончины. Оба рассуждали об этих вещах скорее умозрительно. Цкуру хотел было рассказать Хайде, как он зависал на границе жизни и смерти, как серьезно после этого изменился – и душой, и телом. И какие странные видения посещали его в те дни. Но тогда пришлось бы рассказывать и о том, почему так случилось, всю историю от начала и до конца. А потому он просто молчал, слушая рассуждения Хайды.

Ближе к полуночи разговор иссяк, и в квартире стало тихо. Обычно в таких случаях они ложились спать: оба – жаворонки, любили вставать с рассветом. Однако на этот раз Хайда долго сидел по-турецки на диване в глубокой задумчивости. А затем как-то неуверенно произнес:

– Насчет смерти… вспоминаю одну историю. Мне отец рассказывал. О том, что он якобы пережил, когда ему исполнилось двадцать. Примерно сколько мне сейчас. Излагал он ее часто, так что я запомнил во всех подробностях. История очень странная, поверить в нее трудно. Но отец мой – не из тех, кто стал бы врать о таком, да и небылиц сочинять никогда не умел. Сам знаешь, если человек повторяет какую-то небылицу, он постоянно, от рассказа к рассказу, что-нибудь в ней меняет. То финал прикрутит другой, то забудет, с чего в прошлый раз начинал… Но эта отцовская история не менялась никогда вплоть до мельчайших деталей. Так что, возможно, он и правда все это пережил. Мне как сыну только и остается в это верить. А ты, не зная моего папашу, можешь и не верить, решай сам. Тогда просто знай, что такая история существует. Можешь воспринимать ее как народное творчество или страшилку. Вообще-то она длинная, а уже поздно… Рассказывать?

– Конечно, давай, – ответил Цкуру. – Я пока спать не хочу.

5

– В молодости отец бродяжничал, – начал Хайда. – Примерно с год, в конце шестидесятых. Эпоха студенческих бунтов и контркультуры. Подробно я не расспрашивал, но в Токийском универе он насмотрелся на столько безобразий и нелепостей, что разочаровался в политике и вышел из студенческого ополчения. Взял академический отпуск и отправился один по Японии куда глаза глядят. Вкалывал разнорабочим где придется, а в свободное время читал книги и встречался с разными людьми. Как сам не раз говорил, тот год, пожалуй, был самым счастливым в его жизни. И очень многому научил его. Все мое детство он рассказывал о тех днях его странствий. Точно старый солдат, вспоминающий эпизоды давней войны в далеком краю. Побродяжничав с год, он вернулся в универ, занялся тихо-мирно своей наукой. И с тех пор больше никогда не путешествовал. Только ездил из дома на работу и обратно. Вот ведь странная штука, да? В любой даже самой размеренной жизни когда-нибудь наступает кризис. Пора сходить с ума, так сказать. Похоже, людям это просто необходимо…

* * *

В ту зиму отец Хайды подрабатывал в одном из горных онсэ́нов[14] на юге страны, в префектуре О́ита. Местечко ему так понравилось, что он решил задержаться там подольше. Делай, что скажут, в течение дня, а вечером занимайся, чем хочешь. Платят немного, зато кормят три раза в день, дают крышу над головой и позволяют мокнуть в горячих источниках сколько хочешь. После работы, валяясь на татами в своей комнатушке, он прочел уйму книг. Несмотря на его замкнутость, окружающие уважали «господина студента из Токио» и относились к нему душевно. Еда была там очень простой, но всегда свежей. А главное – более затерянной глухомани, чем тот онсэн, даже представить трудно. Телефонная связь вечно барахлила, телевизоры не показывали, газеты доставлялись с опозданием на сутки. Ближайшая остановка автобуса – в трех километрах ниже по склону, откуда до самого источника можно с трудом добраться лишь на обшарпанном гостиничном джипе. Даже электричество провели совсем недавно.

Прямо перед гостиницей протекала красивая горная речка Таникава, в которой сновала крупная разноцветная рыба. Над водой, весело галдя, порхали птицы, а к берегу то и дело приходили то лисы, то обезьяны. Горы кормили всех. В этом оторванном от всего света мирке молодой Хайда читал и размышлял о чем только душа пожелает. Реальный суетный мир не представлял для него ни малейшего интереса.

Прожив так пару месяцев, он разговорился с одним постояльцем. Мужчина лет сорока пяти, долговязый, короткие волосы, высокий лоб. Очки в позолоченной оправе, череп похож на яйцо. С большой виниловой сумкой через плечо, он сам поднялся по горной дороге, поселился в гостинице и до встречи с Хайдой жил там уже с неделю. Наружу выходил всегда в одних и тех же кожаной куртке, синих джинсах и тяжелых рабочих ботинках. А в холодные дни надевал шерстяную шапочку и повязывал шею темно-синим шарфом. Звали его Мидорика́ва[15]. По крайней мере, именно такую фамилию (а также адрес в городишке Коганэи под Токио) он оставил на бланке при заселении. Держался очень педантично – каждое утро оплачивал наличными свой номер за прошедшие сутки.

(«Мидорикава? Опять «цветное» имя?» – подумал Цкуру. Но ничего не сказал и слушал дальше.)

Чем Мидорикава занимался в жизни, понять было сложно: почти все время он просиживал в ротэ́мбуро[16]. Или уходил гулять в горы, после чего грелся за кота́цу[17] и читал один за другим привезенные с собой покетбуки (в основном какие-то бульварные романы), а вечером выпивал две бутылочки горячего саке. Ровно две, ни больше ни меньше. Как и отец Хайды, без особой надобности рта не раскрывал, хотя персонал гостиницы это ничуть не раздражало. К подобным клиентам они давно привыкли. В эту горную глушь вечно приезжали люди с какими-нибудь странностями, а если еще и останавливались надолго, эти странности только усиливались.

Иногда, перед самым рассветом, Хайда приходил окунуться в ротэмбуро на берег реки. Там-то он и познакомился с Мидорикавой, который всякий раз приветствовал его короткими междометиями. Видимо, чем-то парнишка-разнорабочий заинтересовал незнакомца. Может, тем, что в свободное время сидел на крыльце и читал Жоржа Батая? Кто знает.

Мидорикава оказался джазовым пианистом из Токио. По его словам, устав от личных неурядиц, а также от ежедневных концертов и репетиций, он решил отдохнуть в каком-нибудь тихом месте – и добрался досюда. Точнее, сначала он просто ехал куда глаза глядят, а в этом онсэне оказался случайно. И сразу же оценил, насколько здесь все просто и аскетично – никаких излишеств.

– Ты ведь, кажется, тоже из Токио? – уточнил он.

Греясь в ротэмбуро в лучах рассвета, Хайда вкратце описал, что его сюда привело. Взял в универе академ, отправился путешествовать без особой цели. Все равно вуз на время парализован, и торчать в Токио смысла нет.

– И тебе неинтересно, что сейчас творится в Токио? – удивился Мидорикава. – Такое зрелище! Каждый день какие-то бунты, скандалы, демонстрации. Весь белый свет сошел с ума. Неужели тебе не жаль все это пропустить?

– Белый свет так просто с ума не сходит, – ответил Хайда. – А вот отдельные люди с катушек слетают. Но мне совершенно не жаль, если я этого не увижу.

Столь резкий ответ, похоже, Мидорикаве понравился.

– А ты случайно не знаешь, – спросил он, – можно ли где-нибудь здесь поиграть на пианино?

– Если перейти через вон ту гору, есть сельская школа, – ответил Хайда. – Может, разрешат поиграть после уроков в музыкальном классе.

Мидорикава очень обрадовался.

– Послушай, а ты не мог бы меня туда сводить? – тут же попросил он.

Хайда сообщил об этой просьбе хозяину гостиницы.

– Своди, конечно, – согласился тот. И, позвонив директору школы, договорился, чтобы Мидорикаве разрешили поиграть на пианино.

И вот после обеда они отправились к сельской школе. Только что прошел дождь, горная тропинка блестела и скользила от влаги, но Мидорикава с сумкой через плечо шагал твердо и быстро. Хотя выглядел он типичным горожанином, ноги у него были крепкие.

У старенького пианино в музыкальном классе западали некоторые клавиши, да и настроили его неидеально, но в целом оно звучало терпимо. Пианист сел на скрипящий стул, вскинул руки, пробежал пальцами по восьмидесяти восьми клавишам слева направо – и взял на пробу несколько интервалов: квинта, септима, нона, ундецима… Не похоже, чтобы ему понравился звук, но само прикосновение к клавишам явно доставляло удовольствие. Легкость, сила и уверенность этих пальцев словно подсказали Хайде: а ведь это и правда какой-то очень хороший и знаменитый пианист.

Закончив проверять инструмент, Мидорикава достал из сумки и осторожно положил на пианино перед собой какой-то мешочек – из добротной ткани, горловина туго стянута шнурком. «Может, чей-то прах? – подумал Хайда. – И он всегда кладет его на инструмент перед игрой?» По крайней мере, именно так это выглядело со стороны.

А потом пианист заиграл «Round Midnight»[18]. Поначалу осторожно, будто ступая в воды Таникавы – и с каждым шагом забредая все глубже. Отыграл главную тему, перешел к долгой импровизации. С каждой минутой его пальцы, как рыбы, выпущенные в воду снова, двигались все быстрее. Левая рука задавала ритм для правой, а правая словно провоцировала левую. И хотя в джазе Хайда никогда особо не разбирался, эту вещь Телониуса Монка слышал уже не раз и поэтому смог оценить, насколько виртуозно играл Мидорикава. Таилась в его исполнении такая глубина, что хотелось возненавидеть все несовершенство инструмента, на котором это играли. Здесь, в кабинете затерянной в горах сельской школы, эта музыка, игравшаяся для единственного слушателя, словно смывала всю грязь, накопленную в душе. Искренность этих звуков гармонировала с чистейшим воздухом и течением прозрачных студеных вод Таникавы. Сам же пианист так увлекся, что полностью отключился от реальности. Никогда в жизни Хайда не видел, чтобы человек настолько глубоко погружался в себя. Он все смотрел на эти пальцы, словно бы жившие своей жизнью, отдельно от самого музыканта, и никак не мог оторваться.

Минут через пятнадцать Мидорикава закончил игру, достал из сумки толстое полотенце, тщательно вытер с лица испарину. И, закрыв глаза, молча просидел без движения чуть не с минуту.

– Ну вот, пожалуй, и хватит, – вымолвил он наконец. – Пойдем назад?

Протянув руку, он снял с пианино загадочный мешочек и так же бережно спрятал обратно в сумку.

– А что это за мешочек? – спросил Хайда.

– Оберег, – просто ответил музыкант.

– Что-то вроде духа пианино?

– Да нет, скорее, мое второе я, – устало улыбнулся Мидорикава. – Но это долгая история. А я сейчас слишком устал, как следует ее не расскажу…

* * *

На этом Хайда прервался, скользнул взглядом по часам на стене и посмотрел на Цкуру. Разумеется, перед Цкуру сейчас сидел Хайда-сын – но того же возраста, что и Хайда-отец из рассказа. Видимо, еще и поэтому образы отца и сына в сознании Цкуру очень естественно перемешались. Ощущать это было очень странно – словно два разных времени наслоились одно на другое. Так, может, вся эта история случилась с сыном, а не с отцом? По крайней мере, Цкуру на минутку вдруг так почудилось.

– Ну вот, совсем поздно уже, – заметил Хайда. – Если ты совсем сонный, может, я потом дорасскажу?

– Все в порядке, пока не сонный, – ответил Цкуру. И в самом деле: всякую сонливость у него как рукой сняло. И ему действительно хотелось дослушать, чем все закончилось.

– Ну, тогда слушай дальше, – сказал Хайда. – Я пока тоже бодрый.

* * *

То был первый и последний раз, когда Мидорикава играл перед Хайдой. Исполнив в школьном кабинете пятнадцатиминутную «Round Midnight», он, казалось, начисто потерял интерес к пианино. В ответ на все намеки Хайды – дескать, не желаете ли еще поиграть? – лишь молча качал головой. И Хайда наконец понял: Мидорикава действительно больше играть не собирается, как бы сильно Хайде этого ни хотелось.

У Мидорикавы действительно был очень мощный талант. Никаких сомнений. Его музыка воздействовала на слушателя физиологически. Если ее слушать внимательно, начинает казаться, будто тебя переносит в какое-то совершенно другое место. Очень редкое и необычное ощущение.

Что подобное качество значило для самого Мидорикавы, Хайда не понимал. Счастье это для него – или тяжкое бремя? Благословение – или проклятье? Или даже все это сразу? Так или иначе, особенно счастливым человеком Мидорикава не выглядел. Лицо его обычно выражало нечто среднее между унынием и безразличием. А за ироничной улыбкой, иногда мелькавшей на губах, будто скрывалось некое тайное знание.

Однажды Мидорикава окликнул Хайду, когда тот колол дрова на заднем дворе гостиницы.

– Ты саке пьешь? – спросил он.

– Если немного, – ответил Хайда.

– Можно и немного, – кивнул музыкант. – Составишь мне компанию сегодня вечером? Надоело выпивать в одиночку.

– Вечером у меня работа, освобожусь только в полвосьмого.

– Вот и хорошо. Заходи ко мне в номер.

В половине восьмого Хайда зашел к Мидорикаве. В номере их уже ждал заказанный ужин на двоих и горячее саке. Они сели лицом к лицу, выпили, поели. К еде Мидорикава почти не притрагивался, зато пил за двоих. Ничего не рассказывая о себе, он расспрашивал Хайду: где тот родился (в Аките), о Токийском университете, о том о сем. Когда же узнал, что перед ним студент философского факультета, задал несколько вопросов «по специальности». О мировоззрении Гегеля. О трудах Платона. В общем, стало ясно, что он регулярно читает и такие книги, не только бульварные романы.

– Так, значит, ты веришь в логику? – уточнил он.

– Да, – кивнул Хайда. – И верю, и применяю как инструмент. Чему, собственно, и учит философия.

– А все алогичное, значит, не любишь?

– Дело не в любви или нелюбви. То, что логике не подчиняется, из головы все равно не выкинешь. Я вовсе не делаю из логики культа. Но считаю важным умение находить, где и как логичное пересекается с алогичным.

– А вот, скажем, в дьявола ты веришь?

– Это какого? Который с рогами?

– Ну да. Хотя есть ли у него рога на самом деле, даже не знаю…

– Если говорить о дьяволе как об аллегории Зла – конечно, поверить могу.

– А в дьявола как физическое воплощение этой аллегории Зла?

– Насчет этого – не пойму, пока сам не увижу.

– Когда увидишь – возможно, уже будет поздно…

– Но мы-то сейчас говорим о гипотезе. Чтобы ее развивать, нужны примеры поконкретней. Как любому мосту – опорные сваи. Как и всякая выдумка, любая гипотеза чем длинней, тем абстрактней, и из нее труднее делать какие-то умозаключения.

– Конкретные примеры, говоришь? – повторил Мидорикава, отхлебнул саке и нахмурился. – Если такой конкретный пример является тебе, все эти вопросы – верить или нет, принимать или нет – могут перемешаться так, что между ними не останется никакой разницы. Твое сознание совершает скачок. И логика уже не срабатывает.

– Да, в такие моменты логика, возможно, бессильна. Но ведь логика – не инструкция к кофеварке. Разве нельзя будет мыслить логично и дальше?

– Дальше может быть уже поздно.

– Поздно или нет – это к логике отношения не имеет.

Мидорикава улыбнулся.

– Тут ты прав! Даже если поймешь, что логику применять уже поздно, к логике это отношения не имеет. Замечательный аргумент! Нечего и возразить…

– Господин Мидорикава, а с вами такое случалось? Ну, чтобы вы что-нибудь восприняли, во что-то поверили так, что вас выкинуло за рамки логики?

– Нет, – покачал головой пианист. – Я ни во что не верю. Ни в логичное, ни в алогичное. Ни в бога, ни в дьявола. Гипотез я не строю, ни за какие рамки не вылетаю – лишь принимаю все происходящее как оно есть. И в этом моя основная загвоздка. Не могу выстраивать стены, отделяющие субъекты от объектов.

– Но у вас же такой музыкальный талант…

– Ты так считаешь?

– В вашей музыке, несомненно, есть сила, которая двигает души людей. Сам я в джазе не разбираюсь, но почувствовать это могу.

Мидорикава устало покачал головой.

– Ну да, иногда талант – действительно приятная вещь. Всеобщее признание, обожание, а повезет – так еще и разбогатеешь. От женщин отбоя нет. Это все хорошо, кто же спорит. Но талант, дружище, – это предельное напряжение как тела, так и ума, только в этом случае он и пригождается. Разболтается какой-нибудь винтик в мозгу или порвется какая-то ниточка в теле – и весь твой талант растает, как предрассветный туман. И вот ты уже не можешь достойно играть на пианино, потому что у тебя зуб мудрости болит или плечо затекло. Я не шучу, со мной так бывало. От простой дырки в зубе или затекшего плеча все твое распрекрасное видение этого мира летит к чертям. Все-таки человеческое тело очень хрупко. Такая сложная система – а теряет силы из-за всякой ерунды. И после потери уже редко восстанавливается. От зубной боли, от затекших плеч вылечиться еще можно. Но сколько еще того, от чего не исцелиться никак? Какой же смысл быть талантливым, если твой талант в любую секунду вытворяет что ему вздумается и на него совершенно невозможно положиться?

– Пожалуй, и правда, талант – штука эфемерная, – задумчиво сказал Хайда. – И, наверное, немного найдется людей, которые в жизни только на него и рассчитывают. Но все-таки та энергия, что из него рождается, тоже позволяет сделать огромный, как вы говорите, ментальный скачок. И это – самостоятельный феномен, превосходящий рамки отдельной личности.

– Моцарт и Шуберт умерли молодыми, но их музыка вечна. Ты об этом?

– В том числе.

– Гении такого масштаба – все-таки исключение. В большинстве случаев талантливые люди быстро истачивают свои судьбы и принимают смерть молодыми, расплачиваясь таким образом за свой талант. Это сделка, в которой продают жизнь. С богом или с дьяволом – уж не знаю… – Мидорикава вздохнул и, выдержав паузу, добавил: – Но это отдельный разговор. А если говорить конкретно, сам я скоро умру. Мне остался всего месяц.

Услышав это, Хайда лишился дара речи. Что тут сказать, он понятия не имел.

– Это не связано с болезнью, – уточнил пианист. – Здоровье пока в порядке. И накладывать на себя руки я не собираюсь. Если тебя это волнует, можешь расслабиться.

– Но с чего вы взяли, будто вам остался лишь месяц?

– Так сказал один человек. Мол, жить мне – еще два месяца. Теперь уже – один.

– И кто же это вам сказал?

– Не врач, не прорицатель. Самый обычный человек. Просто в ту минуту он тоже умирал.

Хайда прокрутил в голове услышанное, но ничего логичного в голову не пришло.

– Так вы, что же, умирать сюда приехали?

– Если коротко – в общем, да.

– Я не совсем понимаю… И что, вашей кончины никак не избежать?

– Можно только одним способом, – ответил Мидорикава. – Если я передам так называемую эстафету смерти кому-нибудь другому. Или, проще говоря, найду человека, который согласится умереть вместо меня. Тогда я скажу ему что-нибудь вроде «ну, давай, старина» и какое-то время еще поживу на свете. Да только я и сам не хочу выбирать такой способ – я давно хотел умереть. Может, именно это мне сейчас и нужно…

– И что же, вот так возьмете и умрете?

– Ну да. Слишком уж невыносимо жить, скажу тебе честно. И если умру просто так, будет вовсе не плохо. Специально придумывать, как оборвать свою жизнь, мне уже не по силам. Но молча принять смерть я смогу.

– Но как конкретно эта… эстафета смерти передается другому человеку?

Мидорикава равнодушно пожал плечами.

– Да очень просто. Если кто-нибудь тебя выслушает, поймет, осознает твою ситуацию и согласится принять – эстафета переходит к нему. Вот и все. Можно и вслух произнести. Руку ему пожал – и дело сделано. Ни подписей, ни печатей, никаких контрактов. Все-таки не торговая сделка.

Хайда озадаченно покрутил головой.

– Непросто, видимо, найти человека, который согласится принять на себя чью-то смерть?

– Да, в этом главная сложность, – кивнул Мидорикава. – Кто же из нормальных людей станет реагировать всерьез, если его попросят: «Извините, вы случайно за меня не помрете?» Разумеется, собеседника нужно выбирать очень тщательно. И вот тут-то разговор пойдет позаковыристей…

Пианист медленно огляделся, откашлялся. И продолжал:

– Знаешь ли ты о том, что у каждого человека существует свой цвет?

– Нет, не знаю.

– Ну, тогда слушай. У каждого человека есть определенный цвет, такое сияние вокруг тела. Примерно как подсветка у автомобиля. Так вот, я это сияние видеть могу.

Он подлил себе в чашечку саке и медленно, с явным удовольствием выпил.

– Способность видеть, кто какого цвета? Это что-то врожденное? – с сомнением спросил Хайда.

Мидорикава покачал головой.

– Нет, не врожденное. Скорее, нечто вроде переходящего статуса. Который получают те, кто согласился принять на себя чужую смерть. Так он и переходит от одного человека к другому. Сейчас им наделен я.

Хайда промолчал. Что на это сказать, он понятия не имел.

– Человеческие цвета бывают приятными и отталкивающими. Веселыми и грустными. Одни погуще, другие пожиже. От всего этого сильно устаешь, потому что видишь их, даже когда не хочешь. Я не хочу больше находиться среди людей. Потому и приехал в горы.

И тут Хайду осенило.

– Значит… у меня тоже есть цвет, и вы его видите?

– Да, конечно, – кивнул Мидорикава, – отлично вижу. Хотя что это за цвет, говорить тебе не стану. Но главное – я могу передать этот жребий только человеку определенного цвета и определенного типа сияния. К кому попало он перейти не может.

– И много таких людей на свете? Такого цвета и такого сияния?

– Нет, совсем немного. Из того, что я видел, такие люди встречаются примерно один на тысячу, если не на две. Отыскать их трудно, однако можно. Куда сложнее найти место и время для того, чтобы оказаться с ним лицом к лицу так, чтобы он внимательно тебя выслушал. Ты даже не представляешь, как это непросто.

– Но что это за люди, которые соглашаются принять чужую смерть на себя?

Пианист улыбнулся.

– Что за люди? Да я и сам не понимаю. Знаю только, что у них такое-то сияние такого-то цвета, вот и все. Чисто внешние признаки. Но, раз уж мы об этом говорили, думаю, все они – люди, которые не боятся Скачка. Каждый по своей причине.

– Не боятся – это ладно. Зачем вообще совершать этот Скачок?

Мидорикава выдержал паузу. В наступившей тишине журчанье реки за окном словно бы стало громче. И вдруг он усмехнулся.

– Хочешь узнать, в чем интрига?

– Рассказывайте, – попросил Хайда.

Мидорикава вздохнул.

– В миг, когда ты соглашаешься принять чужую смерть на себя, ты наделяешься особыми свойствами. Можно сказать, у тебя появляется дар. Различать людей по цветам – лишь побочное свойство. Главное – в том, что ты получаешь возможность резко расширить границы сознания. Ну вот как раскрываются «двери восприятия» у Олдоса Хаксли. Твое сознание становится абсолютно чистым, без примесей. Все туманы рассеиваются, все становится ясным. И твоему взору предстают невидимые для обычных людей картины.

– А ваша способность играть, как тогда, в школе – той же природы?

Мидорикава покачал головой.

– Нет, на фортепьяно я играю сам. Не зря ведь занимаюсь этим уже столько лет. А восприятие существует самостоятельно и никак особо не проявляется. Его нельзя использовать для собственной выгоды. Что это такое – словами не объяснить. Можно лишь испытать на себе. Одно могу сказать: если тебе хоть раз откроются границы истинной реальности, мир, в котором ты родился и жил до этих пор, покажется тебе пугающе плоским, никчемным. В тех границах нет ни логичного, ни алогичного. Ни Добра, ни Зла. Там все сливается в единое целое. И ты становишься частью этого целого. Просто выходишь из своей телесной оболочки и начинаешь существовать, так сказать, метафизически. Превращаешься в одну сплошную интуицию. Великолепное ощущение, хоть и очень горькое. Ибо нет ничего печальнее, чем в последний момент осознать, что вся прожитая тобою жизнь была так безрадостна и неглубока. И душа твоя содрогается, не понимая, как ты мог выносить подобную жизнь.

– И вы считаете, что даже ценой принятия на себя чужой смерти, даже получив такие способности совсем ненадолго, это все равно стоит пробовать?

Мидорикава кивнул.

– Безусловно, стоит. Гарантирую.

Хайда надолго умолк.

– Что? – пряча улыбку, спросил пианист. – Думаешь, не принять ли подобную эстафету?

– У меня еще вопрос…

– Валяй.

– Уж не обладаю ли я тем цветом и той силы сиянием? И уж не я ли – тот самый «один из тысячи, если не двух»?

– Именно так. Я это понял, как только тебя увидел.

– Значит, я тоже – человек, который стремится к Скачку?

– Как сказать… Не знаю. Этого мне не понять. Может, тебе проще спросить у самого себя?

– Но вы же сказали, что не хотите передавать эстафету.

– Не обессудь, – кивнул пианист, – но я уж лучше так и помру. Нет, никому передавать это право я не собираюсь. Такой вот из меня торгаш – не желает товар продавать.

– Что же станет с эстафетой, если вы умрете?

– Что станет? Тоже не знаю. Хотя что с нею может стать? Наверно, так и кончится вместе со мной. А может, останется в какой-либо форме и будет переходить дальше от одного человека к другому. Как Кольцо Нибелунгов у Вагнера. Этого я не знаю, да, если честно, и знать не хочу. За то, что будет после моей смерти, я отвечать не могу.

Хайда попытался в уме привести в порядок услышанное. Но это у него получилось с трудом.

– Ну и как тебе все это? – спросил Мидорикава. – Вне всякой логики, верно?

– Очень интересный разговор. Но уж очень неправдоподобный, – искренне ответил Хайда.

– И все потому, что отсутствует логическое объяснение?

– Совершенно верно.

– И еще потому, что нет никаких доказательств?

– То есть вы предлагаете мне купить кота в мешке? Так, что ли?

– Вроде того, – кивнул пианист. – Что такое Скачок – не поймешь, пока сам не испытаешь. А тогда уже и доказательства не нужны. Прыгать или нет – вот и весь вопрос. И ничего посередине.

– А вам не страшно умирать?

– Сама смерть – не страшная. Правда. На моих глазах умирало много трусливых, гадких людишек. И даже у них это получалось. Значит, получится и у меня…

– И что же случается после смерти?

– Загробный мир, загробная жизнь… Ты об этом?

Хайда кивнул.

– О таких вещах я решил не думать. – Мидорикава почесал подбородок. – Сколько тут ни думай, правды все равно не узнаешь, а если и узнаешь – не проверишь никак. Только время зря потратишь. Чревато примерно тем же финалом, что у твоей гипотезы.

Хайда глубоко вздохнул.

– Зачем же вы все это мне рассказали?

– До сих пор я об этом никому еще не рассказывал и не собирался. – Он залпом выпил очередную чашечку саке. – Думал, так и уйду себе тихо, без лишних слов. Но когда встретил тебя, подумал – вот человек, которому, возможно, и стоит обо всем этом рассказать.

– Даже не важно, поверю я в вашу историю или нет?

Глаза Мидорикавы начали слипаться. Он слегка зевнул, а потом ответил:

– Поверил ты или нет, мне совершенно все равно. Важно, что рано или поздно ты все равно поверишь. Когда-нибудь и твоя жизнь подойдет к концу. И тогда – уж не знаю, как тебе придется умирать, – ты непременно вспомнишь эту историю. И постигнешь ее логику – всем своим существом. Истинную логику. Зерно которой я только что в тебе посеял.

За окном, похоже, снова пошел дождь. Очень тихий. Совсем неслышный из-за журчания реки – лишь едва повлажневший воздух подсказал.

И тут Хайде почудилось, будто в тесном гостиничном номере происходит нечто невероятное, противоестественное, небывалое. Нечто вроде бреда наяву. В неподвижном воздухе вдруг запахло Смертью. Разложившейся плотью. Но это, конечно, ему только почудилось. Пока еще здесь все живы.

– Ты, наверно, вернешься в свой университет, – тихо сказал Мидорикава. – Обратно в реальную жизнь. Живи ею на полную катушку. Какой бы скучной и никчемной ни казалась, она стоит того, чтобы жить. Уверяю тебя. Безо всякой иронии. Просто лично для меня она тяжела, и я не могу с нею справиться. Такая вот слабость во мне с рождения. Заползаю, как умирающая кошка, в тихое и темное место и жду своего часа. Ну и ладно, тоже неплохо. А ты не такой. У тебя есть сила, чтобы вынести эту тяжесть. Чтобы сплетать из нитей логики ценность жизни ради жизни – и пришивать к своей коже, пока она не срастется с тобой воедино…

* * *

– На этом история заканчивается, – объявил Хайда-младший. – Через два дня после этого разговора, когда отец отлучился куда-то по делам, Мидорикава ушел из гостиницы. Так же, как и появился, – с сумкой через плечо, спустился на три километра по горной дороге до автобусной остановки и уехал. Куда – не сообщил. Просто заплатил за последние сутки постоя и сгинул. Отцу передать ничего не просил. Оставил после себя только стопку дочитанных детективов. Вскоре после этого отец вернулся в Токио. Восстановился в вузе, продолжил учебу. Повлияла ли встреча с Мидорикавой на его решение закончить странствия, сказать не могу. Но из того, как он об этом рассказывал, очевидно, что эта история запала ему в душу, и очень глубоко.

Хайда устроился поудобней на диване и длинными пальцами почесал лодыжку.

– Вернувшись в Токио, отец попытался найти джазового пианиста по фамилии Мидорикава. Но не нашел. А возможно, фамилия та была вымышленной. В общем, помер ли тот пианист месяц спустя или нет, так до сих пор и неизвестно.

– Но твой отец пока жив, так? – уточнил Цкуру.

Хайда кивнул.

– Да, жив-здоров…

– И что же, поверил он в историю Мидорикавы? Или, наоборот, решил, что это мастерски сочиненная небылица?

– Да кто ж его знает… Видимо, когда он ее слушал, для него не стоял вопрос, верить или нет. Скорее, он проглотил ее как некую удивительную притчу. Точно удав – сначала запихнет в себя добычу, а потом не спеша переваривает.

И Хайда глубоко вздохнул.

– Ну вот, совсем уже носом клюю… Может, поспим?

Стрелки часов перевалили далеко за полночь. Цкуру отправился в спальню, а Хайда постелил себе на диване и выключил в гостиной свет. Переодевшись в пижаму, Цкуру забрался под одеяло – и вдруг услыхал мелодичное журчание речки Таникавы. Но это, конечно, ему только послышалось. Центральный Токио, откуда здесь реки.

Вскоре Цкуру уже спал как убитый.

А в эту ночь произошло сразу несколько странных событий.

6

Цкуру пригласил Сару Кимото на ужин по электронной почте. С их прошлой встречи в баре на Эбису прошло уже пять дней. Ответ пришел аж из Сингапура. В Японию она вернется через два дня. А на третий день будет суббота, и у нее как раз свободный вечер. «Было бы очень кстати. У меня тоже есть что с тобой обсудить», – писала она.

Есть что обсудить? О чем она, Цкуру понятия не имел. Но от мысли о встрече с Сарой на душе посветлело, и он вновь ощутил, как сильно эта женщина притягивает его. Теперь, после нескольких дней разлуки, ему стало казаться, будто он теряет нечто очень важное, а в груди засела тупая боль. Ничего подобного он не переживал уже очень давно.

А два дня спустя, несмотря на субботу, он совершенно замотался на службе.

В проекте, который он разработал для одной из частных линий метро, вдруг обнаружились несовпадения разных типов вагонных шасси, что угрожало безопасности пассажиров (и почему нельзя было прислать такие важные данные раньше?), и Цкуру пришлось срочно решать, как переоснастить платформы сразу на нескольких станциях. Засидеться пришлось почти до сумерек[19], но он приналег, чтобы все успеть и к вечеру освободиться. Как был, в деловом костюме, он поехал встречаться с Сарой на Аояму. В вагоне метро глубоко уснул и чуть не проспал пересадку на Акасака-Мицукэ.

– Похоже, ты очень устал, – сказала Сара, взглянув на него.

Цкуру наскоро объяснил ей, чем в последнее время занят.

– Хотел принять дома душ и переодеться, но не успел, – признался он.

Сара достала из фирменного пакета красиво упакованную коробочку, плоскую и длинную, и протянула ему.

– Это тебе от меня, – сказала она.

Цкуру открыл. Внутри оказался галстук. Благородно-голубой, из чистого шелка. «Ив Сен-Лоран».

– Увидела в дьюти-фри в Сингапуре. Мне показалось, тебе будет очень к лицу.

– Спасибо. Отличный галстук.

– Хотя, конечно, некоторые думают, если галстуки дарит – значит, не любит…

– Я так не думаю, – успокоил ее Цкуру. – Мне и в голову бы не пришло специально пойти и купить себе галстук. А тут мне его даришь ты, да еще и такой элегантный. Отличный выбор!

– Ну и отлично, – сказала Сара.

Цкуру тут же стянул с шеи свой галстук в узкую полоску, и Сара повязала ему новый.

С темно-синим летним костюмом и белой сорочкой галстук сочетался весьма удачно. Наклонившись над столиком, Сара привычным жестом поправила узел. До него донесся тонкий аромат ее духов.

– Очень тебе идет! – объявила Сара с улыбкой.

Старый галстук остался лежать на столике – он выглядел еще потрепанней, чем о нем привык думать хозяин. Как некрасивая привычка, от которой не можешь избавиться. «Надо бы следить за внешним видом», – подумал Цкуру. Когда день за днем корпишь над чертежами в железнодорожной компании, на собственную внешность перестаешь обращать внимание. Вокруг почти все – мужчины. Сел за стол, снял пиджак, ослабил галстук, закатал рукава – и за работу. Иногда приходится выезжать на станции. Но и там никому нет дела до того, какие на Цкуру сорочка, галстук или костюм. А вот регулярных свиданий с дамой у него не случалось уже очень давно…

Подарок от Сары он получил впервые и по-настоящему ему обрадовался. Самое время узнать, когда у нее день рождения, подумал он. Нужно будет и ей подарить что-нибудь. Только б не забыть… Еще раз поблагодарив ее, он свернул старый галстук и спрятал в карман.

Они сидели во французском ресторане на цокольном этаже небоскреба «Минами-Аояма». Ресторан порекомендовала Сара. Не слишком роскошный. Не очень дорогой. Напоминает обычное бистро, но столы больше, а кресла шире, и разговаривать куда уютней, да и сервис приятный. Они заказали графин красного и принялись изучать меню.

На Саре были платье в цветочек и тонкий белый кардиган. Смотрелось очень элегантно. Сколько она у себя в компании получает, Цкуру, конечно, не знал. Но, похоже, экономить на одежде не привыкла.

За ужином она рассказывала о работе, из-за которой ездила в Сингапур. О том, как торговалась за стоимость отеля, выбирала правильные рестораны и удобный транспорт, утрясала программу передвижения, проверяла уровень медицинских услуг – в общем, о целой куче всего, что необходимо сделать для организации группового тура. Составляешь длинный список вопросов, потом весь день их решаешь и вычеркиваешь один за другим. Каждое место, куда придется везти народ, осматриваешь заранее и изучаешь до мелочей. Примерно такой же порядок действий, что и перед началом строительства новой станции. Слушая Сару, он в который раз восхищался ее деловитостью и профессионализмом.

– Похоже, скоро придется съездить туда снова, – добавила она. – Ты бывал когда-нибудь в Сингапуре?

– Нет… Я, если честно, даже из Японии ни разу не выезжал. По работе иностранных командировок не бывает, а путешествовать одному душа не лежит.

– В Сингапуре очень здорово. И еда вкусная, и пляжи прекрасные буквально повсюду. Вот поехали бы вместе, я бы тебе все показала!

Цкуру представил, как едет с ней отдыхать за границу. Эта мысль показалась ему замечательной.

Постепенно бокал Цкуру опустел; остальное вино из графина допила Сара. К алкоголю, похоже, она была стойкой: сколько ни пила, даже цвет лица у нее не менялся. Цкуру заказал тушеную говядину, Сара – запеченную утку. Затем долго выбирала десерт. Цкуру попросил себе кофе.

– После нашей прошлой встречи я много думала, – сообщила Сара, отхлебнув зеленого чая. – Ну, про четверку твоих школьных друзей. И про ваш «нерушимый союз», и про chemistry…

Цкуру едва заметно кивнул.

– Эта история про ваш Союз Пятерых сильно меня зацепила, – продолжала Сара. – В моей жизни ничего подобного никогда не случалось.

– Наверное, как раз такого опыта лучше вообще не иметь, – заметил Цкуру.

– Потому что в итоге он истерзал тебе душу?

Цкуру кивнул.

– Понимаю, – сказала Сара, прищурившись. – И все-таки, несмотря на такой тяжелый удар в конце, несмотря на всю свою обиду на них, разве ты не рад, что встретил их в жизни? Когда людские души срастаются друг с другом так плотно, что и лезвия не просунуть, – это огромная редкость. А если учесть, что вас было сразу пятеро, иначе как чудом и не назовешь.

– Да, это и было чудом, а для меня – настоящим благом, ты права, – ответил Цкуру. – Но, лишившись его, я провалился в кошмарную пустоту. Одиночество. Бездну… Словами не описать.

– Но прошло шестнадцать лет. Ты не просто вырос, тебе далеко за тридцать. Что бы ты ни пережил тогда, может, пора уже оправиться от потери?

– Оправиться? – эхом переспросил Цкуру. – Что конкретно ты имеешь в виду?

Сара положила руки на столик, чуть раздвинула пальцы. На ее левом мизинце блестело кольцо с чем-то вроде маленького бриллианта. Несколько секунд она смотрела на это кольцо, не отрываясь. Затем подняла голову.

– Пришло время, когда ты мог бы выяснить, почему те четверо тебя бросили и было ли это необходимо.

Цкуру хотел допить кофе, но на донышке уже ничего не осталось, и он поставил чашку на блюдце. Та неожиданно резко звякнула на весь зал. Как по сигналу, тут же подлетел официант и подлил им в стаканы воды со льдом.

Он удалился, и Цкуру ответил:

– Я уже говорил, что хотел бы о той истории просто забыть. Раны кое-как затянулись, и бередить старые шрамы я бы не стал.

– И все-таки сам посуди. Может, только снаружи кажется, что они затянулись? – тихо спросила Сара, поймав его взгляд. – А внутри, под рубцами, они все еще кровоточат? Или ты ни разу не думал об этом?

Цкуру задумался. Но ответа придумать не смог.

– Послушай… А ты можешь сказать, как их звали, всех четверых? А также как называлась ваша школа, когда вы ее закончили, куда поступили и как до каждого дозвониться?

– И что ты будешь делать с такой информацией?

– Проверю, где они сейчас и чем занимаются.

У Цкуру пересохло в горле. Он взял стакан, отхлебнул воды.

– Зачем?

– Чтобы ты смог с ними встретиться, поговорить и выяснить, что же между вами случилось шестнадцать лет назад.

– А если я не хочу этого делать?

Не отрывая взгляда от Цкуру, она повернула руки на столике ладонями вверх.

– Сказать тебе откровенно?

– Разумеется.

– Конечно, говорить такое нелегко…

– Скажи как получится. Я хочу знать, что ты думаешь.

– В прошлый раз я сказала, что мне не хочется к тебе домой, помнишь? А знаешь почему?

Цкуру покачал головой.

– Я думаю, ты очень хороший, и, пожалуй, нравишься мне… Ну, как мужчина женщине, – сказала Сара. И помолчала. – Но у тебя больная душа.

Цкуру слушал ее, не говоря ни слова.

– Дальше еще сложнее, – продолжала она. – Не знаю, как объяснить это чувство. Если словами, выйдет слишком банально. Его не разложить на причины и следствия, не поверить логикой. Это, скорее, интуиция…

– Твоей интуиции я доверяю, – признался Цкуру.

Она чуть закусила губу, окинула взглядом пространство перед собой – и сказала:

– В постели со мной ты все время был… словно где-то еще. В каком-то другом месте, но не в постели и не со мной. Ты очень нежный, мне было с тобой замечательно. И тем не менее…

Цкуру снова взял пустую кофейную чашку, стиснул в руках, ожидая продолжения. И опять поставил на блюдце, стараясь больше не шуметь.

– Даже не знаю… – произнес он наконец. – В постели с тобой я все время думал только о тебе. Даже не помню, чтобы хоть раз отвлекся. Честно говоря, мне просто некогда было думать ни о чем, кроме тебя…

– Да, наверное. Может, ты и правда думал только обо мне. Если ты так говоришь, я тебе верю. И все-таки у тебя в голове словно находился кто-то еще. Я это чувствовала. Как, наверно, чувствуют только женщины. Так вот, я хочу, чтоб ты знал: со мной такие отношения долго не продлятся. Даже если ты мне нравишься. Я сама человек прямой, для меня чувства важнее внешнего вида. И если ты настроен продолжать со мной всерьез, я не желаю, чтобы этот кто-то вставал между нами. Ну, тот самый, бестелесный… Понимаешь, о ком я?

– Иными словами, ты больше не хочешь со мной встречаться?

– Да нет же! – воскликнула она. – Встречаться вот так, как сейчас, и разговаривать я всегда рада. Но приходить к тебе домой больше не стану.

– То есть без секса?

– Боюсь, что без.

– И все потому, что у меня больная душа?

– Да. Где-то в самой ее глубине скопилось много боли. Гораздо больше, чем тебе кажется. Но если ты сам не будешь от этой боли отворачиваться, то сможешь ее унять. Так же успешно, как ремонтируешь свои перроны. Просто собери недостающую информацию, продумай план и выстрой график, когда, что и как ремонтировать. Но самое главное – понять, что для тебя важнее всего.

– Значит, ты предлагаешь мне встретиться и поговорить с каждым из четверых?

Она кивнула.

– Ты должен проанализировать свое прошлое. Не как ранимый мальчишка, но как взрослый и опытный человек. Не смотреть лишь на то, что хочется видеть, но увидеть такое, на что нельзя не смотреть. Иначе придется тащить эту тяжкую ношу всю оставшуюся жизнь. Вот зачем я прошу тебя назвать мне их имена. Тогда я выясню, где они и чем занимаются.

– Как?

Сара укоризненно покачала головой.

– Ты ведь вроде политех закончил, а? В Интернет что же, вообще не заходишь? Никогда не слыхал ни о «Гугле», ни о «Фейсбуке»?

– На работе, конечно, заглядываю часто. И про «Гугл» знаю, и про «Фейсбук». Само собой. Но сам почти ими не пользуюсь. Как-то нет интереса.

– Ладно, просто верь мне. Я в этом профи, – сказала Сара.

После ужина они прогулялись до Сибуи. В тот чудный вечер поздней весны луну в небе – огромную, желтую – подернуло тонкой дымкой. Воздух был еле заметно влажен и свеж. Подол платья Сары колыхался на легком ветру, и шагать с нею рядом было очень приятно. Идя с нею рядом рука об руку, Цкуру представлял под этим платьем живое тело, которое хотелось снова обнять. До тесноты брюк в паху. Подобных реакций организма он совсем не стыдился. Нормальная страсть взрослого мужчины. Но, возможно, как и отметила Сара, за этой страстью скрывается кто-то еще? Какой-нибудь извращенец, что никак не прорвется наружу? Этого Цкуру не понимал. Чем дольше он думал о границе между сознанием и подсознанием, тем хуже сознавал, кто он такой вообще.

Помучившись над этим вопросом, он наконец решился.

– В том, что я раньше о себе рассказывал, нужно сделать одну поправку.

Не сбавляя шага, она с любопытством оглянулась на него.

– Какую?

– Я говорил, что за эти годы спал с несколькими девушками, хотя надолго не связался ни с одной. Что причины тому были разные. И что иногда виноват был не я.

– Да, я помню.

– За последние десять лет я встречался с тремя или четырьмя. С каждой – подолгу и всерьез. Не для того, чтобы поразвлечься и бросить. Но в том, что с каждой из них пришлось расстаться, не было их вины. Виноват, по большому счету, только я сам.

– И в чем же твоя вина?

– Понятно, что с каждой было по разному, – ответил Цкуру. – Но в целом, по-моему, все сводилось к одному. Никому из них я не отдавал себя полностью. То есть, конечно, они мне нравились, и вместе мы здорово проводили время. О каждой осталось много хороших воспоминаний. Но ни к одной не тянуло до полной потери себя.

Сара помолчала. И наконец уточнила:

– То есть ты десять лет всерьез и подолгу встречался с теми, кому всерьез и надолго отдаваться не собирался?

– Похоже на то.

– Мне кажется, это довольно глупо.

– Ты совершенно права.

– А может, тебя одолевали страхи – «не хочу жениться», «не желаю себя связывать» и так далее?

Цкуру покачал головой.

– Да нет, ни женитьбы, ни какой-то зависимости я особо не боялся. Все-таки мне всю жизнь по душе порядок и покой.

– Но тем не менее что-то тебя тормозило, так?

– Возможно.

– И в итоге ты спал только с теми, перед кем не нужно распахивать душу, так?

– Быть может, – ответил Цкуру, – с какого-то проклятого дня я стал панически бояться: вот я всерьез полюблю и не смогу жить без этого человека, а он возьмет и исчезнет, и я останусь один…

– Поэтому, осознанно или нет, ты от них отдалялся. Или же сразу выбирал тех, кто согласен на дистанцию с тобой. Чтоб тебя никто не обидел. Так или нет?

Цкуру промолчал, но скорее утвердительно. Хотя, насколько он понимал, его проблемы были гораздо глубже.

– А ведь то же самое может получиться и со мной, – добавила Сара.

– Нет, не думаю, – возразил Цкуру. – С тобой у меня совсем не так, как с кем-либо раньше. Это правда. И я действительно хотел бы раскрыться перед тобой. Всей душой. Потому и разговариваю об этом.

– Значит, – сказала Сара, – ты хотел бы со мной снова встретиться?

– Да, конечно. Снова и снова.

– Я тоже хотела бы видеть тебя как можно чаще. – Сара кивнула. – Мне кажется, ты человек достойный и не станешь меня обманывать.

– Спасибо, – сказал Цкуру.

– Вот поэтому и назови мне имена этих четверых. А дальше уж сам решай. Когда я что-нибудь выясню, сам решай, встречаться с ними или нет. Это уже касается только тебя. А кроме того, мне лично интересны эти четверо. Я хотела бы узнать о них больше. О тех, кто все еще сдавливает тебе шею…

Вернувшись домой, Цкуру Тадзаки достал из ящика стола старый блокнот, нашел в нем раздел «адреса» – и кропотливо занес в компьютер адреса и телефоны всех четверых.

