Ле Карр Джорджия

Сорок 2 дня (ЛП)

Сорок 2 дня

(Банкир миллиардер #2)

Джорджия Ле Карр

1.

Я подхожу к стойке, мои руки липкие от волнения, а желудок сжался в тугой узел. Сотрудница улыбается приветливой эффектной улыбкой. На ней одета форма банка, полосатая рубашка, темно-синий пиджак и такая же юбка. Ее имя, Сьюзен Брэдли, отпечатано черными буквами на белом бейджике.

— Спасибо за ожидание, — произносит она ледяным, но решительным голосом. — Чем я могу вам помочь?

Мои руки скользят по юбке серого костюма, наверное, оставляя влажные разводы.

— У меня назначена встреча с сотрудником вашего банка, занимающимся одобрением кредита. Мое имя Лана Блум.

Она сверяется с экраном компьютера.

— Ах! Мисс Блум, — ее глаза поднимаются вверх, встречаются с моими. На ее лице уже нет улыбки, одно лишь чистое любопытство. — Присядьте, я сообщу, что вы пришли.

— Спасибо, — я иду в сторону ряда серо-голубые стульев, на которые она указала, присаживаюсь на краю одного и наблюдаю за ней.

— Она здесь, — говорит сотрудница в телефонную трубку, и выслушав ответ, возвращает на рычаг. Затем ведет себя как-то странно, открыто не смотрит в мою сторону, но косится уголком глаза, как бы наблюдая за мной, и как только встречается с моими глазами, тут же быстро отводит взгляд в сторону, словно в чем-то виновата.

Я чувствую, как узел в моем животе закручивается еще крепче. Что-то не так. Возможно, менеджер посмотрел на мой бизнес-план и решил отказать в кредите. Это не будет слишком большой неожиданностью. У меня нет опыта работы и нечего оставить под залог и, как любит говаривать моя мать, банки могут только одолжить тебе зонтик, и то, только тогда, когда нет дождя.

Я хватаюсь за сумку потной рукой, делаю глубокий вдох и твердо приказываю себе успокоиться. Всегда есть план Б, Билли и я просто начнем с малого и построим свой бизнес по кирпичику. Наш прогресс будет очень медленным, но мы переживем, и, возможно, если будем работать даже больше, чем усердно, намного больше, в один прекрасный день мы начнем процветать. С выданным кредитом или без него, мы выпутаемся. Мой подбородок поднимается выше.

Леди азиатской внешности в темном костюме выходит из закрытой двери. Она смотрит на меня улыбаясь, но улыбка не затрагивает ее глаза.

— Мисс Блум?

Я встаю и нервно разглаживаю юбку. Ну, была не была! Я целенаправленно дотрагиваюсь до моих волос. Надеясь, что ветер на улице не слишком растрепал их. В попытке выглядеть старше и более профессионально Билли уложила мои волосы сзади в тяжелый пучок и покрасила мне губы темно-сливовой помадой. Она сказала, что это произведет эффект, делая меня похожей, на умудренных опытом танцоров фламенко, но я думаю, что в таком виде выгляжу более бледной и изможденной.

— Сюда, пожалуйста, — женщина указывает рукой в сторону лестницы и начинает двигаться к ней. Я сильно хмурюсь. Все остальные люди, ожидающие передо мной, направлялись в одну из кабинок на первом этаже. Я не видела ни одного, кто бы, из ожидающих одобрения заявки, поднимался наверх. Почему именно мне следует идти наверх? Громоздкие каблуки женщины глухо стучат по непокрытой ковром лестнице. Звук отдается в моей груди. Чувство страха где-то глубоко в моем желудке увеличивается.

Мы проходим через дверь, которая открывается с помощью кода, и я понимаю, что мы вступили в помещение, предназначенное исключительно для персонала. Другие сотрудники проходят мимо нас и посматривают на меня с любопытством. Мы идем по коридору офиса. Ближе к концу, женщина оборачивается и смотрит на меня в упор, на ее лице появляется испытывающее выражение.

— Готовы? — спрашивает она.

Мне кажется, странным, то, что она так спрашивает.

Ошеломленно, я киваю.

Она стучит один раз, открывает дверь и держит ее приоткрытой, ожидая, когда я войду.

Я делаю шаг внутрь, с солнечной приклеенной во все лицо улыбкой, и цепенею. Моя челюсть падает, желудок просто вжимается к позвоночнику. Я попадаю в кошмар. Ах, но разве я не хотела этого в течение долгого времени? Мое сердце всегда чувствовало, что тогда был не конец и что в какой-нибудь день я увижу его снова. Я не знаю, как, когда или почему, просто знала, что так будет.

И я прокручивала в голове сценарий нашей встречи бесчисленное количество раз, менялась только обстановка - то я соблазнительно одета и столкнулась с ним в ночном клубе, или я якобы случайно слоняюсь в окрестностях Гайд Парка, где он живет, как он сказал мне давно. Но никогда, никогда ни в одном своем сценарии я не могла представить его здесь, в моем местном банке. Ни в жизнь. От этого прибываю в таком шоке, что мой ум отказывается здраво мыслить, и непроизвольно я моргаю, может мне привиделось.

Ох, нет! Быть пойманной таким образом, к этому я не готовилась никогда!

— Подождите, — хочу я крикнуть азиатской леди, — здесь какая-то ошибка, — но мой рот не в состоянии произнести ни звука, и даже мой заторможенный мозг знает, что никакой ошибки нет. Я не случайно была препровождена в эту комнату. Я здесь, потому что этот мужчина хочет, чтобы я была здесь.

Дверь тихо закрывается за моей спиной.

2.

— Привет, Лана, — говорит Блейк, сидя за столом. Его голос все тот же, холодный и терпкий, как виски, и вкрадчивый. Леденящий холод спрятан где-то в глубинах его янтарных глаз.

Озноб пробегает по моему позвоночнику.

Он смотрит на меня ничего не выражающим взглядом, плотно сжав челюсти, выглядя еще более прекрасным и ожесточенным, нежели тогда, словно совершенное великолепное, обезличенное божество. Но в нем появилось и еще что-то, совсем другое. Некая жесткость, на грани жестокости, которой раньше не было, сейчас просвечивается в чуть прикрытых, напряженных красивых глазах, и вокруг сжатого рта появились жесткие линии.

Шок, вызванный встречей с ним, таким изменившимся и таким великолепным, не позволяет мне ни сказать что-либо, ни сделать. У меня выветриваются все отрепетированные сценарии, я просто стою здесь, разинув рот, как полная идиотка, жадно впитывающая его взгляд. В знойных ночах пустыни я потратила бесчисленное количество часов этих длинных-предлинных ночей, облазив весь интернет и пытаясь найти любое упоминание об этом мужчине.

Месяцами я не находила ничего.

Потом в один прекрасный день на пиратском сайта, маленькая краткая статья, что он обручился с Викторией Монтгомери, дочерью четвертого графа Хардвика. Я откинулась на спинку стула, и не знаю сколько невидящим взглядом смотрела на эту фотографию. Безумная ревность, накрыла все мое тело, словно раскаленная лава, вливаясь в кишки, принося с собой ужасное ощущение невосполнимой потери.

Там же, на этом сайте, была маленькая фотография, запечатлевшая их, сидящими в ресторане за столиком. Она была настолько зернистой и нечеткой, что на ней можно было с трудом что-либо разобрать, но я уставилась на нее и смотрела очень долго, и потом возвращалась к ней снова и снова. Как если бы эта фотография давала некий ключ к разгадке его тайны, которую я не понимала и не понимаю. Медленно, очень медленно я начала замечать некоторые особенности, чашки кофе, его рука на столе рядом, но не касается ее. Лицо Виктории, повернутое к нему, трудно сказать, о ее выражении, но создавалось такое впечатление, что оно было полно величайшей преданности и решимости. Я медленно поглаживала живот, находясь на седьмом месяце беременности, и эти круговые движения по своему животу постепенно утешали меня. «Ты не принадлежишь его стилю жизни, и он не твой мужчина. И никогда им не был. Но этот ребенок всегда твой». И расплавленная лава внутри постепенно стала охлаждаться, образуя черные запекшиеся корочки. Вентилятор жужжал над потолком. В соседней комнате блаженно спала мама, не ведая моей глубокой печали.

— Присаживайся, — мягко приглашает он.

Но я не в состоянии двигаться, мои ноги словно приросли к полу. Я закрываю и открываю рот, но ни слова не вылетает, сглатываю и пробую снова. Песня начинает звучать в моей голове «Baby Did A Bad, Bad Thing». Черт. Это значит, что у меня проблемы. Со мной всегда происходят неприятности, когда эта песня начинает звучать в моей голове.

— Что ты здесь делаешь? — мой голос еле слышан.

— Рассматриваю твою заявку на получение кредита.

— Что? — я знаю, что мой возглас не блистал интеллигентностью, и напоминает тех, навьюченных животных, которые медленно передвигаются, но я не могу позволить себе расслабиться.

— Я здесь, чтобы рассмотреть твою заявку на кредит, — терпеливо повторяет он.

Звучит логично, но его слова — это камни, которые вбиваются в мою голову. Итак, он здесь, чтобы рассмотреть мою заявку на получение кредита? Я встряхиваю головой, чтобы как-то выбить эти чуткие тяжелые камни и начать здраво мыслить.

— Ты здесь не работаешь. Ты не рассматриваешь маленькие кредиты.

— Я здесь, чтобы рассмотреть твой.

— Почему? — И тогда глупая мысль мелькает у меня. Позже, прокручивая весь разговор, я ударю себя по лбу, за свою собственную наивность, но в тот момент пламя злости, бушующее во мне, уже ускоряет обороты. — Таким образом, это означает, что ты можешь отклонить? Не беспокойся. Я знаю, где выход, — говорю я с жаром, и начинаю вставать.

Он тоже встает.

— Лана, подожди.

Я окидываю его взглядом сверху-донизу. Странно! Он, кажется, даже больше, выше.

— Скорее всего я единственный во всей банковской сфере, кто в состоянии одобрить тебе этот кредит.

Я продолжаю тупо пялиться на него. Как я страстно желала опять увидеть глаза этого мужчины, и как я тосковала по его взгляду. Какой же он по-настоящему красивый.

— Сядь, пожалуйста.

В оцепенении я смотрю на два стула, стоящие перед ним, но не двигаюсь. Мои мысли, словно запутались в сладкой патоке. Похоже, зря я сюда пришла, это не имеет смысла.

— Как ты узнал, что я буду здесь сегодня?

— Отличное маленькое программное обеспечение, устанавливаешь флажок на твое имя, если оно совпадает с датой твоего рождения, когда дело доходит до банковской системы, и, конечно же, тот факт, что ты начала использовать свой счет опять-таки меньше, чем неделю назад.

Я не могу мыслить здраво.

— Все деньги ушли на Швейцарский счет?

Я киваю.

— Но почему ты здесь? — спрашиваю я, хотя уже знаю ответ на этот вопрос.

— По той же причине, как и прежде.

— Для секса.

— Секса? — шипит он. — Боже, у тебя других идей нет, не так ли?

Он сердится. Таким злым я его еще никогда не видела. Я смотрю на его превращение с недоверием. Меня больше всего шокирует выражение его лица, искаженное, жесткое, зубы стиснуты так крепко, что мышцы на его шеи вздулись. Его брови превратились в две прямые линии. Мужчина, которого я знала раньше, который кормил меня икрой и спокойно поменял билет моей матери на первый класс, исчез, испарился, заменившись на этого незнакомца с яростными, недоверчивыми глазами. Его дыхание, кажется, становится резче, пока он приближается ко мне. Он останавливается, в шаге.

В этот момент он излучает огромную мощь. Электричество потрескивает между нами. Он неотрывно удерживает мой взгляд и у меня моментально останавливается сердце, и я вижу, отблеск борьбы в его глазах. Эмоции вступают в конфликт с его собственным контролем. Я вздрагиваю, когда он приближается еще ближе. Мы в дюйме друг от друга и его аромат будоражит мои чувства. Я не знаю никого, кто бы имел такой запах, как у него. Запахом старых денег, так назвал его Руперт. Но на одно какое-то мимолетное мгновение в его глазах мелькает похоть. Затем он закрывает глаза, и лицо становится, как маска. Но я уже увидела его потенциальное желание, относящееся ко мне. Это усиливает мои ощущения, затапливая меня желанием и вожделением.

Я чувствую, как моя кожа в ответ начинает гореть. Мои губы немеют, горло становится настолько сухим, что слова даже в состоянии процарапать его. Что я могу сказать? Ох, Блейк, мне так жаль? Я тянусь дрожащей рукой к нему.

Его реакция молниеносная.

— Нет, — жестко шипит он.

В шоке, я убираю свою руку. Я нанесла ему травму, осознание этого, распространяется в виде тупой боли в моей груди.

— Пожалуйста, — тупо и беспомощно шепчу я.

Он наклоняет голову к моему лицу. Все мое внимание приковано к греховно сексуальным губам. Я прекрасно помню их вкус, их страсть.

— Непорядочная маленькая Лана, — шепчет он, и его горячее дыхание дотрагивается до моей кожи. Он запускает обе руки вниз под воротник моей блузки.

Я начинаю дрожать. Он наблюдает, как его собственные пальцы, вытаскивают пуговицу из петельки, потом другую, разводит в стороны материал так, что открывается мое горло, и немного грудь в кружевном бюстгальтере, и опускает полные холодной ярости глаза вниз, потом возвращается к моим глазам. Неглубокий и быстрый выдох неосознанно слетает с моих губ. Он собственнически улыбается, прекрасно понимая, какой эффект оказывает на меня.

— Ты была гораздо толще, когда втиснулась в то маленькое оранжевое платье и туфли трахни меня и отправилась на поиски денег. Посмотри на себя сейчас, ты напялила на себя мужской пиджак. Двести тысяч, а ты даже не купила себе хороший костюм.

С досадой он продолжает:

— А это... — он поднимает руку к моим волосам. — Этот безобразный пучок. О чем ты думала? — спрашивает он мягко, выдергивая заколки из моих волос, и бросая их на синий ковер. Медленно пряди падают мне на плечи. Не двигаясь, он тянется за коробкой салфеток, лежащих на столе. Берет одну и начинает стирать мою помаду. Дотошно. Со всех сторон, бросив окрашенный бумажный платок на пол.

— Так лучше, — произносит он.

Я молча пристально смотрю на него. Он выглядит так, как будто хочет сожрать меня. Все то время, что мы были порознь сведено на нет. Словно мы никогда не расставались друг с другом. Этому мужчине, я принадлежу сердцем и душой, без него я пустая оболочка, совершающая автоматические действия.

— Облизывай свои губы, — приказывает он.

— Что? — я прихожу в ужас от холодного тона его команды, и еще возбуждающий сексуальный жар его приказа прокатывается по мне. Мои нервы на пределе.

Его челюсть твердеет, в глазах появляется стальной отблеск.

— Ты слышала меня.

Напряжение его тела передается и мне, оно еле сдерживается между нами. Желание рябью прокатывается через меня. От волнения мои бедра непроизвольно крепко сжимаются, а сердце стучит, как сумасшедшее. Это похоже на мои повторяющиеся фантазии. Требовательный, собственнический, овладевающий, неистовый от своего сексуального желания обладать. Но моя здравомыслящая часть не хочет подчиняться. Борьба между моим телом и мозгом — чистая пытка. В конце концов, ну да, даже не может быть никакого сомнения, мое тело побеждает. Поэтому я и соскользнула год назад на эту скользкую дорожку. «Это только на мгновение», — уговариваю я сама себя.

Я медленно начинаю облизывать свои губы.

Его глаза путешествуют к моему языку, жадно наблюдая за ним.

— Вот так-то лучше, меркантильная сука.

Секунду он стоит отстраненный и оскорбляющий, и вдруг грубо хватает меня за волосы и тянет мою голову назад. Я задыхаюсь от шока, мои глаза в упор смотрят в его глубокую темноту. Словно буря в пустыне он обрушивается на мой полуоткрытый рот. У меня нет даже времени, чтобы отстраниться. Все происходит так внезапно, так неожиданно. На вкус он необузданный, как первые капли дождя в пустыне, полный минералов, возвращающий к жизни все, к чему прикасается.

Он целует меня так, как никогда не делал раньше. Грубо, больно, жестоко, намеренно кусая мои губы, его рот такой яростный и дикий, что у меня вырывается сдавленный, беззвучный вопль. Произошедшие в нем перемены, показывают размах и мощь его гнева, который невозможно осмыслить. Он совсем другой, в нем нет страсти, только сильное желание причинить боль и отомстить. Это не тот мужчина, которого я знала. Мой побег разбудил и выпустил его неконтролируемые силы, которые жаждут причинить мне боль. Тревожный набат звонит в моей голове и в воспаленном мозгу возникает мысль, что он, ненасытен, словно голодный волк. Затем по какой-то странной причине у меня мелькает его образ, когда он ел тонкие, почти прозрачные ломтики сыра с бисквитным печеньем. Каким цивилизованным и воспитанным он был. Тогда. До того, как я его предала.

Я почувствовала вкус ярости от его поцелуя — почувствовала кровь.

И мой разум стал кричать, что это насилие. Стон застревает у меня в горле, я изо всех сил пытаясь вырваться, но тщетно. Мои руки тянутся вверх, пытаясь оттолкнуть его, но встречаются с каменной стеной его груди, и мои собственные руки, словно обладая собственным разумом, раздвигают лацканы его пиджака и хватаются за рубашку. Я знаю, что находится под рубашкой, и я хочу это получить. Я всегда хотела этого мужчину. Как будто мои растопыренные пальцы, распростертые на его груди, согласились с моим полным подчинением, поцелуй меняется. Его язык становится мягче, но все равно требует безоговорочного подчинения.

Он сильнее тянет меня за волосы, причиняя боль, которую я ощущаю смутно, потому что чувствую, как начинаю погружаться в водоворот сексуального желания. Насилие, вызывает сильную пульсацию желания между моих ног, которое течет в жилы и плоть. Каждая моя клеточка хочет почувствовать его внутри. Я горю. Один год ожидания превратил меня в изголодавшуюся по нему женщину. Я хочу его. Я опять хочу ощущать толчки его огромного члена глубоко внутри меня. Все это время, я мечтала, чтобы он заполнил меня изнутри, потому что мое тело помнит то удовольствие, которое он мне дарил. И я пытаюсь прижаться к нему ближе, но не могу этого сделать из-за неумолимой хватки, сжимающей мои волосы. В отчаянье я толкаю свои бедра вперед, прекрасно осознавая, что они встретятся с превосходной эрекцией.

Словно почувствовав мои безмолвные сигналы, он отодвигается. И я возвращаюсь обратно в дерьмовой офис на Килбурн Хай Стрит. Какого хрена я здесь делаю? Он приседает на рабочий стол, скрестив руки на груди, и полный совершенного спокойствия смотрит на меня.

Я не могу ответить оскорблением на оскорбление, поэтому немного в замешательстве. Продолжая стоять на том же месте, выглядя при этом неимоверно расстроенной и с трудном дыша, потому что кровь стучит так в моей голове, словно африканские барабаны. Мои трусики мокрые, и я чувствую пульсирующую боль, вызванную его действиями. Каждая моя слабая, возбужденная часть хочет закончить то, что он начал. Я хочу его так сильно, что это ощущение вызывает во мне шок. Стараюсь вернуть себе самообладание, сжав руки в кулаки, и опустив их вниз. Я смотрю на него, а он хладнокровно и сдержанно наблюдает за моей внутренней борьбой, но мне удается восстановить, хоть минимум своей собранности.

Затем он улыбается. Ох! Дерзко и самоуверенно. Ему не следует делать этого. Я чувствую, сводящую с ума издевательскую насмешку. Да как он смеет? Он, что просто хотел унизить меня.

И я понимаю, что именно этого он и хотел. Попридержите лошадей, мистер Блейк Лоу Баррингтон.

Я делаю два шага вперед, и дотрагиваюсь пальцем до его безумно бьющейся жилки на горле, и чувствую, как она пульсирует, и этот барабанный бой проникает мне под кожу. Бешеный ритм просто перетекает в мою кровь, движется по моей руке, в мое сердце и в мой мозг. Спустя годы я буду помнить только этот момент, когда мы стоим здесь, объединенные его пульсом. Мы смотрим в глаза друг друга, его глаза темнеют. Теперь он знает, что я все поняла, моя потребность в нем может быть слишком явной и ею легко воспользоваться в своих интересах, но и он теперь открыт передо мной, даже не смотря на его контроль. Он просто решил испытать свои собственные пределы контроля, но это оказалось для него не так-то легко, как он думал.

— Это просто секс, я хочу видеть тебя распадающейся подо мной? — спрашивает он с горечью.

Дыхание замирает в моей груди. Я убираю свой палец подальше от его горла.

— Что ты хочешь, Блейк?

— Я хочу, чтобы ты завершила свой контракт.

Я опускаю лицо в свои руки.

— Я не могу, — шепчу я.

— Почему нет? Потому что ты взяла деньги и убежала, пока я лежал на больничной койке.

Я делаю глубокий вдох и пытаюсь не смотреть на него, чтобы не сталкиваться с осуждением в его глазах, иначе я не смогу удержать, готовые вырваться слова, но у меня была веская причина, надеюсь, о которой он никогда не узнает.

— Начнем с того, что я очень страдал, — говорит он.

Я смотрю на него в шоке, словно загипнотизированная. Вопреки его словам, его лицо выражает полное спокойствие, отстраненность, холодность, переходящее в равнодушие.

Меня начинает трясти.

— Ты страдал?

— Забавная штука, но да, страдал, — он качает головой, как будто испытывает отвращение, даже упоминая это слово. Значит, все это происходило со мной, с ним, или с нами обоими, но я даже не могу ему ничего рассказать.

— Я думала, что для тебя это был просто секс и ничего больше, — бормочу я. Мой мир становится шатким и начинает качаться. Он был полон страдания! Почему?

— Если ты хотела денег, почему не попросила у меня? — его голос звучит сурово.

— Я... — я пораженно качаю головой, похоже я не смогу искупить свой грех.

— Ты совершила серьезный просчет, не так ли, Лана, любовь моя. Горшок меда находится здесь, — он дотрагивается до середины своей груди. Я смотрю на его большую мужскую руку, и что-то внутри меня начинает закручиваться. Когда-то эти красивые руки с идеальным маникюром бродили по моему телу, разводили мои ноги в стороны... Господи Боже!

— Но не беспокойся. Еще не все потеряно.

Мой взгляд поднимается вверх к его рту, который превращается в одну тонкую, жесткую линию.

— Ты сделала мне одолжение, открыла мне глаза. Теперь я вижу, кем ты была.... Я был ослеплен тобой. Я совершил классическую ошибку, я влюбился в иллюзию чистоты и невинности.

Я поднимаю глаза на него. Ослеплен? Влюбился? В меня?

— Если бы я не купил тебя в тот вечер, ты бы пошла с кем-нибудь еще, не так ли? Ты не достойна восхищения, ты отвратительна.

— Так почему же тогда, ты хочешь, закончить контракт со мной? — выдыхаю я.

— Я, как наркоман, который знает, что его наркотик — это яд. Он презирает его, но он не может противостоять. Я перед тобой совершенно честен, я ненавижу себя за это. Мне стыдно, что я испытываю потребность в тебе.

— ...Люди, которые заплатили мне…

— Они ничего не могли сделать. Моя семья…

Я перебиваю.

— Как насчет Виктории?

Внезапная вспышка гнева отражается в его глазах.

— Тот факт, что мне необходимо чувствовать и вкушать твою кожу — это мой позор и личный ад. Не смей ее впутывать в наше отвратительное соглашение. Ее имя на твоих губах заставляет меня чувствовать себя больным. Она единственная чистая вещь, которая у меня есть в жизни. Она находилась около меня... все время, — он делает паузу, и саркастически улыбается. — Я все честно рассказал ей о тебе и даже дал возможность оставить меня, но она отказалась. Она мудрее меня. Гораздо мудрее, чем я думал на ее счет. Она сказала, что ты всего лишь болезнь, которой нужно переболеть, и в один прекрасный день я проснусь, и болезнь уйдет. А пока... ты должна мне 42 дня, Лана.

Боже мой, он действительно ненавидит меня. Я закрываю глаза, не в силах смотреть в его глаза, сверкающие осуждением или отвращением. Он даже не представляет, насколько его гневные слова травмируют и ранят меня. Я должна была догадаться, что он будет думать обо мне плохо, но я никогда не могла предположить, что он способен на смертельное отвращение ко мне. Я никогда не подозревала, что могу причинить ему боль так глубоко. Честно, я предполагала, что для него это всего лишь секс, и что я была еще одной в ряду многих. В мое оправдание, он никогда не давал мне понять что-то другое.

Теперь его ненависть перемешивается со страстью. И это не единственная вещь, о которой мне стоит задуматься. Виктория показала себя грозным противником. Я никогда не смогу рассказать ему, что произошло на самом деле. У меня очень шаткое положение. Мне придется быть очень осторожной, потому что я могу слишком много потерять. Я опускаю голову, мне нужно подумать.

— Назови свою цену.

В моей голове словно что-то щелкает.

— Нет, — слышу я свой голос со стороны. И потом мои слова становятся более сильными и уверенными. — Ты не должен платить мне снова. Я завершила контракт.

— Хорошо, — говорит он и хмурится, и на одну секунду я замечаю замешательство в его глазах, из-за того, что я отказалась от денег, или что-то еще…может быть облегчение? Похоже, что нет, это слишком слабая эмоция, и она не отражается в его глазах. Потом и это ускользает незаметно, восстановив печать полного безразличия.

— Вернемся к бизнесу, — бормочет он, отвернувшись от меня, обходит вокруг стола, и садиться. Именно тут он и сидел, когда я встретила его здесь.

3.

Я наблюдаю за ним, крепкое тело плавно скользит в черное вращающееся кресло и открывает файл перед собой.

— Итак, ты создаешь бизнес? — внезапный профессиональный деловой тон, появившийся у него в голосе, действует на меня, как ведро холодной воды, которое вылили прямо в лицо. Я ошеломленно отступаю на шаг назад. До этого всего несколько минут мы были совершенно возбужденными, и о том, как он сильно по-мужски убеждал меня в этом говорит до сих пор моя покалывающая кожа. Итак, он оказывается хочет поиграть, как кошка с мышкой, сначала завлечь сыром, а потом впиться когтями и зубами.

Я подхожу к столу, и сажусь на один из стульев, стоящих перед ним, откидываюсь на спинку.

— Да, Билл... Билли и я.

— Ах, неподражаемый Билл, — говорит он, поднимая глаза и его горячий взор, полностью заменяется безжалостной маской. — Почему она не с тобой?

— Она подумала, что ее татуировки могут заставить отказать в кредите.

Он ухмыляется одним уголком губ.

— Вы, девочки, уже все предусмотрели, не так ли? — говорит он, но я сразу замечаю, что его взгляд становиться более мягким при упоминании Билли. От этого мое сердце сжимается, потому что я бы очень желала, чтобы при упоминании моего имени его лицо смягчалось бы также.

— Это напомнило мне твою маму. Как она?

У меня останавливается дыхание и не хватает воздуха.

— Она умерла.

Он замолкает, его глаза сужаются.

— Я думал, что лечение помогло.

Я проглатываю камень, застрявший в горле.

— Лечение подействовало, — слова застревают у меня в горле. — Автомобиль. Сбита машиной, водитель убежал.

Его глаза вспыхивают. На мгновение я вспоминаю прошлое. Мы все сидим за обеденным столом в доме у моей матери. Свежие цветы на столе, и наши тарелки полны персидской еды, курица с фруктами и рисом. Мой рот полон продымлённой на вкус острой приправы. Блейк очарователен и мама смеется. Ее смех заполняет комнату и мое сердце. Редко я слышала ее смех в своей жизни, особенно последнее время, и не понимала, как была счастлива тогда.

— Я сожалею. Мне жаль это слышать, Лана.

Его сожаление — это моя погибель. Воспоминания пропадают. Я неистово моргаю, потому что не за что не собираюсь плакать перед ним. Я чувствую волну горя, накатывающую на меня. Я так ни разу и не плакала после ее кончины. Ох, черт. Не сейчас... пожалуйста. Внезапно я встаю, он тут же подымается. Я останавливаю его рукой, предупреждая, не подходить ближе, и бегу к двери. Мне срочно нужно выйти на улицу. Моя единственная мысль, которая проноситься у меня в голове, бежать. Не позволить ему видеть меня сломленной, но он уже рядом со мной и хватает за руку. Я пытаюсь изо всех сил отцепиться от него и уйти, но у него железная хватка. Он не понимает, почему я так внезапно готова впасть в ужасную истерику.

— Там есть мой личный туалет, — говорит он тихо, и, открыв дверь, ведет по коридору, и не смотря на меня, и я благодарна ему за это. Горячие, неконтролируемые слезы струятся по моим щекам. Я еще ни разу не плакала, с тех пор, как умерла моя мать, целых три месяца я не могла плакать. Слишком много предстояло всего сделать, но теперь молчаливые слезы текут бесконтрольно, и подкатывают сильные рыдания. Я чувствую, как они сжимают мои внутренности, которые готовы содрогаются от них и готовы лопнуть.

Он придерживает дверь туалета, и я спешно вхожу, дверь закрывается. Внутри белые кафельные стены и перегородки сделаны из фанеры. Уродливое место, но оно идеально подходит для оплакивания. Я хватаюсь за керамическую раковину, закрываю кулаком рот, скрючиваюсь в три погибели, ожидая громких звуков рыданий. Они не разочаровывают в своей силе и ярости, длятся долго, тяжело. Выплескиваясь в полное сожаление, обвинения и вину. Я так долго считала, что моя мать умрет от рака, год за годом, наблюдая за ее страданиями, и до сих пор не в состоянии отпустить ее в мир, и затем, когда она стала снова такой яркой и полной жизни, и, когда я меньше всего ожидала, она ушла. Просто так, без предупреждения. И у меня даже не было шанса попрощаться с ней. В конце концов, она была просто безжалостно вырвана у меня, из моей жизни. Я не знаю, как долго я стою здесь, но я хороню свою мать здесь, оплакивая ее, в одиночестве, в этом воняющим промышленным отбеливателем туалете.

Наконец, полностью опустошенная я опираюсь на раковину и смотрюсь в зеркало. Ну, и видок у меня. Я ужасно выгляжу, нос распухший и красный, как будто его ударили, мокрое отечное лицо, глаза и губы не лучше. Я выпрямляюсь, застегиваю блузку до шеи. Я знаю, что это трусость, но в этот момент я решаю удрать. Просто пройти по коридору и выйти на улицу. Хотя у банка есть мой адрес, и он найдет меня, но это будет потом, когда я уже буду другой. Когда я соберу себя по кусочкам и воздвигну по новой стены своей крепости. Тогда я буду уже сильной. Он не сможет причинить мне боль. Но потом я вспоминаю, что дома меня ждет Билли.

— Ну, ты сделала это? — спросит она.

Я закрываю глаза. Я не собираюсь позволить ей пасть еще ниже. Я собираюсь сказать: «Да, я получила его.»

Я тяну на себя дверь, он стоит в коридоре, уставившись в пол, его руки убраны глубоко в карманы брюк.

Его вид, прислонившийся к стене, напоминает мне первый раз, когда мы встретились. Как я составляла план действий в туалете и вышла, чтобы найти его, ожидающего меня. Он подымает глаза, все еще продолжая хмуриться. Дверь закрывается за мной, и он делает шаг ко мне. В тот раз я была около шести дюймов на каблуках почти на уровне его глаз, теперь же я достаю только до его смуглого горла.

— Ты в порядке?

Я киваю.

— Том отвезет тебя домой.

Я поднимаю глаза. Они странные, в них отражается какое-то чувство, но я не в состоянии понять.

— Нет, — говорю я. Мой голос, как ни странно, звучит твердо, я даже не думала, что он может быть таким. — Давай закончим это кредитное дело.

Снова холодная деловая маска появляется на его лице. Я понимаю, что тогда я просто подтвердила его мысль о себе, охотница за деньгами, которая сделает все за деньги. Кто бы еще воспользовался такой возможностью, мягко говоря. Я очень сожалею об этом, но уже слишком поздно, что-либо изменить. По моей жизни, словно прошлась буйная река, которая многое смыла и ее, невозможно, развернуть вспять. Его глаза становятся холодными и далекими.

Блейк кивает, и мы идем обратно в кабинет. Я сажусь напротив него, а он опускается на крутящийся стул, покручиваясь на нем, копируя меня, прекрасно зная, что я любила так делать.

Он опять смотрит на мою заявку на кредит.

— Baby Sorab?

Ох. Мой. Бог. Что, черт возьми, я делаю? Я играю с огнем. Я чувствую, что мое сердце стучит так громко, что он, безусловно, должен слышать. Туман в моем мозгу моментально рассеивается. Это уже касается не только меня. Кошки-мышки? Я смогу сыграть в эту игру. Он ничего не теряет, но я могу потерять слишком много, если проиграю, поэтому буду победителем, он не сможет выиграть у меня. Я принимаю безразличное выражение лица и небрежно пожимаю плечами. И тогда ложь начинает литься из моего рта, так гладко, что сама даже удивляюсь. До сегодняшнего дня я никогда не предполагала, что я оказывается такой опытный лжец.

— Да. Мы думаем, что это хорошее имя для нашего бизнеса.

— Почему детская одежда?

— Билли всегда отличалась хорошим чувством цвета. Она может взять красный и розовый, соединить их вместе и сделать божественную вещь, и так, как у Билли ребенок, то в этом году мы решили сделать детскую одежду?

— У Билли есть ребенок? — спрашивает он, явно удивленный.

Я смотрю ему в глаза.

— Да, красивый мальчик, — лгу я с каменным лицом.

Его губы расплываются в усмешке.

— Вы, девочки, уверены, что уже все расписано. Я полагаю, что она в настоящее время сидит на шее британских налогоплательщиков, ухаживая за ребенком?

Я про себя приношу Билли извинения.

— Я уверена, мы все обсудили с ней.

— Окэй, — говорит он.

— Окэй что?

— Вы получите кредит.

— Просто вот так?

— Есть одно условие.

Я сдерживаю свое дыхание.

— Ты не получишь деньги в течение следующих 42 дней.

— Почему?

— Потому что, — тихо говорит он, — в последующие 42 дня ты будешь существовать исключительно для моего удовольствия. Я планирую насытиться твоим телом до предела.

Я с трудом сглатываю.

— Ты собираешься поселить меня снова в каких-то апартаментах?

— Не в каких-то апартаментах, а в тех же самых, в которых ты жила.

Я облизываю губы, удивляясь сама себе. Я никогда не предполагала, что с такой скоростью могу принимать решения, и очередная ложь так легко удается мне.

— Есть одно небольшое затруднение. Билли встречается со своей подругой три, на самом деле, четыре ночи в неделю, и я забочусь о ее сыне.

Он ничего не упустит.

— Скажи Лауре, что тебе нужна кроватка для малыша, коляска, подогреватель для бутылочек и все остальное, ребенок может оставаться в апартаментах.

Я смотрю на него в упор, как будто вижу первый раз.

— Ты серьезно?

— У тебя есть лучший план?

Я молчу, потому что мой мозг пускается в галоп, перескакивая смысли на мысль.

— И еще одно. Билли должна иметь возможность приходить в апартаменты.

— Согласен.

— И Джек. Он крестный отец ребенка.

Он выглядит скучающим.

— Что-нибудь еще?

— Нет.

— Хорошо. У тебя что-нибудь запланировано на завтра?

Я отрицательно качаю головой.

— Прекрасно. Не занимай завтрашний день. Лаура позвонит тебе, чтобы назначить для тебя необходимые встречи.

— Окэй, если больше ничего...

Головы персонала оборачиваются, наблюдая за нами, люди тут же отводят глаза, когда встречаются со мной взглядом. Я чувствую, как мои щеки становятся пунцовыми. Черт, я никогда не смогу обратиться в этот банк снова. Я вижу управляющего банка, спешащего к нам, материал его штанин глухо ударяется о его лодыжки. Блейк поднимает указательный палец, и он резко останавливается. Блейк открывает тяжелую дверь, и мы выходим на летний воздух. Стоит по-прежнему серый день и слегка моросит.

Мы поворачиваемся друг к другу лицом.

— Почему Билли назвала своего ребенка Сораб?

— Из-за великого эпоса Рустам и Сораб.

— Да, я знаю откуда это, но почему она выбрала это имя?

— Это была дань уважения моей матери, это любимый эпос мамы.

— Хм... это самое восхитительное качество в тебе — твоя неколебимая лояльность по отношению к твоей матери.

На мгновение мы смотрим друг на друга. И вдруг я понимаю, что никогда не видела его при свете дня на улице. Даже в таком сером свете. Странно. Мы всегда встречались в течение дня в апартаментах и выходили куда-нибудь в сумерках или ночью. И в свете дня его глаза бушующее голубые, изменяющиеся в серый, с какой-то внутренней глубокой чернотой. Порыв ветра поднимает его волосы и бросает на лоб. Подумав, я протягиваю руку, чтобы убрать непослушные пряди, но он дергает головой назад, как будто отворачивается от осы.

— На этот раз ты не одурачишь меня, — выплевывает он.

Мы смотрим друг на друга, и меня поражает насколько не завуалирована его ярость и презрительность. Моя рука опускается. Я чувствую себя полностью опустошенной, словно тонна кирпичей опустилась на мою грудь, моя голова как будто набита ватой. Я не в состоянии мыслить здраво, поэтому поворачиваю голову к автобусной остановке.

— Тогда увидимся завтра, — говорю я.

— Том здесь, — отвечает он, Bentley стоит невдалеке, припаркованный у тротуара.

Я отрицательно качаю головой.

— Спасибо, но я поеду на автобусе.

— Том довезет тебя, — настаивает он, и я вспоминаю, как мы встретились в ту первую ночь в ресторане. В нем по-прежнему осталось все тоже врожденное чувство уверенности и превосходства.

— Нет, — огрызаюсь я. — Наш контракт не начнется до завтрашнего дня. Поэтому сегодня я буду решать, на каком транспорте мне ехать, — и разворачиваюсь, чтобы уйти.

Его рука молниеносно сжимает мое запястье.

— Я схвачу тебя и засуну в машину, если это необходимо. Решать тебе.

Я чувствую, как гнев бурлит внутри меня.

— Я вызову полицию.

Он действительно смеется.

— После всего, что я рассказывал тебе о своей семье — это твой ответ?

Я прогибаюсь.

— Конечно, кто мне поверит, если я буду утверждать, что Баррингтон пытался заставить меня силой сесть в машину. Пожалуйста, Блейк.

— Ну, хорошо. Том поедет с тобой на автобусе.

Я перестаю спорить, просто разворачиваюсь, открываю дверь автомобиля, и залезаю внутрь, с грохотом закрыв дверь, и смотрю прямо перед собой.

— Доброе утро, мисс Блум. Приятно видеть вас снова, — приветствует Том, не замечая моей опухшей физиономии.

— Я тоже рада тебя видеть, Том.

— Как вы? — спрашивает он, когда автомобиль трогается с места.

— Нормально, — отвечаю я, и поворачиваю голову, чтобы посмотреть на Блейка. Он по-прежнему стоит на тротуаре, на том же месте, где я оставила его. Его руки вытянуты по швам, и он следит за движущимся автомобилем. Он стоит на улице, заполненной одними из самых обездоленных людей в Британии. Высокий, внушительный, выделяющийся из толпы, правитель; и все же он выглядит одиноким и брошенным. Я вспоминаю, что он давно говорил мне.

«Я не доверяю никому. Никому.»

4.

Движение как всегда перегружено, поэтому автомобиль медленно ползет по Килбурн-Хай-Стрит. Я тупо смотрю в окно и знаю, что это не сон. Это на самом деле происходит и еще... это имеет сказочную особенность. Улица выглядит такой же, только многие люди смотрят недружелюбными глазами на машину и на меня в ней. Богатых здесь не любят. Я чувствую беспокойство и тревожность. Мне необходимо немного времени, чтобы подумать, и ходьба всегда мне помогает в этом. Я прошу Тома выбросить меня у магазина.

— Вы уверены, мисс? Я не против подождать, пока вы загляните туда. Я свободен допоздна.

— Спасибо, но со мной все будет в порядке, Том. Я, возможно, увижу тебя завтра.

Том кивает.

— Хорошо. Будьте осторожны.

Захожу в маленький магазинчик и покупаю бутылку водки и пачку сигарет для Билли. Затем я медленно иду домой, специально выбрав долгий путь, поэтому прохожу мимо моего старого дома. Я стою на улице под дождем и смотрю на него. На синюю дверь, за которой мы жили с мамой, так много лет. Некоторые года были счастливыми, но большинство из них было заполнено стрессом, беспокойством и страхом. Теперь она ушла.

Мгновение я стою здесь, запрокинув лицо, и представляя, что моя мать все еще там, за этой дверью, что я могу, если захочу просто подняться по лестнице, вставить ключ в замочную скважину, открыть ее, и увидеть ее на кухне. Лысую и исхудавшую до состояния скелета, но радостную, что увидела меня. И вдруг голубая дверь открывается и выходит ребенок лет семи, с очень коротко подстриженными темными волосами.

Из внутреннего помещения дома женский голос кричит вслед: «И я хочу разменять пятерку.»

Девочка не отвечает. Просто захлопывает дверь и бежит вверх по лестнице. Она настолько дерзкая, что напоминает мне Билли. Я слышу топот ее ног по лестнице. Она проходит мимо, грязный заношенный топ, желтые шорты и загорелые ноги. И вдруг на меня нахлынувает чувство глубокой ностальгии по тем временам, когда Билли и я свободно бегали по окрестностям. В летние дни, с липкими пальцами от леденцов. У нас не было никакой ответственности и в помине. Я смотрю на девчушку, которая повернула вниз по тротуару, в сторону магазина. Тогда я медленно начинаю двигаться к высотному дому, где Билли и я сейчас живем.

Это место еще ужаснее, намного хуже, чем этот небольшой, уютный блок-барак, в котором мы жили раньше. Если бы Блейк увидел, где мы сейчас живем, он в буквальном смысле получил бы сердечный приступ. Все его самые худшие кошмары воплощаются именно здесь. Проститутки работают прямо в подземном переходе, часто случаются драки и поножовщина у паба. Пьяные крики и ругань матерщины доносится до нашей квартиры. Внутри нашего многоквартирного дома не лучше. В лифтах постоянно стоит запах несвежей мочи и лестничные клетки завалены шприцами с каплями крови, и использованными презервативами. По утрам дети так и играют среди этой гадости и иголок.

Я живу здесь, но где-то глубоко в сердце я абсолютно уверена, что это жилье носит лишь временный характер. Я намерена вкалывать, создавать наш бизнес, и, надеюсь, к тому времени, как Сораб достаточно повзрослеет, мы все трое уедем отсюда. Стоящий знак предупреждает, не играть с мячом и не мусорить. В пику этому заявлению, место изобилует пустыми консервными банками, а кто-то просто перевесил ужасно потемневший матрас на один из длинных балкон высотки.

Я прохожу мимо детей, играющих на площадке.

— Эй, Лана, мы видели, ты выходила из большой машины, у магазина. Чья это машина?

— Не вашего ума дело, — язвительно отвечаю я.

