Сергей Саканский

Автостопом по восьмидесятым. Яшины рассказы 10

© Сергей Саканский. Перевод с устной на письменную речь.

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

©Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

Как Головня кричали

Был у нас друг, звали его Головня. Это была его фамилия, и в паспорте у него так и было написано: Головня.

Этот Головня был цивильный человек: узнав, что на свете есть Гурзуф, он решил туда поехать, но не стопом или стюпом, а в поезде, в купейном вагоне, с женой, а в Гурзуфе – не на беседке, не на Чеховке под яблонями жить, и даже не на Ленинрадской-25 жить, а снять комнату и прямо в этой комнате – жить.

А мы с Серегой в тот период как раз в Гурзуф выступали. Путь наш был дальний: вокруг Азовского моря, мимо Таганрога и Ростова, через Тамань. В тот год у нас была задача: во всех городах пиво попробовать и сравнить между собой разные пивы.

Наконец, образовались мы в Гурзуфе. А с Головней был такой уговор. Войдя в Гурзуф, мы должны были его сразу найти и взять у него 10 пачек явского Беломора. Это мы ему задание дали: явский Беломор нам в Гурзуф доставить, ведь он все равно с женой ехал и много всякого хлама с собой вез. А как Головню в Гурзуфе найти: ведь мы же не знали, где зафлэтует он?

И решили: вот как только войдем в Гурзуф, так сразу крикнем Головня, так он и найдется.

И вот, вошли мы в Гурзуф и стали всюду Головня кричать. И всех наших на аллеях тоже научили Головня кричать. Так и ходили все время наши по Гурзуфу, поднимали головы и всюду, если только уже Нина не прокричали, то кричали Головня.

Но Головня так и не нашелся. Как мы с Серегой правильно догадались: он к тому времени еще в Гурзуф не вошел. Вскоре и мы из Гурзуфа вышли и, побухивая, совершили маленький круг через Запорожье, Харьков и Киев, и снова ворвались в Гурзуф, но уже с запада – стопом из Севастополя. И всюду нам приходилось курить какой-то местный Беломор, Днепропетровский или Феодосийский, потому что у нас запас явского давно кончился. В будущем мы научились по разным городам нашего следования не только деньги сами себе посылать, но и всякие запаски, вроде явского Беломора или даже крепких чистых носков, вроде тех, что Еня Алини в молдавском вайне стирал.

И, в то время как мы, побухивая и разные Беломоры покуривая, совершали свой украинский круг, Головня как раз и вошел в Гурзуф. явского Беломора привез.

И вот, идет Головня по Гурзуфу, а рядом с ним его жена идет – не отстает. И тут кто-то кричит в конце улицы:

– Головня!

Головня подумал, что это мы с Серегой кричим, и устремился туда. Но нас с Серегой там не было. Действительно: откуда нам там быть и Головня кричать, когда мы в это самое время где-то между Харьковом и Киевом, под Полтавой, бухом ехали? Или в Полтавском художественном музее картинами тешились. Или уже в Киеве, на Кресте ченчин на аллеях снимали. Не знаю, где мы были в это самое время, когда кто-то из наших в Гурзуфе Головня, по традиции, кричал.

И вот, идет Головня со своей женой еще раз по Гурзуфу и слышит:

– Головня!

И устремляется туда. Но и там нас с Серегой нет, ибо откуда нам там быть, если мы в это самое время либо в Харькове, в воинской части, с Еней Алини и прапорщиком Шаталиным бухали, либо в Запорожье инженерам-химикам на метизном заводе лекцию о русской литературе читали, либо уже в Киеве, на Кресте ченчин на аллеях снимали.

Но тут Головня как раз увидел того, кто стоял посреди улицы и, задрав голову, Головня кричал. И сказал:

– Я Головня!

А тот, кто стоял на улице и Головня, задрав голову, кричал, сказал ему:

– Пошел в пелвис!

И снова Головня закричал.

Вот идут они в третий раз по Гурзуфу – Головня и его верная жена. Вернее, Головня уже умер, потому что они из Коктейль-холла шли, и жена его на своих плечах тащила, безмолвного мертвого Головню. А у жены, надо заметить, тоже фамилия была Головня.

И вдруг слышит она, что кто-то ее по фамилии зовет, ченчина какая-то. Она пригляделась и видит: стоит в темноте, под кустом тамариска, какая-то ченчина, и кричит, задрав голову:

– Головня!