• Кэй АКАМА́ЦУ (Красный)

• Ёсио ОУ́МИ (Синий)

• Юдзуки СИРАНЭ́ (Белая)

• Эри КУРО́НО (Черная)

Он смотрел на экран, и самые разные воспоминания о времени, которого уже никогда не вернуть, затопляли его. Прошлое без единого всплеска влилось в его нынешнюю реальность. Точно дым, проникающий в комнату через щель неплотно закрытой двери. Без цвета и запаха… Впрочем, в какой-то миг Цкуру пришел в себя, нажал кнопку на клавиатуре лэптопа и послал письмо Саре. Проверил – отправлено. Выключил компьютер. И начал ждать, когда прошлое и настоящее сольются вновь.

«А кроме того, мне лично интересны эти четверо. Я хотела бы узнать о них больше. О тех, кто все еще сдавливает твою шею…»

Пожалуй, Сара права, думал Цкуру, лежа в постели. Эти люди до сих пор живут, сдавливая ему шею. И куда сильнее, чем думает Сара.

• Mister Red

• Mister Blue

• Miss White

• Miss Black…

7

В ночь, когда Хайда рассказал странную историю о джазовом пианисте Мидорикаве, с которым его отец в юности встретился в горах Кюсю, – в ту самую ночь произошло сразу несколько странных событий.

Цкуру Тадзаки просыпается в темноте. Его будит негромкий, но резкий звук – словно камешком попали в окно. Или просто в ухе что-то щелкнуло? Кто его разберет. Он хочет взглянуть на дисплей будильника у изголовья, но шея не слушается. И если бы только шея. Все тело словно разбил паралич. Хотя все-таки не паралич. Просто хочешь двинуть рукой или ногой – а не можешь. Утеряна связь между сознанием и телом.

В спальне – кромешный мрак. Спать при свете Цкуру не может и перед сном всегда задергивает толстые шторы на окне, чтоб не проникло ни лучика. И только тут понимает, что в комнате он не один. Кто-то еще прячется там, в темноте, и пристально смотрит на него. Как животное, вроде хамелеона – задержал дыхание, уничтожил свой запах, сменил раскраску и растворился во мгле. Но что-то подсказывает Цкуру: это – Хайда.

Mister Gray?

Серого цвета добиваются, смешивая белое с черным. Но чем он гуще, тем больше сливается с темнотой…

Стоя в углу, Хайда смотрит на Цкуру в постели. Застыв, как мим в роли статуи. Лишь его длинные ресницы, наверное, чуть подрагивают. Что за бред? Хайда каменеет у стены, а Цкуру неспособен и пальцем шевельнуть. Нужно что-нибудь сказать, думает Цкуру. Открыть рот, произнести какие-то слова – и нарушить это нелепое противостояние. Но голос куда-то пропал. Язык и губы онемели. Из горла вылетает лишь сухое беззвучное дыхание.

Что Хайда делает в этой комнате? Зачем он стоит здесь и так пристально смотрит на Цкуру?

Это не сон, думает Цкуру. Для сна все слишком реалистично. Вот только реальный ли Хайда стоит там, в углу, – не разобрать. Может быть, Хайда из плоти и крови крепко спит на диване в гостиной, а здесь – лишь его альтер эго, вышедшее погулять? Очень похоже на то.

Ни зла, ни угрозы от Хайды вроде бы не исходило. Он вообще не старался произвести на Цкуру какого-либо впечатления. Именно эту особенность Цкуру подметил в нем при первой же встрече. Интуитивно.

У Красного тоже хорошо работала голова, но – в реальном мире и для решения практических задач. В разуме же Хайды царила чистая теория, система, полностью замкнутая на себя. Часто в их беседах Цкуру вообще не улавливал, о чем Хайда думает и к чему ведет. Чувствовалось, что в мозгу его осуществляется некий мощный процесс, но какой именно, оставалось загадкой. В такие минуты Цкуру, конечно, терялся и даже чувствовал себя одиноким странником, заблудившимся в густом лесу. Но даже тогда Хайда не вызывал у него ни беспокойства, ни раздражения. Ясно ведь: этот парнишка соображает куда быстрей и масштабнее Цкуру. И пытаться догнать его – пустое занятие.

Очевидно, в мозгу Хайды был некий высокоскоростной движок, который иногда врубался на полную катушку. А когда подстраивался под низкую скорость Цкуру, перегревался и начинал сбоить. Промчавшись какое-то время на полной скорости, Хайда останавливался и, улыбаясь как ни в чем не бывало, позволял догнать себя. И снова неторопливо двигался рядом.

Как долго Хайда смотрел на него, Цкуру определить не мог. Тот просто наблюдал за ним в темноте, безмолвный и неподвижный. И, похоже, собирался что-то сказать. Передать Цкуру что-то важное. Но почему-то не мог облечь свое послание в слова. И это сильно его раздражало.

Лежа в постели, Цкуру вдруг вспомнил историю, услышанную перед сном. Что же именно было в мешочке, который Мидорикава (якобы ожидавший смерти) положил на инструмент, прежде чем сыграть на пианино в сельской школе? В рассказе Хайды это осталось загадкой. Но именно она зацепила Цкуру чуть ли не сильнее всего. Что значил тот мешочек для Мидорикавы? Зачем он клал его на пианино, да еще так бережно? Как понять всю эту историю, не ответив на этот вопрос?

Но ответа Цкуру так и не получил. После долгого молчания Хайда – или его внутреннее «я» – внезапно исчез. За несколько секунд до этого Цкуру вроде бы услышал его слабое дыхание. А потом призрак Хайды растаял в воздухе, как дым от благовония, и Цкуру остался в темной комнате один. Тело по-прежнему не слушалось. Кабель, соединявший мышцы с сознанием, оставался отключенным. Словно выпали болты, которыми тот был закреплен.

Насколько все это реально? – гадал Цкуру. Ведь это не сон. Не видение. А самая натуральная явь, в которой не усомниться. Вот только уж больно какая-то невесомая.

Mister Gray…

Потом Цкуру, кажется, снова заснул. И очнулся уже во сне. Хотя нет – назвать это сном, пожалуй, нельзя. Скорее, явь со всеми признаками сна. Иная реальность, которая проявляется только в особое время и в особом месте.

Обе лежат в его постели нагишом. У него под мышками: одна слева, другая справа. Белая и Черная. Обеим лет по шестнадцать-семнадцать. Почему-то им всегда именно столько – ни старше, ни младше. Прижимаются к нему грудями и бедрами, гладкой и теплой кожей. А пальцами и языками ласкают Цкуру, такого же голого, – где им только вздумается, все интимней и жарче. Сцена, о которой он никогда не грезил – и даже представлять себе ее не хотел. Она возникла против его воли, сама по себе. Но все, что он видит и ощущает, с каждой секундой становится все ярче, отчетливей и живее.

Их проворные пальцы волшебно нежны. Двадцать пальцев на четырех руках. Рыщут по всему телу Цкуру, точно гладкие слепые зверьки, рожденные мглою, и все сильнее возбуждают его. Сердце Цкуру трепещет как никогда. Будто в родном доме, где он прожил так долго, ему вдруг показали комнату, о которой он понятия не имел. В груди его грохочут литавры. А ноги и руки все так же парализованы. Ни пальцем не шевельнуть.

Вот они оплели уже все его тело. У Черной – полная, мягкая грудь. А у Белой она совсем небольшая, но соски отвердели, точно круглые камушки. Волосы на лобках повлажнели, как рощицы после дождя. Вдохи и выдохи обеих сливаются с дыханием Цкуру. Словно течение, что медленно поднимается из океанских пучин, усиливаясь волна за волной.

Наконец они возбуждают Цкуру до предела, и Белая овладевает им. Седлает его, лежащего на спине, берет в руку член, ловко вводит. Тот проникает в нее легко, без какого-либо сопротивления, будто всасывается в вакуум. Она замирает на пару секунд, переводит дыхание. В замысловатом пируэте разворачивается на бедрах лицом к нему. И вот уже ее длинные волосы ритмично хлещут его по лицу. Никогда в жизни Цкуру даже представить не мог эту девочку в такой откровенной позе.

Но как для Белой, так и для Черной все это совершенно естественно. Они действуют, не задумываясь, не колеблясь и не смущаясь ни на секунду. Они ласкают его вдвоем, но проникает он только в Белую. Почему в Белую? – в смятении гадает Цкуру. Почему именно она? Ведь обеими он дорожит одинаково. Именно в паре они для него – единое целое…

Подумать что-либо дальше он не успевает. Белая гарцует на нем все энергичнее. С момента, когда она оседлала его, проходит совсем немного времени. Все случается быстро. Слишком быстро, думает Цкуру. Впрочем, как знать – может, он уже не чувствует времени? Держаться нет сил. Оргазм накрывает его, как цунами, без всякого предупреждения.

Вот только семя его попадает вовсе не в Белую. А почему-то в Хайду. Цкуру вдруг видит, что обе девчонки сгинули, а перед ним – его новый друг. Который нависает над Цкуру, обхватывает губами его исходящую спермой плоть и, стараясь не испачкать постель, заглатывает густую лаву толчок за толчком. Извержение яростное, обильное. Но с каждым новым выплеском Хайда терпеливо принимает в себя сколько может, а когда все закончено, слизывает с его бедер несколько оброненных капель. В этом он, похоже, не новичок. Так, по крайней мере, кажется Цкуру. Закончив, Хайда тихонько соскальзывает с кровати, уходит в ванную. Судя по звукам, открывает кран и пускает воду. Видимо, полощет рот.

Но эрекция у Цкуру не проходит. Блаженство от влажно скользящей по нему Белой никак не отпускает его – в точности будто после настоящего секса. Границы между сном, фантазией и реальностью окончательно рушатся в его голове.

Вглядываясь в темноту, он подыскивает слова. Не те, которые говорят кому-либо. А просто невысказанные, но правильные слова, которыми заполняют неназванное пространство. Но к возвращению Хайды не успевает. В голове лишь вертится одна-единственная мелодия, повторяясь снова и снова. Ференц Лист, «Le Mal du Pays», вспомнил он не сразу. «Годы странствий», Тетрадь первая, Швейцария. Неизъяснимая тоска охватывает сердце в чистом поле…

И тяжкий сон наваливается на его подсознание.

Когда он проснулся, на часах было восемь утра.

Первым делом он проверил пижаму. После таких снов на ней обязательно оставалась сперма. Однако на сей раз все было чисто. Что за ерунда? Цкуру не сомневался, что кончил – и очень бурно. Он чувствовал это всем телом. Его семя действительно вырвалось из него. Но куда-то исчезло.

И тут он вспомнил, что с ним проделал Хайда.

Цкуру закрыл глаза и поморщился. Неужели это случилось на самом деле? Да нет, не может быть. Разве только во мраке подсознания. Но куда делась сперма? Тоже сгинула в пучине бессознательного?

Совершенно растерянный, Цкуру встал и отправился в ванную. Хайда, уже одетый, сидел в гостиной на диване и читал очередную толстую книгу. Так сосредоточенно, будто находился в другой вселенной. Но, увидев, что Цкуру встал, тут же захлопнул книгу и, безмятежно улыбаясь, отправился в кухню варить кофе, жарить тосты и готовить омлет. Запахло свежемолотыми зернами – аромат, отделяющий день от ночи. Они сели за стол лицом к лицу и стали завтракать под негромкую музыку. Хайда, как обычно, мазал тосты медом.

За завтраком он лишь немного порассуждал о степени прожарки зерен в такой-то кофейной лавке, а потом надолго задумался. Видимо, о книге, которую читал только что. Его взгляд очень долго целился в одну точку, красиво пронзая пустоту, но ничего не схватывая в итоге. Взгляд, с которым он всегда размышлял о вопросах теории. Взгляд на горный ручей, едва различимый за густыми деревьями.

Хайда вел себя как обычно. Воскресное утро не отличалось ничем особенным. Хмуроватое небо, мягковатое солнце. Говоря что-нибудь, Хайда смотрел прямо в глаза. Искренне и открыто. Похоже, на самом деле и правда ничего не случилось. Просто этой ночью ему привиделся очередной кошмар из черных глубин его подсознания. Как только Цкуру понял это, ему стало не по себе. До сих пор в его снах Черная с Белой не раз заявлялись к нему в постель. Регулярно, без приглашения, всегда вдвоем. И он неизменно кончал. Но настолько ярко и живо, как нынешней ночью, не случалось еще никогда. Однако странней всего то, что теперь в их веселую ночную компанию затесался еще и Хайда. Как это понимать?

Но этими вопросами Цкуру решил себе голову не забивать. Сколько тут ни размышляй, ответов все равно не дождешься. Он просто убрал их все в ящичек с табличкой «Не отвеченное», чтобы вернуться к ним как-нибудь позже. Таких ящичков внутри у него было несколько, и множество самых разных вопросов томилось там, ожидая своего часа.

Позавтракав, Цкуру и Хайда пошли в бассейн и минут тридцать поплавали. Ранним воскресным утром в бассейне было совсем безлюдно, и они могли резвиться где угодно и как душа пожелает. Цкуру старался заставить все мышцы работать правильно – в спине, в ногах, на животе. Дышать и пинаться в этой жизни у него всегда получалось неплохо. Задай только ритм – и все заработает само. Хайда, как всегда, уплывал вперед, а Цкуру его догонял, глядя, как ноги Хайды поднимают буруны пенных брызг над водой. Картина, которая Цкуру всегда слегка завораживала.

Они приняли душ и оделись. Взгляд Хайды утратил мистическую пронзительность, и он стал выглядеть как обычно. Да и Цкуру, размяв как следует мышцы, наконец успокоился. Выйдя из спорткомплекса, они вместе зашагали к библиотеке. По дороге почти не разговаривали, но для них это вовсе не было редкостью. Хайда сказал, что хочет кое-что проверить в читальном зале. И это прозвучало вполне нормально. «Проверять кое-что в читалке» было его любимым занятием. Как правило, это означало, что он просто хочет побыть один.

– А я домой, стирку устрою, – отозвался Цкуру.

У входа в библиотеку они махнули друг другу и расстались.

После этого Хайда надолго куда-то пропал. Ни в бассейне, ни на лекциях не появлялся. Как и до их знакомства, Цкуру молча завтракал, плавал в бассейне, конспектировал лекции, зубрил иностранные слова и грамматику. В общем, жил себе тихо и одиноко. Время обволакивало, как призрак, и растворялось в прошлом почти бесследно. Иногда он ставил «Годы странствий» и вслушивался в фортепиано.

Прошла неделя, а его новый друг все не давал о себе знать.

«Может, он решил порвать со мной? – задумался Цкуру. – Почему бы и нет? Вот так, без предупреждений и объяснений, просто взял и исчез, как те четверо в городе моего детства? И все – из-за дикого полусна-полуяви той ночью? Скажем, каким-то невероятным способом подглядел, что творилось тогда в моей голове, и теперь сторонится меня? А то и ненавидит?.. Да нет, ерунда. Что бы ни вытворяла подкорка, наружу это не вылезет. И увидеть это Хайда просто не в состоянии. Но все-таки почему так и чудится, будто его пронзительные глаза различают в пучине моего «я» нечто извращенное?»

От этой мысли Цкуру невольно смутился.

Так или иначе, лишь теперь, когда Хайда исчез, Цкуру понял, до чего новый друг скрашивал его бесцветные будни. С ностальгией вспоминал он теперь беседы с Хайдой, его неповторимую, чуть насмешливую манеру речи. Любимую музыку Хайды, книги, которые тот иногда читал вслух, его версии происходящего на свете, своеобразный юмор и меткие цитаты откуда ни попадя, еду и кофе, что он готовил. Пустота, которую Хайда оставил после себя, стала для Цкуру частью повседневной жизни.

«Что же я смог дать ему взамен? – спрашивал себя Цкуру. Отчего-то его это терзало. – Что в таком друге могло остаться после меня? Сам-то я, похоже, обречен быть один, придется с этим смириться. В моей жизни появлялись разные люди, но не остался никто. Каждый будто искал там что-то для себя, но не находил (или же находил, но разочаровывался и злился) – и в итоге исчезал. Все уходили. С пустыми руками. Без объяснений и даже не простившись как следует. Будто острым топором обрубали вены, в которых еще бежит кровь и слышится пульс. Определенно, какая-то моя червоточина рано или поздно выводит всех из себя…»

– Бесцветный Цкуру Тадзаки, – сказал он вслух.

В конечном итоге, ему абсолютно нечего предложить. Ни людям вокруг – ни, пожалуй, себе самому.

И тем не менее через десять дней после их расставания Хайда появился в бассейне. Когда Цкуру коснулся стенки бассейна, чтобы развернуться и плыть обратно, кто-то легонько хлопнул его по руке. Он задрал голову. На бортике прямо над ним сидел на корточках Хайда – в плавках и черных ныряльных очках на лбу – и, как обычно, приветливо улыбался. Они встретились взглядами впервые за столько дней, но лишь молча кивнули друг другу – и пустились, как обычно, в долгий парный заплыв по одной дорожке. Сообщаясь только ритмами плавных гребков в голубоватой воде. Ни в каких словах нужды не было.

– Съездил в Акиту на несколько дней, – сообщил наконец Хайда, когда они вылезли из воды, приняли душ и стали вытирать волосы. – Дома случилось кое-что, пришлось срочно уехать…

Неопределенно хмыкнув, Цкуру кивнул. Уезжать посреди семестра на целых десять дней? На Хайду совсем не похоже. Все-таки лекций он, как и Цкуру, старался не пропускать. Стало быть, и правда что-то стряслось. Правда, что именно, он не сообщил, а Цкуру не стал расспрашивать. Но как бы там ни было, с возвращением Хайды он смог наконец вытолкнуть из легких сгусток воздуха, застрявший там с тех пор, как они расстались. И опять задышал полной грудью. Значит, его друг исчезал вовсе не потому, что хотел от него отвернуться.

Они снова общались, как раньше. Все так же болтали, вместе ужинали. Валяясь на диване, слушали принесенные Хайдой компакты, обсуждали музыку и книги. Или же просто молчали в одной комнате каждый о своем. По субботам засиживались допоздна, и Хайда оставался у Цкуру на ночь. Стелил себе на диване в гостиной и засыпал. Больше ни разу он (или его альтер эго – если то, что привиделось Цкуру, вообще случилось) не заходил среди ночи в спальню и не смотрел на Цкуру из темноты. И хотя Белая с Черной то и дело продолжали резвиться в его постели во сне, никакого Хайды там больше не появлялось.

И все-таки Цкуру ловил себя на том, что в ту ночь странный Хайда своими призрачными глазами все-таки заглянул в него. След от того взгляда так и остался у Цкуру внутри. Нечто вроде саднящей боли от легкого ожога. Именно в те минуты Хайда изучил все потаенные желания Цкуру, препарировал их одно за другим – но все-таки решил дружить с ним и дальше. Просто чтобы свыкнуться с этим новым знанием и успокоиться, ему понадобилось одиночество. Вот он и прервал их общение на целые десять дней.

Разумеется, то было всего лишь предположение. Безосновательная, почти бредовая гипотеза. Очередная галлюцинация, иначе не назовешь. Но именно она не давала Цкуру покоя. От одной мысли о том, что его подсознание обшарили до последнего уголка, он ощущал себя жалким, как червь, прозябающий под склизким, замшелым камнем.

И все-таки этот юный умник был нужен ему. Чуть ли не больше всего на свете.

8

Окончательно из жизни Цкуру Хайда исчез на следующий год в конце февраля, через восемь месяцев после их знакомства. Теперь уже навсегда.

Закончился учебный год, объявили итоги сессии, и Хайда уехал в родную Акиту. Скорее всего, сразу вернусь, сказал он Цкуру. Зимой в Аките жуткие холода. Да и торчать там целых две недели – со скуки сдохнуть можно. В Токио куда веселее, сказал он. Просто нужно помочь старикам счистить снег с крыши, да и просто повидаться… Но прошло две недели, потом и три, а Хайда все не возвращался в Токио. И никак не сообщал о себе.

Поначалу Цкуру не придал этому большого значения. Видимо, родной дом показался Хайде уютнее, чем он думал. А может, снега этой зимой навалило больше обычного. Сам же Цкуру съездил домой в Нагою на три дня в марте. Ехать совсем не хотелось, но куда денешься? Конечно, в Нагое не нужно счищать с крыши снег, но мать названивала ему в Токио чуть ли не каждый день. У тебя же там каникулы, почему домой не приедешь, и все такое.

– Кучу дел можно переделать только на каникулах, – соврал ей Цкуру.

– Но хоть на пару-то дней можно вырваться? – настаивала мать. А потом и сестра позвонила, сказала, что мама очень скучает и лучше бы Цкуру появился хоть ненадолго.

– Понял, – сказал он и обещал приехать.

В Нагое он почти не выходил из дома – разве только выгуливал в парке собаку. Слишком боялся случайно встретить кого-нибудь из четверки бывших друзей. Особенно – Белую или Черную: с тех пор, как те стали являться ему в эротических снах, встречаться с ними наяву Цкуру ни за что бы не посмел. Ведь он, по сути, насилует их в своем воображении. Хотя сами они, конечно, о том и не подозревают… А может, наоборот – с первого же взгляда обе догадаются, что он вытворяет с ними во сне? И пошлют его ко всем чертям за эти грязные, оскорбительные фантазии?

Мастурбировать он, по возможности, старался реже. Не потому, что стыдился. А потому, что без фантазий о Белой и Черной кончить не удавалось. Сколько ни старался он думать о ком-то другом, эта парочка затмевала все прочие варианты. Чем дольше он воздерживался от мастурбации, тем развратнее становились его сны. И почти всегда – с Белой и Черной. Хотя сам он, своею волей их не вызывал. И этот факт, хотя и служил плохим оправданием, для Цкуру значил немало.

Сны были почти всегда одинаковы. Вне зависимости от места действия и поведения его участников, все сводилось к одному: обе они оплетали Цкуру голыми телами, доводили его пальцами и губами до экстаза и совокуплялись с ним. Но кончал он всегда только с Белой. Как бурно ни ласкал бы Черную, перед самым оргазмом всегда обнаруживал, что девчонки успели поменяться местами, и он все равно взрывается в Белой.

Вся эта нелепость начала сниться ему на втором курсе – с лета, когда вся четверка отвернулась от него и шанса встретиться и с Белой, и с Черной уже не осталось. А точнее – с тех пор, как он твердо решил забыть обо всем, что его с ними связывало. До того подобных снов он не видел ни разу. И что с ним творилось, конечно же, не понимал. А потому решил спрятать и этот вопрос поглубже в ящик с табличкой «Не отвеченное».

Растерянный и подавленный, Цкуру вернулся в Токио. Но Хайда по-прежнему не выходил на связь. Не появлялся ни в бассейне, ни в библиотеке. Несколько раз Цкуру звонил в его общежитие, но там всякий раз отвечали, что Хайды нет. Ни адреса, ни домашнего номера в Аките Цкуру не знал. Так постепенно закончились весенние каникулы, начался новый учебный год. Цкуру перешел на четвертый курс. Зацвела сакура, потом облетела. Но его юный головастый друг по-прежнему не давал о себе знать.

Тогда Цкуру отправился к нему в общежитие. Комендант сообщил ему, что по завершении учебного года Хайда подал заявление, выселился и съехал куда-то с вещами. Услышав это, Цкуру просто онемел. Ни почему, ни куда именно Хайда решил переехать, комендант не знал – и как будто даже подчеркивал, что знать не хочет.

Наконец, проверив списки студентов вуза, Цкуру выяснил, что Хайда взял академический отпуск. Почему – документы не сообщали: информация личная, разглашению не подлежит. Просто зафиксировано два заявления – об академическом отпуске и о выселении из общежития. Оба поданы, еще когда Хайда общался с Цкуру как обычно. Когда они еще плавали вместе в бассейне, а на выходные Хайда оставался у него ночевать, и они забалтывались допоздна. Вот только о том, что берет академ, Хайда не сообщил ни слова. Вместо этого улыбнулся, как ни в чем не бывало, сообщил: «Съезжу в Акиту на пару недель». Сказал – и как сквозь землю провалился.

И тогда Цкуру понял, что больше им, видимо, встретиться не суждено. Хайда твердо решил исчезнуть, не сказав ни слова. И это не блажь. Поступить так его заставила какая-то серьезная причина. Какая – не важно. Все равно его уже не вернуть…

Предчувствие не обмануло Цкуру. По крайней мере, пока Цкуру не получил диплома, Хайда в вузе не восстанавливался. И знать о себе не давал.

Удивительно, начал задумываться Цкуру. Получается, Хайда повторяет судьбу своего отца. В двадцать два прерывает учебу и пропадает без вести. Будто ступает след в след за отцом. Или всю эту историю об отце Хайда просто выдумал? Использовал образ родителя, чтобы рассказать о себе?

И все-таки в этот раз исчезновение Хайды уже не вызвало в Цкуру такого смятения, как прежде. Ему не стало горше от того, что Хайда выбросил его из своей жизни, как мусор. Напротив: теперь с утратой Хайды им овладел покой. Удивительно нейтральный покой. Ему даже стало казаться, будто Хайда частично заразился его, Цкуру, грехами и грязью. Оттого и сгинул с глаз долой.

Конечно, Цкуру скучал по нему. Что говорить – все-таки Хайда успел стать одним из немногих настоящих друзей. Но тут уже ничего не поделаешь. После себя Хайда оставил кофемолку, полпакета зерен, тройной виниловый альбом «Годы странствий» Листа (исполняет Лазарь Берман) – и воспоминание: странный задумчивый взгляд глубоко посаженных глаз.

А в мае, через месяц после исчезновения Хайды, Цкуру впервые переспал с женщиной. В двадцать один год. Точнее – в двадцать один с половиной. Перейдя на второй курс, он устроился подрабатывать чертежником в контору городского планирования, где и познакомился с девушкой на четыре года старше. Миниатюрная, длинноволосая, с крупными красивыми ушами. Казалось, ее немного сжали в размерах, сохранив первоначальные пропорции. Лицом она была скорее просто милая, чем красавица. Когда он шутил с ней, она смеялась, показывая ровные белоснежные зубы, да и с самого начала держалась очень приветливо. И на его ухаживания отвечала взаимностью. Как человеку, выросшему с двумя старшими сестрами, ему всегда было уютно с женщинами старше себя. Она к тому же была ровесницей одной.

Найдя удобный предлог, он выманил ее на ужин в ресторане, затем пригласил к себе домой, а там и увлек в постель. Уговаривать ее не пришлось. И хотя для Цкуру это было впервые, все прошло на удивление гладко. С начала и до конца он ни разу не растерялся и не оплошал. Отчего она, похоже, приняла его за опытного любовника. Хотя до того он спал с женщинами только в своих фантазиях.

Конечно, она привлекала его – очаровательная, смышленая. Само собой, не такая умная, как Хайда, но открытая и любознательная, и говорить с нею всегда было весело и легко. Секс обожала. Из общения с нею он почерпнул много нового об особенностях женского тела.

Готовила так себе, зато любила делать уборку и уже очень скоро отдраила его квартиру до последнего уголка. Заменила все шторы, простыни, наволочки, полотенца и коврики в ванной. Благодаря ей – впервые после исчезновения Хайды – его жизнь заиграла яркими красками. Да, Цкуру нуждался в ней, и очень сильно. Но сошелся с нею не от сумасшедшей страсти, не из жажды душевного единения или страха остаться одному, а просто из желания убедиться, что к противоположному полу его тянет больше, чем к своему, и он способен спать с женщинами из плоти и крови, а не только с призраками во сне. Вот что было для него главной целью, даже если сам он себе в том и не признавался.

И цели своей он достиг.

По выходным она оставалась у него на ночь. Как незадолго до этого – Хайда. И они ласкали друг друга, никуда не торопясь. Нередко до самого утра. В сексе с нею Цкуру старался думать только о сексе. Для этого нужно было сосредоточиться, отключить воображение и отогнать похотливых призраков Белой и Черной, а также ощущение от губ Хайды на своем члене. Она принимала таблетки, он мог смело кончать в нее. Сексу с ним она всегда радовалась – похоже, Цкуру ее действительно удовлетворял – и при оргазме странно вскрикивала. Все в порядке, я абсолютно нормален, говорил он себе тогда. И благодаря ей наконец-то избавился от своих странных эротических снов.

Так они прожили восемь месяцев, а затем решили расстаться. Ему предстояли выпускные экзамены. К тому времени он уже подыскал себе место в железнодорожной компании, с подработками решил покончить. Она же поддерживала связь с предыдущим своим любовником из родной Ниигаты (о чем предупредила с самого начала) и уже в апреле собиралась за него замуж. Бросит работу в конторе, переедет к мужу в городишко Сандзё – и встречаться с Цкуру больше не сможет, сообщила она однажды в постели.

– Он такой хороший, – сказала она, положив ладони ему на грудь. – Прямо родная душа…

– Жаль расставаться, – сказал ей Цкуру. – Но тебя, наверно, можно поздравить?

– Спасибо, – ответила она. И таким тоном, будто ставила галочку в воображаемой записной книжке, добавила: – Хотя не исключаю, что когда-нибудь мы еще встретимся…

– Было бы здорово, – сказал Цкуру. На чем именно она поставила галочку, он не знал. Только подумал: а интересно, кончает ли она так же бурно и с женихом? И тут же опять овладел ею.

Их свиданий по выходным было и правда жаль. Он понимал – чтобы избавиться от секса с призраками и вернуться в мир реальных людей, ему нужна постоянная женщина в постели. И все-таки история с ее женихом и замужеством была ему только на руку. Ибо ничего, кроме спокойной симпатии и здорового мужского влечения, он к ней не питал, как тут ни притворяйся. Пора бы уже выводить свою жизнь на новый уровень.

9

Когда Сара Кимото позвонила ему на сотовый, он не спеша разгребал завалы на рабочем столе – выкидывал ненужные бумаги, раскладывал по ящикам канцелярскую мелочевку. Случилось это в четверг, на шестое утро после их встречи.

– Можешь сейчас говорить?

– Без проблем, – ответил Цкуру. – Я сегодня на редкость свободен.

– Ну и отлично, – сказала она. – Тогда, может, встретимся, хоть ненадолго? У меня в семь деловой ужин, но до этого время есть. Будет здорово, если подъедешь ко мне на Гиндзу…

Цкуру взглянул на часы.

– К половине шестого до Гиндзы, думаю, доберусь. Где встречаемся?

Сара назвала кафетерий на углу Четвертой улицы. Заведение было ему знакомо.

Не дожидаясь пяти, Цкуру вышел из конторы и от Синдзюку по ветке Мару-но-ути доехал до Гиндзы. По счастливой случайности, в том самом небесно-голубом галстуке, что ему подарила Сара.

В кафетерии она уже дожидалась его за чашкой кофе. Увидев галстук, улыбнулась, показав очаровательные ямочки. Подошла официантка, и он тоже заказал себе кофе. Вокруг гудели посетители, забежавшие сюда что-нибудь обсудить.

– Извини, что заставила долго ехать, – сказала Сара.

– Иногда и на Гиндзу выбраться неплохо. – Он махнул рукой. – Хорошо бы, конечно, где-нибудь поужинать не торопясь…

Сара поджала губы, потом вздохнула.

– Было бы здорово, но… у меня сегодня рабочая дегустация. Один француз, очень влиятельный, интересуется кухней кайсэки[20], а я должна его сопровождать. Все будет так пафосно, что даже толком не поешь. Не ужин, а сплошной напряг, но деваться некуда…

Одета она была и впрямь шикарней обычного. Благородный, явно шитый на заказ костюм кофейных тонов, на лацкане – брошь с ослепительно сверкающим бриллиантиком. Юбка выше колен, чулки с мелким узором под цвет костюма.

Сара выложила на стол бордовую лакированную сумочку. Открыла, достала большой белый конверт. Вынула оттуда несколько страниц распечатанного на принтере текста. И, закрывая, щелкнула замочком так звонко и жизнерадостно, что сразу несколько посетителей за столиками вокруг обернулись.

– В общем, насчет четверых твоих бывших друзей – где они, чем заняты – я разведала. Как и обещала.

– Уже? – поразился Цкуру. – Но ведь и недели не прошло!

– Я люблю работать быстро. Главное – заранее понять, что именно тебе нужно, остальное много сил и времени не требует.

– Ну, я бы так точно не смог…

– Каждый из нас в чем-нибудь лучше других. Я вот тоже не смогла бы строить вокзалы.

– И даже чертежа бы не нарисовала.

Она улыбнулась.

– Никогда! Проживи я хоть двести лет…

– Так, значит, ты поняла, где каждый из них сейчас?

– В каком-то смысле, – сказала она.

– В каком-то смысле поняла? – машинально повторил Цкуру. Звучало как-то странно. – Что ты хочешь сказать?

Она глотнула кофе, поставила чашку на блюдце. И, выдержав паузу, проверила лак на ногтях. Маникюр ее был одного цвета с сумочкой (ну, может, чуть светлее). «Все это неслучайно, – подумал Цкуру. – Готов поспорить на месячную зарплату».

– Давай расскажу по порядку, – предложила Сара. – Иначе сама запутаюсь, и получится ерунда.

Цкуру кивнул.

– Конечно. Как тебе легче, так и рассказывай.

О способах добычи информации Сара поведала в двух словах. Перво-наперво Интернет: «Фейсбук», «Гугл», «Твиттер», все возможные поисковые системы – где попыталась выяснить, что за жизнь ведет каждый из четверых. Реальности Синего с Красным просматривались как на ладони, и собрать о них информацию оказалось несложно. Напротив, они сами с огромным рвением рассказывали о себе всем и каждому, заодно продвигая в мире мнимостей информацию о собственном бизнесе.

– Странно получается, – сказала Сара. – Ты не находишь? В эпоху, где больше никому ничего не интересно, мы утопаем в информации о совершенно ненужных нам людях. И если захотим, можем запросто узнать о них что угодно. Но только все равно не узнаем, что это за люди. Сами они так и останутся для нас неизвестны и непредсказуемы.

– Философские рассуждения очень идут твоему нынешнему наряду, – заметил Цкуру.

– Спасибо. – Сара улыбнулась.

С Черной пришлось повозиться. Ее, в отличие от Красного с Синим, никто не обязывал размещать свои личные данные на корпоративном сайте, поэтому имя ее обнаружилось только на странице Университета искусств префектуры А́йти, в списке студентов факультета народных ремесел.

«Университет искусств Айти? Факультет народных ремесел? Но она же поступала на английскую литературу в какой-то частный колледж Нагои», – так подумал Цкуру, но вслух ничего не сказал. Только поставил в памяти засечку, нечто вроде знака вопроса.

– Но в целом информации о ней набралось совсем чуть-чуть, – докладывала Сара. – И тогда я решила позвонить ее семье. Соврала домашним, что я – ее одноклассница, вместе школу заканчивали. А теперь редактирую журнал для клуба «Выпускники» и хотела бы узнать, где ее можно найти. Матушка оказалась довольно приветливой, много всего рассказала…

– Скорей уж ты оказалась довольно настойчивой, нет? – уточнил Цкуру.

– Возможно, – мягко сказала она.

Подошла официантка, предложила подлить еще кофе, но Сара жестом отказалась. Официантка отошла, и Сара продолжила:

– С Белой же все оказалось и сложно, и просто одновременно. В Сети я о ней ничего не нашла, зато все, что хотела, отыскала в старых газетах.

– В газетах? – переспросил Цкуру.

Сара закусила нижнюю губу.

– Это очень странная история. Я же просила, дай мне рассказать по порядку.

– Прости, – смутился он.

– Прежде всего я хочу знать, готов ли ты встретиться с ними лицом к лицу? Даже если правда, которая тебе откроется, будет настолько неприятной, что лучше б ее не знать?

Цкуру кивнул.

– Что там за правда мне откроется – понятия не имею, но с ними встречусь. Это я уже решил.

Сара задумчиво поглядела на него.

– А что касается Черной… – добавила она, – женщина по имени Эри Куроно теперь обитает в Финляндии. В Японию возвращается редко.

– В Финляндии?

– Муж – финн, две маленькие дочки, живут в Хельсинки. Если решишь встречаться и с ней – похоже, придется ехать к черту на кулички.

Цкуру более-менее точно воспроизвел в памяти карту Европы.

– А что? – сказал он. – Я ведь, собственно, никуда толком и не ездил. А отгулов накопилось хоть отбавляй… Заодно проверю, как строят вокзалы в Северной Европе. Звучит заманчиво.

Сара усмехнулась.

– Ее адрес и номер телефона в Хельсинки я записала. Что заставило ее выйти замуж за финна и переехать в Финляндию, понять не удалось. Либо выяснишь сам, либо она тебе расскажет…[21]

– Спасибо. Адреса и телефона достаточно.

– Если все-таки соберешься туда, пожалуй, я смогу помочь тебе организовать путешествие.

– Потому что ты настоящая профи?

– А также мегаталант и суперассистент.

– Принимается! – сдался Цкуру.

Сара развернула очередную страницу с текстом.

– Синий, он же Ёсио Оуми, житель все той же Нагои, торгует «Лексусами» в дилерском автосалоне. Очень способный, вот уже несколько месяцев – в топе среди агентов, продающих больше всех автомобилей. Такой молодой, а уже руководит отделом продаж…

– «Лексусами»? – пробормотал Цкуру.

Он попытался представить Синего в деловом костюме посреди огромного автосалона, вообразить, как его друг с жизнерадостной улыбкой рассказывает клиентам о толщине лакокрасочного покрытия или преимуществах кожаных чехлов для сидений у элитной модели седана, – но картинки не складывалось. Вместо этого ему представлялся лишь потный здоровяк в майке для регби, который выдувал весь ячменный чай прямо из чайника и уплетал за двоих…

– Что, не ожидал? – спросила Сара.

– Странновато, конечно, – отозвался Цкуру. – Но если все так, как ты говоришь, – наверно, у Синего всегда был талант к торговле. Прямой, но не особо разговорчивый – таким как раз доверяют. На дешевые трюки он никогда не разменивался, так что в карьере, видимо, преуспеет.

– Ну, рейтинг доверия к «Лексусу» таков, что машина сама себя, считай, продает…

– Да, но только по-настоящему талантливый продавец уболтает купить именно «Лексус» даже меня!

Сара опять рассмеялась.

– Возможно…

Цкуру вспомнил, что его отец всю жизнь ездил только на больших «Мерседесах». И регулярно, каждые три года, менял машину. Раз в три года к нему приходил автодилер, даже без приглашения, и просто заменял его модель на ту, что поновее. Без единой царапины, сияющую так, что больно смотреть. Сам отец за руль не садился. У него всегда был персональный водитель. А на окнах – пепельно-серое напыление, не дающее подглядеть, что внутри. Колпаки на колесах блестят, как только что отчеканенные серебряные монеты. Двери захлопываются с мягким щелчком, напоминая о сейфах с цифровыми замками, и все, что происходит в салоне, окутано глубокой тайной. Садишься на заднее сиденье – и кажется, будто улетаешь куда-нибудь на Луну. С самого детства Цкуру терпеть не мог садиться в такие машины. Слишком уж там внутри тихо. А он всегда любил места, где собирается много людей, особенно – вокзалы и поезда.

– Сразу после вуза он устроился в дилерскую контору «Тойоты», – продолжала Сара. – Но вскоре так поднял продажи, что когда в 2005-м по всей Японии начали раскручивать «Лексус», ему доверили именно этот элитный бренд. Прощай, «Королла», здравствуй, «Лексус»! – Она помолчала, разглядывая свой маникюр. – Так что встретиться с Синим для тебя труда не составит. Заходишь в салон «Лексуса» – и он всегда там!

– Понятно, – сказал Цкуру.

Сара перешла к следующей странице.

– В свою очередь, Красный, он же Кэй Акамацу, живет довольно сумбурно – то взлеты, то падения. Экономический в университете Нагои закончил блестяще и устроился на работу в банк. Очень крупный банк. Но через три года почему-то уволился и перешел в невзрачную инвестиционную компанию. Фирма зарегистрирована в Нагое, репутацией, прямо скажем, не блещет – что-то вокруг отмывания «серых» денег. Странная контора, в которой он тем не менее прослужил всего два с половиной года, а потом достал где-то денег и открыл свой бизнес – центр самообучения и корпоративной адаптации. Или, как он сам это назвал, «семинары по креативному бизнесу». Дела он ведет успешно, арендует офис в одном из небоскребов в центре Нагои и содержит довольно большой штат сотрудников. Подробнее смотри в Интернете. Официально фирма называется по-английски – «BEYOND»[22]. Просто какой-то нью-эйдж, тебе не кажется?

– «Семинары по креативному бизнесу»? – озадаченно повторил Цкуру.

– Ну, это просто название модерновое. А на деле – банальный производственный тренинг, – сказала Сара. – Курсы промывания мозгов для будущей армии офисного планктона. Взамен Святого Писания им подсовывают инструкцию пользователя. А вместо рая и просветления сулят крутую карьеру и бешеную зарплату. Новая религия эпохи прагматизма. Только в отличие от обычной религии – никакой метафизики, все объясняется логикой и конкретными расчетами. Очень понятно и прозрачно. И это сразу вдохновляет целую кучу народу. Хотя на деле – все равно что инъекция анестезина в мозг тому, кто хочет избавиться от проблем. Но в цифрах и доводах все очень убедительно, не подкопаешься… Репутация у «семинаров» безупречная, солидные фирмы города продлевают с ними контракты из года в год. На веб-сайте у себя чего только не предлагают! И учения для юных рекрутов в полевых условиях, и выездные сессии на курортах для сотрудников малого бизнеса, и банкеты с крупнейшими инвесторами для руководителей высшего звена… Просто в глазах рябит. И как «полный пакет услуг» выглядит очень внушительно. Отдельный курс – по обучению новичков корпоративным манерам и деловой речи. Лично я в жизни бы на такую чушь не пошла, но в компаниях подобные навыки, видимо, ценятся очень высоко… В общем, представляешь себе этот бизнес?

– Примерно да, – кивнул Цкуру. – Но чтобы запустить такое с нуля, нужны довольно серьезные средства. Где Красный достал деньги – вот вопрос. Отец его – преподаватель в универе, человек упертый. Совсем не богач и, насколько я знаю, в такой авантюрный бизнес вкладываться не стал бы.

– Да, загадка, – согласилась Сара. – Ну, это отдельный вопрос. А в школе он случайно не был в чем-нибудь лидером? Каким-нибудь гуру?

Цкуру покачал головой.

– Да нет… Скорей уж, он хладнокровный исследователь. Соображает быстро, копает глубоко, когда нужно – даже красноречив. Только внешне старается всего этого не показывать. Может, немного странно звучит, но постоянно как бы отступает на шаг, чтобы продумать дальнейшие действия. Трудно представить, чтобы он громким голосом чему-то учил людей или на что-нибудь вдохновлял.

– Но люди меняются, – заметила Сара.

– Да, конечно, – согласился Цкуру. – Иногда люди меняются. Как бы часто и откровенно я с ним ни общался, возможно, самое важное друг о друге мы так и не узнали.

Сара долго смотрела на него. И наконец сказала:

– Так или иначе, оба сейчас живут и работают в Нагое. Что один, что другой из родного города никогда надолго не уезжали. Где учились, там и остались. Прямо как в «Затерянном мире» у Конана Дойла… Неужели Нагоя и правда такое уютное место?

На это Цкуру ничего внятного ответить не смог. Странно, только и подумал он. Повернись в его жизни все немного не так, он бы и сам до сих пор жил в Нагое. Безвылазно – и безо всяких сомнений.

На этом Сара свой рассказ прервала. Спрятала распечатанные страницы в конверт, положила на стол, отпила воды. И не вполне окрепшим голосом продолжала:

– Если же говорить о четвертой, Белой, то… у Юдзуки Сиранэ, к сожалению, адреса больше нет.

– Адреса… нет? – машинально пробормотал Цкуру.

Ну и выраженьице, подумал он. «Адрес неизвестен» – еще понятно. Но «адреса нет»? Что это может значить? Может, скрывается или пропала без вести? Но не могла же она стать бродягой…

– Мне очень жаль, – сказала Сара, – но она покинула этот мир.

– Покинула?

Отчего-то Цкуру на миг представил, как Белая в космическом шаттле путешествует по Вселенной.

– Шесть лет назад она скончалась, – пояснила Сара. – Потому и адреса нет. Только могила на кладбище под Нагоей… Прости, мне очень нелегко тебе это сообщать.

Цкуру надолго онемел. Силы медленно оставляли его, как вода, вытекающая через дырку во фляге. Гул окружающей жизни как будто отдалился, и лишь голос Сары по-прежнему резал слух. Он собрался с последними силами, словно оттолкнулся ногами от дна – и вынырнул на поверхность. Голоса снова хлынули ему в уши. Он даже уловил какой-то смысл в том, что они говорят. И тогда Сара продолжила:

– Как конкретно она умерла, я записывать не стала. Решила, что об этом тебе лучше узнать самому. Даже если придется потратить какое-то время.

Цкуру машинально кивнул.

Шесть лет назад? Шесть лет назад Белой исполнилось тридцать. Всего лишь тридцать. Он попытался представить ее в этом возрасте, но не смог. В сознании всплывал лишь ее образ в шестнадцать или семнадцать. Горечь заполнила его сердце.

«Я не смог даже вырасти вместе с ней…»

Наклонившись над столом, Сара мягко накрыла его руку своей. Ладонь ее была маленькой и теплой. И хотя Цкуру был рад и благодарен ее дружескому касанию, ему внезапно показалось, что коснулись не его, не здесь и по никак не связанному с ним поводу.

– Прости, что так вышло, – сказала Сара. – Но рано или поздно кто-нибудь все равно бы тебе сообщил…

– Я понимаю, да, – ответил Цкуру. Конечно же, он понимал. Просто свыкнуться сразу не получалось. И в том не было ничьей вины.

– Я уже скоро пойду. – Сара посмотрела на часы. И вручила ему конверт с распечатками. – Это данные о твоих друзьях. Необходимый минимум, так сказать. Теперь для тебя самое важное – поговорить с ними. И все подробности узнать от них самому.

– Спасибо тебе за все… – сказал Цкуру. Он поискал еще какие-нибудь слова, но заговорить решился не сразу. – Надеюсь, скоро сообщу, что получилось.

– Буду ждать, – кивнула Сара. – Если смогу еще пригодиться, звони.

И он снова поблагодарил ее.

Они вышли из кафетерия и попрощались. Стоя посреди улицы, Цкуру смотрел, как ее «кофейный костюм» скрывается в толпе. Если б только мог, он бы с радостью побыл с Сарой еще немного. Поговорил с нею, никуда не торопясь. Но у нее, конечно же, своя жизнь. Бо́льшая часть которой, увы, происходит неизвестно где и не имеет к нему ни малейшего отношения.

Конверт от Сары он спрятал во внутренний карман пиджака. Короткие, аккуратно собранные жизнеописания его четверых друзей. И одного из них – точнее, одной – в этом мире уже не существует. Превратилась в горстку белого пепла. Ее мысли и точки зрения, ее чувства, желания, мечты – всё исчезло бесследно. Остались только воспоминания о ней. О каскаде ее длинных волос, об изящных пальцах на клавишах пианино, о ее стройных, но удивительно выразительных икрах, когда она играет «Le Mal du Pays» Ференца Листа. О ее влажном лоне, твердеющих сосках… Стоп. Это уже не воспоминания. Это… впрочем, здесь лучше остановиться.

Куда же теперь идти? – думал Цкуру, прислонившись к уличному фонарю. Часы на руке показывали половину восьмого. Небо оставалось светлым, но уличные вывески и витрины с каждой минутой разгорались все ярче. Ранний вечер, неотложных дел на сегодня не было. Возвращаться домой пока не хотелось. Как и оставаться в тихом месте с самим собой наедине. Можно идти куда угодно. Почти куда угодно. Но куда именно, Цкуру понятия не имел.