— Кто-то поимел сладкого папочку, — поют они, и я снова удивляюсь, как сведущи эти дети. В их возрасте, я была полностью наивной, мое детство было совершенно чистым от знаний взрослой жизни.

Одна девчонка отрывается от остальной группы и медленно бочком, пододвигается ко мне.

— Ну, дай нам фунт, чтобы купить конфет, — упрашивает она, у нее огромная копна каштановых локонов.

Я смотрю на нее сверху вниз.

— Твоя мама знает, что ты клянчишь деньги?

— Да, — тут же врет она, без малейшей тени смущения.

Я смотрю в ее глаза, и мне почему-то становится очень грустно. Я хорошо знаю ее мать. Женщина с шестью детьми и суровым лицом, все дети от разных отцов, вечно грязные и неопрятные. Какую-то долю секунды я думаю, что может мне стоит ее научить не попрошайничать, объяснить, что нужно иметь гордость, но я сдаюсь. Я знаю, что все мои нравоучения не имеют смысла. Я хочу другого будущего для нее, но она уже заражена своими предыдущими поколениями. Ее круглое, красивое лицо несет какой-то отпечаток родового неудачника, возможно, даже алкоголизма. То, что она является болезнью общества не ее вина. Я лезу в кошелек и даю ей фунт. Она выхватывает его своей маленькой, горячей ручкой и убегает в сторону магазина, прокричав мне вслед.

— Спасибо, Лана.

Я нахожусь в джунглях и делаю шаг по потрескавшемуся бетону. Задумчиво ударяю банку из-под колы, появившуюся на моем пути, откатывающуюся в сторону. Я смотрю вверх на второй этаж уродливой серой многоквартирной башни и вижу Билли, стоящую на длинном балконе у нашей двери. Она курит, опираясь на металлические перила. Одна ее босая нога стоит на металлической планке. Ее волосы больше не белые, а огненно-рыжие. Она поменяла цвет и стиль на прошлой неделе, когда рассталась с Летицией. Теперь с одной стороны у нее очень-очень короткие волосы, а с другой — длиннее. Она, должно быть, только что вылезла из ванны, ее волосы все еще мокрые и зачесаны назад, она еще не видит меня.

Я бегу вверх по зловонной лестнице и шагаю на наш этаж. Она смотрит созерцательным взглядом, потом замечает меня. Я перешагиваю через разбросанные игрушки, трехколесный велосипед, пластиковые ведра и лопаты, и, наконец, предстою перед ней.

И широко улыбаюсь. Она тушит свою сигарету о металлические перилла. Я выуживаю бутылку водки. Ее лицо расплывается в широкой улыбке. Ее улыбка естественная, у меня же нет.

Она забирает бутылку.

— На самом деле?

— По-настоящему, — говорю я.

Она ставит бутылку на бетонный пол, хватает меня за бедра и поднимает вверх, громко смеясь. Ее радость настолько заразительна, что я начинаю смеяться тоже.

— Поставь меня на место, прежде чем уронишь меня через балкон!

Вместо того, чтобы поставить меня обратно вниз, она кружится со мной, переносит через порог, пинает ногой дверь, чтобы закрылась, словно мужчина, и ставит меня на обеденный стол.

— Ты. Блять. Гений, — говорит она, затем выражение ее лица резкое меняется. — Ох, черт, — ругается она и делает рывок в другую сторону.

— Ой ты, — слышу я ее крик, и она несется на балкон и возвращается с бутылкой в руках. — Дотронешься до этой бутылки, и ты покойник.

Я соскальзываю со стола.

— Как вы провели время с Сорабом?

— Как всегда, ты же знаешь, есть, срать, спать, повторите, — говорит она, и бухает бутылку на стол.

— Дай я быстро взгляну на него, — говорю я, и иду в свою спальню. Я стою перед его кроваткой и на моем сердце тяжелая грусть. У него нет никого, кроме меня. Он никогда не будет знать своего отца. Я отказала ему в его отце и жизни, полной невообразимого богатства. Я затолкнула в себя подальше это чувство вины. Не сейчас. Еще не время. На мгновение я вспоминаю, как Блейк в полном одиночестве стоял в толпе. Все, мы заключены в полном одиночестве в ловушку в нашу собственную версию ада. Я осторожно провожу пальцем по его спящей ручке и выхожу из комнаты.

Билли сидит за столом, перед ней стоит нераспечатанная бутылка водки.

Я снимаю пиджак, который слишком большой и висит на моих плечах, открываю холодильник.

— Я собираюсь сделать макароны. Хочешь?

— Нет, я съела пару турецких сладостей.

— Билл, ты не сможешь продолжить существование на остатках пиццы, варенье, и конфетах, ты же знаешь.

— Это не я выгляжу, как ходячий скелет, — она в упор с вызовом смотрит на меня, готовая перечить.

Я закрываю дверь холодильника и упираюсь в ее лицо.

— Знаешь, когда я увидела тебя, идущую домой с полиэтиленовым пакетом, я не поверила, потому что заметила, что ты плакала. Но потом я подумала, что ты плакала, из-за радости, счастья, но это не так, правда? Ты не хочешь рассказать мне, что произошло на самом деле?

Я сажусь напротив нее.

— Блейк был там.

Билли нахмурившись, наклоняется вперед.

— Где?

— В банке. Он рассматривал нашу заявку на кредит.

— Нет. Ты собираешься заставить меня рыдать.

— Ты можешь удержаться от саркастических замечаний хоть на мгновение?

Она поднимает вверх руки, как бы сдаваясь.

— По-видимому, он изучал мой счет с целью установления контакта.

Билли с удивлением раскрывает широко глаза.

— Вау! Вот прилипала.

— Он хочет, чтобы я завершила контракт.

Билли закрывает глаза с крайним раздражением.

— О, Боже! Ты согласилась, иначе мы бы не получили кредит, правильно я понимаю?

— Да, — говорю я, — но, прежде чем я могу продолжить, она наклоняется вперед, ее подбородок агрессивно вздернут.

— Лана. Ты совсем с ума сошла? Ты забыла, что эта бесчувственная тролль помолвлена с ним, и эти рептилии, маскирующиеся под его семью, сделали с тобой в последний раз? Они сомкнули свои ряды, и выгнала к чертовой матери из страны. Хорошо, что она не заставила тебя подписаться кровью, никогда не идти рядом с ее мужчиной?

Я краснею.

— Нет, только, что я никогда не должна вступать в контакт с ним снова. Я и не вступала.

— Да, она по достоинству оценит разницу.

— Блейк сказал, что он рассказал ей обо мне, и она готова ждать, пока у него не закончится увлечение мною.

— И ты веришь в это?

— Ну, это было что-то похожее на то, что она сказала мне.

— Если ты веришь, то тебе определенно следует держаться подальше от него. Вы не готовы справиться с таким смертоносным коварством.

— Я никак не пересекусь с ней. Это только 42 дня.

— Нам не нужны деньги, ты же знаешь? Мы всегда можем начать с малого. Мы говорили об этом. Ведь на самом деле, было сразу же маловероятно, что ты получишь деньги без залога или бизнес опыта. Мы надеялись на «авось». Мы сделаем все без него. На самом деле, что может быть более увлекательным.

— Я не делаю это ради денег, — говорю я очень тихо.

Наступает момент полной тишины. Билли смотрит на меня, как будто я лишилась рассудка, и по-своему она права, потому что я рискую всем.

— Блядь, Лана. Ты забыла, как трудно было тебе перестать страдать по нему?

— Я не перестала.

— Точно. Так почему ты входишь в львиное логово снова? Посмотри на себя, ты уже стала просто тень. Зачем заставлять себя проходить через это? Ради захватывающего секса.

Я стараюсь улыбнуться, но не получается. Я чувствую, что мой подбородок и нижняя губа начинают дрожать, и плотно сжимаю свои губы.

— Ты не понимаешь. Я обязана ему. Он сделал много хорошего маме и мне, но я не сдержала слово. Я никогда не должна была брать деньги у Виктории. Это было неправильно. И я поняла это, в тот момент, когда увидела его, сидящим таким лоснящимся и довольным, и рассуждающим про мой счет в швейцарском банке. У меня нет личного счета в швейцарском банке, я отдала все деньги в хоспис, и только тогда почувствовала себя лучше. И я только тогда почувствую себя хорошо, когда закончу то, что начала. До этих пор, я никогда не смогу закрыть эту дверь.

— А Сораб? Ты собираешься рассказать ему о нем?

— Конечно, нет. Они отнимут у меня сына, и превратят его в хищника с холодным взглядом, как у Блейка, его отца и брата.

— Так что будет с Сорабом?

Я немного ерзаю.

— Я сказала Блейку, что Сораб твой ребенок.

— Отлично, — медленно говорит она, очевидно не в состоянии прокрутить в голове такую идею.

— Он думает, что ты сделала это, чтобы улучшить благосостояние и получить квартиру.

Билли вдруг усмехается.

— Значит, ты не сказала ему, что в детстве я хотела, удалить всю мою половую систему и заменить ее дополнительным набором легких, чтобы я могла больше курить.

Я отрицательно качаю головой.

— И как все это ты преподнесла ему?

— Ты держишь Сораба здесь в течение трех дней, а я забираю его в апартаменты на оставшиеся четыре.

Билли глубоко вздыхает.

— И как он себе представляет, что я делаю другие четыре дня?

— Ночуешь у своей подруги на квартире.

— Господи, я дерьмовая мать, не так ли?

— Ты возражаешь?

— Мне по барабану, что он обо мне думает, но, как ты будешь существовать три дня в неделю без Сораба?

Мое маленькое сердце разрывается от одной только мысли об этом, но я делаю мужественное лицо.

— Ну, это только на 42 дня, и я думаю, что через три недели я могла бы сказать, что ты собираешься в отпуск, а Сораб слишком маленький, чтобы ехать с тобой.

— И ты думаешь, он поверит?

— Откровенно говоря, я не думаю, что его это будет заботить настолько глубоко.

— Я не хочу заниматься философскими разглагольствованиями здесь, но если это всего лишь продлиться 42 дня, разве это все немного...несущественно, нецелесообразно?

Я черчу моим ногтем по дереву нашего кухонного стола. Мы купили его в благотворительном магазине за двадцать фунтов, на его поверхности имеются следы от двух потушенных сигарет, но он мне очень нравится. У него есть характер, история, которую он может рассказать.

— Я знаю, ты думаешь, что я глупая, но ты никогда не была с кем-то, кто прикасается к тебе, и ты уже горишь в пламени? Или такое странное ощущение, когда твои кости тают, и в голове звучат колокольчики?

— Нет, — говорит она решительно. — И судя по тому, что это так ослабляет тебя... Нет, спасибо. Мне нравится мое самообладание. Моя способность вовремя сказать «нет» и уйти от ситуации, которая кричит об опасности или предстоящих оскорблениях.

— Разве ты не тоскуешь по Летиции, Билли?

— Да, тоскую, но... — она смотрит на меня многозначительно, — в отличие от тебя я никогда не буду кататься по полу в истерики, тоскуя по ней.

Я опускаю глаза. Однажды, много месяцев назад, когда я впервые покинула страну, я так раскисла, билась на полу в истерики, но как не странно, через какое-то время острая боль прошла. Появление Блейка возбудило во мне вспыхнувшее желание.

— Я могу сказать нет, но я до сих пор скучаю по нему, Билл. Я тоскую по нему до умопомрачения. Даже, если нет никакой надежды, я все еще хочу то, что могу иметь. Я хочу его на любых условиях. Я на самом деле думаю, что не в состоянии противиться этому.

Она намеренно вздыхает.

— Окэй, это твоя жизнь. Когда начнется это представление?

— Завтра.

— Я думаю, что нам не нужна няня на вечер пятницы, да?

Я делаю извиняющиеся лицо.

— Извини. Ты можешь завтра побыть няней?

— В то время как ты будешь соблазнять любовника банкира? Конечно, почему нет. Я надеюсь, что, когда малыш подрастет, он вспомнит, что я сделала для него.

Я улыбаюсь с благодарностью.

Она наполняет два стакана водкой и подталкивает один ко мне.

— За Сораба.

Я не хочу пить, но мы чокаемся, и опрокидываю рюмку. Алкоголь обжигает горло. Я понимаю, что мы ничего не празднуем, ни я, ни Билли. Наши глаза на какой-то миг встречаются, и я вижу, она смотрит на меня неулыбчиво, предупреждающе, что я совершаю ужасную ошибку.

5.

В девять часов на следующее утро я кормлю и купаю Сораба, и нервно проверяю свой мобильный, не разряжен ли аккумулятор, но нет все в порядке и сигнал хороший. В 9:05 раздается звонок от секретаря Блейка, ее голос звучит уверенно и по-деловому.

— Доброе утро, мисс Блум.

— Привет, миссис Арнольд.

— Вам удобно сейчас разговаривать?

— Да.

— Хорошо, — быстро говорит она, и вдруг на секунду замолкает. — Я...э-э... как поживаете?

— Хорошо, спасибо.

— Замечательно. Вы до сих пор принимаете контрацептивы?

— Нет.

— Ох! — Понятно, у нее видно в голове не укладывается, как можно существовать без контрацепции.

И снова ложь легко слетает с моего языка, что я сама удивляюсь себе.

— Я была в Иране, а там не было необходимости в них. Кроме того, их фактически невозможно там купить.

— Я запланирую вам встречу с медсестрой, чтобы она выписала вам новый рецепт.

— Oкэй.

— Далее вы встретитесь с адвокатом, а затем займетесь покупками с Флер, потом — с парикмахером, и в заключении маникюр и эпиляция воском.

Вдруг у меня появляется полное чувство дежа-вю, все повторяется один в один. Определенно, только тогда я была совсем наивной. Глупой. И тот первый поцелуй, который сильно меня поразил, но теперь то я знаю... я «ненужная, нежеланная жажда». Мужчина, который так жаждет меня, одновременно и презирает.

Но потом я подумала, что тогда все же было больше похоже на фантастическое приключение. Романтическую мечту, в которую я рванула двумя ногами, не задумываясь. Все, что мне было известно о нем и его семье, Билли нашла и прочитала в Интернете. Теперь же я знаю намного больше о великом клане Баррингтонов, потому что провела свое собственное расследование, пока сидела в одиночестве, беременная в Иране.

Я знаю к примеру, что существует не менее ста пятидесяти трех видов и подвидов насекомых, которые носят имя Баррингтон, пятьдесят восемь птиц, восемнадцать млекопитающих и четырнадцать растений, в том числе редкая орхидея в виде башмачка, три рыбы, два паука и два вида пресмыкающихся. А также многочисленные улицы по всему миру, и блюда были названы в их честь. Одно я почему-то запомнила — креветки, коньяк и сыр Грюйер на тосте.

Они Медичи двадцать первого века, предлагая покровительство художникам, писателям и архитекторам. Я изучила все дома, которые они пожертвовали людям и те баснословные суммы денег, которые они вложили в развитие повышения уровня и на попечение в университеты, больницы, общественные библиотеки, благотворительные организации, некоммерческие учреждения и археологические раскопки. Но Блейк мне уже тогда объяснил, как очень богатые люди играют в благотворительные игры, в течение длительного периода, крадут миллионы и потом отдают очень мизерную часть в качестве облагаемого налогом подарка.

После недели изучения материалов, я пришла к выводу, что слова Блейка были истинной правдой — «Если ты это видишь в Википедии или общедоступных средствах массовой информации, значит, мы санкционировали эту информацию». Все, что я читала и видела о семье Баррингтонов было частью их имиджа, ложного имиджа. Они хотели, чтобы весь мир поверил в их фиктивную биографию, якобы, что они собственноручно создали все сами, и делали все, чтобы заявить о своей семье, как великой династии, которая потеряла большую часть своего богатства и влияния. Этот имидж создавал картину благородной, безвластной семьи, которая ревниво охраняла свою частную жизнь.

Потом я наткнулась на Youtube на видео с отцом Блейка, на котором он выглядел совершенно по-другому, у него не было того ледяного взгляда, когда он хотел произвольно отослать меня в туалет, чтобы поговорить с сыном. Наоборот, он выглядел скромно и хорошо воспитанно, в очках в металлической оправе и дорогом кашемировом пальто, и он очень беспокоился о мировой экономике. Его высказывание заключалось в следующем: меры жесткой финансовой политики должны быть внедрены во всем мире и тогда только любые меры по реабилитации достигнут успеха. Его волосы посеребренные сединой делали его похожим на какого-то дедушку, но, внимательно наблюдая за ним, я почувствовала холодную дрожь, пробежавшуюся вверх по моему позвоночнику, от его трансформации.

Со своей великодушной ролью он справлялся легко и великолепно. Если бы я не видела ледяного высокомерия его отца, когда эти голубые глаза унижали меня, я бы никогда не поверила, что эти двое мужчин были одним и тем же человеком, это и есть улетучивающиеся доверие, о котором предупреждал Блейк, что ничего в его мире не кажется таким, как в моем. И с этим я столкнулась, когда начала поиск через пиратские сайты, которые кишели «информацией».

Баррингтонов обвиняли во всем — от секретного начала американской Гражданской войны в целях захвата кредитно-денежной системы, ввергшие Американский банк в панику 1907 года, одурачивание Конгресса с одобрения ФБР в 1913 году, до финансирования большевиков и Гитлера. Они даже обвиняли их в том, что они приложили руку к убийству Кеннеди. Я сдалась через некоторое время.

Была одна вещь, которую эти сайты говорили правильно, отказываясь верить в сказку, что династия Баррингтонов приходит в упадок и члены семьи даже не состоянии войти в список богатых людей Forbes. Они рассматривали Баррингтонов, как одну из тринадцати старинных семей, которая путем сложной схемы владеющих офф-шорных компаний, контролировала все долги всех стран. Они были мульти миллиардерами в квадрате и истинными правителями правительств и международных организаций. Быть Баррингтоном означало быть современным Крезом, Мидасом двадцать первого века.

— Нормально, если Том постучится в вашу дверь в 10:00 утра? — спрашивает Лаура Арнольд.

В моей голове тут же появляется картинка засранного лифта и мне становится стыдно.

— Нет. Просто попросите его позвонить мне на мобильный, когда он подъедет и я выйду.

— Окэй. Хорошего дня, Мисс Блум.

Я благодарю ее и завершаю вызов. Как только я кладу телефон на обеденный стол входит Билли, ее глаза прищурены. Она идет к холодильнику, делает глоток апельсинового сока прямо из пакета и поворачивается ко мне с неулыбчивым лицом.

— Во сколько ты уезжаешь?

— Менее, чем через час.

— Хорошо, — говорит она.

— Что бы ты сделала, если бы была мной, Билл?!

— Я не знаю, потому что не знаю всех подробностей, правда ведь?

— Что ты имеешь в виду?

— Ты взяла деньги и испарилась, не записки, не слов прощаний, пока он лежал в больнице в бессознательном состоянии, рискуя своей драгоценной жизнью, если ты мне сказала правду, чтобы спасти никчемную твою. Поэтому в его глазах ты выглядишь, как наихудшая разновидность охотницы за деньгами, да еще и шлюхи, которая когда-нибудь ходила по английской земле. Вместо нормального желания сплясать на твоих костях, он просто считает побег неудачным и не питает отвращения к тебе сейчас?

Я опускаю голову вниз, мне стыдно, что я не рассказала Билл всю правду.

— Ты права, он возненавидел меня, но я, словно зуд, который должен быть расчесан.

— Хм... что-то не так с этим объяснением тоже, если чесать зуд, то будет только хуже.

— Окэй. Он назвал это болезнью.

— Какого хрена, Лана. А в чем находишься ты сама?

Я закрываю глаза, получается только хуже.

— Подумай, Билл, это не так плохо, как кажется.

— Так сделай так, чтобы это выглядело лучше.

— Я не могу. Все, что я могу сказать, я должна это делать. Да, я оставила его, но я никогда не переставала желать его. Нет ни одного прошедшего дня, когда я не думала о нем и не тосковала по нему. Я не дура, я понимаю, что не смогу его иметь. Я все знаю, но эти 42 дня мои и никто или ничто не отнимет их у меня. Он хочет наказать меня, пусть. Пощечина от него лучше, чем ничего.

Билли стоит с отвисшей челюстью от шока. Она смотрит на меня такими глазами, как будто видит первый раз в жизни.

— Ты понимаешь, что ты идешь в заранее больные садо-мазо отношения?

В этот момент я легко встречаюсь с ней глазами.

— Блейк не знал, как мне больно. Даже если бы я сказала ему, он не мог помочь. Он считает, что мог, но на самом деле нет. Я знаю это. Ты же встречалась с ним, и что ты думаешь?

Билли вздыхает.

— Он мне понравился, — наконец, признается она.

Я улыбаюсь, но внутри мне невероятно грустно. У меня такое чувство, как будто я никогда не смогу прикоснуться к реальному и вечному счастью. Все будет отнято.

— Да, у меня сложилось впечатление, что ты нравишься ему тоже.

Билли краснеет.

— Ты покраснела, Билл?!

— Если он попытается сделать что-нибудь странное, ты разорвешь этот гребанный договор молниеносно, — хрипло говорит она.

Я киваю и понимаю, что я никогда не расскажу ей полностью всю историю.

6.

Встреча с медсестрой проходит быстро и безболезненно.

Следующая остановка: адвокатская контора. Я получаю разрешение от его секретаря пройти в кабинет мистера Джей Бенби. Он встает в знак приветствия. Я осматриваюсь по сторонам и понимаю, что ничего не изменилось, все точно так же.

— Как поживаете, Мисс Блум? — говорит он, привставая с кресла, с тем же самым выражением доверия на лице, говорящим именно я знаю, что будет лучше для вас, змеиная улыбка медленно скользит по его губам.

Я опускаю глаза на его кольцо с бирюзой и спрашиваю:

— Где мне подписать?

Он поднимается в полный рост.

— Я должен напомнить вам, мисс Блум, о важности и серьезных последствиях того, что вы собираетесь подписать, — начинает он с ханжеским высокомерием, но я обрываю его. В тот раз, придя в его офис, я была молодой и неопытной, с огромными глазами, испуганной его юридической казуистикой. Но не в этот раз, не сейчас.

— Мистер Бенби, нам обоим заплатили, чтобы быть здесь. Мы можем притворяться, что вы лучше, чем я, но зачем тратить наше время?

Его глаза опасно прищуриваются.

Ах, я обидела его. Хорошо.

Его движения резкие и порывистые, когда он открывает контракт на своем рабочем столе на нужной странице, кладет черную с золотым пером ручку наверх нужной страницы, и толкает всю пачку к месту, где я сижу. Правда, мы оба знаем, что я не должна быть здесь. Ведь этот контракт я уже подписывала, и он по некоторым пунктам остается в силе на всю мою оставшуюся жизнь. Конечно, адвокат не может понять, почему же я все же здесь нахожусь, это видно по его изучающим глазам, но я-то, точно знаю, почему.

Это часть моего унижения.

Я беру перьевую ручку, прохладную и гладкую, снимаю колпачок, ставлю подпись и дату и толкаю всю кипу бумаг обратно.

— Мы все сделали?

Он сухо кивает, очень сильно сдерживая свой гнев. Я женщина Блейка Лоу Баррингтона, как минимум, на ближайшие 42 дня, неприкасаемая, поэтому я разворачиваюсь и ухожу.

Небольшой бумажный пакет лежит на заднем сиденье Bentley. Я благодарю Тома, перекладываю контрацептивы в мой рюкзак и поворачиваю голову, чтобы посмотреть в окно. В Лондоне совсем другой воздух в отличии от Килбурна. Меньше отчаяния, больше суеты. Люди тоже другие. Они не отказались от своих стремлений, и все еще верят в них. И это делает их глаза более напряженными, кстати, у всех городских людей такой взгляд. Я нервничаю и прижимаю руку к своему животу. Я не знаю, что меня ждет сегодня вечером. До сих пор мне, кажется, как будто бы Блейк воссоздал тот день нашей первой совместной ночи. Воспоминания нашей первой ночи, все еще горит в моем мозгу. Я прокручиваю его, снова и снова, и оно заставляет мои бедра сжиматься вместе, вызывая смесь волнения и предвкушения.

На этот раз, я буду защищать свою собственность.

Флер ждет меня в приемной. Она идет ко мне, улыбаясь, безупречная и элегантная, именно такой я ее запомнила, тепло обнимает меня, затем отстраняется и говорит:

— Это замечательно увидеть тебя снова, но ты стала такой худенькой. Как у тебя дела?

Внезапно мне хочется заплакать. Неделями я не могла плакать, но со вчерашнего дня малейшее проявление доброты, вызывает у меня слезы и мне хочется наорать на мои непослушные глаза. Я прикусываю свою нижнюю губу и моргаю, чтобы они не появились.

На мгновение у Флер появляется выражение удивления, не зря же она PR директор. Она широко улыбается и сгибает левую руку, приглашая меня ухватиться за нее. Мы выходим вместе через стеклянные двери.

— Нам следует начать с косметики?

— Мне не нужна новая косметика, Флер. Я редко пользовалась той, которую мы купили в прошлый раз. Я почти ею не пользовалась в Иране.

Она поворачивается лицом ко мне.

— Это достаточно плохо, что женщины должны класть химические вещества на свои лица, но, по крайней мере, пусть хотя бы не старые и не токсичные. Шесть месяцев — это максимум, для твоей косметики после вскрытия, — твердо говорит она, мы выходим на яркий солнечный свет.

И покупаем косметику на первом этаже Harvey Nichols. Кроме телесного цвета и нежно-розового Флер выбирает алую помады.

— Меня информировали, что ты пойдешь в оперу. Это будет идеальный вариант под черное платье, я имею в виду, — она направляется к продавцу оплачивать кредитной картой и поворачивается ко мне. — Ты была в опере?

Я отрицательно качаю головой.

Флер улыбается.

— Ну, тогда это будет новый и прекрасный опыт для тебя.

Мы входим в лифт.

— Платья находятся здесь, которые ты обязательно должна померить. Это мечта.

Мы проходим мимо стеклянной витрины, когда вдруг Флер внезапно останавливается, что я врезаюсь в нее. Схватив меня за руку, она дергает меня вниз, и мы садимся в скрюченное положение, на карточки. Я непонимающе смотрю на нее, она подносит палец к губам, слабо улыбается и беспечно пожимает плечами.

Первая моя мысль была, что она кого-то заметила и хочет избежать с ним встречи, но в следующее мгновение я слышу задающий вопрос голос, растягивающий слова: «Разве у вас нет этого в светло-вишневом цвете?» Ужас, словно ледяная лапа с когтями сжимает тисками живот. Должно быть я побледнела, или выгляжу такой испуганной, потому что пальцы Флер сильнее сжимаются на моей руке, и глаза ее предупреждают о молчании, чтобы не было ни звука.

Я с большим трудом проглатываю образовавшийся ком в горле.

Голос говорит что-то еще, но я не могу разобрать, потом он отдаляется от нас. Флер дергает меня за руку и начинает двигаться на корточках. Если бы я не была в таком шоке, то, вероятно, было бы смешно смотреть на нас обоих, со сцепленными руками и передвигающихся на корточках в Harvey Nichols! Однажды, когда Билли пришла сюда босиком в самый разгар лета, службе безопасности пришлось ее насильно отсюда выставить. Но Флер не просто абы кто, она представляет крупный бизнес и еще раз бизнес, короче бизнес в квадрате, а то и в кубе.

Пожилая женщина смотрит на нас широко открытыми глазами, полными неодобрения, но затем узнает Флер, которая машет ей рукой. Она незаметно кивает и переводит взгляд в другую сторону. Как только мы достигаем конца длинной витрины, Флер поднимается во весь рост и, быстро тянет меня на выход из магазина. Мы спускаемся вниз по лестнице и выходим на улицу. Том не ждет нас, поэтому мы ловим черный кэб, забираемся внутрь, и Флер называет новый адрес — Кингс-Роуд.

Затем она отправляет смс-ку Тому, чтобы встретил нас там и поворачивается ко мне.

— Я очень сожалею о случившимся, но лучше нам не встречаться с ней. Я так понимаю, ты знаешь ее?

Мои руки сильно дрожат, потому что я прибываю в состоянии шока, поэтому только киваю. Ну, почему из всех миллионов людей, живущих в Лондоне, я столкнулась именно с нее? И в первый день моего контракта. Я понимаю, что это плохое предзнаменование, предупреждение о том, что я совершаю ужасную ошибку.

Ухоженная рука Флер ложиться мне на запястье.

— Не волнуйся. Это было простое невезение. Мы пойдем по магазинам на Кингс-Роуд. Там тоже есть замечательные места. На самом деле, иногда я думаю, что даже они мне нравятся больше.

Я отрицательно качаю головой.

— Я не хочу по никаким магазинам, Флер. Я просто хочу вернуться домой.

Глаза Флер тут же меняются, и я вижу отчетливую решимость, которая сияет под ее экстравагантными ресницами. Она становится той женщиной, которая не позволит ничему встать на ее пути. Я начинаю восхищаться ею снова. В некотором отношении, она быстро пришла в себя, не то, что я.

— Ты не можешь пойти домой, Лана. Ты связана обязательствами с этого дня. У нас запланированы определенные встречи, которые мы должны выполнить. Виктория не такая сильная, как ты, хотя она думает именно так. Она не может отнять у тебя то, что действительно твое.

— Что ты имеешь в виду? — покачиваясь в машине, спрашиваю я. Я действительно все еще ощущаю ужас. Я потеряла так много. Все, что у меня осталось — это Сораб, и если я буду неосторожна, то он исчезнет, как мираж в пустыне.

— Мое положение не позволяет мне говорить открыто, но не стоит недооценивать Блейка Лоу Баррингтона. Он способен еще удивить тебя. Кроме того, не кажется ли тебе, что женщина, которая винит во всем другую женщину, глупа? Другая женщина не должна подстраиваться под этих двух. Посмотри на своего мужчину. Он тот, кто предал тебя. Так разозлись на него, если осмелишься.

Я киваю. Флер полностью права. Я, действительно, ничего плохого не сделала, я выполнила свое соглашение, покинула страну на год. Я не искала встреч с Блейком. Он сам нашел меня.

— Хорошо, — говорит Флер с обнадеживающей улыбкой. — Вот, что мы сделаем. Мы пойдем к моей подруге в бутик и найдем что-нибудь для тебя, чтобы ты смогла одеть сегодня и завтра, а я сама выберу какие-нибудь вещи, которые будут идеальны на тебе, и пошлю в апартаменты? А ты сможешь выбрать, что понравиться, а остальное вернуть, Окэй?

— Oкэй.

— Я перенесу твоего парикмахера, а Лаура передвинет всех остальных.

Словно сквозь туман я слышу ее разговор со знаменитым парикмахером, который без усилий соглашается передвинуть встречу на четыре часа раньше. Люди готовы прогибаться в любом направлении, лишь бы угодить Баррингтонам. После этого, Флер звонит Лауре.

— Незначительное изменение планов, — говорит она. — Mммн, расскажу позже. Мы собираемся в парикмахерскую в 1:00 дня, поэтому передвинь все остальные встречи. — Наступает пауза, она слушает, что отвечает Лаура. — Хорошо. Мне это нравиться. Поговорим позже, — и поворачивается ко мне. — Все хорошо?

— Да, все в порядке.

— Сначала ланч?

Я не голодна, поэтому безрадостно киваю.

Флер глубоко вздыхает.

— Если ты пообещаешь, что никогда никому не скажешь то, что я собираюсь тебе рассказать, тогда я расскажу тебе секрет.

Я быстро обещаю.

— Очень важно, чтобы ты никому не говорила, особенно Блейку, иначе мы обе с Лаурой окажемся по уши в дерьме.

— Я никому не скажу, особенно Блейку.

— Для Блейка ты значишь гораздо больше, нежели думаешь. В прошлом году, когда он собирался идти на важную встречу, ему кто-то позвонил, и он сказал Лауре, чтобы она принимала все его звонки, но затем повернулся и сказал: «Кроме Ланы».

— Лаура была очень удивлена его просьбе. Понимаешь, он никогда прежде не давал таких инструкций, и что самое удивительно это не касалось его отца или брата. Лаура спросила, касается это распоряжение только на время встречи или распространяется на весь день. Но он ответил: «Пока я не отменю его». Но, еще самое удивительное: Блейк Баррингтон так и не отменил это распоряжение.

Первая мысль, которая промелькнула в моей голове — это было раньше.

— Не ошибайся на его счет, думая, что он забыл. Блейк никогда ничего не забывает, даже самые мельчайшие детали.

Я киваю. Возможно, ему, действительно, не все равно и может быть, он научиться заботиться снова.

— Я не захотела сталкиваться с Викторией не потому, что боюсь ее, а потому, что я считаю это неуместным. Это не целесообразно для тебя и для нее. Она слишком высокого мнения о себе, а ты недооцениваешь себя. Будь более уверенной. Вещи не всегда такие, какими кажутся на первый взгляд.

У Флер звонит телефон, она интересуется, не буду ли я возражать, если она ответит, я отвечаю «нет» и начинаю разглядывать в окно машины покупателей на улице, мой желудок закручивается от беспокойства.

Автомобиль останавливается на углу яркого магазина с названием «Бижу».

Флер толкает старомодные двери и раздаются переливы звона причудливого колокольчика. Легкий шлейф аромата чувствуется в помещении. Небольшой магазинчик настолько напичкан одеждой, украшениями, головными уборами, сумками и обувью, и так отличается от обычного урезанного дизайнерского магазина, по которым меня водила Флер, что на самом деле у меня складывается впечатление, будто я очутилась в тайной пещере Аладдина.

Хорошо сохранившаяся маленькая женщина неопределенного возраста стоит за богато украшенной стойкой и как только видит нас, выходит вперед, поприветствовать и поцеловать Флер в обе щеки. Ее смех отражается сложными вибрациями курильщика с хрипотцой. От нее веет европейской изысканностью, с яркими вставками пиджак с многочисленными нитями жемчуга.

Я представляюсь Реджине.

Она мило улыбается, быстро, но внимательно окидывает меня цепким взглядом и усаживает нас на красные бархатные стулья. Как только мы садимся, она вешает на дверь табличку «закрыто» и начинает бегать по переполненному магазину, напевая что-то себе под нос, и через какое-то время возвращается к нам с тремя различными нарядами.

— Примерь это одно из первых, — предлагает Флер, указывая на потрясающее белое платье до колен с высоким воротником-стойкой, украшенное тремя драгоценными камнями в виде листьев на груди, и разрезами до бедер. Я забираю его у Мадам. Материал мягкая шерсть.

— Только девушки с очень стройными руками могут носить чонсам, — говорит Флер. (Чонсам — платье с разрезами по бокам и воротником-стойкой).

— Qui! — соглашается мадам Реджина.

Я прохожу за тяжелые бархатные занавески, за которыми стоят три зеркала в полный рост. У нас нет высоких зеркал дома, поэтому Билли приходится идти в примерочные кабинки Marks and Spencer, чтобы увидеть себя полностью обнаженной. Я раздеваюсь до нижнего белья и вижу, что я слишком тощая, мои ребра и тазовые кости торчат. Я выгляжу плохо, в тот раз я выглядела намного лучше. У меня возникает беспокойство по поводу того, что возможно мне придется упрашивать Блейка. Я вспоминаю, каким привлекательным было мое тело. Как он приказывал мне снять одежду и наблюдал за мной. Просто следил за мной голодным, завороженным взглядом, как будто я была самой прекрасной вещью, которую он когда-либо видел. А вдруг, мое тело больше не будет возбуждать его?

— Эй, мы хотим тебя увидеть, — со смехом говорит Флер звонким голосом.

— Сейчас, — говорю я, и надеваю платье. Я застегиваю молнию и смотрю на свое отражение. Вау! Я не могу поверить, насколько хорошо платье сидит на мне, оно создает округлые формы. Я поворачиваю голову, чтобы посмотреть с боку разрез, который доходит до середины бедра, и он выглядит одновременно изящным и сексуальным. То, что я увидела, меня успокаивает, я отодвигаю занавеску.

— Потрясающе! — вздыхает она по-французски хриплым голосом.

Флер улыбается, как чеширский кот.

— Ты выглядишь прекрасной, Лана, — говорит она, и я знаю, что она на самом деле говорит это искренне.

— Стойте ... а обувь, — восклицает Мадам, и бросается к задней стенки магазина.

Она возвращается с туфлями, которые инкрустированы такими же камнями, как и края листьев на груди, они так похожи на хрустальные башмачки Золушки. Только единственной девушки они могут быть в пору. Я одеваю их, и они, как влитые сидят на ноге, должно быть у Реджины наметанный глаз.

Напудренное лицо Мадам хитро улыбается.

— Ааа...подожди.... Что-то нужно сделать с твоими волосами.

Она выдергивает из большой вазы три шпильки с драгоценными камнями и умело поднимает мои волосы вверх, закрепляя их в таком положении. Мадам, чей возраст я медленно понимаю намного выше, хлопает в ладоши и выносит по-французски вердикт:

— Абсолютно потрясающая.

Я смотрю в зеркало и полностью соглашаюсь. Абсолютно потрясающая. Это платье поистине удивительное. Я никогда в своей жизни не чувствовала себя настолько гламурной или сексуальной. Я перевожу взгляд на Флер, и она улыбается.

— Никто не может забрать у тебя то, что действительно твое, — говорит она, и я улыбаюсь.

Мы выходим из «Бижу» и Том, уже поджидает нас, он кладет все наши пакеты в багажник и везет к знаменитому парикмахеру.

— Вы решили отрастить челку такой длины, — с укором говорит Брюс.

— Я жила в Иране, там женщинам не разрешается показывать свои волосы. Было легче позволять им расти, стягивать в пучок и покрывать платком голову, — объясню я.

— Ах, в результате этого у меня напрашивается следующий интимный вопрос, «ты везде такая прекрасная?»

Я заливаюсь, он мне так нравиться. Это редкость, что такой крутой парикмахер имеет такой хороший юмор. У него полный решимости подбородок и глаза, которые полностью считывают меня, но его взгляд, как будто раздевает. Если бы я не была полностью влюблена в Блейка, возможно, я смогла бы закрутить с ним роман.

— Но, честно говоря, — продолжает он, — что, черт возьми, заставило тебя уехать жить в эту забытую Богом страну?

— Моя мать родом оттуда.

— Ах! Я слышу, как она посещает очень красивую, выложенную изразцами, купель.

— Да.

Он касается моих скул.

— Ты очень похудела. Единственная челка будет слишком выделяться. Мне придется сделать перышки от рта и дальше и вернуть им мягкость.

Он именно так и делает.

Флер отдает шпильки девушке, которая сушит мои волосы и инструктирует ее.

— Только не используйте лак для волос, — говорит она и подмигивает мне. — Мужчины не любят жестких волос.

Девушка закончила заниматься мной, и я смотрю в зеркало и удивляюсь, потому что сейчас я совершенно другая.

Для Флер наступило время прощаться, и я чувствую, как подступают слезы. Она целует меня в обе щеки, и похоже она единственная, кто переживает и поддерживает меня.

— Все будет хорошо. Просто будь сама собой, и никто не сможет быть, более прекрасной.

Появившись в салоне эпиляции. я узнаю, что Роза вернулась обратно в Испанию. Крепкая немецкая женщина с красными руками и короткими, подстриженными под корень, ногтями быстрого забирает меня в процедурный кабинет. Уже не идет речь о варенье на бутербродах, съедаемых перед телевизором, и талантливом сыне, который учиться в художественной школе, немка делает все молча, безжалостно посвящая себя коже без волосков. Гертруда удалила полосками каждый волосок с моего тела. Когда моя кожа сделалась совсем красной, и ушел последний волосок, у нее вырвался вздох удовлетворения. В отличие от Розы, она не предлагает бесплатно сделать мои брови. Все это было, как будто из другого времени, когда жизнь была щедра ко мне.

В маникюрном кабинете, я выясняю, что мои ногти слишком коротки для французского маникюра. Девушка предлагает сделать акриловые, и в какое-то мгновение я понимаю, что мне очень хочется, потому что у меня никогда их не было, и, кажется, что смотреться они будут превосходно, но меня посещает мысль, что я случайно могу поцарапать нежную кожу Сораба, пока меняю ему подгузник, поэтому отказываюсь. Она показывает рукой в сторону полки, заполненную разноцветными лаками.

— Выбирайте цвет.

— Белый, — говорю я. — Я хочу покрасить белым лаком.

В машине, я восхищаюсь своими ногтями, насколько красиво и ухоженно они выглядят.

— Том, — обращаюсь я. — Если ты дашь мне ключ от пентхауса, ты можешь забросить меня домой, а я потом возьму такси и приеду в пентхаус.

— О нет, мисс Блум, мне платят за это, чтобы я вас возил. Я получил хорошую трепку, из-за того, что выбросил вас у магазина в тот раз. Я могу доставить вас домой и подождать внизу, пока вы не будете готовы поехать в пентхаус.

Он выбрасывает меня у входа в дом и паркуется у темной лестнице, ожидая моего возвращения.

7.

Когда я вхожу в квартиру, Билли сидит за обеденным столом. Младенец лежит в переноске, находящейся на столе рядом с ней. В глубокой концентрации она склонилась над большим альбомом среди разбросанных тут же ручек, акварельных красок и мелков. Волосы падают ей на лоб, и я чувствую большой прилив любви к ней. Она поднимает голову и улыбается.

— Вау! Это действительно крутая прическа, — восклицает она, вскакивает, хватает меня за руку и кружиться вокруг.

— Так тебе нравится? — осторожно спрашиваю я, смущенно касаясь моих перышек.

— Да, — решительно отвечает она. — Если он не поимеет тебя, то это сделаю я.

Я смеюсь и направляюсь к переноске.

— Он спит?

— Нет.

Сораб, завидев меня, начинает махать ручками. Я наклоняюсь над ним и поднимаю его на руки. Он одет в ярко-красные с желтым ползунки с большими синими тканевыми кнопками в виде цветов. Билли придумала и сделала их сама.

— Привет, дорогой, — говорю я, и мое лицо, расплывается в первой радостной улыбке с тех пор, как я покинула свой дом.

Он всматривается в меня с напряжением несколько секунд своими голубыми глазами, прежде чем внезапно начинает расплываться в одну из своих великолепных беззубых широченных улыбок.

Через плечо Билли говорит:

— Жаль, но ему надо вырасти, чтобы стать мужчиной.

Я оборачиваюсь и удивленно смотрю на нее.

— Что? — спрашивает она.

— Твой отец вообще-то мужчина.

— Ну, это еще бабушка на двое сказала, — говорит она, и движется к своим рисункам. — Посмотри.

Я следую за ней к столу, держа Сораба на сгибе руки, чтобы лучше рассмотреть ее работы. Она нарисовала платье для девочки, и оно было не обычного бледно-розового цвета, который, как правило, всегда ассоциируется с девочками-младенцами, а бананово- желтое с зелеными яблоками, раскиданными по всей длине. Я никогда ничего подобного не видела в магазинах. Билли действительно обладает уникальным талантом.

— Ну, что ты думаешь?

— Это так мило, я почти желаю, что Сораб не девочка.

Билли улыбается.

— У тебя есть время на чай?

— Да, — говорю я. Она ставит чайник, и мы садимся за стол и разговариваем, ни разу не упомянув Блейка. Часы показывают четыре тридцать, я целую Сораба и ухожу. Как только Том видит, что я спускаюсь по лестнице, то выходит из машины и открывает заднюю дверь. Я поднимаю кверху голову, Билли стоит на балконе и наблюдает за мной, в одной руке она держит малыша, а другой машет мне. Я чувствую мурашки, ползущие по спине и чувство страха, сжавшееся в животе.