И тут она по-настоящему испугалась, эта жена. Она просто в леденящий душу ужас пришла.

И вот, вернулись мы с Серегой в Гурзуф и снова ворвались в него. И образовались мы в Коктейль-холле. И с новой силой стали Головня кричать.

А Головня, оказывается, тоже в это время в Коктейль-холле сидел, и не просто там где-то вдали, а прямо рядом с нами, за одним столом и сидел. Но мы его не видели, потому что уже в совершеннейший пелвис были упитые, в такой пелвис, что его можно смело жопой назвать.

Серега, например, положил руки на стол, а свою голову на руки положил. Время от времени он поднимал голову, прибухивал свой коктейль, тихо говорил Головня и снова голову на руки клал.

А я сидел рядом, голову рукой подперев, и только глаза иногда раскрывал, чтобы другой рукой до моего коктейля дотянуться, прибухнуть, прошептать Головня и снова глаза закрыть.

Тогда Головня сказал:

– Серега! Яша! Я здесь. Я вам Беломор привез.

Но Серега поднял голову и сказал:

– Пошел в жопу.

И снова умер.

Так мы и не нашли в тот раз Головню, и пришлось ему явский Беломор самому выкурить, потому что на следующий день, не найдя в Гурзуфе Головню, мы подумали, что он так и не вошел в Гурзуф. И двинулись обратно на Тамань – домашний таманский вайн с бараньими шашлыками бухать.

Давно это было. Головня умер уже, и мы с Серегой честно отбухали на его похоронах.

Как Головня умер

Головня был первым, кто умер в Новые времена, положив тем самым начало вымиранию русского пипла вообще.

В тот год, когда ублюдки к власти пришли, все вокруг стало по-ихнему, по-ублюдьи делаться. У всех станций метро бизнесмены встали – трусами трясти и бабло ломать, а зарплата офицеров, каким был Головня, так и осталась 400 рублей, хотя за эти 400 теперь можно было взять только восемь батлов водки, четыре бутилена вайна и дюжину бутылок пивка. И пригорюнился Головня.

Жена же Головни тоже вышла к метро – трусами и насисьниками трясти, и стала большое бабло таскать, усмехаясь в пшеничные усы. Только не кормила она Головню, смеялась над ним, что на его зарплату можно теперь всего лишь прожиточный минимум водки, вайна и пивка взять.

В Золотой век Головня исправно деньги жене отдавал, кормил ее и одевал, учительницу литературы и русского языка, и себе чуть-чуть денег оставлял, на легкое побухивание – как раз на восемь батлов водки, четыре бутилена вайна и дюжину бутылок пивка в месяц: два батла в пятницу за вечер сразу, затем, в субботу, в течение всего дня, чтобы медленно приземляться – один бутилен, а в воскресенье, тоже за весь день – дюжину бутылок. Таким образом, Головня в понедельник на службу как огурчик шел, и в течение всей недели капли в рот не брал, даже если мы его, офицера в форме, за фалду кителя на улице ловили и батл, либо бутилен, либо бутылку – прямо в фейс ему тыкали. Ни водки не пил Головня среди недели, ни вайна, ни даже пивка.

Летом он свою учительницу в Гурзуф возил и там каждый день скромно побухивал, только не водочку, а крымский вайн марки Массандра, и не зараз, а в течение дня выпивал бутилена две-три, разделяя их с женой. Вечером он свою учительницу в Коктейль-холл водил, и там они один-два коктейля выжирали, сидели, из соломинок потягивая, иногда выходили на середину заведения, потанцевать, как в те давние времена, когда были женихом и невестой. А на ночь он оставлял себе еще один, запасной бутилен вайна и называл его вечерний портвейн, хотя, конечно, по времени он был ночным.

Хорошо было Головне в Гурзуфе. Ложился с женой в укойку, делал с ней камасутру, потом вставал, вечерний портвейн побухивал, глядя на далекие ночные огни в море и хлопая москитов на лбу, затем – снова с женой в укойку ложился и камасутру с ней делал.

И вот, теперь – совсем сдулся Головня. Денег у него оставалось только на восемь батлов, четыре бутилена и дюжину бутылок.

Ни на жене отдать, ни сапоги жене купить, ни, тем более, на Гурзуф отложить. Не мог же Головня свой образ жизни нарушить – по пятницам не бухать, по субботам не продолжать, по воскресеньям не похмеляться?