Наверно, лучше всего было бы напиться, подумал он. Нормальный мужчина в такой ситуации идет в идзакаю[23] и просит саке. Увы, алкоголя в больших дозах Цкуру не переносил. Выпивка совсем не обостряла его чувств и не погружала в уютное забвение, а лишь приносила головную боль поутру.

Так куда же податься?

И тут он сообразил: идти ему совершенно некуда.

Он добрел до Токийского вокзала[24]. Вошел в метро через турникеты на входе Яэ́су, перебрался на платформу кольцевой линии Яманотэ́, присел на скамейку. И целый час наблюдал, как минута за минутой прибывают и отправляются зеленые составы, изрыгая и вновь заглатывая бесконечные толпы людей. Ни о чем не думалось; он просто отслеживал происходящее. Зрелище отнюдь не облегчало боль в сердце. Но ритмично повторяющееся действие, как всегда, завораживало и помогало хотя бы на время отключить мозги.

А пассажиры все прибывали невесть откуда, прилежно выстраивались в очереди, загружались в вагоны и уезжали неведомо куда. Сколько же людей действительно существует в этом мире, вдруг поразился Цкуру. И сколько зеленых вагонов, как ни в чем не бывало, систематически перевозит их туда-сюда. Разве это не чудо? Каждому из этой огромной толпы есть куда ехать – и куда возвращаться…

Наконец час пик миновал, толпа схлынула. Медленно поднявшись, Цкуру сел в подъехавшую электричку и отправился домой. Боль в сердце так и не унялась. Но теперь он хотя бы понял, что делать.

10

В конце мая Цкуру взял на работе трехдневный отпуск и приехал в Нагою. Как раз на эти дни выпадали ежегодные отцовские поминки – отдельный повод вернуться домой, не говоря обо всем остальном.

После смерти отца в их просторном доме стали жить сестра с ее мужем, но в комнату Цкуру никто не заходил, и он, приехав, всегда мог ее занять. Кровать, стол, книжные полки – все осталось таким же, как в его школьные годы. Книги, что он когда-то читал, ручки, тетради, блокноты…

В первый день он сходил на службу в храме, отсидел на поминках с родней, пообщался с домашними – и уже на следующий день был совершенно свободен. Сначала решил наведаться к Синему. В воскресенье, когда у обычных контор выходной, автосалоны всегда открыты. Заходи, встречайся с кем хочешь без предварительных договоренностей да беги себе дальше. На это Цкуру и рассчитывал. Собеседник, не ожидавший встречи заранее, ведет себя искренней. Если же Цкуру Синего не застанет или тот откажется разговаривать, ничего не поделаешь, придется изобретать что-нибудь еще.

Салон «Тойоты Лексус» располагался в тихом квартале неподалеку от Нагойского замка[25]. В огромных стеклянных витринах выстроились новенькие «Лексусы» всех мастей – от спортивных купе до полноприводных внедорожников. В помещении пахло покрышками, пластмассой и натуральной кожей.

Подойдя к конторке, Цкуру обратился к девице. Волосы та убирала в узел на затылке, обнажая тонкую белую шею. На стойке перед нею стояла ваза с огромными бело-розовыми георгинами.

– Я хотел бы поговорить с господином Оуми, – сказал ей Цкуру.

Губы девицы сложились в улыбку – светлую и безупречную, под стать заведению. Помада натуральных тонов, зубы ровные и красивые.

– Господин Оуми? – повторила она. – Разрешите узнать ваше имя?

– Тадзаки, – ответил Цкуру.

– Господин Тасаки… У вас назначена встреча?

Фамилию она произнесла с ошибкой, но поправлять он не стал. Пожалуй, так даже к лучшему.

– Нет, не назначена.

– Я поняла вас. Минуточку.

Набрав на телефоне номер, девица подождала секунд пять. А затем сказала в трубку:

– Господин Оуми, к вам посетитель… Да… Господин Тасаки. – Ответа Оуми было не слышно, но девица едва заметно кивнула: – Хорошо, я поняла.

Положив трубку, она посмотрела на Цкуру.

– Господин Тасаки… Господин Оуми сейчас занят. Говорит, что освободится минут через десять. Нижайше прошу прощения, но не могли бы вы немного подождать?

Выражалась девица безукоризненно. Стопроцентная вежливость. И прощения просила, похоже, искренне. Здорово, должно быть, ее муштровали. Или это у нее от природы?

– Запросто, – ответил Цкуру. – Я никуда не спешу.

Она проводила Цкуру к кожаному дивану с высокой спинкой. Рядом стояла кадка с каким-то огромным декоративным растением, а над головой раздавалась еле слышная мелодия Антонио Карлоса Джобима. На узком и длинном стеклянном столике были разложены роскошные каталоги «Лексусов».

– Позвольте предложить вам кофе или чаю, – сказала девица.

– Кофе, пожалуйста, – ответил Цкуру.

Он полистал каталог новой модели седана, и девица принесла ему кофе. В чашке кремового цвета с логотипом «Лексуса» на боку. Поблагодарив девицу, Цкуру отхлебнул кофе. Вкусный. И ароматный, и горячий – как раз то, что нужно.

Он похвалил себя за то, что пришел в костюме и туфлях. Во что одеваются обычные покупатели «Лексусов», Цкуру понятия не имел. Но футболка, джинсы и кроссовки, пожалуй, смотрелись бы чересчур несерьезно. Уже перед самым выходом из дома он, спохватившись, переоделся в костюм и повязал галстук.

За пятнадцать минут ожидания он успел выучить все последние серии «Лексусов» наизусть. А также усвоить, что различают их не по названиям типа «короллы» или «крауна», а исключительно по номерам. Так же, как «Мерседесы» и «БМВ». Или симфонии Брамса.

Наконец в салон откуда-то сбоку вошел мужчина. Высокий, широкоплечий, но очень подвижный. Рассекая пространство широкой походкой, он словно намекал всем вокруг, что куда-то спешит. Цкуру узнал его сразу. За столько лет Синий почти не изменился, разве что раздался в плечах. Примерно так разрастаются с годами семья или дом. Цкуру положил на стол каталог, поднялся с дивана и шагнул навстречу.

– Извините, что заставил ждать, – сказал Синий с легким поклоном. – Моя фамилия Оуми.

Его рослую фигуру плотно обтягивал костюм без единой морщинки. Легкий, из благородной ткани, серый с голубой искрой. Шитый наверняка на заказ, с учетом необычного телосложения. Светло-серая рубашка, темно-синий галстук. Все сидело на нем как влитое. В школьные годы его таким и представить никто не мог. Разве что волосы совсем короткие, как и прежде, – стандартная стрижка регбиста. Ну и загорелый, как всегда.

Поглядев на Цкуру, Синий едва заметно изменился в лице. В глазах мелькнула растерянность. Он явно пытался понять, встречались ли они раньше. Но так и не понял. Вежливо улыбаясь, он молча ждал, что скажет Цкуру.

– Давненько не виделись, – произнес тот.

Сомнения Синего тут же рассеялись. Голос – единственное, что у Цкуру осталось прежним.

– Цкуру? – спросил Синий, прищурившись.

Тот кивнул.

– Прости, что отрываю от работы… Но я подумал, так будет лучше всего.

Глубоко вдохнув, Синий медленно выпустил воздух из легких. Придирчиво окинул Цкуру взглядом с головы до пят и снова посмотрел в лицо.

– Здорово же ты изменился, – заметил он с каким-то даже интересом. – Встреть я тебя на улице, не узнал бы.

– А ты не изменился совсем.

Губы Синего слегка искривились.

– Да ладно! Весу набрал. Пузо отрастил. Быстро бегать уже не могу. Весь мой спорт в последнее время – гольф с клиентами раз в месяц…

Они помолчали.

– Но ты же сюда не машину пришел покупать, верно? – уточнил Синий на всякий случай.

– Нет, конечно. Уж извини. Если ты не против, хочу поговорить с тобой с глазу на глаз. Хотя бы недолго.

Синий наморщил лоб. Словно не знал, что делать. Как и много лет назад, все мысли читались у него на лице.

– У меня сегодня весь день забит… Сейчас по городу мотаться, а после обеда на собрании выступать.

– Скажи, когда тебе удобно, я подстроюсь. Специально ради этого из Токио приехал.

Синий прокрутил в голове расписание. Скользнул взглядом по часам на стене. Половина двенадцатого. Он задумчиво потер ладони – и наконец принял решение.

– Ладно. В двенадцать я иду на обед. Поговорить сможем не дольше получаса. Выйдешь отсюда, свернешь направо, пройдешь немного – увидишь «Старбакс». Жди меня там.

Без пяти двенадцать Синий появился в «Старбаксе».

– Здесь слишком шумно, – сказал он. – Давай возьмем попить да пойдем туда, где потише.

Он купил капучино и булочку, Цкуру взял минералки. Они вышли на улицу, дошагали до ближайшего парка и сели на первую попавшуюся пустую скамейку.

День выдался пасмурным, в небе – ни клочка синевы, хотя дождем вроде не пахло. Ветра тоже не было. Плакучие ивы, склонив зеленые кроны к самой земле, застыли в глубокой задумчивости. Лишь иногда на их слабые ветви садились какие-то птахи, но, не отыскав надежной опоры, тут же улетали. И ветви, качнувшись раз-другой, застывали вновь.

– Посреди разговора мне могут позвонить по мобильнику, – предупредил Синий. – Заранее извиняюсь. Работы невпроворот.

– Ничего. Я понимаю.

– От этих мобильных удобств одни неудобства… – мрачно проворчал Синий. – Ну и как ты? Женился, нет?

– Нет. Пока один.

– А я женился шесть лет назад. Сыну уже три года. А дочь еще у матери в животе, растет с каждым днем. В сентябре ожидаем.

Цкуру кивнул.

– Жизнь бьет ключом?

– Чем она бьет, не знаю, но на месте не стоит, это уж точно. И назад уже не повернешь, – усмехнулся Синий. – А у тебя всё как?

– Да в целом неплохо…

Цкуру достал из бумажника визитку и протянул Синему. Тот взял карточку и прочел вслух:

– Железнодорожная компания «***». Отдел оборудования, архитектурная секция.

– В основном строим и ремонтируем станции, – пояснил Цкуру.

– Ну да, ты же с детства вокзалы обожал, – с интересом припомнил Синий и отхлебнул капучино. – Значит, занят любимым делом?

– Служба есть служба, приходится выполнять не только то, что любишь. Ерунды тоже хватает.

– Ну, это везде так. Пока тебя используют другие, ерунды всегда будет хоть отбавляй, – сказал Синий. И несколько раз чуть заметно кивнул, словно вспоминая примеры.

– И что, твои «Лексусы» хорошо продаются?

– Вполне. Это же Нагоя. Столица «Тойоты» все-таки[26]. Здесь ими даже ленивый будет торговать неплохо. Только теперь наши конкуренты вовсе не «Хонда» или «Ниссан». Ближайшая цель – заставить всех, кто водит иномарки-премиум, типа «мерсов» и «БМВ», пересесть на отечественные «Лексусы». Для чего «Тойота» и разработала этот флагманский бренд. Время, конечно, потребуется, но успех гарантирован.

– «Проигрыш невозможен, победа будет за нами»? – напомнил Цкуру.

На секунду лицо Синего перекосилось, но тут же расплылось в ухмылке.

– А, ты о регби… Вечно запоминал всякую чушь.

– А ты вдохновлял всех на подвиги.

– Да ладно, все равно мы то и дело проигрывали… А вот бизнес мой и правда вполне себе процветает. Конечно, в экономике сейчас кризис, но у богачей деньги по-прежнему не переводятся. Как ни странно.

Цкуру кивнул, и Синий продолжал:

– Я и сам всю дорогу на «Лексусе» езжу. Отличная железяка, тихая, не ломается. Как-то на тест-драйве разогнал ее под двести в час – руль даже не дрогнул! И тормоза крепкие. Выше всяких похвал. Все-таки продавать то, что нравится самому, – это здорово. А всучивать людям всякую дрянь у меня бы точно не вышло, каким тут соловьем ни заливайся…

Цкуру снова кивнул. Синий посмотрел на него в упор.

– Что? Думаешь, обычная песня прожженного торгаша?

– Нет, я так не думаю. – Цкуру покачал головой. Искренность Синего сомнений не вызывала. Хотя в школе он, что говорить, подобных речей не выдавал.

– Ты машину-то водишь? – уточнил Синий.

– Водить вожу, но машины нет. Для нормальной жизни в Токио автобусов, метро и такси вполне достаточно, а за покупками я езжу на велосипеде. Если надо, беру машину в прокате и плачу за час. Все-таки ситуация там не та, что в Нагое.

– Да, ты прав. Так оно и проще, и дешевле, – согласился Синий. И о чем-то вздохнул. – Если нет машины, то и черт с ней… Ну и как тебе в Токио, нравится?

– Работа есть, живу я там уже долго, привык. Да и податься особо некуда. Вот, наверно, и все. Не сказать, чтобы очень уж нравилось…

Довольно долго оба молчали. Женщина средних лет провела перед ними на поводках сразу двух бордер-колли. Несколько бегунов протрусили мимо в сторону замка.

– Ты сказал, у тебя ко мне разговор, – напомнил Синий так, словно обращался к кому-то вдалеке.

– На втором курсе летом я вернулся в Нагою на каникулы и позвонил тебе, – начал Цкуру. – Ты сказал, что больше не хочешь ни видеть меня, ни слышать мой голос по телефону. И что это – ваше общее решение, всех четверых. Помнишь такое?

– Помню, а как же.

– Я хотел бы знать почему, – сказал Цкуру.

– Именно теперь? – с удивлением уточнил Синий. – С чего это вдруг?

– Да, именно теперь. Тогда спросить в лоб не мог. Слишком жестко вы меня тогда отшили. И слишком страшно было услышать ответ. Боялся, узнаю, в чем дело, – рухну и больше не встану. И даже не поняв, что случилось, я постарался об этом забыть. Все надеялся, что со временем рана заживет.

Синий отщипнул кусочек от булки, сунул в рот. Не спеша прожевал, запил капучино.

– Но прошло уже шестнадцать лет, – продолжал Цкуру, – а она все болит. И, кажется, даже кровоточит. Я понял это недавно, после одного события, очень важного для меня. И я решил приехать в Нагою повидаться с тобой. Прости, что так внезапно.

Синий долго разглядывал ветки ив, опустившиеся от своей тяжести. И наконец сказал:

– А ты сам не догадываешься почему?

– Все шестнадцать лет об этом думал. Но до сих пор понятия не имею.

Будто в некоем замешательстве, Синий прищурился и почесал кончик носа. Как делал всегда, если задумывался особенно глубоко.

– Тогда, по телефону, ты ответил «понятно» и положил трубку. Ни о чем не споря. Ничего не выясняя. Вот я и подумал, вполне естественно, что кое о чем ты догадывался и сам.

– Если меня сильно обидеть, у меня слова в горле застревают, – признался Цкуру.

Ничего не сказав на это, Синий отщипнул от булки еще кусочек, раскрошил его и бросил ворковавшим у их ног голубям. Птицы тут же слетелись на пиршество. Похоже, Синий проделывал это уже не раз. Возможно, в обеденный перерыв часто приходил сюда один и делил свой обед с голубями.

– Так все-таки – в чем причина? – спросил Цкуру.

– Ты что же, действительно ничего не знаешь?

– Действительно ничего.

И тут в кармане у Синего затрезвонил мобильник. Достав его, Синий бросил взгляд на имя звонящего, с бесстрастным видом нажал «отбой» и спрятал трубку в карман. Мелодию, прозвучавшую только что, Цкуру сразу узнал. Песенка из далекого прошлого, крутившаяся в хит-парадах, кажется, еще до его рождения. Он слышал ее не раз, вот только название никак не вспоминалось.

– Если важный звонок, я подожду, – сказал Цкуру.

Синий покачал головой.

– Да нет, пустяки. Не такой уж и важный. Успеется.

Цкуру откупорил минералку, сделал глоток.

– Ну? И за что же вы так сильно захотели выкинуть меня из друзей?

Синий подумал секунд пять. А затем сказал:

– Если ты говоришь, что ничего не знаешь, стоит ли понимать тебя так, будто у тебя с Белой… как бы лучше сказать… ну, никакого секса не было?

Лицо у Цкуру непроизвольно перекосилось.

– Секса? Что за…

– Белая сказала, что ты ее изнасиловал, – с явным трудом произнес Синий. – Лишил девственности против ее воли.

Цкуру хотел что-то сказать, но не мог. Несмотря на выпитую воду, горло пересохло до боли.

– В то, что ты на такое способен, я поверить не мог. И остальные двое тоже. Ни Черная, ни Красный не верили. Все-таки ты не маньяк, отравляющий людям жизнь. И не подонок, привыкший размахивать кулаками. Это мы все понимали. Но Белая говорила очень серьезно и помнила все в подробностях. Сказала, что у тебя два лица. Одно внешнее, другое внутреннее. То есть совсем другое. Какого не представить и в страшном сне. Когда мы услышали это, никто даже не знал, что сказать…

Цкуру долго молчал, закусив губу. И наконец спросил:

– А как насиловал, рассказала?

– Еще бы. Во всех подробностях. Таких, что хотелось уши заткнуть. Лично я едва дослушал. Слишком тяжело, слишком горько. Как ножом по сердцу, буквально. Да и сама она извелась, пока рассказывала, всю от ярости колотило, будто подменили человека… В общем, по ее словам, в Японию приезжал какой-то известный пианист, она поехала в Токио на его концерт и остановилась переночевать у тебя дома в Дзиюгаоке. Ну то есть родителям сказала, что остановится в отеле, а деньги решила потратить на что-нибудь еще. Конечно, оставаться на ночь с парнем наедине – дело рисковое, но раз этот парень – ты, она ничуть не беспокоилась. А ты среди ночи пришел к ней и взял ее силой. Она пыталась сопротивляться, но ее парализовало. Перед сном ты угощал ее саке. Видимо, тогда и подмешал какой-то дряни… Вот такая история.

Цкуру покачал головой.

– Но Белая никогда не была у меня в Токио. И уж тем более не ночевала…

Синий чуть заметно пожал широкими плечами. Поморщился, будто съел что-то горькое, отвел глаза и сказал:

– Нам оставалось только верить ей на слово. Она сказала, что до этого была девственницей. И что когда ты напал на нее… – Он поморщился. – Вся эта страшная боль, море кровищи… Вот и думай: зачем бы ей сочинять для нас такие жуткие интимные подробности? Из нас троих никто на это ответить не смог…

Цкуру окинул взглядом профиль Синего.

– Ладно, – сказал он. – Это вопрос отдельный. Но почему вы первым делом не спросили меня? Разве нельзя было дать мне хоть шанс оправдаться? А не судить меня за глаза?

Синий вздохнул.

– Конечно, ты прав… Если смотреть сегодняшними глазами. Разумеется, нужно было прежде всего успокоиться и послушать, что скажешь ты. Но тогда мы этого не смогли. Сама ситуация не позволяла. Белую всю трясло. Что с ней будет дальше в таком состоянии, никто не знал. Поэтому сначала мы решили успокоить ее саму, как-то оградить от наползавшего хаоса. Не скажу, что мы поверили ей полностью. Если честно, мелькала мысль, что все это немного странно. Но и на чистую выдумку не похоже. Такой жуткий рассказ не может не быть правдой хотя бы наполовину… Так нам тогда показалось.

– И поэтому вы решили от меня избавиться?

– Да ты пойми, Цкуру. Мы просто не знали, что и думать! Творится какой-то кошмар, всем больно и обидно, кому верить – сам черт не разберет. И тогда Черная первая встала на сторону Белой. И от ее имени потребовала, чтобы мы перестали с тобой общаться. Не подумай, что я оправдываюсь, но… обе так надавили на нас с Красным, что просто не оставалось ничего другого.

Цкуру вздохнул.

– Не знаю, поверишь ты мне или нет. Но я, конечно же, не насиловал Белую, и секса у нас с нею никогда не было. Даже намеков на это не припомню.

Синий кивнул, но ничего не сказал. Верь, не верь – все равно: слишком давно все было. Как для остальных троих, так и для него самого.

Из кармана Синего вновь донеслась мелодия. Достав телефон, Синий проверил имя звонящего и посмотрел на Цкуру.

– Прости. Я отвлекусь на минутку?

– Конечно, – ответил Цкуру.

Прижав к уху трубку, Синий поднялся и отошел. Судя по лицу и жестам, говорил с клиентом о предстоящей сделке.

И тут Цкуру вспомнил, что за мелодия играла у Синего в мобильнике. Элвис Пресли, «Viva Las Vegas!»[27] Мягко сказать, не самый подходящий телефонный гимн для деловитого продавца «Лексусов». Все больше вещей и событий на белом свете приобретало оттенок ирреальности…

Наконец Синий вернулся и снова сел.

– Извини, – сказал он. – Решал тут кое-что.

Цкуру бросил взгляд на часы. Отмеренные ему полчаса истекали уже совсем скоро.

– Зачем же Белой понадобилось сочинять такую галиматью? И обвинять в ней меня?

– Этого я не знаю, – ответил Синий, решительно покачав головой. – Ты уж извини, но что там случилось между вами в действительности – для меня загадка. И тогда, и теперь…

Что такое действительность, чему верить, чему нет – от подобных вопросов в душе у Синего раздрай, понимал Цкуру. А к раздраю в своей душе его бывший друг, увы, не привык. Все-таки его лучшие качества проявлялись в игре по установленным правилам, в стабильной команде – и на конкретном поле.

– Подозреваю, Черная знает гораздо больше, – добавил Синий. – Было у меня такое впечатление. Будто ей известно то, чего не знаем мы. Ну, ты понимаешь. Женскими секретами девчонки делятся куда откровеннее между собой…

– Черная теперь живет в Финляндии, – сказал Цкуру.

– Знаю. Иногда от нее приходят открытки, – ответил Синий.

Они помолчали еще немного. На дорожке парка появились три старшеклассницы в школьной форме. Их короткие юбки задорно теребило ветром. Проходя мимо, они хохотали – искренне, во все горло. Белые гольфы, черные башмачки. Совсем еще детские лица. А ведь недавно все мы были их возраста, подумал Цкуру. Ну и дела.

– И все-таки, Цкуру, ты потрясающе изменился, – сказал Синий.

– Шестнадцать лет прошло. Изменишься тут, еще бы.

– Дело не только в возрасте. Я тебя при встрече вообще не узнал. Нет, конечно, если присмотреться, узнать можно. Но теперь ты… как лучше сказать… осунувшийся – и какой-то пронзительный, что ли. Скулы торчат, глаза колючие. Раньше ты был мягче и спокойнее.

«Все это – смерть, на полгода заточившая меня в пыточную камеру моих мыслей. Вот от чего я так изменился – и снаружи, и внутри», – хотел было ответить Цкуру. Но, конечно, ничего не ответил. Сказанная вслух, эта зыбкая истина растеряла бы половину смысла. Чем так, лучше уж не говорить вообще ничего. И он просто молчал.

– В нашей пятерке, – продолжал Синий, – ты всегда был самый обаятельный. Чистый, опрятный, одет хорошо. Вежливый, глупостей не болтал. Не курил, почти не пил и никогда не опаздывал… Ты вообще в курсе, что все наши мамаши были твоими поклонницами?

– Матери? – удивился Цкуру. Матерей своих бывших друзей он почти не помнил. – Нашел обаятельного. Ни рыба ни мясо. Человек без изюминки.

Синий снова пожал плечами.

– Но, по крайней мере, из нас троих внешне ты был самый нормальный. У меня-то рожа, как у гориллы, тоже мне «изюминка». А с Красного только и писать портреты гениальных очкариков. Я просто хочу сказать, что каждый в нашей команде неплохо играл свою роль… Ну, до поры до времени, ясное дело.

– Ты хочешь сказать, мы специально играли роли?

– Да нет, я думаю, это было неосознанно, – сказал Синий. – Но каждый чувствовал, какая роль ему отведена. И какую позицию он занимает в группе. Я – беспечный спортсмен, Красный – интеллектуал, Белая – прекрасная юная дива, Черная – ехидная комедиантка… Ну, а ты – благовоспитанный красавчик.

Цкуру задумался.

– С самого детства я считал себя бесцветным и безликим. И, возможно, именно эту роль среди вас играл. Роль пустого места.

Синий удивленно поднял брови.

– Не понял… Какая роль может быть у пустого места?

– Пустая емкость. Бесцветный фон. Который не за что ни ругать, ни хвалить. Видимо, нашей команде был нужен и кто-нибудь такой.

Синий покачал головой.

– Нет. Ты совсем не пустое место. Никто никогда так не думал. Ты… как бы сказать… всех успокаивал.

– Всех успокаивал? – удивленно повторил Цкуру. – Это как? Вроде музыки в лифте?

– Да нет же, я о другом. Трудно объяснить, но… С тобой рядом каждый чувствовал себя очень естественно. Говорил ты мало, но всегда по делу и уверенно, и этим нас всех стабилизировал, как якорь у судна. Особенно хорошо мы поняли это, оставшись вчетвером. Поняли, как ты был нам нужен. Может, еще и поэтому, когда ты исчез, все тут же и разбрелись кто куда.

Не представляя, что на это сказать, Цкуру молчал.

– В каком-то смысле наш союз был действительно идеальным. Как пять пальцев одной ладони. – Синий поднял правую руку и растопырил толстые пальцы. – Я до сих пор так считаю. Каждый восполнял собой то, чего не хватало у других, и щедро делился с ними тем, что лучше всего умел сам. Это был феномен, который в наших жизнях, боюсь, уже не повторится. Конечно, я теперь женат и люблю свою семью. Но скажу тебе честно: такой гармонии отношений, как между нами тогда, я больше ни с кем достичь не могу…

Цкуру молчал. Синий смял ручищей бумажный пакет, слепил из него твердый шарик и покатал на ладони.

– А знаешь, Цкуру, я тебе верю, – сказал он вдруг. – Верю, что Белую ты и пальцем не трогал. Если подумать, тут и сомневаться нечего. Ты на такое просто неспособен.

Пока Цкуру думал, что на это ответить, у Синего опять заиграл мобильник. «Да здравствует Лас-Вегас!»… Проверив, кто звонит, Синий сбросил звонок и спрятал трубку в карман.

– Прости, но мне пора возвращаться, – сказал он, вздохнув. – И пахать, себя не помня, эту ниву продажи крутых авто… Может, проводишь меня до салона?

Они поднялись со скамейки и зашагали обратно. Цкуру заговорил первым.

– Слушай, а почему ты выбрал для мобильника эту песенку?

Синий рассмеялся.

– А ты сам-то кино видел?

– Да, смотрел как-то ночью по ящику, давно еще. Выключил на середине.

– Полная дрянь, скажи?

Цкуру нейтрально улыбнулся.

– Три года назад меня премировали, – продолжал Синий. – И пригласили на всеамериканскую конференцию автодилеров в Лас-Вегас. Хотя на деле эта «конференция» напоминала турпоездку в награду за труды. Каждый день с утра какая-нибудь встреча, а потом – сплошная рулетка под виски до полуночи. Так вот, у них эта песня, «Да здравствует Лас-Вегас!», – что-то вроде гимна города. И почти всякий раз, когда я крупно выигрывал, она играла то здесь, то там. С тех пор эта мелодия – символ моей удачи.

– О как… – хмыкнул Цкуру.

– А еще она здорово помогает в работе. Если кто-нибудь звонит посреди разговора, пожилые клиенты частенько удивляются: такой молодой, а слушаете такую старую песню? И беседа сразу оживляется… Конечно, «Лас-Вегас» – не самая легендарная песня Элвиса, у него много хитов и покруче. Но все-таки в этом мотивчике что-то есть. От него у нас раскрывается душа, и мы как-то невольно улыбаемся. Не знаю почему, но это так… А ты сам бывал в Лас-Вегасе?

– Нет, – сказал Цкуру. – Я вообще за границу еще ни разу не ездил. Хотя в ближайшее время собираюсь в Финляндию.

Похоже, Синий удивился. И, не сбавляя шага, удивленно посмотрел на Цкуру.

– Да? Здорово. Я бы тоже съездил, если бы смог. С Черной последний раз виделся на ее свадьбе. Не знаю, стоит ли говорить, но тогда она мне ужасно нравилась… – Сказав это, он молча прошел несколько шагов, глядя прямо перед собой. – Да только теперь у меня, считай, уже полтора ребенка и постоянный аврал на работе. Ипотека невыплаченная. Плюс собака, которую нужно выгуливать каждый день. Какая уж тут Финляндия… Свидишься с нею, передавай привет.

– Непременно, – пообещал Цкуру. – Но до этого я еще собираюсь увидеться с Красным.

– А-а, – протянул Синий и как-то странно скривился. – Я-то с ним давно уже не встречаюсь…

– Почему?

– А ты знаешь, чем он сейчас занимается?

– В общих чертах.

– Впрочем, пока я лучше не буду тебе рассказывать. Не хочу навязывать своего мнения. Но все-таки то, чем он занят, мне очень не по душе. В частности, потому я и стараюсь с ним больше не пересекаться. Как ни жаль…

Цкуру молча шагал, едва поспевая за Синим.

– Как в человеке я в нем не сомневаюсь, – сказал Синий словно бы уже самому себе. – А вот бизнес его вызывает вопросы. И это уже совсем другой разговор… Хотя, возможно, тут и сомневаться не в чем. Просто я никак не привыкну к подобной конфигурации мозгов… Как бы там ни было, в этом городе он теперь знаменитость. Образцовый предприниматель, постоянно мелькает в телевизоре, в прессе и черт знает где еще. Один женский журнал даже наградил его титулом «самый успешный холостяк до сорока»…

– «Самый успешный холостяк до сорока»? – оторопело повторил Цкуру.

– Кто мог подумать, – добавил Синий, – что такому ботанику, как Красный, будут петь дифирамбы в женских журналах?

– Расскажи, от чего она умерла, – вдруг резко сменил тему Цкуру.

Синий застыл посреди тротуара как статуя. Так внезапно, что шедшие сзади прохожие чуть не врезались ему в спину. И посмотрел на Цкуру в упор.

– Постой… То есть ты даже не знаешь, как именно умерла Белая?

– Откуда? – мрачно буркнул Цкуру. – Еще неделю назад я вообще не знал, что ее уже нет. Никто мне ничего не рассказывал.

– Так ты что же, и газет не читаешь?

– Просматриваю иногда. Но ничего подобного не заметил. Что бы там ни случилось, видимо, в столице об этом громко не шумели.

– И даже твои домашние в Нагое ничего не слыхали?

Цкуру покачал головой.

Явно озадаченный, Синий двинулся дальше – быстрым шагом, глядя строго перед собой. Цкуру опять с трудом поспевал за ним. Чуть погодя Синий снова заговорил:

– Закончив вуз, Белая какое-то время сидела дома, давала частные уроки фортепьяно. Потом сорвалась в Хамамацу и стала жить там одна. А два года спустя погибла в собственной квартире… Ее задушили. Тело обнаружила мать, когда приехала проверить, что происходит, – слишком уж долго дочь не давала о себе знать. От полученного шока мать не оправилась до сих пор. Убийца так и не найден.

Цкуру судорожно сглотнул. Задушили?

– О смерти ее стало известно двенадцатого мая шесть лет назад. К тому времени мы уже почти не встречались. Поэтому я даже не знаю, чем она занималась в Хамамацу и зачем вообще туда подалась. Когда ее нашли, она была уже три дня как мертва. Лежала в кухне на кафельном полу.

Не сбавляя шага, Синий продолжал:

– На похоронах в Нагое я не выдержал – разревелся. Как будто какая-то часть меня умерла и окаменела… К тому времени мы все уже разбрелись по своим жизням. Выросли, обзавелись семьями. Что тут скажешь? Давно уже не беспечные старшеклассники. И все-таки очень страшно было увидеть, как то, что для тебя по-настоящему важно, обесцвечивается и исчезает. То, с чем ты вырос, пока время было живым…

Цкуру попытался вздохнуть, но легкие обожгла боль. Слова застревали в гортани – так, словно язык разбух и мешал говорить.

Опять зазвучала «Viva Las Vegas!». На этот раз Синий даже не обратил внимания и шагу не сбавил. Заблудившаяся мелодия повторилась в его кармане еще пару раз и затихла.

У входа в автосалон Синий протянул Цкуру широкую ладонь и крепко, от души пожал ему руку.

– Рад был увидеться, – сказал он, глядя Цкуру прямо в глаза. Так и не изменился за все эти годы.

– Прости, что от работы отвлек, – наконец выдавил Цкуру.

– Да ладно тебе! Хорошо бы еще поболтать как-нибудь не спеша. Думаю, найдется о чем. Соберешься опять в Нагою – сообщай заранее.

– Обязательно, – пообещал Цкуру. – Надеюсь, еще увидимся… Кстати, ты еще помнишь мелодию, которую Белая часто играла на пианино? Ференц Лист, «Le Mal du Pays», спокойная такая, минут на пять?

Чуть подумав, Синий покачал головой.

– Услышу – может, узнаю. Но только не по названию. В классике не разбираюсь. А что?

– Да так… Вспомнил просто, – сказал Цкуру. – И последний вопрос. Что же все-таки означает слово «Лексус»?

Синий рассмеялся.

– Многие спрашивают. Но никакого смысла нет. Слово это придуманное. Нью-йоркское рекламное агентство получило заказ – сочинить что-нибудь элитное, бессмысленное и чтобы слух ласкало. В странном мире живем. Кто-то строит, себя не помня, железнодорожные станции, а кто-то за бешеные деньги изобретает приятные уху слова…

– Это называется «оптимизация производства». Тренд нашего времени.

Синий расплылся в улыбке.

– Ну, лишь бы мы с тобой из него не выпадали, – сказал он.

На этом они расстались. Достав из кармана мобильник, Синий растворился в глубинах автосалона.

А ведь больше мы никогда не встретимся, подумал Цкуру, ожидая зеленого на светофоре. Полчаса для друзей, что расстались шестнадцать лет назад, наверно, и правда мало. Столько всего не рассказали. А того, о чем рассказать и правда стоило, почти не осталось…

Цкуру поймал такси, поехал в библиотеку и попросил найти газеты шестилетней давности.

11

На следующий день, в понедельник, ровно в десять Цкуру пришел в офис Красного. Километрах в пяти от автосалона «Лексуса». Новый стеклянный билдинг, половина восьмого этажа. Остальную половину занимала какая-то модная немецкая фармацевтика. Как и вчера, Цкуру был в костюме и подаренном Сарой галстуке.

На входе в контору – крупные буквы: «BEYOND». Внутри светло и стерильно. На стене за стойкой приема – картина, нечто разноцветно-абстрактное. И больше никаких украшений. Ни цветов, ни ваз. Чем занимается фирма, нипочем не угадать.

За стойкой его встретила ассистентка – девушка слегка за двадцать, вся голова в кудряшках. Короткое голубоватое платье, жемчужная брошь на груди. Воспитана явно небедной семьей в здоровье и уюте. Приняв от Цкуру визитку, она улыбнулась чуть ли не до ушей – и нежно, как треплют по носу большую собаку, потыкала пальчиками в телефон, набирая внутренний номер.

Вскоре за ее спиной открылась дверь, и в приемную вышла внушительных габаритов дама. Лет сорока пяти, в черных туфлях на толстом каблуке. Лицо удивительно правильное, короткая стрижка, тяжеловатая челюсть, вменяемый взгляд. Бывают на свете такие вот женщины средних лет, способные безупречно выполнять все, что им поручается. Роли многоопытной медсестры и хозяйки элитного борделя даются им с равным успехом.

Взглянув на визитку Цкуру, она скептически поджала губы. Какое дело может быть у технолога из токийской железнодорожной компании к «Семинарам по креативному бизнесу» в Нагое? Тем более – без предварительной договоренности. Впрочем, спрашивать о цели его визита дама не стала.

– Прошу прощения, вы не могли бы подождать немного здесь? – осведомилась она с предельно скупой улыбкой и, жестом предложив ему кресло, исчезла за дверью. Кресло было простым, скандинавского дизайна, из хрома и белой кожи. Красивое, чистое, беззвучное – и без малейшего намека на теплоту. Зябкое, точно морось в белую ночь. Цкуру уселся в него и принялся ждать. Девушка за стойкой приема что-то печатала на лэптопе, лишь временами поглядывала на Цкуру и ободряюще улыбалась.

Как и ее двойняшка в салоне «Лексуса», самая обычная девушка. Таких в Нагое тысячи. Стройных, недурных лицом, а то и по-настоящему симпатичных. И неизменно с кудряшками. Большинство заканчивают тот или иной дорогой женский колледж, специализируясь на какой-нибудь буддийской литературе, и нанимаются в местные фирмы секретаршами. Прослужив пару лет, берут отпуск и устраивают шопинг в Париже. Затем находят себе партнера – из сослуживцев посолидней, а то и через брачную контору, – выходят замуж, увольняются. И дальнейшие годы посвящают тому, чтобы их чадо смогло поступить в престижную частную школу. Сидя в кресле, Цкуру поглядывал на кудрявую ассистентку – и видел всю ее жизнь как на ладони.

Минут через пять габаритная секретарша вернулась и повела его по коридору к двери Красного. Теперь она улыбалась гораздо приветливей, с легким почтением – и чуть ли не преданностью к тому, кого ее босс согласился принять без предварительной записи. Такого здесь, похоже, не случалось почти никогда.

Широко шагая, она вела его за собой, и грохот ее каблуков напоминал уверенную поступь кузнеца, спозаранку идущего в кузницу. Они миновали несколько стеклянных дверей, из-за которых не доносилось ни звука. После конторы Цкуру, где телефоны постоянно звонили, двери хлопали и распахивались, а сотрудники галдели на все лады, эта фирма казалась порожденьем иного мира.

Кабинет Красного, в масштабе всей фирмы в целом, оказался на удивление крошечным. Все тот же скандинавский дизайн: письменный стол, набор из мини-дивана и пары кресел, деревянный стеллаж. На столе – лампа из нержавейки с претензией на арт-объект и раскрытый «макбук». На шкафу – стереосистема «Bang & Olufsen», на стене рядом – абстрактная картина пугающе пестрой цветовой гаммы. Судя по всему, той же кисти, что и в приемной. Из окна во всю стену открывался вид на широкий проспект, но ни малейшего шума с улицы не доносилось. Июньское солнце расплескало по однотонному ковру на полу свои мягкие, насыщенные лучи.

Все в строгом едином стиле, ничего лишнего. Интерьер дорогой, но, в отличие от шикарных салонов «Лексуса», в глаза не бросается, будто главная концепция этого кабинета – полная неизвестность того, кто и сколько потратил на его обустройство.

Поднявшись из-за стола, Красный шагнул Цкуру навстречу. Минувшие шестнадцать лет сильно изменили его. Все такой же коротышка – метр пятьдесят с чем-то, но уже заметно полысевший. Жидкие и раньше волосы вконец поредели, лоб стал еще выше, и контуры черепа считывались совсем отчетливо. Но, словно в отместку за потерю волос на затылке, нижние полголовы – от висков до подбородка – обрамляла густая черная борода. Узкие очки в золотой оправе неплохо сочетались с вытянутой физиономией. По-прежнему худосочный – ни живота, ни складочки на шее. Белая в мелкую полоску сорочка – рукава закатаны до локтей, вязаный галстук чайных тонов, кремовые хлопчатые брюки. Мокасины из мягкой коричневой кожи на босу ногу. Все говорит о стремлении жить удобно и независимо.

– Прости, что явился так рано, – сразу же извинился Цкуру. – Боялся, другого времени ты на меня не найдешь…

– Да ты чего, братан? – воскликнул Красный и схватил его за руку. Ладонь Красного оказалась меньше и мягче ладони Синего, а пожатие спокойнее и как-то сердечнее. Явно не из обычной вежливости. – С тобой-то как же не встретиться? Уж тебе я всегда рад…

– Но у тебя наверняка дел по горло?

– Да, работы хватает. Но фирма-то – моя, и я сам принимаю решения. Понятно, упущенное время потом придется наверстывать. Но график у меня гибкий, выровняю как-нибудь… Конечно, я не господь бог, чтобы управлять всем временем сразу. Но какими-то его отрезками распоряжаться могу.

– Вообще-то, у меня к тебе личный разговор, – сказал Цкуру. – И если ты занят, можно перенести на другое время…

– За время не переживай. Ты же нашел его, чтобы сюда прийти. Вот и поговорим теперь, не спеша.

Цкуру сел на двухместный диван, Красный – в кресло напротив. Разделял их только овальный столик, на котором стояла тяжелая стеклянная пепельница. Красный взял визитку Цкуру и, прищурившись, рассмотрел ее во всех деталях.

– Вот как… Значит, Цкуру Тадзаки теперь строит железнодорожные станции, как всегда и мечтал?

– Хотелось бы сказать «да», – ответил Цкуру. – Но увы, шанс построить что-нибудь с нуля выпадает редко. Все-таки в больших городах новых линий почти не прокладывают. В основном вожусь с ремонтом и обновлением станций, которые уже есть. Расширяю пешеходные зоны, улучшаю пропускную способность туалетов, расставляю защитные ограждения, строю новые киоски и магазины, продумываю оптимальные пересадки между ветками разных компаний…[28] Функциональная нагрузка у каждой станции то и дело меняется, так что забот хватает.

– Но ты все-таки работаешь со станциями?

– Это да.

– Женился?

– Нет, пока холостой.

Красный заложил ногу за ногу и стряхнул с кремовой брючины приставшую нитку.

– А я уже разок женился. В двадцать семь. А через полтора года развелся. С тех пор один. Холостяком жить проще. Не нужно тратить время на всякую ерунду. Ты согласен, братан?

– Да не то чтобы… Я, наверно, был бы не прочь жениться. Семейная жизнь меня бы вполне устроила. И даже времени на нее хватало бы. Просто никак не встречу своего человека.

Сказав так, Цкуру вспомнил о Саре. Возможно, с ней бы у него сложилось неплохо. Но он пока слишком плохо ее знает. А она плохо знает его. Обоим нужно еще какое-то время.

– Я смотрю, дела твои процветают, – заметил он, меняя тему и окидывая взглядом маленький опрятный кабинет.

В старших классах школы Красный, Синий и Цкуру то и дело окликали друг друга «братан». Однако теперь, шестнадцать лет спустя, Цкуру вдруг обнаружил, что к такой манере общения у него не лежит душа. Хотя правил пока никто вроде бы не менял, для него это стало вдруг непросто. Сегодня подобное панибратство казалось уже неестественным.

– Да, братан, бизнес пока в порядке, – кивнул Красный и кашлянул. – Ты же в курсе, чем мы тут занимаемся?

– Представляю в общих чертах. Если, конечно, Интернет не врет.

Красный усмехнулся.

– Нет, не врет. Все так и есть. Хотя о самом главном в Интернете не сообщается. Это хранится здесь. – Он постучал пальцем по виску. – Как у хорошего шеф-повара: секрет блюда в рецепте не указан.

– «Подготовка кадров для предприятия заказчика»… Кажется, это и есть главный профиль твоей конторы?

– Верно. Обучаем новичков и перековываем ветеранов для нужд корпораций. Сберегаем время и силы клиента для перерождения в дальнейшем.

– Как это у них там… «тренинговый аутсорсинг»? – уточнил Цкуру.

– Именно, – кивнул Красный. – Бизнес, родившийся из моей идеи. Помнишь, в манге еще часто рисуют – в чьей-нибудь голове вдруг лампочка зажигается? Вот и со мною так же. А деньги на фирму одолжил мой знакомый ростовщик…

– Ну и откуда же у тебя появилась такая идея?

Красный опять рассмеялся.

– Да тут и рассказывать нечего. После вуза устроился в крупный банк. Не работа, а тоска зеленая. Надо мной – одни тупицы. Видят лишь то, что у них перед носом. Дрейфуют по жизни, как медузы на волнах, о завтрашнем дне даже не пытаются и задуматься. Ну, думаю, если такие люди заправляют крупнейшими банками, впереди у этой страны – кромешный мрак. Три года на них горбатился – ни черта к лучшему не изменилось. Наоборот, только все стало еще хуже. Ушел я от них и устроился в ту самую ростовщическую контору. Их босс давно ко мне приглядывался, вот и сманил. Там у меня и свободы побольше было, делал что хотел, да и сама работа куда интереснее. Только все равно приходилось спорить с вышестоящими… В общем, еще через пару лет расшаркался перед боссом да свалил и оттуда.

Он достал из кармана пачку красного «Мальборо».

– Ничего, если закурю?

– Валяй, – ответил Цкуру. Красный прикурил от маленькой золотой зажигалки. Сощурился, затянулся, выпустил струйку дыма.

– Все завязать собираюсь, да не получается. Брошу курить – работать не смогу. А ты когда-нибудь пробовал бросить?

Цкуру за всю свою жизнь не выкурил ни сигареты.

– В общем, – продолжал Красный, – когда меня используют в своих целях, я делаюсь неэффективным. Такая натура, хотя на первый взгляд, наверно, и не скажешь. Да я и сам после вуза не подозревал о том, что я такой, пока на службу не поступил. Но это правда. Как только всякие бездари начинают отдавать мне тупые приказы, у меня тут же – бац! – и все застревает. Таким, как я, работать на других противопоказано. Вот я и решил: начну-ка что-нибудь сам.

Он выдержал паузу и, словно вспоминая о чем-то, уставился на струйку дыма, поднимавшегося от сигареты в руке.

– А еще, поработав в фирме, я понял, что большинство народу вовсе не против повиноваться чужим приказам. Наоборот, они только рады их выполнять. Иногда, конечно, жалуются, но не всерьез. Так, привычно бубнят себе в тряпочку, и не более. А предложишь им думать своей головой или, того пуще, отвечать за свои действия, тут же теряются и паникуют. Вот я и решил: если все так устроено, почему бы не построить на этом бизнес? Это ведь так просто. Понимаешь?

Цкуру молчал. Ответа от него, похоже, не требовалось.

– И тогда я составил список: чего не хочу делать сам и чего не желаю терпеть от других. И превратил этот список в программу для воспитания кадров, готовых систематически выполнять любые приказы. Хотя и разрабатывать-то ничего не пришлось – просто огляделся и обобщил, что увидел. Особенно пригодился тот мусор, которым мне пытались забить голову в банке, когда я был совсем желторотым. А также вся эта каша из практик религиозных сект и семинаров по саморазвитию. Изучил самые успешные методики подобных курсов в США. Проглотил кучу трудов по психологии. А еще помогли инструкции по воспитанию новобранцев – от штурмовиков CC до американских морпехов. Полгода во всем этом ковырялся, пока не отладил программу до совершенства. Все-таки у меня, ты же знаешь, с детства идея-фикс – сосредоточиться на чем-то одном и не бросать, пока не заработает.

– Да и котелок у тебя всегда варил неплохо, – добавил Цкуру.

Красный опять рассмеялся.

– Ну, спасибо! Сам себя хвалить бы не стал, но слышать приятно…

Он затянулся еще раз, стряхнул сигарету в пепельницу, поднял голову и посмотрел на Цкуру.