Я не позволяю Тому нести мои сумки или показывать дорогу, я и так хорошо ее знаю. Кроме того, я сильно хочу побыть наедине со своими хаотичными мыслями. Я вхожу через стеклянную дверь, и мистер Наир рывком встает на ноги за стойкой регистрации, как испуганный сурикат. Сияя своей улыбкой в тридцать два зуба, он подходит ко мне.

— Мисс Блум, мисс Блум, — вскрикивает он. — Вы вернулись в пентхаус. Я видел, как туда приходили уборщики, заносили сумки и новую мебель, и я задавался вопросом, кто сюда въедет.

— Как приятно увидеть вас снова, мистер Наир.

Он протягивает свои руки.

— Позвольте мне помочь вам.

Я отстраняю пакеты.

— Все нормально, мистер Наир. Они очень легкие. Я могу справиться. Почему бы вам не прийти завтра утром на кофе, и мы сможем пообщаться.

— О да, мисс Блум. Это будет чудесно. Здесь никто не был с тех пор, как вы покинули пентхаус.

Я улыбаюсь. По правде говоря, я тоже соскучилась по нему и его фантастическим рассказам об Индии.

— Я позвоню вам завтра.

— Хорошего вечера, мисс Блум. Это, действительно, хорошо, чтобы вы вернулись.

Я пожелала ему тоже хорошего вечера, войдя в лифт, вставляю ключ-карту в слот. Двери закрываются, и я скольжу вверх. Странно, я никогда не предполагала, что вернусь сюда снова, и вот я здесь. Двери открываются, и я как будто попадаю в прошлое. Все сохранилось таким же, как и было.

Я отпираю входную дверь и открываю ее. Тот же слабый аромат лилий, который всегда ассоциируется у меня с этим домом, слабо доносится до меня. Меня накрывает такое чувство ностальгии, что я чувствую, как мои колени подгибаются. Я закрываю дверь и кладу пакеты на столик, стоящий у двери, и иду по длинному покрашенному коридору. Я провожу пальцами по прохладной гладкой стене точно также, как делала больше года назад.

Я сворачиваю в спальню. Рыдание клокочет у меня в горле. Здесь тоже осталось все прежним, как будто я ушла от сюда только вчера, а не больше года назад. Я захожу в комнату рядом со спальней, и как обещала Лаура, она переделана под детскую. В ней стоит красивая белая с синим кроватка, множество всевозможных игрушек, шикарная на вид коляска и большое количество банок с детским питанием. Я отлично знаю это питание, потому что его все время рекламируют, так как оно сделано из всех натуральных ингредиентов на козьем молоке, но я не могу себе его позволить. Я беру баночку в руку и испытываю огромное чувство вины.

Я лишила Сораба всего этого. Правильно ли я поступаю? И поблагодарит ли он меня в один прекрасный день за то, что я лишила его жизни, о которой мечтают 99.99% людей? Ответ заставляет меня смутиться, и я понимаю, что не хочу разбираться с этим сейчас. Я обязательно вернусь к этому вопросу, потому что он слишком важен для меня и для моего ребенка, но не сегодня, не сейчас, уже почти шесть часов вечера.

Я закрываю дверь и направляюсь в ванную комнату. В безупречном пространстве я кажусь себе какой-то незнакомкой с красивой прической. Я смотрю на себя в зеркало и понимаю, что передо мной простирается тьма. Я чувствую себя взволнованной и напуганной тем, что меня ждет впереди. На какое-то мгновение я сажусь на крышку унитаза, чтобы прийти в себя.

Я вытаскиваю платье из шикарного пакета Реджины и вешаю его в спальне. Затем направляюсь в душ, добавив лавандовое масло, выхожу, закрываю глаза, но у меня нет времени расслабляться, и потом я слишком нервничаю и взволнована, поэтому через несколько минут направляюсь на кухню, завернувшись в пушистый халат, который пахнет ягодами.

В холодильнике я нахожу две бутылки шампанского. Я вспоминаю тот раз, когда я стояла на балконе и пила за здоровье мамы. В этот раз шампанское мне не подходит, мне нечего праздновать. Я быстро закрываю дверь холодильника, и направляюсь к бару в кабинете. Там я наливаю себе большую рюмку водки и тут же опрокидываю ее. Водка обжигает мой пустой желудок, и оказывает необходимый эффект, почти сразу же успокаивая мои нервы. Я смотрю на свои руки, они перестают дрожать.

Быстро возвращаюсь в ванную и тщательно наношу макияж, тушь для ресниц, прикосновение румян и телесный блеск для губ. Я делаю шаг назад и внимательно разглядываю себя в зеркало.

— Не плохо, Блум. Хорошая работа.

Я возвращаюсь в кабинет к бару и наливаю себе вторую рюмку до краев, опрокидываю ее, и чувствую легкое головокружение и безрассудность, теперь я почти успокоилась, мне многое до лампочки, поэтому направляюсь в спальню одеваться. Я снимаю мое красивое белое платье с вешалки и проскальзываю в него. Пытаюсь аккуратно надеть его через голову, но крючок от молнии цепляется за мои волосы, и я не могу их распутать. Я в ужасе смотрю на свисающий замок. Чертыхаясь, я стараюсь высвободить его, через какое-то время я вздыхаю с облегчением, наконец-то, застегиваю молнию и надеваю туфли, и гляжусь на себя в зеркало.

Изящная женщина с блестящими глазами и окрашенными волосами в упор смотрит на меня. Слишком много румян. Ватным шариком я стираю их. Мне жарко от алкоголя, поэтому мои щеки порозовели, а, следовательно, румяна не нужны. Я дотрагиваюсь до духов и прикасаюсь за ушами.

Я готова встретиться с могущественным Баррингтоном.

8.

Десять минут я метаюсь по балкону в туфельках Золушки. Точно в 8:05, раздается звонок в дверь. Том стоит на пороге, его глаза расширяются от восхищения.

— Вы прекрасно выглядите, мисс Блум, — говорит он, смущенно кашляя, держа перед собой большую коробку, которую он неуклюже ставит на край столика. Я смотрю на нее и чувствую, как румянец заливает мои щеки и шею. О, мой Бог! Блейк на самом деле решил воссоздать нашу первую ночь.

Лифт спускается, и я уже знаю, куда Том собирается повезти меня.

Ресторан «Мадам Юла» заполнен той же публикой, которую я видела год назад. Если же он решил воссоздать полностью нашу первую ночь, похоже я точно знаю, где могу найти его, в баре. Я поворачиваюсь в нужном направлении, и, хотя прекрасно знаю, что увижу его, все равно мое сердце замирает. На нем одет темно-серый костюм, черная рубашка и белый галстук, и он самый красивый мужчина в этом месте...ну, или почти самый красивый... я вижу, как его глаза готовы сожрать меня заживо. Несколько минут я стою, словно полностью оцепенев, буквально пойманная и завороженная таким сильным желанием, сквозившим в его жестоких голубых глазах. Первый раз, после долгой разлуки, я вижу его взгляд таким открытым и обнаженным, и он глубоко потрясает меня.

— Mademoiselle, — кто-то окликает меня почти у самого уха. Я поворачиваю голову, с отстраненном, отвлеченным, возможно, даже растерянным выражением лица. — Могу я вам помочь? — спрашивает официант.

Прежде чем успеваю что-либо ответить.

— Она со мной, — мягко говорит Блэйк, и официант тут же испаряется, словно его никогда и не было рядом. Я поворачиваю голову и смотрю Блейку в лицо. В сиянии свечей и мягкого освещения он кажется мрачным и невероятно загадочным. Какое-то время никто из нас не произносит ни слова, словно мы никогда не расставались, и возникшие напряжение потрескивает между нами. Смятые простыни от секса, стройные бедра, завернутые только в полотенце, голодных рты, и бесконечные часы секса. Я вздрагиваю от воспоминаний. Мои губы раскрываются в приглашении, которое невозможно не заметить.

Его глаза тут же становятся холодными и бесчувственными.

— Насколько обманчива иллюзия, что красавица добродетельна, — шепчет он.

Смутно я отмечаю, что это чья-то цитата, но мой оглушенный мозг не в состоянии вспомнить источник. Его рука тянется к моей выпавшей пряди, я внутренне прилагаю усилия, чтобы сохранить спокойствие. Осторожно он крутит мои волосы между пальцами, и аккуратно возвращает их на место. Его рука опускается.

— Не хочешь что-нибудь выпить?

Сейчас мне кажется, что я уже немного пьяна.

— Нет, я выпила в квартире.

Его глаза вспыхивают.

— Шампанское? — вспоминает он.

Я отрицательно качаю головой.

— Водку.

Он кивает.

— Тебя нужно покормить, — констатирует он.

Нас приглашают к тому же столику. Я внимательно наблюдаю за ним, стараясь что-нибудь разглядеть за его маской, выражающей полное безразличие. Как в тумане я заказываю еду, когда она прибывает, беру нож и вилку. Еда проскальзывает между моих губ, но я не чувствую вкуса. Я поднимаю на него глаза и ловлю его взгляд, наблюдающий за мной. Он смотрит на меня глазами хищника, не притронувшись к своей тарелке. От этого взгляда я начинаю испытывать покалывание между моих ног. Я кладу очередной кусочек в рот, но он словно комок застревает в горле, схватившись за бокал с вином, делаю глоток, но это заставляет меня поперхнуться и начинаю кашлять так, что на глазах появляются слезы. Черт побери. Вот и доверяй сама себе, может ли быть кто-нибудь еще таким сексуально непривлекательным, как он.

— С тобой все в порядке?

— Да, — говорю я, покрываясь красными пятнами от смущения. Мне нужно выйти в дамскую комнату и привести себя в порядок.

— Извини, — хриплю я, положив салфетку на стол и вставая.

Он тут же подымается в ответ. Я выхожу из-за стола и чувствую, как его глаза буравят меня, действительно ли со мной все в порядке. Я вхожу в дамскую комнату и смотрю на себя в зеркало. И снова, как и в тот раз, меня удивляет мое отражение. Честно говоря, я не узнаю себя с новой прической, в элегантной одежде, с макияжем, но больше всего, я не узнаю, как выглядят мои глаза. Безумными.

— Я — Лана из муниципальных бараков, мать Сораба, — говорю я вслух.

Часть волос свободно падает вниз. Я осторожно закрепляю непослушные волосы шпилькой. Кажется, хорошо. Делаю глубокий вздох и возвращаюсь к столу.

Блейк так и не притронулся к блюду. Вместо этого, он допил виски и заказал еще. Он смотрит на меня поверх ободка своего стакана.

— Ты что, не голоден? — спрашиваю я.

Он ставит стакан на стол и ловит мои пальцы. Его руки точно такие же, как я помню, твердые, теплые, сильные. Он поворачивается и смотрит на мои ногти.

— Очень мило, — говорит он мягко, и подносит их к губам, целуя. Это ироничный жест, но от прикосновения его прохладных губ, я испытываю дрожь возбуждения. Я вспоминаю его губы, улыбающиеся в сексуальном приглашении. Он позволяет своим пальцам пробежаться по коже к моему запястью.

— Девственный блядский шелк, — его глаза поднимаются к моим. Между густых ресниц его глаза смотрят жестко, требовательно.

— Ты хоть немного скучала по мне, Лана?

На мгновение я забываю и реагирую эмоционально, я вижу, какая буря происходит в его глазах.

— Не было ни одного дня, когда я не тосковала по тебе, — шепчу я.

Он вырывает свою руку, словно я ударила его, и начинает громко смеяться, в удивлении качая головой.

— Теперь я понимаю, почему я ошибся по поводу тебя. Ты совершенно беспощадна. Очень, очень опасная соблазнительница, которая действительно поймала меня в сети.

Он допивает свой стакан и, смотрит в сторону, жестом указав официанту принести еще. Когда он снова поворачивается ко мне лицом, его глаза поблескивают.

— Так сколько же мой отец заплатил тебе?

Я молчу, потому что ступаю на опасную территорию. Мой контракт с Викторией не позволяет раскрыть сумму или сообщить, что она мне заплатила. Официант появляется с очередным виски и ставит его перед ним.

— Другой, — рявкает Блейк.

Официант незаметно кивает и убирает его пустой стакан одним плавным движением, Блейк не отрываясь смотрит на меня.

Билли права, моя позиция шаткая и неубедительная. В его глазах я должна быть худшей из шлюх. Впереди только еще больше непонимания и боль для нас обоих. Боль уже началась, физическая боль, наполнившая мою грудь. Я никогда не смогу рассказать ему правду. В его памяти я всегда буду порочным романом. Леди Гага поет: «Я хочу твои ужасы. Я хочу твою боль.»

— Прости, но мне пришлось подписать соглашение о неразглашении, — говорю я, полностью осознавая, что без озвученной правды, он всегда будет презирать меня. Я откидываюсь на спинку кресла, чувствуя себя полностью запятнанной. В его глазах я никогда не буду снова чистой. И, черт побери, с этим я ничего не могу поделать. Официант возвращается с виски.

— Я знаю, что ты злишься, но…

— Закрой рот! Ты даже не представляешь, — со скрежетом говорит он, через стиснутые зубы.

Я закрываю рот. Я никогда не видела его таким, чтобы он так открыто не сдерживал свою ярость. Раньше он всегда умел контролировать себя и быть выглядеть сдержанным. Даже когда однажды он с кем-то разговаривал по телефону и злился, его ярость так не выплескивалась наружу, когда я стояла, как вкопанная, за дверью, в полной пугающей тишине, прислушиваясь.

Он агрессивно залпом выпивает свой виски, и опускает пустой стакан на скатерть.

— Хочешь еще поесть?

Я отрицательно качаю головой, совсем не так представляя себе этот наш вечер.

Он сжимает челюсть и просит счет.

Кто-то в костюме несется в его сторону.

— Что-нибудь случилось? — с беспокойством спрашивает подлетевший мужчина.

— Все в порядке, — он смотрит на меня тяжелым и темным взглядом.

— Но ваше основное блюдо...

Блейк не отрывает взгляд от меня.

— У меня есть незаконченное дело, о котором я должен, позаботится, Антон.

Я ужасно краснею, и Антон ускользает с впечатляющей скоростью, хотя по нему не скажешь, что он так быстро может передвигаться. Другой официант с бесстрастным лицом, как его научили, полный профессионализма, подходит со счетом. Блейк подписывает его, подымается из кресла и подходит ко мне. Я встаю вслед за ним, и он уводит меня из ресторана. Мы не дотрагиваемся друг до друга за исключением его руки, лежащей у меня на пояснице, показывая что именно он обладает данной собственностью, наверное, так мужья держат своих жен.

В машине никто из нас не произносит ни слова, но каждая клеточка моего тела реагирует на его близость. У меня настолько сильное желание к нему, что я крепко сжимаю руки в кулаки, и чувствую уже пульсирующую боль между своих ног. Фактически, желание настолько высоко, что чуть ли не доходит до отчаяния. Я украдкой смотрю на него. Его взгляд направлен вперед, скулы застыли, словно выточенные из камня, но, вена у горла пульсирует, словно бомба замедленного действия. Я знаю, это тиканье. Оно сообщает мне, что он с трудом сдерживается, так сильно и глубоко он хочет меня трахнуть. Похоже, что он хорошо и по-настоящему глубоко застревает в своем порочном романе.

— Что случилось со всей одеждой, которую я оставила? — спрашиваю я в лифте.

— Ты говоришь о прошлом сезоне моды? Что насчет людей, которых ты оставила, Лана? Почему бы тебе не узнать о них? Обо мне, например.

— Как дела, Блейк?

— Тебе предстоит об этом узнать, — отвечает он с неприятной усмешкой.

9.

Я слышу мягкий, глухой щелчок закрывшейся двери позади меня, и поворачиваюсь к нему лицом. Он стоит там, высокий, темный и еле сдерживающийся от сексуального напряжения. Боже! Как я хочу этого мужчину. Резкий звук вырывается из его горла. Я узнаю его, это ослепляющее, жизненно необходимое желание. Столько времени прошло с тех пор, когда я слышала этот звук и он заставляет мои ноги прирасти к полу. Он резко тянет меня к себе, и я всем телом просто впечатываюсь в него.

У меня создается впечатление, что я врезаюсь в неподвижную скалу. Он может сломаться, но никогда не согнется, но я могу. Мои бедра со всего размаха впечатываются в его, и я ощущаю огромную и горячую эрекцию, упирающуюся мне прямо в живот, и своей готовностью она пробуждает огромного зверя внутри меня. Жадного и беспощадного. Этот зверь хочет большего, хочет все, чем Блейк обладает, и хочет прямо сейчас. Опьяненная тлеющем огнем в его глазах, я кладу руки ему на грудь и обвиваю вокруг шеи, но он с целенаправленно убирает их, заводя мне за спину, его хватка на моих запястьях, словно прочные наручники.

Совершенно сознательно он держит меня подальше от себя, не позволяя дотрагиваться, и позволяет своим полуприкрытым глазам путешествовать по моему открытому рту, моей желающей его прикосновений груди, выпяченной в его направлении, и вниз по моему телу, к моим ногам. Его глаза снова встречаются с моими. Я невероятно возбуждена, и он это видит.

— Я имел полдюжины фантазий, которые представлял себе, когда ты будешь голой. Сексуальное подчинение — одна из них, — говорит он, выдергивая шпильки из моих волос и швыряя их на пол. Ничем не сдерживаемые волосы падают мне на плечи.

— Моя прекрасная, шлюха. Однажды я был добр к тебе, но ты ударила меня, когда я лежал и теперь ты получишь то, что заслужила.

Без предупреждения он хватается двумя руками за высокий воротник моего потрясающего платья и разрывает его на две половинки. Я пытаюсь удержать рваные концы моего испорченного платья, соединить их вместе, и смотрю на него глазами полного шока.

Он смотрит на меня сверху вниз, тяжело дыша. Несгибаемый, и холодный, как лед. Мои мысли пребывают в невероятном хаосе, похоже я недооценила степень его ярости. Под напускным спокойствием, в нем кипела эта бешенная ярость на мою двуличность. Мне хочется заплакать из-за бессмысленного разрушения такого прекрасного платья, но на самом деле я слишком шокирована, чтобы плакать.

— Одень только то, что в коробке и приди в спальню, — сухо повелевает он и уходит.

Я замираю на этом месте, в коридоре, слишком ошеломленная, чтобы куда-то двигаться. Я видела свирепое желание, граничащее с жаждой, и необходимую его потребность, теперь же, все, что я вижу — это железный контроль в его напряженных плечах. Он останавливается напротив бара и наливает себе виски. Я беру коробку со столика и иду в ванную.

Я быстро снимаю разорванное платье, и кладу его в хромированное ведерко под раковиной. Когда я закрываю крышку над ним, рыдания вырываются из меня. У меня никогда не было такого прекрасного платья раньше. Оно создавало изгибы и окутывало мою фигуру там, где были выступающие кости, и заставляло чувствовать себя настолько элегантной и утонченной. Перед моими глазами стояли все еще радостно улыбающаяся Флер и мадам Реджина, говорившая своим грубоватым голосом: «Единственное в своем роде. Ты не найдешь еще одного такого же.»

Я подношу руку к губам и стараюсь не смотреть на свое отражение. Я не буду плакать. Я буду сильной, говорю я себе, но другая моя половина потрясенно качает головой от совершенного им насилия. Я знаю, что в коробке. Я развязываю атласные ленты и поднимаю крышку.

И хмурюсь.

Это не белое белье и обувь.

Как в трансе, я беру знакомую бархатную коробочку и открываю ее. Под желтоватым освещением ванной комнаты бриллианты в сапфировом ожерелье блестит, словно побрякушки рэп-певца. Следующая вещь, которую я нахожу в коробке, еще больше удивляет меня. Шорты Билли, те, которые я позаимствовала у нее, надев на вечеринку. Я, должно быть, оставила их здесь и совсем забыла о них. Я вспоминаю ту ночь. Что это все значит? Он, что сам рылся в моих вещах, и сохранил эти шорты? Значит этот элемент одежды что-то значит для него? Я открываю последнюю коробку, лежащую внизу, коробку для обуви. Пара обуви из змеиной кожи оранжевого цвета Christian Louboutin, но поразительно похожая на ту, в которой я была в ту первую ночь, когда мы встретились.

Я пытаюсь представить, как он разыскивал их. Он что описывал их Лауре? И она потом искала в сети и дала ему список, чтобы он выбрал? Я быстро раздеваюсь и раздумываю, стоит ли оставлять трусики, но я вспоминаю его глаза, когда он держа мои руки за спиной, сказал одеть все, что лежит в коробке.

Ожерелье холодит кожу. Я натягиваю шорты, застегиваю молнию и пуговицу, надеваю обувь и смотрюсь на себя в зеркало. Ах, Боже мой. Шорты висят на моих бедрах, и кости просматриваются в них. Я выгляжу застенчиво и неловко, и так сексуально, как танцующая у шеста девушка в шортах. Я утешаю себя, что свет в спальне будет приглушен и перевожу взгляд на свою грудь. Соски отчетливо выпирают. Еще утром я могла бы закрыть их своими волосами, но сейчас, когда впереди они были острижены каскадом, этот вариант отпал.

Я дотрагиваюсь до сенсорного переключателя света, который тут же тухнет, в надежде, что он не увидит мой тощий полуголый силуэт, выходящий из ванны. Я двигаюсь на пошатывающихся ногах, и встаю, неуверенно прислонившись к стене на своих высоких каблуках. Комната освещается только лампой на прикроватной тумбочке, поэтому затемнена по углам, и я смотрю на великолепный образец мужчины, сидящего без рубашки, в пятне света на кровати.

Его ноги скрещены в лодыжках, а руки сложены на груди, по-моему, мышцы на руках стали определенно еще больше, чем я вспоминаю, должно быть, он выпускал свое разочарование все это время в тренажерном зале. Он делает еле заметное движение, и это действие заставляет перекатываться золотую череду упругих мышц на его животе. Мой рот становится сухим. Вдруг я чувствую себя настолько нагой, что мне становится стыдно за мое тело и за мое возбуждение. Мои руки самопроизвольно поднимаются вверх, прикрывая грудь, твердые возбужденные соски упираются в ладони.

— Заходи, — мурлычет он. Его голос, словно шелк, но глаза находятся в тени, и его лицо, как глухая стена, ничего не выражающее. Полностью непроницаемое.

Он начинает расстегивать брюки. Я смотрю на его плоский живот, красивое тело, которое так страстно желаю. Брюки соскальзывают на пол, открывая черные трусы. Четко видна эрекция. Как давно я этого не видела. Я чувствую, как мое собственное тело начинает напитываться соками, готовясь к сладости его вторжения. Он снимает трусы. Вау! Ничего не изменилось. Он так же великолепен, как и был.

Но я не двигаюсь с места, не могу. Моя интуиция не разрешает мне двигаться вперед. Я не готова повторить то унизительному представление, которое он заставил меня делать тогда. Я отчетливо помню его, как будто это было всего лишь вчера. Встать на середину комнаты, раздеться, повернуться к нему спиной, расставить ноги как можно шире, а затем нагнуться и коснуться пола. Тогда это было странно волнующим, но теперь кажется омерзительным. Я здесь не потому, что он заплатил мне, чтобы я была с ним. Я здесь нахожусь добровольно, чтобы искупить ту боль, которую ему причинила. И я здесь, потому что, хотя он в это и не верит, я безумно влюблена в него.

— Новые игры, Лана? — с издевкой спрашивает он, когда я продолжаю стоять, не двигаясь, но его голос уже совсем другой. Шелковистость ушла, осталась не искренность с примесью безрассудной похоти, причем такой, какую может испытывать только мужчина.

Я смотрю на него, приближающегося ко мне, высокого, темного, опасного, и, всем своим видом, предвещающим мне огромные неприятности. Он останавливается напротив меня. Я чувствую волну тепла, исходящую от его тела. Воздух густеет. Я хочу дотронуться до этой золотистой кожи, но всего лишь моргаю, чтобы разрушить наваждение. Возьми себя в руки, Лана. Его чернота, которую я выпустила наружу, окутывает меня, словно мрачная тень. Его глаза полные мщения буравят меня насквозь.

Странное захватывающее чувство опасности скользит вниз по моему позвоночнику. Я хочу закрыть глаза и попытаться вспомнить его прежним, но не могу. Одно неверное движение, и он возьмет меня грубо прямо сейчас, и пропасть между нами станет только больше и ее невозможно будет уже ликвидировать. Но у женщины всегда могут быть варианты, так всегда говорила моя мама: «Тебе дается тот путь, который ты сможешь пройти». Мне нужно перестать быть бессильной. Я могу быть такой же сильной, как Билли, такой же сильной, как была моя мать.

Я отвожу руки от груди и медленно раскрываю кнопку на моих шортах, наблюдая за ним. Я медленно расстегиваю молнию. Его глаза не следят за моими действиями, они прямо смотрят на меня. И от этого, мои пальцы дрожат то ли от страха, то ли от возбуждения. Мне не нужно спускать шорты вниз, они так болтаются на мне, что просто спадают, словно вода. Я стою перед ним в ожерелье и туфлях на высоких каблуках.

Когда я поднимаю одну ногу, чтобы переступить через шорты, он крепко хватается за нее и поднимает ее повыше, чтобы я широко открылась. Я чувствую, как воздух устремляется в место, которое никогда не видело солнца. Мой вид, с разведенными ногами и готовый его принять, не уменьшает ледяного безразличия в его глазах, они сознательно не выражают ни одной эмоции. Я удивляюсь, как он может быть таким возбужденным, и при этом, по-прежнему выглядеть таким холодным и отстраненным.

Другой рукой он собственнически хватается за мою киску, которая уже мокрая и сжимается от предвкушения. Он играет киской, изнывающей от желания, которое он вызвал. Освобожденное удовольствие и очарование мерцает между нами. Это было очень давно. Мое тело явно не интересуется, как он это делает или почему он это делает, оно явно просто жаждет его внутрь. Похоже, что оно всегда страдало по нему. Он скользит пальцами по моему открытому входу, подносит ко рту и сосет их.

— Mммнн, ты до сих пор на вкус как небеса.

У меня вырывается стон, и этот звук имеет потрясающее воздействие на него. С рычанием он запускает пальцы в меня. Снова. И снова. Жестче. Быстрее. Очередной стон слетает с моих губ. Моя голова прижимается к стене, а бедра тянуться к его руке. Он груб, но после всего этого времени, я готова и на это. Моя киска в таком сильном возбужденном состоянии, что я чувствую соки, стекающие вниз по своим бедрам.

Но этого не достаточно.

Я бездумно сжимаю бедра, надеясь заполнить эту боль, куда его пальцы не могут дотянуться. Прося его всем своим телом, каждым рывком и каждым вздохом, но он не дает мне этого. Его пальцы работают как насос с устойчивым, сильным темпом, толкая меня в сторону грубой, унизительной кульминации, которая приходит, пока я стою на одной ноге, как аист, и мое тело открыто. Оргазм взрывается внутри меня. Мои мышцы теряют все свои силы, и я вжимаюсь в стену позади меня. Головокружительный рев моей собственной крови глухо стучит в висках. Он смотрит на меня ледяными глазами. Он хочет, чтобы я опустила голову от стыда, а он будет делать вид, что ничего не почувствовал. Но я знаю, что происходит на самом деле. Мои глаза вызывающе смотрят на него, я поднимаю руку и сжимаю его твердую эрекцию.

— Ты также возбужден, как и я.

Он улыбается.

— Конечно, — растягивает он слова. — Я хочу тебя трахнуть. А кто из мужчин не хочет? Сказать по правде, малыш, я тону в похоти.

Он отпускает мою ногу и грубо хватает за плечи, разворачивая, и прижимая к стене. Мои ладони и предплечья упираются в стену, правая щека прижата к холодной поверхности также, как и грудь. Он убирает волосы, закрывающие мое лицо от его взгляда, и заводит их за ухо, видно хочет наблюдать за мной. Я отчаянно пытаюсь увидеть его глазами, но не могу.

— На вкус и запах ты такая же, давай посмотрим, чувствуешь ли ты то же самое, — говорит он, слегка оторвав меня от земли, сжав мои бедра и разведя их широко. Туфли падают с глухим стуком на пол. Он беззвучно ставит мои босые ноги на пол. Его большие руки сжимают мои бедра, наклоняя нижнюю часть моего тела, это положение идеально находится на уровне его члена. Секунду я чувствую, как он дразнит меня, дотронувшись эрекцией до клитора, а затем проскальзывает внутрь.

Такой толчок заставляет меня содрогнуться и задохнуться. Мой рот открывается от беззвучного крика. Я быстро восстанавливаю дыхание, готовя себя для следующего толчка удовольствия. Он приходит раньше, чем я готова его принять. На этот раз я ничего не могу сделать, я издаю странные возгласы, но мои мышцы уже сжимают его с такой силой, засасывая все глубже внутрь.

Он начинает двигаться в очень быстром темпе. Каждый дикий толчок, вбивающийся в мои глубины, заставляет меня содрогаться в ответ. Медленно я поднимаю свои бедра выше и выше, пока уже с большим трудом стою на цыпочках, желая все больше и больше его превосходное объемное вхождения. Мои бедра и икры настолько напряжены, что начинают болеть, и сердце пускается вскачь, что я слышу, как оно стучит, словно барабан внутри моей грудной клетки. Моя киска становится такой жаждущей, словно голодный рот, высасывающий его.

Я заставляю себя удерживать свое тело в том же положении, пока он вбивается в меня до последнего болезненного толчка, достающего чуть ли не до матки, Блейк кончает, выкрикивая мое имя, извергая горячую сперму. На секунду его нос упирается в изгиб моей шеи, но он тут берет себя в руки и отстраняется.

Я не поворачиваюсь к нему, просто медленно опускаюсь на пятки и отталкиваюсь от стены. Мне нужно чуть-чуть восстановить себя, прежде чем я снова увижу его осуждающий взгляд. Я чувствую себя такой слабой, обнаженной, с синяками, оскорбленной, уязвимой, но... довольной. Вероятно, мне следует оскорбиться на него, но я не могу. Я люблю этого мужчину.

И поэтому медленно поворачиваюсь.

Он уже быстро одевается. В то время, пока застегивает рубашку, стоя спиной ко мне, говорит:

— Я поручу Лауре утром прислать тебе еще таблетки.

У меня в голове мелькает шальная мысль. «Немного поздно для этого, приятель. Если бы ты знал, если бы ты только знал». Я ничего не говорю в ответ, остро ощущая свою наготу. Он уже почти полностью одет, и в этой комнате единственная голая – это я. Я направляюсь в ванную.

— Стой, — приказывает он.

Я страстно желаю накрыть себя чем-нибудь, поэтому не останавливаюсь. Он не может унизить меня еще больше, я просто не позволю.

Полностью одетый он поворачивается и смотрит на мое голое тело. У него на лице опять маска, но я вижу в его глазах голод секса. Даже теперь, когда он только что насытился, этот голод все равно присутствует в нем, мои глаза расширяются, потому что я чувствую, что тоже самое твориться и со мной: я хочу его снова. Я просто беспомощна перед зовом его тела.

Но он отворачивается, чтобы скрыть свое выражение глаз.

Я наблюдаю за ним, подходящему к шкафу и вытаскивающего кожаную книгу, похожую на формат обычного листа. Он бросает ее на кровать рядом со мной.

— Это для тебя. Я хочу, чтобы ты записывала все, что я делаю с тобой.

— Зачем? — шепчу я.

— Что бы я мог прочесть потом и получить удовольствие.

— Ты просто больной. Я не буду этого делать, — отвечаю я.

Он хватает меня и бросает на кровать, словно я живая кукла, я падаю на спину, но продолжаю смотреть на него вызывающе.

Он стоит надо мной, лицо жесткое и неприступное. Очень осторожно он касается ожерелья пальцами.

— У тебя остались только кожа и кости, — говорит он, как бы сам себе. Его рука тянется к моей лодыжки, поднимает ее вверх, разводит мои ноги. Повернув голову в сторону, он целует мою правую лодыжку и скользит своим горячим, бархатистым языком по внутренней стороне моей ноги. Мое дыхание учащается. На моем колене, он останавливается и прикусывает нежную кожу, и потом продолжает идти вниз, проводя языком, по моей внутренней части бедра.

— Ты хочешь, чтобы я попробовал тебя? — шепчет он.

В ответ я стону и стараюсь развезти свои ноги дальше друг от друга.

— Нет, попроси меня вежливо, — говорит он.

— Да, пожалуйста, — прошу я.

— Пожалуйста, что? — спрашивает Блейк, наслаждаясь своей властью и контролем. Его палец слегка кружит по моей мокрой киске.

— О Боже... пожалуйста, пожалуйста... попробуй меня, — бесстыдно прошу я.

— Ты будешь вести дневник?

— Да, да, буду.

Он выпрямляет руки и держит меня за дрожащие широко открытые ноги, и смотрит на опухшую киску, мокрую от наших ранее совместившихся соков.

— Пизда, — констатирует он, отпуская руки, и мои ноги падают на кровать.

Я слышала, как он сказал Тому ждать внизу, так что я знаю, что он не собирается оставаться на ночь, но меня все равно передергивает, когда входная дверь захлопывается. Я кладу руку между своих ног, мокро, воспалено и неудовлетворенно. Теперь я точно хочу большего от него.

10.

В эту ночь мне сниться мама. В моем сне мы находимся в магазинt, который очень похож на бутик мадам Реджины, и там полно свадебных платьев. Моя мать указывает на длинное платье, разорванное пополам.

— Оно идеально для тебя, — говорит она.

— Но оно разорвано, — отвечаю я.

— Именно так Виктория любит его, — говорит она печально.

Я просыпаюсь встревоженная и несчастная. Я никогда не проводила ни одной ночи вдали от Сораба, и поэтому безумно скучаю по нему. Четыре часа утра, на улице еще темно. Я одеваю джинсы и футболку, в которых приехала и покидаю квартиру. Выхожу из лифта, ночной портье кивает мне, я показываю руками, что скоро вернусь и открываю парадные двери.

Воздух снаружи хрустящий и свежий. Я иду по улице, перехожу дорогу и вхожу в парк и через какое-то время начинаю не идти, а бежать. Вокруг никого нет, и я бегу, пока не начинаю задыхаться, я так устала, что с трудом в состоянии идти. Через несколько метров натыкаюсь на скамейку и наблюдаю, как восходит солнце. У меня в голове все перепуталось, и я отказываюсь, наводить там порядок. Я на самом деле боюсь своих мыслей. Боюсь будущего.

Человек с немецкой овчаркой, бегущей рядом с ним, заходит в парк. Он спускает ее с поводка, и она со всех ног на огромной скорости несется ко мне.

— Не бойтесь, — кричит он. — Она не причинит вам вреда. Она еще щенок, поэтому просто хочет найти друзей.

Овчарка передними лапами встает мне на колени и начинает лизать мое лицо. Ее радостный восторг такой сильный, что я невольно начинаю смеяться. Ох, если бы только в жизни все было так просто. Я смотрю в ее золотисто-карие глаза, и запускаю свои пальцы в шелковистую шерсть, ощущая дикую жизнь, которая пронзает ее тело. В отличие от нее, я чувствую себя высушенной, как лимон, и разбитой. Словно с меня сняли кожу, оставив на золотом этаже. Через некоторое время мужчина свистит, и овчарка прыжками несется к хозяину, ее уход заставляет меня собраться с последними силами и подняться на ноги, и я плетусь назад в апартаменты. Ночной портье готовится уйти домой, значит, вскоре ему на смену придет мистер Наир.

Я стою в душе, кажется целый век, когда выхожу мой мобильный мигает, от полученного сообщения Флер, что две стойки одежды, обуви и аксессуаров, прибудут в 10:00 утра. Я должна выбрать то, что я хочу, и кто-то потом придет и заберет все, от чего я отказалась, и все это нужно сделать до 5:00 вечера. Если мне понадобится любая помощь, я могу ей позвонить. Я отправляю ответную смс-ку с благодарностью. Затем печатаю смс-ку Билли.

Ты не спишь?

Билли перезванивает.

— Привет!

— О, хорошо, что ты проснулась, — я так рада слышать ее голос.

— Да, маленький монстр поднял меня рано сегодня.

— С ним все в порядке?

— А тебе не следует спросить меня, хорошо ли мне?

Я виновато смеюсь.

— Эй, не хотела бы приехать и посмотреть, что сейчас модно. Флер прислала мне одежду, чтобы я примерила. Ты могла бы мне помочь решить, что оставить.

— Похоже это будет весело.

— Я закажу мини-такси для тебя и Сораба к десяти часам, — отвечаю я.

— Надо идти. Только, что снова начался плач, — говорит она. — Увидимся.

Я слышу крики Сораба в фоновом режиме перед тем, как она разрывает наше соединение, и чувствую резкую боль в сердце. Он мне просто необходим, он — моя жизнь. А не это моя жизнь, сидеть в полном одиночестве в пустой квартире. Я знаю, что Билли наслаждается временем с Сорабом. Свою истинную любовь к нему она маскирует под маской напускного подтрунивания. «Здравствуйте, Отталкивающий», скажет она своему любимому крестному. И я понимаю, что уже скучаю по нему слишком сильно. Может быть, завтра я скажу Блейку, что моя очередь нянчить Сораба в течение двух дней.

В девять тридцать я приглашаю мистера Наира на чашку кофе. Он приходит со своей кружкой «Я — Босс», глазами полными любопытства.

Мы сидим на кухне.

— Что случилось с вами, мисс Блум? — спрашивает он.

— Я должна была неожиданно уехать в Иран.

— Ох! Тогда неудивительно. Бедный мистер Баррингтон. Вы разбили ему сердце, — утверждает он, драматически закатив глаза. Я наблюдаю за ним, как он откусывает печенье, и крошки падают на его пиджак куртку, но в моей голове крутится вопрос.

— Почему вы так говорите? — спрашиваю я, как бы невзначай.

— А потому, — говорит он, — именно я передал ему ваше письмо.

— Мое письмо?

— Да. Вы забыли, вы послали своего друга отдать дежурному портье конверт для мистера Баррингтона? Это был странный конверт, очень формальный, совсем не похоже на вас, но я понял, что вы его написали, потому что знаю ваш почерк.

Я делаю глоток кофе, с трудом глотаю и облизываю губы.

— И что сделал мистер Баррингтон, когда вы отдали ему конверт?

— Я скажу вам, мисс Блум, это была самая странная вещь, которую он сделал. Он практически вырвал его из моих рук, открыл и прочитал его прямо передо мной. Содержание ввело его в такой большой шок, что он даже стал перечитывать его снова. Потом он смял письмо и вышел из этого здания... и с тех пор я никогда не видел его здесь.

Я кусаю свои губы. Прошлое. Я никогда не смогу изменить свое прошлое, но тогда бы кем я была? Как я могу сожалеть об этом? Сораб появился из моего сожалеющего прошлого.

Мистер Наир кладет последний кусочек печенья в рот и проворно вскакивает со стула.

— Мои десять минут истекли. Мне нужно идти.

— Сегодня придет яоя подруга Билли. Вы дадите мне знать, позвоните, когда она придет, правда ведь?

— Я сделаю лучше, мисс Блум. Я приведу ее к вам.

Я благодарю его и закрываю дверь.

Через час после наших с ним посиделок, прибывают отобранные вещи Флер, а также прибывает Билли с мистером Наиром, который тащит большой мешок детских вещей.

— Спасибо, мистер Наир, — говорю я, забрав у него эту ношу.

— Я с радостью готов помочь вам, мисс Блум, — он радостно кивает в сторону Сораба. — Он выглядит точно так же, как и его отец. Очень красивый мальчик.

Я цепенею, понимая, что даже не в состоянии сделать вдох.

Но Билли быстро выходит из положения, и говорит широко улыбаясь:

— Извини, приятель, но это — мой ребенок. Разве вам не кажется, что он похож на меня? Все так говорят.

Темные растерянные глаза мистера Наира переводят взгляд с меня на Билли.

— Я только его крестная, — с трудом говорю я, наполняясь острым чувством боли. Я страшно горжусь Сорабом, и по существу не признаюсь сама себе, что его матерью быть гораздо труднее, чем я ожидала.

— О, я очень, очень сожалею. Я сказал не подумав, — извиняется мистер Наир. Бедный человек, он выглядит смущенным и взволнованным.

— Пожалуйста, не беспокойтесь об этом, мистер Наир. Я знаю, что вы не имели в виду ничего плохого.

— Лучше я пойду, нельзя на долго оставлять ресепшен без присмотра, — неловко бормочет мистер Наир и поспешно уходит.

Я закрываю дверь и поворачиваюсь в сторону Билли.

— Боже мой, Билли. Он узнал.

— Конечно, он это узнал, он же индус. Они все астрологи и увлекаются всем этим дерьмом, не так ли?

— Билли, — причитаю я. — Признание некоего фамильного сходства не имеет ничего общего с астрологией.

Билли скрещивает руки на груди.

— Я это знаю! Я просто немного съязвила. Ради Бога, Лана, что с тобой? Сораб всего лишь трех месячный ребенок, все младенцы похожи друг на друга. Среди шести малышей я бы даже его не узнала.

Я хмурю брови и остаюсь при своем мнении. Я считаю, что Сораб отличается от других детей, потому что он особенный и явно выделяется среди других.

— У него глаза Блейка.

— Послушай, ты сказала, что секретарь Блейка прислала целый список детских вещей, включая коляску и кроватку, в квартиру, верно? Так что, возможно, мистер Наир видел как все это загружали в лифт, сложил два и два и получил четыре. К сожалению, правильный ответ — это пять. Теперь, перестань беспокоится о том, о чем не следует беспокоиться, и покажи мне эти удивительные апартаменты.

Я улыбаюсь. Я стала слишком чрезмерно подозрительной. Конечно, она права, и поэтому провожу ее по всему пентхаусу, все объясняя и показывая.

— Вау! – восторгается она. — Знаешь, сколько стоит эта кроватка?

— Я не знаю. Пятьсот фунтов наверное?

— Добавь еще один ноль, и ты почти угадала.

— Ты серьезно?

Она тянется за ценником и протягивает его мне.

— Пять тысяч пятьсот пятьдесят девять фунтов за гребанную кроватку, когда треть мира голодает, — она качает головой. — Все-таки это убийственно круто быть таким потрясающе богатым, не так ли?

Звонит мой телефон, это Лаура. Она сообщает, что Том находится на пути ко мне и везет таблетки и предупреждает, чтобы я была готова к 8:00 вечера, так как забронирован столик для Блейка и меня в The Fat Duck.

— Со стороны все выглядит не так уж плохо, — говорит Билли, прислушиваясь к моему разговору с Лаурой.

Билли находит коробку шоколада на кухне, затем бросается стремглав на кровать и, лежит развалившись, словно султан, и заставляя меня примерять всю присланную одежду, одну за другой. Она настаивает, чтобы я оставила розовые кожаные брюки.

— Ты должна оставить их. Они делают твою задницу более аппетитной, до которой тчно хочется дотронуться. Блейк кобель, ведь правильно?

— Почему ты так решила?

— Я просто предполагаю. Сейчас примерь длинное черное платье, — командует она.