Приходит Головня на кухню, а там жена сидит с подругами, о баксах и шмотках говорит, дорогие сигареты курит и кофе с шоколадом пьет. Все эти подруги, тоже учительницы, школу свою бросили, и все теперь, как одна, у метро стояли – трусами, насисьниками, шелковыми написьниками трясли, так трясли, будто перед ним целый ансамбль виртуальных ченчин мельтешит: канкан, джигу и твист отплясывает.

И не выдержал Головня. Бросил он водку пить, ибо дорогая она для него уже была. Стал фанфарики брать, тем более что к тому времени бизнесмены уже всю Россию дешевыми фанфариками завалили.

Посинел Головня, стал худеть. Перестал нравиться жене. Она себе другого нашла, флэт разменяла и Головню в хрущобу, в однокомнатный флэт отселила. И там Головня стал жить.

К тому времени его из армии на дембель отправили, военную пенсию назначили, которой ему хватало что-то вроде на сотню фанфариков в месяц. Вот и стал Головня по три фанфарика в день выбухивать, а на остаток – закусь какой-нибудь брал. И все худел и худел.

Стал он похожим на узника немецкого концлагеря – с такими большими суставами, впалыми щеками. Делать пфиу и абпруа теперь он стал непроизвольно, как черепаха или птица, будто бы у него клоака в пелвисе от такой жизни образовалась.

Всё труднее ему было из дома выходить, и он постоянно кому-нибудь звонил, чтобы пришли к нему, взяли у него денег от пенсии и сходили в ларек за фанфариками.

И вот, пришел однажды к нему Толик Бутин, взял денег, за фанфариками пошел. Но по пути заблудился, еще куда-то попал и там завис. И пришел он к Головне с фанфариками только на следующий день.

А Головня у порога своего однокомнатного флэта лежит, синий, как индеец Джо. Вызвали ментов, они осмотрели всё, сделали вывод, что никто, в том числе и Толик Бутин, Головню не убивал. А Толик заплакал, взял фанфарики, собрал их в пакет и домой пошел – фанфарики за упокой Головни добухивать. Недолго, правда, и ему оставалось по нашей грешной земле ходить, ибо Толик стал вторым, кто умер в Новые времена, продолжив тем самым длинную цепь вымирания русского пипла вообще.

Как Головню хоронили

На похоронах Головни мы с Серегой так разбухались, что сами чуть не умерли. Где-то в середине вечера мы забыли о том, по какому поводу здесь собрались. Там, конечно же, была бывшая жена Головни, а с ней – все ее подруги, бывшие учительницы.

У каждой был свой бизнес: одна овощами торговала, другая – рыбой, третья – презервативами.

Это были удивительные презервативы, и она подарила по пачке каждому из гостей. Суть этих презервативов была в том, что на обложках изображались рок-звезды, иногда совсем голые, иногда наполовину. Бывшая учительница считала, что нашла золотую жилу, но бизнес у нее почему-то не шел.

Она была вся в движении, в полете вся. Постоянно моталась по всяким клубам и ловила там звезд. Крупные звезды с ней не хотели связываться на ее жмотских условиях, но мелкие были рады такой рекламе. Суть предложения была в том, что звезды получали бесплатную рекламу среди молодежи от 12-ти лет, разрешая в письменной форме печатать свои голые и полуголые фотографии на обложках презервативов. За это учительница ничего звездам конечно, не платила.

Началось всё с того, что учительница закупила по дешевке целую фуру этих презервативов, но без всяких обложек, и сложила их у себя в гараже. Потом она взяла кредит у мафиозей, открыла свою фирму и заказала в издательстве для презервативов обложки. А презервативы так и остались лежать в гараже, их должно было надолго хватить, если этот гараж не сгорит. А вот, если бы гараж сгорел, то всему бизнесу учительницы сразу пришел бы стюп.

И вот, все мы ходили по однокомнатному Головневому флэту, где справлялись поминки, и показывали друг другу эти презервативы, в надежде, что хоть кто-нибудь из нас знает хоть одну из этих звезд.

Серега, как всегда, стал снимать учительниц, подруг Головневой жены, желая сделать им жаворонков где-нибудь потом или Запорожье прямо сейчас. Больше всего он хотел сделать жаворонков именно той учительнице, с презервативами, и прямо в ее гараже, причем, используя при этом как раз ее символический презерватив.

Потом мы пошли в ночной пивняк, и Серега там опрокинул две кружки пива прямо на голову официантке.