– Главная цель всех этих сект и семинаров – выуживание денег из карманов паствы. Для чего у них применяются довольно грубые способы промывки мозгов. Мы же ничего подобного не практикуем. По-настоящему солидных клиентов такие методы только отпугивают. Давить на психику тоже нельзя – так если чего и добьешься, то совсем ненадолго. Основной упор, конечно, на корпоративную дисциплину. А главное – эта программа обучения должна быть научно обоснована, практически выверена и адаптирована под то, что считается здравым смыслом. На долгий срок, заметим! Наша цель – не в том, чтобы вскармливать армию зомби. А в том, чтобы создавать рабочую силу, которая полностью соответствует ожиданиям фирмы, но при этом говорит себе: «Я думаю своей головой».

– Довольно цинично звучит, – заметил Цкуру.

– Ну, можно сказать и так.

– И что же, вам удается вколотить корпоративную дисциплину во всех и каждого?

– Нет, конечно. Тех, на кого наша программа не действует, всегда немало. Такие люди, как правило, разделяются на две категории. Первые – антисоциальные типы, или, по-английски, outcasts[29]. Те, кто сознательно не занимает конструктивной позиции, отрицая нашу программу «от головы». Или же просто не хочет подчиняться групповой дисциплине. Возиться с такими – пустая трата времени. Только и остается ждать, пока они сами не растворятся в тумане. Вторая же категория – те, кто действительно способен думать своей головой. И вот их-то, напротив, лучше вообще не трогать. Просто оставить как есть. Ибо это – избранные – элита, в которой нуждается любая система. Которую они со временем могут возглавить, если им сейчас не мешать. Но меж двух этих групп всегда существует прослойка тех, кто с удовольствием выполняет приказы, и прослойка эта довольно плотно загораживает остальным путь наверх. Таких людей – около восьмидесяти пяти процентов от общей массы. Вот на эти-то восемьдесят пять процентов я и ориентирую свой бизнес.

– И что же, он развивается по твоей концепции?

Красный кивнул.

– Да, пока все идет, как рассчитано. Начинали мы с маленькой фирмы из двух-трех работников, а теперь уже целый офис занимаем. Сегодня о нас знает весь город.

– Значит, ты составил список – чего ты не любишь делать сам и чего не хочешь терпеть от других, – и на его основе себе сделал бизнес-план? Он и есть твоя отправная точка?

Красный снова кивнул.

– Именно так. На самом деле, объяснить себе то, чего делать не хочешь – ни сам, ни по чьему-то приказу, – не так уж и сложно. Не сложнее, чем понять то, что делать все-таки хочешь. Разница лишь в том, от чего отталкиваться – от позитива или от негатива. Обычные теза и антитеза, не более.

«Но все-таки то, чем он занят, мне очень не по душе…» – прозвучал в голове Цкуру голос Синего.

– А может, это просто твоя персональная месть обществу? – заметил Цкуру. – Ответная реакция элиты на изгоев?

– А что? Очень может быть! – оживился Красный. И, довольно усмехнувшись, щелкнул пальцами. – Отличная подача. Дружище Цкуру захватывает инициативу!

– И как же ты продвигаешь свою программу? Выходишь к людям, выступаешь перед аудиторией?

– Ну, поначалу сам выступал, конечно. Когда, кроме меня, ее и объяснить-то никто не мог… Что, Цкуру? Не представляешь меня в такой роли?

– Уволь, – сказал Цкуру.

Красный рассмеялся.

– А кстати, почему? У меня отлично получалось! Не хочу себя хвалить, но руку набил неплохо. Понятно, что все это – шоу, но звучало убедительно. Теперь, правда, больше не выступаю. Все-таки по натуре я не гуру, а менеджер. Куча других дел и кроме этого. Основные курсы теперь ведут специально обученные инструкторы. А сам я все больше лекции читаю в разных фирмах. Со студентами в вузах провожу семинары по корпоративной адаптации. И еще издательство книгу мне заказало…

Выдержав паузу, Красный вдавил окурок в пепельницу.

– Главное в таком бизнесе – чтобы ноу-хау заработало в полную силу. А дальше уже ничего сложного. Буклеты пороскошней, реклама повъедливей да офис попрестижней. Изысканная мебель, миловидный талантливый персонал. Без имиджа – никуда! На это денег жалеть нельзя. Это основа репутации. Создал себе хорошую репутацию – дальше она все делает за тебя… Впрочем, дальше я пока решил не расширяться. Ограничусь масштабами Нагои с пригородами. Если бизнес выйдет из-под моего личного контроля, его качество упадет…

Красный как-то искательно посмотрел на Цкуру.

– Что, не заинтересовало тебя мое дело?

– Ну, я просто удивляюсь немного. Скажи мне кто в восемнадцать лет, что ты займешься таким бизнесом, я б ни за что не поверил.

– Думаешь, я сам бы поверил? – Красный хохотнул. – Я ведь еще в школе думал, что останусь в универе преподавать. А в студенчестве понял, что моя специальность – скучища и тягомотина. Бремя, которое совершенно не хочется влачить всю оставшуюся жизнь. А потом поступил в фирму и быстро осознал, что служба в офисе – тоже не для меня. Что я в очередной раз наступаю на те же грабли. Но с другой стороны, а как без проб и ошибок найти свое место под солнцем? Вот ты, скажем, как? Доволен своей работой?

– Ну, не то чтоб доволен… Но и не ропщу, – ответил Цкуру.

– И все потому, что работа – со станциями?

– Ну да. Говоря твоим языком – отталкиваюсь от позитива.

– И что, ни разу в своей работе не усомнился?

– Я каждый день делаю вещи, которые можно увидеть глазами. На сомнения времени не остается.

Красный улыбнулся.

– Ну, здорово, что говорить… Очень на тебя похоже.

В наступившей паузе Красный неторопливо вертел в пальцах зажигалку, но не прикуривал. Видимо, ограничивал число выкуренных за день сигарет.

– Ты пришел поговорить о чем-то конкретно, нет? – спросил Красный.

– О прошлом, – ответил Цкуру.

– Ну что ж, давай о прошлом.

– Конкретно – о Белой.

Глаза Красного за стеклами очков прищурились. Он погладил бороду.

– Я сразу подумал, что ты хочешь поговорить об этом. Как только получил твою визитку от секретарши.

Цкуру молчал.

– Белую очень жаль, – тихо продолжал Красный. – Слишком плохо умела радоваться жизни. Такая красавица, такой музыкальный талант – и такая ужасная смерть…

От того, что всю жизнь Белой изложили тремя короткими фразами, в душе Цкуру шевельнулось нечто вроде протеста. Впрочем, здесь, скорее всего, виновато время. Если Цкуру узнал о смерти Белой совсем недавно, то Красный жил с этим кошмаром в душе уже целых шесть лет.

– Возможно, теперь это уже не имеет смысла, – сказал Цкуру, – но я хотел бы развеять одно заблуждение. Не знаю, что рассказывала вам Белая, но я ее не насиловал. Никакого физического контакта между нами не было.

– Я полагаю, факты – нечто вроде города, который заносит песком, – отозвался на это Красный. – Бывает, песок со временем полностью хоронит под собою город; но бывает и так, что со временем ветер сдувает песок, и город является нам в своем первозданном виде. Твой случай – как раз второй. Развеется заблуждение или нет, ты не способен на такие поступки. И я это отлично понимаю.

– Отлично понимаешь? – эхом повторил Цкуру.

– Сегодня – да.

– И все потому, что ветер сдул весь песок?

Красный кивнул.

– Именно потому.

– Можно подумать, мы копаемся в истории древнего мира.

– В каком-то смысле мы действительно раскапываем историю древнего мира…

Несколько долгих секунд Цкуру смотрел своему другу юности прямо в глаза. Но ничего похожего на эмоцию там не увидел.

«Как бы мы ни хоронили воспоминания – историю не сотрешь…» – вспомнил Цкуру слова Сары. И повторил вслух.

Красный закивал.

– Точно! Мы можем прятаться от воспоминаний, но хода вещей нам изменить не дано. Именно это я и хотел сказать.

– И тем не менее вы тогда отвернулись от меня, – сказал Цкуру. – Все разом. Резко и жестоко.

– Да, верно. И это – исторический факт. Не хочу оправдываться, но ничего другого нам просто не оставалось. То, что рассказала нам Белая, звучало очень связно и правдоподобно. Она не хитрила, не притворялась. Над ней действительно надругались. Ее всю крутило от настоящей боли, из нее текла кровь. Для сомнений места не оставалось. Вот мы и порвали с тобой. И лишь потом перестали понимать, что же, собственно, происходит.

– В каком смысле?

Сцепив пальцы рук на колене, Красный задумался секунд на пять.

– Началось все с мелочей. Одна маленькая странность, потом другая… Сперва мы не придавали им значения. Мол, да ладно, с кем не бывает. Усмехнешься да забудешь. Но постепенно этих странных мелочей накопилось столько, что игнорировать их стало невозможно. И лишь тогда мы наконец сообразили, как все плохо…

Цкуру молча ждал продолжения.

– Судя по всему, Белая страдала душевной болезнью. – Красный взял со стола золотую зажигалку и продолжал говорить, вертя ее в пальцах и осторожно подбирая слова. – Кратковременной или хронической, я уж не знаю. Но по крайней мере тогда держалась, мягко говоря, странновато… У нее был музыкальный дар. Играла она очень талантливо. На наш взгляд – виртуозно. Но, увы, не так здорово, как хотелось ей самой. Не так, чтобы взорвать этим мир. Как бы ни оттачивала она игру, той цели, которую сама себе поставила, достичь не могла. Ты ведь знаешь, она всегда была упорной. Но в консерватории давление на ее психику росло с каждым месяцем. И она вела себя все страннее.

Цкуру кивнул. Но не сказал ни слова.

– С кем не бывает, – вздохнул Красный. – Особенно часто – с людьми искусства, как ни жаль. Ведь талант – нечто вроде сосуда. Сколько ни вливай, его объем не изменится. А то, что не влезло, польется через край.

– Да уж, действительно, с кем не бывает… – вроде бы согласился Цкуру. – Но откуда взялась история о том, что я заманил ее к себе домой в Токио, опоил, а потом изнасиловал? Что бы там ни случилось с ее психикой, но это уже как-то слишком, разве нет?

Красный кивнул.

– Именно! Вот мы и решили, что нельзя не поверить хотя бы частично. Зачем бы ей сочинять такой бред?

Цкуру представил город, занесенный песком. И высокий бархан, на котором сидит он сам, озирая сверху иссушенные солнцем руины.

– Но почему главный злодей в этом бреде – я? Именно я, а не кто-то другой?

– Да я-то откуда знаю? – Красный пожал плечами. – Может, она была тайно в тебя влюблена и, когда ты свалил в Токио, затаила обиду? А может, просто завидовала тебе, потому что сама мечтала смотаться отсюда куда подальше?.. Что за мотив ею двигал, нам уже никогда не узнать. Если там вообще был какой-то мотив.

Красный умолк, повертел в пальцах золотую зажигалку, затем продолжил:

– Пойми одно: ты уехал в Токио – а мы, все четверо, остались здесь. Я не собираюсь судить, плохо это или хорошо. Просто ты начал на новом месте новую жизнь. А нам нужно было остаться и пускать корни в Нагое. Ты ведь понимаешь, о чем я?

– О том, что послать меня вам показалось куда практичней, чем поссориться с Белой… Угадал?

Ничего не ответив, Красный вдохнул и медленно выпустил воздух из легких.

– Если подумать, – сказал он наконец, – психически из нас пятерых, пожалуй, ты оказался самым крепким. Хотя выглядел наивнее всех. А вот мы двинуть в большой мир не посмели. Испугались оторваться от родного гнезда и друзей. Не смогли покинуть уют и тепло. Как дети, которые не могут вылезти из теплой постели зимним утром. Тогда мы, помню, придумывали себе много всяких оправданий. Да теперь-то уж ясно, что к чему.

– Но вы не жалеете, что остались?

– Да нет… Думаю, никто не жалеет. У каждого и здесь было много шансов. Как говорится, дома и стены греют. Вот и президент кредитной конторы, что в меня вложился, прочел когда-то в местной газете про нашу волонтерскую деятельность, потому и поверил мне сразу. Ведь мы занимались всем этим без какой-либо выгоды для себя. А в итоге вот как обернулось… К тому же среди наших клиентов – много бывших студентов моего отца. У них в деловых кругах города нечто вроде общины. Профессор университета Нагои – здесь это, скажу тебе, громкое имя! Но в Токио, конечно, оно не сработает. Никто даже ухом не поведет. Согласен?

Цкуру молчал.

– Вот мы и решили, все четверо, остаться и попытать эти шансы. В каком-то смысле – не захотели вылезать из нагретой постельки. Да только в итоге вышло так, что в городе нас осталось только двое – Синий да я. Белая умерла, Черная вышла замуж и уехала жить в Финляндию. А мы с Синим, даром что почти соседи, даже не встречаемся никогда. Почему? Да потому, что говорить нам не о чем.

– А ты купи «Лексус». Сразу будет о чем поговорить.

Красный тут же подмигнул.

– А я на «Порше» езжу. «Каррера-4» со съемной крышей. Шесть скоростей – переключается, как ножом по маслу. Особенно на малой скорости. Никогда такой не водил?

Цкуру покачал головой.

– В общем, страшно она мне нравится, – продолжал Красный, – и менять ее ни на что не хочу.

– Ну, купи хоть один для фирмы… Все равно на расходы спишется.

– Наша клиентура ездит на «Ниссанах» и «Мицубиси». Сажать их в представительский «Лексус» никак не годится…

Они помолчали.

– А на похоронах Белой ты был? – наконец спросил Цкуру.

– Сходил, конечно. В жизни не видал более душераздирающих похорон – ни до, ни после. Клянусь. До сих пор мурашки по коже, как вспомню. Синий тоже пришел. А Черной не было. Она тогда в Финляндии рожать собиралась…

– Почему ты не сообщил мне о ее смерти?

Красный взглянул на Цкуру. Молча и как-то рассеянно, не прямо в глаза.

– Не знаю, – сказал он наконец. – Думал, кто-нибудь сообщит. Тот же Синий…

– Не сообщил никто, – сказал Цкуру. – О том, что ее больше нет, я узнал только неделю назад.

Красный покачал головой. И, словно пряча лицо, посмотрел куда-то в окно.

– Да, похоже, мы заварили страшную кашу. Я не оправдываюсь, но у нас тогда тоже нервишки пошаливали. Никто не понимал, что происходит. Нам казалось, уж ты-то знаешь, что Белую убили. А на похороны не пришел, потому что слишком тяжело…

Цкуру выдержал паузу. Потом спросил:

– Когда ее убили, она точно жила в Хамамацу?

– Да, уже года два. Жила одна, учила детей фортепьяно. Официальный преподаватель музыкальной школы «Ямаха». Что заставило ее переехать для этого в Хамамацу, я точно не знаю. Уж в Нагое она бы работу всегда нашла…

– И что за жизнь она там вела?

Красный вытянул из пачки очередную сигарету, вставил в рот, выдержал паузу и прикурил.

– За полгода до ее смерти я заехал в Хамамацу по работе. Позвонил Белой, выманил поужинать. Наша «нерушимая четверка» к тому времени уже распалась, мы почти не встречались. Так, перезванивались время от времени, да и все. Но тогда, в Хамамацу, я быстро закончил с делами и к вечеру захотел повидаться с Белой. Выглядела она куда спокойней, чем я предполагал. Похоже, она радовалась тому, что уехала из Нагои и начала новую жизнь. Мы с ней поужинали, поболтали о прошлом. В знаменитом трактирчике, где готовят угрей. Пива выпили – в общем, посидели неплохо. Она уже от алкоголя не отказывалась, как раньше, я даже удивился. И все-таки, как бы сказать… совсем без напряга не обошлось. Некоторых тем пришлось избегать.

– Некоторых? Это ты обо мне?

Скривившись, Красный с трудом кивнул.

– Ну да… Похоже, та история тогда здорово ее зацепила. Все никак забыть не могла. Но больше никаких странностей я в ней не заметил. Весело смеялась, болтала вполне толково. Казалось, этот переезд пошел ей на пользу. Вот только – хотя мне и трудно такое говорить – она перестала быть такой красивой, как раньше.

– Стала некрасивой? – переспросил Цкуру. Собственный голос показался ему каким-то очень далеким.

– Ну, как… Не то чтобы некрасивой. – Красный на секунду задумался. – Как бы лучше сказать… Лицо особенно не изменилось, по-прежнему красивое. Если не знать, какой она была в семнадцать лет, ничего особенного и не заметишь. Но я-то со школьных лет ее знал! И насколько очаровательна она была раньше, на всю жизнь запомнил! Вот только там, в Хамамацу, Белая уже была другой…

Красный слегка поморщился, будто вспоминая увиденное.

– Если честно, я тогда смотрел на нее с болью в сердце. Вся та энергия, что в юности била из нее фонтаном, куда-то пропала. От ее индивидуальности ничего не осталось. Она больше не цепляла душу, как прежде.

Над сигаретой в пепельнице поднималась струйка дыма. Чуть помолчав, Красный продолжал:

– А ведь накануне ей всего тридцать исполнилось. До старости – как до Луны! На встречу со мной она оделась как-то совсем уж скромно. Волосы узлом на затылке, косметики почти никакой. Впрочем, пускай, как угодно. Это все – внешнее, мелочи. Главное – то сияние, что она когда-то излучала, уже погасло. Она всегда была застенчива, но раньше в ней – без всякой связи с характером – бурлила энергия. Пылкость и внутренний свет просто рвались из нее наружу… Ты помнишь, о чем я? Но как раз этого при нашей последней встрече я в ней больше не обнаружил. Словно кто-то подкрался сзади и выключил ее из розетки. И это не возрастное, поверь. Годы тут ни при чем. Когда я узнал, что ее задушили, чуть с ума не сошел. Что бы там ни случилось, но умереть такой смертью – слишком кошмарно. Но все-таки странное чувство не отпускало… Будто жизнь у нее отняли еще до смерти.

Красный взял с края пепельницы сигарету, глубоко затянулся и прикрыл глаза.

– После ее смерти у меня в душе осталась очень глубокая рана. Дыра, которая никак не затянется.

Кабинет затопило молчанием. Жестким и напряженным.

– Ты помнишь пьесу, которую она часто играла? – спросил Цкуру. – Ференц Лист, «Le Mal du Pays». Совсем коротенькая.

Немного подумав, Красный покачал головой.

– Нет, такой не припомню. Помню только Шумана. Что-то известное из «Детских сцен». «Грезы», кажется… Это часто играла. А вот Листа – увы. А что?

– Да нет, ничего. Так, экскурсия в прошлое… – сказал Цкуру и бросил взгляд на часы. – Ладно. Столько времени у тебя отнял. Уж извини. Я рад, что мы поговорили.

Красный, не меняя позы, удивленно воззрился на Цкуру.

– Торопишься, что ли? – спросил он.

– Нисколько.

– Ну так давай еще поболтаем!

– Можно. У меня-то времени хоть отбавляй…

Красный помолчал, будто взвешивая слова на языке. И наконец спросил:

– А ведь я тебе больше не нравлюсь, верно?

Цкуру на несколько секунд онемел. Как от неожиданности вопроса, так и от того, что питать к Красному симпатию или антипатию отчего-то казалось ему неправильным.

– Да как тебе сказать, – произнес он, осторожно подбирая слова. – Само собой, когда нам было по семнадцать, я относился к тебе иначе. Но это вовсе не значит, что…

Красный нетерпеливо махнул рукой.

– Да брось ты! Не стоит деликатничать. Не старайся разглядеть во мне что-нибудь симпатичное. Сегодня я не нравлюсь никому на свете. И сам себе никак понравиться не могу. А ведь когда-то у меня было несколько прекрасных друзей, включая тебя. Но я их всех потерял. Точно так же, как Белая растеряла свою энергию… Но как бы там ни было, прошлого не вернуть. Распакованные товары обмену не подлежат. Остается жить с тем, что есть.

Сказав так, Красный опустил руку на колено и нервно, неритмично постучал по нему пальцами. Будто отсылал кому-то сообщение азбукой Морзе.

– Мой отец очень долго преподавал в универе и в итоге приобрел одну вредную профессиональную привычку. Даже дома с родными он разговаривал менторским тоном, будто лекцию читал, глядя на людей сверху вниз. Я это с детства терпеть не мог. А потом вырос – и стал замечать, что сам веду себя точно так же…

Его пальцы продолжали танцевать на колене.

– Все эти годы я думал о том, как страшно мы с тобой поступили. Все время думал, я не вру. Что поступать так с тобой у меня – у нас всех – не было ни малейшего права. И что когда-нибудь еще придется просить у тебя прощения. Только устроить это все как-то не получалось…

– Что уж там, – сказал Цкуру. – Прошлого все равно не исправить.

Красный помолчал, глубоко о чем-то задумавшись. А потом сказал:

– Послушай, Цкуру… У меня к тебе просьба.

– Какая?

– Мне нужно, чтоб ты меня выслушал. Я хочу рассказать тебе то, о чем не говорил еще никому на свете. Даже если это тебе совсем не понравится, я должен, потому что очень больно. Чтоб ты, братан, тоже знал, какой камень у меня на сердце. Конечно, я не рассчитываю на твое утешение. Просто хочу, чтоб ты выслушал меня, вот и все. Как в добрые старые времена…

Совершенно не представляя, к чему это все, Цкуру кивнул.

– Как я уже говорил, – продолжал Красный, – до вуза я не подозревал, что ученый из меня никакой. А пока не начал работать в банке – понятия не имел, что совершенно не гожусь в клерки… Признать это было нелегко. Получалось, я вроде как неспособен посмотреть на себя пристально и понять, кто я такой и чего хочу. Но оказалось, что и это еще не все. Только женившись, я вдруг осознал, что никак не предрасположен к женитьбе… Ну, то есть – к физической близости с женщинами. Понимаешь, о чем я?

Цкуру не ответил, и Красный продолжал.

– Просто не тянет. Не то чтобы совсем не могу. Но с мужчинами получается удачнее.

Кабинет затопила вязкая тишина. Абсолютно никаких звуков. Беззвучность явно входила в концепцию интерьера.

– Ну, это вовсе не редкость, – сказал Цкуру, чтобы разогнать эту странную тишину.

– Да, наверное, – вроде бы согласился Красный. – Скорее всего, ты прав. Вот только тому, кто внезапно осознал о себе такое, от этого не легче. Очень страшное чувство. Как будто… Как будто плыл вместе со всеми на судне, и вдруг тебя одного смыло за борт огромной ночной волной.

Цкуру вспомнил о Хайде. О том, как тогда, во сне (да, скорее всего, во сне) Хайда глотал его сперму. И о своем смятении… Смыло за борт ночной волной? Подходящее выражение.

– Все, что тебе остается, – жить, не обманывая себя, – осторожно произнес Цкуру. – Быть с собой искренним, и оттого свободным. Извини, но больше я тут ничего сказать не могу.

Красный вздохнул.

– Как ты знаешь, – сказал он, – Нагоя входит в десятку крупнейших городов страны. И в то же время здесь очень тесно. Людей полно, жизнь бьет ключом, от товаров с услугами в глазах темнеет. И только свободы выбора почти никакой. Жить здесь, не обманывая себя, людям вроде нас с тобой очень непросто… Какой горький парадокс, не находишь? С возрастом мы понемногу открываем свое истинное «я». Но чем дальше, тем больше теряем себя.

– По-моему, у тебя получится еще много всего хорошего, – очень искренне сказал Цкуру. – Искренне тебе этого желаю.

– Так ты больше на меня не в обиде?

Цкуру покачал головой.

– Да нет. Я вообще ни на кого не в обиде… братан.

И он вдруг поймал себя на том, что последнее словечко сорвалось с губ само. Без напряга.

Красный проводил Цкуру до самого лифта.

– Кто знает – может, уже не свидимся, – сказал он, когда они шагали по коридору. – Так что напоследок хочу рассказать тебе еще кое-что. Готов?

Цкуру кивнул.

– В начале каждого нового семинара для рекрутов я проделываю такой трюк. Осматриваю аудиторию, выбираю кого-то одного, прошу встать. И говорю ему: «Итак, у меня для вас две новости: хорошая и плохая. Начну с плохой. Вот этими клещами мне придется вырвать вам ногти – либо на руках, либо на ногах. Мне очень жаль, но так решено за нас с вами, и тут уже ничего не изменишь». С этими словами я достаю из портфеля и показываю огромные страшные клещи. Не торопясь показываю, чтобы все хорошо рассмотрели. А потом добавляю: «Хорошая же новость – в том, что вам предоставляется свобода выбора, где именно будут вырваны ваши ногти – на руках или на ногах. Для этого выбора у вас есть десять секунд. Не сможете выбрать – лишитесь ногтей на всех четырех конечностях». Сказав так, я поднимаю клещи и начинаю считать до десяти. «На ногах!» – кричит мой избранник примерно на счете «восемь». «Ну что ж, на ногах так на ногах, – говорю я. – Сейчас я этим займусь. Но сначала все-таки объясните. Почему вы пожертвовали ногами, а не руками?» – «Даже не знаю, – говорит он тогда. – Скорее всего, одинаково больно и то, и другое. Но надо же было выбрать что-то одно. Вот я и выбрал ноги…» И вот тогда я дружелюбно рукоплещу ему – и восклицаю на всю аудиторию: «Добро пожаловать в настоящую жизнь! Welcome to real life!»

Цкуру молча вгляделся в осунувшееся лицо бывшего друга.

– Наша свобода – всегда в наших руках, – добавил Красный и подмигнул: – Вот в чем вся соль этой истории…

Серебристая дверь лифта беззвучно отъехала в сторону, и на этом они расстались.

12

Через несколько часов после встречи с Красным Цкуру вернулся в Токио и к семи вечера был уже дома. Разобрал сумку, бросил в стирку белье, принял душ. А затем позвонил Саре. Не дозвонился, оставил сообщение: «Только что вернулся из Нагои, позвони, как сможешь».

Он прождал, не ложась, до одиннадцати, но Сара так и не позвонила. Звонок от нее раздался только на следующий день, когда он обедал в корпоративной столовой.

– Ну как Нагоя? – спросила она. – Сделал все, что хотел?

Он встал из-за столика и вышел в коридор, где было спокойней и тише. И в двух словах рассказал ей, как посещал автосалон Синего и офис Красного.

– Хорошо, что мы поговорили, – подытожил он. – Кажется, я понемногу начал понимать, что к чему.

– Ну и отлично, – сказала Сара. – Значит, не зря съездил.

– Готов поболтать с тобой об этом, если захочешь…

– Погоди минутку, загляну в расписание.

Она молчала секунд пятнадцать. Все это время Цкуру разглядывал за окном небоскребы Синдзюку. Небо закрыли плотные тучи, пахло дождем.

– Послезавтра вечером я свободна. А ты? – спросила Сара.

– Ну давай послезавтра вечером. Заодно и поужинаем где-нибудь, – ответил Цкуру. С его расписанием сверяться нужды не было. Там почти все вечера пусты.

Они договорились о встрече и попрощались. Отключив мобильник, Цкуру ощутил что-то странное в груди. Словно кусок еды застрял в пищеводе и не желал перевариваться. До разговора с Сарой этого чувства не было. Точно не было. Но что оно могло означать, если вообще означало что-либо, оставалось загадкой.

Он прокрутил в памяти все детали их диалога. О чем говорили, как она реагировала, что именно уточняла. Нет, ничего необычного вспомнить не мог. Спрятав мобильник в карман, он вернулся за столик. Но аппетит, как назло, совершенно пропал.

* * *

Остаток того дня, как и весь следующий, Цкуру на пару с молодым ассистентом, только пришедшим в фирму, инспектировал станции, которые нуждались в новых лифтах. Он объяснял новичку, чем отличаются чертежи у них в конторе от станций на самом деле. Между исходными проектами и реальностью всегда существует разница. Причин тому много, но перед тем, как начать реконструкцию, крайне важно заточить планы под реальность. Ибо если серьезные погрешности обнаружатся уже после начала монтажа, исправить ничего не удастся. Работать по несверенным чертежам – все равно что высаживать десантный батальон на вражеский остров, пользуясь картой со сплошными ошибками.

Покончив с чертежами, они поговорили с начальником станции о последствиях, к которым может привести подобная реконструкция. Так, новые лифты исказят геометрию здания, изменится пассажиропоток. Все это нужно учитывать заранее. Конечно, главное – безопасность пассажиров, но нельзя забывать и о том, как должны передвигаться в процессе работы станционные служащие. Задача Цкуру – уложить все это в единый план и внести в чертежи необходимые изменения. Работа не из простых, но от ее результатов зависят человеческие жизни. И Цкуру выполнял ее кропотливо и основательно. Собирал все проблемы воедино, составлял список задач, прорабатывал пункт за пунктом, что у него всегда получалось отлично. А заодно объяснял азы профессии новичку. Этот юноша, Сакамото, только что закончил инженерный факультет университета Васэда. Он был пугающе молчалив, длиннолиц и никогда не улыбался. Но все объяснения схватывал на лету – и отлично справлялся с расчетами. Цкуру чувствовал: из парня выйдет толк.

Целый час они обсуждали с начальником станции детали нового оборудования для платформы скорых поездов. Настало время обеда, начальник заказал всем по бэнто[30], и они поели прямо у него в кабинете. И уже за чаем поболтали о том о сем. Начальник, общительный толстяк средних лет, рассказал кое-что из истории своей станции. Цкуру всегда любил слушать такие профессиональные байки ветеранов. Постепенно разговор зашел о забытых на станции вещах. Чего только люди не забывают в поезде или на перроне! И урну с прахом покойника, и парик, и ножной протез, и даже рукопись неопубликованного романа (начальник пробовал читать, да бросил – уж больно скучный), и аккуратно уложенная в коробку окровавленная мужская сорочка, и живая гадюка, и целая пачка – штук сорок, не меньше – цветных фотографий женских половых органов, и огромная и красивая деревянная рыба из буддийского монастыря[31]…

– А было и такое, от чего можно остаться заикой на всю жизнь, – добавил начальник станции. – Как-то моему коллеге, начальнику соседней станции, доставили забытый саквояж с трупиком мертворожденного младенца. Хорошо хоть со мной пока ничего подобного не случалось. Хотя на станции, которой я заведовал раньше, мне однажды принесли человеческие пальцы, замоченные в формалине…

– Ну и гадкое, наверно, зрелище, – заметил Цкуру.

– Да уж, приятного мало! – воскликнул начальник. – Аккуратно завернутая баночка из-под майонеза. С прозрачной жидкостью, в которой два пальчика плавает. Маленькие такие, похожи на детские. Я, понятное дело, тут же в полицию позвонил. Мало ли, может, какое-то преступление? Приехали полицейские и пальцы с собой забрали…

Он отхлебнул еще чаю.

– А где-то через неделю приехал тот же коп, что их забирал. И начал дотошно расспрашивать нашего сотрудника, который все это нашел в туалете. На той беседе я сам присутствовал. По словам полиции, то были вовсе не детские пальчики. Лабораторная экспертиза показала, что это шестые пальцы. Два шестых пальца взрослого человека, который когда-то с ними родился… Оказывается, иногда люди рождаются с шестью пальцами на каждой руке. Как правило, родителям это сразу не нравится, и малышу ампутируют лишние пальцы сразу. Но некоторые так и вырастают шестипалыми. И те, кто решается на подобную операцию уже взрослыми, обычно хранят свои отрезанные шестые пальцы в баночках с формалином. Как предположило следствие, эти пальцы принадлежали мужчине, который отрезал их лет в тридцать, но как долго носил их с собой уже отрезанными, неизвестно. Как вышло, что он забыл их в туалете на станции, если только не выбросил специально, даже представить трудно. Но преступления здесь, похоже, не было. В конце концов находку так и оставили в полиции. Заявлений о том, что кто-то забыл свои пальцы, на станцию от пассажиров не поступало. Видимо, до сих пор так и хранятся на полицейском складе…

– Странная, однако, история, – сказал Цкуру. – Если хозяин с детства берег свои шестые пальцы, зачем бы ему вдруг понадобилось их отрезать?

– Да, сплошные загадки, – согласился начальник станции. – После этого я специально проверил о шестых пальцах все, что мог. Синдром этот называется «полидактилия», и среди его носителей особенно много людей в чем-нибудь выдающихся. Не знаю, правда ли, но говорят, что у Хидэёси Тойотоми[32] было по два больших пальца на каждой руке. История знает и много других примеров – знаменитых пианистов, художников и даже бейсболистов. В художественной литературе шестипалым был доктор Лектер из «Молчания ягнят». Полидактилия – явление довольно распространенное, обычная наследственная черта. И хотя у каждой расы статистика немного отличается, в среднем на свете из каждых пятидесяти младенцев рождается один шестипалый. Просто, как я уже говорил, большинству таких детей удаляют лишние пальцы по родительской воле еще до того, как им исполнится год. Ведь именно с года все наши пальцы начинают функционировать в полную силу. Вот почему мы так редко встречаем шестые пальцы в обычной жизни. Я и сам никогда не слыхал о шестых пальцах, пока кто-то не забыл их на моей станции.

– И все-таки странно, – заметил Цкуру. – Если это обычная наследственная черта, почему так мало народу готово остаться шестипалыми?

Начальник покрутил головой.

– Кто их знает… Сложный вопрос.

И тут Сакамото, молча обедавший с ними, внезапно заговорил – с таким напряжением, словно откатывал тяжеленный валун от входа в пещеру:

– Извините, что вмешиваюсь в беседу старших, но… разрешите и мне пару слов?

– Да, конечно, – ответил удивленный Цкуру. Кто-кто, а этот парнишка явно не был любителем высказываться публично. – Говори, что хочешь.

– Громкий термин «наследственность» очень многие понимают превратно, – произнес юноша. – Если какое-то отклонение переходит по наследству, это еще не значит, что оно будет передаваться до бесконечности. Подобное генетическое отклонение прерывается, достигнув критического уровня, и не становится нормой. В конце концов, побеждают сильнейшие. Обычный естественный отбор. Конечно, я могу ошибаться, но полагаю, что шесть пальцев для человека все-таки слишком много. Для эффективного выполнения любой работы пять пальцев – не просто достаточно, но и оптимально. Вот почему шестипалых на свете – ничтожное меньшинство. Проще говоря, естественный отбор побеждает генетическую доминантность.

Выпалив все это на одном дыхании, Сакамото вновь замолчал.

– А и в самом деле, – согласился Цкуру. – Не зря же весь мир постепенно перешел от двенадцатеричной системы исчисления к десятеричной…

– Ну да, просто одна система управляется шестью пальцами, а второй достаточно пяти, – уточнил Сакамото.

– И откуда ты все это знаешь? – спросил его Цкуру.

– В университете ходил на лекции по генетике. Вне программы, из любопытства, – ответил юноша, слегка покраснев.

Начальник станции благодушно рассмеялся.

– Смотри-ка, даже в железнодорожной компании пригождаются знания по генетике! Вот уж действительно: что усвоил нутром – не вырубишь топором…

– И все-таки, – сказал Цкуру начальнику, – по-моему, для тех же пианистов шестые пальцы – бесценное сокровище, разве нет?

– Похоже, что нет, – возразил тот. – Говорят, пианистам шестые пальцы только мешают. Как и сказал Сакамото, управлять шестью пальцами для человека – обуза. А вот пятью, пожалуй, в самый раз.

– То есть, выходит, от шестых пальцев вообще никакой выгоды?

– Насколько я знаю, в средневековой Европе шестипалых сжигали на кострах как ведьм и колдунов. В странах, где была инквизиция, всех поубивали. Зато в Брунее, ходят слухи, всех шестипалых с рождения назначают шаманами племени. Хотя много ли в том выгоды, даже не знаю.

– Шаманами? – повторил Цкуру.

– Ну да. Брунейскими.

На этом обеденный перерыв закончился, завершился и разговор. Поблагодарив начальника за обед, Цкуру и Сакамото вернулись в контору.

Уже сидя над чертежами, Цкуру неожиданно вспомнил историю, которую ему когда-то рассказал Хайда о своем отце. А точнее – о джазовом пианисте, долго обитавшем в горном онсэне префектуры Оита. И о загадочном мешочке, который тот клал перед собою на инструмент, прежде чем начать игру. Уж не хранил ли он в том мешочке собственные шестые пальцы, замоченные в формалине? Может, по какой-то причине, уже взрослым, он ампутировал свои лишние пальцы и с тех пор всегда носил их с собой? А перед каждым исполнением обязательно клал на пианино. Как амулет или талисман…

Конечно, это всего лишь догадки, бездоказательные. И если такое правда случилось, то очень давно, более сорока лет назад. Но чем дольше Цкуру об этом думал, тем больше ему казалось, что именно такое объяснение могло бы заполнить пустоту, зиявшую в истории Хайды.

В мыслях об этом он и просидел до самого вечера с карандашом в руке.

* * *

На следующий день Цкуру встретился с Сарой в Хиро́о. Там, в маленьком бистро на краю жилого квартала, они заказали еду, и он рассказал ей о своих встречах с бывшими друзьями в Нагое. Заказ несли очень долго, но Сара слушала Цкуру внимательно, не отвлекаясь. И лишь иногда кое-что уточняла.

– Значит, Белая и всем остальным рассказала о том, что ты опоил ее и изнасиловал, так?

– Выходит, что так.

– И описала все это очень реалистично. Хотя вообще-то была стеснительной и разговоров о сексе всегда избегала, верно?

– Так сказал Красный.

– И еще она заявила, что у тебя два лица?

– Ну да. «Одно лицо внешнее, другое – внутреннее. Какого не представить и в страшном сне».

Сара крепко задумалась.

– Слушай, – наконец сказала она. – А ты ничего не забыл? Между вами точно не возникало случайной близости?

Цкуру покачал головой.

– Нет, ни разу. Я всегда следил, чтобы ничего подобного не случилось.

– Специально следил?

– Ну, пытался не думать о ней как о девчонке. И старался не оставаться с нею наедине.

Сара прищурилась и склонила голову набок.

– И что, остальные в вашей компании старались вести себя так же? То есть парни не держали девчонок за девчонок, а те – парней за парней?

– Я, конечно, не знаю, что думал каждый в отдельности. Но, как уже говорил, у нас было нечто вроде негласной договоренности. Которая никогда не нарушалась.

– Но это же так неестественно, тебе не кажется? В таком возрасте что для парней, что для девчонок флиртовать – обычное дело!

– Завести себе девчонку, чтобы встречаться с глазу на глаз, я в общем хотел. И, конечно, девчонками интересовался, как все нормальные парни. В принципе, мог бы закрутить роман с какой-нибудь подругой со стороны. Но в то время именно наш «союз пятерых» казался мне важнее всего. И даже в голову не приходило искать других отношений с кем-то еще.

– И все из-за этой вашей «вселенской гармонии»?

Цкуру кивнул.

– Я чувствовал, что без них мне чего-то не хватает внутри. Какой-то части меня, которой я не смогу обрести больше нигде и ни с кем.

– Выходит, – сказала Сара, – вы подавляли свою сексуальность, потому что не хотели разрушать «вселенскую гармонию» и разрывать такой идеальный круг?

– Теперь, спустя столько лет, многое и правда кажется немного странным. Но тогда все казалось совершенно естественным. Нам всем было по шестнадцать, с нами все случалось впервые. И оценивать себя со стороны мы еще не умели.

– Иными словами, вы были заперты в идеальном кольце вашей дружбы?

Цкуру на секунду задумался.

– В каком-то смысле. Возможно. Но нам самим в этом круге было весело и уютно. И я до сих пор о том не жалею.

– Оч-чень любопытно… – протянула Сара.

Отдельно Сару заинтересовала история о том, как Красный встречался в Хамамацу с Белой за полгода до ее гибели.

– Случай, конечно, немного другой, но это мне напомнило историю с моей одноклассницей, – сказала она. – Красавица, стильная, родители богачи, воспитывалась за границей, английским и французским владела, да еще и была круглой отличницей. Чем бы ни занималась, все вокруг только на нее и глазели. Всеобщая любимица, кумир младшеклассниц. В частной женской гимназии это многое значит, сам понимаешь…

Цкуру кивнул.

– После школы поступила в университет Сэйсин[33], на втором курсе поехала на стажировку во Францию. Потом вернулась, а еще через пару лет я ее встретила – и не узнала. Она – как бы лучше сказать… будто выцвела вся. Вот, если вещь какую-то долго на солнце держать, она выгорает, да? И лицом вроде не изменилась. Все такая же красивая, стильная. Да только цвет куда-то исчез. Когда на пульте от телевизора долго на кнопку яркости жмешь, вот так же получается. Очень странное впечатление. Как может выгореть человек всего за несколько лет…

Она доела свою порцию и попросила десертное меню.

– С ней мы были не особенно близки, но общих друзей хватало. И потом еще не раз пересекались в разных компаниях. И с каждым разом она обесцвечивалась все сильнее. Постепенно растеряла всю красоту, а за ней и простую привлекательность. И, кажется, поглупела. Общаться с ней стало скучно, она изрекала сплошные банальности. Замуж вышла в двадцать семь – за какого-то госслужащего, мужчину с виду скучного и пустого. Но сама толком не понимала, что больше не красива, даже не мила, и продолжала вести себя как королева. Смотреть на все это со стороны было очень нелегко…

Принесли десертное меню, и она погрузилась в его изучение. Потом закрыла и положила на край стола.

– Ее начали сторониться подруги – слишком уж больно им было видеть ее такой. Точнее, тут даже не столько боль, сколько паника. Паническая дрожь в сердце, так хорошо известная каждой женщине. Когда твое самое прекрасное время уже прошло, а ты не хочешь этого замечать, просто не можешь принять – и продолжаешь танцевать, хотя люди уже смеются у тебя за спиной и все больше тебя избегают… Просто ее час пробил раньше других, вот и все. Она расцвела быстро и бурно, как в весеннем саду, но так же скоро увяла…

Подошел официант, крашенный под блондина, и Сара попросила лимонное суфле. Десерт в ресторане она заказывала всегда, но сладкое совсем не портило ее фигуру.

– По-моему, насчет Белой тебе куда подробней объяснила бы Черная, – сказала Сара. – Даже если ваша «гармония» и правда была идеальной, девчонки что-то всегда обсуждают только между собой. Как Синий и сказал, верно? И обычно во внешний мир такие разговоры не просачиваются. Я допускаю, что все мы, девчонки, – болтушки. Но кое-какие тайны хранить умеем. По крайней мере, от парней.

Она бросила долгий задумчивый взгляд на стоявшего в сторонке официанта, словно жалела, что попросила лимонное суфле, и уже готова заказать что-нибудь другое. Но в итоге раздумала и посмотрела снова на Цкуру.

– А что, разве вы втроем не вели между собой чисто мужских разговоров?

– Да нет… не помню такого, – признался он.

– О чем же вообще вы разговаривали?

«О чем мы тогда разговаривали?» – задумался Цкуру. Но ничего конкретного в памяти не всплывало. А ведь спорили о чем-то, руками махали…

– Не помню, – повторил он.

– Странно, – сказала Сара и улыбнулась.

– В следующем месяце буду на работе посвободней, – сообщил Цкуру. – Если получится, слетаю в Финляндию.

Сара кивнула.

– Определишься – сразу сообщай. Постараюсь найти для тебя удобные рейсы и заказать отель.

– Спасибо, – сказал Цкуру.

Она взяла стакан с водой, отпила глоток. И провела пальцем по краешку стакана.

– Ну а ты в старших классах какой была? – спросил Цкуру.

– Серой мышкой, скажем так. Ходила в секцию по гандболу. Красавицей я не считалась, звездой в учебе не была…

– …держалась скромно, однако с достоинством?

Рассмеявшись, она покачала головой.

– К такой, как я, даже слово «достоинство» не подходило. Явное преувеличение… Если честно, меня почти никто вокруг не замечал. Наверно, я вообще не вписывалась в школьную систему координат. Учителя мне никогда не улыбались, девчонки из младших классов не пытались мне подражать. Никто из парней за мной не ухлестывал. От прыщей страдала. Собрала все альбомы группы «Wham!». Трусы и лифчики, что мне покупала мама, всегда были из скучного белого хлопка. Но даже у меня были хорошие подруги. Две. До такого «нерушимого союза», как у вас, конечно, далеко, но дружили мы очень крепко, делились всеми секретами. Пожалуй, только благодаря им мне и удалось пережить свою скучную юность с улыбкой.

– И с этими подругами ты встречаешься до сих пор?

Сара кивнула.

– Да, мы по-прежнему очень близки. Они-то обе уже замужем и с детьми, часто видеться не удается. Но иногда выбираемся вместе поужинать – часика на два или три. И поболтать обо всем, что в голову взбредет.

Официант принес лимонное суфле и эспрессо. Она с аппетитом принялась за суфле. Похоже, все-таки с выбором не ошиблась. Сквозь клубы пара над эспрессо Цкуру посмотрел ей в глаза.

– А у тебя сейчас есть друзья? – спросила Сара.

– Тех, кого можно назвать друзьями, вроде бы нет…

Четверых, что остались в Нагое, Цкуру когда-то считал друзьями. Много лет спустя на это мог рассчитывать Хайда, хоть и совсем недолго. А больше и вспомнить некого.

– И тебе не одиноко совсем без друзей?

– Не знаю, – ответил Цкуру. – Но даже будь они у меня, вряд ли я стал бы болтать с ними обо всем, что в голову взбредет.

Она рассмеялась.

– Для девочек такая способность – в каком-то смысле залог выживания… Хотя, конечно, готовность болтать о чем угодно – не единственный признак дружбы.

– Разумеется.

– Не хочешь, кстати, суфле попробовать? Очень вкусно.

– Да нет, лучше ты сама.

Она с удовольствием доела суфле, положила вилку, вытерла салфеткой губы, о чем-то задумалась. И посмотрела на Цкуру.

– А мы сейчас можем поехать к тебе?

– Конечно, – ответил он. И жестом попросил у официанта счет. – Так, значит, ты у нас – звезда гандбола?

– Я тебя умоляю, – только и сказала она.

Едва закрыв за собой дверь, они тут же обнялись. Цкуру был очень рад, что она снова дает ему шанс. Он ласкал ее на диване, затем увлек на кровать. Под мятно-зеленым платьем на Саре оказались узкие черные трусики с кружевами.

– Эти тебе тоже купила мама? – пошутил Цкуру.

– Дурачок, – хохотнула она. – Эти, конечно же, я сама.

– И никаких прыщей…

– Еще чего не хватало!

Она обхватила пальцами его отвердевший член.

Но как только Цкуру собрался с силами, твердость эта куда-то пропала. Такое с ним не случалось еще никогда. В голове все смешалось. Звуки вокруг затихли. Один лишь пульс отдавался в ушах.

– Только не вздумай расстраиваться, – сказала Сара, нежно гладя его по спине. – Просто обнимай меня. Мне этого достаточно. И не думай ничего лишнего.

– Ерунда какая-то, – пробормотал Цкуру. – Все эти дни так мечтал оказаться с тобой в постели…

– Видимо, твое ожидание перегрелось. Спасибо, что думаешь обо мне так серьезно.

И хотя они еще долго ласкались, эрекция так и не вернулась к нему. А потом Саре настала пора уходить. Они оделись, Цкуру проводил ее до метро. И по пути извинился.