Когда я выхожу в черном длинном платье, Билли говорит на выдохе:

— Очень, очень сексуально.

Я широко улыбаюсь.

— Сколько тебе разрешено взять вещей?

— Я думаю, столько, сколько захочу.

— Правда? И сколько это?

Я почему-то вспоминаю о белом платье.

— Я не знаю.

— Итак, что произошло прошлой ночью?

— Он сердится на меня, Билл. Ужасно сердится.

— Он не причинил тебе боль, не так ли? — я слышу праведный гнев в голосе Билли. Она такой баламут.

— Нет, — отвечаю я, — но я считаю невозможным обсуждать с Билли то, что я чувствую к Блейку. Для Билли секс — это развлечение, она занимается им, когда чувствует настроение заняться сексом. Для меня, и я подозреваю, что для Блейка тоже, это необходимость вызывающая зуд. И я понимаю, что именно в этом и заключается причина, из-за которой он злится. Он ненавидит терять контроль, контроль необходим ему, как воздух. На самом деле, если бы я пыталась одним словом описать его личность, то это было бы слово — контроль. Вся его жизнь — это контроль над собой и другими. Он контролирует все, то, что делает, что ест, и как ест, все свои дела, с погрешностью на точность во времени, и с точностью до безупречного внешнего вида. Я ни разу не видела ни одной пылинки на его обуви.

До тех пор, как я вернулась, все было в превосходном порядке, все было поделено и занимало свою нишу, отдельное место для невесты и любовницы. Теперь все перемешалось. Я была, словно прядь волос на его голове, которая не хотела приручаться. Он хочет уйти и чувствовать только отвращение ко мне, но не может. Я прямо смотрю в глаза Билли.

— Его настоящий гнев направлен не на меня, а на себя самого, из-за того, что он по-прежнему хочет меня.

— Я не ругаюсь на него. Я только боюсь, что все выйдет из-под контроля и разразиться скандал, а он будет не в состоянии или не пожелает защитить тебя от своей семьи и этой суки.

Я не рассказываю ей о моем недавнем столкновении с Викторией в Harvey Nichols. Потому что это будет похоже, словно запустить кошку в голубятню. Билли остается со мной до пяти часов, пока не рассасываются пробки на автомагистралях, и это происходит где-то в районе шести. Я отправляю ее домой с тяжелым сердцем и даю с собой пару банок козьего молока.

В семь я выхожу из ванной и надеваю синее платье, длинное и прямое со сдержанным вырезом, оно значительно подчеркивает глубину моих синих глаз и делает формы более округлыми, которыми я уже давно не обладаю. Я одеваю темно-синего переливающегося цвета туфли, и слышу, как Блейк входит в апартаменты. Я смотрю на часы. Он пришел рано. На моем лице застывает удивление, когда он проходит прямо в спальню. Мгновение мы смотрим друг другу в глаза. Он одет в серебристо-серый костюм, белую рубашку, и полосатый черно-красный галстук.

— Я надеюсь, ты оделась в эту монашескую робу не из-за меня, так как я стащу ее с тебя при первой возможности, — говорит он.

Раньше он подходил ко мне и говорил, как прекрасно я выгляжу. Мои руки так безнадежно дрожат, что я взмахиваю ими, и опускаю по бокам. Теперь, чтобы я не делала, он не будет признавать ничего, за исключением того, чтобы окончательно утвердиться, что я шлюха. Он идет к кровати. Дневник лежит на тумбочке, берет его в руки и открывает на первой пустой странице, подходит ко мне почти вплотную, его лицо опять одна сплошная маска, не выражающая ничего. Опускает руку в карман пиджака и достает гладкую черную перьевую ручку. Швейцарскую. Очень дорогую. Он молча протягивает мне дневник и ручку.

Я забираю их и следую в столовую, сажусь на длинный полированный стол и пишу:

День 1

Блейк разорвал белое платье пополам, которое мне действительно очень понравилось и жестко трахал меня в спальне напротив стены. Затем он бросил меня на кровать, возбудив меня и ничего не сделав, чтобы снять мое напряжение, и назвал меня словом на букву «п».

Я возвращаюсь в гостиную, где Блейк наливает себе рюмку виски, мне кажется, что мои огромные глаза становятся еще больше от испуга, но все равно протягиваю ему дневник и ручку. Он открывает и читает два предложения, которые я написала и смотрит на меня с изумлением.

— Слово на букву «п». Может мне стоит напомнить тебе, что ты сама из бараков, где...э-э... слово на букву «п» почти основная часть речи?

Я поднимаю подбородок вверх.

— Я впервые услышала это слово на детской площадке, когда мне было шесть лет. Какая-то мать сидела на одной из скамеек у качелей и сказала своей дочери дошкольного возраста «умная маленькая пизда». Поэтому придя домой, я сказала это слово маме. Она не ругала меня и не заставляла мыть рот с мылом. «Я явно допустила большую оплошность, как мать, если ты считаешь нормальным, произносить такое мерзкое слово. Я не буду есть, пока не пойму, что я сделала не так», — отаетила она. И она действительно поставила ужин на стол и отказалась есть. «Но ты конечно обязательно должна поесть, потому что ты ничего не сделала неправильного», — сказала она мне. Я должна была съесть все до последней крошки, она бы не позволила мне ничего оставить. На завтрак все повторилось снова. К обеду я была в таком отчаянии, что не смогла съесть ни одного кусочка, и я пообещала, что никогда не произнесу это слово снова. И я не произносила его до сегодняшнего дня.

Он отступает от меня на несколько шагов, как будто понимая, что от меня исходит, яд, который может повлиять на его психическое здоровье или благополучие.

— Если ты готова, мы можем идти, - спокойно говорит он.

На улице он нажимает на пульт, который снимает с сигнализации белый Lamborghini. Крылья машины поднимаются вверх. Этот пафосный автомобиль у меня ассоциируется с испорченными сыновьями нефтяных шейхов Саудовской Аравии. Я сажусь внутрь.

— Что случилось с Aston?

— В печатался в дерево.

Я поворачиваю к нему голову.

— Ты был в машине?

— Да, треснула пара ребер, но, как видишь, я вышел невредимым. Это тяжело, мне было больно.

Тембр его голоса говорит мне, что это случилось по моей вине, из-за того, что я так поступила с ним.

Ресторан The Fat Duck такой же, как я его и запомнила. Отличный сервис и божественная кухня, но есть и большая разница, которую я не могу не заметить. Блейк пьет гораздо больше, чем тогда. Он заказывает обязательную бутылку вина, которая идеально соответствует нашей еде, но не касается ее, а вместо этого налегает на виски. Я уже насчитала семь порций.

— Ты был совершенно пьян, когда попал в аварию, не так ли?

— Ну да. Мисс Марпл раскрывает еще одну тайну.

— И против тебя не возбудили уголовного дела?

Алкоголь возымел свое действие и слегка расслабил его напряженные плечи. Он смеется, и я хочу прижаться к этим жестким губам.

— Ты забыла все, что я рассказывал тебе, дорогая, Лана? Баррингтоны выше закона. Сливки всегда плавают на поверхности.

— Так же, как и дерьмо.

Он поднимает бокал и сдавленно смеется, но смех выглядит каким-то не веселым.

— Посмотрим, какой находчивой ты будешь, находясь голой в моей постели.

— Зависит от того, насколько свободен будет мой рот, — неблагоразумно комментирую я.

— Использованный, дорогая.

Я чувствую, что мои щеки начинают краснеть.

— Ты планируешь сесть за руль сегодня вечером?

Он поднимает стакан и выпивает его.

— Я не стал бы рисковать твоим милым лицом, впечатывающимся в мое лобовое стекло или еще куда-нибудь. Том приедет, чтобы забрать нас.

В машине мы не дотрагиваемся друг до друга. Наш разговор ни о чем, натянутый и ничего не значащий.

— Что ты делала сегодня?

— Билли приезжала со своим ребенком.

— Повеселились?

— Да.

Мы оба уже думаем о времени, когда останемся одни, когда только наши тела будут говорить. Что-то есть в этом мужчине, что заставляет мои руки чесаться от желания прикоснуться к его коже, посасывать эти крепко сжатые родные губы, сливаться с ним... вечно. Желание затуманивает мой мозг.

Я делаю вид, как будто случайно падает моя сумочка на пол машины. Он наклоняется, чтобы поднять ее, и я протягиваю руку, и провожу по его одетому бедру и сразу же чувствую, как он напрягается.

— Не играй со мной, Лана. Я уже на грани, — предупреждает он.

Мы как фитиль и огонь, не разделимы, но и вместе не можем...теперь.

11.

В лифте я поднимаю глаза, чтобы встретиться с его взглядом.

Трахнуть. Черт!

Двери лифта со свистом открывается.

Он берет меня за руку и тащит за собой по коридору. Открывает дверь в апартаменты и толкает внутрь, разворачивает и дергает к себе, я чуть ли не падаю прямо на него. Моя сумочка, открывшись и вывалив все содержимое, падает на ковер. Его горячие губы находят мои. Поцелуй грубый, сумасшедше интенсивный и полный яростного желания. Именно это я и увидела в его глазах, и я проваливаюсь в эти ощущения, и понимаю, что не хочу выныривать из этой глубины. Его рука находит молнию на моей спине, которая скользит вниз, и одежда монахини спадает к моим туфлям.

Его руки умело расстегивают застежку на моем лифчике. Один рывок, и он оказывается там же, где и платье. Я совсем теряюсь от охватившего меня желания, поэтому едва слышу звук разрываемых кружев. И опять, я — голая, а он полностью одет.

Мгновение он держит меня на расстоянии вытянутой руки, просто разглядывая с ног до головы, затем поворачивает меня к позолоченному зеркалу, висящему на стене.

— Посмотри на себя, — рявкает он. — Твои зрачки расширены и жаждут удовольствия. И любой подойдет для этого.

Я хочу отодвинуться от себя, увиденной в зеркале. Мои глаза остекленевшие и полны похоти. Я выгляжу...голодной, одичавшей...возбужденной. Еще он неправ. Никто не подойдет, кроме него, потому что никто не доставлял мне удовольствия.

Он гладит мои горящие щеки, затем наклоняет голову, и его крепкие белые зубы покусывают мочку моего уха.

— Сливки с сахаром и яд, — говорит он и впивается зубами в мою шею.

В зеркале мои глаза расширяются от шока и наслаждения. Ощущение настолько сильное, что заставляет меня чувствовать себя безрассудно. От нежных покусываний моей кожи, у меня вырывается стон. Его рот движется к моему соску. Его искусный рот посылает ноющую боль в мою сердцевину. Моя киска с возбужденным безумием жаждет, чтобы он вошел в меня. Вкус истинного желания становится изнемогающим. Я толкаюсь спиной к толстой, жесткой выпуклости, тоскуя по ней, желая, чтобы она оказалась внутри меня. Он просовывает палец между моими половыми губами и затем кладет его ко мне в рот.

— Соси.

Я зажимаю его палец между губами и сосу сначала нежно, потом сильнее. Он начинает расстегивать ремень.

Я встаю на колени, ковер впивается в мои колени, расстегиваю ширинку, выпускаю рубашка и целую крепкий, тугой живот. Он замирает. Я прохожусь языком по золотисто-коричневой коже, линии тонких волос и следую по ней до эластичного верха боксерок. Мои зубы впиваются в материал и тянут вниз. Его член вырывается на свободу набухший, злой прямо оказавшись перед моим ртом. Я беру пульсирующую плоть в свою руку, головка увеличивается, и оживает в моей руке.

Я быстро стаскиваю его боксеры вниз по бедрам, в то время как мой рот поглощает великолепный, жесткий член. Я смотрю на него и наблюдаю, как он резко выдыхает. Медленно, я двигаюсь вперед, и разрешаю ему увидеть, как каждый дюйм его члена, скользит между моих губ. Он пульсирует в моем рту, и это заставляет меня жадно сосать его эрегированную головку. Я пытаюсь принять его все глубже и глубже.

Он начинает двигаться бедрами, вдалбливая себя в мое горло. Я с трудом дышу, словно у меня во рту кляп, но он купается в удовольствии. Его член должен быть всегда внутри меня, там ему место, по-другому было бы точно неправильно. Я поражена потенциалом моей навязчивой идеи.

— Да. Да, вот так... именно так, — хрипло говорит он.

И удерживает мою голову на месте двумя руками, пока его толчки становятся все более и более сильными, мышцы напряженными, пока не вырывается неистовый стон, и он выгибается, и я чувствую, как его горячее семя выплескивается на заднюю стенку моего горла. Я глотаю жидкость с резким вкусом. Он остается у меня во рту, запрокинув голову на несколько минут. Мои глаза смотрят на него, в ожидании. Он опускает взгляд на меня, его член находится между моих губ, на его лицо падает тень.

— Очень мило, — говорит он мягко. — Ты рождена, чтобы отсасывать. Я удивлен, что раньше этого не понял. — Он вытаскивает свой член из моего рта. — А теперь иди и сядь на кровать.

Я встаю и просто смотрю на него. Он опять хочет унизить меня. Скорее ад замерзнет, нежели я позволю ему добиться успеха. Голая и босая, но с высоко поднятой головой я иду в спальню. Я подхожу к кровати и, словно по инструкции, сажусь на краешек. Он появляется в дверях. Он по-прежнему полностью одет, и обладает полным контролем над ситуацией, а я голая и беззащитная.

— Нет, сядь на подушки, у изголовья.

Я поднимаюсь вверх и опираюсь на пухлые подушки.

Он подходит и садится на кровать рядом со мной. Его голос звучит так, словно мы ведем обычную беседу.

— Как ты занималась сексом в прошлом году?

Я краснею.

Какие-то стальные нотки слышатся в его голосе.

— У тебя был любовник?

Я отрицательно качаю головой.

— Ты обходилась без любовника? – удивленно спрашивает он.

Я киваю головой снова.

— Покажи мне, что ты делала?

— Я не могу, — шепчу я.

— Покажи мне, — приказывает он.

Я открываю рот, но он останавливает меня, положив палец на мои губы, и медленно отрицательно качает головой.

— Ты, очевидно, не совсем понимаешь, как мы будем играть, — объясняет он. — Единственные слова, которые я хочу услышать, из этих восхитительных губ — это да, пожалуйста, и еще. — Он убирает свой палец. – Ты готова произнести одно из этих слов или их комбинацию?

Я медленно отрицательно качаю головой.

— Я так и думал. Покажите мне, — говорит он, и теперь его голос звучит холодно и властно.

Я сжимаю мои губы вместе и чувствую, как внутри меня загорается неповиновение. Именно этого он и хочет. Он хочет смотреть, как я мастурбирую перед ним. Прекрасно. Я разрешу ему смотреть. Он видел уже все. Он складывает руки на груди, я медленно раздвигаю ноги. Он слегка улыбается на мое безмолвное согласие. Я передвигаю пальцы на клитор и закрываю глаза.

— Открой глаза.

Мои глаза открываются, и я фиксирую свой затуманенный взгляд на его сверкающих глазах, пока перемещаю пальцы между своими скользкими от соков складочками, и, собрав немного влаги, начинаю двигать вокруг чувствительного бугорка, медленно привлекая его внимание.

Его глаза тщательно следят за мной, ни на минуту не покидая.

— О чем ты думаешь, когда удовлетворяешь сама себя?

— О тебе.

Выражение его лица не меняется, но глаза слегка поблескивают.

— Ты скучала по моему члену внутри себя?

— Очень сильно.

Слышится звук полный недоверия, и он тянется к прикроватной тумбочке. Когда он открывает ящик, удивление отражается на моем лице, потому что он заполнен новыми, в упаковке секс-игрушками. И мой взгляд выхватывает поблескивающую пару наручников. Порывшись внутри, он достает вибратор и кладет на кровать. Страшный черно-оранжевый и огромный. Ужасно огромный. Я в ужасе сжимаю ноги вместе. Это уже совсем не похоже на секс, скорее это похоже на наказание, заполнить меня огромной страшной оранжевой игрушкой. Унижая меня, словно я всего лишь кусок мяса и показывая тем самым, что я для него ничего не значу. Мое решение быть сильной и уверенность в том, что он никогда не сможет унизить меня, если я этого не позволю, превращается в пыль.

— Не волнуйся. Это не больно, — обещает он, включая вибратор, и раздается жужжащий звук.

Широко распахнутыми глаза, наполненными ужасом, я смотрю на этот жужжащий предмет.

— Нет, Блейк. Пожалуйста, не надо, — умоляю я.

— Раздвинь ноги.

Я отрицательно качаю головой.

— Пожалуйста. Если ты будешь наказывать меня таким образом... я сбегу.

— Нет, ты не сделаешь этого. Вспомни, я заплатил в свое время. И с тем, что принадлежит мне, я делаю все, что хочу. Мы заключили сделку. Я дал тебе то, что ты хотела, а ты даешь мне то, чего хочу я. Я отдал тебе, что ты хотела, помнишь. Теперь твоя очередь дать мне то, чего хочу я. И я хочу увидеть этот огромный внушительный оранжевый вибратор, погруженный внутрь, твоей сладкой, жаждущей киски.

Я проглатываю комок, застрявший в горле, и облизываю губы.

— Зачем нужен этот вибратор, если есть твой член?

— Потому что, — терпеливо объясняет он, как будто беседует с особенно тупым ребенком. — Ты не всегда будешь иметь мой член.

Я смотрю в его глаза, пытаясь отыскать страстного любовника, которого я очень люблю и обожаю, но его глаза совершенно пустые. Я знаю, что сделаю все, чтобы вернуть того мужчину себе, и поэтому глубоко где-то внутри себя я нахожу силы. Итак, он хочет вставить эту неживую машину в меня, ну что ж, я разрешу ему сделать то, что он хочет, и посмотрю, что произойдет. Посмотрим, какого результата он достигнет!

— Хорошо, — говорю я и широко развожу ноги.

Он не показывает вида, что удивлен моим открытым дерзким повиновением. Я подпрыгиваю, когда он дотрагивается вибратором до моего клитора.

— Слишком чувствительно? — мягко спрашивает он, перемещая его немного в сторону.

Он быстро проводит вибрирующей головкой вдоль влажных складок, и очень медленно вставляет его в меня, внимательно наблюдая за моим лицом. Я задыхаюсь и ловлю ртом воздух, испытывая шок от огромного размера, пока он вталкивает его до конца.

— Хорошо? — спрашивает он.

— Хорошо, — отвечаю я, вздернув свой подбородок, мои глаза расширяются, а пальцы сжимают шелковый пододеяльник.

Он трахает меня вибратором, при том, что я прошу больше не делать этого и не прикасаться ко мне, потому что начинаю трепетать от нахлынувших волн приливающего оргазма, но он в упор собственнически внимательно смотрит на меня, когда я кончаю.

Затем он встает и уходит из комнаты.

Я лежу на кровати распростертая, с вибратором, по-прежнему находящемся внутри меня, уставясь прямо в потолок. Слышен только мягкий приглушенный звук, исходящий от этой работающей игрушки, на который я не обращаю внимание, находясь в таком унизительном положении. Я хочу вытащить его, но мои конечности, словно наполнены свинцом, и я не в состоянии ими даже пошевелить. Я люблю этого мужчину, а он просто ненавидит меня. В его глазах я не увидела ничего, никакой капли заботы или переживаний обо мне! И я, наконец-то, понимаю, что для него я всего лишь демон, который должен быть изгнан, прежде чем он женится на дочери графа. Я слышу, как входная дверь захлопывается, и первый всхлип вылетает из меня. Я пытаюсь быть стойкой и отважной, сдерживая свои рыдания, но они не хотят останавливаться.

Вдруг он появляется в дверях, и я вижу сквозь слезы, застилающие глаза, как он приближается ко мне. Садится рядом со мной на кровать и вытаскивает вибратор, с чмокающим звуком. Блейк нажимает на кнопку, и жужжащий звук прекращается, наклоняет ко мне голову и начинает слизывать слезы, катящиеся по моим щекам.

— Убирайся к черту, Блейк, — шепчу я.

Он прячет лицо в моих волосах.

— Прости, — говорит он.

Я продолжаю смотреть в потолок. Мне ужасно грустно до отчаяния, так мне не было, даже когда я посещала врача, адвоката, Флер, мадам Юлу, The Fat Duck.

— Ты решил уничтожить все, воссоздав это, Блейк?

— Нет.

— Чего ты хочешь?

— Я думал, что знаю, но, похоже, что нет, — честно признается он.

— Чего ты хочешь?

— Мести. Я хотел наказать тебя и приготовил все виды унижений, которые только возможны, но я не могу наносить тебе ущерб, не повреждая себя. Может быть, ты, действительно, мой злейший враг, как назвал тебя мой отец.

Совершенно автоматически мои руки, пытаясь защититься, оборачиваются вокруг него. Я знаю, что ему тоже больно, но просто не знаю, как уменьшить эту боль. Я хочу рассказать ему о Виктории, но что это даст? Она превратиться в обновленного и в высшей степени опасного врага.

— Я не твой враг, Блейк. Я никогда не хотела причинить тебе боль.

Он горько смеется.

— Так кто же ты? Друг?

Я печально вздыхаю. Слышит ли он грусть? Скорее всего, что нет. В его понятии я охотница за деньгами, которая получила деньги и сбежала. Теперь я гожусь только для грязного секса, между нами такая пропасть, которую кажется, невозможно преодолеть. Из башни, сделанной из слоновой кости, Виктория триумфально улыбается мне и говорит, что я не вхожу в его жизненные планы, и никогда не буду.

— Куда нас это приведет?

Он не отвечает. Просто заключает меня в свои объятья и прячет лицо в сгибе моей шеи. Медленно начинает проводить языком по коже, автоматически моя голова поворачивается, приглашая. Чувствовать его мягкие губы, скользящие по моей коже — это восхитительно. Его язык прожигает дорожку к моему соску, он берет его в рот и мое унижение и боль испаряются. «Все, что происходит между мужчиной и женщиной — это священное путешествие», — однажды сказала моя мать.

Она сказала это, когда отец ушел от нее.

У меня вырывается стон. Молча, сдержанно он передвигается к другой груди, зубами захватив вершинку и слегка потянув, я извиваюсь от его профессиональных действий. Он поднимает голову и внимательно смотрит на меня, в то время, как его пальцы сжимают жесткий сосок. Я умираю от желания по нему. Вдруг он поднимается на локтях и с непревзойденной легкостью, оказывается между моих ног, поместив язык на всю длину в мои набухшие складки. Я хватаюсь за его шелковистые волосы, пока его горячий язык толкается в меня, периодически облизывая и лаская. И потом он начинает посасывать...

Ах, удовольствие, наслаждение!

Он вдруг сжимает мой опухший клитор пальцами, и сильнейшее наслаждение, словно электрический ток пронзает меня. Я кричу и чувствую безрассудную вспышку, за которой следует волны оргазма, разбивающиеся о скалы внизу, а я парю высоко. Когда я возвращаюсь назад на кровать, Блейк продолжает облизывать мою сочащуюся соками киску. До меня никогда не дотронется никто другой там, думаю я лениво, сонно и грустно. Он сделал то, что намеревался сделать, погубил меня для всех других мужчин.

Я настолько обессилена и измучена, что закрываю глаза и засыпаю с ощущением его шелковистой головы, находящейся между моих бедер.

12.

Я просыпаюсь по-прежнему в одиночестве, одеяло прикрывает мое обнаженное тело, поворачиваю голову и смотрю на бескрайнюю кровать с другой стороны от меня, подушка так и не помята. Вздохнув, я выскальзываю из-под одеяла, и прохладный воздух приятно холодит кожу. Я слышу мелодичный голос Франчески, персонального шоппера Блейка, производящей досмотр на кухне необходимых продуктов. Она всегда передвигается очень тихо, как мышка. Я натягиваю на себя какую-то одежду, чищу зубы, и иду в направлении ее голоса. Она обновляет свой список продуктов на iPad.

— Ciao, — встречает она меня обворожительной улыбкой. Франческа из Неаполя. — Помню, ты любишь джем, и я принесла тебе две большие банки. — Она протягивает их мне — Ты довольна?

Я подхожу и забираю их.

— Да. Огромное спасибо. Грация, Франческа.

У нее на щеках появляются красивые милые ямочки.

Том везет Билли, Сораба и меня в «Королевский Китай» в Байсуотер. Мы находим столик и заказываем себе дим-сам.

Я достаю банки с джемом из рюкзака и запихиваю их в задний карман на коляске Сораба, Билли довольно улыбается в ответ.

— Льготы от богатства, — говорит она. — Кстати, мне звонил Джек, разыскивая тебя. Твой мобильник должно быть был выключен.

— Ох! Что ты сказала ему?

— Правду, конечно, что ты с Блейком.

— И что он сказал?

— Он какое-то время сохранял мертвую тишину, а потом поинтересовался, уверена ли я, что ты в безопасности. Я сказала, что не знаю, но что ты думаешь, что тебе ничего не угрожает, и он повесил трубку.

Я прикусываю нижнюю губу.

— Ты должна ему позвонить. Он беспокоится о тебе.

— Я обязательно позвоню после обеда.

— Как продвигаются дела в публичном гнездышке Блейка?

Я поспешно выдыхаю.

— Я не знаю, Билли. Я словно надувная кукла и он использует меня, как хочет. Это действительно просто секс. Он такой далекий, такой злой и очень страдает. Я не верю, что я когда-нибудь смогу достучаться до него. Он хочет отомстить, но у него не хватает силенок.

— Какого вида месть он хочет? — вкрадчиво спрашивает Билли.

— Сексуального унижения. Прошлой ночью он использовал… вибратор, — мои щеки покрываются ярким красным цветом, сами слова возможно только мне даются с трудом.

Билли смеется.

— Ты так наивна. Вибратор не является сексуальным унижением, все пользуются им. Если кто-то предложит использовать один на мне, я тогда лягу на спину, и так широко разведу свои ноги насколько смогу.

— Ты не понимаешь, Билли. Он сделал это потому, что прекрасно понимает, что я сексуально подавлена.

— Ох, ради бога. Ты плакала, не так ли?

Я киваю, и играю с палочками для еды.

— Что бы ты сделала на моем месте, Билли?

— Во-первых, я не ты. Я не думаю, что я могла бы когда-либо оказаться в такой херовой ситуации.

— Но если бы ты все-таки оказалась, — настаиваю я.

— Тогда я бы выпила не менее половины бутылки водки и бросила ему вызов, и заставила его испытать самое худшее. Нажми все его кнопки и толкни его не щадя, пока он точно не потеряет свое жесткое чувство контроля. И тогда вопрос был бы решен. Имей в виду, я бы не стала это делать, если бы была уверена, что он способен по-настоящему причинить мне боль. Но ты тысячу процентов уверена, что Блейк не пойдет на это, верно?

— Тысяча процентов. Он бесчувственный, но не жестокий.

Я оплачиваю счет новой платиновой кредитной картой, которую я не просила, но ее привезли ко мне сегодня утром. Билли приподнимает от впечатления брови, но молчит.

Потом мы проводим приятный вечер в Whiteley’s Shopping Centre. Я ничего не хочу, но отношусь с уважением к Билли, когда она, действительно, выбирает классные ковбойские сапоги, которые ей безумно нравятся, и мы покупаем некоторые изумительные мягкие постельные принадлежности для Сораба. Это те, вещи, которые я никогда не могла себе позволить раньше.

Все оплачивается новой картой, на которой девяносто тысяч фунтов кредитного лимита.

После этого Том высаживает Билли и Сораба, и я набираю Джека.

— С тобой все в порядке? — первое, что произносит Джек.

— Он не способен причинить мне боль Джек, — отвечаю я.

— Меня беспокоит не он.

— Виктория, не будет ничего предпринимать на мой счет.

— Лана, она заплатила тебе двести тысяч фунтов, чтобы ты исчезла. Ты взяла эти деньги и теперь вернулась к ее парню, и у тебя даже в мыслях нет, что она собирается свести счеты?

О Боже! Похоже, это все кажется до крайности глупым, я явно совершила какую-то оплошность.

— Я не искала его, Джек. Он сам нашел меня. Кроме этого, это всего лишь продлится 42 дня.

— 42 дня?

— Он просто хочет, чтобы я закончила мой контракт. Осталось 42 дня. Ну, сорок один, уже, если быть точной.

— Лана, я мужчина, и я сообщаю тебе, что ни один не хочет, чтобы женщина была с ним всего лишь 42 дня. Это не закончится за 42 дня. Я могу поклясться на крови прямо сейчас. Ты будешь его любовницей, до тех пор, пока не наступит тот день, когда ему наскучит твое тело. Это именно то, что ты хочешь для себя?

Я чувствую, что меня словно ударили ниже пояса, и все же я должна признать, что он прав.

— Я не знаю, чего я хочу больше всего, Джек. На данный момент, все, что я знаю, пока я с Блейком в течение сорока одного дня. Я действую в зависимости от обстоятельств.

Джек тяжело вздыхает.

— Хорошо, Лана, но обещай мне, что ты хотя бы будешь заботиться о себе. При первом малейшем признаке, когда ты почувствуешь, что что-то идет не так, ты позвонишь мне.

— Я обещаю. Джек?

— Да?

— Пожалуйста, не беспокойся обо мне, я уже большая девочка. Я могу позаботиться о себе сама.

— Просто будь осторожна, хорошо, — говорит он хрипло, и затем отключается.

Я откидываюсь на спинку, но мои мысли заняты не предупреждением Джека, а чем-то еще, что-то беспокоит меня, но пока я не могу понять, что именно.

Как только я захожу в пентхаус, то направляюсь к моему компьютеру. В поиске я набираю слово «пизда».

И я пребываю в шоке, узнав, что слово пизда — самое обидное и в высшей степени ругательное слово в английском языке, и оно стало считаться нецензурным только во времена Шекспира. До этого оно шло от корня слова «королева» и клинописи, древней формы письма. Само слово происходит от шумерского слова «кунта»*, обозначающего женские гениталии. (*По англ. Пизда – cunt)

Итак: когда мужчина называет женщину «пизда» на самом деле, он называет ее королевой, которая изобрела письменность и цифры, и считается одним из лучших комплиментов женщине, который она может получить. Ирландцы, по-видимому, использовали это слово, когда хотели показать свою заботу и ласку!

Мне также становится известно, что пизда — это единственное слово в английском языке, которое описывает все женские гениталии. Вагина относится только к внутреннему входу и внутренние половые губы идут с точностью к клитору попадающие в большие половые губы и малые. Поэтому женщина в целом представляет невероятный сексуальный оркестр в своей полноте и колоссальной славе, обозначающийся словом «пизда»!

В этот момент я успокаиваюсь по поводу этого ужасного слова, которым он меня обозвал.

Когда Блейк назвал меня пиздой, я сделала вид, что оскорбилась. Настоящая правда заключается в том, что много лет я избегала это слово, презирая других за то, что оно отвратительно и противно срывалось с их языков, спасаясь от него как можно дальше, но я все время чувствовала, что собой оно несет обнаженную сексуальную силу. Да, я — пизда, и я хочу его твердый горячий член глубоко внутри моей пизды. Я понимаю, что неважно, что Блейк показал этим, пытаясь проучить меня, но мое тело — это мой храм, и в конце концов, у меня между ног находится алтарь, называемый пиздой, которому он поклоняется.

И в голове у меня созрел план. План, который именно и подразумевает участие моей пизды.

13.

Блейк отправляет сообщение, что будет примерно в 8:00 вечера.

В семь тридцать я принимаю душ, и надеваю мои новые черные чулки и подвязки. Я с осторожностью проскальзываю в черное платье, застегивающееся на черные перламутровые пуговицы, которое Флер прислала мне, чтобы я надела в оперу. Я смотрю на себя в зеркало и любуюсь на замысловатую красоту платья, которое должно быть, стоит целое состояние.

На груди и по всей спине сделана вставка из черного витиеватого кружева, слегка украшенного стразами, но кружево такое нежное, словно паутинка, которая похожа на татуировку, сделанную у меня на коже. Я расправляю ткань по всему телу, и потом поворачиваюсь спиной, чтобы увидеть производимый эффект. Оно выглядит действительно превосходно, и, возможно, даже сексуально. Я распускаю волосы и сажусь наносить макияж, закончив, надеваю черные шпильки и вхожу в гостиную, платье мягко струиться вокруг моих ног.

Я наливаю себе тройную порцию водки и четко выпиваю ее в четыре глотка. Вау! Кровь в венах начинает гудеть и петь. Делаю еще одну двойную порцию, разбавляя апельсиновым соком, выпиваю и выхожу на балкон. Я на самом деле очень нервничаю. То, что я задумала, заставляет меня очень, очень сильно нервничать. Потому что сегодня вечером я увижу его без маски. Я хочу спровоцировать его, чтобы он выхлестнул все, ничего не удерживая от меня. Я смотрю на время — 7:59 вечера. Поворачиваюсь, и вижу его, стоящего в дверях. Он молча наблюдает за мной, пытаясь понять такую перемену, произошедшую со мной.

Я полностью разворачиваюсь к нему.

— Привет.

— Мы собираемся куда-то или ты так одета только для меня?

— Мы никуда не собираемся.

Его брови поднимаются и губы расплываются в насмешливой улыбке. Он подходит ко мне.

— Мы не идем?

Я медленно отрицательно качаю головой.

— Я хочу попросить тебя об одном одолжении.

— Тебе разрешено просить об одолжении?

— Тебе понравится то, что я попрошу.

— Ты привлекла мое внимание.

— Я хочу, чтобы ты занялся со мной жестким сексом.

На мгновение он замирает, никто из нас не говорит ни слова. Мы просто смотрим друг на друга, и тогда он произносит одну фразу:

— Нет.

— Почему нет? Я думала, ты хотел отомстить.

— Я пытался заниматься жестким сексом и мне это не понравилось.

Я испытываю шок от сильной вспышки ревности, которая разрывает меня своими шипами, он уже делал это с кем-то другим. В конце концов, для меня это не новая территория, поэтому претендую исключительно на свою собственную.

— Я хочу поучаствовать.

Его глаза сужаются, становясь холодными, как камни. Недоступными. Они напоминают мне глаза его отца. У меня по телу проходит невольная дрожь, мне становится страшно. А если я ошибаюсь? Что, если он по-настоящему способен причинить мне боль?

— Что ты знаешь о грубом сексе?

— Покажите мне, что нужно знать.

— Это то, что тебе действительно нужно? — его голос становится таким мягким, угрожающе мягким.

— Да.

Его руки поднимаются к моему лицу, и я не могу остановить их. Я вздрагиваю от его прикосновений, и он улыбается холодной, понимающей улыбкой. Осторожно он проводит по моей щеке пальцами.

— Ты еще совсем ребенок. Ты не знаешь, чего просишь, — говорит он, и собирается отвернуться, когда я поднимаю руку и изо всех сил, ударяю его по щеке. Пощечина настолько сильная, что от неожиданности его голова дергается в сторону, а моя ладонь начинает гореть от боли. От выпитого алкоголя моя голова становится такой легкой и немного кружится, словно это сделала ни я, а как бы наблюдаю свои действия со стороны. Я тупо смотрю на его щеку, на которой ясно просматривается белый отпечаток моей ладони, и перевожу взгляд к его глазам. В них плещется неистовство и неприкрытая ярость.

— Чувствуешь себя лучше? — спрашивает он.

Вместо ответа я опять поднимаю свою руку, но на этот раз он готов и ловит ее на лету. Я кидаюсь к нему и кусаю жестко за шею. Он в бешенстве, и из его горла вырывается рык.

— Ты унаследовал все эти деньги, поэтому каждый относится к тебе, как к некоему Божеству, но ты просто трусишка, скрывающийся за фасадом превосходства, избалованный богатый ребенок, который делает все на свете, что говорит тебе сделать отец.

Он начинает смеяться, реально смеяться, и вдруг я ловлю себя на мысли, что никогда не видела его веселым, не видела, чтобы он, запрокинув голову, так смеялся и был настолько беззащитным.

— Интересно, кем бы ты был без денег пра-прадедушки? — с насмешкой спрашиваю я.

— Я бы все равно хотел оттрахать тебя до бесчувствия.

— Пошел ты, — кричу я и как будто внутрь меня вселяется обезумевший демон, начинаю пинать его ногами, сильно бить кулаком по его крепкому телу. Словно мешок картошки, он поднимает меня и перекидывает через плечо. На несколько секунд я замолкаю от шока, перевернувшись с ног на голову, то что я вишу вниз головой, и начинаю его опять колотить кулаками по спине, пока он несет меня в спальню.

— Ты не доверяешь никому, никого не любишь, ты просто уродливое, без эмоциональное бревно, — пронзительно кричу я.

Блейк швыряет меня на кровать. Я падаю, задохнувшись на одеяло, но остаюсь невредимой. Моя голова по-прежнему продолжает кружиться, но черт с ней, комната шатается перед глазами, словно рождественская карусель. Но самое главное, у меня полностью прошел весь страх и опасения. Моя единственная цель — побудить его лишиться жесткого контроля, которому подчинено каждое его движение. В моем взгляде скользит издевательство, так же, как и в голосе:

— Испугался пизды, Баррингтон?

Его голова дергается, словно я ударила его в подбородок.

— Ты действительно хочешь жесткого секса? — спрашивает он.

Я киваю.

Его губы искривляются в сардонической ухмылке. Он расстегивает свою рубашку и тянет вниз брюки, вместе с боксерами, выпуская свой член наружу и отбрасывая свои трусы за спину, делает шаг к кровати.

— Вот он, любовь моя, — скрипучим голосом говорит он.

Одним плавным молниеносным движением он рывком тянет меня вверх, ловит подол моего длинного платья и сдвигает кверху. Он стоит и сверху смотрит на закрытую мою верхнюю часть тела, и нижнюю — с бесстыдно раскинувшимися неизящно раздвинутыми ногами в чулках с подвязками. И прежде чем я могу более или менее осознать, что происходит, хватает меня за бедра, и переворачивает на живот, его пальцы больно впиваются в мою кожу, заставляя упереться на руки и колени. Он с такой силой сжимает мою задницу, и очень грубо раздвигает две половинки, разминая их, словно они два куска теста, и с таким напором впечатывает свой член в мой мокрый вход, с остервенением, что я на самом деле перехожу на вой от шока. Он застывает на какое-то одно мимолетное мгновение, словно тоже потрясен дикостью и жестокостью его собственной атаки.

— Не останавливайся, — слышу я свой собственный хриплый голос, который не узнаю.

И он с силой вдалбливается снова, и на этот раз не останавливается даже, когда я кричу и вою. Все мое тело, словно не мое, а принадлежит какой-то тряпичной кукле, которая содрогается и вибрирует от глубоких яростных толчков. Я хочу закричать, но не смею, боясь, что он остановится. Он сильно бьется животом о мои раздвинутые половинки задницы. Его руки путешествуют по моему гладкому потному телу, впиваясь и сжимая мертвой хваткой, пытаясь направить мои движения, чтобы войти как можно глубже. Он с такой силой вбивается в меня на всю длину, что я чувствую, как его член доходит до моего центра.

Каждый удар — это пытка, но боль перемешивается со странным и восхитительным удовольствием. Через какое-то время он кончает, наклоняется вперед, целует меня в плечо и медленно выходит из меня.

Моя киска так воспалена, щиплет и пульсирует от боли. Это конец думаю я. Потом вдруг чувствую, как его рот слегка облизывает покрасневшую, натертую кожи моих складочек. Он мягко просовывает бархатный язык внутрь, но даже это болезненно, как ад. У меня вырывается непроизвольный стон, и он проводит своим языком по всей длине, начиная слегка посасывать клитор. Я тут же забываю, что у меня что-то болит, потому что меня накрывает чистое потрясающее непередаваемое удовольствие. Как будто предыдущая боль оживила мои нервы и сделала их более восприимчивыми, и наслаждение, которое я испытываю гораздо более мощное, нежели то, что я испытывала прежде.

Я падаю вперед на кровать. Мое тело болит везде и такое чувствительное, я, наверное, не смогу спать на спине. Моя последняя мысль, перед тем, как я проваливаюсь в темноту — я еще не ужинала, и он никогда не потеряет контроль. Несмотря на все мои усилия, ни одна из стен, за которыми скрывается настоящий мужчина, не дала трещины. Теперь я знаю, что он охраняет с такой тщательностью внутри себя, безусловно, это должно быть что-то по-настоящему ценное или ужасное, что невозможно передать словами.

14.

Я просыпаюсь, у меня во рту какой-то кисловатый привкус, все тело болит, и ужасно тяжело вставать с постели, поэтому я медленно ползу на животе и опускаю ноги. Я с трудом делаю шаг в сторону ванной. В зеркало на меня смотрит совершенно растрепанное отражение. Очень медленно и с большим трудом я раскрываю ряд черных перламутровых пуговиц на спине и сбрасываю его с плеч, и иду в конец спальни, где стоят два огромных зеркала до пола, и задыхаюсь от увиденного, да, это драматическое зрелище.

Моя спина, бедра, ягодицы, все в сине-черных синяках, словно я попала под грузовик.

Я осторожно опускаюсь на сиденье унитаза, естественная процедура тоже доставляет неудобство, потому что нежная кожа слишком воспалена. В голове тоже пульсирует боль, я вчера только пила и почти ничего не ела. Я включаю душ, который расслабляет мои мышцы и заставляет хоть чуть-чуть прийти в чувство. Потом выпиваю две таблетки парацетамола. Через пятнадцать минут мистер Наир, и я сидим на кухне и пьем кофе, теперь я чувствую себя намного лучше, можно даже сказать, вполне нормально.

После кофе я звоню Тому, чтобы сообщить, что сегодня я должна привезти Сораба, который останется со мной. В 9:30 утра я спускаюсь вниз, Том откладывает газету, которую читает.

— Доброе утро.

— Доброе утро, Том.

Он открывает дверь автомобиля, и мое тело непроизвольно содрогается.

— С вами все в порядке? — спрашивает он с беспокойством.

— Да, небольшие спазмы желудка, — отвечаю я.

Он кивает и направляется на место водителя.

Билли вытирает посуду. Она вешает полотенце на одно плечо и поворачивается ко мне.

— У тебя вид, словно ты немного страдаешь запором, — говорит она вместо приветствия.

— Я воспользовалась твоим советом. Выпила половину бутылки водки и нажала на его кнопки прошлой ночью.

— И?

— Он не лишился контроля, скорее его лишилась я.

— Так почему же ты вся сжимаешься от боли?

— Я имею в виду, я получила жесткий секс, и ничего больше, — говорю я. — Он не произнес ни слова, наверное, ему нечего было сказать или мстил, в любом случае, все не выходило за границы грубого секса. — Я медленно опускаюсь на один из обеденных стульев, а Билли смотрит на меня с выражением, которое до конца остается мне не понятным.

Я остаюсь с Билли весь день, строя планы по поводу нашего нового бизнеса.

Блейк отправляет мне сообщение, что будет поздно, поэтому я еду в пентхаус после часа пик, в шесть часов. Я ужинаю простой едой — тостом с кусочком жареного сыра и копченого лосося, и надо сказать, чувствую себя просто превосходно, потому что со мной находится Сораб. Квартира не кажется мне такой чужой и одинокой. Позднее мы много времени проводим в ванной, когда он видел, как я смеюсь, он радостно вскрикивает, повизгивая и сильно брызгает водой, от этого я еще больше заливаюсь смехом. Именно в этот момент, в дверях возникает Блейк.