Дело было так. Официантка поставила две кружки пива на стойку, за которой сидел Серега, а Серега как раз что-то объяснял Толику Бутину, широко размахивая руками. И вот, так он руками размахнул, что кружки и свались за стойку.

Но звона мы почему-то не услышали. Спустя некоторое время из-под стойки высунулась голова официантки, вся мокрая и липкая. Серега очень ее пожалел и дал ей пятьсот рублей.

Потом мы взяли еще водки и до утра ее пили в сквере на лавочке, рассказывая друг другу истории из жизни Головни и просто – разные истории.

Потом Серега сказал:

– Чуваки, а пойдем, сожжем этот гараж с презервативами в пелвис.

Я сказал:

– Пойдем.

И Толик Бутин тоже сказал:

– Пойдем.

Но вот только оказалось, что идти-то мы как раз и не можем, и оставалось нам теперь одно: сидеть на лавочке, водку бухать и Яшины рассказы про Головню рассказывать.

А Толик Бутин, который вскоре после Головни умер, все сидел на лавочке, рассказы слушал, раскачивался и приговаривал:

– Эх, Головня, Головня. Где же ты теперь, Головня?

Серега водки из горла бухнул, усы и бороду вытер и сказал:

– Где, где. Известно, где. Головня – он теперь черепаху фачит.

Как мы в Гурзуфе с самой Ниной подружились

Это было на другой год после того, как Головня умер: мы не просто ворвались в Гурзуф, а ворвались с целью: пройти по местам боевой славы и почтить память нашего друга Головни.

Надо заметить, что мы всегда по-разному в Гурзуфе появляемся, равно как и в других городах. Например, если мы появляемся в каком-нибудь городе с бодуна, то пипл говорит:

– Они вошли.

Если же мы появляемся в городе, побухивая, поввеливая, поаскивая и посъемывая, то пипл говорит:

– Они ворвались.

Во многих остальных случаях пипл говорит:

– Они появились.

То же самое и мы с Серегой о себе говорим, во всех трех возможных случаях. Но в тех случаях, кода мы сами не знаем, как появились в том или ином месте, то мы говорим:

– Мы образовались, возникли.

И вот, ворвались мы в Гурзуф и сидим – сидим в пивняке и пиво пьем. Вокруг пипл сидит цивильный, отдыхающий, мы к нему приглядываемся, на предмет кому-нибудь аск сделать. Было это уже в Новые времена, когда пипл стал прижимистый, Вильнюс от Союза откололся, Крым стал Украиной, и уже нельзя было сказать:

– Понимаете, мы приехали из Вильнюса.

Да и мы с Серегой изрядно выросли, на полковников стали похожи, и не мы у них, а они у нас теперь должны бы аск делать. Но мы все равно к пиплу приглядывались, ибо очень хотелось нам аск сделать.

Долго ли коротко, но пришлось Сереге прокричать Нина. Раскинул Серега руки, широко их раскинул, аж в гипсовые колонны ударил кулаками и громко прокричал:

– Нина.

Слышу: пищит кто-то. Пригляделся: идет какая-то ченчина – маленькая, писклявая, прямо ко мне идет и пищит:

– Я Нина.

Я разбудил Серегу и говорю:

– Нина.

Серега сначала не понял, думал, что я просто тоже Нина кричу, но когда протер глаза и Нину увидел, сообразил, что к чему, и представился:

– Альгис.

А Нина сказала:

– Нина.

И стала она с нами побухивать, разбухиваться и бухать, а когда пришел ей черед коней развязать, Серега мне сказал:

– Давай мы с тобой эту Нину – Нина кричать научим.

Я сказал:

– Давай. Только сначала давай ее Головня кричать научим.

И вот, стали мы с этой Ниной бухать, по ночному Гурзуфу ходить и Головня кричать.

Нина кричала-кричала Головня, а потом спросила:

– А кто такой Головня?

Серега сказал:

– Это большой человек, офицер. Его теперь нет с нами.

Нина спросила:

– А где он теперь? С кем?

Серега сказал:

– Где, где. Черепаху он фачит, вот он теперь где.

* * *

Дальше:

Как Серега Черепаху фачил

Как Серега свои невыебы рассказывал

Как у нас в Коктебеле невыбух произошел

Content

Сергей Саканский
Автостопом по восьмидесятым. Яшины рассказы 10

Как Головня кричали

Как Головня умер

Как Головню хоронили

Как мы в Гурзуфе с самой Ниной подружились