– Да все и так хорошо, – сказала Сара. – Правда. Не бери в голову.

Нужно было что-то сказать, но слов не нашлось. И он просто сжал ее руку.

– Наверно, ты просто немного заблудился, – сказала Сара. – Съездил в Нагою, поговорил с бывшими друзьями, узнал о себе много нового – вот и запутался. Сильнее, чем думаешь.

И действительно, в голове Цкуру царил полный хаос. Двери, что были столько лет заперты, распахнулись – и реальность, от которой он так долго отворачивался, ворвалась в его жизнь свежим ветром. Немыслимые новости, которые он узнал о собственном прошлом, блуждали в его сознании, не находя, где осесть.

– В тебе словно что-то застряло, – сказала Сара. – И тормозит тебя изнутри… По крайней мере, я так чувствую.

Цкуру задумался.

– Ты хочешь сказать, поездка в Нагою так и не помогла мне разобраться с собой?

– Ну да. Мне так кажется. Хотя это всего лишь догадка, – сказала Сара. И очень серьезно добавила: – Может, как раз потому, что ты столько всего узнал, крайне важно выяснить все до конца.

Цкуру вздохнул.

– А может, я откупорил некий сосуд, который открывать не следовало?

– А если и так, то ненадолго, – ответила она ему в тон. – Как повторная волна у землетрясения[34]. Но ты все равно собираешь этот пазл, кусочек за кусочком. И это самое важное. Продолжай в том же духе – заполнишь все пустующие места.

– Но это может занять кучу времени.

Сара стиснула его руку с неожиданной силой.

– Послушай. Не нужно никуда торопиться. Потребуется время – и хорошо. А мне важнее всего просто знать, хочешь ли ты остаться со мной надолго.

– Конечно, хочу. Как можно дольше.

– Правда?

– Я не вру, – твердо ответил Цкуру.

– Ну и отлично. Время у тебя еще есть. А я могу и подождать. Тем более что и мне самой еще придется кое-что уладить.

– Что уладить? – не понял он.

Но на это Сара не ответила, только загадочно улыбнулась – и, помолчав, сказала:

– Езжай поскорее в Финляндию к Черной. И поговори с ней по душам. Уверена, она расскажет тебе кое-что очень ценное. Есть у меня такое предчувствие.

От станции метро Цкуру побрел домой. Лихорадочные мысли путались в голове. Казалось, само Время бежало сразу в нескольких направлениях. Он думал о Белой, думал о Хайде, думал о Саре. Прошлое и настоящее, память и чувства текли одновременно и никак не желали пересекаться.

Возможно, в человеке по имени «я» что-то искажено, перекручено и неправильно, думал он. Возможно, как и сказала Белая, под моим «внешним» лицом таится другое, какого не увидеть и в страшном сне. Нечто вроде обратной стороны Луны, которая всегда в темноте.

«Так, может, на какой-то другой ветке Времени я действительно изнасиловал Белую – жестоко, по-звериному и окончательно угробил ее бедную психику? И тогда же, из той темноты показал ей свое второе лицо?»

Тут Цкуру сообразил, что собирается перейти улицу на красный свет – услышал визг тормозов и ругань разъяренного таксиста.

Вернувшись домой, он переоделся в пижаму, забрался в постель, поставил будильник на двенадцать, выключил свет. И тут ощутил, что его член вдруг очнулся и рвется в бой. Просто каменный лингам, а не живой человеческий орган. До сих пор Цкуру даже не представлял, что такое вообще возможно. Вот же усмешка судьбы… Он горько вздохнул в темноте. Слез с кровати, зажег свет, взял с полки бутылку «Катти Сарк», налил виски в стакан, раскрыл наугад какую-то книгу…

Во втором часу ночи за окном хлынул дождь. Поднялся штормовой ветер, и тяжелые косые капли забарабанили по стеклам снаружи, пахнуло сыростью.

Итак, якобы именно в этой квартире я надругался над Белой, подумал он вдруг. Подпоил ее саке с каким-то зельем, а потом раздел и зверски изнасиловал. А она оказалась девственницей. Адская боль, жуткое кровотечение. Дикий случай, изменивший ему полжизни.

Слушая, как стучат капли по стеклу, он вдруг ощутил вокруг странную, непривычную пустоту. Как будто квартира его была живым существом со своими волей и сознанием. И в ее стенах Цкуру уже не мог разобрать, где настоящая правда, где нет. Согласно одной правде, он и пальцем не тронул Белую. Согласно другой – жестоко над ней надругался. Чем дольше он размышлял, в какой из двух правд ему следует находиться, тем хуже что-либо понимал. И заснуть сумел только в половине третьего.

13

По выходным Цкуру ходил в бассейн неподалеку от дома, всего в десяти минутах езды на велосипеде. Там он плавал кролем в строго определенном режиме: полторы тысячи метров за тридцать две или тридцать три минуты. Всех, кто быстрее, пропускал вперед. Плавать с кем-то наперегонки – не в его характере. Вот и в тот день, как всегда, он нашел пловца примерно одной с ним скорости – худосочного парня в черном костюме, черной шапочке и очках для плавания – и поплыл за ним.

В бассейне Цкуру снимал накопившуюся за неделю усталость, разминал затекшие мышцы. Именно в воде ему было спокойней, чем где-либо. Два получасовых заплыва в неделю помогали выстраивать отличный баланс тела и психики. А кроме того, на плаву очень здорово думалось. Как при дзен-медитации: когда задаешь телу нужные движенье и ритм, в голове начинают рождаться весьма любопытные мысли. Спускаешь их с поводка, точно гончих, – и пускай себе носятся в чистом поле.

– Плавание – самое приятное занятие после полетов в небе, – сказал он однажды Саре.

– А ты что, летал когда-нибудь по небу? – уточнила она.

– Пока еще нет, – ответил он.

Плавая тем утром, он много думал о Саре. Вспоминал ее лицо, ее тело, которое он не смог ублажить в их последнюю встречу, ее мысли, произнесенные вслух.

«В тебе словно что-то застряло, – сказала Сара. – И тормозит тебя изнутри».

Возможно, она права, думал он. Человек по имени Цкуру Тадзаки плывет по жизни без особых забот. Выпускник престижного вуза, «белый воротничок» в крупной железнодорожной компании. Работает от души, в фирме на хорошем счету. Начальники прислушиваются к его мнению. Не бедствует – отец после смерти оставил ему наследство, а также двухкомнатную квартиру в элитной многоэтажке недалеко от центра Токио. Банкам не должен. Не курит, почти не пьет, на развлечения денег не спускает. А если точнее – вообще их почти не тратит: не то чтобы экономит, просто не кутит, потому что вообще не очень хорошо представляет, на что можно потратить большие деньги. Машина ему не нужна. Два-три костюма есть – и ладно. Иногда покупает книги и компакт-диски, но эти суммы и тратами не назовешь. В рестораны почти не ходит, готовит дома. Белье себе и стирает, и гладит сам.

Не очень-то многословный, не особо общительный, но и затворником не назовешь. Нет-нет да и выходит на люди. На личном фронте приключений не ищет, но в партнершах для секса – из тех, с кем встречался до сих пор, – недостатка нет. Холостяк, не урод, выглядит обычно и опрятно. На такую приманку какая-нибудь рыба всегда клюнет. Особенно из одиноких дам, с какими его временами знакомили. Сара как раз из таких.

Ему тридцать шесть, и одинокой жизнью он не тяготится. Крепко сложен, ничем серьезным сроду не болел. «Летит по жизни, как птица по небу», – так думает о нем, наверное, большинство окружающих. По крайней мере, мать с сестрой считают именно так. «Ты слишком легко живешь, чтобы стремиться к женитьбе», – повторяли они. И со временем даже перестали обращаться к брачным агентам в надежде подобрать ему достойную пару. Да и все его сослуживцы, впрочем, того же мнения.

И действительно, жизнь Цкуру Тадзаки до сих пор можно назвать полной чашей. Ни разу еще он не горевал от того, что не мог добиться желаемого. Как, впрочем, никогда не радовался чему-либо добытому с большим трудом. Самым ценным во всей его жизни были, пожалуй, те четверо друзей юности. Но даже их он не выбирал себе сам; скорее, их можно назвать подарком Небес. Но подарок тот давно потерян. Или же Небеса просто забрали его обратно.

Сегодня же самая большая ценность для него – пожалуй, Сара. Он не был уверен в этом окончательно, однако именно эта женщина, пускай и старше его на два года, притягивала его гораздо сильнее других. Каждая встреча с нею согревала ему душу надолго. Ему казалось, он готов пожертвовать очень многим, чтобы добиться ее. Настолько глубокое чувство посещало его в жизни нечасто.

И тем не менее – хотя с чего бы? – что-то между ними было не так. Что-то мешало их отношениям развиваться свободно и естественно. «Не нужно никуда торопиться, – сказала она. – Я могу и подождать». Но если бы все было так просто! Каждый день люди движутся, куда-то перемещаются. Что случится с ними уже завтра – не знает никто…

С этими путаными размышлениями в голове Цкуру проплыл по двадцатипятиметровой дорожке туда и обратно, ритмично дыша: пол-лица над водою – резкий вдох, снова в воде – долгий выдох. Вскоре дыхание стало автоматическим, а число гребков туда и обратно сравнялось. И тогда он отдался этому ритму и стал считать только развороты.

Внезапно Цкуру заметил, что у парня, плывшего перед ним, уж очень знакомые ступни. Просто вылитый Хайда, один в один. От удивления он выдохнул – и сбил дыхание. В нос набралась вода, сердце заколотилось как бешеное, и выровнять общий ритм на плаву удалось далеко не сразу.

Ну, точно, продолжал думать он. Это же ноги Хайды. Тот же размер, те же формы. Так же двигаются, и буруны пены поднимают такие же. Взмах плавный, скупой и расслабленный. В студенчестве, плавая вслед за Хайдой, Цкуру постоянно видел эти ноги перед собой и уж их-то особенности запомнил, наверное, на всю жизнь.

Прервав заплыв на середине, Цкуру выбрался из воды, сел на стартовую тумбу и стал ждать, когда Хайда доплывет до конца дорожки и вернется.

Но это оказался совсем не Хайда. Из-за шапочки и очков Цкуру не разглядел лица, но парень был явно выше Хайды, шире в плечах и крепче шеей. А также слишком молод. Наверно, еще студент. Хайде же должно быть сейчас за тридцать.

Но даже выяснив, что обознался, Цкуру никак не мог успокоиться. Пересев на пластиковый стул у самого бортика, он пристально следил за незнакомцем. Плавает парень технично, никаких лишних движений. Точь-в-точь как Хайда. Ни брызг, ни шума. Руки взмывают в воздух одна за другой – и без малейшего всплеска входят пальцами в воду. Он никуда не спешит. В каждом движении – внутреннее спокойствие. И все-таки, несмотря на поразительную схожесть в воде, это был не Хайда. Наплававшись, парень выбрался из воды, снял очки, шапочку, вытер короткие волосы полотенцем и куда-то исчез. Лицо тяжелое, угловатое. Вообще ничего общего с Хайдой.

Решив, что на сегодня хватит, Цкуру зашел в раздевалку, принял душ и оделся. Вернулся на велосипеде домой. И уже готовя себе простой завтрак, вдруг подумал: «А ведь Хайда, пожалуй, один из тех, кто до сих пор тормозит меня изнутри…»

Отпуск для поездки в Финляндию Цкуру получил без особых хлопот. Неиспользованных отгулов у него накопилось, как снега на зимней крыше.

– В Финляндию? – только и спросило у него начальство, слегка ошарашенно.

Он объяснил, что хочет повидаться со школьным другом, который переехал в Финляндию. Иной возможности увидеться с ним в обозримом будущем, похоже, не подвернется.

– И что же там есть, в Финляндии? – полюбопытствовало начальство.

– Сибелиус, фильмы Аки Каурисмяки, «Маримекко», «Нокиа», муми-тролли, – навскидку припомнил Цкуру.

Начальство покачало головой. Похоже, ни к чему из этого списка оно интереса не питало.

Он позвонил Саре, и та составила ему график поездки – с прямыми рейсами из Нариты[35] в Хельсинки и обратно. Вылет из Токио через две недели, в Хельсинки четыре дня – и домой.

– Черную предупредишь? – спросила Сара.

– Нет, – сказал он. – Заранее сообщать не буду. Встречусь так же, как с парнями в Нагое.

– Но Финляндия гораздо дальше Нагои. Замучишься летать туда-сюда. Вдруг приедешь, а Черная уже три дня в отпуске где-нибудь на Майорке?

– Тогда ничего не поделать. Осмотрю финские достопримечательности да назад поеду.

– Ну, если ты к этому готов, смотри сам, – сказала Сара. – Но раз уж едешь в такую даль – может, осмотришь еще что-нибудь? Там ведь и Таллин совсем рядом, и Санкт-Петербург…

– Да нет, Финляндии вполне хватит, – ответил Цкуру. – Так и заказывай: Токио – Хельсинки, четыре дня в отеле – и обратно.

– Надеюсь, паспорт у тебя есть?[36]

– Когда в фирму поступил, меня сразу предупредили, чтобы держал наготове, так что продлеваю постоянно. Когда за границу по работе пошлют, неизвестно, зато для отпуска пригодится.

– В самом Хельсинки ты худо-бедно продержишься на английском, но как в провинции – не знаю. У моей фирмы есть в Хельсинки маленький офис, вроде представительства. Я сообщу им про тебя. Будет что непонятно, обращайся сразу туда. Там работает финка по имени Ольга, она может здорово тебе пригодиться.

– Спасибо, – сказал он.

– Послезавтра я по работе лечу в Лондон. Как только закажу тебе отель и билеты, сразу напишу. И пришлю тебе адрес с телефоном нашего офиса в Хельсинки.

– Понял.

– Так ты точно не хочешь договориться с Черной о встрече заранее? Все-таки летишь за полмира, через Северный полюс!

– Думаешь, сумасбродство?

Она засмеялась:

– Скорей уж безрассудство.

– Но именно так, я надеюсь, выйдет удачнее. Считай, мною движет что-то вроде шестого чувства.

– Тогда удачи, – сказала Сара. – Мы еще увидимся до твоего отъезда? Я прилетаю из Лондона в начале недели…

– Да нет, – ответил Цкуру. – То есть я, конечно, хотел бы. Но что-то велит мне сначала съездить в Финляндию.

– Что-то вроде шестого чувства?

– Вот-вот. Нечто похожее.

– Значит, ты всегда полагаешься на интуицию?

– Нет, не думаю. До сих я почти ни разу не принимал каких-то важных решений интуитивно. Станции по наитию не строят. На самом деле, я даже не пойму, шестое оно или вообще десятое. Просто… вот такое чувство.

– Однако теперь ты все-таки решил ему довериться? Чем бы оно ни являлось?

– Я недавно плавал в бассейне. И думал в воде всякие важные мысли. О тебе, о Хельсинки… Словно пробирался сам не знаю куда, полагаясь только на собственное чутье.

– И при этом плыл?

– Когда плывешь, вообще очень хорошо думается.

Сару, похоже, это очень заинтересовало.

– Прямо как лосось, – сказала она после паузы.

– В лососях я не разбираюсь.

– Лососи совершают очень долгие путешествия, повинуясь какому-то неведомому чутью, – пояснила Сара. – Смотрел «Звездные войны»?

– В детстве.

– «Да пребудет с тобой сила!» – процитировала Сара. – Чтобы ни в чем не уступить лососю.

– Спасибо. Вернусь из Хельсинки – сообщу.

– Буду ждать, – сказала Сара и отключилась.

И тем не менее за несколько дней до отъезда в Хельсинки Цкуру внезапно увидел Сару. Только она о том не узнала.

В тот вечер он отправился на Аояму[37] поискать подарки для Черной. Косметичку с японской вышивкой для нее и детские книжки с картинками на японском для детей. Лавочки с тем, что нужно, гнездились в одной из боковых улочек Аоямы. Потратив на покупки чуть ли не час, он решил отдохнуть и зашел в ближайшее кафе с огромными стеклянными окнами, выходившими на Омотэсандо. Сел за столик у самого окна, заказал кофе и сэндвич с тунцом и стал разглядывать предзакатный уличный пейзаж. Перед ним маячили фигуры пешеходов – в основном довольно счастливые с виду парочки. Все они, похоже, шли куда-нибудь развлекаться. А Цкуру их разглядывал, и его рассудок застывал до полной недвижности. Как хрупкое деревцо, замерзшее безветренной зимней ночью. В таком состоянии он почти не чувствовал боли. Той особенной боли, которую за долгие годы приучил себя не замечать.

Он желал, чтобы Сара сейчас была с ним. Но ничего не поделаешь. Сам отказался от встречи – счел, что так будет лучше. Сам заморозил собственные ветки в такой теплый и уютный летний вечер.

Верно ли он поступил? Кто знает. Стоило ли так уж доверять своему «шестому чувству»? Да, может, это вообще никакое не чувство, а просто шальная мысль? «Да пребудет с тобой сила!» – сказала Сара…

И он надолго задумался о лососях, совершающих долгие путешествия по темным морям, повинуясь то ли инстинкту, то ли еще какому чутью.

Именно в эту минуту в его поле зрения попала фигурка Сары. Все в том же мятно-зеленом платье с коротким рукавом и светло-коричневых туфельках, она спускалась по бульвару к Дзингу-маэ. Цкуру затаил дыхание и невольно нахмурился. Слишком уж это невероятно. Первые несколько секунд он был уверен, что видит мираж, фантом, который сам же и вызвал из глубин одинокой души. Но нет – никаких сомнений: то была настоящая Сара. Он вскочил, едва не опрокинув столик. Расплескал кофе из чашки на блюдце. Но тут же, будто обухом ударенный, рухнул обратно на стул.

Рядом с Сарой шагал средних лет мужчина. Крепко сложенный, не очень высокий. В легкой светлой ветровке, голубой рубашке и темно-синем галстуке в светлую крапинку. Прическа элегантная, волосы с проседью. Возраст – немного за пятьдесят. Нижняя челюсть тяжеловата, но в целом впечатление он производил приятное. На лице – маска сдержанного достоинства, какую любят нацеплять разменявшие полвека мужчины. Шагал он с Сарой под руку – так, словно знал ее уже много лет.

Приоткрыв рот, Цкуру следил за ними через стекло. И как будто хотел что-то произнести, но слова застревали в горле. Когда парочка поравнялась с его окном, Сара даже не глянула на него. Увлеченная беседой, она вообще не смотрела по сторонам. Мужчина что-то рассказывал ей, и она заливисто хохотала, показывая всему миру ровные белые зубы.

Вскоре сумеречная толпа поглотила их. А Цкуру еще долго глядел им вслед, робко надеясь, что Сара вот-вот вернется. Что она все-таки заметила его – и сейчас придет, чтобы все ему объяснить.

Но Сара больше не появилась. Лишь новые и новые силуэты проплывали мимо по тротуару.

Он сел поудобней на стуле, глотнул воды со льдом, каменея от вселенской тоски. В левой части груди болело так, словно там что-то вырезали острым скальпелем. Ему даже почудилось, будто под рубашкой кровоточит огромная рана. Подобная боль не посещала его уже очень давно. Наверное, с того самого лета на втором курсе, когда четверо лучших друзей отсекли его от себя и выбросили как ненужную вещь. Он закрыл глаза и отдался этой боли – так же, как отдавал свое тело воде. Пусть уж лучше болит, решил он. Хуже всего, когда никакой боли уже не чувствуешь…

Все звуки смешались и превратились в тонкий писк за ушами. В тот особый шум, который слышишь только в глубочайшей тишине. Раздается он не снаружи, а из внутренних органов. Все люди живут со своим шумом внутри. Но услышать его не удается почти никогда.

Он открыл глаза, и ему почудилось, будто мир вокруг слегка изменился. Пластмассовый столик, белая кофейная чашка, наполовину съеденный сэндвич, старенькие механические часы «Таг Хойер» на левом запястье (память об отце), недочитанная вечерняя газета, деревья вдоль тротуара, светящаяся все ярче витрина через дорогу… Все это казалось теперь неуловимо искривленным, деформированным, потерявшим пропорции и масштаб. Цкуру несколько раз вздохнул, приходя в себя.

Он знал: его странная боль души – не от ревности. Как проявляется ревность, Цкуру помнил отчетливо. Однажды ревность пришла к нему во сне и буквально вывернула его наизнанку. Нечеловеческое страдание, от которого не спастись. Однако сейчас никакого страдания не было. Только непроглядная тоска человека, которого бросили на самое дно глубокой и темной ямы. Но все же тоска – всего лишь тоска. Боль от нее обычная, физическая. И уже за это Цкуру был ей благодарен.

Сильней же всего терзало его не то, что Сара шла по улице под руку с другим. И даже не вероятность того, что с этим другим она могла уже не раз переспать. Хотя, конечно, представлять, как она раздевается и отдается кому-то еще, кроме Цкуру, было невыносимо. И ему пришлось очень постараться, чтобы выкинуть эту кошмарную сцену из головы. Но как бы там ни было, Сара – самостоятельная тридцативосьмилетняя женщина. Не замужем, свободна душой и телом. У нее своя жизнь. Так же, как у Цкуру – своя. Она вправе ходить куда вздумается и делать все, что ее душа пожелает.

Сильнее всего Цкуру поразил ее смех – открытый, от всей души. Когда тот мужчина что-то рассказывал, лицо ее буквально сияло от счастья. С Цкуру она не бывала такой никогда. С ним она – о чем бы ни говорили, чем бы ни занимались, – всегда оставалась строгой и сдержанной. Вот что теперь разрывало его душу на части, жестоко и непреклонно.

Вернувшись домой, он решил собраться к поездке. Все-таки если занять руки делом, можно не думать ни о чем другом. Вещей, впрочем, оказалось немного. Сменное белье на несколько дней, туалетные принадлежности в кейсе, несколько книжек, чтобы читать в самолете, плавки и очки для бассейна (всегда с ним, куда бы ни поехал), складной зонт – вот, собственно, и все. Запросто можно взять с собою в салон. Даже фотоаппарат он брать не стал. Какой смысл в фотографиях? Больше всего ему сейчас требуются живые люди – и живые слова.

Собравшись в путь, он достал с полки «Годы странствий» Листа, которые не слушал уже очень давно. В исполнении Лазаря Бермана. Три пластинки, что много лет назад оставил в этой квартире Хайда. Исключительно для того, чтобы слушать три эти виниловых диска, Цкуру сохранил в доме старенькую вертушку.

Он вынул из конверта первую пластинку, поставил на проигрыватель стороной «В», опустил на дорожку иглу.

Год первый, «Швейцария». Цкуру сел на диван и закрыл глаза. «Тоска по родине» была восьмой по счету в цикле и первой на стороне «В». Чаще всего он начинает именно с нее и дослушивает до «Сонета Петрарки № 47» (четвертой поэмы Года второго, «Италия»). Затем пластинка заканчивается, игла автоматически возвращается на рожок.

«Le Mal du Pays»… Под эту тихую меланхоличную мелодию тоска его постепенно обретает видимые очертания. Будто к невидимой птице, парящей в воздухе, вдруг пристают мириады частичек пыльцы, и ее силуэт заполняет собой пустое пространство перед глазами.

На этот раз из пустоты возник образ Сары. В мятно-зеленом платье с коротким рукавом.

Где-то слева в груди опять засаднило. Но уже не мучительной болью, а скорее воспоминанием о ней.

Ничего не поделаешь, сказал он себе. То, что было пустым изначально, опустело снова. Только и всего. Кому ты собрался жаловаться? Люди приходят к тебе, убеждаются в твоей пустоте – и уходят дальше. И ты опять остаешься один, все такой же пустой – или даже еще пустее. Вот и все, разве нет?

И все-таки иногда эти люди оставляют после себя небольшие подарки. От Хайды вот остались «Годы странствий» на трех пластинках. Наверняка он оставил их специально. В то, что просто забыл, верится с трудом. А Цкуру в эту музыку просто влюбился. Она связывала его с Хайдой. Связывала с Белой. Как кровеносный сосуд, соединивший трех расставшихся когда-то людей. Очень тонкий, вот-вот лопнет, но в нем все еще бьется горячая кровь. Музыка так сильна, что это возможно. Всякий раз, слушая эти звуки, Цкуру оживлял тех двоих в своей памяти. Иногда ему даже чудилось, будто они тихонько сидят с ним рядом и дышат тем же воздухом, что и он.

Оба они исчезли из жизни Цкуру. Ничего не объяснив, совершенно внезапно. Впрочем, «исчезли» – не то слово. Скорей уж просто выкинули его из своих жизней за ненадобностью.

Конечно, эта рана не зажила до сих пор. Но в итоге разве каждый из них не нанес куда более страшную рану себе самому? В последнее время Цкуру все чаще думал именно так.

Да, возможно, я – человек-пустышка, рассуждал он. Но ведь именно в моей пустоте эти люди, хотя бы и ненадолго, обрели пристанище. Как одинокие ночные птицы находят себе приют под крышей брошенного дома, чтобы пережить день. Такие птицы наверняка любят сумеречные и тихие пустые пространства. А значит, и Цкуру должен быть благодарен собственной пустоте…

Последняя нота «Сонета Петрарки» растаяла, пластинка закончилась, игла возвратилась на рожок. И Цкуру поставил ту же сторону с начала. Игла бесшумно заскользила по дорожке, Лазарь Берман вновь заиграл «Le Mal du Pays». Как всегда, филигранно и с чувством.

Прослушав всю сторону еще раз, Цкуру переоделся в пижаму и забрался в постель. Погасил ночник у подушки – и опять поблагодарил Небеса за то, что его бездонная тоска не имеет ничего общего с ревностью. Пожирай его сердце ревность, он бы точно не заснул до утра.

Перед тем, как сон окутал его, он успел ощутить во всем теле удивительную мягкость и подумать, что не расслаблялся так уже очень давно. И это ощущение стало последним в тот небогатый на события день, за который он был благодарен.

Во сне он слушал, как гугукают ночные птицы.

14

Сойдя с самолета в аэропорту Хельсинки, он первым делом поменял иены на евро. Затем нашел пункт сотовой связи, где купил простейший мобильник для звонков с предоплатой. И, закинув сумку на плечо, отправился на стоянку такси. Там сел в старенький «Мерседес» и сообщил водителю название отеля.

Всю дорогу из аэропорта по скоростному шоссе он разглядывал темно-зеленые деревья и рекламные щиты с надписями на финском за окном. И хотя за границей он был впервые, ощущения, будто мир вокруг какой-то иной, не появлялось совсем. Разве что перелет получился очень уж долгим, но после посадки – все равно что приехал в Нагою. Только деньги в бумажнике стали другими, вот и вся разница. Даже одет он был как всегда – бежевые брюки, черная футболка, бледно-коричневый пиджак и кроссовки. Сменной одежды он не брал почти никакой: если понадобится, всегда купить можно.

– Откуда приехали? – спросил его по-английски таксист (средних лет, с бородой от уха до уха), поймав его взгляд в зеркале заднего вида.

– Япония, – ответил Цкуру.

– Далеко… А почему вещей так мало?

– Не люблю тяжелый багаж.

Таксист хохотнул.

– Кто ж его любит. Но почему-то у всех полным-полно вещей. Такова жизнь. C’est la vie…

Цкуру тоже рассмеялся.

– Чем занимаетесь? – поинтересовался таксист.

– Строю железнодорожные станции.

– Инженер?

– Да.

– И теперь приехали строить станции в Финляндии?

– Нет, я на отдыхе. Приехал повидаться со старым другом.

– Это хорошо, – сказал таксист. – Отдых и друзья – самое прекрасное, что есть в жизни.

Всех ли финнов так тянет на жизненные обобщения или же это привычка конкретного таксиста, Цкуру не знал. Но второй вариант ему нравился больше.

Минут через тридцать они подъехали ко входу в отель, и Цкуру вспомнил, что не проверил в путеводителе, нужно ли давать таксисту на чай, и если да, то сколько (если подумать, он вообще не проверял об этой стране ничего). Поэтому просто заплатил процентов десять сверх счетчика. Таксист с довольной улыбкой вручил ему незаполненную квитанцию, и Цкуру понял, что не ошибся. Или ошибся, но так, что таксист не обиделся.

Отель, который выбрала для него Сара, оказался старинным зданием в центре города. Коридорный, элегантный блондин, поклонился Цкуру в фойе, доехал с ним в классической клетке лифта до четвертого этажа и проводил в номер. Комната встретила его старой мебелью, огромной кроватью и выцветшими обоями с орнаментом из сосновых лап. Ретрованна на кошачьих лапах, окно открывается и закрывается по старинке вверх-вниз. Толстые шторы, полупрозрачный тюль. Запах давно забытых времен. За окном – широкая улица, по которой разъезжают зеленые трамваи. Очень спокойный номер. Ни кофеварки, ни телевизора, но они Цкуру и ни к чему.

– Благодарю. Это мне подойдет, – сказал он коридорному и протянул два евро на чай. Парень широко улыбнулся и с грацией умудренного жизнью кота покинул комнату.

Пока Цкуру принимал душ и переодевался, наступил вечер. Но за окном было по-прежнему светло как днем. На небосводе белела аккуратная половинка луны, напоминая кусок стертой пемзы, который подкинули в небо, а он почему-то завис там и не упал.

Спустившись в фойе, Цкуру подошел к рыжей консьержке и получил у нее бесплатную карту города. Затем сообщил ей адрес турфирмы Сары, и она обвела шариковой ручкой нужный дом на карте. От отеля до офиса было всего три квартала. По совету консьержки он купил проездной – единый для автобуса, метро и трамвая. Объяснив, как им пользоваться, консьержка вручила ему еще и карту маршрутов городского транспорта. На вид ей было лет сорок пять, зеленоглазая и очень приветливая. С ней, как и с любой женщиной старше его, Цкуру было очень спокойно и естественно. Видимо, страна пребывания тут ни при чем.

Отойдя в пустой угол фойе, он позвонил Черной домой. Трубку никто не взял, сработал автоответчик. Раскатистый мужской голос долго, секунд двадцать, говорил по-фински. Затем раздался короткий писк – похоже, машинка переключилась на запись. Ничего не сказав, Цкуру нажал отбой. И позвонил еще раз. Все повторилось. Говорил, скорее всего, ее муж. Смысла слов Цкуру не понимал, но сам голос звучал отчетливо и оптимистично. Голос здорового мужчины, у которого есть все, что нужно для спокойной, размеренной жизни.

Опять отключившись, Цкуру спрятал мобильник в карман и глубоко вздохнул. Недоброе предчувствие охватило его. А может, по этому адресу Черной сейчас нет? У нее муж и два малыша. Июль в разгаре. Вполне могла взять отпуск и уехать куда-нибудь на Майорку, как и предостерегала Сара.

Полседьмого. Турфирма Сары наверняка уже закрыта. Хотя чем черт не шутит… Он снова достал мобильник и набрал номер офиса. Вопреки опасениям, там еще кто-то был.

– Могу я поговорить с госпожой Ольгой? – спросил по-английски Цкуру.

– Ольга – это я, – ответили ему на английском без малейшего акцента.

Представившись, он объяснил, что этот телефон дала ему Сара.

– О да, господин Тадзаки! – сказала Ольга. – Сара нам о вас сообщала…

Он описал ей свою ситуацию. Дескать, приехал повидаться со старой знакомой, но трубку она не берет, что говорит автоответчик, ему непонятно.

– Вы сейчас в отеле, господин Тадзаки? – спросила Ольга.

– Да, – ответил он.

– Мы уже закрываемся. Через полчаса я подойду к вам. Вы могли бы дождаться меня в фойе?

Ольга оказалась женщиной лет двадцати семи в узких джинсах и футболке с длинным рукавом, невысокая, круглолицая и румяная. Казалось, она родилась на какой-нибудь преуспевающей ферме и воспитывалась среди добрых болтливых гусей. Узел золотистых волос на затылке, черная лакированная сумка через плечо. Широким шагом деревенского почтальона Ольга пронеслась к нему через все фойе. Пожав друг другу руки, они присели на огромный диван.

Сара приезжала в Хельсинки неоднократно, и всегда работала с Ольгой. Похоже, та не просто уважала Сару как напарницу, но и питала к ней чисто человеческую симпатию.

– Давно ее не видела, – сказала Ольга. – Как у нее дела?

– Порядок, – ответил Цкуру. – Только вертится как белка в колесе.

– По телефону она сказала, что вы ей очень близкий личный друг…

Цкуру улыбнулся. «Очень близкий личный друг», – повторил он про себя.

– Буду рада помочь вам, чем только смогу. Всегда обращайтесь, – мягко сказала Ольга и заглянула ему в глаза.

– Благодарю.

Он почувствовал: его проверяют, подходит ли он в любовники Саре. Что ж, придется как-то оправдывать это гордое звание.

– Давайте послушаем, что говорит автоответчик, – предложила Ольга.

Цкуру достал мобильник, набрал номер Черной. Ольга тем временем вынула из сумки блокнот, тонкую золотистую ручку и приготовилась записывать. Услышав гудок, Цкуру передал ей трубку. С крайне сосредоточенным видом она поднесла телефон к уху, быстро записала все что нужно и отключилась.

Да, подумал Цкуру, с такой помощницей и правда не пропадешь, Сара права.

– Скорее всего, это говорит ее муж, – сообщила Ольга. – В прошлую пятницу они всей семьей уехали за город на дачу. До середины августа не вернутся. Телефон дачи я записала.

– Это очень далеко?

Она покачала головой.

– Места он не сообщает. Но, судя по номеру, где-то в Финляндии. Если туда позвонить, думаю, можно узнать точнее.

– Буду очень признателен. Только у меня одна просьба, – сказал Цкуру. – Если можно, не упоминайте моего имени. Хочу, чтобы наша встреча была для нее неожиданностью.

Ольга, похоже, слегка опешила. Он попробовал объяснить:

– Мы крепко дружили в школьные годы. Но потом очень долго не виделись. Наверняка она даже не представляет, что я могу приехать сюда, чтобы встретиться с ней. Вот я и хочу появиться внезапно. Постучать в дверь – и посмотреть на ее лицо…

– Surprise![38] – воскликнула Ольга, отняв руки от коленей и повернув ладонями вверх. – Весело придумано, мне нравится.

– Лишь бы ей тоже понравилось.

– Так вы что же, были ее парнем? – спросила Ольга.

Цкуру покачал головой.

– Нет, тут другая история. Мы были из одной компании. Очень дружной. Вот и все.

Ольга задумчиво склонила голову.

– Друзья школьных лет, оставшиеся друзьями, – большая редкость. У меня тоже есть такая подруга. До сих пор часто встречаемся…

Цкуру кивнул.

– Так что же, эта ваша подруга вышла за финна, приехала сюда, и потому вы ее так долго не видели? Я так понимаю? – уточнила Ольга.

– Шестнадцать лет не встречались, – ответил Цкуру.

Ольга задумчиво потерла указательным пальцем висок.

– Понятно. Тогда попробую узнать, где она, не выдавая вас. Сейчас что-нибудь придумаю… Как ее зовут?

Цкуру написал имя Черной на страничке Ольгиного блокнота.

– А в каком городе была ваша школа?

– В Нагое, – ответил Цкуру.

Ольга снова взяла мобильник Цкуру, набрала номер. Через несколько гудков трубку взяли. Она заговорила на финском – еще приветливей, чем обычно. Что-то объяснила, выслушала какой-то вопрос, что-то коротко ответила. Несколько раз упомянула имя «Эри». И, похоже, кого-то наконец убедила. Взяла ручку и блокнот, быстро записала что-то под диктовку. А потом очень вежливо поблагодарила и отключилась.

– Я все узнала, – доложила она.

– О! Хвала Небесам…

– Ее фамилия теперь – Хаатайнен. Мужа зовут Эдварт. У него своя дача на берегу озера под городом Хямеэнлинна, к северу от Хельсинки, там он отдыхает каждое лето. С женой и детьми, понятное дело.

– И как же вы смогли столько узнать, не называя моего имени?

Ольга коварно улыбнулась.

– Пришлось немножко соврать. Я представилась курьером «Федэкса». Сказала, что на имя Эри пришла бандероль из Японии, и спросила, куда ее лучше переслать. Трубку взял муж, он и продиктовал мне адрес. Вот такой.

Она передала ему страничку из блокнота. Поднялась с дивана, отошла к консьержке, тут же вернулась с карманной картой Финляндии. И, развернув ее, обвела ручкой город на юге страны.

– Вот это – Хямеэнлинна. Более подробную карту, где показана их дача, посмотрим в «Гугле». Сегодня офис уже закрыт, а завтра я вам распечатаю.

– И долго туда добираться?

– Ну, это километров сто, на машине – часа полтора, смотря как ехать. Если по скоростному шоссе, даже сворачивать никуда не придется. А можно и на поезде, но по прибытии все равно еще машина понадобится.

– Я возьму машину в прокате.

– В Хямеэнлинне очень красивый замок на берегу озера, а еще там есть дом, в котором родился и вырос Сибелиус. Хотя у вас там, не сомневаюсь, найдутся дела поважнее… Можете заглянуть завтра к нам в офис? Мы работаем с девяти, приходите когда вам удобно. Рядом, кстати, аренда автомобилей, сразу же все и оформите, я помогу.

– Спасибо, что вы есть, да еще так близко, – сказал Цкуру. – Очень меня выручаете.

– Близкий друг Сары – и мой друг, – сказала Ольга и подмигнула: – Желаю вам встретиться с Эри. И удивить ее по полной программе.

– О да. Для этого я сюда и приехал.

Чуть замявшись, Ольга все-таки не выдержала:

– Конечно, это не мое дело, но… Раз уж вы добрались сюда из такого далека, должно быть, у вас к ней какой-то очень важный разговор?

– Для меня – важный, – ответил Цкуру. – А для нее, возможно, не очень. Собственно, я и приехал, чтобы это понять.

– Как все запутанно…

– А может, просто у меня такой запутанный английский?

Ольга рассмеялась.

– Объяснять что-либо в этой жизни вообще очень трудно. Не важно, на каком языке.

Цкуру кивнул. Похоже, делать вселенские обобщения о жизни – все-таки особенность финнов. Может быть, оттого, что здесь очень долгие зимы? Впрочем, она права. Язык тут, скорее всего, ни при чем.

Она снова встала, Цкуру тоже поднялся, и они пожали друг другу руки.

– Жду вас в офисе завтра утром, – сказала Ольга. – Разница во времени очень большая, да и темнеет у нас очень поздно, не сразу привыкнете. Лучше попросите, чтобы вас разбудили по телефону.

– Так и сделаю, – обещал Цкуру.

Она перекинула ремень сумки через плечо, все таким же широким шагом пронеслась по фойе и выскочила на улицу. Глядя строго перед собой и ни разу не обернувшись.

Страничку из ее блокнота Цкуру сложил вчетверо и спрятал в бумажник. Сунул карту в карман. И, выйдя из отеля, отправился бесцельно бродить по городу.

Теперь он, по крайней мере, знает, где Эри. Адрес в записке, она с мужем и детьми, у нее все в порядке. Следующий вопрос – обрадует ли ее появление Цкуру. А вдруг, несмотря на весь его перелет через Северный полюс, она даже не захочет с ним говорить? Что ж, и такое возможно. Как рассказывал Синий, после истории с изнасилованием именно Черная встала на сторону Белой и потребовала, чтобы все четверо оборвали с Цкуру всякие отношения. Что же она могла думать о нем после того, как Белую убили, а их компания рассыпалась, он даже представить не мог. Возможно, в ее понимании он заслуживает разве только разговора сквозь зубы.

Но тут уж, как говорится, не попробуешь – не поймешь[39].

Шел уже девятый час, но, как и сказала Ольга, небо и не собиралось темнеть. Многие магазины на улицах еще работали, прохожие сновали туда-сюда. В кафе и трактирчиках люди болтали и смеялись за пивом или вином. На старой улице, мощенной круглым булыжником, пахло жареной рыбой. Очень похоже на скумбрию, которую жарят в японских харчевнях. Цкуру понял, что проголодался, и пошел на запах, но в итоге забрел в какую-то подворотню, где никакой рыбы не было, а пахнуть рыбой постепенно перестало.

Тогда, махнув рукой на деликатесы, он зашел во двор ближайшей пиццерии, сел за столик и заказал «Маргариту» и чай со льдом. Да уж, подумал он, Саре будет над чем посмеяться. Перелететь за тридевять земель, чтобы съесть «Маргариту», и вернуться…

Однако пицца оказалась неожиданно вкусной – на углях, тонкое хрустящее тесто, ароматная и румяная.

В небольшой пиццерии было людно, просто яблоку негде упасть. Почти за всеми столиками – многодетные семейства, молодые парочки или компании студентов. У взрослых в руках кружки с пивом или бокалы с вином. Многие, не боясь никого стеснить, дымили сигаретами.

Осмотревшись, Цкуру заметил, что никто, кроме него самого, не сидит один, молча запивая пиццу холодным чаем. Люди громко болтали, перебивая друг дружку, но никаких языков, кроме финского, вроде бы не звучало. Все вокруг были местными, ни одного туриста. И только тут до Цкуру наконец дошло, что он за границей. Страшно далеко от Японии. Ужинал он почти всегда один, где бы ни оказался, и поэтому разницу заметил не сразу. Здесь он – не просто один, а один в глобальном смысле слова. Ибо здесь только он – иностранец, все остальные прекрасно разговаривают друг с другом на не понятном ему языке. Совсем не то, к чему он привык у себя в Японии. Что ж, неплохо, подумал он и вспомнил о принципе двойного отрицания. Иностранец, да еще и один-одинешенек – что может быть логичнее? Совершенно естественное состояние. Придя к этой мысли, он наконец успокоился и, жестом подозвав официанта, заказал бокал вина.

Вскоре вино принесли. А еще через пару минут у входа в заведение появился старичок в поношенном жилете и панаме, с аккордеоном и собакой на поводке. Уши у собаки стояли торчком. Привычным движением, точно ставит лошадь в стойло, он привязал собачий поводок к фонарному столбу и, оставив ее там, заиграл какой-то северный фолк. Играл здорово, самозабвенно, как и подобает настоящему ветерану уличной музыки. Публика то и дело подпевала ему. А потом стали заказывать песни, и кто-то попросил «Don’t Be Cruel»[40] Элвиса Пресли на финском. Все это время черная худая собака просидела недвижно, задрав голову к неведомой точке в небесах. И даже ухом ни разу не повела.

«Объяснять что-либо в этой жизни вообще очень трудно, – сказала Ольга. – Не важно, на каком языке».

Она права, подумал Цкуру, глотнув вина. Особенно если объясняешь не другим, а самому себе. Очень важно не перестараться, иначе где-нибудь обязательно вылезет ложь. Завтра ведь наверняка станет ясней, чем сегодня, поэтому лучше не торопиться и подождать. Ну а не станет ясней – что поделаешь. Бесцветный Цкуру Тадзаки останется таким и дальше. Кому от этого плохо?

Он снова подумал о Саре. О ее мятно-зеленом платье, беззаботном смехе и мужчине, с которым она шагала под руку. Но все эти мысли никуда его не вели. Души людей – одинокие ночные птицы. Долго выжидают добычу, затаившись, а когда приходит время, срываются с ветки и летят прямо к цели.

Он закрыл глаза и прислушался к аккордеону. Простая мелодия едва доносилась сквозь гул голосов. Как пароходный гудок, заглушаемый ревом прибоя.

Выпив полбокала, Цкуру положил на столик пару банкнот с какой-то мелочью и поднялся. Проходя мимо аккордеониста, бросил ему в шляпу монету в один евро, как поступали все, потрепал по загривку собаку у фонаря (та, впрочем, даже не шелохнулась) и побрел обратно в отель.

По дороге Цкуру купил в киоске бутылку минералки и более подробную карту южной Финляндии.

В скверике посреди широкой улицы стояли в ряд каменные шахматные столы, за которыми сидели люди и играли принесенными с собой фигурами. Здесь были только мужчины, в основном – старики. В отличие от публики в пиццерии, все игроки молчали, как и наблюдавшие за ними болельщики. Определенно, сосредоточенность требует тишины. По улицам ходило много пешеходов с собаками. Собаки тоже молчали. Вокруг пахло то жареной рыбой, то шавермой. На часах было почти девять, но цветочник все предлагал букеты самых разных сортов и оттенков, словно забыв о том, что надвигается ночь.

В отеле Цкуру подошел к стойке дежурного и попросил разбудить его в семь утра. И, вдруг вспомнив, добавил:

– Скажите, а где-нибудь поблизости есть плавательный бассейн?

Чуть сдвинув брови, дежурный задумался, а потом очень вежливо покачал головой, словно извиняясь за какие-то недоделки в истории своего государства.

– Мне очень жаль, – сказал он, – но бассейна поблизости нет.

Вернувшись в номер, Цкуру задернул как можно плотнее шторы, чтобы снаружи не пробивалось ни лучика света. Разделся, залез в постель. Но, подобно старым назойливым воспоминаниям, свет все равно пробивался в комнату непонятно откуда. Глядя в сумеречный потолок, Цкуру думал о том, как все-таки странно, что для встречи с Черной он приехал в Хельсинки, а не в Нагою. Свет белых ночей Северной Европы вызывал в сердце странную дрожь: тело требует сна, а голова продолжает бодрствовать.

Затем он стал думать о Белой. Вот уже очень давно она не приходила к нему во сне. А когда-то – снилась, и очень часто. В большинстве этих снов они занимались любовью, и он бурно кончал в нее. А потом просыпался, шел в ванную и, стирая испачканные спермой трусы, пытался разобраться в себе. Чего же все-таки у него к Белой больше? Мук совести – или желания обладать? Безумная смесь, способная родиться только в очень мрачном, никому не известном месте, где реальность перепутана с ирреальностью. Он подумал, как было бы здорово снова увидеть сон с Белой. О чем угодно и с какими угодно переживаниями.

Наконец он уснул, но никакого сна не увидел.

15

В семь утра зазвонил телефон, и Цкуру открыл глаза. Спал он очень долго и крепко, и по телу растекалась уютная истома. Он принял душ, побрился, почистил зубы, а истома все не проходила. Небо затягивали плотные тучи, но дождем, похоже, не пахло. Одевшись, Цкуру спустился в буфет и съел несложный завтрак.

В десятом часу он отправился в офис к Ольге. То была крошечная контора в домике на склоне холма, и кроме самой Ольги там работал только один сотрудник – долговязый мужчина с рыбьими глазами. Когда Цкуру вошел, тот объяснялся с кем-то по телефону. На стенах вокруг висели красочные плакаты – пейзажи Финляндии. Ольга вручила ему несколько распечаток – подробную карту местности. Если двигаться от Хямеэнлинны вдоль берега озера, вскоре попадаешь в совсем небольшой городок, где и находится дача семьи Хаатайнен. На этом месте Ольга ручкой поставила крестик. Озеро было узким и длинным, как река, и тянулось куда-то далеко за пределы карты. Видимо, сотни тысяч лет назад на этом месте полз ледник.

– Думаю, вы не заблудитесь, – сказала Ольга. – Финляндия – не Токио или Нью-Йорк. Дороги почти пустые. Просто следуешь указателям и стараешься не врезаться в лосей – и всегда добираешься куда нужно.

– Большое спасибо, – сказал Цкуру.