— Привет, — говорю я, спокойно, хотя на самом деле очень нервничаю. В голове у меня все время крутиться мысль, что Сораб очень похож на Блейка.

— И кто это тут у нас? — спрашивает он и входит во внутрь. Мои глаза удивленно расширяются. Он молча стоит над нами, долгое время внимательно глядя на Сораба, который завидев новое лицо, начинает тянуть к нему ручки, мое сердце колотиться уже где-то в горле. Что, черт возьми, он высматривает? Ведь несомненно нет ничего такого из-за чего бы он с уверенностью сказал, что это его сын? Он поворачивается ко мне, его глаза нейтральны, как всегда ничего не выражающие. Мы молча смотрим друг на друга несколько секунд.

— Он много плачет? — спрашивает он наконец.

— Нет. Большую часть ночи он спит, — быстро отвечаю я, выравнивая свое дыхание.

— Хорошо, — говорит он, разворачивается и уходит. Я бросаю губку в воду. Черт. На какой-то миг я так забеспокоилась. Я имею в виду, что мне действительно показалось, что он все понял. Я вынимаю Сораба из ванны, и пока одеваю его, слышу, как Блейк разговаривает с кем-то по телефону в столовой. Он постоянно работает, и когда приходит в спальню, я почти уже сплю.

Я чувствую, как матрас рядом со мной прогибается от его веса, и сонно открываю глаза. Он сидит в темноте, наклоняет голову ко мне и целует. Я так удивлена этим порывом, что сон тут же испаряется. Его поцелуй такой нежный и ласковый. Я приоткрываю губы, и он углубляет поцелуй. Природный голод начинает поедать меня. У меня до сих пор все ломит и воспалено, и еще я по-прежнему обманываю его. Я чувствую, как его пальцы скользят вниз по моему телу, и сдвигают трусики у моей промежности, и он начинает ласкать мои складочки.

— Ты такая мокрая, — шепчет он, и вставляет палец в меня.

Я испытываю такое жжение, что невольно напрягаюсь.

Блейк замирает на пару секунд.

— Что случилось?

— Ничего, — бормочу я и он включает ночник, на тумбочке, от этого я моргаю и щурюсь. Он поднимает мое платье, снимает трусики и переворачивает на спину.

— Господи, Лана, — выдыхает он. Нежно, Блейк поворачивает меня назад лицом к нему. — Я это сделал? — его лицо выражает полный шок, побледневшее, и в глазах светится сожаление. Я бы никогда не поверила, что он в состоянии выглядеть настолько потрясенным. Это совсем новый Блейк. И этого Блейка я никак не могу увязать с тем мужчиной, которого знаю. Произошедшие изменения в выражении его лица, словно день и ночь, настолько они разные. Может несколько синяков действительно оказывают такое грандиозное влияние на мужчину, как он? Мне не нравится ответ. Было что-то другое, гораздо большее, что заставило его так измениться. Но я пока не знаю, что именно.

— У меня легко появляются синяки, — говорю я осторожно. — Это временно, они пройдут.

Он не отвечает.

— Прости... мне очень-очень жаль. Я не могу поверить, что я сделал такое с тобой.

Я пожимаю плечами, все еще очень подозрительно относясь к его нежности.

— Все не так плохо, как кажется. Эй, я сама подбила тебя на это, помнишь?

Он смотрит на меня, наморщив лоб.

— Почему ты вообще это сделала?

Я опускаю глаза.

— Ты знаешь песню «Wrecking Ball» Майли Сайрус. Это я. Я хотела сломать твои стены, потому что ты был таким холодным и далеким все время. И я решила использовать свое тело, как Wrecking Ball, шар-таран, который разбивает стены...

— Есть много вещей, которые ты не понимаешь, но ты должна верить мне, когда я говорю, что ты моя живительная энергия, мой кислород. Ты отчаянно мне необходима. На самом деле, прямо сейчас, я чувствую только часть себя, способную быть живой.

Я смотрю на него расширенными глазами от чрезмерного удивления.

— Что ты чувствуешь по…

Он кладет свой палец на мои губы.

— Шшш. Пожалуйста, поверьте мне, что я все время думаю о твоем лучшем интересе в глубине души, всегда...и это не в твоих интересах знать больше, чем ты знаешь сейчас.

Мне не нравится его загадочный ответ, но я киваю соглашаясь. У меня разве есть другой выбор?

— Сейчас я хочу, чтобы ты дала мне обещание.

— Какого рода обещание?

— Что ты не уйдешь от меня в течение 42 дней. Неважно, что ты услышишь или увидишь, независимо от того, кто будет просить тебя или что-то говорить, ты не оставишь меня.

— Почему?

— Потому что я прошу тебя этого не делать. Ты сделаешь для меня это?

Я пожимаю плечами.

— Хорошо.

— Нет, скажи полностью словами. Очень важно, чтобы ты понимала всю важность обещания, которое я у тебя прошу.

— Я обещаю, что не оставлю тебя в течение 42 дней.

— Не забывай, обещание, которое ты дала мне.

— Я не забуду, но что произойдет, когда кончатся 42 дня?

Он улыбается печальной улыбкой.

— Это будет твое решение.

— Мое решение? Что ты имеешь в виду?

— Хватит разговоров на сегодняшний вечер. Подвинься на кровати.

Мои глаза расширяются.

— Ты останешься на ночь?

— Мнннн.

Я аккуратно перекатываюсь на свою сторону кровати и приподнимаюсь на локтях.

— Ты хочешь, чтобы я отсосала у тебя?

Он отрицательно качает головой.

— Ты схватишь меня за зад? – нахально и дерзко подтруниваю я над ним.

— Скоро я поимею твою задницу. Я хочу владеть тобой всей. Но не сегодня. Сегодня я просто хочу, чтобы ты свернулась калачиком у меня под боком и заснула.

Именно так мы и поступили. Мы заснули, переплетясь нашими телами, словно две умудренные змеи.

15.

Когда я просыпаюсь, то Блейка рядом уже нет. Я приношу Сораба и кладу в свою кровать, пока он пьет молоко, мой мозг непрестанно прокручивает интригующие и непонятные для меня слова Блейка, сказанные предыдущей ночью.

Ты должна верить мне, когда я говорю, что ты моя живительная энергия, мой кислород. На самом деле, прямо сейчас, я чувствую только часть себя, которая способна быть живой.

В отличии от моей неудавшейся попытки стать шаром-тараном, я четко вижу произошедшие изменения между нами, и все же неприветливый разъяренный незнакомец, который едва разрешал мне коснуться себя, вдруг признался в своих глубоких чувствах, которые заставили скручиваться пальцы на моих ногах. И что на самом деле обозначало его требования, которое для него было настолько важным, чтобы я пообещала, что не покину его в течение 42 дней, и как оно могло на что-то повлиять? И что такое важное он имел ввиду и не упомянул, и даже явно не хотел рассказывать мне? Я вспоминаю опять его глаза, наполненные болью. Казалось, он просит о чем-то меня, и тогда возникает вопрос: «О чем он умоляет»? Он хочет остаться еще на тридцать восемь дней со мной рядом? Зачем? В результате в этом не будет никакого смысла.

Слова, сказанные Джеком, неожиданно возникают в моей голове:

«Ни один мужчина не хочет женщину всего лишь на 42 дня.»

Слова Блэйка по-поводу моего выбора, что он имел в виду, чтобы я стала его любовницей? А Виктория будет играть роль его терпеливого совершенства с безупречной добродетелью? Я видела ее, и нисколько не сомневаюсь, что она не допустит такого сценария.

Я целую Сораба в голову.

— Что задумал твой папочка, Сораб? – спрашиваю я, но он лишь сонно сосет свою бутылку с молоком.

День проходит в лени, без происшествий. Мои движения медленные и вялые, боль постепенно спадает и даже когда я направляюсь по природной необходимости в туалет, я уже не чувствую дискомфорта. Я прибываю в восторженном состоянии, от мысли, что Блейк может опять находится внутри меня, да, я нахожусь в состоянии постоянного возбуждения.

Позвонила Лаура, сообщая, что Блейк будет дома к ужину, но мне не стоит готовить еду, так как он просил заказать что-нибудь из китайского ресторана.

— Итак, китайская кухня, вы хотели бы что-нибудь особенное?

— Утку по-пекински, — отвечаю я.

Я слышу улыбку в ее голосе.

— Да, я люблю ее тоже, мисс Блум.

День явно удался, на улице только легкий ветерок, поэтому в четыре часа дня я беру книгу, и Сораба в его новой коляске и иду в парк подышать свежим воздухом. Место, где ко мне присоединился щенок со своей льющейся через край радостью пустует, поэтому я сажусь на эту скамейку. Солнце пригревает слегка, но я не оопускаю верх у коляску. Летом следующего года Сораб уже сможет играть на солнце.

Я гордо смотрю на него, он пускает пузыри и с силой бьет по своим погремушкам. Я люблю его до безумия, поэтому оглядываюсь вокруг, не смотрит ли кто-нибудь на меня, но никого по близости нет, беру книгу и начинаю читать. В течение десяти минут Сораб с удовольствием играет с маленькой забавой, свешивающейся с верха его коляски, когда к нам подходит женщина.

— Ох, он такой дааарогой, — говорит она, растягивая слова.

Я смотрю на нее, улыбаясь поверх книги.

— Спасибо.

— Как его зовут?

— Сораб.

Она медленно покачивает головой и вдруг поворачивается ко мне, и я замираю, заметив что-то промелькнувшее в ее глазах, мой мозг тут же выдает сигнал тревоги.

— Почему вы назвали так сына?

Я тут же прихожу в себя.

— Он не мой сын. Я няня свой подруги.

— Ох, — говорит она и выпрямляется, так что я могу разглядеть ее как следует. У нее средней длины темные волосы, розовые щеки и голубые глаза, одета в красивое, но явно очень дорогое пальто. Ее произношение говорит о том, что она принадлежит к высшему классу, но есть что-то пронзительное в ее глазах. Это заставляет меня подняться и встать между ней и моим сыном, мы оказываемся лицом друг к другу.

— Зачем она дала ему такое имя?

— В честь легенды Рустам и Сораб.

— Знаете ли ты историю Рустама и Sorab?

— Нет, — сразу же лгу я.

— Это легенда об очень великом воине, который случайно убивает своего собственного сына на поле боя, потому что он не знал, что у него есть сын. Мать солгала и сказала Рустаму, что родила девочку.

Я в упор смотрю на женщину и пытаюсь унять охвативший меня ужас, но по выражению ее лица, я понимаю, что мне это не удается. Ирония заключается в том, что теперь мне нечем крыть. Что я сделала неосознанно? Кто эта женщина? И какое она имеет отношение к Блейку, моему сыну и мне?

— Кто вы?

— Кто я — не важно. Не поддавайтесь соблазну остаться дольше, чем на отведенное время. Вы и ваш сын в смертельной опасности, хотя может быть уже слишком поздно. Не доверяйте никому.

— О чем вы говорите?

— Остерегайтесь Кроноса, — говорит она, ее голос становится глухим и рассеивается, как пыль, и она начинает уходить прочь.

— Эй, вернитесь, — кричу я, но она увеличивает скорость, и быстро исчезает из вида. Я сажусь на скамейку, опустив руки, потому что мои ноги так трясутся, что я не состоянии стоять на них. Теперь я вспомнила, кто эта женщина. Вечерний ветерок шевелит мои волосы и мчится дальше. Я заставляю себя успокоиться и везу коляску, ускоряясь по направлению к пентхаусу. Зайдя внутрь, я мчусь к компьютеру и вбиваю в поисковике Google — четвертый граф Хардвик и его семья. Появляется изображение женщин семьи.

Я сижу, тупо уставясь в экран. Я до сих пор чувствую запах ее духов, все остальное какое-то размытое и перемешанное с реальным страхом. Конечно, я узнала ее. Сходство небольшое, но заметное. Она — мать Виктории, но в ней есть что-то очень печальное, как будто она потеряла что-то очень дорогое. Правда, ее пронзительные глаза выдавали ее, показывая чрезмерную ярость, но в своей глубине они рассказали мне, что ей пришлось невыносимо страдать. В отличие от своей дочери она не угрожает, а предупреждает, чтобы я смогла избежать подобного страдания в своем будущем. «Остерегайтесь Кроноса». Вернись назад сейчас, Лана, прежде, чем это будет слишком поздно.

По телефону звонит Блейк.

— Привет, — мямлю я.

— У тебя странный голос. Все в порядке?

— Да, я в порядке, — говорю я.

— Я приду домой раньше. Жди меня.

— Я уже дома.

К тому времени, когда Блейк возвращается домой я с трудом успокаиваюсь, вышагивая по комнате взад-вперед и смогла утихомирить дрожь в своих руках, но не ужасный страх в моем сердце. Я стою посреди гостиной, ощущая по-прежнему страх, когда Блейк появляется в дверях. Поворачиваюсь к нему лицом и вдруг меня переполняет новая волна страха. Могу ли я доверять ему? И чувствую замешательство и испуг от того, что я не знаю на самом деле.

В несколько шагов он сокращает расстояние между нами.

— Что?

Я отрицательно качаю головой.

— Почему ты вернулся так рано?

— Мы собираемся в Венецию.

— Венецию? — тупо повторяю я.

— Тебе не нравится эта идея?

— Я не могу. Я сижу с Сорабом.

— Он полетит с нами. Лаура пришлет пять нянь сегодня вечером, чтобы ты посмотрела на них. Они придут с прекрасными рекомендациями от лучших агентств в Лондоне. Няня может помочь тебе здесь до тех пор, пока ты не будешь нуждаться в ней.

Почему никто не предупредил меня об этом? Мои руки поднимаются к вискам.

— Няню? — слово совершенно чуждое для моего языка. Сама идея меня пугает, потому что другая женщина будет заботиться о Сорабе.

— Первая леди придет в семь и по одной каждые следующие полчаса, пока ты не выберешь ту, которую сочтешь подходящей. Я думаю, мы могли бы пораньше по ужинать. Лаура заказала нам китайскую еду на шесть часов.

Я рассеянно киваю, и замечаю облегчение, которое появляется на его лице и напряженные плечи расслабляются, но я не совсем понимаю, почему мое согласие была для него так важно.

— Я могу приготовить тебе коктейль? — спрашивает он, направляясь к бару. Я смотрю на его спину. И вдруг у меня возникает совершенно отчетливое впечатление, что его что-то беспокоит. Что-то очень серьезное и важное, и оно непосредственно касается меня. Но он не собирается об этом говорить. Не сейчас. Вероятно, это касается части тех тайных вещей, которые я до конца не понимаю.

— Большой бренди, — отвечаю я.

Он протягивает бокал в мою руку и целует меня нежно в лоб.

— Я присоединюсь к тебе после душа. Просто расслабься. Скоро вернусь.

— Почему мы едем в Венецию?

— Мы собираемся в оперу познакомиться с венецианской музыкой в оригинальной обстановке. Упакуй свое черное платье, — говорит он, и в его глазах появляется теплота.

Он запланировал для меня венецианское приключение. Я опускаю глаза в пол, я не смею взглянуть ему в глаза. Я планирую рассказать ему о матери Виктории, но правда не сегодня. Да, не сегодня, пока я не выясню, кто такой Кронос, и кому я могу доверять. Кто мне друг, а кто враг?

Няни очень пунктуальны, поэтому приходят вовремя. Когда в дверях появляется третья женщина я понимаю, что она является именно той. У нее приятное лицо, добрые глаза и она улыбается. Ее зовут Джеральдин Дули. Она из Ирландии. Я отдаю малыша в ее руки.

— Ладно, малыш, какую историю ты рассказываешь? – спрашивает она его.

Сораб лепечет что-то на своем языке, глядя на нее.

— Ты видно полностью уверен, — гордо соглашается она.

Последних двух кандидатов я могу отменить, позвонив им на мобильные телефоны, но следующая кандидатка уже ждет меня в гостиной. Я иду, чтобы встретиться с ней.

— Прошу меня извинить, что вы впустую потратили ваше время. Я только что нашла няню, которая идеально подходит для моего сына.

Она улыбается и поправляет безупречно белые хлопчатобумажные перчатки.

— Вы не потратили, моя дорогая. Мне заплатили немалую сумму, чтобы я заинтересовалась этим собеседованием за такое короткое время.

В голове у меня тут же возникает мысль.

— В какое время с вами связались?

— Я не могу сказать точно. Но, пожалуй, 4:30 pm.

— Ох! — это точно было после того, как мать Виктории подошла ко мне в парке. Может это всего лишь совпадение, что я так поспешно должна отправиться в Венецию? Слова матери Виктории отчетливо крутятся в моей голове: «Не доверяйте никому». Возможно, это наивно и не оправдано с моей стороны, но я не боюсь. Я верю Блейку, когда он просил довериться ему, потому что делает все, что в моих же интересах. И я до сих пор верю ему.

Обхватив меня за талию чуть выше синяков, и внимательно наблюдая за моим выражением лица, Блейк осторожно опускает меня на свой пульсирующий член. Его челюсть крепко сжата и напряжена, потому что я чувствую, что он переживает, не причинит ли мне боль, но я настолько мокрая, и готовая, впустить его, что он легко скользит в меня, заполняя и открывая. Ему очень комфортно находится внутри меня, и он входит гораздо глубже, растягивая опухшее отверстие. У меня невольно вылетает крик от боли, и чувствую, как его руки поднимают меня, освобождая его член.

— Господи, Лана. Не торопись, — выдыхает он.

Но теперь, когда первая вспышка боли прошла, я хочу его внутри себя. Я хочу забыть о Кроносе и Виктории и обо всех непонятных вещах, которые пока еще не укладываются у меня в голове, и чтобы осуществить это, нет лучшего способа. Я кладу руки по обе стороны от него и медленно опускаю свою пульсирующую, жаждущую киску вниз, пока синяки на моих ягодицах не соприкасаются с его бедрами. Я медленно двигаюсь вверх. Эта изысканная боль становится удовольствием, я жаждала этого в течение всего дня. На этот раз я опускаюсь вниз чуть быстрее. Моя исходящая соками киска замирает на мгновение, от того, что его член касается ее своим кончиком, затем опускаюсь вниз слишком быстро. Я опять невольно кричу, он пытается меня остановить.

Я отрицательно качаю головой и говорю:

— Нет, все хорошо. Я хочу опуститься на него.

Он усиливает хватку вокруг моей талии.

— Нет. Для тебя достаточно уже боли, — твердо говорит он, и мягко перекатывает меня на спину. Он покрывает все мое тело поцелуями, пока я не чувствую себя, полностью одуревшей. И когда я кончаю, то ощущаю себя, словно я лежу в пруду и солнечный свет настолько белый и чистый, что просто невозможно смотреть на него. И кто-то подходит и бросает камень в самый центр, и круги, сверкающие рябью, расходится все дальше и дальше.

16.

Я стою на носу черной гондолы, которая пересекает Большой канал, показывая окружающую роскошь и величие белых куполов церквей в ярком солнечном свете. Потрясающие декорации и потрясающее величие. Мимо нас проплывает гондола, одетая в траурные тона. Я вздрагиваю и дотрагиваюсь до голубой ленты, которой Блейк перевязал мои волосы. В этом городе даже упадок и смерть — прекрасны. обветшалые дома стоят рядом с великолепными палацами.

Блейк заставляет сделать остановку на Пьяцца Сан-Марко, и пока мы движемся по каналу сильной рукой опускает меня назад, на сиденье. Он одет в черную джинсовую рубашку с закатанными рукавами, синие джинсы, и кажется на голову выше, чем большинство местных жителей, и естественно, при этом выглядит чертовски сексуальным в темных солнцезащитных очках, не позволяющим мне видеть его глаза. Я смотрю на него с каким-то чувством трепета, до конца не веря, что он находится со мной рядом в этом городе. Он помогает мне выбраться из гондолы и не отпускает мою руку, пока мы идем к пиццерии.

Я сразу же влюбляюсь в немыслимое количество арок, окружающих невероятно красивую площадь. В множество голубей, которые ночуют на величественных крышах и дружелюбно слетают вниз к туристам, сжимающим в своих руках путеводители и камеры. Голуби порхают вокруг и заставляют меня улыбнуться.

Мы останавливаемся выпить кофе. Официант приносит печенье вместе с горячими чашками, от который исходит волшебный аромат. Блейк водружает свои солнцезащитные очки на голову, вытягивает длинные ноги перед собой, и, закрыв глаза поднимает лицо к солнцу. Я макаю бискотти в мой капучино, и наблюдаю, как поднимается кофе в чашке и бока печенья начинают размокать и обрушиваться вниз.

— Вода пожирает город живьем, — говорю я.

Блейк переводит на меня взгляд.

— Он с удовольствием покоряется потоку, так сказать, добровольное завершение жизненного процесса. Так же и я поглотил тебя в первую ночь, когда положил на тебя глаз.

Мгновение мы внимательно смотрим друг на друга, и я просто не могу отвести глаза в сторону и шепчу:

— Но что будет после 42 дней?

Что-то непонятное мелькает в его глазах. Боль? Печаль или тоска?

— Я не хочу врать тебе. Правда, я не знаю. Мощные силы вступили в игру, как и ожидалось они обладают способностью объединяться в своей беспощадности и переделывать мир по своему образу и подобию. И я — часть этого образа и подобия.

Я хмурюсь, сплошные загадки. Что он имеет в виду? Какие силы?

— Силы, которые необъяснимы, безнравственны и крайне опасны. Чем меньше ты знаешь о них, тем находишься в большей безопасности. Я никогда не смогу рассказать тебе о них. Ради тебя я готов взять их на себя, но я могу проиграть. Ты можешь помочь мне, единственным способом, сдержав обещание. И совершенно неважно, что ты услышишь или увидишь, или кто-то что-то скажет тебе, главное не забывай свое обещание, — и его губы растягиваются в ослепительной улыбке, которая заставляет мое дыхание сбиться. — Ты доверяешь мне, несмотря на то, что я могу проиграть, а я в свою очередь прослежу, чтобы позаботились о твоей безопасности?

Деньги! Мне не нужны его деньги. Я хочу понять, о чем он говорит, и хочу, чтобы он всегда был рядом со мной.

Я опускаю глаза вниз, и он тянется к моим рукам, накрывая их своими, у него теплые руки. Я сплетаю наши пальцы в замок и понимаю, что это очень важный момент для нас обеих, поэтому поднимаю глаза на него. Я смотрю в глаза мужчины, который кажется тонет и идет ко дну, а я словно представляю из себя соломинку, за которую он пытается ухватиться. И впервые я отдаю себе отчет, что глубоко внутри за холодной, отчужденной внешностью скрывается на самом деле так много, гораздо больше глубины и силы. И вдруг я непроизвольно улыбаюсь.

— Хорошо, — отвечаю я. — Давай жить так, как если бы нам осталось только тридцать семь дней. Давай не будем тратить ни секунды.

— Умница, — говорит он, и встает, потянув меня за руку. — Пойдем, — зовет он. – Чтобы понять Венецию нужно побродить по узким мостам и запутанным аллеям пешком.

Мы оставляем извилистые переулки, и направляемся на обед в старую остерию, которая, по-видимому, начинает свое существование еще с начала XIX века. Блейк и я заказываем пасту, приправленную чернилами кальмара, в качестве закуски, затем запеченную меч-рыбу и поленту, официант сообщает нам, что она является фирменным блюдом. Макароны с соусом кальмара я никогда не пробовала раньше, но мне очень понравились, но порции настолько большие, что я оставляю почти половину своей на тарелке.

Блейк хмурится.

— Раньше твой аппетит был намного лучше. Ты очень похудела. Почему?

Я пожимаю плечами.

— Прости. Еда великолепна, но я действительно больше не могу.

Он смотрит на меня, его вилка аккуратно лежит на тарелке, и он ждет объяснений.

Я опускаю глаза вниз на свои руки, они плотно сжаты в кулаки.

— В течение нескольких недель после случая с мамой, я не могла есть вообще. Каждый раз, когда я думала о еде, у меня перед глазами стоял, тот завтрак на столе. И потом похоже желудок словно сжался, и я могу есть только по чуть-чуть.

— Что за завтрак на столе?

Я сплетаю пальцы, они по-прежнему немного подрагивают. Я не никому не рассказывала, даже Билли, о том дне, когда открыла входную дверь и даже стены тихо кричали о моей маме. Я поднимаю на него глаза.

— В тот день у меня был назначен прием у врача. Мама хотела прийти, но я сказала ей: «Нет, у меня все в порядке.» Господи, лучше бы я никогда не произносила этих слов. Если бы только я держала свой рот на замке и позволила ей пойти со мной, она, возможно, была бы жива сегодня.

Я с сожалением качаю головой.

— Я все еще вижу ее лицо. «Ты уверена?» — спросила она меня. Даже тогда я могла бы сказать: «Хорошо, проходи, чтобы составить мне компанию.» Но я не сделала этого. Вместо этого я ответила: «Абсолютно. Останься дома и отдохни в больнице полно микробов.»

— Когда я вернулась домой и открыла входную дверь, позвав ее, она не ответила. Я прошла на кухню, и сразу поняла, что что-то не так, когда бросила взгляд на кухонный стол. Он должен был быть накрыт для обеда, но на нем все еще стояли остатки нашего завтрака. Нарезанные помидоры, лаваш, оливки, масло. И... мухи, — я закрываю рот рукой. — Мухи жужжали вокруг застывшей яичницы.

Я вижу перед своими глазами настолько четкое изображение этой застывшей яичницы, которое опять вызывает у меня тошноту, и я отодвигаю свою тарелку с едой подальше и пытаюсь выровнять дыхание. Я не собираюсь сообщать ему, что в тот же день у меня пропало молоко, ни осталось ни капли, чтобы кормить Сораба. Хорошо, что попалась доброжелательная женщина, через два дома, которая стала его кормилицей, пока я не покинула Иран.

Я смотрю на него, его глаза стали добрее и в них светиться понимание. В его мире с неограниченными денежными средствами и возможностями, почти все можно исправить, приложив немного усилий и способностей. Только этого он не может исправить. Даже он беспомощен перед лицом смерти.

— Она была невероятно чистым человеком. Я чувствовала, что произошло что-то ужасное. Мама пошла в магазин напротив, чтобы купить себе сахар для кофе и попала под колеса, переходя дорогу у нашего дома. В течение многих недель, я просыпалась от снов, в которых все время что-то летело или кружило над моей едой. Возможно, это был просто шок, как быстро мухи захватили мамину кухню, после ее неустанных усилий держать их подальше и сохранять в чистоте.

Моя грудь поднимается, и из горла вырывается тихий всхлип. О, нет, конечно, я не собираюсь снова впадать в истерику. Я пытаюсь проглотить, готовый вырваться еще один всхлип, но по моим щекам уже текут слезы. Я чувствую взгляд официанта, уставившегося на меня, и Блейк тянется к моей руке.

— Извини, — говорю я, сжимая его руку. — Я знаю, это пройдет, и все такое, но пока я просто не могу забыть свою потерю.

После обеда мы возвращаемся в палаццо, которое принадлежит семье Блейка. Словно припорошенный льдом с филигранью из белого камня трехэтажный палаццо напоминает мне свадебный торт. Внутри он так же прекрасен, как и любой дворец, с поблескивающей мозаикой, с мраморными статуями людей, с золотыми статуями зверей, с фресками, украшавшими потолки, с бесценным антиквариатом, и в довершение такого величия является великолепный золотой звонок, висящий на красном шнуре, и слуги, одетые в ливреи.

Джерри сидит на балконе под зонтиком с Сорабом, который визжит от восторга при моем появлении. Вторую половину дня я провожу на балконе с моим сыном. Для меня это такое удовольствие, жалко, что последнее время оно стало для меня немного редким. Я понимаю, что никогда не забуду этот день.

Вечером поднимаюсь на верхний этаж. Странное место. Гладкая мраморная лестнице прямо ведет к ванне, стоящей на золотых лапах с когтями, в центре этого огромного помещения. Я снимаю пеньюар и опускаюсь в душистую воду. Здесь слуги передвигаются почти бесшумно, словно призраки, они скрыты и невидимы. Я даю отдых моей голове, положив ее на теплый мрамор.

Высоко прямо передо мной словно темный мираж сводчатая крыша, с которой на железной цепи, свешивается стеклянная люстра непревзойденной красоты. Она сделана из множественного стекла ручной работы, скрученного и превращающегося в великолепные кристаллические подсвечники, в которых стоят настоящие свечи. Блейк рассказал мне, что люстра была когда-то сделана для Церкви Санта-Мария-Делла-Пьета, но один из его легкомысленных предков приобрел ее для себя. Он хотел смотреть на произведение искусства, когда купался — на сотню бриллиантовым плодов и хрустальных слезинок.

Я смотрю на них с благоговением. Каждая хрустальная капля находится на определенном месте и расстоянии от свечи, которая горит трепещущим огнем, и имеет разную форму, чтобы передавать свечение каждому уголку, в который они захватывают мерцающее пламя и отражают внутри своих призм.

Блейк появляется в дверях, и продолжает стоять в тени, отбрасываемой светом свечей. Какое-то время стоит полная тишина, и в воздухе витают только лишь дикие эмоции, заставляющие мои щеки гореть.

— Я мечтал увидеть тебя в этой ванной под этой люстрой, — хрипло говорит он, двигаясь к ванне, забирая мочалку из моих рук, и начинает тереть мне спину.

Я чувствую его рот сзади на шее, и вечерняя щетина царапает мою кожу. Мурашки поднимаются по моей обнаженной спине, голова мгновенно откидывается назад, предоставляя ему мое горло. Он мягко и нежно целует мою шею. Его сильные руки ласкают мои груди. Желание поднимается внутри меня, я хочу почувствовать его глубоко в себе, но он слегка покачивает головой.

— Нет, у меня другие планы на сегодняшний вечер, — он встает и приносит полотенце. Я поднимаюсь, и мыльная пена стекает с тела, в надежде, что он переменит свое решение. Его глаза темнеют, но он молча аккуратно закутывает меня в полотенце и заключает в свои объятия.

— Я люблю тебя, — говорю я.

Он замирает, и в его глазах мелькает какая-то неописуемо прекрасное чувство.

— Я знаю, — нежно говорит он. — Именно это заставляет меня существовать.

Но в ответ он не говорит, что любит меня тоже. Вместо этого он помогает мне надеть пеньюар.

— Фабиола ждет тебя за дверью, чтобы уложить твои волосы.

— Ох!

Кто-то стоит за дверью, чтобы уложить мои волосы. Я смотрю на него в изумлении, его планы продуманы до мелочей. Может ли существовать что-нибудь, о чем, он не подумал? Фабиола входит с чемоданчиком из красного дерева, в нем, по раздельным секциям, лежит все необходимое ее личное снаряжение. Фабиола молода, но большую часть времени держит свои темные глаза опущенными, смотря на мои волосы, не говорит ни слова по-английски, но самой являясь не чем иным, как гением по волосам. Она вплетает алые бутоны роз в мою прическу, которая напоминает звезд, дефилирующих по красной дорожке, при вручении Оскара. Мне будет жаль, потом все это снимать.

Когда она уходит, я одеваюсь в черное платье. Остался только один пожелтевший синяк, который виднеется, через паутинное кружево на нижней части спины. Я подкрашиваю губы алой помадой, надеваю туфли на высоких каблуках, и вижу в зеркале женщину, весьма колоритную, с безумным взором, и немного своенравную, но в то же время, довольно прекрасную. Я, по-прежнему, рассматриваю свое отражение, когда Блейк заходит в комнату. У меня перехватывает дыхание. На нем черный смокинг, и я никогда не видела его таким наполненным жизненной энергией и красивым. Его волосы чуть-чуть бликуют, и аристократический нос... он выглядит так, словно только что сошел с картины венецианского художника.

В руках он держит две коробочки и встает у меня за спиной. Перед зеркалом мы представляем собой потрясающую пару. Я просто стою, не совершая никаких резких движений; я не хочу потерять ту прекрасную женщину, которая смотрит на меня из параллельного мира. Возможно, когда-нибудь она будет иметь своего мужчину. В течение всего дня, люди глазели на нас, теперь я знаю, почему. Он открывает первую коробочку и достает ожерелье. Оно великолепно по своей простоте, состоящее из рубинов с овальным черным камнем в центре.

— Черный бриллиант, — говорит он.

— Оно потрясающе, — выдыхаю я, поднимая на него взгляд.

— Это для тебя, чтобы ты запомнила Венецию, — он застегивает его на моей шеи. Красные камни, окружают мое горло, словно лента огня. Он стоит у меня за спиной и смотрит на меня в зеркало. Я вижу огонек собственной гордости в его глазах и ощущаю, действительно его собственностью.

Затем он открывает следующую коробочку.

Я с любопытством наклоняю голову вперед и заглядываю внутрь.

— Что это? — спрашиваю я. Я не могу надеть их. На ложе из черного материала, лежат красочные гаджеты из пластика или возможно силикона.

Его ответ лаконичный.

— Раздвинь ноги.

Мое тело реагирует моментально, волной сексуального возбуждения. Эти игрушки заполнят мое тело. Я подчиняюсь. Он наклоняется и, приподняв мое длинное платье, прилаживает гаджет, чтобы он плотно прилегал к моему клитору, и поднимает трусики. Этот предмет внутри меня ощущается каким-то странным и гладким. Из кармана брюк он достает маленькое устройство, похожее на пульт дистанционного управления, какой бывает у машин и нажимает на кнопку, внутри меня «это» начинает мелко вибрировать.

— Оооо, — мурлычу я. Он вращает диск на пульте, и вибрация становится более жестокой, я кричу: — Эй!

Он выключает ее.

— Венецианская музыка в первоначальном своем значении и новейший вибратор, — поддразниваю я, но меня пленяет идея, установления его тотального контроля над моими ощущениями.

— Это совершенное прикосновение, — мягко говорит он. — Музыка — это страсть. Мы будем смотреть «Коронация Попеи» — это Венецианская опера, наполненная невыносимой чувственностью, и ощущения, которые ты будешь испытывать снаружи будут отражаться внутри твоего тела.

17.

Солнце окрашивает воду кровавыми бликами, мы спускаемся вниз по ступенькам и поднимаемся в гондолу. Вечер прохладный, и Блейк заключает меня в свои объятья. Я наслаждаюсь его прикосновениями. Я знаю, что Кронос ждет меня в Англии, а не здесь, поэтому это моя ночь, мое приключение. Он не имеет права находится здесь, в этом тонущем городе.

Театр — очень старый и полный поблекшего очарования. Туристы здесь вообще отсутствуют. Другие посетители в основном люди пожилого возраста, одетые в элегантную одежду. Все они несут в себе какое-то мрачное достоинство ушедшего времени. Все, кажется, знают друг друга, и один или двое из них даже мрачно кивают Блейку. Все это похоже на какой-то закрытый показ для очень элитной публики. Мы занимаем свои места в одной из лож.

— В этом театре лучшая акустика, чем в некоторых более модных, — объясняет Блейк, прежде чем поднимается занавес, и вибратор начинает почти постоянно пульсировать внутри меня. Сначала я неловко извиваюсь, и чертыхаюсь про себя на этот вибратор, потому что он отвлекает меня от происходящего действия на сцене, но потом постепенно я привыкаю к нему и нахожу свой ритм с его чувственным возбуждением и самой оперой.

У меня появляется ощущение, что я парю вместе с музыкой, которая вибрирует в моем теле.

Опера исполняется на итальянском языке, но Блейк шепотом переводит мне каждую сцену, и даже указывает на значимость некоторых арий. Коронация Попеа представлена богатыми декорациями, ее путешествия, как любовницы римского императора Нерона, который в погоне за ее желанием стать императрицей Рима, оставляет свою власть ради любви. Как Блейк и предупреждал, история полна эротики и декадентства. В сочетании с вибратором между моих ног, я испытываю переживания, не поддающиеся описанию, и не только невероятное возбуждение, но и эмоциональное опустошение, и, возможно, даже растерянность.

В ходе восторженного любовного дуэта, когда Нероном держит Попеа в своих объятиях, пока она гладит его украшенную драгоценными камнями корону, и вибратор на полную мощь возбуждает меня, я с интересом оборачиваюсь к Блейку, задаваясь вопросом, почему он привез меня посмотреть именно эту оперу, где добродетель наказана или казнена, а жадные и неразборчивые в средствах вознаграждены. Это прямой намек на меня? Я жадная женщина для его мира?

Как будто он читает мои мысли, и говорит:

— Прекрасная музыка находится выше понимания человеческих слабостей.

Это правда, я возбуждена и чувствую легкое головокружение. Этот опыт для меня слишком проникновенный. Мне нужно пойти в туалет и посмотреть на себя в зеркало, чтобы проверить, как я выгляжу. Я хотела бы иметь какую-то альтернативу сегодняшнему вечеру. Я слегка касаюсь его запястья.

— Мне нужно в туалет. Подожди меня внизу у лестницы.

Он кивает и встает. Между моих ног пульсация продолжается. Я не знаю, может ли он видеть желание в моих глазах. Я не хочу идти на ужин, я просто хочу вернуться домой и заняться с ним сексом.

В выцветшем зеркале я встречаю свой взгляд. Мои глаза совсем другие. Я меняюсь прямо на глазах. Я слегка касаюсь немного выпирающего кольца на моем клиторе и подумываю избавиться от него, но в внутри понимаю, что это привилегия принадлежит только Блейку. Он его туда поставил, поэтому только он имеет право извлечь его, когда сочтет нужным.

Спускаясь вниз по изогнутой мраморной лестнице, я становлюсь свидетелем его разговора с одним из работников театра, девушкой с черными волосами. Он стоит спиной ко мне, и разговаривает с ней по-итальянски. Я вижу ее восхищенное лицо и странный незнакомый страх зарождается у меня внизу живота. Автоматически я хватаюсь за кованные железные перила, пошатываясь на негнущихся ногах, ступаю на следующую ступеньку, чувствуя, как мое сердце колотиться где-то в ребрах. И судя по всему, что он говорит, и как она завлекающе смеется, и я вижу, как появляется определенный интерес в ее больших, темных глазах.

Я хватаюсь за живот, почти не веря своим глазам, неужели я ревную, причем настолько неразумно, как сумасшедшая, неудержимо ревную мужчину, на которого не могу даже публично предъявить права. Но мысль, что он с кем-то еще, болью отражается в моем животе.

Это что, всегда теперь будет так?

Самая невинная встреча вызывает уйму беспокойства и боли внутри меня, в то время как я вынуждена играть роль невидящей и не слышащей по отношению к внешнему миру? Он разворачивается, и я вижу, как его глаза ищут меня, и делаю шаг вперед, молчаливый вздох облегчения вырывается с моих губ, когда я замечаю теплоту в его взгляде, я успокаиваюсь, страх проходит.

— Я не знала, что ты говоришь по-итальянски?

Он усмехается.

— Нет, но я изучал латынь в школе, поэтому спросить дорогу не составляет труда.

Темная вода, плещется у ступенек палаццо, я шепчу:

— Блейк мы можем подняться наверх, прежде...прежде, чем будем ужинать.

Он с улыбкой качает головой.

— Нет еще, принцесса, — отвечает он по-итальянски, и засовывает руку в карман, и маленькая машина начинает опять жужжать, но теперь зажим, словно лижет мой клитор, почти как язык.

— Ох, Блейк, — выдыхаю я. — Я не могу это больше выносить.

— Можешь, — говорит он.

Я с трудом сглатываю. О какой еде можно думать, если моя киска пульсирует и силиконовый язык лижет мой клитор? Единственная мысль, которая бьется в моей голове это скорейшее освобождение, я уже настолько близка к кульминации, что нахожусь почти на грани.

— А если у меня случиться оргазм за обеденным столом?

— Не случиться. Я его выключу, пока ты будешь есть. Ничто не будет стоять между тобой и едой.

Я в упор смотрю на него.

— Я никогда не говорил вам, мисс Блум, что вы стоите того, чтобы на вас посмотреть, — нагло говорит он, и тянет меня вверх по лестнице.

Он проходит через двойные двери, и я поднимаюсь наверх, чтобы проверить Сораба. К счастью, вибратор останавливается, пока я иду вверх по лестнице. Сораб крепко спит, дверь няни Джерри слегка приоткрыта и видится полоска света, я тихо стучу.

— Войдите, — говорит она.

Я вхожу и вижу, что она лежит в постели и читает. Ее доброе лицо, расплывается в приветливой улыбке.

— Как он себя вел?

— Золото, а не ребенок.

— Я заберу его завтра утром, и вы сможете взять отгул, посмотреть разные достопримечательности.

— Не нужно, дорогая. Я была здесь двадцать лет назад. Мое сердце было разбито от несчастной любови, словно оно было сделано из стекла.

И я вдруг подумала, что невозможно понять все нюансы человека или узнать его историю жизни, просто посмотрев на него или зная всего нескольких дней. Моя мама часто говаривала: «Ты можешь есть пуд соли с кем-то в течение пяти лет и никогда не узнать этого человека до конца.»

Я нахожу Блейка в обширной, великолепной, отделанной в красных тонах столовой. Он стоит у камина, и разглядывает массивный портрет надменного мужчины в богатой элегантной одежде, в котором угадывается явное сходство с Блейком. При моем появлении, он оборачивается. Сходство настолько поразительное, что сразу видно, что этот мужчина явно является его предком. Те же аристократические скулы, переходящие в массивный подбородок, такие же черты, я заметила у матери Виктории. Эти семьи не смешивают с легкостью свою кровь с кем попало, потому что очень озабочены чистотой своей генетической линии, которая явственно отражается на их лицах.

Пока я двигаюсь по направлению к нему, вибрация между моих ног возобновляется.

— Вашей семье всегда принадлежал этот дом?

Он хмурится, когда я начинаю задавать вопросы о его семье, я тут же чувствую, как он как бы отстраняется от меня.

— Да, мы ведем свое начало от Черных Венецианцев, потом наша ветвь перебралась в Германию, пока не пересекла Атлантику. (Орден «Черные Венецианцы» или «Черная Знать» — элита, которая появляется в XIV и расцветает к XVI веку в Венеции, породнившись с монархами и аристократией, и в то время исключительно ходиит в черной богатой одежде.)

— Он очень красивый. Ты часто здесь бываешь?

— Я не был в этом доме много лет, — отвечает он, и переключает вибратор на функцию лизания языком.

Я начинаю извиваться.

— Мы собираемся ужинать?

Ужин подает мрачный, молчаливый мужчина в белом пиджаке, которого зовут Энцо. Я почти не в состоянии есть, хотя Блейк верен своему слову и выключил гаджет, но я так возбуждена, что едва могу дождаться окончания ужина. Я вообще не чувствую никакого вкуса подаваемых блюд. Когда Блейк отодвигает свою пустую чашку кофе, я вскакиваю.

— Что за спешка? Тебе бы только обменять силиконовый язык на мой.

Я сдавленно охаю и умоляюще обращаюсь к нему:

— Пожалуйста, мы можем сейчас подняться наверх?

— Нет, я хочу видеть тебя полностью лежащей пластом сегодня вечером, — говорит он, поднимая бутылку шампанского и наполняя наши бокалы. — Я хочу, чтобы ты кончила сегодня намного сильнее, чем раньше, — обещает он, и вибратор вибрирует и лижет в моих трусиках с удвоенным темпом.

Я опускаюсь назад на стул и подношу бокал к своим губам, который очень красив и напоминает сделанное руками стеклодува произведение искусства. Длинная тонкая ножка поднимается от декоративного рисунка, изображающего памятник Св. Марку, и переходит в нежный бокал для шампанского.