– Машину я вам забронировала. «Фольксваген Гольф», всего две тысячи километров пробегал. Даже скидку выбила, хоть и небольшую.

– Замечательно! Я вам очень обязан.

– Желаю, чтобы все у вас сложилось удачно. Раз уж специально в такую даль ехали. – Ольга лучезарно улыбнулась. – Если возникнут сложности, звоните мне сразу.

– Так и сделаю, – обещал он.

– А насчет лосей осторожнее. Очень глупые звери. Старайтесь сильно машину не гнать.

Они пожали друг другу руки и расстались.

В фирме по аренде автомобилей ему выдали почти совсем новенький «Гольф», и сотрудница за конторкой объяснила, как доехать от центра Хельсинки до скоростного шоссе. Немного запутанно, но разобраться можно. А уж на самом шоссе не заблудишься и при желании.

Под музыку по радио он поехал по хайвею на запад, стараясь не выжимать больше ста. Почти все машины обгоняли его, но ему было все равно. Не водил он уже давно, а тут еще и руль слева. Тем более что к Хаатайненам он хотел прибыть, когда те уже пообедают. Времени много, торопиться некуда. Передавали классику – легкий, немного манерный концерт для трубы с оркестром.

По обеим сторонам шоссе тянулся лес. Похоже, сочная, пышная зелень – национальная особенность финских трасс. В основном березы вперемежку с соснами, елями, кленами. Сосны высокие, корабельные, а березы – огромные и раскидистые, в Японии таких не встретишь. И еще какие-то лиственные. Хищные птицы с огромными крыльями плавали на ветру, высматривая на земле добычу. Иногда за окном виднелись фермы – просторные дома на пологих холмах, долгие ограды загонов для скота и скошенные травы, аккуратно уложенные какими-то механизмами в огромные круглые скирды.

В Хямеэнлинну он приехал к двенадцати дня. Оставил машину на стоянке и минут пятнадцать бродил по городку. Заглянул в кафе на центральной площади, выпил кофе, съел круассан. Рогалик оказался слишком сладким, зато кофе – крепким и вкусным. Небо над Хямеэнлинной, как и над Хельсинки, затягивали плотные тучи. Вместо солнца – лишь тусклое оранжевое пятно. От поднявшегося ветра на площади стало зябко, и Цкуру натянул тонкий свитер.

Туристов в Хямеэнлинне он почти не встретил. Только люди в повседневной одежде иногда проходили с магазинными пакетами в руках. И даже на главной улице городка витрины предлагали отнюдь не сувениры, а самые обычные вещи для местных жителей и обитателей летних дач. На другом краю площади стоял христианский собор, массивный, с большими округлыми куполами. Черные птицы стайками, точно волны прибоя, переносились с купола на купол и обратно. А белые чайки, разгуливая по каменной площади, цепкими взглядами наблюдали за окружающим миром.

Неподалеку от площади с нескольких лотков торговали овощами и фруктами. Цкуру купил пакет вишни, сел на скамейку, принялся есть. Пока он ел, две девочки лет десяти, стоя чуть поодаль, с любопытством его разглядывали. Наверное, в этом городишке нечасто появляются азиаты. Одна девчушка – высокая и миловидная, другая – загорелая и вся в веснушках. Обе с длинными косичками. Цкуру широко им улыбнулся.

Любопытные, словно чайки, обе осторожно подошли к нему.

– Китаец? – спросила высокая по-английски.

– Японец, – ответил Цкуру. – Похоже, но немножко не то.

На их мордашках проступило непонимание.

– Вот вы кто, русские? – спросил тогда Цкуру.

– Мы финки! – выпалила веснушчатая.

– Видите, и у вас то же самое, – сказал Цкуру. – Похоже, но немножко не то.

Они закивали.

– А что вы здесь делаете? – спросила веснушчатая. Так, словно тренировала английскую грамматику. Наверняка учит в школе английский, вот и решила потренироваться на иностранце.

– Приехал встретиться с другом, – ответил Цкуру.

– А вы долго летели сюда? – поинтересовалась высокая.

– Одиннадцать часов, – сказал он. – За это время два раза поел и посмотрел кино.

– Какое кино?

– «Крепкий орешек 12».

Они, похоже, остались довольны. Взялись за руки и убежали с площади, болтая юбочками, как перекати-поле на ветру. Не делая из жизни никаких вселенских выводов. Цкуру с облегчением вздохнул и доел вишню.

К даче Хаатайненов он подошел в половине второго. Найти ее оказалось не так легко, как надеялась Ольга, ибо ничего похожего на дорогу туда не вело. И если бы не сердобольный старичок, попавшийся на пути, Цкуру мог бы искать этот дом до скончания века.

Заметив, как Цкуру остановил машину и завис над картой из «Гугла», этот крохотный старичок в линялой охотничьей шапке и резиновых сапогах подъехал к нему на велосипеде. Из его ушей торчала буйная седая растительность, а глаза были налиты кровью – так, словно он на кого-то ужасно злился. Показав ему карту, Цкуру сообщил, что ищет дом господина Хаатайнена.

– Это недалеко. Давайте покажу, – предложил старик по-немецки, затем по-английски. Не дожидаясь ответа, он прислонил тяжелый черный велосипед к ближайшему дереву, забрался на пассажирское сиденье «Гольфа» и корявым, как старый сучок, пальцем ткнул куда-то вперед. Там, куда он указал, деревья расступались, открывая проселочную дорогу. А точнее – просто две колеи, между которыми зеленел высокий бурьян. Цкуру поехал по ним, вскоре показалась развилка. Впереди из земли торчал деревянный столб со стрелками вправо и влево, на которых краской вручную были написаны имена. На стрелке, смотревшей вправо, значилась фамилия «Haatainen».

Цкуру поехал вправо, пока не вырулил на большую поляну. За березовыми стволами сверкала на солнце озерная гладь. К маленькому деревянному причалу была пришвартована пластмассовая лодочка горчичного цвета. Совсем простенькая – порыбачить на досуге. Тут же на берегу стояла маленькая хижина с четырехугольной кирпичной трубой, рядом припаркован белый минивэн «Рено» с хельсинкскими номерами.

– Вот он, дом Хаатайнена, – угрюмо сообщил старичок. И, надвинув шляпу на уши так, словно собирался бороться с лютой метелью, смачно сплюнул себе под ноги. Жесткой, как камень, слюной.

– Спасибо, – сказал ему Цкуру. – Давайте я отвезу вас обратно к велосипеду. Дорогу я уже запомнил.

– Нет! Не нужно. Вернусь пешком, – сердито прокаркал старик. Смысл его карканья показался именно таким, хоть и на языке, которого Цкуру не знал. На слух прозвучало совсем не по-фински. Не оставив даже пары секунд для рукопожатия, старик выскочил из машины и широким шагом, не оглядываясь, двинулся прочь, будто сама Смерть, только что объяснившая умершим, как переправиться на тот свет.

Сидя в «Гольфе» на обочине среди летней травы, Цкуру проводил взглядом старика. А потом вышел из машины и глубоко вдохнул. Здешний воздух был куда чище, чем в Хельсинки. Свежий, словно только что изготовленный. Мягкий ветерок покачивал ветви берез и постукивал бортом лодки о деревянный причал. Где-то вдалеке резко вскрикивали птицы.

Он посмотрел на часы. Не прошел ли уже обед? Цкуру немного поколебался, но больше делать все равно было нечего, и он решил навестить Хаатайненов прямо сейчас – ступил в зеленую траву и направился к хижине. На солнышке у крыльца дремала собака, маленькая, с длинной коричневой шерстью. При виде Цкуру она вскочила и залаяла. Была она не на привязи, но тявкала так беззлобно, что Цкуру спокойно дошел до крыльца.

Лай, вероятно, услышали в доме. Не успел Цкуру шагнуть на ступени, как дверь распахнулась, и в проеме показался мужчина с густой золотистой бородой. Лет сорока пяти, не очень высокий, с длинной шеей и плечищами, похожими на огромную одежную вешалку. Шевелюра, все такая же золотистая, напоминала свалявшуюся щетку. Из-под нее выглядывали чуть заостренные уши. Клетчатая рубашка с коротким рукавом, линялые джинсы. Не убирая пальцев с дверной ручки, он смотрел на Цкуру. А потом окрикнул собаку, и та унялась.

– Хэллоу, – сказал Цкуру.

– Ко́ннити-ва́, – отозвался по-японски мужчина.

– Коннити-ва, – перешел тогда на японский и Цкуру. – Здесь живет господин Хаатайнен?

– Совершенно верно, – ответил хозяин на беглом японском. – Эдварт Хаатайнен – это я.

Цкуру поднялся по ступеням, протянул мужчине руку, тот пожал ее.

– Меня зовут Цкуру Тадзаки, – представился Цкуру.

– «Цкуру» – в смысле «создавать»?

– Да, именно тот иероглиф.

Хозяин широко улыбнулся.

– Я тоже кое-что создаю!

– Отлично, – сказал Цкуру. – Как и я.

Собака взбежала на крыльцо, потерлась головой о ногу хозяина. А потом точно так же – о ногу Цкуру, явно радуясь гостю. Цкуру протянул руку и потрепал ее по загривку.

– И что же создает Цкуру-сан?

– Строю железнодорожные станции, – ответил Цкуру.

– О… Кстати, а вы знаете, что первую железную дорогу в Финляндии проложили как раз между Хельсинки и Хямеэнлинной? Поэтому местные жители очень гордятся своей станцией. Почти так же, как домом Сибелиуса. Так что вы приехали в очень правильное место.

– Что вы говорите? Интересно, не знал. А что же создаете вы, Эдварт-сан?

– Леплю посуду из глины, – ответил Эдварт. – По размерам, конечно, со станциями не сравнить… Ну что же, входите, Тадзаки-сан!

– Не помешаю?

– Нисколечко! – Эдварт взмахнул руками. – Здесь всегда всем рады. А все, кто что-нибудь создает, – наши друзья. Таким мы рады еще больше…

Людей в жилище не оказалось. На столе – чашка с кофе и раскрытая книга в мягкой обложке на финском. Эдварт предложил Цкуру стул, а сам сел напротив. Заложив страницу закладкой, он закрыл книгу и отодвинул в сторону.

– Кофе? – предложил он.

– С удовольствием, – согласился Цкуру.

Эдварт встал, подошел к электрической кофеварке, налил в чашку кофе, поставил на стол перед Цкуру.

– Сахар? Сливки?

– Нет, спасибо, просто черный.

Кремовую кружку для кофе явно лепили вручную. Причудливой формы, с изогнутой ручкой, но держать в пальцах очень удобно. В ней так и читалась какая-то неуловимая интимность – нечто вроде домашней шутки, понятной только членам семьи.

– Эту чашку вылепила моя старшая дочь, – с улыбкой сообщил Эдварт. – Обжигал, конечно, я, но все-таки…

Глаза его были светло-серыми – удачное сочетание с золотистыми шевелюрой и бородой, Цкуру невольно залюбовался. Определенно, таким людям, как Эдварт, леса и озера подходят больше, чем мегаполисы.

– Как я понимаю, вы приехали пообщаться с Эри? – уточнил Эдварт.

– Да, у меня к Эри-сан разговор, – ответил Цкуру. – Она сейчас здесь?

Эдварт кивнул.

– Здесь… Гуляет с дочками после обеда. Наверно, у озера на поляне. Там прекрасно гуляется. Собака вернулась раньше, как всегда. Значит, и они вот-вот появятся.

– У вас прекрасный японский, – похвалил Цкуру.

– Я прожил в Японии пять лет. Сначала в Гифу, потом в Нагое. Осваивал японскую керамику. Если б не учил язык – ничего бы не получилось.

– И там вы встретились с Эри-сан?

Эдварт рассмеялся – очень светло и душевно.

– О да! И сразу влюбился без памяти. Восемь лет назад мы женились в Нагое, а потом переехали в Финляндию. И с тех пор лепим посуду здесь. Вернувшись, я какое-то время работал дизайнером на фабрике «Арабиа». Но уж очень хотелось заняться чем-то своим, вот и подался во фрилансеры. Еще дважды в неделю читаю лекции в университете.

– И каждое лето приезжаете сюда?

– Да, с начала июля по середину августа мы здесь. Неподалеку у нас с друзьями небольшая мастерская. Там я работаю с утра, а обедать прихожу домой. И оставшийся день до вечера – с семьей. Гуляем, читаем книги. Иногда все вместе рыбачим.

– Здесь очень красиво.

Эдварт жизнерадостно улыбнулся.

– Спасибо. Да, тихо, и работа спорится. Мы живем простой жизнью. Детям нравится. Эта природа – их родной дом.

Вдоль выбеленных стен, ближе к потолку, тянулись деревянные полки, на которых стояла посуда. Почти никаких других украшений в доме не было. Простые круглые часы на стене да музыкальный центр со стопкой компакт-дисков на старом массивном комоде.

– Примерно треть того, что на этих полках, создано руками Эри, – сказал Эдварт с гордостью в голосе. – У нее, как бы лучше сказать, природный дар. Врожденное чутье. Мы с ней выставляемся в нескольких магазинах Хельсинки, и кое-где ее работы куда популярней моих.

Цкуру слегка опешил. Черная лепит из глины посуду?

– Вот уж не знал, что она обожает керамику, – сказал он.

– Увлеклась она этим не сразу, – пояснил Эдварт. – Уже после обычного университета поступила в Институт искусств Айти, на отделение прикладных ремесел. Там-то мы с нею и встретились.

– Вот как? Я-то знал ее только лет до двадцати.

– Так вы с ней школьные друзья?

– Именно.

– Цкуру Тадзаки-сан… – Эдварт будто заново покатал это имя на языке. Прищурился, порылся в памяти. – А знаете, мне ведь Эри о вас рассказывала! Вы один из той «неразлучной пятерки», верно?

– Да, все так. «Нерушимый союз пятерых».

– На нашу свадьбу в Нагое из вас четверых пришло трое. Красный, Синий и Белая… Так, кажется? Ребята с «цветными» фамилиями?

– Точно, – сказал Цкуру. – Я, к сожалению, не смог.

– Ну зато сейчас сумели вырваться. – Эдварт радушно улыбнулся. По его золотистым усам пробежали яркие искры, как по дровам в костре. – Так вы, Тадзаки-сан, путешествуете?

– Ну да, – только и ответил Цкуру. Объяснять, как все на самом деле, пришлось бы слишком долго. – Отправился мир посмотреть, заехал в Хельсинки. Подумал, что неплохо бы в кои-то веки свидеться с Эри, вот в итоге к вам и добрался. Решал я все как-то спонтанно, поэтому заранее предупредить не успел. Надеюсь, вы не в обиде?

– Что вы, какие обиды? Да мы просто счастливы, что вы добрались к нам через полмира! Как удачно, что я сегодня решил остаться дома. Вот Эри обрадуется…

Хорошо, если так, подумал Цкуру.

– А можно взглянуть на ваши работы? – спросил он, показывая на полки вдоль стен.

– Конечно! Берите в руки, не стесняйтесь. Ее работы и мои стоят вперемежку, но их можно легко различить по ощущению. Думаю, вы сразу разберетесь, где чье.

Бродя вдоль полок, Цкуру разглядывал керамическую посуду – чашки, миски, тарелки. Иногда попадались вазы или кувшины.

Как и сказал Эдварт, авторство каждого мастера угадывалось с первого взгляда. Гладкая фактура, пастельные тона – это, конечно, работы мужа. Цвета – где гуще, где прозрачней – перетекают из оттенка в оттенок неуловимо, как ветер или вода, при этом – никаких рисунков, узоров или орнамента. Натуральный цветовой переход – рисунок сам по себе. Создание же всех этих переходов и переливов требует высочайшего мастерства. Это Цкуру легко представил, даже ничего не смысля в керамике. Намеренно скупой, без украшательства дизайн и ласкающая пальцы поверхность – вот что отличало творения Эдварта. Несомненно, в основе своей они питались традициями Северной Европы, но их отрешенная простота говорила и о влиянии японской гончарной школы. Удивительно легкие, сами ложатся в руку, очаровывают проработкой деталей. Настоящие шедевры, на такие способны очень немногие мастера. Нечего и говорить: на фабрике массового производства природный дар Эдварта просто никому бы не пригодился.

Посуда Эри была куда проще и технически явно проигрывала работам Эдварта в изяществе и филигранности. Грубоватые, с толстыми стенками и неровными краями, ее кружки и тарелки никак не дотягивали до столь же пронзительного великолепия. И все-таки от них исходила некая чудесная, расслабляющая теплота. Их диспропорции и шероховатости успокаивали, как одежда, сшитая из натуральных тканей, или перила веранды, на которых можно сидеть и разглядывать плывущие по небу облака.

На ее посуде, в отличие от керамики мужа, рисунки были всегда. На каждую чашку или тарелку будто случайным ветром нанесло листьев и то рассеяло как попало, то собрало в единый клубок, мелких и заковыристых. Эри разбрасывала их по общему фону в самых разных сочетаниях, а зрителю эти композиции казались то ностальгическими и печальными, то веселым буйством фантазии. Пожалуй, нечто похожее можно увидеть на ткани старых кимоно. Пытаясь понять, из каких же элементов эти рисунки состоят, Цкуру подносил их как можно ближе к глазам, но чем пристальнее смотрел, тем лишь больше запутывался. Какие-то непонятные загогулинки, не более. А глянешь издалека – обычные палые листья в осеннем лесу, по которым беззвучно крадутся безымянные дикие звери.

Для нее, в отличие от мужа, цвет служил не более чем фоном для рисунков. Как оживить изображение, как заставить его проступать из глины в нужном виде, зависело от правильно выбранного оттенка. И хотя краски на ее посуде всегда были бледными и невнятными, сами рисунки от этого только выигрывали.

Перебирая в руках посуду Эдварта и посуду Эри, Цкуру сравнивал то и другое на глаз. Должно быть, эта пара достигала подобного баланса и в жизни. Контраст между их работами лишь подчеркивал: каждый из них творит в своем стиле, но искренне радуется тому, что отлично получается у другого.

– Возможно, в том, что я хвалю работы своей жены, есть что-то неправильное, – сказал Эдварт, наблюдая за реакцией Цкуру. – Как это по-японски… Кумовство, да?

Но Цкуру лишь усмехнулся и ничего не ответил.

– Но я говорю это не как муж! Я взаправду обожаю ее творения. Наверняка очень многие могут ваять посуду и поизящней, но в том, что делает она, не тесно. Там много свободного места. Простор для души… Жаль, не могу выразиться конкретнее.

– Очень хорошо понимаю, о чем вы, – заверил его Цкуру.

– Именно эта способность и послана ей свыше. – Он указал пальцем куда-то в потолок. – Дар Небес. И я даже не сомневаюсь, что дальше как художник она будет только расти. Свободного места у нее впереди хоть отбавляй.

Снаружи залаяла собака, очень радостно и дружелюбно.

– А вот и Эри с дочками, – сказал Эдварт, обернувшись к двери, встал и направился к выходу.

Цкуру осторожно поставил очередное творение Эри на полку. И, не двигаясь с места, стал ждать, когда она появится на пороге.

16

Завидев Цкуру, Черная будто вообще не поняла, что происходит. Жизнерадостная легкость, с которой она впорхнула в дом, тут же улетучилась, и лицо ее опустело. Подняв очки от солнца на лоб, она стояла, не говоря ни слова, и просто смотрела на Цкуру. Не успела привести с прогулки детей, глянь – а в доме какой-то японец. Вроде бы незнакомый.

Младшая дочь лет трех держала ее за руку. А рядом стояла еще одна девочка, старше первой года на два. На обеих – одинаковые платья в цветочек и пластиковые сандалики. За распахнутой дверью лаяла собака. Эдварт высунулся, прикрикнул, и псина, тут же затихнув, улеглась на крыльце. Обе дочери, копируя мать, стояли, не говоря ни слова, и пристально смотрели на Цкуру.

За шестнадцать лет Черная изменилась не так уж сильно. Разве что девичья мягкость черт исчезла, сменившись четкостью и решительностью. Но волевой характер остался прежним, и глаза смотрели все так же искренне. Можно было не сомневаться – этот взгляд запал в душу не одному десятку людей. Плотно сжатые губы, здоровый загар на лице, густые черные волосы до плеч заколоты спереди, чтобы челка не падала на лицо. Грудь стала пышнее. Голубое летнее платье, кремовая шаль, на ногах – белые спортивные тапочки.

Словно ожидая объяснений, Черная посмотрела на мужа. Но тот лишь покачал головой. Тогда она перевела взгляд обратно на гостя и легонько закусила губу.

Цкуру смотрел на ее тело – крепкой здоровой женщины, чей жизненный путь не имел ничего общего с тем, как сам он прожил до сих пор. И вся тяжесть последних шестнадцати лет навалилась на него внезапным открытием. Он вдруг понял: некоторые истины на свете можно постичь, лишь увидев, как меняется женский облик.

А она все смотрела на него. И вдруг ее лицо слегка исказилось. Губы чуть дернулись, на правой щеке образовалась неглубокая ямочка, вернее – морщинка, в которой пряталась веселая горечь. Цкуру отлично помнил это ее выражение. Обычно оно появлялось, когда Черная хотела съязвить.

Но на этот раз она не собиралась язвить. Просто старалась найти хоть какое-то объяснение происходящему.

– Цкуру? – наконец предположила она.

Тот кивнул.

Первым делом она прижала к себе младшую дочь, словно пытаясь оградить ее от какой-то опасности. Не сводя взгляда с Цкуру, малышка прижалась к маме. Старшая дочь замерла чуть в стороне. Эдварт подошел к ней и ласково погладил по густым золотым волосам. Младшая была черноволосой.

Добрые полминуты никто не произносил ни слова. Эдварт гладил по голове старшую дочь, Черная обнимала младшую, а Цкуру стоял, как истукан, через стол от них. Как на картине с заранее продуманной расстановкой фигур. И центром этой картины была Черная. Она – или ее физическая оболочка – организовывала собой все окружающее пространство.

И она же первой пошевелилась. Отпустила дочь, сняла со лба темные очки, положила на стол. Взяла чашку, из которой пил муж, допила глоток остывшего кофе. Поморщилась. Похоже, она даже не понимала, что пьет.

– Налить тебе кофе? – предложил Эдварт.

– Да, пожалуйста, – сказала она. И опустилась на стул у стола.

Эдварт прошел к кофеварке и включил ее, чтобы разогреть кофе заново. Дочери, поглядев на мать, уселись на деревянной скамье под окном и снова уставились на Цкуру.

– Это действительно ты? – тихо спросила Черная.

– Самый настоящий, – ответил он.

Она буквально ощупала взглядом его лицо.

– Можно подумать, ты встретила привидение, – сказал Цкуру. Он хотел пошутить, но это не показалось забавным даже ему самому.

– Как же ты изменился, – сухо сказала Черная. – Просто не узнать.

– Все, кто меня давно не видел, говорят то же самое.

– Похудел… и повзрослел.

– Наверно, это потому, что я вырос?

– Наверное.

– А ты почти не изменилась, – заметил он.

Она покачала головой, но ничего не сказала.

Муж принес кофе, поставил перед ней. В маленькой чашке, которую, видимо, она же и вылепила. Черная положила одну ложку сахара, размешала и, вдохнув пар, сделала глоток.

– Съезжу-ка я с детьми в город, – бесстрастно объявил Эдварт. – Продуктов купим, да и машину заправить нужно.

Черная обернулась к нему и кивнула.

– Хорошо, давай.

– Тебе что-нибудь нужно?

Она молча покачала головой. Эдварт сунул в карман кошелек, снял с гвоздя на стене ключи от машины и сказал девочкам что-то по-фински. Те обрадовались и тут же вскочили со скамьи. До слуха Цкуру долетело слово «айскрим». Видно, отец пообещал угостить детей мороженым.

Встав на пороге, Цкуру с Черной смотрели, как все трое садятся в минивэн. Распахнув обе створки задней двери, Эдварт коротко свистнул, и собака, радостно повизгивая, запрыгнула в багажное отделение. Сев за руль, Эдварт высунулся из окна, помахал на прощание рукой – и уже через несколько секунд белый «Рено» скрылся за деревьями. А оставшиеся двое еще сколько-то смотрели машине вслед.

– Значит, это ты приехал на «Гольфе»? – спросила Черная, показав пальцем на припаркованную поодаль темно-синюю машину.

– Ну да. Прямиком из Хельсинки.

– А в Хельсинки ты зачем?

– С тобой повидаться.

Она прищурилась и заглянула ему в глаза – так, словно пыталась разглядеть в них какой-то очень сложный узор.

– Ты приехал в Финляндию, чтобы повидаться со мной? И больше ни для чего?

– Именно.

– После шестнадцати лет молчания? – уточнила она, не веря своим ушам.

– Ну, на самом деле так мне посоветовала подруга, – признался Цкуру. – Сказала, что мне станет лучше, если я с тобой встречусь и поговорю.

Губы Черной опять искривились, а в голосе зазвенела насмешка.

– Вот, значит, как. Твоя подруга сказала, что тебе станет лучше, если поговоришь со мной. И поэтому ты помчался в Нариту, вскочил в самолет и принесся в Финляндию. Без предупреждения – и без малейшей уверенности в том, что мы вообще встретимся.

Цкуру молчал. Борт лодки все постукивал о деревянный причал у берега, хотя ни ветра, ни волн на озере вроде бы не было.

– Боялся, если предупрежу, ты не захочешь меня видеть, – наконец ответил Цкуру.

– Это еще почему? – удивилась Черная. – Мы же друзья!

– Когда-то были. Теперь – не знаю.

Глядя на водную гладь меж стволами деревьев, она беззвучно вздохнула.

– Из города они вернутся часа через два. Успеем о многом поговорить.

Они вошли в дом, сели за стол лицом к лицу. Она расстегнула заколку, уронила челку на лоб и стала еще больше похожа на себя в юности.

– Только об одном прошу, – сказала она. – Не зови меня больше Черной. Просто Эри. И Юдзуки не зови Белой. Мы с ней теперь не желаем так называться.

– То есть эти имена для вас кончились?

Она кивнула.

– А ничего, если я останусь Цкуру?

Эри тихонько рассмеялась.

– Ты всегда и был Цкуру. Так что я не возражаю. «Создающий» Цкуру. «Бесцветный» Цкуру Тадзаки.

– В мае я съездил в Нагою, – сказал он. – Встретился с Синим, потом с Красным… Их-то, кстати, можно по-прежнему называть?

– Все равно. Лишь бы нам с Юдзу вернули настоящие имена.

– Ну, в общем, с обоими я поговорил. Хотя и не очень долго…

– У них все нормально?

– Да вроде бы, – ответил он. – И с работой, похоже, ладится.

– Все так же в Нагое? Один успешно торгует «Лексусами», другой выращивает конторских крыс?

– Точно.

– Ну а сам-то как? Доволен жизнью?

– В целом да… Работаю в токийской железнодорожной компании. Станции строю.

– Как же, слухи и до нас долетали, – сказала Эри. – О том, что живет наш Цкуру в столице, строит станции да вокзалы. И встречается с очень смышленой подружкой.

– Пока так, да.

– Значит, все еще холостяк?

– Он самый.

– Как всегда, стараешься жить по-своему?

Цкуру промолчал.

– Ну и о чем же вы говорили?

– О том, что произошло между нами шестнадцать лед назад, – ответил Цкуру. – И о том, что случилось с нами за эти шестнадцать лет.

– А с ними встретиться тебе тоже посоветовала подруга?

Цкуру кивнул.

– Она сказала, что я должен хорошенько разобраться в своем запутанном прошлом. Иначе я никогда от него не освобожусь.

– То есть она чувствует, что тебя… терзают какие-то нерешенные вопросы?

– Да, чувствует.

– И не хотела бы из-за этого тебя потерять?

– Пожалуй.

Эри стиснула в ладонях чашку, словно проверяя, насколько та горяча. И сделала глоток.

– Сколько ей лет?

– На два года старше меня.

Эри кивнула.

– Я так и думала. Тебе должно быть лучше с женщинами старше тебя.

– Возможно.

Они помолчали.

– Всю жизнь нас терзают какие-нибудь нерешенные вопросы, – наконец сказала она. – И все они связаны между собой. Не успеешь с одним разобраться, тут же другой навалится. И освободиться от них совсем, наверное, не так уж и просто. Ни тебе с твоей жизнью, ни мне с моей…

– Конечно, совсем освободиться – не просто. Но это не значит, что нужно давать им накапливаться нерешенными, – сказал Цкуру. – «Как бы мы ни хоронили воспоминания – историю не сотрешь»… Так сказала моя подруга.

Эри встала, подошла к окну. Потянула вверх раму, открыла – и снова села за стол. Под далекое прерывистое постукиванье лодки о причал ветер играл занавесками. Она смахнула челку со лба, положила руки на стол и посмотрела на Цкуру.

– Некоторые печати прирастают так, что их уже не сорвать.

– А никто не собирается срывать их насильно. Мне это не нужно. Я просто хотел бы взглянуть, что это за печати.

Эри посмотрела на свои руки. Они стали куда крупней, чем их помнил Цкуру. Длинные пальцы, стриженые ногти. Он представил, как эти пальцы вертят гончарный круг.

– Ты говоришь, я здорово изменился, – сказал Цкуру. – Да, я и сам так думаю. Шестнадцать лет назад мои лучшие друзья обрубили со мной отношения. И какое-то время – целых пять месяцев, если точно, – я жил с постоянной мыслью о смерти. То есть действительно и всерьез только о ней и думал. Ничего другого даже в голову не приходило. Не хочу преувеличивать, но я действительно дошел до последней черты. Стоял перед ней, глядел за нее и не мог отвести глаз. Но каким-то чудом умудрился вернуться сюда, в этот мир, а тогда мог умереть в любую минуту. Сейчас я оглядываюсь на то время… Думаю, у меня тогда что-то случилось с психикой. Не знаю, как такая болезнь называется, невроз или еще что. Но голова оставалась ясной. Никаких шумов или галлюцинаций. Очень странное состояние…

Он помолчал, глядя на ее недвижные руки, и продолжал:

– Те пять месяцев изменили меня полностью. Вся старая одежда стала мне велика. Из зеркала глядел совершенно другой человек. Видимо, тот, кем я и стал в душе. После кошмара, который я пережил, мне куда больше подходили его безумное лицо, его изможденное тело. И все потому, что от меня отреклись друзья. Это и стало главной причиной моего перерождения.

Эри слушала, не говоря ни слова.

– С чем бы лучше сравнить… – Он поискал слова. – Наверно, так чувствует себя человек, которого среди ночи смыло волной с палубы морского судна. – Сказав так, Цкуру поймал себя на том, что цитирует сравнение Красного. Он вздохнул и продолжил: – Сам ли я не удержался или кто-то меня столкнул, непонятно. Но судно поплыло дальше, а я остался барахтаться в черной холодной воде. Смотрел, как удаляются от меня огни палубы, на которой никто – ни команда, ни пассажиры – не знает, что я упал за борт. И что мне совершенно не за что ухватиться. Тот ужас преследует меня до сих пор. Лихорадочная дрожь от понимания того, что тебя выкинули, как мусор, и оставили барахтаться посреди холодного мрачного океана. Наверно, с тех самых пор я стараюсь ни с кем не сближаться – и всегда оставляю между собой и другими ничем не занятое пространство.

Цкуру поднял над столом руки и развел их примерно на ширину плеч.

– Не исключая, конечно, что я с рождения такой. И что выдерживать с людьми дистанцию – мое обычное свойство. Но ведь тогда, в старших классах, у меня и в мыслях не было сохранять какую-либо дистанцию между собой и вами. По крайней мере, насколько я себя помню. Хотя сегодня кажется, будто все это было в какой-то прошлой, не совсем моей жизни…

Эри потерла щеки ладонями, словно хотела умыться.

– Ты, наверное, хочешь узнать, что же на самом деле случилось шестнадцать лет назад, я так понимаю?

– Да, – ответил Цкуру. – Но прежде всего я хочу сообщить тебе, что Белой – то есть Юдзу – я не сделал ничего плохого.

– Разумеется, я это знаю. – Эри наконец отняла от лица ладони. – Ты никак не мог изнасиловать Юдзу. Это было ясно сразу.

– Но сперва ты все-таки поверила ей. Как поверили Красный с Синим.

Эри покачала головой.

– Нет, с самого начала не верила. За Красного с Синим ничего не скажу. Но я – не верила. Сам подумай. Разве ты на такое способен?

– Но тогда почему же…

– Почему я не стала за тебя заступаться? Почему настояла на том, чтобы все от тебя отреклись? Ты об этом?

Цкуру кивнул.

– Да потому, что Юдзу нуждалась в моей защите, – отчеканила она. – И ради этого, ничего не поделаешь, пришлось пожертвовать тобой. Спасать ее, продолжая заботиться о тебе, было физически невозможно. Я лишь могла одного из вас на сто процентов принять, а другого на столько же отвергнуть.

– Ты хочешь сказать, Юдзу была настолько… не в себе?

– Именно. Она уже доходила до ручки. И только я могла ей помочь.

– Но разве нельзя было все это мне объяснить?

Она резко покачала головой.

– Объясняться с тобой? Как ты это себе представляешь? «Эй, Цкуру, ты уж прости, но ты не мог бы немножко попритворяться, будто изнасиловал Юдзу? Так сейчас нужно. Просто у Юдзу малость поехала крыша, и с этим надо что-то делать. А чуть позже я все улажу, ты уж потерпи какое-то время… ну, скажем, годика два, идет?»… Думаешь, я смогла бы тебе такое сказать? Извини, но пришлось оставить тебя наедине с самим собой. Ничего другого просто не оставалось… Особенно если учесть, что Юдзу действительно изнасиловали.

У Цкуру перехватило дыхание.

– Кто?

Но Эри снова покачала головой.

– Этого никто не знает. Но то, что над ней надругались, – факт. Иначе бы она не забеременела. А сама Юдзу стала утверждать, будто это был ты. Очень уверенно: дескать, меня изнасиловал Цкуру Тадзаки, без вариантов. Да еще описала все, что ты с ней вытворял, в деталях и ярких красках. Вот нам и пришлось хотя бы частично ей подыгрывать. Даже веря в душе, что ты этого сделать не мог.

– Забеременела?

– Да. Никаких сомнений. Я сама ходила с ней к гинекологу. Понятно, не в клинику ее отца – в другую, на окраине…

Цкуру тяжело вздохнул.

– И что было дальше?

– Много всего, но в конце лета у нее случился выкидыш. И на этом все. Но саму беременность она не выдумала. Настоящий плод, невыдуманная потеря. Уверяю тебя.

– Но раз был выкидыш, значит…

– Да, она собиралась родить ребенка и воспитывать его одна. Аборта не хотела. Как бы все ни сложилось, убить живое она бы никогда не смогла. Сам знаешь, как она критиковала своего отца, который специализировался на абортах. Мы все столько раз с ней об этом спорили…

– А кто еще знает про ее беременность и выкидыш?

– Я знаю. Ее старшая сестра знает. Но та умеет держать язык за зубами. Сестра же и помогала нам со всеми расходами и хлопотами. Но больше не знает никто. Ни родители Юдзу, ни Синий с Красным. Хотя сегодня, пожалуй, скрывать уже смысла нет…

– Значит, Юдзу настаивала, что это я?

Эри кивнула.

– В том-то и дело.

Цкуру сощурился, глядя на чашку в ее руке.

– Но почему? Зачем ей понадобилось, чтобы это был именно я? Никакого объяснения не нахожу…

– Я не знаю зачем, – сказала Эри. – Версии могут быть разные, но ни одна не объясняет все до конца. Хотя, возможно, свою роль здесь сыграло и то, что ты нравился мне. Это могло как-то повлиять на ее фантазии…

У Цкуру отвисла челюсть.

– Я? Нравился тебе?

– А ты не знал?

– Нет, конечно… Откуда?

Эри чуть заметно поджала губы.

– Ну, теперь-то можно признаться… В те дни ты мне нравился, и очень сильно. Именно как парень девчонке. Да что там – я просто втрескалась в тебя по уши. Конечно, сообщить тебе об этом язык не поворачивался. Хранила это как тайну, глубоко в душе. Могу спорить, даже Красный с Синим ни о чем не догадывались. Но Юдзу, конечно, знала. Девчонки такие секреты от близких подруг не прячут.

– Почему же я ничего не замечал? – ошарашенно пробормотал Цкуру.

– Потому что кретин. – Эри закрыла глаза и потерла указательными пальцами веки. – Я тебе столько знаков подавала – чем дальше, тем откровеннее. Будь у тебя в голове хоть зачаток мозга, давно бы уже все понял.

Он попробовал сообразить, что это могли быть за знаки. Но ничего не вспомнил.

– После уроков ты оставался помогать мне по алгебре, – напомнила Эри. – И я каждый раз с ума сходила от счастья.

– Хотя в интегралах, кажется, так и не разобралась… – заметил Цкуру. И неожиданно вспомнил, как ее щеки то и дело заливало румянцем. – Ты права. Я – безнадежный кретин. Очень туго соображаю.

Эри слабо улыбнулась.

– В этом случае – да… А кроме того, тебе просто нравилась Юдзу.

Цкуру собрался что-то сказать, но Эри опередила его.

– Не стоит оправдываться. Ты не один такой. Юдзу притягивала всех, кто был с нею рядом. Еще бы, такая красавица. Прямо Белоснежка из диснеевского мультика. Ну а я не такая. Мне рядом с нею вечно доставалась роль сразу всех семи гномов… Ладно, чего уж там. Мы с Юдзу еще со средних классов дружили крепко, и раз уж мне такая роль выпала, ничего не поделаешь.

– Так что же, по-твоему, Юдзу тебя ревновала? Ну то есть, раз тебя ко мне тянуло, как девчонку к парню…

Эри покачала головой.

– Я всего лишь сказала, это могло повлиять на нее, вот и все. Я не психиатр, чтобы ставить диагнозы. Но сама Юдзу до последнего настаивала, что все случилось именно так. Что именно ты в своей токийской квартире силой лишил ее девственности. Такова была ее версия, окончательная и неизменная. Зачем ей понадобилось это сочинять, я не пойму до сих пор. Да, наверно, уже никто никогда не поймет. Видимо, просто бывают сны ярче всякой реальности. Может, как раз такой сон ей и приснился, не знаю… Хоть и понимаю, что тебе от этого не легче.

– А ее саму тянуло ко мне как к парню?

– Нет, этого не было, – ответила Эри не задумываясь. – Ее вообще ни к каким парням не тянуло.

Цкуру поднял брови.

– Лесбиянка?

– Нет. Это я точно знаю. Просто все, что связано с сексом, с детства вызывало у нее отвращение. Или даже боязнь. О многих вещах мы болтали с ней откровенно, а вот разговоров о сексе она почти всегда избегала. Я-то сама к этой теме спокойно отношусь, но стоило лишь коснуться ее, как Юдзу тут же заговаривала о другом.

– И что же с ней случилось после выкидыша? – спросил Цкуру.

– Сначала взяла академ в институте. Слишком плохо выглядела, не хотела появляться на людях. Ну и ушла в отпуск «по состоянию здоровья». Заперлась дома и вообще перестала на улицу выходить. И тут у нее развилась анорексия. Почти все, что съедала, выблевывала, а оставшееся выводила клизмой. Если бы так продолжалось, точно бы умерла от истощения. Я сводила ее в консультацию, и она стала худо-бедно принимать пищу. Полностью оправилась только через полгода. В самый кризис весила сорок кило, как душа в теле держалась? Но постепенно взяла себя в руки. Я тогда навещала ее каждый день, утешала, поддерживала как могла. И через год академа она восстановилась.

– Откуда же у нее взялась эта… анорексия?

– Все просто. Она хотела избавиться от месячных, – сказала Эри. – А если организм истощен до предела, месячные прекращаются сами собой. Что и было ей нужно. Она боялась опять забеременеть – и, в общем, стремилась убить в себе женщину. Даже подумывала, не удалить ли себе матку.

– Кошмар какой-то, – пробормотал Цкуру.

– Да, очень жуткий кошмар. Из-за которого и пришлось от тебя отвернуться. Хоть я и жалела тебя до боли, и понимала, что поступаю жестоко. Но больнее всего было знать, что я больше не смогу тебя видеть. Это знание просто разрывало меня на куски. Слишком сильно тянуло к тебе.

Эри помолчала, упершись взглядом в свои руки на столе.

– И все-таки, – продолжала она, – первым делом я решила выходить бедняжку Юдзу. Это стало моей Задачей Номер Один. Кошмар, который с нею случился, начал пожирать ее жизнь, и ее нужно было спасать в первую очередь. А тебя пришлось бросить за борт в холодную темную воду, чтобы ты сам выплывал, как получится. И я верила, что у тебя хватит на это сил.

Оба надолго замолчали. Шелест ветра в листве за окном напоминал шум морского прибоя.

– Значит, – наконец произнес Цкуру, – Юдзу поправилась и вернулась к учебе. И что было дальше?

– Дальше она продолжала раз в неделю ходить на реабилитацию, но в целом вернулась к нормальной жизни. По крайней мере, больше не выглядела как привидение. Вот только той Юдзу, которую мы знали, быть уже перестала…

Эри вздохнула и задержала дыхание, подбирая слова.

– Она полностью изменилась. Так много потеряла, что перестала интересоваться жизнью. Музыкой в том числе. Видеть ее такой было очень страшно… И только преподавать музыку детям любила по-прежнему. Даже когда ее шатало от слабости, раз в неделю она шла в музыкальную школу при католической церкви и занималась с детьми. Жила одна и продолжала свое маленькое Дело. Что-то вроде внутреннего стержня, который не позволяет упасть. Без него она бы…

Эри обернулась к окну и вгляделась в плотные тучи, затянувшие небо над деревьями.

– Но к этому времени Юдзу уже не относилась ко мне так безусловно, как раньше. Постоянно повторяла, что очень мне благодарна. Что я спасала ее, как могла, не жалея сил… Наверное, и правда благодарила меня. Но в то же время – я ее больше не интересовала. Она уже потеряла интерес почти ко всему на свете. И я стала частью этого «почти всего». Осознать это было очень тяжело. Слишком долго мы были неразлучны, и слишком высоко я ценила ее в своей жизни. Но факт оставался фактом – я больше не была для нее тем, чего не хочется потерять ни за что на свете…

Эри вгляделась в некую точку перед собой и добавила:

– Она перестала быть Белоснежкой. А я, в свою очередь, устала играть роли сразу всех ее гномов.

Совершенно машинально она взяла чашку, поднесла к губам и тут же поставила на стол.

– Так или иначе, к тому времени наша дружная компания – ну, без тебя, понятное дело, – окончательно рассыпалась. Все закончили вузы, каждый занялся своей жизнью, школьные годы уплывали все дальше в прошлое. Да и бойкот, который мы тебе объявили, оставил в сердце у каждого рану.

Цкуру слушал, не говоря ни слова.

– Ты ушел, но при этом остался в нас, – добавила Эри.

Цкуру помолчал еще немного.

– Эри, – сказал он наконец. – Я хотел бы больше узнать о тебе. И прежде всего – отчего ты поселилась именно здесь.

Эри прищурилась и склонила голову к плечу.

– Честно сказать, вся моя жизнь, начиная с восемнадцати, годами вертелась вокруг Юдзу. И однажды, оглядевшись по сторонам, я вдруг обнаружила, что от меня самой уже почти ничего не осталось. А ведь когда-то я, скажем, хотела писать. С детства обожала сочинять – стихи, прозу… Ты знал об этом?

Цкуру кивнул. В школе Эри не расставалась с толстой тетрадью, в которую постоянно что-то записывала.

– А когда в институт поступила, на писательство не осталось ни сил, ни времени. Только и успевала за Юдзу присматривать да учиться. За все мое студенчество у меня было только два бойфренда, но ни с тем, ни с другим не сложилось. В голове – сплошные депрессии Юдзу, какие уж тут свидания… И, в общем, за что бы еще ни взялась, ничего толком не получалось. А когда опомнилась, посмотрела на свою жизнь со стороны – и ужаснулась: кто я и что здесь делаю? Никакой же цели не осталось вообще. Я просто растрачивала себя вхолостую и все меньше верила в себя. И от этого становилось только тяжелее. И бедняжке Юдзу, и, прежде всего, мне самой.

Она помолчала, вглядываясь в какую-то бесконечную даль.

– И вот как-то раз моя институтская подруга зазвала меня на мастер-класс по гончарному делу. Там у меня получилось вылепить что-то из сырой глины, без обжига. И меня вдруг осенило: да это же именно то, чего мне так не хватало все эти годы! Я вращала гончарный круг – и становилась очень честной сама с собой. Сосредоточивалась на создании чего-то нового и забывала все тревоги и сомнения… Тогда-то я и влюбилась в керамику. Пока в институте училась, воспринимала это как хобби. Но уж очень хотела стать настоящим мастером. Закончила первый вуз и еще год подрабатывала где придется, готовясь поступать во второй. Теперь уже – в Институт искусств, на отделение ремесел. Прощай, писательство, – привет, гончарный круг… А уже там, пока месила глину в мастерских, встретилась с Эдвартом, который приехал на стажировку. И как-то все у нас сразу сложилось само. В итоге мы поженились, а потом и переехали сюда. До сих пор не перестаю удивляться. Ведь не приведи подруга меня на тот мастер-класс, я жила бы сейчас совсем, совсем другой жизнью…

– Похоже, у тебя и вправду талант. – Цкуру обвел рукой полки с посудой. – Я, конечно, не знаток керамики, но твои работы впечатляют и на глаз, и на ощупь.

Эри улыбнулась.

– Насчет таланта не знаю. Но в здешних магазинчиках мои поделки покупают неплохо. Не ахти какие деньги, конечно… Но разве не здорово, когда людям нужно то, что ты создал своими руками?

– Прекрасно тебя понимаю, – кивнул Цкуру. – Я ведь тоже «Цкуру создающий». Хотя мои «поделки» и не похожи на твои…

– Сравнил вокзал с миской, – усмехнулась Эри.

– Но ведь и то, и другое нужно людям для жизни.

– Это да, – согласилась Эри и ненадолго о чем-то задумалась. Ее улыбка постепенно растаяла. – А здесь мне очень нравится. Наверное, в этой земле меня и похоронят…

– В Японию не вернешься?

– Гражданство у меня теперь финское[41], в последнее время по-фински даже объясняться умею неплохо. Зимы здесь долгие, можно много книг прочитать. А там, может, и написать что-нибудь захочется… Детям здесь нравится, они друзьями обзавелись. И Эдварт – очень хороший человек. Его родители ко мне очень добры. Да и с работой получается.

– То есть ты здесь кому-то нужна?

Подняв голову, Эри посмотрела Цкуру в глаза.

– Остаться и умереть здесь я решила в тот день, когда узнала, что убили Юдзу. Синий сообщил мне об этом по телефону. А я была беременна старшей дочерью и даже на похороны прилететь не смогла. Чуть с ума не сошла от ужаса. Внутри все просто разрывалось на куски. От одной только мысли, что Юдзу кто-то зверски убил, а потом ее сожгли, и от нее остался один лишь пепел[42]. И что я больше никогда ее не увижу… Вот тогда и решила. Если родится девочка, назову Юдзу. И больше никогда в Японию не вернусь.

– Твою дочь зовут Юдзу?

– Юдзу Куроно-Хаатайнен, – произнесла она. – По крайней мере, хотя бы в звуках этого имени Юдзу по-прежнему жива.