— Mнннн, — он берет мое запястье, и пробегает слегка пальцами вверх по моей руке до локтя. Моя кожа стала очень чувствительной и у меня появляется неоспоримое желание сесть на него с широко расставленными ногами в этом огромном красном зале.

— Я никогда не встречал женщину с такой кожей, как у тебя, — мурлычет он и в упор смотрит мне в глаза. – Ты даже не представляешь, насколько соблазнительной ты выглядишь прямо сейчас?

Я с усилием сжимаю свои бедра и качаю головой.

Мы идем вверх по изогнутой лестнице в нашу спальню. Лунный свет льется через высокие окна, создавая длинные лунные дорожки на полу.

Он поворачивается ко мне и аккуратно снимает платье, отбрасывает его назад, и оно кучкой материала приземляется на зеленый с золотым парчовый стул. Он опускается на корточки, наклоняется вперед и целует мой лобок, закрытый трусиками. Этот жест настолько неожиданный, напитанный чем-то эротическим, что мое тело начинает гудеть. Он спускает мои трусики вниз к ногам.

— Расставь ноги, — я мгновенно повинуюсь. Блейк убирает гаджет, и я чувствую, как мое тело проседает в облегчении, как будто выдыхая. Его пальцы скользят в мои складочки и входят в отверстие. — Ты — совсем мокрая, — говорит он.

Я беспомощно киваю, мои руки сжаты в кулаки, сдерживая саму себя.

— Что ты хочешь, принцесса?

— Тебя.

Он медленно качает головой, его глаза смотрят на меня с какой глубокой чернотой.

— Мне нужно больше деталей. Скажи полнее, что ты хочешь.

— Я хочу почувствовать тебя внутри себя, — бормочу я.

Он снова отрицательно качает головой.

— Детали, Лана. Опиши мне подробнее, что ты хочешь.

И таким образом, он вынуждает меня описать досконально точно, что именно я хочу, словами во всех подробностях, что несомненно в любое другое время заставило бы меня яростно покраснеть. И заплетающимся языком, я говорю ему, что хочу, чтобы его ненасытный большой член вошел глубоко в мою киску и жестко трахал меня...

Он вставляет мне кляп в рот.

— Здесь тонкие стены и у них есть уши, — шепчет он. Во мне поднимается волна не согласия, но только на какое-то мгновение, потому что я и так слишком далеко зашла, чтобы искать скрытый смысл.

Его крепкие руки хватают меня за бедра и насаживают на член.

Стержень массивной плоти толкается глубоко в мое тело. Вместо того, чтобы двигать меня вверх и вниз по всей длине члена, он заставляет двигаться меня взад и вперед, делая из меня наездницу, словно я скачу на буйволе. Я словно участвую в скачках с препятствиями на нем. Мое тело двигается далеко вперед, как будто я один из тех велосипедистов, которые соревнуются в велогонке Тур де Франс, но его рот легко дотягивается до моей груди.

Он захватывает одну и жестко сосет ее, и мои потные бедра двигаются и снова скользят по его сильным, упругим бедрам, пока толстый член внутри меня, двигается, словно рычаг тормозов. Я чувствую, как волна напряжения окатывает меня полностью, за считанные минуты, я кончаю. Пронзительно крича, как бэньши, я кончаю быстро и мощно. Господи, спасибо за кляп, но я потеряла его. Я полностью потеряла даже себя, мои зубы стучат друг от друга, и конечности продолжают подрагивать.

Я лежу на его горячем теле, и мои губы покоятся на его влажном лбе. Я насытилась. Он по-прежнему твердый, как камень и находится внутри меня, и продолжает сжимать мои соски, которые болезненно пульсируют. Теперь его очередь, и опять он будет моим. Наступит день, когда у меня будут только воспоминания о том, что мы делали вместе.

Я проснулась очень рано утром, вернее еще ночью, до конца, не осознавая где нахожусь. Всего лишь два часа ночи и, кажется, вся Венеция спит. Я встаю с постели и иду босиком тщательно отполированного из темного дерева пола по направлению к окну с видом на соединяющиеся каналы и мощеными булыжниками тротуары. Слегка ежась от холода, стою в прохладной ночи, прислушиваясь к звукам набегающей мутной воды, которая бьется о покрытые мхом, старые камни. Серный запах, словно медленно гниющих яиц, поднимается из каналов и ударяет мне в нос. Сейчас меня ничего не беспокоит. Для меня быть с Блейк в городе, окутанным пресловутой славой и красивой каменной кладкой — мечта.

А потом, возникает мысль, которая когтями впивается в мое сознание, вызывая чувство сильной опасности. Кто или что такое Кронос?

Я слышу шорох позади себя, и поворачиваю голову, Блейк, приподнявшись на локтях, наблюдает за мной. В серебристом лунном свете, он кажется богом — Атлантом или Марсом или Аполлоном. Он обнаженный поднимается с постели, и его движения, в которых сквозит крадущееся изящество красивого животного, направляется ко мне, наклонившись, он целует меня. Я нежусь в тепле его горячего тела. Но мои мысли заставляют отчаянно хотеть поцеловать его.

Он поднимает голову и внимательно смотрит на меня. В лунном свете его глаза темные бездонные колодцы.

— В чем дело? — спрашивает он, присаживаясь рядом.

— Ничего, — лгу я. — Я думаю, что слишком взволнована, чтобы заснуть.

Он вздыхает и продолжает:

— Что случилось, Лана?

— О чем ты говорил с работницей театра?

Он садится на пятки.

— Какой работницей?

— Ты знаешь, когда я ходила в туалет.

— Ах... я спросил, есть ли где-нибудь поблизости кафе мороженое. А что?

Я опускаю глаза вниз, не в силах встретиться с ним взглядом и не в силах скрыть печаль, которая сквозит в моем голосе.

— Я просто подумала, может ты...может ты нашел ее привлекательной.

— Что?

Я смотрю на него.

Он накрывает мои холодные пальцы своей большой теплой ладонью.

— Я поведаю тебе секрет.

Я киваю, это будет первый секрет, который мне предстоит узнать.

— Я хотел тебя, с самого первого момента, как увидел. Не в том смысле, как раньше я хотел, других с длинными ногами, округлой задницей, в платье, обтягивающем выступающую форму груди. Когда я увидел тебя, я готов был сделать все, чтобы ты стала моей. Я бы заплатил любую цену той ночью, чтобы купить тебя.

— Ох, Блейк, — вздыхаю я. Я хочу ему сказать, что его слова означают, что он любит меня, даже пусть совсем чуть-чуть, но я молчу, потому что не хочу больше подталкивать его, ведь я могу услышать то, что совсем не хочу. Мне кажется, что это намного умнее, оставить какую-то не досказанность, нежели услышать то, что не хочешь.

— Мне следует показать тебе, как сильно я тебя хочу? — спрашивает он тихо.

Я киваю, и он встает. Я тяну к нему руки, словно ребенок, и он подхватывает меня на руки и несет в кровать по истине царских размеров. Я глубоко вздыхаю, чувствуя тепло его тела, прижимающееся ко мне. Какое-то время слышится только мягкий шелест белого белья и мимолетные вздохи. Затем начинается яростные, стремительные толчки. Пока дрожь, словно серебряный взрыв, проходит через меня, и я снова парю среди мерцающих звезд. Только здесь я могу спрятаться от Кроноса. Я уцепляюсь за эти сильные упругие ягодицы, когда он находит свое освобождение, и выплескивает свое семя внутрь меня.

Полусонно я свертываюсь калачиком, прижавшись к нему, и скоро глубоко сплю, как и все остальные в этом вонючем, тонущем городе.

18.

После поездки на стеклодувную фабрику мы возвращаемся, и улетаем на частном самолете: миновав очереди на паспортный контроль, и ожидание багажа. По прилету, Блейк не едет с нами, у него должна состояться деловая встреча. Он пытается убедить меня не отпускать няню на сегодня, но я отказываюсь, поэтому няня садится в такси и отправляется к себе домой.

Я держу Сораба на коленях и смотрю в окно. Я чувствую себя немного подавленной. Пока мы едем в пентхаус, мои навязчивые думы возвращаются, и то, что я старалась не задумываться о словах, сказанных матерью Виктории, сейчас отчетливо барабанят в моей голове, собираясь в улей и создавая полный кавардак. Их шепот отчетливо слышен в тихой квартире. Я чувствую себя одинокой и мне становится страшно.

Звонит Джек, и я сразу же приглашаю его к себе.

— Ты только что вернулась из отпуска. У тебя, наверное, накопилась тысяча вещей, которых необходимо сделать. Я не буду тебе мешать, приду завтра, — говорит он.

— Нет, никаких завтра. Пожалуйста, приходите сегодня, сейчас, если можешь. Мне хочется увидеть тебя снова.

— У тебя все в порядке, Лана?

Я смеюсь.

— Конечно. Я просто хочу увидеть крестного моего сына снова. Ведь в этом нет ничего плохого, правда ведь?

Он смеется в ответ, таким знакомым и родным смехом.

— Нет, но ты расскажешь мне, если есть какие-то проблемы, правда?

— Да, да, да. Через сколько ты будешь?

— Полчаса.

— Тогда увидимся, — я прекращаю разговор и чувствую облегчение.

— Мистер Джек Айриш желает подняться к вам, мисс Лана, — через полчаса сообщает мистер Наир по телефону.

— Прекрасно. Проводите его, — говорю я, открывая переднюю дверь и выхожу в холл перед лифтом. Лифт открывается, и появляется Джек, ему несколько не комфортно. Я вижу, как он немного растерен от окружающей обстановки.

— Мой, мой, Джек, — говорю я, — это что новая рубашка? Не предполагала, что когда-нибудь увижу тебя в красном.

Он краснеет, я даже не предполагала, что он умеет краснеть.

— Элисон приобрела, — бормочет он, выходя из лифта.

— Эй, тебе идет. Действительно. На самом деле, очень классно.

— Ты что-то быстра и легко сыплешь комплиментами сегодня.

— Да, — соглашаюсь я, и окунаюсь в его объятья. Они такие знакомые, мне так спокойно и хорошо в его руках. Я люблю Джека. Я по-настоящему люблю его. Он напоминает мне, первый луч солнца после особенно мощного продолжительного ливня, который зовет тебя на улицу поиграть. Я делаю шаг в сторону.

— Пойдем, я покажу тебе квартиру.

Мы заходим внутрь, и я поворачиваюсь к нему.

— Вау, — говорит Джек. — Это место должно быть чего-то стоит.

— Да, ты еще не видел открывающегося вида, — я тяну его в сторону балкона.

— Поразительно, не правда ли?

— Сама квартира, как и окружающий вид так же способны вызвать приступы мании величия, — нежно говорит он. Мы стоим в тишине в течение минуты, смотря на парк, потом он поворачивается ко мне. — Где проказник?

— Спит.

— Опять?

Я смеюсь, потому что с Джеком мне очень легко.

— Хочешь хорошего кофе?

— Что за вопрос?

— Пойдем.

Я включаю какую-то музыку, и мы сидим на диване, попивая капучино.

— У тебя голова дом советов, поэтому что ты знаешь о Кроносе?

— Странный вопрос.

Я делаю глоток горячей жидкости.

— На днях услышала от кого-то и вдруг поняла, что я ничего о нем не знаю.

— Я не силен в греческой мифологии, но, по-моему он был Богом, который съел своих детей. Он также известен под другими именами Сатурн, или Отец Времени.

— Бог, который съел своих детей?

— Да, он хотел остановить пророчество, что его собственный ребенок свергнет его или что-то в этом роде.

Я с сожалением киваю, мне совсем не нравится то, что он говорит. После того, как Джек уйдет, я проведу свое собственное расследование.

— Ты счастлива, Лана?

— Нет, — говорю я, прежде чем могу остановить себя.

Его чашка кофе замирает на пол пути к губам.

Я прикрываю рот кончиками пальцев, понимая, что сболтнула что-то ни то. Я не могу рассказать ему о Кроносе, поэтому начинаю выдумывать.

— Нет, стой. Я просто сказала, не совсем то, что имела ввиду. Я не совсем несчастлива, — я опускаю подбородок на руку. — Но ты же знаешь, что я чувствую к нему. Это своего рода пытка, так любить кого-то, кто не любит тебя. Я словно мертвая оса, плавающая в его бокале с шампанским. Я разрушаю его совершенную жизнь, его превосходные планы, — и все же это даже слишком, чем правда. Блейк не счастлив. Есть что-то, что разрушает его изнутри, но он не скажет мне, что это такое.

Джек ставит свою чашку на низкий столик.

— Ты несчастна, милая моя, — говорит он с таким сочувствием, что я вдруг, наполняюсь жалостью сама к себе, и пытаюсь сморгнуть выступившие слезы. Джек тянет руку, чтобы меня обнять.

— Не трогай ее.

Ожесточенность, прозвучавшая в словах, заставляет меня вздрогнуть. Я поворачиваю голову и вижу Блейка, стоящего в дверях гостиной. Мы не слышали, как он вошел, видно его шаги заглушили толстые ковры и музыка.

Его лицо, словно грозовая туча. Я виновато вскакиваю, мои щеки пылают, и в этот момент понимаю, что ничего плохого не сделала. Мы не сделали ничего плохого. Из-за чувства невиновности, мой голос становится сильным.

— Мы просто разговариваем, Блейк. Джек — мой брат.

Блейк не смотрит на меня.

— Он не твой брат. Он влюблен в тебя.

— Ох! Ради Бога, — гневно кричу я, и оборачиваюсь к Джеку, ища поддержки из-за искажения наших отношений, и остолбеневаю.

Джек смотрит на меня с такой непередаваемой болью, измученными, выразительными глазами. Блейк прав. Мой Джек влюблен в меня. Глубоко. Безнадежно. Возможно, в течение многих лет. Это невозможно, что я была так слепа, и так глупа. Только обе наши матери знали это, и он сам.

— Джек? – шепчу я. Я хочу, чтобы он все отрицал, тогда все вернется, как прежде будет несложно, красиво, но он сжимает губы в тонкую линию и идет к двери. Тупо, я наблюдаю, как Джек проходит мимо Блейка, их плечи почти соприкасаются, но не совсем. Он уже в коридоре, когда я прихожу в себя и мои ноги бегут к нему. Блейк ловит меня за руку.

— Позволь мне пройти, — шиплю я.

Он смотрит на меня, безжалостно поблескивая глазами.

— Я не разрешаю, — рычит он.

— Пожалуйста... он нуждается во мне сейчас.

— Твоя жалость — это последнее, что ему нужно.

— Я не предлагаю ему жалость. Я предлагаю ему дружбу.

— Ему не нужна твоя дружба. Он хочет тебя в своих объятиях и в своей постели. Ты можешь дать ему это, Лана?

Мы стоим здесь, уставившись друг на друга, воздух вокруг нас становится напряженным и колючим. Он отпускает мою руку и делает шаг в сторону. Я опускаю голову вниз, полностью раздавленная моей потерей, Блейк обнимает меня и притягивает к себе.

— Я сожалею, малышка.

Я прислоняюсь щекой к его твердой груди, в моих глазах нет не слезинки. Когда происходят крупные потери, слезы приходят не сразу. Я поняла это, в то время, когда потеряла маму. Слезы приходят, когда ты действительно готова отпустить этого человека, но я отказываюсь освобождать Джека. Вероятно, он влюбится в кого-то другого и забудет меня, и тогда мы снова будем братом и сестрой снова. Я чувствую, губы Блейка на своих волосах и начинаю плакать. Не из-за потери Джека, я никогда не потеряю Джека, из-за потери Блейка, потому в глубине души, я прекрасно понимаю, что не смогу его удержать. Из-за Кроноса, потому что все, что для меня ценно и что я действительно люблю, всегда так происходит, что забирают у меня. Блейк не понимает, почему я плачу или цепляюсь за него и не могу оторваться. Я пью вино, произведенное в конце этого лета, и в этот вечер я позволяю себе напиться в стельку.

19.

На следующее утро, когда я приезжаю к Билли у нее есть сюрприз для Сораба. Красивая лошадка-качалка от Mamas & Papas.

— О мой Бог! – восклицаю я. — Ты не должна покупать это. Эта игрушка, должно быть, стоит целое состояние, — я иду к лошадке и касаюсь мягкого коричневого материала, и рта лошади.

— Нет, я попала прямо в точку.

Я в смятении вглядываюсь в ее лицо. Пытаясь представить, как она тащила из магазина такой большой предмет в руках.

— Зачем, Билли?

Она пожимает плечами.

— Ничего страшного. Большие корпорации закладывают расходы на мелкие кражи, похоже она стала частью их текущих расходов.

— Когда у нас будет свой собственный бизнес, мы тоже будем учитывать в текущих расходах воровство?

— Черт, нет.

Я поднимаю брови и скрещиваю руки на груди.

— Хорошо, — говорит она. — Но я не понесу ее обратно.

Я смеюсь, потому что Билли неисправима. Иногда мне хочется, чтобы я была похожа на нее. Ее жизнь кипит от обилия приключений, она принимает все в десятикратном размере.

— Слушай, Билли, я знаю, почему ты это сделала, но тебе совершенно не стоит конкурировать с Блейком. Ты тетя Сораба. Ты всегда будешь здесь, — слова застревают у меня в горле, ноя все равно выплевываю их: — А Блейк не будет.

— Я сожалею, Лана.

— Тебе не следует извиняться передо мной.

— Я сожалею, что ты не можешь заполучить Блейка.

— Да. Это облом.

— Я достаю бутылку водки, — звонко предлагает она.

Я улыбаюсь.

— Нет, но с удовольствием выпью чашку чая.

Мы сидим за кухонным столом с нашим чаем, когда раздается звонок в дверь.

— Кого-нибудь ждешь?

— Да, Джек сказал, что может зайти.

— Ох!

Она идет открывать дверь.

— Привет тебе.

— Привет и тебе, — говорит Джек и входит.

— Привет, Джек, — мягко приветствую я.

— Привет, Лана, — он не ожидал меня здесь увидеть. Его глаза очень грустные. Я не помню, чтобы когда-нибудь видела его в таком состоянии. Теперь, когда его секрет раскрыт он, кажется, бесцельно пустым и побежденным. Он выглядит как мужчина, у которого разрушены все мечты и надежды, и он просто стоит тут, глядя на осколки, своего разрушенного счастья в полном недоумении.

Я подхожу к нему, и он смотрит на меня с измученным выражением.

— Я оставлю, вас вдвоем, — говорит Билли, и исчезает у себя в комнате.

— Нам надо поговорить, — говорю я.

— Не о чем говорить, — отвечает он, но его глаза пылают, и я чувствую, что он хочет мне что-то сказать, что-то ужасное.

— Ну, говори уже, — призываю я.

— Я уезжаю в Африку в ближайшее время. Я сам попросился, я буду работать волонтером медиком.

Я вздыхаю и чувствую, как в уголках глаз наворачиваются слезы.

— Куда в Африку?

— В Судан.

— На сколько?

Он пожимает плечами, мелькает мимолетная, еле заметная улыбка, и через эту улыбку старый Джек все еще пытается вернуться.

— Пока не почувствую себя лучше, думаю.

Я киваю, и уговариваю себя не плакать. Я собираюсь быть сильной перед с ним. Сделать его уход легче и проводить его хорошо.

— Прежде чем я уйду ты...поцелуешь меня, Лана?

Мой рот широко раскрывается, в немой букве О, я в упор смотрю на него. Первая мысль, которая проносится со скоростью света у меня в голове: я люблю Джека. И не могу отказать ему в такой мелочи. Вторая мысль: мой рот принадлежит Блейку. И тут я вспоминаю, как Блейк сказал: «Я не разрешаю».

— Забудь, забудь, — говорит Джек, и поворачивает к двери. Несколько секунд я стою, словно замороженная, а потом со всех ног бегу за ним. Он останавливается в коридоре и смотрит на меня.

— Да, — шепчу я.

Я обязана ему всем. Это мой Джек. Он отдаст свою жизнь за меня. Я люблю его. Я любила его всю свою жизнь. Один прощальный поцелуй. Какой вред он может сделать? Поцелуй уже обречен.

Он делает шаг ко мне, широкоплечий, уверенный в себе, не сомневающийся. Тот старый Джек в каждой линии, в каждой черте лица. Он останавливается. Я смотрю в его светло-голубые глаза, которые совершенно не похожи на Блейка или мои. «Призер», так не однократно называла его моя мама. Он мог иметь любую девушку. Все девчонки в школе называли его Мистер Импровизация, а он был влюблен в меня все это время.

Он берет в руки мое лицо, дотрагиваясь легко словно крылышки бабочки. Нет огня в его глазах, нет похоти. Есть только свет любви, такой любви, что мое дыхание перехватывается в горле. Это свет наполняет меня такой любовью, что я утопаю в ней полностью, заставляя мое тело оцепенеть. От него исходит запах мыла и какого-то дешевого одеколона, но он такой чистый, родной, безопасный.

Нежно, нежно его губы опускаются на мои.

И когда они накрывают меня, я начинаю дрожать от удивления, что это Джек. Всю свою жизнь он постоянно удивлял меня, и глубина его удивлений безгранична. Как и в тот раз, когда он был без рубашки и, повернулся к банде, рыча, как дикий зверь: «Кто следующий?» Он поистине непостижим.

Его поцелуй сначала начинается мягко и безнадежно, но в Джеке присутствует что такое, на чисто физическом уровне, что мое тело начинает откликаться ему. Где ты научился так целоваться? Думает мой ум, рассеянно удивляясь. Я стою в бетонном коридоре в многоэтажке и целую моего брата. Я люблю прекрасного, удивительного мужчину, который влюблен в меня, и в которого я могла бы влюбиться, если бы только он поцеловал меня полтора года назад.

Черт, что я делаю?

Я кладу руки ему на грудь, и отталкиваю его, он сразу же отодвигается.

— Почему ты не сказал мне? — шепчу я.

— Не думаю, что ты была готова, — с горечью говорит он, и разворачивается, чтобы уйти.

— Джек.

Он слегка поворачивает голову.

— Пожалуйста, берегите себя.

Он не отвечает, просто выходит за дверь. Я смотрю вслед, пока он не исчезает на дороге. Затем аккуратно закрываю входную дверь Билли и ухожу. Сораб побудет в безопасности с ней несколько часов. У меня нет цели, я просто иду пешком по направлению к улице Святого Джона Вуда. Я чувствую себя так, словно меня разорвали на части. Я действительно никогда не подозревала, что он влюблен в меня. Теперь он собирается в страну, которая ведет опасную войну, и он может никогда не вернуться. Я не знаю, сколько я уже иду, но вдруг понимаю, что фактически очень близко нахожусь к пентхаусу. и моя собственная голова от такого количества дум просто отупела. Я не в состоянии отправиться обратно, чтобы забрать моего сына и понимаю, что мобильник и сумочку забыла в коляске.

Нахожу телефонную будку и звоню Билли, которая с удовольствием соглашается подержать Сораба еще несколько часов. Я зайду в квартиру, отдохну полчаса, а затем вернусь к Билли. Я приветливо машу мистеру Наиру и захожу в лифт. В лифте я оседаю у стены. Я так устала, я держалась пока прошла несколько миль, я никогда раньше не чувствовала себя такой усталой. Билли права. Я стала только оболочкой, такой я не была раньше.

Я открываю входную дверь и вижу Блейка, стоящего в коридоре. Я останавливаюсь и пристально смотрю на него. Почему он дома? У него какое-то странное выражение на лице, которого я никогда не видела прежде.

Молниеносно он пересекает комнату и закрывает дверь. Он наклоняет голову, чтобы поцеловать меня и отшатывается от меня, словно обжегшись. Его глаза сверкают ярким пламенем. Потом все стало происходить с такой скоростью, что для меня осталось каким-то размытым и молниеносным, мой усталый ум отказывался это все переваривать. Он хватает меня за плечи и уже в следующее мгновение, отрывает от пола, и я ошеломленно лежу на спине на ковре с ним, склонившимся надо мной, словно хищник и его глаза сверкают такой яростью, что я не узнаю их. Он задирает мою юбку кверху и разрывает трусики, отбрасывая их в сторону. Затем хватает меня за колени и раздвигает широко ноги, опускает свою голову между моих ног, и к моему бесконечному ужасу, обнюхивает меня, как животное.

Я так потрясена и унижена, что все мое тело сводит судорога.

Когда он поднимает голову и смотрит на меня, я с ужасом встречаю его взгляд, утратив дар речи. Дикое, агрессивное выражение на его лице исчезает так же быстро, как и появилось. Я смотрю на него почти с недоверием. «Я только что видела его потерявшего весь свой контроль», — где-то на задворках моего мозга проносится мысль. Я нахожу в себе силы для борьбы, поднимая себя на локтях, передвигаю свои ноги на ковре и с силой толкаю их подальше от него. Он хватает меня за лодыжку. Я бью его другой. Он хватает вторую ногу тоже и тянет меня к себе. Я беспомощно скольжу по ковру, как тряпичная кукла, придвигаясь к нему все ближе.

— Нет, — рычит он. — Я чувствую запах мужчины на тебе.

Я лежу плашмя на ковре, его лицо так близко нависает над моим и закрываю глаза.

— Я поцеловала Джека.

— Почему?

— Потому что он уезжает в страну, которая ведет войну. Потому что я, возможно, никогда не увижу его снова. Потому что он попросил меня. Потому что он никогда не просил у меня ничего, — всхлипываю я. Слезы начинают бежать по моим вискам вниз к волосам. Я чувствую себя шокированной и побитой. Я влюблена в человека, который бросил меня на пол и обнюхал мои половые органы, ища запах другого мужчины. Запах другого мужчины на мне, показал скрывающиеся территориальные и защитные инстинкты холодного банкира. Инстинкты в моем понимании — разрушительные и дикие.

Он обнимает меня руками и прижимает к себе

— Ш-ш-ш... я сожалею, прости. Я не хотел напугать тебя, — растягивает он слова.

Но я не могу перестать плакать.

— Пожалуйста, не плачь. Ты не сделала ничего плохого. Я просто не могу думать о тебе с кем-то еще. Я даже не хочу, чтобы с тобой в одной комнате находились другие мужчины, — признается он.

— Что случилось с нами, Блейк? – шепчу я.

— Ничего не случилось с нами. Я просто на мгновение потерял голову. Я не думал, действовал на чистом инстинкте.

— Что произойдет после 42 дней, Блейк?

Он смотрит с болью на меня.

— Я не знаю, но ты должна верить мне, что я действую в твоих интересах?

— И что включает мои интересы, Блейк?

Он тяжело вздыхает.

— Ты узнаешь через тридцать один день.

Нежно он начинает целовать мои веки, мои щеки и заканчивает моим ртом. Он целует жестко, с силой открывая мои губы и позволяя своему языку поглощать мой рот. Собственнически, владея, возвращая метку на то, что принадлежит ему, стирая все признаки и память рта другого мужчины. Он расстегивает мою блузку, обхватив грудь, снимая бюстгальтер. Блузка легко соскальзывает с моих плеч на ковер, юбка отправляется следом.

Мы занимаемся сексом на полу около входной двери. Шок и сдерживаемые эмоции делают оргазм таким мощным и взрывным, что я чувствую себя так чертовски плохо, у меня фактически нет сил и мне кажется, что я засну прямо перед этой дверью. Он подхватывает меня и несет в кровать.

— Я должна забрать Сораба у Билли, — шепотом говорю я, потому что у меня нет сил, даже сказать это в полный голос.

— Том уже поехал за ним. Спи.

Видно, я проспала много часов, когда проснулась в 7:00 утра. Я вижу свет из-под двери Сораба, одеваю халат и подхожу к двери, открыв, замираю. Мое сердца завязывается узлом. Блейк укачивает Сораба на руках. Я отказала Сорабу в отце, также как отказала Блейку в его сыне. Я никогда не думала, что смогу увидеть Блейка таким домашним. Он поднимает голову вверх и улыбается.

— Ах, ты проснулась?

Я улыбаюсь в ответ.

— Ты хорошо спала?

— Да, спасибо, — говорю я, хотя это не так. В эти дни я все время просыпаюсь усталой и разбитой. Надеюсь, что я ничем не заболела. — Хорошо, дай мне его. Ему, наверное, нужно поменять памперс.

— Не надо, все сделано.

— Ты сменил памперс?

— Это не так уж и сложно, не ракету же запустить в космос.

Я подхожу к Сорабу и протискиваю палец внутрь памперса, тот сидит идеально, надо сказать, у него потрясающе получилось.

— Когда ты научился одевать памперсы на ребенка?

— Я наблюдал за тобой.

— Хмм... я думаю, мне нужно подогреть ему бутылочку.

— Нет, не надо, я только что покормил его.

— Быстрая обучаемость, не так ли?

— Похоже, ты не веришь, — говорит он и улыбается, и в нем появляется что-то мальчишеское и привлекательное, как будто это был не он, поваливший меня на пол и ищущий запах другого мужчины у меня между ног.

Он передает мне Сораба.

— Я надеюсь, ты голодна. Ужин будет подан через полчаса.

— Умираю от голода, — говорю я его удаляющейся спине.

Вино из старых винных винтажных погребов во Франции, принадлежащих Баррингтонам, стейки отлично сочные и нежные, салат уже готовый, но безупречно украшен и посолен. Я смотрю с удивлением на мужчину, который сидит напротив меня в черной рубашке, выцветших голубых джинсах и с босыми ногами. Похоже, я действительно не верю.

Он прекрасно научился готовить, пока мы были порознь!

20.

Билли удивляет меня своим ранним звонком утром, она сообщает, что о чем-то хочет рассказать мне.

— О чем? — спрашиваю я.

— Я расскажу тебе, когда ты приедешь сюда, — говорит она, ее голос настолько очаровательный, и я понимаю, что меня ждет сюрприз.

Через какое-то время я вхожу в квартиру Билли с Сорабом.

— Я здесь, — кричит она из ванной. Я захожу и сажусь на опущенную крышку унитаза и первое, что замечаю — у нее на глазах нанесены блестящие зеленые тени.

— Боже мой, вы только посмотрите, похоже, ты повеселилась этой ночью.

Она широко улыбается.

— Вчера я ходила во «Фридж».

— С кем?

— Сама с собой!

Я хмурюсь.

— Почему?

— Просто захотелось.

— Ну и?

— Я разрешила мужчине возбудить меня.

— Что? — ее сообщение вызывает у меня такое удивление, что у меня в прямом смысле отвисает челюсть.

— Что я могу сказать? Огромный мужчина, я имею в виду, что он действительно очень большой, с мускулами, которые похоже, начинаются чуть ли не от ушей, сказал мне, что татуировки на моей шее самые прекрасные, которые он когда-либо видел.

Я начинаю хихикать.

— Все в порядке. Вполне возможно, что он подкатывает к каждой девушке и говорит ей то, что именно та хочет услышать, а не то, что говорят все кругом, что это уродливо и некрасиво. Но никто никогда не думал, и тем более не говорил мне, что мои татуировки красивые. Не ты, и даже не Летиция. И этим он меня заинтересовал.

— Но ты не любишь мужчин.

— Поэтому я ему ответила: «Спасибо, парень, но я лесбиянка».

— А он? – подталкиваю я ее.

— А он ответил, что это лишь потому, что я не была еще в его постели. Признаться, от такого заявления, я немного прибалдела и была заинтригована, столь высокой надменной самоуверенностью с его стороны. Поэтому, недолго думая, ответила, что с удовольствием трахну его, но не собираюсь сосать его член или делать что-то в том же духе, чтобы он губы то не раскатывал.

— Билли! — протестую я.

— Нет смысла прикидываться скромницей. Я не собираюсь отсасывать у мужчин. Он даже не удивился, а просто ответил, что это не самое важное для него, и мы отправились к нему.

— Ну и? — я с трудом верю своим ушам.

— И это было на самом деле очень впечатляюще. Ты знаешь, я всегда готова взять контроль в свои руки, вернее я его даже не выпускаю. Он не позволил мне этого, был очень строгим и властным, и, черт побери, слишком сильным. Я никогда не имела никого...ну...такого властного в постели. Это явно что-то новое, что-то к чему я еще не привыкла.

— Так ты наслаждалась сексом с мужчиной?

— Я ненавижу говорить да, это связано с моей самоидентичностью, но да, я говорю — да. Утром он принес мне завтрак, тьфу, сосиски и яйца.

Я почти рассмеялась.

— И что ты сделала?

— Я его съела весь.

— Что?

— Было не плохо.

— Билли, у тебя не было нормального завтрака уже давно!

Она смеется.

— Ты собираешься встретиться с ним снова?

— Возможно. Он взял мой номер, но будет в отъезде в течение месяца. Если суждено, то я увижу его снова, если нет, то значит так тому и быть.

— Но ты хочешь увидеть...

— Да... думаю, хочу. В нем есть что-то интригующее.

— Означает ли это, что ты уже не лесбиянка?

— Хм, не пойми меня неправильно. Но к тебе я испытываю больше желания, чем к нему, но, возможно, я не только лесбиянка, а еще и бисексуалка.

— Как его зовут?

— Роуз, Джером Роуз.

Я прикусываю нижнюю губу.

— На самом деле, мне тоже есть, что рассказать тебе.

— Да, оставим это на потом. Что?

— Я не хочу тебя ошарашивать, но...

— Не бойся, я не впаду в ступор. Так, что рассказывай.

— Ко мне приходила мать Виктории.

— Проклятье! Слишком быстро. Дай я угадаю, она настаивала, чтобы ты оставила Блейка?

— Да, она меня предупреждала, но самое смешное заключается в том, что мне кажется, что она предупреждала меня, желая мне добра.

Билли фыркает с отвращением.

— Ты случайно не стукнулась головой?

— Сначала выслушай меня, хорошо?

— Я вся в внимании.

— Весь разговор был каким-то очень туманным и загадочным, но она предупредила меня, что мне грозит опасность.

— Сейчас ты доведешь меня до нервного срыва. Какого рода опасность?

— Она не сказала, но это какая-то важная персона, которую боится даже она, и я должна отдавать себе отчет в этом. Она пришла не для того, чтобы увидеть меня, вопреки своим представлениям обо мне, но все же пришла.

— Что точно она сказала?

— Она сказала, что я должна остерегаться Кроноса.

— Кто черт возьми, это?

— Я не знаю. Но он — Отец Времени или Бог Времени. Обычно изображается в виде старика с седой бородой. Согласно греческой мифологии Кронос сверг своего отца, из-за страха пророчества, что его постигнет та же участь, он съел всех своих детей, как только они родились.

— Прелестно. Какое к тебе это имеет отношение?

— Я не знаю. Я пытаюсь найти ответ.

— Почему бы тебе не спросить Блейка?

— Потому что она сказала, не доверять никому, и я не уверена…

— Ты не доверяешь Блейку! – глаза Билли стали просто огромными.

— Это не значит, что я ему не доверяю. Я доверяю ему свою жизнь, но он определенно скрывает от меня что-то важное. Кроме того, он сказал мне, что чем меньше я знаю, тем больше буду в безопасности.

— Господи, Лана, в какое дерьмо ты впуталась?

21.

Я просыпаюсь полностью уставшей и измученной.

Фактически, ночью я была мертвой для всего мира, я даже не проснулась на рассвете, чтобы подойти к Сорабу. Блейк все сделал сам. Перед тем, как уйти на работу, он нежно трясет меня за плечо, я с трудом открываю глаза, и спрашивает:

— Может следует вызвать Джерри, чтобы она сегодня посидела с Сорабом?

Я отрицательно качаю головой.

— Нет, я в порядке.

— Хорошо, я позвоню тебе днем.

Я заставляю себя вытащиться из постели. У меня какая-то жуткая усталость, что мне даже хочется плакать без причины. Инстинктивно иду по направлению к детской, откуда раздается плач Сораба. Я забираю его и кладу в манеж. Он смотрит на меня своими большими голубыми глазами и хнычет. Он хочет, чтобы я взяла его на ручки и поносила, но я не в состоянии, только не сегодня.

Прямо сейчас я хочу лечь спать, боже, как я хочу спать. Пытаясь хоть чуть-чуть взбодриться, я провожу руками по лицу. Приношу ему печенье с натуральным виноградным соком, это его любимое. Я опускаюсь на колени рядом с манежем и даю ему еду. Он начинает грызть, и я выхожу из комнаты. И вдруг меня осеняет, что мне нужно отвезти Сораба к Билли, чтобы она посидела с ним, и тогда я смогу поспать, то что мне просто необходимо.

Когда я пришла к Билли, у меня начинает кружиться голова.

— Что с тобой? – спрашивает она.

— Просто устала, — говорю я. — Ты не могла бы посидеть с ним несколько часов, пока я вернусь назад и посплю?

— Ух ты, — говорит она, ее голос какой-то глухой и слышится издалека. — Ты идешь куда-то не туда. Пойдем-ка.

Я послушно поворачиваю голову, словно набитую ватой. Она ведет меня к своей постели. Я падаю лицом вниз с благодарностью, и чувствую запах ее лака для волос и духов. Такое знакомое, с трудом поворачиваюсь к ней.

Она кладет свою прохладную руку мне на лоб.

— Черт, — словно из колодца, слышу я ее голос. – Ты вся горишь, у тебя температура.

Я проваливаюсь в сон и просыпаюсь, от громкого рассерженного голоса Блейка.

— Почему ты мне не позвонила?

— Она не умирает. Она подцепила гребаный грипп. Каждый болеет им.

— Я звоню врачу.

— И кто тебе мешает?

Я чувствую, как кровать прогнулась, Блейк сидит рядом. Он кажется несчастным.

— Со мной все в порядке. Это просто грипп.

— Доктор скоро будет здесь.

Врач подтверждает, диагноз, поставленный Билли.

— Грипп, но, — предупреждает он, — она, кажется, недоедает и очень сильно. Возможно, даже анемия. Я должен провести полное обследование.

Приходят другие врачи и вкалывают мне витамины С и группы В. Признаться, я чувствую намного лучше после этих уколов. Блейк кормит меня с ложки томатным супом, который прислала Лаура. Он не вкусный, я не привыкла к такому, я предпочитаю томатный суп от Хайнца, поэтому отворачиваюсь и корчу рожицу.

— В нем просто отсутствует глутамат-натрия, — сухо говорит Блейк и заставляет меня съесть все до последней капли.

Я лежу в кровати в моей старой комнате у Билли. Простыни поменяны, я чувствую какие они прохладные при соприкосновении с моей горячей кожей. Я испытываю облегчение, проваливаясь в мягкую черноту, но сплю плохо, всю ночь ворочаюсь. Иногда открываю глаза, и Блейк всегда рядом, не спит, работает. Он перенес стол в мою комнату. Жар отступает ранним утром. Я сажусь в постели и съедаю стаканчик, наполненный желе с каким-то непонятным вкусом. Пока я ем начинаю выражать недовольство и что-то бурчать.

— Ты такая ужасная пациентка. Все съесть до конца, тебе это необходимо. Твое тело стонет от нехватки минералов и витаминов, — ругается Блейк.

К моему ужасу, на следующий день меня переносят в коляску и вкатывают в лифт, в котором воняет мочой, и я вижу, как рот Блейка медленно превращается в жесткую линию. Он ненавидит грязь, хаос, беспорядок и уродство.

Неделю я, словно полный лежачий инвалид, но дорогие ежедневных инъекции уколов и стаканчики красного, зеленого и желтого желе, делают свою дело и благотворно влияют на мой организм, и скоро я обретаю силы и становлюсь само собой, прежней. Мой аппетит постепенно возвращается, и я чувствую себя намного лучше.

Но я потеряла пять дней из 42.

22.

Я встречаюсь с Блейком на обеде в ресторане «Maide Vale», который отличается непринужденным стилем.

— Почему мы здесь встречаемся? – спрашиваю я.

— Мне нужно тебе кое-что показать, — говорит он.

— Что? — с любопытством спрашиваю. Его глаза поблескивают, и он смеется .

— Зачем портить сюрприз?

— Хорошо.

После обеда, Том подвозит нас к многоквартирному дому в центре Маленькой Венеции. Мы поднимаемся на лифте на пятый этаж. Блейк выуживает ключ из кармана, и с усмешкой, глядя на мое недоуменное нахмуренное лицо, вставляет ключ в дверь и открывает. Мы делаем шаг в пустую квартиру. Я сразу же обращаю внимание на балкон, с него открывается прекрасный вид на всю водную поверхность и каналы, которые и составляют «Маленькую Венецию». Довольно удивительно.

— Тебе нравиться?

— Да, — осторожно говорю я, не совсем уверенная, что происходит. И вдруг меня осеняет. Он купил ее для меня, как прощальный поцелуй после окончания 42 дней. Я сохраняю светлую улыбку на лице, надеясь, что он не увидит насколько она искусственная и отворачиваюсь.

Он достает Сораба из коляски и идет ко мне, держа его на руках.

— Он обслюнявит весь твой костюм, — говорю я, пытаясь выглядеть нормально.

— Пойдем, я покажу квартиру, — святясь воодушевлением, что еще больше раздражает меня, мы обходим комнаты. Я вспоминаю, как Джек сказал, что ни один мужчина не захочет, женщину только на 42 дня. Ты закончишь только, как его любовница.

Молча, я следую за ним по трехкомнатной квартире. Главная спальне солнечная и просторная, но мое сердце разрывается изнутри. Он хочет, запрятать меня сюда!

— Ты думаешь Билли понравится?

— Билли? — в замешательстве спрашиваю я.

Он кивает.

— Ты знаешь ее вкус, ты думаешь, ей понравится?

Я хмурюсь.

— Почему Билли?

— Это для нее.

— Что? – я безудержно начинаю смеяться.

— Ну?

Я снова смеюсь, но уже с облегчением. Внутри меня что-то переворачивается, как чаша с маленькими веселыми шариками, и мой смех звучит радостно от того, что я вижу.

— Она полюбит это.

— Тогда хорошо, — говорит он, довольным тоном. – Квартира оформлена на твое имя, конечно, поскольку я знаю, что она продолжает...э-э...сложные финансовые взаимоотношения с правительством Ее Величества, но как только, она станет финансово независимой, ты сможешь перевести на нее.

— Зачем ты это сделал?

— Я не хочу, чтобы ты ездила к ней в этот ужасный квартал. Каждый раз, когда ты сообщаешь мне, что собираешься туда, я почти весь покрываюсь сыпью.

Я не могу перестать улыбаться.

— Очевидно, здесь нужна новая ванная и кухня, но вы, девочки, можете переделать все, как хотите. Просто свяжись с Лаурой, и она откроет счета, там, где вам нужно.

Меня так переполняет радость, что на глазах наворачиваются слезы.

— Это самая прекрасная вещь, которую кто-либо делал для Билли.

Он вдруг становится отстраненным от смущения.

— Ну, мне пора возвращаться в офис. Том отвезет вас, если вы захотите, куда-нибудь пойти. Увидимся дома вечером.

Я обнимаю его за шею, и чувствую в себе, так много любви к нему.

— Спасибо, — шепчу я. — Спасибо, — я отстраняюсь и смотрю в его глубокие красивые глаза. — Я очень, очень, всем сердцем люблю тебя.

Он наклоняет голову и нежно целует. Почему он не хочет сказать мне, что тоже меня любит? Я знаю, что любит. Тот, кто не любит, никогда бы не сделал такой великодушный и восхитительный подарок.