– Но зачем Юдзу понадобилось переезжать в Хамамацу?

– Туда она перебралась почти сразу после моего отъезда в Финляндию. Зачем – не знаю. Мы часто писали друг другу, но этого она так ни разу и не объяснила. Только раз упомянула, что переезжает туда по работе. Но такую работу она и в Нагое всегда бы нашла. А переезжать в незнакомое место для нее было равноценно самоубийству…

В итоге Юдзу задушили. Обычным поясом от халата, в ее же квартире на окраине Хамамацу. Об этом Цкуру узнал из газетной хроники, а подробности уточнил в Интернете.

Преступник не был грабителем. Ее кошелек с наличными так и остался лежать на видном месте. Никаких следов насилия также не обнаружено. Судя по идеальному порядку, никто никому не сопротивлялся. Соседи по этажу ничего подозрительного не услышали. В пепельнице осталось несколько окурков ментоловых сигарет – но именно тех, что курила жертва (Цкуру невольно поморщился: Юдзу – курила?). Предположительное время убийства – от десяти вечера до глубокой ночи.

Всю ту ночь до утра шел дождь, необычно холодный для мая. Ее труп нашли на третьи сутки к вечеру. Все эти трое суток она пролежала в кухне на кафельном полу. Неизвестно, чего добивался убийца. Кто-то среди ночи проник в квартиру, задушил ее, не поднимая шума, и скрылся, ничего не тронув и не украв. Входная дверь оказалась заперта на автоматический замок, дверная цепочка наброшена. Сама ли жертва открыла убийце дверь черного хода или же у него был второй ключ, тоже неясно. Жила она одна. По словам и соседей, и сослуживцев, гостей в дом не водила, если не считать визитов сестры и матери, изредка приезжавших к ней из Нагои, ночевала всегда одна. Одевалась скромно, говорила мало, держалась воспитанно. Много и увлеченно работала, дети ее любили, но, кроме учеников и коллег, она не общалась ни с кем. Кому и зачем понадобилось ее убивать, для всех так и осталось загадкой. Не найдя даже косвенного следа убийцы, обескураженная полиция закрыла дело. Газеты об этом писали все меньше, а вскоре и вовсе забыли. Событие жуткое и безысходное. Как холодный дождь, льющий всю ночь до утра.

– В нее вселился злой дух, – сказала вдруг Эри, понизив голос так, словно доверяла Цкуру страшную тайну. – Он все время стоял за ее спиной, не отходил ни на шаг. И замораживал ее волю своим леденящим дыханьем… Ничего другого мне в голову не приходит. Никак иначе не объяснить ни ее отношения к тебе, ни анорексии, ни странной гибели в Хамамацу, ни тем более… Я не хотела об этом говорить. Боялась, как только заговорю, он тут же станет реальностью. Поэтому очень долго носила все эти страхи в себе. Собираясь никому о них не рассказывать до конца жизни. Но сейчас рассказываю, потому что мы с тобой, скорее всего, никогда уже не встретимся. А ты, я уверена, обязательно должен об этом знать. Это был злой дух. Или – что-то вроде духа. И Юдзу не смогла его отогнать.

Глубоко вздохнув, Эри уставилась на свои руки, и Цкуру не мог не заметить, как сильно те дрожат. Он поднял взгляд и посмотрел на качавшуюся занавеску, за которой то и дело проглядывало серое небо. От скорбной тишины, затопившей хижину, становилось трудно дышать. То было тяжелое, одинокое безмолвие доисторического ледника, расколовшего землю и породившего бездонное озеро.

– Ты помнишь «Годы странствий», фортепьянную поэму Листа? – спросил Цкуру наугад, чтобы как-то нарушить эту страшную тишину. – Юдзу часто ее играла.

– «Le Mal du Pays»? А как же! – ответила Эри. – Я и сейчас иногда ее слушаю… Хочешь, поставлю?

Цкуру кивнул.

Она встала, подошла к комоду, на котором стояла миниатюрная стереосистема, отыскала в стопке компактов нужный диск, зарядила в плеер. Из динамиков полились первые звуки «Тоски по родине». Простая тема, исполняемая одной рукой. Эри вернулась за стол, села напротив Цкуру, и они стали слушать вдвоем.

Здесь, в маленькой хижине на берегу финского озера, эта музыка воспринималась немного не так, как в токийских апартаментах. Но где бы ни выпало ее слушать и как бы ни отличался звучанием компакт-диск от старенького винила, она оставалась все такой же прекрасной… Цкуру вспомнил, как Юдзу играла это на пианино в гостиной у себя дома. Чуть склоняясь над клавишами, почти закрыв глаза и приоткрыв рот в поиске слов, которых никогда не произнесла бы. В эти минуты она отделялась от самой себя и переносилась куда-то еще.

Одна мелодия закончилась, и после короткой паузы зазвучала следующая. «Женевские колокола». Эри взяла пульт и убавила громкость.

– Я тоже это часто слушаю дома, – сказал Цкуру. – Только в другом исполнении.

– И в чьем?

– Лазаря Бермана.

Она покачала головой.

– Его версии еще не слышала.

– У него немного… элегантнее, что ли. А эта, хоть и виртуозна по-своему, скорее напоминает сонаты Бетховена.

Эри улыбнулась.

– Ну, так это же Альфред Брендель! Особо элегантным его, конечно, не назовешь. Но мне нравится. А может, просто слушаю его уже много лет, вот ухо и привыкло.

– Юдзу играла это прекрасно. С большим чувством.

– О да. Ей вообще отлично давались малые формы. Хотя в крупных вещах, бывало, выдыхалась уже к середине. Но у каждого своя стезя. И для меня Юдзу всегда жива в таких вот светлых, искрящихся коротких мелодиях.

…Тогда, в годы их волонтерства, пока Юдзу обучала детей азам фортепьяно, Цкуру и Синий на маленькой спортплощадке гоняли с мальчишками в футбол. Делились на две команды и старались забить побольше мячей в ворота противника, сооруженные из старых картонных коробок. И, посылая пас за пасом, Цкуру постоянно слышал звуки пианино из открытого школьного окна…

Воспоминание о тех давних событиях вдруг превратилось в длинную острую спицу и прошило его насквозь. От беззвучной серебристой боли его позвоночник будто стал ледяным столпом. Казалось, эта боль засела в нем, не собираясь исчезать никогда. Он задержал дыхание и крепко зажмурился, пытаясь перетерпеть ее. Альфред Брендель все так же педантично перебирал клавиши. Часть первая, «Швейцария», подошла к концу. Началась Часть вторая, «Италия».

И в эту минуту Цкуру Тадзаки наконец осознал. До самого дна души. Гармония – далеко не единственное, что связывает вместе человеческие сердца. Куда крепче людей объединяют общие муки. Общие раны. Общие страхи. Нет успокоения без крика боли, как не бывает мира без пролитой крови или прощения без невосполнимых потерь. Вот что лежит в основе истинной, а не абстрактной гармонии…

– Понимаешь, Цкуру, она ведь действительно продолжает жить вокруг нас, – донесся до него чуть приглушенный голос Эри. – Я хорошо это чувствую. В окружающих звуках, лучах света, форме предметов – и еще в самых разных…

Не договорив, она закрыла лицо руками. И замолчала надолго. Плакала или нет, Цкуру не разобрал. Если и плакала, то без единого звука.

Пока Синий и Цкуру играли в футбол, Эри с Красным пытались как-то развлечь нескольких малолетних охламонов, которым не терпелось сорвать музыкальные занятия Юдзу. Играли с ними в игры, читали вслух книги, распевали хором песни на школьном дворе. Увы, частенько все их усилия шли прахом. Охламоны выходили из-под контроля, заявлялись на уроки Юдзу и пытались всем помешать. Это занятие казалось им куда интересней. Наблюдать за этой нескончаемой войной с малолетками было очень забавно…

Почти неосознанно Цкуру встал, обогнул стол и положил руки на плечи Эри. Она сидела все так же, закрыв руками лицо. Но лишь коснувшись ее, он понял, что она вся дрожит. Незаметно. С виду и не понять.

– Знаешь, Цкуру, – проговорила она, не отнимая от лица ладоней. – Хочу тебя попросить…

– Давай, – ответил он.

– Если ты, конечно, не против… Можешь меня обнять?

Он помог ей подняться и обнял ее. Она прижалась к нему грудью – так плотно, словно их тела были выточены друг для друга. На спине он ощутил тепло ее пальцев. Мокрой от слез щекой она уткнулась ему в ключицу.

– Наверно, я уже никогда не вернусь в Японию, – почти прошептала она. Ее влажное дыхание коснулось его уха. – Что бы я там ни увидела, все будет напоминать мне о Юдзу. И о нашем…

Ни слова не говоря, он просто обнимал ее – нежно и крепко. У распахнутого окна. Их могли заметить снаружи. Мимо хижины запросто мог пройти кто угодно. Эдварт с дочками должны были вернуться с минуты на минуту. Ну и ладно. Кто бы что ни подумал, сейчас все равно. Самое важное – это вот так обнимать друг друга, как можно крепче. Распахнуть свои души – и прогнать злого духа прочь. Ради этого он сюда и приехал.

Очень долго – неведомо сколько – они стояли, прижавшись друг к другу. Белая занавеска на окне все танцевала, щека Эри все оставалась влажной, а Брендель все играл Часть вторую, «Италию». Сначала «Сонет Петрарки № 47», потом – «Сонет Петрарки № 104». Цкуру знал эту музыку до последней ноты. И мог бы напеть ее всю, от начала до конца. Но лишь теперь осознал, как глубоко – через слух и через сердце – она проникла в него за все эти годы.

Они не произносили ни слова. Разговоры уже утратили силу. Словно танцевальная пара по окончании номера, они замерли друг у друга в объятиях, доверив себя течению Времени. Странному Времени, в котором прошлое перемешалось с настоящим – а возможно, и с будущим. Между их телами не оставалось ни щелочки. Теплое дыхание Эри ласкало ему шею. Закрыв глаза, Цкуру растворялся в музыке, сердце Эри билось, и в это биенье вплетался стук маленькой лодки о деревянный причал.

17

Они снова сели по разные стороны стола и еще долго беседовали – о том, что много лет не выражалось словами, а лишь копилось в потаенных глубинах души. Раскрывались друг перед другом, срывали печати с воспоминаний, говорили как можно искреннее – и слушали как можно внимательнее.

– И в конце концов, – призналась Эри, – я просто бросила Юдзу на произвол судьбы. Захотела сбежать от нее куда глаза глядят. Как можно дальше. Потому и занялась керамикой, вышла за Эдварта – и уехала аж в Финляндию. Конечно, с одной стороны, все случалось само собой, я ничего не планировала. Но глубоко в душе я радовалась, что наконец-то могу жить без Юдзу. Да, я любила ее больше, чем кого бы то ни было, и очень долго считала ее частью себя. А потому и поддерживала ее, чего бы это ни стоило. Но с другой стороны, я смертельно устала. Постоянная забота о ней выжала меня как лимон. Как я ни старалась, она выпадала из реальности все чаще, а удержать ее мне было уже не под силу, и это сводило меня с ума. Думаю, останься я с ней в Нагое еще чуть дольше, и меня саму пришлось бы показывать психиатрам… Хотя, может, я говорю так, потому что ищу себе оправданий?

– Ты просто говоришь то, что чувствуешь, вот и все, – сказал Цкуру. – Оправдания – это другое.

Эри закусила губу и задумалась.

– Но все-таки я ее бросила. Это факт. И она осталась одна, и переехала в Хамамацу, где так страшно погибла. Ты помнишь, какая у нее была лебединая шея? Тонкая, хрупкая, чуть надави – переломится… Если б я осталась в Японии, такого кошмара, наверное, не случилось бы. Я просто не отпустила бы ее одну в чужой, незнакомый город…

– Возможно, – сказал Цкуру. – Но не случись это там и тогда, случилось бы чуть позже где-нибудь еще. Все-таки ты ей не сестра-сиделка. И дежурить с ней рядом круглые сутки не смогла бы физически. У тебя своя жизнь. И у всякой помощи есть свой предел.

Эри покачала головой.

– Я и сама себе это повторяла. Много раз. Только меня это совсем не оправдывает. Ведь какая-то часть меня действительно хотела сбежать от Юдзу куда подальше. Не важно, могла я спасти ее или нет. И это внутри у меня – как опухоль, которую я не пыталась лечить так долго, что в итоге потеряла еще и тебя. Считала, что страдания Юдзу для меня важнее всего, и выкинула из лучших друзей ни в чем не повинного Цкуру. Думала только о том, как удобнее мне самой, и отравила тебе лучшие годы жизни. Хотя на самом деле любила тебя.

Цкуру молчал.

– Ну, и еще кое-что… – выдохнула она.

– Еще кое-что?

– Да. Если честно, отреклась я от тебя не только, да и не столько из-за Юдзу. Это все отговорки, чтобы самой легче было. На самом деле я просто струсила. Мне не хватило веры в себя. Я страшно боялась, что, как бы тебя ни любила, ты никогда не повернешься ко мне. Потому что тебя тянет к Юдзу. Именно этот страх и заставил от тебя отказаться. Или, точнее, заморозил все чувства к тебе. Будь я смелее, обуздай тогда свою гордость – вряд ли я смогла бы предать тебя так жестоко. Но в те дни с моей головой творилось что-то странное. Я действительно совершила подлость. И страшно перед тобой виновата. Прости.

Между ними повисла долгая пауза.

– Знаю, я давно должна была повиниться, – продолжала она. – Но никак не могла. Слишком уж было стыдно.

– За меня не волнуйся, – сказал Цкуру. – Самое трудное время я кое-как, но пережил. Из ночного океана к берегу выплыл. Каждый из нас старался как мог и прожил эту часть жизни по-своему. И теперь, оглядываясь, я уверен: даже если бы мы поступили тогда как-то иначе, все равно пришли бы к той жизни, которой сейчас живем. По-моему, так.

Эри опять закусила губу и задумалась.

– Объясни мне только одно, – попросила она.

– Что угодно.

– А если б я тогда набралась смелости и призналась тебе в любви, ты смог бы стать моим парнем?

– Если б ты вдруг сказала мне такое в лицо, я бы скорее всего не поверил.

– Почему?

– Потому что в те годы я не представлял, что какая-нибудь девчонка может мечтать о том, чтобы стать моей.

– Ты был очень классный. Крутой, хладнокровный дружище Цкуру, который всегда шел своей дорогой и не старался ни на кого походить. И еще – ужасно симпатичный…

Цкуру покачал головой.

– Ну, физиономия у меня всегда была скучнее некуда. Никогда ее не любил, ни в зеркале, ни на фото.

Эри улыбнулась.

– Ну что ж. Возможно, у тебя действительно скучная физиономия, а у меня и правда что-то с головой. Но по крайней мере для шестнадцатилетней девчонки с придурью ты выглядел ужасно симпатичным. И эта девчонка только и думала: вот было бы здорово, если б я стала твоей.

– Я был бесхарактерный.

– У каждого человека, пока он жив, свой характер обязательно есть. Просто у одних он заметен сразу, а у других проявляется со временем, вот и все. – Она сощурилась и посмотрела ему в глаза. – Ну, так что ты ответишь? Стал бы тогда моим?

– Однозначно, – признался Цкуру. – Ты мне очень нравилась. Верно, Юдзу притягивала меня, но совсем не так, как ты. Я уверен, признайся ты мне тогда, мы стали бы замечательной парой. Во всех смыслах.

Да, они наверняка могли бы стать прекрасной парой. С глубокими отношениями и сногсшибательной личной жизнью. В этом Цкуру не сомневался. Им было чем поделиться друг с другом. Хотя они казались такими разными (он – робкий тихоня, она – общительная острячка), оба мечтали создавать своими руками то, что имело бы форму и смысл. Вот только период, когда их души совпадают настолько удачно, продлился бы совсем недолго. Со временем зазор между тем, что требовалось ему, а что – ей, становился бы все шире. Обоим еще не было и двадцати. Каждый взрослел бы по-своему, пока наконец не пришла пора каждому идти дальше своей дорогой. И они бы расстались – без ссор, без обид, спокойно и очень естественно. В итоге Цкуру все равно стал бы строить в Токио свои станции, а Эри вышла бы замуж и уехала жить в Финляндию.

В том, что все сложилось бы именно так, нет ничего удивительного. Вероятность этого изначально была велика. И опыт, полученный каждым из них, оказался бы вполне позитивным. Даже перестав быть любовниками, они смогли бы остаться закадычными друзьями. Вот только на самом деле этого не случилось. На самом деле вышло совсем иначе. Вот что теперь важнее всего.

– Даже если это неправда, все равно спасибо, – сказала Эри.

– Это правда, – ответил он. – Уж об этом я врать бы не стал. Я правда считаю, что мы с тобой могли бы отлично провести какое-то время вместе. И мне очень жаль, что этого не произошло. Правда.

Эри опять улыбнулась. На этот раз – без тени язвительности.

Он вспомнил, как часто в его сексуальные сны являлась Юдзу. Но не одна, а непременно с Эри. А кончал он всегда только в Юдзу. В Эри – ни разу. Может, в этом и скрыт некий смысл? Но рассказывать об этом Эри он, конечно, не станет. Как ни раскрывай перед кем-либо душу, всегда останется такое, о чем вслух говорить нельзя.

Вспоминая те странные сны, Цкуру уже не мог бы поклясться, что никогда не насиловал Юдзу и что в его памяти нет ничего даже отдаленно похожего на этот бред. Ведь даже если это всего лишь сны, он хотя бы частично в ответе за то, что там совершал. А вопрос-то уже не только в том, кто насиловал. Но теперь еще и в том, кто убил.

И кто его знает – возможно, в ту дождливую майскую ночь тот, кто был внутри него, добрался, никем не замеченный, до Хамамацу и затянул поясок от халата на ее лебединой шее?

Вот он сам стучит в ее дверь и просит:

– Открой! Нам нужно поговорить.

На нем мокрый черный плащ, от которого пахнет ночным дождем.

– Цкуру? – спрашивает Юдзу из-за двери.

– Я должен кое-что рассказать тебе, – говорит он. – Очень важное. Ради этого я приехал сюда из Токио. Совсем ненадолго. Только открой, прошу тебя! Прости, что не предупредил заранее. Боялся, если предупрежу – ты не захочешь меня видеть.

Чуть поколебавшись, Юдзу молча снимает с двери цепочку. Его правая рука сжимает поясок от халата в кармане плаща…

Цкуру невольно нахмурился. Что за ерунда лезет в голову? Зачем бы ему убивать Юдзу?

Разумеется, абсолютно незачем. За всю его жизнь в этой реальности ему ни разу не захотелось кого-либо убить. Но кто может утверждать, что ни в одной из своих ночных фантазий он не пытался задушить Юдзу? Что за мрак царит в бездне его подсознания, он и сам понятия не имел. Но понимал одно: в подкорке у Юдзу, без сомнения, царил такой же бездонный мрак. И где-то в невидимых катакомбах эти пропасти наложились одна на другую. И если он, Цкуру, задушил-таки Юдзу – то лишь потому, что она сама этого захотела. В той двойной бездне. В их обоюдной тьме…

– Думаешь о ней, да? – спросила Эри.

– Все эти годы до сих пор, – сказал он, – я считал себя жертвой. Упорно думал, что меня жестоко обидели безо всякой моей вины. Обида эта не заживала очень долго и тормозила всю мою дальнейшую жизнь. Одно время, признаюсь, я даже ненавидел вас, всех четверых. Почему я один оказался в таком дерьме? Хотя, возможно, все было совсем не так. И прежде чем оказаться жертвой, я сам, даже не понимая того, обижал других. И ваши обиды ударили по мне рикошетом.

Ни слова не говоря, Эри пристально смотрела на Цкуру.

– Так что, вполне возможно, это я убил Юдзу, – признался он. – Той самой ночью… Это я стучал в ее дверь.

– В каком-то из смыслов, – заметила Эри.

Цкуру кивнул.

– А в каком-то это сделала я, – добавила она, глядя куда-то вбок. – И это я стучала в ее дверь.

Цкуру посмотрел на ее загорелое лицо. На чуть вздернутый нос, который всегда ему нравился.

– Каждого из нас посещали такие мысли, – проговорила Эри. Ветер на время унялся, белая занавеска на окне застыла недвижно. Лодка больше не постукивала о причал. И только бодрое щебетанье доносилось до Цкуру. Незнакомые птицы выводили диковинные, не слыханные доселе мелодии.

Под эти трели она убрала челку со лба, вновь закрепила заколкой и подперла рукой подбородок.

– Ну а что ты думаешь о том, чем занимается Красный? – спросила она как ни в чем не бывало. Словно отцепила от Времени гирю, чтоб оно бежало полегче.

– Даже не знаю, – ответил Цкуру. – Его теперешний мир слишком отличается от моего. Что там хорошо, а что плохо, судить не мне.

– А вот мне его нынешнее кредо совсем не нравится. Абсолютно. Хотя, конечно, это не повод рвать с ним отношения. Все-таки он был одним из моих лучших друзей. Да, пожалуй, таким и остался. Хотя мы не виделись уже лет семь-восемь…

Она снова поправила волосы. И продолжала:

– Видишь ли, год за годом Красный отчисляет своим подопечным-католикам крупные суммы. Чтобы поддержать их школу. Они, само собой, этому очень рады. Потому что сами еле сводят концы с концами. Но о том, что он их спонсор, никто не знает. Он хочет оставаться инкогнито. Кроме посвященных, об этом, наверно, знаю только я. Так уж получилось… Но ты не подумай, он вовсе не какой-нибудь злодей. Он только изображает злодея… Зачем, не знаю, но, видимо, есть на то свои причины.

Цкуру кивнул.

– Вот и с Синим так же, – добавила она. – Душа его все такая же чистая. Это я знаю. Но уж очень непросто с такой душой пробиваться по жизни. Ты ведь заметь: и тот, и другой добиваются большего, чем обычные люди. Потому что выкладываются на пределе своих талантов и сил, как они это делали всегда. Знаешь, Цкуру… Я вообще уверена: все, что с нами случилось, было не зря. Я о том, что когда-то все мы были единым целым. Я серьезно. Даже если это и длилось всего несколько лет…

Она снова закрыла лицо руками. Помолчала. И, отняв руки, продолжила:

– Каждый из нас выжил, как смог. И ты, и я. И на каждом – своя ответственность. За то, чтобы выживать и дальше с тем, что в нас еще осталось. Пускай и не так безупречно, как раньше.

– Если что во мне и осталось… я только станции строить умею… – заметил Цкуру.

– Вот и отлично. Продолжай. Даже не сомневаюсь, что все твои станции отлично спроектированы, безопасны и очень удобны.

– Стараюсь, – кивнул он. – На самом деле, хоть это и запрещено, на каждой станции, которую я построил, есть мое имя. Выцарапано гвоздем в еще не застывшем цементе. В каком-нибудь никому не заметном месте… Так и написано: «Тадзаки Цкуру»[43].

Эри рассмеялась.

– Даже когда ты умрешь, твои замечательные станции обязательно останутся… Вот и я на донышках своей посуды тоже подписываюсь инициалами.

Цкуру поднял голову и взглянул на нее.

– А хочешь, я о своей подруге расскажу?

– Ну еще бы, – сказала Эри. И соблазнительно улыбнулась: – Очень любопытно, что у тебя там за башковитая подруга…

И Цкуру рассказал о Саре. О том, как они познакомились и уже после третьего свидания переспали. Как Сара заинтересовалась историей их «неразлучной пятерки» и захотела непременно узнать, чем все кончилось. И как в их последнюю встречу у него ничего не получилось в постели. Он рассказывал очень искренне, ничего не тая. И под конец напомнил, что именно Сара уговорила его поехать сначала в Нагою, а потом и в Финляндию. Иначе он никогда не освободится от того, что тормозит его жизнь. Наверно, он любит Сару. И даже был бы не прочь на ней жениться. Пожалуй, никогда в жизни его ни к кому не тянуло так сильно. Вот только одно обстоятельство: у Сары, похоже, есть еще один любовник. Намного старше ее. Гуляя с ним под руку, она счастлива. У самого Цкуру сделать ее настолько счастливой, видимо, не получится никогда.

Эри выслушала его очень внимательно. Не перебивая и ни о чем не спрашивая, а когда он закончил, сказала:

– Послушай, Цкуру. Добейся ее. Несмотря ни на какие обстоятельства. Поверь мне. Упустишь эту женщину – боюсь, не добьешься уже никого.

– Но… я не знаю, смогу ли ее удержать.

– Почему?

– У меня не настолько сильное эго. Я бесцветный. Мне нечего ей предложить из себя, изнутри. Это у меня с детства. Всю жизнь как пустой сосуд. С формой вроде бы порядок, а внутри ничего. Вряд ли я тот, кто ей подходит. Боюсь, через какое-то время Сара узнает меня чуть лучше, сильно разочаруется и сама уйдет от меня.

– Цкуру. Ты должен быть смелым и верить в себя. Я же умудрилась в тебя влюбиться! И даже какое-то время думала посвятить тебе жизнь. Чего бы ты ни захотел от меня, я на все была готова. Девчонка из плоти и крови сходила по тебе с ума. Потому что ты этого стоишь. И внутри ты нисколечко не пустой!

– Это, конечно, приятно слышать, – вздохнул он. – Правда. Но я-то говорю о себе сегодняшнем. Вот в чем загвоздка. Мне уже тридцать шесть, но как только задумываюсь, кем я стал, меня тут же уносит в далекое прошлое. Что с этим делать, даже не представляю, особенно теперь. Ведь так сильно я еще не привязывался ни к кому на свете…

– Даже если ты и пустой сосуд – это же хорошо, – не отступала Эри. – Очень даже замечательный и привлекательный сосуд. На самом-то деле никто на свете не знает, кто он на самом деле. Об этом ты никогда не задумывался? А раз так, значит, тебе просто нужно стать очень красивым сосудом, вот и все. Прочным и очень надежным. И тогда кто-нибудь обязательно захочет поместить в тебя что-нибудь ценное.

Цкуру задумался. Вроде бы он понимал, что Эри хочет сказать. Но применимо ли это к нему?

– Вернешься в Токио – сразу же расскажи ей обо всем. Ты просто обязан это сделать. Прямота и искренность всегда приносят лучшие плоды. Только о том, что видел ее с другим, даже не заикайся. Пусть это останется твоей тайной. У каждой женщины есть то, в чем она хотела бы остаться незамеченной… Но все остальное выложи как есть.

– Если честно, боюсь. А вдруг я сделаю что-то не так, скажу что-нибудь не то – и наши отношения развеются, как дым в небесах?

Эри медленно покачала головой.

– Но это же как строить станции. Если у того, что задумал, есть великая цель и великий смысл – оно не развеется, как дым в небесах. Сначала нужно построить станцию. Пусть даже и не совершенную. Разве не так? Не будет станции – не остановится поезд. И нужный человек не выйдет к тебе на перрон. А что не додумал сразу, можно добавить позже. Вот и строй первым делом станцию для нее. Такую, где поезда захотели бы останавливаться даже вне расписания. Представь эту станцию – какой она формы, какого цвета. А затем построй в реальной жизни – и нацарапай гвоздем свое имя у нее на бетоне. Уж это тебе по силам. Ведь ты уже выплывал один к берегу из холодного черного океана…

Эри предложила ему остаться на ужин.

– В этих местах ловится очень толстый лосось. Мы жарим его на сковородке со специями – просто, но очень вкусно. Поужинай со всеми, потом и езжай.

– Спасибо, – сказал Цкуру. – Но лучше выехать пораньше. Пока светло…

Эри рассмеялась.

– «Пока светло»? Эй, ты в Финляндии. Летом здесь не темнеет до глубокой ночи.

– И все-таки, – не сдавался Цкуру.

Она поняла.

– Спасибо, что забрался в такую даль ради меня. Я очень рада нашему разговору. Правда. Наконец-то удалось высказать все, что копилось так долго. Не скажу, конечно, что теперь все разрешилось. Но мне это очень помогло.

– Мне тоже, – сказал Цкуру. – Спасибо за помощь. Теперь я знаком с твоим мужем и детьми. Представляю, как ты живешь. Уже ради этого стоило приехать в Финляндию.

Они вышли из дома, добрели до «Фольксвагена» – не торопясь, будто продумывая каждый свой шаг. И снова обнялись на прощание. На этот раз Эри не плакала. Цкуру чувствовал, как она улыбается ему в шею. Как волнуется ее грудь, вырабатывая энергию для жизни дальше. И как сильны и реальны ее пальцы у него на спине.

Он наконец-то вспомнил о привезенных подарках. Достал из машины сумку, вынул, передал Эри. Самшитовую заколку для волос, косметичку с вышивкой и японские книжки с картинками.

– Спасибо, Цкуру, – сказала она. – Ты все такой же заботливый.

– Да ладно, – ответил он. – Пустяки…

Он невольно вспомнил вечер, когда покупал эти подарки на Омотэсандо, и Сару, шагавшую под руку с мужчиной. А ведь не соберись он тогда за подарками, не увидел бы этой сцены. Странная штука жизнь…

– Прощай, дружище Цкуру. Счастливо тебе вернуться домой, – сказала Эри. – Смотри, не попадайся злобным гномам.

– Кому? – не понял он.

– Здесь обычно так говорят. «Не попадайся злобным гномам». В местных лесах с давних времен какой только нечисти не встретишь.

– Понятно… – Он улыбнулся. – Злобным гномам постараюсь не попадаться.

– Если свидишься с Красным и Синим, передай, что у меня все хорошо.

– Передам.

– Я вообще думаю, хорошо бы вам иногда встречаться. Всем троим. Мне очень кажется, так будет лучше. И для тебя, и для них.

– Наверное, ты права, – ответил он.

– И для меня, – добавила она.

Цкуру кивнул.

– Как только буду свободнее, постараюсь устроить такую встречу… И для тебя.

– Как все-таки странно… – задумчиво сказала она.

– Что?

– Странно знать, что те счастливые времена прошли и уже не вернутся. Сколько прекрасных возможностей утонуло в потоке Времени навсегда…

Цкуру кивнул и захотел что-нибудь сказать, но подходящих слов не нашлось.

– Зимы здесь очень долгие, – сказала Эри, глядя на озеро. Так, словно говорила сама с собою откуда-то издалека. – А ночи просто бесконечные. Все вокруг промерзает. И начинаешь думать, что весна не наступит уже никогда. В голову лезут всякие мрачные мысли… как их ни отгоняй.

На это у Цкуру тоже слов не нашлось. Он просто молчал, глядя на озеро вместе с ней. А сообразил, что́ нужно было ответить, лишь когда сел в самолет и застегнул ремень. Правильные слова всегда приходят на ум слишком поздно.

Теперь же он сел в машину, завел мотор. Четырехцилиндровый «Фольксваген» проснулся и радостно заурчал.

– Прощай, – повторила Эри. – Удачи тебе. Не упусти свою Сару, она тебе очень нужна. Я уверена.

– Постараюсь.

– Эй, Цкуру. Запомни хорошенько. Ты никакой не бесцветный. Это всего лишь фамилия. Мы тебя, конечно, за это подкалывали, но в шутку и без всякого умысла. Ты – замечательный, разноцветный Цкуру Тадзаки. Ты строишь прекрасные станции. Ты – здоровый тридцатишестилетний гражданин, избиратель и налогоплательщик, который способен сесть в самолет и прилететь ко мне в Финляндию. Так что никакой ты не бесцветный. Ты просто должен ничего не бояться и верить в себя, вот и все… Не вздумай терять дорогих тебе людей из-за глупости или гордыни.

Он включил передачу, выжал сцепление и помахал ей из открытого окна. Она подняла руку над головой и махала ему в ответ, пока не исчезла из виду.

Когда же ее фигурка скрылась за деревьями, в зеркале заднего вида потянулась густая зелень летнего финского леса. Снова поднялся ветер, по бескрайнему озеру побежала мелкая рябь. Недалеко от берега плавал на каяке рослый парень, беззвучный и неторопливый, как гигантский жук-плавунец.

Вряд ли я когда-нибудь еще вернусь сюда, думал Цкуру. И вряд ли когда-нибудь опять встречусь с Эри. У каждого из нас своя дорога, своя судьба. Как говорил Синий, «и назад уже не повернешь»… Душу Цкуру захлестнула тоска. Беззвучная, бесформенная и прозрачная, как вода. Очень внутренняя – и в то же время такая далекая, что не дотянуться. Резкая боль в груди мешала вздохнуть.

Перед самым шоссе он остановил машину на обочине, заглушил мотор, положил голову на руль и закрыл глаза. Чтобы унять сердцебиение, нужно пару минут глубоко подышать. Вдыхая и выдыхая, он вдруг ощутил где-то глубоко в себе нечто твердое и холодное. Точно комок замерзшей глины, из которого исходят все эти тоска, страдание и боль. Странный объект, о наличии которого Цкуру даже не подозревал до сих пор.

И все же то было правильное страдание – и правильная боль. Именно так он и должен был ощущать себя. Именно этот заледеневший в сердце комок ему и суждено теперь отогревать понемногу. Наверное, займет какое-то время, но сделать это необходимо. И чтобы растопить этот лед, ему понадобится теплота кого-то еще. Его собственного тепла здесь, увы, недостаточно.

Для начала – вернуться в Токио, сказал он себе. Это шаг первый. Он повернул ключ зажигания и завел мотор.

Всю дорогу до Хельсинки он молился за то, чтобы Эри в своем лесу не попалась злобным гномам. Молитва – это все, что ему теперь оставалось.

18

Оставшиеся два дня он шатался по улицам Хельсинки. Пахло сыростью, иногда моросил дождь, но такой мелкий, что не стоило и внимания обращать. Мысли в голове требовали порядка. Но главное – до возвращения в Токио нужно было привести в порядок чувства. Устав от ходьбы – или от мыслей, – он заглядывал в какое-нибудь кафе, пил кофе, съедал бутерброд. А иногда сбивался с пути и переставал понимать, где находится. Но это его не беспокоило. Город не очень большой, повсюду ходят трамваи. Да и потеря ориентиров в его состоянии казалась даже уютной. В последний день после обеда он пришел на центральный вокзал, сел на скамейку и стал смотреть, как отправляются поезда.

Оттуда же, со станции, он позвонил Ольге, поблагодарил ее. Дом Хаатайненов он нашел и сумел удивить Эри «по полной программе». Хямеэнлинна – очень красивый городок. Все получилось отлично, большое спасибо, сказал он Ольге. Та, похоже, искренне обрадовалась. Чтобы отблагодарить как-то еще, он попробовал пригласить ее куда-нибудь на ужин. Она сказала, что согласилась бы с радостью, но сегодня у матери день рождения, и вечер она проводит с родителями. Попросила только передать привет Саре.

– Обязательно, – пообещал он. – Еще раз спасибо за все.

Ближе к вечеру он отыскал ресторан, который рекомендовала Ольга, съел там жареную рыбу, выпил полбокала шабли. И вспомнил о доме Хаатайненов. Вот, наверное, прямо сейчас они сидят за столом и ужинают вчетвером. Гуляет ли по-прежнему ветер над озером или уже унялся? О чем сейчас думает Эри? И ему чудилось, будто на шее под самым ухом еще оставалось тепло от ее дыхания.

В Токио он вернулся в субботу утром. Дома сразу же распаковал сумку, не торопясь принял душ и, поскольку больше в этот день никаких планов не было, пробездельничал до самого вечера. Хотел позвонить Саре и даже набрал ее номер. Но положил трубку. Чтобы разобраться со всем, что накопилось в душе, нужно время. Поездка была недолгой, но событий хватило. Ощущения, что он вернулся в токийскую реальность, не наступало. Все казалось, будто всего час назад он вслушивался в призрачную песню ветра над озером Ванаявеси под Хямеэнлинной. В чем бы он ни собирался признаться Саре, слова эти нужно хорошенько обдумать заранее.

Закинув вещи в стирку, он пролистал накопившиеся за неделю газеты и сходил в магазин за продуктами. Но есть не хотелось. Видимо, из-за разницы часовых поясов его засветло тянуло в сон. В полдевятого он забрался в постель, а потом проснулся глубокой ночью. Раскрыл книгу, начатую еще в самолете. Но в голове еще оставался туман. Тогда он встал и убрался в квартире, а перед самым рассветом снова заснул – и открыл глаза в воскресенье ближе к полудню. День обещал быть жарким. Цкуру включил кондиционер, выпил кофе и съел пару тостов с плавленым сыром.

Приняв душ, он позвонил Саре на домашний, но услышал в трубке лишь стандартную фразу автоответчика: «Пожалуйста, оставьте сообщение после сигнала». Цкуру поколебался пару секунд, но ничего не сказал и повесил трубку. Часы на стене показывали 13:05.

Он собрался было позвонить Саре на мобильный, но тут же раздумал. Возможно, она сейчас обедает где-нибудь со своим любовником. Для секса, пожалуй, еще слишком рано. Цкуру вспомнил мужчину лет пятидесяти, с которым она гуляла под руку по Омотэсандо. Картинка эта никак не выходила из головы. Лежа на диване, Цкуру размышлял о своем сопернике и чувствовал, будто его позвоночник пронзают тонкой иглой. Боль очень слабая, почти неразличимая. И крови никакой. Но все-таки боль есть боль.

На велосипеде он отправился в бассейн, где проплыл свои обычные полтора километра. Тело по-прежнему оставалось каким-то ватным. Несколько раз ему даже почудилось, будто он засыпает на плаву. Хотя, конечно, спать на плаву не умеет никто. Просто ему так показалось. На своем обычном плавательном автопилоте он хотя бы смог обойтись без мыслей о Саре и ее любовнике.

Вернувшись домой, он поспал еще полчаса. Без сновидений, в полной отключке. Затем встал, погладил несколько рубашек и носовых платков, приготовил ужин. Запек в духовке горбушу со специями, спрыснул лимоном и съел с картофельным салатом и супом мисо с кусочками тофу. Выпил с полбанки пива, глядя новости по телевизору, завалился с книгой на диван.

Сара позвонила в девять вечера.

– Ну что? Привык уже к местному времени?

– Сплю как попало, но в целом оклемался.

– Сейчас можешь говорить? Или носом клюешь?

– Спать хочу, но потерплю еще часок, потом лягу. Завтра на работу, а там даже в обед не поспишь.

– Да, лучше так, – согласилась Сара. – Слушай… сегодня в час дня, случайно, не ты мне звонил? Забыла проверить автоответчик, только сейчас заметила…

– Да, это был я.

– А я как раз в магазин за продуктами выходила.

– Угу, – только и сказал он.

– А почему сообщения не оставил?

– Да не люблю эти автоответчики. Вечно с ними напрягаюсь и не знаю, что сказать.

– Ну ладно. Но хоть назваться-то мог?

– Верно… Назваться стоило.

Она помолчала.

– Послушай, я же так волновалась. Как ты там, все ли у тебя получается… Мог бы и сказать что-нибудь. Хотя бы пару слов.

– Извини, ты права, – сказал он. – И чем ты весь день занималась?

– Белье стирала, продукты покупала, еду готовила, драила ванную и туалет… Мне, представь себе, тоже иногда нужны самые банальные выходные. – Она снова помолчала. – Ну и как Финляндия? Сделал все, что хотел?

– С Черной встретиться удалось, – ответил Цкуру. – Поговорили не торопясь. Ольга мне здорово помогла.

– Вот и отлично. Правда она чудесная?

– Очень.

И он рассказал, как ехал полтора часа на машине из Хельсинки к очень красивому озеру, чтобы встретиться с Эри (то есть Черной). И что Эри проводит там каждое лето с мужем, двумя дочками и собакой в маленькой и очень уютной хижине. А рядом есть мастерская, где они обжигают керамику.

– Она показалась мне очень счастливой. Видимо, ей очень подходит жизнь в Финляндии, – сказал Цкуру. Если, конечно, не считать долгой и темной полярной ночи, добавил он про себя. Но вслух говорить не стал.

– Значит, стоило ради одной этой встречи мотаться в Финляндию?

– Думаю, стоило. Есть вещи, о которых можно говорить, только глядя человеку в глаза. Очень многое теперь прояснилось, большое тебе спасибо. Не скажу, что я выяснил все, что меня интересует, но беседа получилась просто бесценной. По крайней мере, для меня внутри.

– Ну, здорово. Это я и хотела услышать…

В наступившем молчании ему почудился некий намек – слабый, как мимолетная перемена ветра. А потом Сара сказала:

– Эй… У тебя правда что-то с голосом – или мне кажется?

– Да не знаю. Может, просто сел с недосыпу. Никогда в жизни так долго не летал в самолете.

– То есть у тебя все в порядке?

– Да, особых проблем вроде нет. Есть к тебе разговор. Но если начать сейчас, получится слишком длинно. Лучше встретимся где-нибудь на днях и поговорим хорошенько.

– Да, конечно, давай. Главное – здорово, что съездил не зря.

– Спасибо тебе за все.

– Не за что.

Она снова умолкла. Цкуру прислушался. Странный намек в ее молчании как будто не исчезал.

– Все хотел у тебя спросить, – сказал он, собравшись с духом. – Хотя, может, и не стоило бы. Но мне почему-то кажется, лучше искренне спрашивать о том, что нас беспокоит.

– Конечно, – сказала Сара. – Спрашивай искренне, так лучше всего. О чем угодно.

– Даже не знаю, как правильнее описать, но… Мне кажется, у тебя, кроме меня, есть кто-то еще. Другой мужчина. И это ощущение терзает меня уже довольно долго.

Сара отозвалась не сразу.

– Тебе – кажется? – уточнила она. – То есть у тебя непонятно с чего возникло такое ощущение?

– Ну да, непонятно с чего, – подтвердил он. – Но я, как уже говорил, своей интуиции обычно не доверяю. Голова моя, в принципе, устроена для создания вещей, имеющих конкретную форму. Как, впрочем, и мое имя. Там у меня все очень просто. Моя голова не умеет анализировать сложное поведение других людей. Да что там других – даже мои собственные поступки для нее не всегда понятны. Из-за этого я часто совершаю ошибки. А потому стараюсь не думать глубоко о чем-то слишком запутанном. Но этот вопрос беспокоит меня давно, вот я и решил задать его тебе. Искренне и напрямую. Чтобы в голове у меня ничего не искажалось по ошибке.

– Понятно, – сказала Сара.

– Вот и ответь. Ты встречаешься еще с кем-нибудь, кроме меня?

Она молчала.

– Пойми, – продолжал он. – Даже если, к примеру, это и так, я не стану ни в чем тебя обвинять. Наверно, я вообще не должен об этом даже заикаться. Ты ничем не обязана мне, и я не вправе ничего от тебя требовать. Мне просто хочется знать, ошибаюсь я или нет, вот и все.

Сара глубоко вздохнула.

– Права, обязанности… Давай ты не будешь говорить таких слов? А то прямо не разговор, а дебаты о поправках к конституции.

– Ладно, – согласился он. – Я и правда выбрал не те слова. Но повторяю: человек я очень простой. С такой занозой в сердце могу и не справиться.

Сара помолчала еще немного. Он представил, как плотно, должно быть, сейчас сжимаются ее губы у телефонной трубки.

Потом она заговорила – неожиданно тихо.

– Ты совсем не простой. Ты просто привык о себе так думать.

– Возможно, ты и права. Сам я в этом разбираюсь плохо, но стараюсь, по возможности, ничего не усложнять. Особенно в отношениях с людьми. Такой у меня характер. Несколько раз я уже сильно обжегся и не хочу, чтобы это повторилось снова.

– Хорошо, – сказала Сара. – Ты спросил меня искренне. Так же искренне я тебе и отвечу. Но прежде, чем это произойдет, ты не мог бы мне дать немного времени?

– Сколько?

– Ну… дня три. Сегодня воскресенье, так что, думаю, в среду я смогу с тобой встретиться. И ответить на твой вопрос. В среду вечером ты свободен?

– Да, – отозвался он не задумываясь. Сверяться с ежедневником не было смысла. После каждого захода солнца он, как правило, никому ничего не должен.

– Вот и поужинаем вместе. И поговорим обо всем. Откровенно. Идет?

– Идет.

И оба положили трубки.

В ту ночь ему приснился очень странный сон. Он сидит за роялем и исполняет сонату. Рояль новый, огромный – белые и черные клавиши разбегаются влево и вправо чуть не до бесконечности. На пюпитре перед его глазами – огромные листы с нотами. Женщина в обтягивающем черном платье стоит рядом и длинными бледными пальцами переворачивает страницы. Очень быстро и очень вовремя. Ее черные волосы ниспадают до поясницы. Вокруг все тоже черно-белое. Никаких оттенков.

Автор сонаты ему неизвестен, но сочинение просто гигантское. Партитура – толщиной с телефонный справочник Токио[44]. На страницах черным-черно от мелких закорючек. Сложнейший шедевр, требующий большого исполнительского мастерства. Цкуру видит эти ноты впервые в жизни. Но с первого взгляда схватывает суть и логику мира, который они выражают, и превращает их в звуки. Примерно так же, как навскидку считывает трехмерный чертеж какого-нибудь вокзала. Вот такой у него особый дар. Его гибкие, тренированные пальцы проносятся по клавиатуре из конца в конец и обратно. У него потрясающий опыт игры. В безбрежном океане нот он ориентируется лучше кого бы то ни было.

Он играет, не думая и не напрягаясь, и все его тело пронизывают сполохи вдохновения – призрачные, как летние молнии в послеобеденную грозу. И хотя технически эта музыка невероятно сложна, звучит она очень камерно и интимно. Именно так – непосредственно, чувственно, объемно – и должна выражаться в трехмерном пространстве человеческая жизнь как она есть. Ибо это важнейшее явление природы ничем, кроме музыки, не воспроизвести. Цкуру очень гордится тем, что его пальцы на такое способны. И его спина изгибается в радостном экстазе.

Вот только – увы! – публика, сидящая перед ним, обо всем этом даже не думает. Его слушатели нетерпеливо ерзают на своих местах и зевают от скуки. Краем уха он слышит, как елозят по полу кресла, то справа, то слева раздается чей-нибудь кашель. Как это ни ужасно, ценности этой прекрасной музыки им понять не дано.

Все это происходит в каком-то огромном дворцовом зале. Гладкий мраморный пол, высокий арочный свод. Солнечные лучи проникают в зал через витражи в потолке. Слушатели – похоже, придворные – восседают в роскошных креслах. Человек пятьдесят. Особы ухоженные, благородные. Наверняка прекрасно образованны. Но постичь совершенство этой музыки, увы, не способны.

С каждой минутой публика галдит все громче. И вскоре музыки не расслышать даже ему самому. Он различает лишь преувеличенный до гротеска ропот толпы, громкий кашель и недовольные восклицания. И тем не менее взгляд его продолжает скользить по нотам, а пальцы, как пришпоренные лошади, все скачут и скачут по клавишам.

И тут он наконец замечает: у женщины в черном платье, переворачивающей ему ноты, – по шесть пальцев на каждой руке. Шестые – размером примерно с мизинцы. У Цкуру перехватывает дыхание, грудь сводит жестокой судорогой. Он хочет взглянуть на женщину рядом с ним. Кто она? Знакомы ли они? Но пока соната не окончилась, он не может оторваться от нот. Даже если эту музыку не слушает больше никто…

На этом Цкуру проснулся. Зеленые цифры будильника у изголовья показывали 02:35. Он весь в поту, а сердце все колотится в ритме той странной сонаты. Он выбрался из постели, стянул пижаму, вытерся полотенцем, надел трусы и майку, перешел из спальни в гостиную, сел на диван. В кромешной тьме подумал о Саре – и горько раскаялся за то, что наговорил ей по телефону. Какой дьявол дернул его за язык?