Я провожаю его к двери, он останавливается.

— А ты думала, для кого квартира?

— Для меня.

— Тебя? — он, кажется искренне удивленным. — Почему ты так подумала?

— Решила, что это прощальный подарок.

Он гладит меня по щеке тыльной стороной ладони.

— А других идей у тебя нет, верно? Документы — на камине, — говорит он, и уходит.

Я стою на балконе и смотрю, как он выходит из здания, переходит дорогу и направляется к темно-синему Rolls-Royce, ожидающим его, с серебряной эмблемой на капоте, как только машина двигается, я звоню Билли.

— Билли, что ты делаешь в эту минуту?

— Наблюдаю, как сохнут мои ногти.

— Ты можешь взять такси и встретиться со мной у Maida Vale.

— Почему именно там?

— Ты хочешь испортить сюрприз?

— Разве я против?

Дверной звонок звенит меньше, чем через полчаса.

Я открываю дверь и с глупой улыбкой на лице, с которой ну, ничего не могу поделать. Я так счастлива и взволнована за Билли.

— Я смазала лак для ногтей, поэтому лучше, чтобы новость была хорошей, — говорит она, размахивая пальцем с испорченным ногтем перед моим носом.

— Извини, — говорю я, она, как и я, сразу же направляется на балкон.

— Вау, здесь просто потрясающий вид, правда? Чья эта квартира?

— Твоя.

Билли медленно разворачивается.

— Что, прости?

— Она твоя. Блейк купил ее для тебя.

— Для меня? — удивленно хмуриться она.

Ее глаза превращаются в узкие щелочки.

— С какой стати?

— Я думаю, что ему не нравится, что ты живет в таком муниципальном жилье. Он предпочитает, чтобы мы подальше находились от шприцов и запаха мочи на лестничных площадках.

— Что ты имеешь в виду для меня? А что будет после 42 дней?

— Ничего. Эти апартаменты все равно будут твои.

Она расплывается в широкой благоговейной улыбке.

— Квартира прямо в центре небольшой стильной Маленькой Венеции для меня не самая малость? Вау. Ты знаешь, если бы он не был таким прямолинейным во всех отношениях с тобой, с первого раза, как вы встретились, я бы никогда не поверила в это.

— Ну, на данный момент квартира записана на мое имя, но как только наш бизнес наберет обороты, и ты перестанешь получать пособие по безработице, я перепишу ее на тебя.

Я протягиваю ей документы.

Она смотрит на них.

— Вау, кто бы мог подумать? — она поднимает лицо, и я вижу слезы в ее глазах.

Я улыбаюсь ей.

— Знаешь, что самое поразительное? Блейк согласился оплатить расходы по ремонту, тебе дается карт-бланш по декорированию и переделке обстановки на твой вкус.

— Я просто не знаю, что сказать, Лана, — вдруг отвечает она.

— Стоит это твоей возни со смазанным ногтем? – подтруниваю я над ней.

— Ты можешь на время положить Сораба? – хрипло спрашивает она.

Я опускаю сына в коляску, и Билли заключает меня в свои медвежьи объятья.

— Спасибо, Лана. Я знаю, что ты не молишься каждый день, как я, стоя на коленях, но я молюсь за тебя, чтобы у тебя все наладилось, — шепчет она мне на ухо.

Я отстраняюсь назад.

— Ты молишься?

Она гордо кивает.

— Спасибо, — говорю я, и улыбаюсь, я благодарна за то, что у меня есть такая подруга.

23.

День 17

Он заставляет лечь меня на пол в ванной комнате и дважды ставит теплую клизму, от которой я испытываю полный дискомфорт, особенно сидя на унитазе, пока не ощущаю полную пустоту внутри и даже какую-то легкость во всем теле.

Он приказывает опуститься на спину и закинуть ноги к голове, чуть ли не прижав колени к ушам. Моя нижняя часть тела теперь полностью открыта для него, готовая принять в два места, и я смотрю в его голубые глаза.

Он положил руку на мое открытое влагалище.

— Ты чрезвычайно влажная, — говорит он, и погружается двумя пальцами в мою киску.

Блейк засовывает еще один и продвигает их глубже, и я вскрикиваю, он констатирует:

— Ты создана для меня. Твоя киска создана принимать меня и только меня. Когда я закончу с тобой, не будет ни одной части твоего тела, которую я бы не поимел. Каждый гребаный сантиметр тебя — мой и только мой.

Он вытаскивает пальцы, и, не отрывая глаз, смазывает их смазкой.

— Теперь ложись лицом вниз и доверься мне.

Я переворачиваюсь, и опускаюсь щекой на одеяло, моя округлая попка задрана вверх.

— Еще шире раздвинь ноги, — я повинуюсь, и он медленно засовывает палец в кольцо тугих мышц.

— Это принадлежит мне, — говорит он, продолжая двигать пальцем вверх-вниз в моем заднем проходе.

Странно, но я не чувствую боли, мне кажется, что даже приятно. Я понимаю, что он растягивает меня, касаясь чувствительных стенок, надавливая на жизненно важные нервные окончания, пока мое тело не начинает беспокойно двигаться на кровати, тогда он понимает, что я возбуждена и готова его принять.

Он надевает презерватив и начинает входить.

На этот раз я кричу в знак протеста, потому что чувствую, как меня пронзает резкая боль. Внизу живота зарождается паника, от того, что он слишком большой, я не смогу вместить его.

— Ты должна расслабиться, — говорит он. — Впусти меня... боль может перейти в несравненное удовольствие, — его голос низкий, соблазнительный.

Я хочу впустить его, но мои мышцы по-прежнему сжимаются от страха, отказываясь расслабляться, поэтому он не может продвинуться вперед.

— Ты должна довериться мне, Лана, — произносит он, начиная ласкать клитор, по моему телу проходит дрожь. Воспользовавшись моим расслабленным состоянием, он моментально толкается вперед.

Я чувствую незамедлительную резкую боль, и кричу, он тут же застывает, позволяя моему телу привыкнуть к чужеродному вторжению, вызвавшему странное ощущение наполненности горячей плотью. Он толкается глубже, когда понимает, что мое тело готово продолжить.

Я беспокойно стону.

Сильная боль уходит, превращаясь в удовольствие, принимая его. В той позиции, в которой я нахожусь, не чувствуя себя униженной и оскорбленной, я нахожу нездоровое удовольствие.

Он начинает двигаться внутри, и я становлюсь не способной издавать другие звуки, кроме как животного рычания и стонов. Он полностью захватывает мой анус, совершая быстрые толчки, которые заставляют его кончить, выплескивая свое семя глубоко в меня и выкрикивая мое имя, наклонившись ко мне, и оставаясь по-прежнему внутри, Блейк начинает ласкать мой клитор.

— Сожми свою попку, — говорит он, и я повинуюсь.

Незнакомые ощущения от сжатия и наслаждения пробегают мурашками по моей коже. Я кончаю, дрожа всем телом, так же быстро, как и он. Еще какое-то время он остается внутри, потом вынимает член, и мне становится жаль. Я чувствую пустоту внутри себя, как будто мне чего-то не хватает, и я хочу, чтобы он вернулся.

Каждая частичка моего тела внутренне рыдает, когда он отодвигался от меня.

Я кладу ручку и закрываю дневник. На данный момент, я пишу без обид, даже скорее охотно, потому что это единственное реальное честное общение с ним. Я чувствую, как он отдаляется от меня, что-то его беспокоит все больше и больше. Дни проходят в тумане секса, и мне кажется, что они больше похожи на его отчаянное желание физически слиться со мной, чтобы забыть хоть на какое-то время то, о чем болит его душа.

Однажды он просыпается в поту, хрипло крича, почти рыдая: «Не ее, пожалуйста».

Когда я прикасаюсь к нему, он поворачивается ко мне с дикими глазами, но, узнав, припадает к моей шеи с благодарностью, и обнимает меня так крепко, что мне кажется переломает мои ребра. Но когда я спрашиваю его о кошмаре, он шепчет на ухо: «Только никогда не оставляй меня».

Словно я собираюсь покинуть его, и, словно это я договорилась с ним по поводу установления 42 дней.

24.

Звонит Билли, ей очень одиноко, и она скучает по Сорабу, поэтому просит забросить его к ней на сегодняшний день. Я доставляю Сораба к ней, и решаю пройтись по Слоун-сквер, мне хочется купить розовую рубашку Блейку. Это своего рода шутка с моей стороны, потому что он считает, что розовые рубашки для неженок, а я все-таки думаю, что розовые рубашки могут носить только настоящие мачо. Я покупаю рубашку, которая ему точно подойдет и уже собираюсь направиться домой, как вдруг неожиданно замираю.

Руперт Лотиан.

Он не один с ним двое мужчин в деловых костюмах, вероятно, он только что провел с ними ланч. Пару секунд мы оба так удивлены встречей, что просто молчим и смотрим друг на друга, но потом он первый приходит в себя.

— Какой чудесный сюрприз, — без запинки говорит он, и собственнически жестко хватает меня за руку. Я пытаюсь ненавязчиво стряхнуть его руку, но он усиливает захват. Он поворачивается к двум мужчинам и обещает созвониться с ними позже. Они прощаются с ним и оставляют меня наедине с Рупертом, который теперь обращает все свое внимание на в мою сторону.

— Буквально на днях, я вспоминал о тебе, задаваясь вопросом, что же с тобой произошло в итоге. Как ты поживаешь, прекрасно?

— Да, все хорошо, я опаздываю, и мне нужно идти. Было приятно снова повидать вас.

— К чему такая спешка? Пойдем, выпьем кофе, — приглашает он. Его голос добрый и льстивый, но до сих пор в моей памяти живы воспоминания, как он захватил мои губы и его слюна, пропитанная запахом устриц, скользила по моему горлу, и как его палец грубо вонзался в мою киску. Если бы я была достаточно сильной физически и эмоционально, я бы обязательно сказала: «Не останавливайся, не смотри на меня, не трогай меня. Проходи мимо». Но я не достаточно сильная, вспомнив его руки, полные силы регбиста, когда он припер меня к стене, оскорбляя.

— Возможно, в другой раз, — я машинально делаю шаг назад, но он не выпускает мою руку из своей хватки. — Ты все еще с ним?

— На самом деле, это совершенно не твое дело.

— По сути, я подыскиваю кое-кого для некоторого сценария. Тебя можно нанять? На тех же условиях, как и раньше.

Я пытаюсь освободить свою руку, даже не смотря на то, что чувствую боль, но его хватка, как железные клешни. Ярость, которую я никогда не испытывала раньше поднимается внутри меня, подобно желчи, чтобы выплеснуться наружу. Не думая ни о чем, я замахиваюсь своей свободной рукой и ударяю его, он мгновенно отпускает мою руку, и я даже не успеваю сообразить, что происходит, но его кулак движется в моем направлении. Я чувствую удар в подбородок, хотя похоже он целился мне прямо в лицо,.. и вдруг он приземляется на спину на тротуаре. В полной отключке. Я удивленно с каким-то ошеломлением поднимаю глаза, перед мной стоит мужчина, кровь в ушах стучит так, что мне кажется, что я глохну от ее грохота.

— С тобой все в порядке? — заботливо спрашивает он, глядя на мой подбородок.

— Да, думаю, да.

— Хорошо. Тебе лучше уйти.

— А что насчет него? — я киваю на Руперта, неподвижно распластавшегося, для окружающих он, наверное, кажется мертвым.

— Не беспокойся. Я уверен, он в порядке.

Я киваю, но все это кажется мне сюрреалистичным. Скорость, с которой этот мужчина прибыл на место происшествия и выполнил свои обязанности, говорит о полностью профессиональных действиях, хотя бы, как он сбил с ног Руперта, хотя этот мужчина такой же огромный, как и он. Я снова поднимаю на него глаза. У него рыжеватые волосы, он подтянут, крепкое накаченное тело, и жесткий взгляд, одетый в черную рубашку, кожаную куртку и синие джинсы, он мог бы быть простым прохожим на улице, но я знаю, что это ни так. Он явно не появился здесь случайно.

Его любезность — это полный обман. По его виду понятно, заплати ему деньги, и он так же легко сломает шею и мне. Я делаю шаг назад.

— Не забудьте про покупки, — вежливо напоминает он.

Я поворачиваюсь и смотрю на пакет, валяющийся на тротуаре, из которого торчит кончик розовой рубашки. Я поднимаю его и, не говоря ни слова благодарности, быстро ухожу, словно убегаю с места преступления. Может быть, я именно так и делаю.

Я просто иду, не наблюдая за временем, потому что настолько потрясена. Я перешла на многолюдные дорожки, где люди проходят мимо, но я их фактически не замечаю. Когда, наконец, у меня сформировывается четкая мысль, которая можно сказать меня осеняет, я внезапно резко останавливаюсь. Женщина, видимо бегунья, движется на меня и материться, но как только я оборачиваюсь, чтобы извиниться, она бросает взгляд на мой подбородок, бормочет что-то нечленораздельное и убегает в другую сторону.

Я подхожу к стене здания и опираюсь на нее спиной.

Наконец, в моей голове складывается еще один кусочек безумной головоломки. Вот почему Блейк вдруг внезапно заявился в апартаменты, когда пришел Джек. И опять же вот почему он примчался в квартиру и увез меня в Венецию, именно в тот день, когда ко мне подошла мать Виктории, и при этом был полон тайн и загадок, и спрятал меня подальше от всех, чтобы самому подумать, и предпринять какие-то шаги. И теперь понятно, его отношение к запаху, когда я поцеловала Джека.

Все это чертово время, за мной ходил человек, которого он приставил ко мне.

Я злюсь на него и полностью сбита с толку. Почему? Зачем ему шпионить за мной? У него полно секретов, это все так таинственно.

К тому времени, когда я добираюсь до апартаментов, чувствую себя совсем потерянной и невыносимо грустной. Вся моя жизнь теперь состоит из грязной лжи. И существующий тайный сопровождающий это результат моих отношений с Блейком и то, что я тогда сбежала от него. Я открываю входную дверь и Блейк тут же направляется ко мне. Конечно, он уже в курсе истории с Рупертом. Я останавливаюсь в дверях и пристально смотрю на него. Волосы растрепаны, галстук ослаблен и просто болтается на шеи. Но его глаза, от которых я просто не в состоянии отвести взгляд. Я никогда не видела у него таких глаза, полных дикого ужаса.

Он нежно протягивает руку к моему пульсирующему подбородку, и несмотря на его ласковое прикосновение, я все равно слегка вздрагиваю. Он тотчас же убирает руку, и я клянусь, что вижу слезы в его глазах. Блейк притягивает меня в свои объятия, и крепко сжимает, и наконец, свободно выдыхает.

— Боже, я так за тебя беспокоился. Где ты была все это время? — спрашивает он еле слышно.

— Я гуляла.

— Зачем ты выключила телефон?

— Я не выключала, он окончательно разрядился.

— О Господи, Лана. Не поступай так со мной опять.

Он отступает на шаг.

— Он схватил тебя. Он причинил тебе боль где-нибудь еще?

Я отрицательно качаю головой, но он стягивает с меня пальто и внимательно осматривает руки. Он дотрагивается до еле заметных синяков и поднимает на меня глаза, в них видна боль.

— Я позабочусь об этом ублюдке. Он никогда в своей жизни больше не причинит болль ни одной женщине.

Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя так сильно, что все остальное не имеет значения. Но я молчу и не произношу не слова. Во всем этом есть что-то неправильное, и в конце концов, мне нужно думать не только о себе. Есть нечто большее, в этом уравнение — Сораб. И я буду любить его так же, как любила моя мать меня. Я дам ему все. Я дам ему все, кроме Блейка. Слова матери Виктории до сих пор крутятся в моей голове: «Ты и твой сын в смертельной опасности», и похоже она права.

Я сглатываю комок, застрявший в горле, чувствую себя совсем больной.

— Что? — спрашивает он с тревогой.

— Ничего, — отвечаю я, но на самом деле у меня кружится голова. Если бы его не было здесь, то я бросилась на кровать и завыла от того, что этот мужчина никогда не будет со мной, но в результате, я всего лишь стискиваю зубы.

— Пойдем, — говорит он и, беря меня за руку, ведет в спальню. Его план прост. Как сказала бы Билли, он мужчина, поэтому что можно от него ожидать? Он хочет уложить меня спать. Когда я проснусь, он надеется, что все будет гораздо лучше.

Так что я позволяю ему уложить меня в постель и смотрю на него пустыми глазами, я прекрасно понимаю, что он не знает причину моего взгляда, и никогда не поймет. Мужчины сильны физически, но они совсем не знают, как быть сильными эмоционально. Он думает, что если у меня нет синяков, то у меня ничего не болит. Я хватаю его за руку.

— Почему ты приставил ко мне соглядатая?

Он обхватывает голову руками и ерошит свои волосы, отходит от кровати, и начинает мерить шагами комнату, словно зверь в клетки. В какой-то момент он решается на что-то и садится рядом.

— Ты действительно хочешь узнать правду, Лана?

— Конечно.

— Даже если ты будешь выглядеть лгуньей?

— Все равно.

— Я не могу доверить тебе моего сына, в этом ужасном месте, в котором ты живешь.

Моя челюсть просто отпадает.

— Господи, Лана, чего ты от меня ожидала? Это место кишит наркоманами и отбросами общества. Я не могу перенести, когда ты идешь туда, фактически такая же беспомощная, как и он.

Я медленно делаю вдох.

— Ты знал все с самого начала?

— Ох, Лана, Лана. Похоже, ты держишь меня за полного дурака. Ты действительно думала, что я не понял сразу, что он мой? Я понял этого с того момента, как только посмотрел на него.

Я нахожусь в полном шоке, что не могу произнести ни слова, вспоминая, каким молчаливым он внезапно стал, впервые посмотрев на Сораба, долго смотря в его глаза, он как бы невзначай спросил: «Он много плачет?»

И именно в этот день, он остался на ночь. Это был первый день, когда он перестал пить и смотреть с ненавистью на меня. Это был первый день, когда он осознал, что я ушла от него не потому, что мне заплатили, а потому, что была беременна. На следующий день появились его вещи в гардеробной, и он начал жить в этой квартире со мной.

— Ты затеяла бессмысленный обман, которому продолжала следовать. Я хотел узнать, какой женщиной ты была. Какая женщина ты, Лана? Ты ложишься со мной каждую ночь в постель, и у тебя даже не возникало мысли, сообщить мне, что у меня есть сын?

Я села выпрямившись.

— Я боялась.

— Чего? Меня?

— Я боялась, что ты или твоя семья заберут у меня Сораба?

— О чем ты говоришь? Я бы никогда не забрал его у тебя.

— Но именно это было в соглашение о конфиденциальности, которое я подписала. Если у меня появиться ребенок, мне необходимо отдать его вам.

Он садится на кровать и обхватывает голову руками.

— Боже, я так облажался, — он поворачивается ко мне лицом. — Я сожалею, Лана, что был таким глупцом.

— Что происходит сейчас?

— Ничего, пока что.

Меня осеняет очередная мысль:

— Так ты приставил охрану ко мне, из-за того, что беспокоишься о безопасности Сораба?

Он кивает, но глаза его бдительные и заботливые.

— Но сегодня со мной не было Сораба, — мой голос не выражает никаких эмоций.

— Это твои собственные домыслы. Ты думаешь, я бы не защитил мать своего сына?

Он смотрит на меня жестким, бескомпромиссным взглядом, в котором нет ни капли стыда, в результате его закулисных методов.

— Мне не нравится постоянно быть под наблюдением. Отмени за мной слежку?

— После того, что произошло сегодня? Ты что, шутишь? — он встает и делает несколько шагов в сторону, потом поворачивается, и смотрит на меня в упор. — Это необходимо для твоей собственной безопасности, Лана.

— Сегодня была просто случайность. Мне не нужна защита.

— Почему ты так серьезно сопротивляешься, Лана? Посмотри на свое лицо? Ты даже не предполагала до сегодняшнего дня, что может такое случиться, пока Брайану не пришлось защищать тебя.

— Но от этого не становится лучше.

Его челюсть сжимается.

— Я не могу работать. Я не могу сосредоточиться. На самом деле, мне кажется, что я схожу с ума, когда не уверен, что ты в безопасности и с тобой все в порядке. Ты не можешь просто согласиться на одну простую вещь, ради смеха, о которой я тебя прошу?

— Почему ты такой параноик? Существует что-то чего я должна бояться?

Он подходит ко мне почти вплотную.

— У меня есть свои причины. Ты и Сораб относитесь к моему первому приоритету.

Я смотрю на него в упор.

— Неужели я так много прошу, Лана?

— Хорошо.

Он выдыхает с облегчением.

— Благодарю тебя.

Я касаюсь его руки.

— Раньше я думал, что арабы полностью ненормальные, из-за того, что охраняют своих женщин. Теперь я знаю, что это необходимо, — он показывает пальцем на твердые мышцы живота. — Здесь.

Боже, я люблю этого мужчину так сильно, что это вызывает боль. И это на самом деле больно.

25.

Я просыпаюсь от холодного, голубоватого света утренний зари, пробивающегося через окна. Мгновение я лежу, приходя в себя, осматриваясь на искусно вырезанные столбики вокруг кровати, с балдахином, чувствуя смущение от моего окружения, и вспоминаю где мы. Мы в Бедфордшире, в старинном имении Баррингтонов, где живет сестра Блейка. Мы подъехали к кованым электрическим воротам, когда было уже темно, и вбежали вверх по изогнутой лестнице, освещенной только светом Луны. Я представляла, что мы молодые любовники в стародавние времена, встретившиеся тайно ночью. Мы упали на постель, и я занималась сексом с Блейком после того, как выпили целую бутылку винтажного шампанского прямо из горла.

Я прижимаюсь ближе к его теплому потрясающему телу, он обнимает меня, и кладет тяжелую сильную руку на живот. Я поворачиваю голову и ощущаю запах накрахмаленных простыней. Раньше моя бабушка всегда крахмалила простыни у себя дома.

Блейк предупредил меня, что я могу полностью исследовать весь дом и сад, но должна держаться подальше от западного крыла поместья, где обитает его сестра.

И сейчас я уже хочу побродить по обширному саду. Я аккуратно выбралась из объятий Блейка, пытаясь его не разбудить. Утренний воздух на удивление прохладен, поэтому быстро одеваюсь. В ногах кровати нахожу большой шерстяной плед, накидываю его на плечи и выскальзываю из комнаты. Весь дом окутан полумраком и тишиной. Я иду по коридору и останавливаюсь у красивой, спускающейся вниз лестнице и мимолетом бросаю взгляд на картины, висящие на стенах.

Меня привлекает одна в викторианском стиле, изображающая семью за завтраком. Я подхожу ближе, чтобы лучше разглядеть. Разрумянившийся мужчина близко подносит яйцо в стаканчике к своему рту, зачерпнув ложкой, с которой свисает желток. И разглядывая эту картину, я прекрасно понимаю, что она изображает семью, ни как достойную или величественную, а описывает пародию неслыханной жадности и невежества. Это настолько ироничное прославление жадности.

Мои руки скользят вниз по полированным перилам.

И я пытаюсь представить, Блейка мальчиком, бегающим по этому дому, когда я прохожу мимо музыкальной гостиной, заставленной бесценной антикварной мебелью, редкими старинными произведениями искусства, экзотическими орхидеями и ощущаю затянувшуюся печаль этого места. Ничего по-настоящему счастливого не произошло в этом поместье. Даже дети, бегающие через эти комнаты не принесли счастья, и похоже сами не были счастливы. Весь дом кричит о наболевшем и словно хочет наполниться звуком смеха.

Я вхожу в другую комнату, где по-прежнему опущены тяжелые шторы, и чувствую такое отчаянное уныние от окружающей обстановки здесь. Через эту комнату вижу фойе, которое выглядит словно панцирь улитки, висящую на стене картину Сальвадора Дали, с иссини-черными нагими танцорами, выполняющими ритуальный танец, со стороны они выглядят как оргия, которая обращена ко мне. Я пересекаю мраморный пол, выложенный черно-белой клеткой, и подхожу к входной двери.

На улице теплее, чем внутри дома. Солнце, пробивается сквозь деревья. Открывающийся вид настолько великолепен, насколько он может соответствовать такому старинному величественному дому. Я обхожу вокруг здания, восхищаясь окружающим ландшафтом. И наталкиваюсь на огромных размеров теплицу, войдя внутрь я вижу такое количество цветов, овощей, трав и фруктов, что глаза разбегаются, некоторые даже достигают потолка. В центре находится огромный искусственный пруд.

В стороне за стеклянной стеной, я вижу павлина. Я никогда не видела павлина раньше, поэтому медленно приближаюсь к нему дюйм за дюймом. Вдруг он распушает свой хвост, и я замираю в оцепенении, от того насколько он красив. Совершенно пепельно-белый павлин присоединяется к нему. Мне хочется, чтобы она тоже распушила свой хвост, но она просто стоит рядом. Инстинктивно я поднимаю глаза вверх, и вижу Блейка, стоящего за дверью, нашей спальни, выходящей на каменный балкон.

Он наблюдает за мной.

Приветствуя, я машу ему рукой, он отвечает тем же, открывая балконную дверь и выходя наружу. Без рубашки, он стоит наверху и смотрит на меня. Я с трудом делаю вдох от его вида. Он стоит на балконе, и я обращаю внимание, насколько точно он вписывается в окружающий его интерьер особняка, он словно неотъемлемая часть всего этого. Мне кажется, что задний план, возвышающийся за ним, словно лапа с когтями, которая крепкой хваткой держит его в своем великолепном окружении, показывая его полную принадлежность этому месту. Он отличается от меня во всем. Я представляю, как он видит меня со своего балкона, женщина, закутавшаяся в плед. Я не имею царственную осанку и не произвожу сильное впечатление, я выгляжу аутсайдером.

После великолепного завтрака Блейк ведет меня, познакомиться с сестрой.

В гостиной, выполненной в нежно-розовых тонах, мы ожидаем ее. Она появляется в сопровождение медсестры и одета в длинное платье и синий свитер, ее волосы заколоты бабочкой. У нее такие же голубые глаза, как у Блейка, но на этом сходство и заканчивается, у нее слишком низко посажены брови и выпирающий лоб, очень бледная кожа.

— Привет, Банни, — тихо говорит Блейк.

Она застенчиво опускает подбородок.

— Все хорошо. Твой брат пришел повидать тебя. Разве это не приятно? — спрашивает медсестра.

Она энергично кивает.

— Ты хочешь показать ему свой зоопарк?

Она снова кивает и улыбается.

— Может ты хочешь показать ему некоторые приемы, которым научила своих животных.

Она сияюще улыбается немного волнуясь.

Блейк подходит к ней.

— Не покажешь ли ты мне своих животных и моей подруге тоже?

Впервые ее глаза останавливаются на мне. Я улыбаюсь.

— Привет, — говорю я.

Она начинает трясти головой и смущенно улыбаться.

— Пойдем, — говорит Блейк, и берет ее за руку.

Она молча кладет свою бледную руку в его, и мы выходим на улицу, и направляемся в сторону белого шатра. Внутри вокруг круга, посыпанного песком, в центре, стоят стульчики, на которые мы опускаемся и начинаем смотреть представление. Элизабет входит на арену, хлопает в ладоши, появляется лошадь, которая начинает бегать по кругу. Она пускается в галоп, потом переходит на рысь по арене и так несколько раз, пока не останавливается в нескольких футах перед ней. Девушка поднимает руку, и лошадь встает на дыбы, колотя по воздуху копытами. Она опускает руку, и лошадь подходит к ней, беря кусочек сахара из ее рук. Лошадь очень аккуратно берет свое угощение, и Элизабет поворачивается к нам с гордостью улыбаясь.

— Великолепно, — поздравляет Блейк.

Элизабет радостно хлопает в ладоши от восторга.

Я действительно поражена. Меня впечатлила эта женщина, с умственными способностями ребенка, так успешно обучающая животных, выполнять разные трюки и при этом беспрекословно повиноваться ей. Следующим на арену выходит индийский слон, который садиться на тумбу и крутиться на задних лапах, затем появляется милый пес, танцующий под ее команды, и обезьянка, крутящая педали на велосипеде.

Когда шоу заканчивается, Элизабет хватает Блейка за руку, и тянет из шатра. Блейк жестом показывает мне, чтобы я следовала за ними. Она ведет его в свою спальню, отделанную исключительно в розовых тонах, наполненную куклами, детскими книгами и лошадкой-качалкой, специально сделанной для взрослого человека. Взяв расческу, со своего туалетного столика, она кладет ее ему в руку и, как ребенок с нетерпением садится на краешек крови.

Блейк выглядит удивленным, неужели она до сих пор помнит, тот ритуал, который он совершал много лет назад, но потом он молча садится позади нее. Нежно вытаскивает бабочку зажим из ее волос, и начинает расчесывать по всей длине ее густые, темные волосы.

Элизабет хватает его за рубашку, начинает рыдать, и не собирается отпускать, когда мы собираемся уходить. У нее начинается истерика, когда медсестра и прислуга пытаются оторвать ее от брата, и ей вкалывают снотворное. В машине стоит полная тишина, Блейк кажется задумчивым, погруженным в свои собственные мысли. Она с таким отчаянием вцепилась в него, что это заставило меня почувствовать жуткий стресс.

— Это фантастика, как она натренировала всех этих животных, правда ведь? – спрашиваю я, пытаясь вывести его из грустных мыслей.

— Она не обучала их. Профессиональный дрессировщик обучил их этому, просто каждый делает вид, что это сделала она.

— Ох! И кто это придумал?

— Моя мать.

Краткость его ответа сообщает мне, что больше он не собирается вдаваться в подробности на эту тему. Как всегда, любой разговор, касающийся его семьи, заставляет его замыкаться в себе. Я оборачиваюсь и смотрю на особняк, с потрясающим ландшафтом, и думаю о несчастном ребенке запертом в этом ужасно унылом доме, и женщине, которая не признала существование своего ребенка, но разработала до мельчайших деталей и создала свой собственный цирк, в котором ее дочь стала директором манежа.

26.

Вечер понедельника. Блейк звонит сообщить, что будет поздно, у него деловая встреча. Я лежу в постели и читаю, когда он появляется в дверях, и какое-то время просто смотрит на меня. Он, кажется, совсем другим, каким-то далеким и отстраненным.

— Что случилось? – спрашиваю я.

— Просто любуюсь твоей красотой, — его голос звучит как-то вяло и обольстительно. Этого Блейка, похоже я еще не знаю. Он приближается ко мне и опускается на кровать рядом, и я чувствую, что от него так разит спиртным, что даже на какое-то мгновение втягиваю в себя воздух, пытаясь побороть запах виски.

Он понимающе кивает и говорит с умным видом:

— Точно... пил и много.

А затем через дикий запах алкоголя, я чувствую пробивающийся дорогой парфюм – запах ароматов цветов, пряных трав и мускуса. Я знала его и раньше, больше года назад, когда он вернулся с празднования своего дня рождения. Меня словно ударили в живот. Виктория. Все мысли испарились, осталось только боль и ярость, вырывающаяся из меня, словно лава. Я отталкиваю его обеими руками, и он, не ожидая такой реакции, падает с грохотом на пол.

— Какого черта? – невнятно произносит он.

Я подскакиваю к его неподвижному телу и с молниеносной быстротой расстегиваю его ширинку, спуская брюки вниз к бедрам. Яростно разрываю его нижнее белье, наклоняю голову к паху и втягиваю носом воздух. Но запах знакомый — его. Я опускаюсь рядом на корточки и в упор смотрю на него, он отрывает голову от пола и в его глазах плещется удивление.

— Как аукнется... ты был с женщиной. Я чувствую на тебе запах ее духов.

Он позволяет голове упасть на ковер и тяжело вздыхает.

— Да, с матерью.

Черт. Конечно, его мать была на праздновании дня рождения в прошлом году тоже. Я карабкаюсь по его неподвижному телу, и вглядываюсь в его лицо.

— Упс... Извини.

— Почему бы тебе не закончить то, что ты начала, Лана?

— Да, сэр, — отвечаю я, и снимаю его брюки.

— Разденься и сядь спиной ко мне. Я хочу видеть, как мой член вколачивается в тебя, и твою прелестную попку, ласкающую мой пах.

Я стягиваю с себя ночную рубашку, и опускаюсь на его жесткий стоячий член.

— Скачи на мне сильно и быстро, — говорит он, и я опускаюсь еще ниже.

— О, да, — стонет он.

Он пьян, поэтому доставление ему оргазма, заставляет меня затратить больше времени, чем обычно. Когда он наконец кончает, я вся мокрая от пота и обессиленная. Я так и не кончила, но единственное, что я хочу сделать, это лечь рядом с ним на пол. Я соскальзываю с него, и чуть не падаю на бок, когда он машинально ловит меня.

— Я хочу, чтобы ты потерлась своей киской о мой пах, пока не кончишь, и лицом ко мне, чтобы я мог видеть.

Я сажусь на его бедра, наши соки хлюпает подо мной. Волосы в его паху щекочут меня, и создают странное ощущение моей открытой киски. Я начинаю скользить по его паху и лежащему члену, и он наблюдает за мной жадными глазами. Волна оргазма накатывает на меня быстро, закручивая мое измученное тело. Я падаю на него, грудью вжавшись в его ребра, а щекой прислонившись к его груди.

— Как может быть у женщины, которая родила ребенка, такая тугая киска? – его голос с трудом произносит слова, и звучит как-то заторможено.

Я широко улыбаюсь сама себе.

— Женщина-врач, которая принимала Сораба сказала, что она всегда делает пару лишних стежков для мужа.

Блейк смеется.

— Это стоит сделать обычной стандартной практикой.

Я спокойно вздыхаю, уткнув свой подбородок в его грудь.

— Почему ты напился сегодня?

Он тяжело вздыхает.

— Потому что сегодня мне пришлось принять очень, очень трудное решение.

Я поднимаю голову и заглядываю ему в глаза.

— Под давлением твоей матери?

Он подносит палец к моим губам.

— Ш-ш-ш...

Я громко выдыхаю, и роняю голову обратно на его грудь. Опять одни его секреты. Почему он не может просто довериться мне и рассказать.

Его голос, словно шепот.

— Забавная вещь запах, не так ли? Знаешь, что я потерял больше всего после того, как ты ушла?

— Секс?

— Секс? Я спал с сотнями женщин.

Я чувствую жгучую боль от его слов.

— По началу я имел их всех; шатенок, брюнеток, желтых, рыжих, блондинок, и всех не перечислишь. Накачивал себя полностью спиртным и укладывал их всех. Потом я стал более разборчивым. Они должны были выглядеть, как ты, по крайней мере, со спины. Если я выпивал достаточно, и делал тусклый свет, то мне удавалось обмануть себя, по крайней мере на какое-то время, что это ты, но, когда я просыпался, я прекрасно понимал: что тебя нет. Все они, от каждой из них, пахло несвежим сексом. Ни одна не имела твоего запаха. И я фактически израсходовал себя.

Если он подразумевал, что его слова прозвучат как утешение или будут льстить мне, то они наоборот имеют явно противоположный эффект. Мне не нравится сама мысль о сотни женщин, которые мелькают перед моими глазами. Все, что он сделал со мной, он тоже самое делал и с другими. Ни осталось ничего особенного, то что было исключительно только между нами.

— Трахать мой запах! Получается, что у нас нет ничего, что мы делали вместе, и то, что ты не сделал больше ни с кем?

Мгновение он просто смотрит на меня, как будто умоляя меня отречься от своих слов, но я молчу. Он резко садится, и мука отражается на его лице. И в какой-то момент мне кажется, что он не пьян, а полностью трезв.

— Иди в кровать, — говорит он.

Я немедленно повинуюсь. Этот Блейк напоминает мне слишком сильно того прежнего Блейка. Далекого и сдержанного, холодного незнакомца. Я почти начинаю сожалеть о произнесенных словах. Он поднимается, подходит к прикроватной тумбочке, где находятся все секс-игрушки, которыми мы так больше и не пользовались, но они продолжают храниться там, и достает вибратор. Этот вибратор белый, не тот огромный и черно-оранжевый, которым он унижал меня, этот же по форме напоминает ракету, и небольшого размера. Он снимает рубашку.

— Ложись, — говорит он и его голос звучит отрывисто и совершенно жутко. Так разговаривает не мой Блейк. И тем не менее, он мой. Этот Блейк живет внутри того Блейка, которого я знаю, и я хочу этого Блейка тоже. Этот Блейк — мой противник, который полон секретов. Секретов, которые я хочу узнать. Я не полна настолько светом, а он не полон настолько тьмой. Чтобы понять его полностью, я должна узнать его всего целиком, и я готова прижать его темноту к своей груди и сделать ее своей.

Хватит ли у меня храбрости?

Конечно, я сделаю это.

Я возьму свой свет и пойду туда, куда поведет меня любовь.

Он оставляет вибратор на прикроватном столике рядом. Затем передвигается так, что его член повисает над моим ртом. И мне удивительно его таким видеть, что он по-прежнему пребывает в расслабленном состоянии, но его это почему не особенно волнует. Все, что он делает сейчас — это только для меня. Медленно, он опускает свой член ко мне в рот. И мне несколько непривычно, поскольку до сих пор, я никогда не ласкала его в таком расслабленном состоянии, это заставляет меня действовать более решительно.

Я начинаю усердно сосать, и он быстро увеличивается в размере, чуть ли не в два раза, по-прежнему оставаясь у меня во рту. Он вставляет вибратор в мое мокрое влагалище, крутя и поворачивая его внутри, затем вытаскивает и кладет в мою руку. Я смотрю на него широко отрытыми удивленными глазами, держа вибратор в руке, не понимая, что я должна сделать.

— Давай. Трахни меня, — приказывает он.

Я парализована от шока. Это не мое, мне не нравится, это ни сексуально, ни эротично. Я не хочу делать этого, но я вижу в его глазах, что это неидеализированная сторона его. Он берет мою руку и, толкает зажатый вибратор в свой анус, фактически без смазки, только с имеющимися моими собственными соками. Он дергается и морщиться от боли, и скрежещет зубами.

— Жестко соси меня и трахай одновременно. Используй обе руки, — приказывает он, и его голос такой резкий и чужой.

Но я не могу, для меня это невозможно, причинить ему боль.

— Давай жестче трахай, — рычит он, и его глаза такие колючие, яростные, неузнаваемые. На этот раз я подчиняюсь, и действую обеими руками, сильнее настолько, насколько могу. Только когда я принимаю его темноту... я вижу, как он напрягается от боли и неоспоримого темного наслаждения. Я знаю, что это такое, потому что уже испытывала его.

От того с каким остервенением я сосу его член, мои губы и рот начинают болеть, но я не могу остановиться, поскольку для него это очень важно. Раз или два он толкается так глубоко в мое горло, что я давлюсь своими слюнями. Наконец, я чувствую, что он уже на грани. Его бедра начинают напрягаться, вибрировать и сжиматься. Я увеличиваю скорость, чтобы он достиг оргазма. Всегда, в этот момент он выкрикивает мое имя, но не в этот раз.

— Нет, отец, — почти плачет он высоким, непривычным голосом, словно у испуганного ребенка.

Я замираю от шока, продолжая держать его член во рту.

27.

Его кульминация несет для нас, его ужас, его стыд, его тайны, его гордость и мой шок. Он выгибается всем телом, и горячее семя выстреливает в мое горло. Я извлекаю вибратор, и он вынимает свой член из моего рта. Он пытается отодвинуться от меня, но я ловлю его за руку. Он замирает, по-прежнему стоя на коленях, и смотрит, опустив глаза на меня, высокомерие читается в его глазах, в каждой черточки его лица.

— Блейк?

— Что?

— Прости.

— Не стоит. Ты хотела того, что я не делал ни с одной другой женщиной. Теперь ты получила это.

— Нет, я имею в виду твоего отца, — я до сих пор помню наш разговор год назад, когда он не осуждал педофилов, сказав, что такими их создал Бог, и именно Бог, может их судить. — Твой отец подвергал тебя сексуальному насилию, да?

— Мой отец делал это не для сексуального удовольствия.

Я хмурюсь.

— Что ты имеешь в виду?

— Он делал это, чтобы установить прочный контроль надо мной.

— Что?

— Он сделал меня тем, кто я есть на сегодняшний день. Он должен был научить меня дисциплине. Наши методы отличаются от ваших.

У меня в прямом смысле слова отваливается челюсть. Он что не живет на той же планете, как и я? Научить его дисциплине? Наши методы разные?

— О чем, черт возьми, ты говоришь, Блейк?

— Тебе не понять.

— Черт возьми, я не знаю. Твой отец насиловал и жестоко обращался с тобой, когда ты был ребенком, и ты думаешь, что это форма дисциплины?

— Мое образование было...интенсивным и очень-очень тяжелым. Я не желаю, чтобы такое образование пережил кто-то еще, но без него я не был бы пригодным для осуществления вопросов, которые стоят на повестке дня ил вернее сказать определенной программы действий?

— И какова программа действий?

— Не считая наших банковских услуг с незаконным оборотом наркотиков, которые останавливают сердце в одно мгновение. Не считая нашей экономической политики, мечтающей ликвидировать нищету или голод. Не считая наших денег, поддерживающих войны, без которых никогда бы не велись военные действия. При необходимости мы должны быть холодными и бесчувственными.

И в этот момент я понимаю, что это находится за гранью моего понимания, мой мозг отказывается это переваривать. Эти люди – настоящие монстры, которые сознательно обучают своих детей быть такими же монстрами.

— И твой отец применял такие же методы дисциплины для двух твоих братьев тоже?

— Не для Куинна.

— Почему не для него?

— Куинн никогда не должен был стоять у руля. Только Маркус и я возьмут на себя штурвал империи.

— И ты планируешь тоже самое проделывать с нашим сыном?

— Нет. Никогда, — в его глазах появляется боль, но опять же, то, что храниться глубоко в них, для меня закрыто. Фактически, его секреты находятся на поверхности, но я не понимаю их. Это явно еще не все. Какого черта он скрывает от меня?

И я выкладываю мой последний козырь.

— Твой отец Кронос?

В нем происходит настолько мгновенная и сильная перемена, что я с трудом верю своим глазам. Он нагибается и словно кошка, ползет ко мне, пока его лицо не нависает над моим, и его палец ложится мне на губы, но то что, я вижу в его глазах, заставляет меня почувствовать первый раз настоящую дрожь от поднимающегося ужаса. Его глаза отчаянно молят меня, пока он отрицательно качает головой. Я понимаю его безмолвную мольбу. Мне нужно молчать, я ни скажу ни слова. Я чувствую, как начинаю дрожать от страха. Что же такое есть ужасное, что даже появилось в его глазах?

Какие столь опасные секреты скрывает мой любовник?

Я вспоминаю, как в Венеции он сказал, что стены слишком тонкие и, могут иметь уши. Он все еще смотрит на меня с тем же выражением наполненным опасением, словно я могу не подчиниться его молчаливому призыву. Когда я незаметно киваю, он холодно и бес эмоционально говорит:

— Meine Ehre heisst Treue. (Meine Ehre heißt Treue! — (нем. Моя честь называется верность, другой возможный перевод Верность — моя честь) девиз на клинках Кинжалов СС)

— Что это значит?

— Моя честь — верность.