Мучительно захотелось тут же позвонить ей и взять все слова обратно. Но, во-первых, уже три часа ночи, а во-вторых, что сказано, то сказано, и забыть это Саре теперь уже не удастся, как ее ни проси. Как ни ужасно, похоже, он потерял ее навсегда.

Затем он подумал про Эри Куроно-Хаатайнен. Мать двух маленьких дочерей. Вспомнил бескрайнее озеро среди берез и стук лодки о деревянный причал. Глиняную посуду с прекрасными рисунками, крики птиц, беззлобное тявканье пса. «Годы странствий» в педантичном исполнении Альфреда Бренделя. И грудь Эри, прижавшейся к нему нежно и крепко. Ее теплое дыхание у него под ухом, мокрое от слез лицо. Их упущенные возможности – и время, которое уже не вернуть.

Однажды два человека сидели за столом и молча, даже не думая о словах, вслушивались в пение птиц. В особую, диковинную мелодию. Всякий раз, когда она доносилась из леса, ее словно эхом подхватывал кто-то еще.

– Так взрослые птицы учат птенцов правильно петь, – сказала Эри и улыбнулась. – Пока сюда не приехала, я и не знала. Ну, что птицы тоже обучают друг друга пению…

Жизнь – очень сложная партитура, подумал Цкуру. Все эти шестнадцатые и тридцать вторые доли, странные символы и непонятные закорючки преследуют нас постоянно. Овладеть такой грамотой – великий труд; но даже если мы научимся правильно читать эти знаки, а то и превращать их в нужные звуки, все равно еще не факт, что люди поймут, что эта музыка означает, и оценят ее по достоинству. И уж тем более не факт, что она их осчастливит. Кому же и зачем нужно, чтоб у людей было все так запутано?

«Не упусти свою Сару, она тебе очень нужна. Я уверена, – сказала Эри. – Ты никакой не бесцветный. Ты просто должен ничего не бояться и верить в себя, вот и все…»

И постарайся не попадаться злобным гномам, добавила она же чуть погодя.

Он снова подумал о Саре – о том, что прямо сейчас, возможно, чьи-то руки обнимают ее. Хотя что значит «чьи-то»? Разве он не видел своими глазами, кто это? И разве не заметил, как счастлива тогда была Сара? Как от всей души смеялась, показывая миру свои прелестные зубки? Цкуру зажмурился в темноте и стиснул пальцами виски. Жить в таком состоянии слишком невыносимо. Даже если нужно подождать каких-то три дня.

Он подошел к телефону, снял трубку, набрал ее номер. Стрелки часов подкрадывались к четырем. После двенадцатого гудка Сара отозвалась.

– Прости, что в такое время ночи, – сказал он. – Но я должен срочно с тобой поговорить.

– В какое время ночи? – услышал он в трубке.

– Ну, в четыре утра.

– Черт. Я даже не знала, что на свете бывает такое время… – сказала Сара. Судя по голосу, она еще полностью не проснулась. – А что, кто-нибудь умер?

– Никто не умер, – ответил он. – Все пока живы. Но я должен успеть кое-что сказать тебе, пока не начался день.

– И что же?

– Я тебя очень люблю. И хочу, чтобы ты была моей.

В трубке странно заскреблись, словно что-то искали, а потом кашлянули и протяжно вздохнули.

– Ничего, если сейчас скажу? – спросил Цкуру.

– Ну конечно, – сказала Сара. – На часах всего четыре. Говори что хочешь, никто не против. Все вокруг спят как сурки.

– Я тебя очень люблю. И очень хочу.

– И ради этого ты звонишь мне в четыре утра?

– Да.

– Ты не пьян?

– Нет. Трезвый как стеклышко.

– Вот как? – сказала Сара. – Но не слишком ли романтично для технаря?

– Но ведь и станции строятся точно так же.

– В каком смысле?

– В прямом. Не будет станции – не остановится поезд. Поэтому для начала я должен представить эту станцию у себя в голове – какой она формы, какого цвета. Это первым делом. А что не додумал сразу, можно добавить позже… Такая работа мне по силам.

– Потому что ты замечательный инженер?

– Хотел бы им быть.

– Значит, прямо сейчас, перед самым рассветом, ты изо всех сил строишь мне станцию?

– Именно, – подтвердил Цкуру. – Потому что очень люблю тебя. И хочу, чтобы ты была моей.

– Ты тоже очень милый. С каждой встречей я все больше к тебе привязываюсь, – сказала Сара. И, словно отбивая в тексте абзац, выдержала небольшую паузу. – Но сейчас – четыре утра, даже птицы еще не проснулись. И моя голова еще с трудом соображает, что к чему. Так что подожди еще дня три, хорошо?

– Хорошо. Но только три дня, – подчеркнул он. – Дольше, боюсь, не выдержу. Потому и звоню тебе в такой час.

– Трех дней достаточно, милый. Я все успею. Встретимся в среду вечером.

– Прости, что разбудил.

– Ничего. Зато я теперь буду знать, что на свете бывает такое время, как четыре утра. За окном еще не светает?

– Пока нет. Но вот-вот рассветет. И защебечут птицы.

– Ранним пташкам может достаться больше червячков.

– Теоретически.

– Никто не знает, как все обернется.

– Добрых снов, – сказал он.

– Эй, Цкуру… – позвала она.

– Да?

– И тебе добрых снов. Успокойся и поспи хоть немного, – сказала Сара.

И повесила трубку.

19

Станция Синдзюку жутко огромная. Каждый день она пропускает через себя около трех с половиной миллионов пассажиров. «Книга рекордов Гиннесса» официально признает ее «самой многолюдной станцией в мире». В ее чреве пересекаются сразу несколько железнодорожных линий. Крупнейшие из них – Тюо́ (Центральная), Яманотэ́ (Кольцевая), Со́бу, Сайкё, Сёнан-Синдзюку и ветка экспресса до Нариты. Все эти линии сплетены друг с дружкой в ужасающем беспорядке. Всего на станции шестнадцать платформ. Сюда же подведены, как провода к розеткам, две частные ветки, Одакю́ и Кэйо́, плюс еще три линии обычного метро. Настоящий подземный лабиринт. В часы пик этот лабиринт превращается в людской океан. Кипит, ревет, бурлит водоворотами, разбивает свои волны о гроты входов и выходов. При пересадках с ветки на ветку пассажирские потоки сталкиваются, образуя опаснейшие воронки. Где, когда и в какую сторону их закрутит очередной ураган, не предсказал бы и величайший на свете оракул.

Сложно поверить, что пять дней в неделю с утра до вечера станционные служащие, которых никогда не хватает, сколько ни нанимай, все-таки исправно и четко несут свою сумасшедшую вахту. Чего стоит одно лишь утреннее столпотворение! Мириады пассажиров торопятся, чтобы не опоздать дважды в сутки, туда и обратно – каждый к своей цели и своему времени. Плотность человекопотока замеряют по секундомерам. Настроение у всех паршивое, многие толком еще не проснулись. А электрички все подлетают одна за другой и, пожирая пассажиров вагон за вагоном, перемалывают в месиво людские тела и нервы. Сидячие места достаются только счастливчикам. Цкуру всегда интересовало, как это удается – обойтись без вспышек насилия и трагических случаев в такой неуправляемой толпе. Можно ведь даже не сомневаться, если бы какие-нибудь фанатики-террористы задались целью устроить малыми силами максимально кровавое злодеяние, лучшего место, чем Синдзюку, им было бы не найти. Последствия оказались бы просто катастрофическими. Как для железнодорожных компаний, так и для полиции, но в первую очередь, конечно же, для пассажиров – все стало бы кошмаром наяву. И тем не менее почти никаких мер по защите от этого не принимается. Так стоит ли удивляться тому, что кошмар весны 1995 года случился на самом деле?[45]

А станционные служащие продолжают призывно кричать в свои мегафоны, отходящие поезда по-прежнему издают гудок за гудком, и автоматы на турникетах все так же молча считывают терабайты информации со скармливаемых им билетов. Ежесекундно прибывающие составы систематично, как прирученные хищники, исторгают из себя плохо переваренную человечину, заглатывают новую порцию, закрывают двери и нетерпеливо уносятся к следующей станции. Толпы людей спешат вверх и вниз по лестницам, наступая друг другу на ноги, и если у кого-то слетела туфля, можно сразу о ней забыть. Всю утерянную обувь пожирает зыбучий песок под названием «час пик». Зазевавшимся бедолагам – и мужчинам, и женщинам – остается лишь долгий рабочий день наполовину босиком.

В начале 1990-х, когда японский экономический пузырь еще не лопнул, какая-то американская газета опубликовала на первой полосе огромное фото – лестницы Синдзюку, забитые до отказа в утренней суматохе (а может, то был и Токийский вокзал, разницы никакой). Лица людей, спускавшихся по ступеням плечом к плечу, напоминали морды сардин в консервной банке – такие же мрачные и безжизненные. А взгляды их всех упирались в землю. Заголовок под фото гласил: «Возможно, Япония и разбогатела. Но почему столько японцев выглядят так подавленно?» Фотография разлетелась по всем таблоидам страны.

Счастливы ли японцы на самом деле? Этого Цкуру не понимал. Но он знал: по лестницам Синдзюку они спускаются, дружно уткнувшись взглядами в землю, не потому, что несчастны, а просто очень внимательно глядят себе под ноги. Не оступиться, не остаться без обуви на исполинском вокзале – задача архиважная. Но как раз этой, истинной причины на снимке не видно. И потому большинство из них – в темных пальто, с опущенными глазами – кажутся несчастливыми. Хотя, конечно, логический вывод напрашивается сам собой: общество, вынужденное постоянно следить за своими башмаками, ездя на работу и домой, наверное, и правда в чем-то несчастно.

Сколько же времени каждый день тратят люди на транспорт? Часа два-три в обе стороны, прикинул Цкуру. Да, где-то так. Любому сарариману[46], работающему в центре города, женатому и с парой детей, если он хочет жить в своем доме, остается только одно: час-полтора из так называемого «пригорода» и столько же обратно. Понятно, все пытаются провести это время с какой-нибудь пользой. Например, даже в очень переполненной электричке при желании можно читать книги. Слушать на айпаде концерты Гайдна или учить разговорный испанский. Почему нет? Все люди разные; кто-то, возможно, способен даже в такой давке, закрыв глаза, предаваться метафизическим размышлениям. И все-таки в бытовом смысле слова назвать эти два-три часа самым полезным или качественным временем своего дня язык не повернется ни у кого. Сколько же времени жизни у человека крадут, пожирают эти бессмысленные, по сути, передвижения? И до какой степени они истощают ему душу и изнашивают тело?

Впрочем, надо всем этим вовсе не должен думать Цкуру Тадзаки, работник железнодорожной компании, проектирующий вокзалы и станции. Все-таки людей лучше предоставить им самим. Ведь это их жизни, а не Цкуру. И пускай эти люди сами, каждый в отдельности, решают, счастливо или несчастно общество, в котором они живут. Ему же следует думать о том, как обеспечить такому сногсшибательному людскому потоку должную безопасность. А для этого не требуется глубоких медитаций. Для этого нужна лишь четко просчитанная эффективность. Да и сам Цкуру не мыслитель и не социолог. Он простой инженер, вот и все.

Но больше всего Цкуру любил разглядывать эту станцию с перронов ветки «Джей-Ар»[47].

Приходя на Синдзюку, он покупал посадочный билет и поднимался на перроны 9–10. Туда, где останавливались экспрессы дальнего следования[48] – на Ко́фу или Мацумо́то. В отличие от остальных платформ, куда стекаются те, кто сойдет на промежуточных станциях, здесь не так многолюдно, да и поезда прибывают не так часто. Можно сесть на скамейку и спокойно следить за происходящим.

Точно так же, как другие ходят на концерты или в кино, танцуют в клубах, болеют за любимых спортсменов на стадионах или развлекаются «витринным шопингом», Цкуру посещал железнодорожные станции. Когда выдавалось свободное время, которое некуда деть, он отправлялся один на какую-нибудь платформу. Если не мог успокоиться или хотел что-нибудь хорошенько обдумать, ноги сами несли его к какому-нибудь перрону. Там он садился на скамейку – и мог часами, прихлебывая купленный в киоске кофе, сверять время отхода и прибытия поездов с расписанием в карманном справочнике (который всегда был в его портфеле). В студенческие годы он делал еще и заметки в блокноте – о форме зданий, количестве пассажиров, работе станционных служащих. Но теперь, конечно, больше не занимался всем этим так дотошно.

Очередной экспресс, сбросив скорость, прибывал к перрону. Открывались двери, пассажиры выходили один за другим на перрон. Даже созерцание этой сцены наполняло душу Цкуру гармонией и покоем. А выяснив, что поезд еще и прибыл точно по расписанию, пусть эта станция построена и не им, он испытывал тихую и скромную гордость. Вот бригада уборщиков проворно забегает в вагоны, собирает мусор, возвращает в вертикальное положение спинки сидений. Смотрители в фуражках и униформе проворно передают вахту сменщикам, и те начинают готовиться ко встрече следующего поезда. Наружные табло вагонов меняют пункт назначения, зажигаются новые номера. Все происходит по секундам, в установленном порядке, без задержек, без лишних движений. Это и есть мир Цкуру Тадзаки.

На вокзале Хельсинки он сделал то же самое. Раздобыв простенький буклет с расписаниями поездов, сел на скамейку и, потягивая кофе из картонного стаканчика, разглядывал прибывающие и отходящие поезда. Сверял с расписанием, откуда пришел и куда уходит очередной состав. Наблюдал, как пассажиры выходят из вагонов и спешат куда-то по платформе. Отслеживал движения станционных смотрителей. И благодаря всему этому постепенно обрел привычный покой. Время снова потекло размеренно и плавно. И если не считать, что здесь не горланили объявления по вокзальному радио, все было так же, как на Синдзюку. Вероятно, на всем белом свете порядок управления железнодорожными станциями более-менее одинаков. Точный, отлаженный, профессиональный порядок, от которого в сердце Цкуру зарождается ощущение великой причастности. Он – в правильном месте. В том нет никаких сомнений.

Во вторник Цкуру Тадзаки закончил работу в девятом часу. Кроме него, в конторе уже никого не осталось. Никакой срочной работы, ради которой стоило так задерживаться, у него не было. Просто в среду он должен встретиться с Сарой – а значит, сегодня неплохо бы решить пару-тройку завтрашних задач. Покончив с ними, он выключил компьютер, запер в ящике стола самые важные диски и документы, погасил в офисе свет. И, раскланявшись со знакомым охранником, двинулся к выходу.

– Поздновато вы сегодня, – только и сказал ему охранник.

«Может, поужинать где-нибудь?» – подумал он. Но есть не хотелось. С другой стороны, не тянуло и домой вот так сразу. И он двинулся к станции «Джей-Ар Синдзюку». Купил, как обычно, в вокзальном киоске черный кофе в картонном стаканчике. И хотя в духоте летнего токийского вечера пот струился у него по спине, дымящийся кофе он все же любил куда больше холодного. Сила привычки.

На 9-й платформе, как и всегда, готовился к отправлению последний экспресс на Мацумото. Смотрители совершали последний обход вагонов, привычно-внимательно проверяя, все ли в порядке. Цкуру хорошо знал этот поезд – старый добрый «E257». Не такой ослепительный красавец, как «Синкансэн», но на этой скромной платформе смотрелся все равно очень круто. Состав этот бежал до Сиодзири по центральной ветке Тюо, а потом сворачивал на Мацумото по ветке Сино-но-и. И прибывал в Мацумото без пяти полночь. Под Хатиодзи он сбавлял ход и переползал через жилые кварталы, где нельзя поднимать много шума, а дальше вилял меж горных хребтов – тоже сильно не разогнаться. Вроде бы и экспресс, а времени тратил как обычный пригородный.

До отправления еще оставалось время, но пассажиры уже суетливо бегали по перрону, скупали в киосках бэнто, закуски и пиво в банках, запасались газетами и журналами. Некоторые, впрочем, предпочитали уноситься в свои персональные вселенные через наушники айпадов. То там, то здесь кто-нибудь замирал на месте, тыча пальцами в кнопки смартфона, или пытался перекричать в мобильник объявления вокзального радио. Молодые влюбленные, как правило, не суетились, а просто сидели на скамейках со счастливыми лицами и тихонько о чем-то щебетали. Два близнеца лет пяти протопали куда-то мимо Цкуру, утягивая за собой родителей. У каждого карапуза в свободной руке – по мини-устройству с электронными играми. Вслед за ними проковыляла парочка иностранцев с тяжелыми рюкзаками. Девица с виолончелью в огромном футляре. Симпатичная, особенно в профиль… Каждый куда-нибудь направляется, думает Цкуру с невольной завистью. Всем этим людям есть куда уезжать.

А вот ему, Цкуру Тадзаки, уезжать особенно некуда.

Если подумать, он никогда и не был ни в Мацумото, ни в Кофу, ни в Сиодзири. Да что там – даже до Хатиодзи, столичного пригорода, не доезжал ни разу. Сколько раз он появлялся здесь, на платформе, и провожал глазами этот экспресс, уже и не сосчитать; но мысль о том, чтобы сесть в вагон самому, до сих пор даже не приходила ему в голову. Почему?

Он представил, как садится в этот поезд – вот, прямо сейчас – и отправляется в Мацумото. А что? Ничего невозможного. Мысль, надо сказать, неплохая. Съездил же он в Финляндию, что мешает ему точно так же смотаться и в Мацумото? Что это вообще за город? Какие люди там живут, чем занимаются?

Но нет. Он покачал головой, отгоняя подобные мысли. Съездить в Мацумото так, чтобы вернуться завтра к утру и успеть на работу, невозможно просто физически. Это ясно, не нужно даже заглядывать в расписание. А завтра вечером он встречается с Сарой. Завтра – очень важный для него день. Какое там Мацумото.

Он допил остывший кофе, выкинул стаканчик в ближайшую урну.

Ему, Цкуру Тадзаки, некуда уезжать. И это, возможно, один из главных принципов его жизни. Некуда уезжать – и некуда возвращаться. Как всю жизнь до сих пор, так и теперь. Единственное место для него – то, где он есть сейчас…

Да нет же, сказал он себе. Все не так.

Если очень хорошо подумать, за всю жизнь пункт назначения у него был только однажды. В старших классах он захотел уехать в столицу, поступить на инженерно-строительный факультет Токийского политеха и профессионально изучать архитектуру железнодорожных станций. Тогда ему было куда уезжать. И для этого он учился изо всех сил. «Шансов поступить туда у тебя от силы процентов двадцать», – холодно бросил ему классный руководитель. Но Цкуру выкладывался на все сто. Никогда прежде он не занимался так самозабвенно. Состязаться за первенство в классе он не умел; но когда появилась осознанная, внятная цель – бросил на ее достижение все силы. И, можно сказать, открыл себя заново.

В результате, уехав из Нагои, он стал жить один в Токио. Страстно мечтая как можно скорее вернуться в родные места и снова встретиться со своими друзьями. Ему было куда возвращаться. Жизнь меж двух этих ориентиров продолжалась у него год с небольшим. Пока внутренняя связь с обоими внезапно не прервалась.

И вот ему стало больше некуда уезжать – и некуда возвращаться. В Нагое по-прежнему был отчий дом, где жили его мать и старшая сестра, а комната Цкуру оставалась нетронутой. Средняя сестра теперь жила в том же городе отдельно. Раз-два в году он возвращался в тот дом, и мать с сестрой всегда были ему рады, вот только разговаривать с ними теперешними было особенно не о чем, а ностальгии по детству он в принципе не испытывал. Они же хотели видеть в нем только призрак – никчемный, оставшийся в прошлом фантом того Цкуру, кем он давно уже не был. Изображая для них такого себя, ему приходилось сильно притворяться. Да и сама Нагоя стала казаться далекой и совершенно безликой. Того, в чем он мог бы нуждаться, как и того, что вызывало бы ностальгию, в городе его детства уже не осталось.

Все, что нужно, давал ему Токио. Сначала вуз, а теперь и место работы. К столице он был привязан профессионально. Хотя и не более. В Токио Цкуру жил тихо, размеренно и осторожно. Словно беженец из другой страны, старался не создавать вокруг себя ни шума, ни беспокойства, чтобы только не отняли вид на жительство. В каком-то смысле он был беглецом от себя самого. И для такого незаметного, анонимного существования Токийский Мегаполис подходил идеально.

Никого в огромном Токио он не мог назвать своим другом. Несколько раз связывался с женщинами, но со всеми расстался. Случайные встречи, легкие прощания. Никто не цеплял сердце так, чтоб остаться в его жизни надолго. Он не хотел такой близости сам, да и от него ничего подобного и не ждали. Все взаимно, пятьдесят на пятьдесят.

Выходит, моя настоящая жизнь остановилась, когда мне было двадцать, подумал Цкуру, сидя на скамейке станции Синдзюку. Все, что случилось со мною потом, особой ценности не имело. Годы пролетали мимо, как ласковый ветерок, не оставляя после себя ни обид, ни печалей. Не вызывая ни ярких радостей, ни бурных страстей. И вот уже ему скоро сорок. Ну ладно, не очень скоро. Но уже не молодость.

А ведь и Эри, если подумать, такая же беженка из собственной жизни. Покинула родину с вывернутой наизнанку душой. Оставила в прошлом все, чем жила до тех пор. И выбрала для себя райские кущи под названием «Финляндия». Там у нее теперь муж и дети. Любимая керамика. Летняя дача у озера, жизнерадостный пес. И даже неплохой разговорный финский. Все-таки она сумела построить свою маленькую вселенную. В отличие от него.

Цкуру скользнул взглядом по «Таг Хойеру» на левом запястье. Без десяти девять. Экспресс готовился к отправлению. Нагруженные багажом пассажиры заходили в вагоны и рассаживались по местам. Закидывали на полки сумки и рюкзаки, включали над креслами кондиционеры, пили что-нибудь холодное. Одна и та же сцена за каждым вагонным окном.

«Таг Хойер»… Часы эти были чуть ли ни единственной реальной вещью, доставшейся ему от отца. Стильный антиквариат, начало 1960-х. Если он не надевал их трое суток, пружины раскручивались, и стрелки замирали. Но в этом их неудобстве Цкуру даже находил особую прелесть. Великолепный в своей простоте механизм. Аналоговый артефакт. Ни кварца, ни микрочипов, только пружины да шестеренки. Проработали уже полвека – и продолжают отсчитывать секунду за секундой, как новенькие.

Часов за всю свою жизнь Цкуру не купил себе ни разу. Те, которые носил, всегда были чьим-то подарком, и он никогда не задумывался, нравятся они ему или нет. Показывают точное время – и ладно. Дешевых цифровых «Касио» для практической жизни вполне хватало. И когда после смерти отца ему достались такие дорогие часы, он поначалу отнесся к ним равнодушно. Но чтоб они не останавливались, приходилось носить их каждый день, и эта маленькая обязанность постепенно вошла у него в привычку. Ему стало нравиться, как приятно они оттягивают запястье, как едва слышно тикают, если прислушаться. Он стал чаще смотреть на часы. И поневоле вызывать из подсознания тень отца.

Если честно, его Цкуру толком не помнил и особенно по нему не скучал. Ни разу на его памяти – ни в раннем детстве, ни позже – не было такого, чтоб они с отцом куда-то вместе пошли или как-нибудь тесно общались. По натуре отец был человеком замкнутым (по крайней мере, дома рта почти не раскрывал), да и в семье появлялся редко – вся жизнь на работе. Хотя теперь Цкуру не исключал, что у папаши просто были женщины на стороне.

Для Цкуру этот человек был не столько отцом, сколько изредка гостившим в их доме богатым дядюшкой. Воспитанием Цкуру занимались мать и сестры. Какую жизнь вел отец, что ценил, во что верил, чем именно занимался изо дня в день, Цкуру представлял очень смутно. Знал только, что родился в Ги́фу, в раннем детстве остался круглым сиротой, его взял на воспитание дядя, буддийский монах, потом он кое-как закончил школу, основал свою фирму, в бизнесе преуспел и сколотил неплохой капитал, который в конце концов и достался Цкуру в наследство. В отличие от многих людей с нелегкой судьбой, о пережитом рассказывать не любил – возможно, просто не хотел вспоминать. Но так или иначе, это был выдающийся бизнесмен с уникальной способностью быстро доставать все нужное и мгновенно избавляться от всего ненужного. Этот талант, кстати, передался его старшей дочери. Средняя сестра Цкуру унаследовала от матери жизнерадостность и общительность. Самому же Цкуру не досталось ни того, ни другого.

Каждый день отец выкуривал более полусотни сигарет и умер от рака легких. Когда Цкуру навещал его в больнице при одном из университетов Нагои, отец уже не говорил ни слова. Именно тогда, казалось, он хотел о чем-то рассказать, но не мог. Пролежал на больничной койке около месяца и скончался. Оставив Цкуру двухкомнатную квартиру в Дзиюгаоке, кругленькую сумму на банковском счету – и механические часы «Таг Хойер».

Впрочем, нет – после него осталось еще кое-что. Имя с фамилией: Цкуру Тадзаки.

Когда Цкуру объявил, что хочет поступать в Токийский политех, отец, конечно, расстроился, поняв, что сын не собирается наследовать его бизнес. Но и порадовался желанию отпрыска стать инженером.

– Ну что ж, – сказал он, – поступишь в столичный вуз – оплачу твою учебу. В конце концов, инженеры создают что-то реальное, а это всегда хорошо. Будешь полезен для общества. Выучись как следует и строй отличные станции. А я буду рад, что назвал тебя «Цкуру» не напрасно.

То был единственный раз, когда отец порадовался за Цкуру – или, по крайней мере, выказал свою радость в открытую.

Ровно в девять, строго по расписанию, экспресс на Мацумото отошел от перрона. Не вставая со скамейки, Цкуру провожал его глазами, пока тот, набрав скорость, не растворился в летней ночи. Как только исчез последний вагон, темнота вокруг резко сгустилась. Словно по всему городу вдруг разом пригасили свет, как на сцене после спектакля. Цкуру встал и побрел вниз по лестнице к выходу.

Выйдя со станции Синдзюку, он зашел в ближайший ресторан, сел у барной стойки и заказал мясной рулет с картофельным салатом. Съел половину того, половину этого. Не потому, что не нравилось, – заведение это славилось мясными рулетами. Просто не было аппетита. Пива, как всегда, тоже выпил лишь полстакана.

Домой он вернулся на метро и сразу же принял душ. Намылился хорошенько, смыл с тела весь пот. А потом завернулся в оливково-зеленый банный халат (подарок бывшей подруги на тридцатилетие), сел в кресло на балконе, подставил тело под прохладный ночной ветерок и вслушался в звуки ночного города. Времени было почти одиннадцать, но спать не хотелось.

Он вспоминал студенчество – время, когда постоянно, день за днем думал о смерти. С тех пор минуло шестнадцать лет. А тогда он вглядывался в черную бездну своей души так пристально и глубоко, что, казалось, вот-вот откажет сердце. Просто не выдержит и разорвется – в один миг, как вспыхивает бумага, на которой лупой собрали в точку солнечные лучи. Он страстно желал себе именно такого конца. Но, вопреки его желанию, шли месяцы, а сердце в его груди продолжало биться. Все-таки его так просто не остановить.

Далеко в небе застрекотал вертолет. Видимо, приближался – в небе жужжало все громче. Задрав голову, Цкуру поискал глазами железную стрекозу. Ему вдруг почудилось, будто это посланник, несущий ему какую-то важную весть. Но никакого вертолета не увидел; пропеллеры, пострекотав еще немного, затихли где-то в западной части неба. И вокруг остался лишь мягкий и бессвязный гул ночного мегаполиса.

А может, Белая как раз и хотела, чтобы их нерушимый «союз пятерых» наконец развалился? Такое ведь тоже вполне возможно, подумал Цкуру. И, не вставая с кресла, начал разбирать эту мысль на составные.

В старших классах школы их «неразлучная пятерка» жила в абсолютной гармонии. Все они принимали друг друга такими, какие есть. Каждый был глубоко, по-настоящему счастлив. Вот только счастье это не могло продолжаться вечно. Любой рай когда-нибудь да заканчивается. Разные люди взрослеют с разной скоростью и развиваются в разных направлениях. Время шло, и все эти разницы между ними росли, точно странные, поначалу не очень заметные трещинки. Но в какой-то момент не замечать этой странности стало уже нельзя.

Видимо, психика Белой не выдержала этого давящего предчувствия: что-то грядет. Возможно, она предвидела, что настолько мучительная зависимость от друзей слишком похожа на катастрофу, в которой она рискует потерять себя. Как тот бедолага, что после кораблекрушения еще держится на плаву, но гигантская воронка от тонущего судна вот-вот засосет его и утащит на дно.

И в каком-то смысле Цкуру понимал ее. То есть – теперь понимал. По крайней мере, сейчас он мог объяснить, откуда оно взялось, это состояние подавленности, взрывавшееся в его сексуальных снах. Как эта его подавленность влияла на остальных, он не знал. Но каждому из них она как-нибудь давала о себе знать, уж это наверняка.

И Белая, скорее всего, хотела от всего этого убежать. Просто не могла больше выдержать отношений, в которых нужно постоянно сдерживать свои чувства. А уж она, несомненно, была самой чувствительной из всех пятерых и потому раньше остальных расслышала предательский треск. Но у нее не хватало сил, чтобы вырваться из этого круга, она была слишком хрупкой и слабой. И потому изменником назначила Цкуру. Именно он был самым нестойким звеном в цепочке – он первым осмелился выйти за пределы их неразрывного круга. Иными словами, его было за что наказать. И когда ее изнасиловали (кто и при каких обстоятельствах – видимо, так и останется загадкой навеки), она ухватилась за это слабое звено, как в истерике дергают рукоятку стоп-крана.

Если все действительно так, многое встает на свои места. Следуя инстинкту выживания, она использовала Цкуру как подпорку, чтобы перебраться через стену окружавшей ее тюрьмы. Ибо предвидела, что даже в такой непростой ситуации Цкуру как-нибудь выживет – в отличие от нее самой. Как предвидела то же самое Эри.

Крутой, хладнокровный дружище Цкуру, который всегда шел своей дорогой и не старался ни на кого походить.

Он встал, прошел в комнату. Взял с полки бутылку «Катти Сарк», налил себе виски и со стаканом в руке вернулся на балкон, опустившись в кресло, помассировал виски.

Ерунда, сказал он себе. Никакой ты не крутой и не хладнокровный. И уж точно не идешь никуда своей дорогой. А просто всю жизнь стараешься сохранять равновесие. Распределяешь собственный вес на опоры справа и слева так, чтобы ничто не перекашивалось, вот и все. Возможно, в чьих-то глазах это выглядит очень эффектно. Хотя, что говорить, задачка не из простых. И требует куда больше сил и времени, чем кажется со стороны. Не говоря уж о том, что, как ни держи баланс, общий вес, который ты взвалил на себя, – очень нелегкое бремя…

И все-таки он нашел в себе силы ее простить. В конце концов, Белая – то есть Юдзу – была вся изранена и хотела выжить любой ценой, а сил не хватало. Даже на то, чтобы просто окружить себя непробиваемой скорлупой. Перед надвигавшейся катастрофой она отчаянно пыталась найти укрытие понадежней, но выбора не оставалось. Кто посмел бы ее осуждать? Но в итоге, как бедняжка ни старалась, от себя убежать не смогла. Мрачный призрак насилия следовал за ней по пятам. Тот, кого Эри назвала «чьим-то злым духом». И наконец холодной, дождливой майской ночью этот призрак постучал в ее дверь – и передавил ее тонкую шею поясом от халата. Наверняка рассчитав и время, и место убийства заранее.

Он вернулся в комнату, подошел к телефону, снял трубку – и, плохо соображая, что делает, набрал номер Сары. Но после третьего гудка спохватился и быстро положил трубку на место. Слишком поздно. Завтра они увидятся и все обсудят лицом к лицу. Прямо сейчас разговаривать нет никакого смысла, он прекрасно это понимал. И все равно хотел немедленно услышать ее голос. Это желание закипало в нем где-то внутри, и унять его никак не получалось.

Он поставил на проигрыватель «Годы странствий», опустил на пластинку иглу. И, пытаясь успокоиться, весь обратился в слух. Перед ним раскинулось озеро Хямеэнлинны. Белая занавеска на окне танцевала на ветру, а лодочка, раскачиваясь на волнах, постукивала о деревянный причал. Взрослые птицы в лесной чаще настойчиво обучали птенцов азам песнопения. Волосы Эри чуть пахли цитрусовым шампунем, а ее грудь томилась желанием вскармливать новые жизни. Сварливый старик, показавший Цкуру дорогу, смачно сплюнул в буйную летнюю траву. Жизнерадостная собака, завиляв от счастья хвостом, запрыгнула в багажник старенького «Рено». Сцена за сценой, Цкуру вспоминал все это, и полузабытая боль в его груди нарастала.

Он поднес к носу стакан, вдохнул аромат шотландского виски. Легкое приятное тепло растекалось где-то в желудке. Когда-то на втором курсе вуза, с лета и до самой зимы, он выпивал по стаканчику виски каждый вечер. Иначе не получалось заснуть.

И тут раздался звонок.

Он встал с дивана, снял с пластинки иглу и подошел к телефону. В том, что звонила Сара, он даже не сомневался. Кроме нее, в такое время ему не стал бы звонить никто. Видимо, заметила, что он набирал ее номер, и позвонила сама. Снять трубку он не решался до двенадцатого звонка – стоял, закусив губу, затаив дыхание, и сверлил аппарат глазами. Так студент, пытаясь решить уже расписанную на доске теорему, впивается в замысловатые формулы чуть отстраненным взглядом. Вот только никакого решения в голову не пришло. Телефон замолчал, тишина затопила комнату. Глубокая, со столь же глубоким намеком.

Чтобы чем-то ее заполнить, он вернул на пластинку иглу, сел на диван и стал слушать музыку дальше, стараясь теперь не вспоминать ни о чем конкретно. Просто закрыл глаза, выкинул из головы всякие мысли и сосредоточился на музыке как таковой. Вскоре мелодия захватила его, и на изнанке век начали то проявляться, то исчезать самые разные видения. Лишенные формы и смысла, видения эти всплывали из пропасти подсознания, мелькали перед закрытыми глазами и уползали в очередную мрачную бездну, точно микробы в кружке света под линзой микроскопа.

Минут через пятнадцать позвонили снова, но трубку он брать не стал. Не выключая музыку, он просто сидел на диване и смотрел на черный аппарат. И даже не стал считать звонки. Наконец телефон умолк, и осталась одна музыка.

Сара, подумал он. Так хочется услышать твой голос. Больше чего бы то ни было. Но сейчас говорить нельзя.

Завтра, возможно, ты предпочтешь мне другого, думал он, растянувшись на диване и закрыв глаза. Вполне вероятно, ты так и поступишь – и, более того, будешь по-своему совершенно права.

Что его соперник за человек, что у них с Сарой за отношения, как долго они встречались, Цкуру не знал. Да, если честно, и знать не хотел. Но прекрасно понимал лишь одно: сам он – такой, как теперь, – мог бы дать Саре очень немного. Почти ничего. А то, что мог бы, – в сущности, какая-то ерунда, бессмысленная и вряд ли кому-нибудь нужная.

«Ты тоже очень милый», – сказала Сара. И, скорее всего, не соврала. Вот только на этом свете слишком много проблем, чтобы не понимать: на одной лишь «милости» не протянешь. Жизнь слишком длинна, а порой и слишком жестока. Иногда она требует жертвы, и кому-то приходится этой жертвой стать. Но тело человека слишком ранимо и хрупко. Только задень – сразу польется кровь.

Так или иначе, думает Цкуру, если завтра Сара предпочтет не меня – я ведь и правда умру. Физически или метафорически, разницы почти никакой. Но, скорее всего, наконец-то дышать перестану. Бесцветный Цкуру Тадзаки обесцветится до конца – и, никем не замеченный, исчезнет из этого мира навеки. Все превратится в Великое Му, и от всей его жизни останется лишь комочек заледеневшей глины.

Ну и ладно, сказал он себе. Невелика потеря. Это могло случиться с ним уже несколько раз, и если наконец-то случится – ничего удивительного. Банальное физическое явление. Пружина часов постепенно ослабла, шестеренки прекратили всякое трепыхание, стрелки на циферблате застыли недвижно. И пришла тишина. Вот и все, разве нет?

Прежде чем сменилось число календаря, он забрался в постель и погасил ночник у подушки. Хорошо бы увидеть Сару во сне, пожелал он. В сексуальном или нет – уже все равно. Лишь бы этот сон оказался не слишком печальным. И он, Цкуру, мог бы к ней прикоснуться. В конце концов, это всего лишь сон.

Его тянуло к Саре всем существом. Как же все-таки замечательно, если ты способен тянуться к кому-то так сильно. Какое забытое чувство, подумал он. Может даже, это случается с ним впервые? Конечно, замечательно далеко не все. Очень больно слева в груди и трудно дышать. Ему страшно, и мрачные видения прошлого иногда возвращаются. Но без всех этих неудобств не будет и теплоты. Той самой, что, однажды утраченная, больше никогда не вернется к тебе. Чем жить без нее, уж лучше расстаться с самим собой.

«Послушай, Цкуру. Добейся ее. Несмотря ни на какие обстоятельства. Упустишь эту женщину – боюсь, не добьешься уже никого…»

Так сказала Эри. Наверно, она права. Нужно добиться Сары во что бы то ни стало, и он это знает. Но разве он может решать это один, без нее? Вопрос зависает в пустоте между одной душой и другой. Между тем, что ты должен дать, и тем, что должен принять. Что бы ни случилось, все это будет завтра. И если Сара вдруг предпочтет Цкуру, он немедленно предложит ей руку и сердце. И отдаст ей все то немногое, на что сегодня еще способен. Пока злобные гномы не сцапали их обоих в темном лесу.

«Самое важное не утопает в потоке Времени, – вот что он должен был ответить Эри на прощание у финского озера, но не успел подобрать слова. – У нас было то, во что мы верили очень сильно. И у нас были мы сами, которые умели в это верить. А этого у нас никакому Времени не отнять».

Наконец успокоившись, он закрыл глаза и уснул. Последний сполох сознания, как уходящий ночной экспресс, прибавив скорость, растворился в бездонном мраке. И осталась лишь песня ветра меж белых стволов берез.

Сноски

1

Му (кит., яп.) – буддистская категория полного отрицания. Состояние Му – сознание, очищенное от идей внешнего мира. Чревато просветлением (сатори) и переходом в Нирвану. В практиках дзен-буддийских монахов часто трактуется как «забери свой вопрос назад». – Здесь и далее прим. переводчика.

2

Школьная система в Японии состоит из начальной, средней и старшей школ (6 лет, 3 и 3 года соответственно). Начальная и средняя школа – обязательные. Старшую школу, хотя она обязательной и не является, оканчивают около 94 % японских школьников. Учебный год начинается в апреле.

3

Начиная с 1990-х гг. так называемый средний класс составляет около 80 % японского общества.

4

Буквальные значения иероглифов: Ака-ма́цу – «красная сосна», О-у́ми (или Ао-у́ми) – «синее море», Сира-нэ́ – «белый корень», Куро́-но – «черная пустошь» (яп.). Фамилию Та-дза́ки можно перевести как «скопление утесов» (яп.). Имя Ц(у)ку́ру – фонетический омоним глагола «делать, создавать, производить».

5

«Синкансэ́н» (новая магистраль, яп.) – высокоскоростная сеть железных дорог в Японии для перевозки пассажиров между крупными городами страны. Принадлежит компании «Japan Railways (JR)».

6

Канто́ (букв. «регион на восток от заставы», яп.) – регион острова Хонсю, самая высокоразвитая и урбанизированная часть Японии, в которой расположены крупнейшие мегаполисы страны – Токио, Иокогама, Сайтама, Тиба и др.

7

Chemistry (англ.) – химия.

8

От г. Нагоя до крупнейшего японского озера Бива – около 100 км.

9

Ха́й-да (букв., яп.) – «серое поле».

10

Но (яп. мастерство, умение, талант) – японское театральное драматическое искусство с более чем шестивековой историей. Сцену театра венчает крыша, под которой выступает актерский ансамбль в сопровождении музыки с песнопениями. В современный репертуар но входят около 250 пьес. Бунра́ку (букв. развлечение историями) – традиционная форма японского кукольного театра в сочетании с народным песенным сказом дзёрури. Пьесы исполняют под аккомпанемент сямисэна. Зарождение жанра относится к концу XVI – началу XVII в.

11

Кана́ – слоговая азбука, одна из составляющих японской письменности наряду с китайскими иероглифами. В отличие от иероглифов, которыми изображают корневые значения слов, буквы каны показывают только то, как слова звучат. Современная кана состоит из 100 знаков и разделяется на хира́гану и ката́кану (для записи японских или иностранных слов соответственно).

12

То́си-о (яп.) – распространенное мужское имя, букв. – «ценный, выгодный». Иероглифы «Тосио Тадзаки» ассоциируются с «выгодным мужчиной со множеством разных утесов (достоинств)».

13

В японском языке нет звука «л», и большинство японцев инстинктивно заменяет его на «р».

14

Онсэ́н (яп.) – курорт гостиничного типа на горячих источниках с традиционными интерьером, сервисом и едой. Популярная разновидность внутреннего японского туризма.

15

Мидо́ри-ка́ва (яп.) – зеленая река.

16

Ротэ́мбуро (яп.) – водоемы или просторные сидячие ванны на горячих источниках. Обычно устраиваются под открытым небом, в данном случае – на отгороженном участке берега реки.

17

Кота́цу (яп.) – традиционный низкий стол со встроенным обогревателем. Как правило, рассчитан на несколько человек, которые греются, спрятав под него ноги. Чтобы тепло не уходило, снабжен толстым одеялом от краев столешницы до татами.

18

«Около полуночи» (англ.).

19

В традиционных японских компаниях в субботу обычно работают до обеда.

20

Кайсэ́ки – традиционный японский обед со сменой блюд, схожий по изысканности с европейской «высокой кухней». Особая эстетика для составления кулинарных композиций пришла из искусства икебаны.

21

Несмотря на активную интернационализацию японского общества к концу ХХ в., браки с иностранцами до сих пор традиционно не одобряются большинством населения Японии от пятидесяти и старше.

22

По ту сторону, за пределами (англ.).

23

Идзака́я (яп.) – традиционный японский трактир.

24

Центральная станция токийского метро, крупнейший в мире подземно-надземный вокзал для электричек и пригородных поездов с несколькими десятками входов-выходов.

25

Замок Нагоя (нагоя-дзё, яп.) – древний замок в центре г. Нагоя. Построен из камня в 1525 г. До буржуазной революции Мэйдзи (1869) принадлежал клану Токугава. Во время Второй мировой войны был сровнен с землей, а в 1959 г. восстановлен полностью из железобетона.

26

Главный и старейший офис корпорации «Тойота» находится в г. Тойота префектуры Айти, столицей которой и является г. Нагоя.

27

«Да здравствует Лас-Вегас!» (англ.)

28

Линии токийского метро разделяются на государственные и частные, причем последние принадлежат различным компаниям. Разработка удобных и экономичных пересадок между ними – отдельная сфера логистики.

29

Изгои, отщепенцы (англ.).

30

Бэнто́ (яп.) – небольшой завтрак (обед и т. п.) в коробке, который берут с собой в дорогу или заказывают с доставкой, чтобы съесть, не отрываясь от дел.

31

Деревянная рыба (яп. мокугё) – деревянное било в виде рыбы, использующееся в буддийских монастырях для удержания ритма во время церемоний и молитв. О происхождении деревянной рыбы повествует целый ряд легенд. Так, якобы некогда жил дерзкий монах, после смерти переродившийся в рыбу с растущим у нее на спине деревом. Однажды эту рыбу увидел в реке человек, бывший учителем того монаха. Он узнал в рыбе своего ученика. Рыба попросила учителя избавить ее от дерева и вырезать инструмент в форме рыбы, и учитель выполнил просьбу.

32

Тойото́ми Хидэёси (1537–1598) – японский военный и политический деятель, объединитель Японии. Его правление ознаменовалось запретом христианства в Японии (1587) и агрессией против Кореи и Китая (1592–1598).

33

Университет Сэйси́н («Университет Святых Сердец», яп.) – старейший частный женский университет Японии, осн. в 1916 г. в токийском районе Хироо. Профиль гуманитарный. Среди его выпускников – императрица Митико и прочие видные общественные деятели Страны восходящего солнца.

34

Повторная волна у землетрясения, если таковая случается, как правило, слабее главной (основной) волны и короче по продолжительности. Если же это не так, то повторная волна считается основной, а первая – предварительной.

35

На́рита – международный аэропорт в 75 км к востоку от центра Токио.

36

В повседневной жизни японцы паспортами не пользуются и получают их только для выездов за границу. Сроки действия таких паспортов – 5 или 10 лет с возможностью дальнейшего продления.

37

Зд. и далее: Аоя́ма, Омотэ́сандо́, Дзи́нгу-ма́э – кварталы в центральном Токио.

38

Сюрприз! (англ.)

39

Я́ттэ-мина́й то, вакарана́й (букв. «не попытаешься – не поймешь», яп.) – популярная японская присказка.

40

«Не будь жестокой» (англ.).

41

Японское законодательство не предусматривает двойного гражданства. Японец, пожелавший сменить подданство, японского гражданства лишается.

42

Покойников в Японии традиционно кремируют и пепел хранят на кладбищах в небольших погребальных склепах. Захоронения тел умерших крайне редки.

43

Напоминает подпись ремесленника на штучном изделии: «Тадзаки изготовил», или «Работа (мастера) Тадзаки».

44

Стандартный телефонный справочник Токио обновляется и переиздается ежегодно в формате А4 толщиной около 5 см.

45

Зариновая атака в токийском метро произошла 20 марта 1995 г. на станциях Касумигасэки и Нагататё. Погибло, по разным данным, от 10 до 27 человек, около 6000 отравлены с разной степенью тяжести. Теракт был организован неорелигиозной сектой «Аум Синрикё». В пяти скоординированных атаках преступники проткнули пакеты с зарином, обернутые в газеты, и распылили газ по вагонам.

46

Сарариман (от англ. salaryman) – «человек на зарплате», служащий, клерк.

47

JR (Japan Railways, англ.) – группа из 8 частных компаний, заправляющая большей частью междугороднего и пригородного ж/д сообщения Японии. На всех картах ветки прочих ж/д компаний обозначаются какими-нибудь цветами, и только инфраструктура JR прорисована в черной графике.

48

Поезда токийского метро разделены на 3 категории: простые, скоростные и экспрессы. В зависимости от пункта назначения можно выбрать более скорый поезд, который не будет останавливаться на многих промежуточных станциях. На стоимость проезда этот выбор не влияет.

Content

Харуки Мураками
Бесцветный Цкуру Тадзаки и годы его странствий

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

Сноски