И я мгновенно понимаю, что эти слова не предназначались для меня, они предназначаются для стен, которые имеют уши. Мои брови удивленно взлетают, и я пытаюсь выяснить, что происходит, поэтому хватаюсь за дневник, лежащей на тумбочке и быстро пишу:

Эта комната прослушивается?

Он медленно качает головой, и я понимаю, что это не ответ, а всего лишь напоминание о его предыдущем призыве. Больше ничего не скажу и не на пишу.

— Я устал, — нежно говорит он, — просто никакой. Давай спать, — он поднимает пальцы к моим губам.

— Да, давай спать. Утром всегда все выглядит лучше, — успокаиваю я его, хотя мой голос очень тихий.

Он улыбается мне с благодарностью. Для чего? Почему? Затем он целует меня в губы.

— Спокойной ночи, моя дорогая.

— Я люблю тебя, — почти выдыхаю я в его рот.

Он грустно улыбается и накрывает нас одеялом. Я засыпаю, прижатая к его горячему телу, но сплю очень плохо. Мне сняться кошмары, какие-то разбитые и разрозненные куски. Я зову его, но он не поворачивается ко мне, а смотрит в сторону сильного ветра и зазубренных скал. Я ужасно боюсь за него, я чувствую опасность, которая угрожает не мне, а ему.

Я просыпаюсь, и вижу Блэйка, сидящего рядом поджав под себя ноги, небо окрашивается утренней зарей.

— Я должен идти на работу, — говорит он.

— Хорошо, — я чувствую себя очень маленькой и потерянной.

Я стою у двери гардеробной, наблюдая, как он одевается.

— Ты знаешь, что осталось всего лишь десять дней?

Он встречается с моими глазами в зеркале.

— Да, — говорит он, завязывая галстук.

— Кофе-машина должно быть уже приготовила кофе. Хочешь один?

— Спасибо, — отвечает он с улыбкой.

Когда я ставлю чашку с эспрессо на стол, заходит Блейк. Несмотря на то, что на моем сердце лежит тяжесть, он заставляет его биться сильнее. Он выглядит немного бледным, но таким мужественным, таким великолепным, что я почти забываю о том, что произошло прошлой ночью. Забываю тот тонкий детский голос, умоляющий отца остановиться. Я наблюдаю, как движется его горло, пока он пьет кофе. Удивительно осознавать, что внутри этого абсолютно уверенного в себе мужчины живет пострадавший ребенок, с жутким тонким голоском. Но сегодняшний день не похож ни на один из предыдущих, потому он изменился, он стал другим, и я это чувствую. Он изменился не по отношению ко мне, а внутри себя. В нем чувствует стальная решимость, закончив свой кофе, он подходит ко мне.

— Что ты будешь делать сегодня?

— Не знаю. Наверное, просто бездельничать.

Он рассеянно кивает, Блейк уже не здесь, он уже в другом месте, там, где необходима его стальная решимость. Он целует меня, и открывает рот, собираясь что-то сказать, качает головой и вдруг спрашивает:

— Ты веришь мне, Лана?

Маленький вопрос, наполненный большим смыслом.

— Да, я доверяю тебе.

Он нежно улыбается и уходит.

День тянется бесконечно, он закончится, пока не пройдет большое количество часов. Я чувствую беспокойство, граничащее со страхом. Я сажусь за компьютер в Google и ищу про Кронаса. Что-то я упустила? Бог, который съел своих детей. Отец Времени. Другое название Сатурн. Что я пропустила? Я начинаю углубляться в Google, заходя на пиратские сайты, которые вещают всякую ерунду, так что мозги закипают.

Я сдаюсь, и пытаюсь найти «Блейк Лоу Баррингтон ранние годы». Ничего. Ни одной фотографии или новости о нем. Я пытаюсь представить его ребенком, который немного старше Сораба, и вдруг чувствую, как на моих глазах появляются слезы. Бедняжка. Я никогда в своей жизни не сталкивалась с чем-то подобным. Ребенок, который подвергся насилию со стороны своих родителей, вырастает в человека, защищающего своего обидчика в такой преданной манере. А что если то, что делал его отец было правильным. А его мать знала? Эта мысль для меня совсем не возможна.

Я не понимаю, во что я впуталась.

Оставшуюся часть утра и полдня, я бесцельно брожу по квартире, бесконечно обдумывая и прокручивая в голове непонятные мне события. Я даже испытываю соблазн попытаться связаться с матерью Виктории. Но перед глазами встает ее пронзительный взгляд, наполненный страхом, у меня создалось такое чувство, как будто она балансирует на гране безумия, как будто в ловушке своего собственного ада.

В четыре часа я слышу, как открывается входная дверь, что-то Блейк рано. Я выбегаю, чтобы поприветствовать его, я так соскучилась по нему. Я влетаю и резко останавливаюсь в середине коридора. Это не Блейк стоит перед дверью и смотрит на меня, а его отец.

28.

«Мир управляется совсем другими людьми,

о которых даже представления не имеют те,

кто не заглядывает за кулисы.»

Премьер-министр Англии —

Бенждамин Дислайли, 1844 г.

— Привет, мисс Блум.

— Привет, — шепчу я.

— Можно мне войти?

— Вы уже вошли.

Его рот высокомерно искажается в улыбке.

— Правда.

— Блейка здесь нет.

— Я пришел не к нему.

Он проходит мимо меня, направляясь в гостиную, останавливается в нескольких футах, и спрашивает:

— Приступим?

Я следую за ним, чувствую такую ярость на этого человека, что костяшки моих пальцев белеют, из-за той силы, с которой я сжимаю кулаки. Я на самом деле думаю, что ненавижу его. По сути, это первый человек, который встретился на моем пути, и у меня возникает совершенно отчетливая мысль, об убийстве, причем эта мысль меня действительно согревает. Этот мужчина энергично взялся за ребенка и под давлением спрессовал из него холодную, бездушную машину по выкачиваю денег. Но я знаю лучший способ, чем не впускать его в дом или показывать свою ярость. Я согласна, что именно он находится в конце лабиринта, в котором я заблудилась.

Он останавливается посреди гостиной, не садится, и я не предлагаю ему сесть.

— Что вы хотите?

— Вы взяли что-то очень дорогое для меня, и я пришел просить вас, чтобы вы вернули это мне назад.

Я отрицательно качаю головой.

— У меня нет ничего вашего.

— Не играйте со мной в игры, мисс Блум. У меня нет на это времени и желания. Я хочу, чтобы вы оставили моего сына.

— Что это с вами, люди? Не кажется ли вам, что Блейк уже достаточно взрослый, чтобы смог сам решить, с кем он хочет быть?

— Я видел вас. Я наблюдал за вами, когда вы умоляли моего сына, чтобы он причинил вам боль, — негромко говорит он. Но яд в его спокойных словах потрясает меня гораздо больше, чем если бы он накричал на меня. Я делаю шаг назад. Его холодные глаза, не мигая следят за мной, словно змея, которая караулит свою добычу. Он делает шаг по направлению ко мне.

— Первый раз, я видел что-то подобное. Когда женщина умоляет мужчину совершить насилие над ней. Я должен признать, мне понравилось, я получил удовольствие, даже если мой сын не доставил вам его. В следующий раз, когда вы захотите боли, спросите меня. Я точно знаю, как заставить вас закричать.

Я смотрю на него ничего не выражающими, пустыми глазами. Стены имеют не только уши, они также имеют и глаза, Блейк. Ты не знал об этом, не так ли? Мой разум пытается найти выход из этого кошмара. Что видел этот мужчина? Меня с широко разведенными ногами, с черно-оранжевым вибратором, похороненным внутри меня. Но я не чувствую стыда или унижения, единственное, что я чувствую это страх. И чтобы подавить его, я изображаю смелость и задираю подбородок вверх, и наплевать мне, на то, что он думает обо мне.

— Если вы считаете, что ваш сын не должен быть со мной, почему бы вам не отправиться прямиком к нему и не сказать ему об этом?

Он смотрит на меня как-то странно, словно я существо с очень низким интеллектом, которому он старается изо всех сил что-то втолковать.

— Потому что мне не нужно этого делать, вы отдадите мне его сами.

— Я скорее умру, чем возьму хоть копейку у вас.

Он улыбается.

— Я бы не стал оскорблять вас деньгами, для этого вы слишком ранимы. Скорее всего я предоставлю вам еще одну возможность быть самоотверженной и сделать что-то удивительное.

Я молча наблюдаю, как он плетет сети, надеясь заманить меня.

— Моему сыну уготовано потрясающее светлое будущее, но вы стоите на его пути. Ваша генетическая линия, недостаток вашего образования, вашего... отсутствие социального положения, в конечном счете, перетащат его вниз и заставят его опуститься. Я предлагаю вам местечко за городом, с хорошей школой, прекрасный дом, автомобиль, конечно, деньги, получение статуса в лучшем обществе, чем вы, когда-либо имели.

— Я не могу принять это решение за Блейка. Он достаточно взрослый, поэтому в состоянии выбирать сам, что ему нужно.

Он поднимает руку, останавливая мои возражения.

— Позвольте мне закончить. Я знаю, что вы влюблены в моего сына. И поверьте, именно эта вещь сильно говорит в вашу пользу. Вероятно, это будет очень тяжело для вас, но последствия, если вы не оставите его, будут огромными и немыслимыми... для Блейка.

— Что вы имеете в виду?

— Если вы не оставите его, я уничтожу его.

Я начинаю смеяться дикий недоверчивым смехом.

— Можете уничтожить собственного сына только потому, что он не жениться на женщине, которую выбрали ему вы?

— Что хорошего в сыне, который стал бесполезен для меня? — спрашивает он. Его логика настолько проста, настолько прямолинейна, настолько социопатична, что я и в изумлении открываю рот.

— Вы бы не стали.

— Стал бы. Я уничтожу его в одно мгновение.

— Вы не сможете.

— Назовите мне имя, — непринужденно говорит он, — политика, лидера страны, известную личность в любой сфере, и завтра я превращу его в ничто, в пыль.

— Я не собираюсь нести ответственность за уничтожение кого-либо, чтобы вы могли доказать свою власть.

— Если вы не выберите, то это сделаю я, но тогда это будет менее захватывающе и показательно для вас, потому что тогда вы сможете подумать, что у меня нет власти, чтобы уничтожить любого, но только заблаговременное знание о важной персоне, судьба которой уже предрешена, позволит вам понять это. Выбери кого-нибудь. Конечно, я бы предпочел, не премьер-министров или президентов стран. Это всегда слишком дорого и занимает много времени для маневра, чтобы лишить их постов у власти, но все они, кроме одного или двух, хорошие марионетки на данный момент, но если вы предпочитаете их, чтобы заставить вас поверить, то так тому и быть. Или, возможно, вы предпочли бы миллиардеров, которые особенно раздражают вас. Билл Гейтса? Уоррена Баффета?

Я отрицательно качаю головой.

— Я не буду играть в ваши игры.

— Хорошо, тогда выберу я. Глава МВФ выказывает меньше послушания, чем следовало бы. Я выбираю его. Скажите мне, какого вида бесчестье вы хотели бы видеть, опустившееся на его невинную голову? (МВФ — Международный валютный фонд (International Monetary Fund)).

— Никакого.

— В таком случае пусть он будет обвинен в изнасиловании. Не просто в изнасиловании, а изнасиловании горничной в номере отеля. И пусть она будет азиаткой. Тайкой было бы даже не плохо, но приелось. Я бы осчастливил вас, если бы она была бирманкой?

У меня нет слов, я просто в упор смотрю на него.

— Теперь, какую газету вы выберите для описания его позора?

Он говорит на полном серьезе. Он действительно собирается разрушить карьеру и жизнь невинного человека, чтобы доказать свою власть. Я отрицательно качаю головой.

— Я не собираюсь принимать в этом участие.

— Как насчет «Гардиан»? Возможно, вы хотите, чтобы эта история освещалась ни только в одной газете? На телевидении? Например, Би-би-си? Или на всех каналах?

И вдруг мой мозг отключается, он блефует, говорю я сама себе.

— Би-би-си. Я хочу, чтобы история, отражалась на Би-би-си, — конечно, он не может повлиять на целую «Британскую Вещательную Корпорацию»!

Но он самоуверенно улыбается.

— По рукам.

Мне не следовало ничего говорит, сейчас он знает, что подсадил меня на крючок.

— Когда завтра эта история появится в прессе и на телевидении, вы осознаете пределы моих возможностей. И тоже самое я сделаю со своим сыном. Вот фотографии, которые займут почетное место в мировых СМИ, если вы откажетесь быть благоразумной.

Я понимаю, что все это время находилось в конверте, который он держал при себе. Он делает два шага по направлению ко мне и бросает конверт на журнальный столик, и тот скользит по гладкой поверхности в мою сторону. Отец Блейка стоит так близко сейчас, что я смотрю в его глаза. Глаза обычно называют зеркалом души, но похоже в его случае, они не выражают ничего, словно души нет, ни единой искры света, даже проблеска.

Я беру конверт непослушными пальцами. Внутри мои фотографии – я с растрепанными волосами, распухшими губами, ноги широко открыты. Фотографии очень четкие и профессиональные. Я разглядываю их, они были сделаны именно в тот вечер, когда я дразнила Блейка и уговаривала заняться грязным сексом с причинением боли. Они показывают изнасилование в самом худшем своем проявлении, а не то, что происходило на самом деле. Я аккуратно складываю их обратно в конверт, даже не просмотрев до конца, и бросаю конверт на журнальный столик в его направлении. Странно, но мое лицо не пылает от смущения, оно превращается в онемевшую маску.

— Нет, сохраните их для своего альбома, — говорит он.

Как марионетка, я тяну конверт обратно к себе.

— Есть видео с вами и... другими женщинами. Боюсь, что мой сын был довольно неразборчив в половых связях, когда вы ушли от него в тот раз. Они будут выложены через несколько дней в Интернете в качестве доказательства, и мой сын станет рядовым преступником. Сексуальным маньяком.

Мне нужно подумать, я опустошена, и мой враг слишком селен.

— Что будет, если я соглашусь?

— Вы получаете зеленый английский пригород или, если хотите, можете выбрать другую страну. Возможно, вы захотите жить на солнце, — я отрицательно качаю головой. — Нет, ну вы имеете право выбора. Например, в районе Вейбриджа?

— А что будет с Блейком?

— Абсолютно ничего. Он по оплакивает вас... некоторое время, потом жениться на Виктории и заведет семью, и жизнь снова наладиться.

— А что, если он захочет встретиться со мной?

— Он не будет знать, где искать вас. Вам будет дана совершенно новая личность, придется отказаться от своих старых друзей, но у вас появятся новые, гораздо лучшие.

— Почему вы готовы иметь такое количество проблем, для того, чтобы держать меня подальше от него?

Что-то мелькает в его глазах и так быстро, что в своем оцепеневшем состоянии, я едва это улавливаю и думаю, что возможно мне показалось. Но моя кожа покрывается мурашками и холодеет. И внутренний голос меня предостерегает, что на самом деле все не так просто, как он хочет представить. Есть что-то еще, что-то большее, то что он пытается от меня скрыть. Гораздо большее.

Я сцепляю свои ледяные руки в замок, и мы смотрим друг на друга, в комнате устанавливается тишина.

— Есть еще одно, что вы должны принять во внимание. Мой отец был банкиром, я — банкир, и мой сын будет банкиром.

— Что это значит?

— Могу я увидеть моего внука?

И теперь до меня доходит, страх, который я испытывала ранее, ничто, по сравнению с тем, что творится у меня внутри сейчас. О Боже! Он имеет в виду то воспитание, которым он награждал своего сына и подразумевает, что Блейк будет делать тоже самое с Сорабом.

— Блейк никогда не будет делать подобного со своим сыном.

— Это наши методы, и если вы хотите жить в нашем мире, то вы должны соблюдать наши правила.

Я не хочу, чтобы этот мужчина находился рядом с моим ребенком.

— Он спит, — выталкиваю я из себя, с трудом шевелящими губами.

— Я не буду его будить, просто взгляну, — говорит он, с оскалом, выражающим тоску.

Я должна защитить своего ребенка, поэтому уверенно направляюсь к двери, в комнату Сораба. Он молча следует за мной. Я встаю рядом с кроваткой, готовая кинуться в любой момент. Он останавливается в полу метре и кивает, оставшись довольным. Я не знаю, чему он доволен, и не пытаюсь спросить. Он поворачивается, и я выдыхаю с облегчением, направляясь к входной двери.

— Посмотрите завтра утром газеты. Я буду на связи позже в тот же день, — он открывает дверь.

— Мистер Баррингтон?

Он слегка поворачивает ко мне голову.

— Да?

— Кто такой Кронос?

Мой вопрос заставляет его широко улыбнуться, и он полностью разворачивается ко мне лицом. И происходит что-то странное. В его мертвых глазах появляется интерес, и его взгляд становится более пытливым, пытающимся прозондировать самую глубь меня, даже прочитать мои мысли, а я и не представляла, что его свинцовые глаза могут быть какими-то другими. Он словно, меняется на глазах, став вдруг, в одно мгновение, совершенно другим человеком. От его испытывающего взгляда, мои внутренности сжимаются.

— Когда вы будете совершать очередной поиск по Интернету, найдите кое-что скрытое под именем Эль, — говорит он, открывает дверь, и выходит из апартаментов.

29.

Я не иду, а несусь со всех ног к моему ноутбуку, вбиваю «Эль» в поисковике Google.

Эль, изучаю я, — божество, относящееся к финикийским временам, признанное быть отцом человечества и всех живых существ, предстает в виде седовласого бородатого старца, обладающего мудрость и глубокими знаниями. Его символом является буйвол. Эль отличается от всех других божеств, как Верховный Бог, или в монотеистическом понятии «Бог».

С древнейших времен до наших дней, он числится в списке многих пантеонов. Он – Бог отец среди Хананеев. В древнееврейских текстах Эль становится единым обозначением для любого Бога, включая Ваала, Молоха, и Яхве. Наконец, в конце текста я натыкаюсь на ссылку, которая приводит меня к Кроносу.

По-видимому, это был обычай, пришедший с древних времен и длившейся в течение долгого времени, в котором правители городов или наций, чтобы предотвратить общее разорение совершали жертвоприношения, принося в жертву своих самых любимых детей, чтобы отвадить демонов, совершали мистические ритуалы, одевая царские. И те, кто следовал по этому пути называли себя сыновьями Эль.

Я ищу дальше, и нахожу статьи, в которых Эль является обозначением элиты.

Я печатаю: «Эль и Кронос» и узнаю, что «эл кронос» — это секс-игрушка для мужчин.

Я ищу сочетание «Сатурн и Эль», и нахожу, что Эль — это второе имя римского Сатурна. И Сатурн соответствует Кроносу.

Я опускаю руки и сижу задумавшись. Чтобы избежать всеобщего краха эти мужчины приносили в жертву своих самых любимых детей во имя великого Бога Эль. Означает ли это то, о чем я думаю? Что отец Блейка готов охотно пожертвовать своим сыном для обладания чем-то более сильным?

Я слышу, как открывается входная дверь и закрываю интернет, с опаской направляюсь в коридор, но вижу Блейка, непроизвольно я с облегчением выдыхаю.

— Привет, — говорит он и выглядит боле менее спокойным.

— Привет.

— Все хорошо?

— Все прекрасно.

Я подхожу к нему и целую. И его ответный поцелуй является полной противоположностью, что отображается у него на лице. Он напоминает мне человека, который никак не может напиться живительной водой из фонтана перед длительным путешествием в пустыню. Мои руки вплетаются в его волосы. Я хочу продолжать целовать его дальше и дальше, но мой ум приказывает мне остановиться. Теперь у меня есть доказательство, что эти стены имеют не только уши, но и глаза, и я не могу здесь быть самой собой, какой хочу. Я медленно отстраняюсь от него, и слегка отталкиваю его от себя.

Он смотрит на меня потемневшими и дикими глазами.

— Может мы сходим поужинать сегодня вечером? – спрашиваю я, вымученно улыбаясь.

— Уверена? Куда бы ты хотела пойти?

— В индийский ресторанчик, в который ты водил меня в прошлом году. Я забыла, как он называется. Но что-то типа рынок воров.

— Ах, Chor Bizzare.

— Да, это оно. Мы забросим Сораба к Билли.

— Может нам стоит вызвать миссис Дули?

— Нет, — резко отрезаю я, затем спохватившись, смущенно улыбаюсь. — Билли все время жалуется, что слишком мало теперь проводит времени с Сорабом.

— Хорошо.

— Эй, послушай, я всегда отличалась любопытством. Ты же получаешь отчеты от своих шпионов, правда ведь? И что там написано.

— Просто список твоих передвижений.

— И сегодня ты тоже получил такой отчет?

— Да, я как раз был на пути домой.

— И что там?

— Почему тебя это интересует?

— Просто хочу знать, как это работает.

— Хорошо. Сегодня ты находилась дома до 3:50, потом взяла Сораба и посетила с ним кафе за углом, съела кусок торта и кофе и вернулась к 5:00 вечера домой.

Я стараюсь, не удивляться и сохранить нейтральное выражение на своем лице. Сегодня я вообще не покидала дом!

Теперь я понимаю, как это все произошло. Двойник. Конечно, двойник заставляет охранника последовать за ней, когда она выходит из дома, в то время как его отец навещает меня. Когда его отец покидает пентхаус, двойник возвращается назад. Все так просто, теперь я понимаю это. И теперь я понимаю, и кое-что другое — Блейк не сможет защитить меня, или самого себя, от своего собственного отца.

Его отец перехитрит всех.

30.

«Мы — инструменты и вассалы богатых мужчин,

стоящих за кулисами. Мы марионетки,

они тянут за ниточки, и мы танцуем.

Наши таланты, наши возможности и

наши жизни являются собственностью

других людей. Мы интеллектуальные проститутки.

Джон Свинтон,

Руководитель редакции, Нью-Йорк Таймс,

на банкете в его честь, 1880

Отец Блейка оказался верен своему слову-зла. The Independent и the Guardian первыми сообщают, что генеральный директор Международного валютного фонда, Себастьян Штраус Хан вовлечен в крупный скандал. Горничная в отеле в Нью-Йорке, бирманского происхождения, обвинила его в изнасиловании. Он был задержан в аэропорту. Би-би-си подхватывает эту историю ближе к обеду. К вечеру уже фактически каждый канал муссирует и рассматривает это событие. Никто не слово не сообщает о каком-либо расследовании. Просто история, которая повторяется почти слово в слово всеми новостными программами. Каждый радостно убеждает, что он естественно полностью виновен.

Перед тем, как вечером Блейк возвращается домой, я наношу макияж и облачаюсь в сексуальный наряд, присланный Флер, обтягивающие розовые кожаные штаны, про которые Билли сказала, что они обтягивают мои ягодицы так, что их хочется потрогать, и маленький топ, открывающий плечи и оставляющий голой спину.

Его глаза загораются.

— Вау, что за повод? — выдыхает он мне на ухо.

— Мы не проведем ночь здесь, — отвечаю я ему. – Я заказала номер в отеле «Ритц».

Он медленно расплывается в улыбке, совершенно не понимая, с чего бы это. Но внутри я словно умираю, потому что это наша последняя ночь вместе, ночь, которую я никогда не забуду. В отеле мы сначала ужинаем, но я не чувствую вкуса, и потом мы подымаемся в номер. Нас ожидает шампанское в серебряном ведерке, которое я не заказывала, но это комплимент от отеля. Я не пью, я хочу запомнить каждую мельчайшую деталь этой ночи.

В этот вечер я ненасытна.

Снова и снова мы занимаемся любовью, пока он не говорит мне:

— Иди спать, Лана, я не хочу, чтобы ты заболела снова, — несмотря на его слова, я все равно тянусь и беру его большой, красивый член в свой рот и мурлычу:

— Используй меня для своего удовольствия. Ты заплатил за это.

Он пристально смотрит мне в глаза и отвечает:

— Полагаю, что долг оплачен сполна, — ирония, прозвучавшая в его голосе, ранит меня, но он даже не может себе представить насколько он прав.

Когда я просыпаюсь, первое что делаю, тянусь к Блейку, лежащему рядом и шепчу ему:

— Я люблю тебя. Я всегда буду любить тебя.

И когда он уходит, говорит хриплым нежным голосом:

— Я ужасно буду скучать по тебе, пока не увижу тебя снова...сегодня вечером.

И я почти ломаюсь, он никогда не увидит меня снова, слезы начинают наворачиваться у меня на глазах.

— Эй, — мягко зовет он. — Ничто не может разделить нас.

Рыдания начинают пробиваться, но он не понимает, что происходит.

Он стоит в дверях, а я цепляюсь за него, его взгляд полон силы и уверенности.

— Ничто не может разделить нас, — повторяет он снова. А потом дверь закрывается, и я опускаюсь на пол. Я плачу, фактически разваливаясь на части. Когда я полностью выплакалась в номере отеля «Ритц», я поднимаюсь на ноги, немного онемевшие, но готовые двигаться дальше. Мне необходимо это сделать для него и для Сораба. Это позволит сохранить их в безопасности. Я вхожу в лифт, у меня болит между ног, и моя грудь до сих пор ноет, от жестких ласк в течение ночи. Том ожидает меня в холле, у него на руке висит мое пальто.

— Мистер Баррингтон приказал мне привезти это для вас. Сегодня холодное утро.

Снова я поражена, насколько внимательно, и тщательно Блейк заботиться и продумывает все до мельчайших деталей. Он всегда находится на шаг впереди, за исключением наиболее важное случая, из всех имеющихся. Я снимаю свой легкий плащ и надеваю пальто, которое принес Том. Я поворачиваю голову и замечаю мужчину, который смотрит на меня, наши глаза встречаются, я отвожу взгляд первой. Мир изменился для меня. Несколько месяцев назад я бы предположила, что он находит меня привлекательной, теперь я не уверен, что он не является очередным охранником.

Снаружи ледяной ветер, который прямиком ударяет мне в лицо, и я рада, что укутана в теплое пальто.

В машине я смотрю в окно, но прибываю в каком-то полу шоковом состоянии, почти не замечаю куда мы едем. Мысли об уходе от Блейка вызывают внутри меня такую боль, что я стараюсь засунуть их подальше, отказываясь думать об этом сейчас. Я словно механическая кукла, которая совершает все действия чисто автоматически. Впереди авария, и Том едет длинным маршрутом через Южный Кенсингтон. Мы проезжаем мимо старой церкви, дверь в которой приоткрыта, вдруг что-то толкает меня вперед.

— Останови машину, Том.

Том притормаживает на обочине дороги.

— Я зайду в церковь.

Он смотрит на меня с мимолетной тревогой.

— Я не могу парковаться здесь.

— Я ненадолго, — говорю, и быстро выскальзываю из машины. Я вхожу через готические деревянные двери, и словно попадаю в другое измерение. Это холодное и приглушающее, все звуки улицы место, украшенное красивой каменной кладкой. Я вижу святую воду, но не могу заставить себя перекреститься, как учила меня мама. Я двигаюсь на отблеск свечи вперед, здесь никого нет. Мои шаги эхом отдаются о стены, сажусь на деревянную скамью и закрываю глаза. Я не могу сама себе ответить, почему пришла сюда, я не верю в Бога. Бог ничего не делает для меня. Все на что, он способен, это только забирать, забирать каждую чертову вещь, которой я обладаю. Я чувствую себя так невероятно грустно и потерпевшей крах, и мне становится так жалко себя, что я не в состоянии сейчас покинуть этот безмолвный храм. Горячие слезы катятся по моим глазам, жизнь так несправедлива.

Вдруг откуда-то я чувствую легкое дуновение холодного воздуха, и открываю глаза, осматриваясь по сторонам. Никого. Сквозняк? И вдруг у меня возникает странное ощущение, что моя мама находится рядом со мной. Я встаю.

— Мама? — зову я.

Мой голос звучит слишком громко в пустом пространстве.

— Мам, — зову я снова, на этот раз более отчаянно.

Ничего. Я опускаюсь назад на скамью и закрываю глаза, и опять я чувствую это ощущение, что моя мама со мной, меня успокаивает это.

— Я люблю тебя, мам, — шепчу я. — Ты оставила меня слишком рано, у меня даже не было шанса попрощаться с тобой.

Ощущение спокойствия накрывает меня, и нет слов, чтобы описать это. Я продолжаю сидеть в полной тишине и спокойствии, не зная сколько времени. Звук шагов выводит меня из оцепенения, я оглядываюсь назад. Возле одной из колонн у входа, стоит Том, я направляюсь к нему.

Мы молча идем к машине, на лобовом стекле которой болтается желтая штрафная квитанция за парковку в неположенном месте.

— Извини, — говорю я.

— Лора позаботиться о ней, я соблюдал свои инструкции.

Мы садимся в машину, и Том едет к Билли.

— Мы можем немного погулять вниз по каналу? – спрашиваю я ее.

— Что случилось?

Я кладу палец на свои губы.

— Я просто любитель прогулок.

— Ладно, — говорит она, нахмурившись.

— Там холодно, надень свое пальто.

Когда мы выходим на бодрящий прохладный воздух, я ей все рассказываю. Иногда она внезапно останавливается и смотрит на меня, разинув рот, и тогда я беру ее за локоть, и продолжаю наш совместный путь. Я никогда не видела, чтобы Билли стала такой бледной и лишилась своих язвительных острот, являющимся ее товарным знаком. Это свидетельствует совершенно четко насколько она испытывает шок, и мне придется вести себя и действовать ни так, как обычно.

После прогулки я целуй Билли, как бы прощаясь с ней так, и она крепко притягивает меня к своему телу, как бы пытаясь передать мне часть своей силы. Мы обе точно знаем, как связаться друг с другом, она пытается смахнуть, навернувшиеся слезы.

— Будь аккуратной, — говорит она, и я забираю у нее Сораба.

Затем я иду домой, чтобы ожидать дальнейших инструкций.

Как только я вхожу, звонит телефон, сообщающий инструкции, в соответствии с которыми я должна действовать, я оставляю свой мобильник на обеденном столе и подталкиваю коляску вперед к входной двери. Я машу рукой мистеру Наиру, который смотрит на меня с некоторой растерянностью, это и понятно, похоже, что всего несколько минут назад он, видел моего двойника, толкающего такую же коляску на выход из дверей, чтобы обосноваться в кафе, съесть торт и выпить кофе. Перед входными дверями поджидает автомобиль, человек моментально открывает заднюю дверь. Я забираю Сораба из коляски и проскальзываю внутрь.

Дверь закрывается мягким щелчком, мужчина укладывает коляску в багажник, и быстро садится на переднее сиденье. Ни один из нас не произнесит ни слова. Автомобиль трогается с места.

Я думаю, о своем двойнике, которая уже, наверное, достигла кафе, и возможно, даже закончила с тортом. Я думаю, что она должно быть актриса, которой заплатили, чтобы сыграла определенную, а потом исчезла. Возможно, она вернется, толкая коляску впереди себя, в пентхаус. Может быть у отца Блейка есть еще одна квартира, куда она может отвезти коляску и переодеться. Снять шапку, шарф, парик, прежде чем исчезнуть навсегда.

И Блейк мой несчастный родной и любимый вернется домой в свой пустой уютный уголок.

31.

Мы едем уже много часов, останавливаясь только на остановках. Наконец, мы приезжаем на ферму, стоящую на пустоши. Здесь в этой сельской местности слишком как-то дико и пустынно. Как только я выхожу из машины, дует сильный ветер прямо мне в лицо.

— Где мы? – спрашиваю я.

Но мужчины просто вежливо улыбаются.

— Вам скажут, когда придет время.

Внутри тепло, огонь горит в камине, из кухни доносятся запахи жареного мяса. Наверху мне показывают мою комнату. Она достаточно приятная, с голубыми обоями, с нарисованным узором, и двуспальной кроватью с толстым матрасом, рядом стоит детская кроватка. По инструкции я не должна была брать с собой никакой одежды, ни для себя, ни для Сораба. Мужчина показывает мне, что все необходимое находится в ящиках и шкафах. Я вижу, что одежда для Сораба точно такая, как и на квартире у Блейка.

Я подхожу к окну. Степь тянется почти до самого горизонта, по близости нет ни одного жилища. Страх зарождается во мне. Почему я здесь? Я помню, что отец Блейка, сказал, что это мой временный дом, пока все не устроится, но я внутри себя понимаю, что на самом деле все не совсем так.

Другой голос бесконечно резонирует в моей голове, что я не сдержала своего обещания, данного Блейку. Но у меня не было выбора. Я защищала Блейка своим собственным телом. Я отхожу от окна и ложусь на кровать, свернувшись калачиком вокруг Сораба. Я закрываю глаза и представляю, что нахожусь в моей постели на улице Святого Джона Вуда, пока не раздается стук в дверь.

— Ужин готов, — кто-то кричит снизу.

Я мою руки и привожу себя в порядок, прежде чем спуститься вниз. Я кладу Сораба в манеж, и один мужчина ставит тарелку с едой на стол передо мной и выходит из комнаты. Я слышу, как он открывает входную дверь и выходит на улицу. Я ем в одиночестве. Еда достаточно калорийная и горячая, и я съем все до последней крошки, потому что что-то подсказывает мне, что силы мне понадобятся.

Я засыпаю, пока смотрю телевизор в своей комнате.

Меня будет рука, закрывающая мне рот, глаза моментально открываются. Мужской голос быстро шепчет:

— Пожалуйста, не кричите, — он включает небольшой фонарик. — Блейк послал нас, — и перед моими глазами, в свете факела, появляется ожерелье из рубинов с черным бриллиантом, которое Блейк надел мне на шею в Венеции. Я смотрю на него, как загипнотизированная, но на самом деле мне не нужно ожерелье, чтобы узнать этого мужчину. Брайан, который повалил Руперта.

— Я могу сейчас убрать руку?

Я киваю.

— Ничего не берите. Просто заберите ребенка и двигайтесь как можно тише.

Осторожно я поднимаю Сораба из кроватки и прижимаю к груди. Он чуть-чуть кряхтит, но не просыпается. Мы спускаемся вниз по лестнице, в доме темно и тихо. В углу столовой я замечаю, лежащее на полу что-то большое и пару торчащих ботинок и быстро отворачиваюсь. Я знаю, что ошиблась именно в тот момент, как только села в машину с теми мужчинами. Теперь я чувствую, что на правильном пути. Будь, что будет. Мы садимся в машину, и автомобиль тут же трогается с места, я не собираюсь оглядываться. Я наблюдаю за Сорабом, который спит, прижавшись лицом ко мне, его будит только шум лопастей вертолета. Он плачет всю дорогу, пока мы летим и не приземляемся на вертолетной площадке в совершенно другой части Англии.

32.

— Протяните ей руку, чтобы она почувствовала ваш запах, — говорит Брайан.

Немецкая овчарка смотрит на меня настороженно, у нее нет ни грамма дружелюбия ко мне. Это собака явно представляет собой версию Мистер Баррингтон-старший.

Я протягиваю руку.

— Охраняй, — приказывает Брайан. Собака обнюхивает мою руку и идет обратно к хозяину и садится рядом с ним.

— Теперь придерживайте руку сына, чтобы она почувствовала его запах тоже.

Я не решаюсь. Ручка Сораба такая маленькая, я не доверяю этой собаке, кто его знает, что у нее на уме. Она была обучена убивать по команде.

Брайан поворачивается к одному из мужчин и говорит:

— Дайте мне ваш ботинок.

Мужчина снимает свой ботинок и передает Брайану. Он позволяет всем четырем собакам обнюхать его.

— Охранять, — говорит он и бросает ботинок в воздух, тот падает в тридцати метрах. Все четыре собаки несутся к ботинку, образовав круг вокруг него.

— Можешь пойти и попробовать забрать свой ботинок назад, — предлагает он мужчине.

Тот начинает идти за своей обувкой, в пяти футах от ботинка, собаки начинают злобно рычать на него и скалить зубы, они пригнулись, готовые в любой момент броситься в атаку. Мужчина останавливается, не решаясь двигаться дальше.

— Вольно, — говорит Брайан, и собаки одновременно оставляют уже не нужный ботинок, и рысью несутся обратно к нему, он треплет их за ушами и что-то говорит, протягивая угощение.

— Разрешите им почувствовать запах мальчика.

Я наклоняюсь и удерживаю маленькую ручку Сораба перед их черными мордами. Одна за одной, они нюхают ее, отходят и садятся рядом с хозяином.

— Охранять, — говорит Брайан, и сразу же их уши подымаются по стойке «смирно». Брайан исчезает, а собаки остаются, пока я с Сорабом ловлю последний солнечный день. Как только мы входим в парадную дверь, собаки остаются на улице и начинают патрулировать территорию.

Уже прошло два дня, как мы живем в этом доме. Он окружен высокими стенами, массивными автоматическими управляемыми воротами, и командой собак, которые патрулируют сад непрестанно. Есть CCTV камеры через каждые несколько ярдов и персонал, наблюдающий за ними в экраны двадцать четыре часа в сутки и обеспечивающий безопасность.

Интересно, где сейчас Блейк и почему он не приходит за мной, но я не чувствую страха. Я знаю, что Сораб, и я находимся здесь в безопасности. Я вспоминаю Билли, но у меня нет никакого способа связаться с ней. Здесь нет не интернета, не телефонной линии. Вечером я одна ужинаю и решаю пораньше лечь спать. Я чувствую себя такой одинокой, но не испытываю грусти. Я знаю, что Блейк где-то претворяет свои планы в жизнь, именно, отблеск которых я так часто видела в его глазах.

2:00 часа ночи, я чувствую, как матрас рядом со мной прогибается.

— Блейк?

— А кого еще ты ожидала?

33.

Я падаю в его объятия, визжа от радости и осыпая его поцелуями, его губы, щеки, веки, руки.

— Прости, я так сожалею, что опять убежала. Я думала, что делаю все правильно.

— Все в порядке. Я знал, что ты бы так поступила. После того, как продала себя ради матери. Я понял, что ты можешь сделать то же самое ради меня.

Я не могу сдержать слез, которые просто ручьем катятся у меня из глаз. Он ничего не понял, у меня просто не было выбора. Мне пришлось нарушить обещание, данное ему.

— Я люблю тебя, Лана Блум, я люблю тебя больше, чем саму жизнь.

— Ох, дорогой. Я так долго ждала, надеясь услышать эти слова.

— Я любил тебя уже очень давно, я думал, ты знаешь. Любой мой поступок говорил об этом. Даже когда ты ушла, я не смог забыть тебя. У нас неразрушимая связь. Неважно, что ты делаешь, я по-прежнему буду рядом. Я всегда есть и всегда буду. Могла ты не выбалтывать?

— Может быть, но не уверена. Почему ты не рассказал мне?

— Потому что я хотел, чтобы мой отец думал, что связь временная. Это дало бы мне время, выстроить свои планы.

— Если бы ты сказал мне, я бы все равно никому не рассказала.

— И принять риск, что ты случайно бы сболтнула при разговоре Билли или Джеку? Нет, ставки были слишком высоки. В нем участвовала ты.

— Ты расскажешь мне все сейчас?

Мгновение он колеблется.

— Ну, пожалуйста.

Он кивает и включает прикроватную лампу, и вдруг я вижу, как ужасно он выглядит. Этот ужас плещется в его глазах, и я хочу, чтобы его там не было. У него взгляд человека, которому ветеринар сообщил, что в конец своей жизни его любимая собака очень страдала. Я кладу ладонь на его щеку.

— Ты в порядке?

— Да. Я находился в безопасности, в то время, как ты были в опасности.

— Насколько ты видишь, я в порядке.

Он делает глубокий вдох, но его грудь сжимается.

— О, Боже, мысль о том, что тебе что-то угрожает…

— Как ты узнал, куда отправить Брайана?

— Наша квартира прослушивается, не только моим отцом, но и мной тоже. Я знал, что он приходил к тебе и о чем был разговор.

— Значит, ты понял, что, когда мы были в отеле «Ритц», я собиралась оставить тебя.

Он кивает.

— Почему ты не попытался остановить меня?

— Единственное, что было на моей стороне — это элемент неожиданности.

— Где твой отец сейчас?

Его глаза становятся холодными и бесчувственными.

— Пятнадцать минут назад он стал жертвой авиакатастрофы.

— Ты убил его, — ахаю я, совершенно в ужасе.

— Да, — категорично и жестко отвечает он.

— Почему? — мой голос, словно шелест.

— Потому что он хотел ликвидировать полностью то, что я люблю больше всего в этом мире. А то, что мой отец хочет, он всегда получает.

— Ты убил своего отца из-за меня? – недоверчиво спрашиваю, по-прежнему до конца не веря. Слова, которые я так долго ждала, теперь осквернены.

— Настоящая проверка любви не в готовности убить кого-то, а быть в состоянии отдать свою собственную жизнь за них. Я думаю, я доказал свою любовь к тебе больше года назад.

— О нет, что ты наделал? — я закрываю от ужаса глаза. — Он не собирался убивать меня. Он просто хотел, чтобы я ушла из твоей жизни. Он собирался создать мне новую личность.

— Моя маленькая невинная, Лана, как мало ты знаешь о нас. Дешевле и гораздо менее хлопотно заказать кого-то убить, чем создавать им новый статус и поддерживать их всю жизнь.

Я отрицательно качаю головой, находясь в состоянии полного шока. Блейк убил своего собственного отца, я не в состоянии поверить в это. Все облажались по полной.

— Ты сядешь в тюрьму?

Он грустно улыбается.

— Сколько миллиардеров ты знаешь, томящихся в тюремных камерах?

— Значит, ты убил его, — говорю я снова, словно если я буду это повторять, что-то изменится.

— И сделал бы это снова.

— Почему он так ненавидел меня?

— Он не ненавидел тебя, Лана. Ты просто стояла на его пути. Он хотел Сораба.

34.

Я ношу этот терновый венец,

Возвышаясь на кресле лжеца

Полный прерывистых мыслей,

Которые не могу восстановить.

Боль, Версия Джонни Кэша

— Сораба? – ахаю я, совершенно запутавшись.

— Ты искала Кроноса. Ты его нашла? — спрашивает он с грустью.

— Твой отец сказал мне, что я должна искать Эль.

— А ты?

Я отрицательно качаю головой. Я не могу вспомнить подробности, все мои мысли находятся в каком полном раздрае.

— Только кратко, на большее не хватило времени. Это имя Всевышнего Бога, прежде чем оно стало универсальным именем Бога.

— Mммнннн, — но он не слушает на самом деле. Он отворачивается от меня, и опирается лбом на ладонь. — Вспомни, когда мой отец сказал тебе, что его отец был банкиром, он банкир, и его сын будет банкиром. Ну, вот кое-что он не сообщил тебе. У моего отца был умерщвленный брат, у меня был умерщвленный брат и брат Сораба может быть тоже умерщвлен.

Я чувствую, как кровь отливает от моего лица. Я хватаю его за руку и разворачиваю лицом к себе.

— Что ты хочешь этим сказать?

В его глазах плещется такая темнота, что мне становится жутко и страшно за него.

— Интересно, как Википедия, трактовала требование высшего Бога?

Мои пальцы становятся ледяными.

— Жертвоприношение первенца, — я щурю глаза. — Ты пытаешься сказать мне, что твоя семья относиться к сатанистам?

— Нет, это грубо и неграмотно. Мы сыны Эль.

Я отсраняюсь от него, чувствуя себя одним из мальчиков ловцов за жемчугом, запутавшимся в водорослях, и начинающим задыхаться.

— Стой, подожди минутку. Я не могу переварить все сразу. Я сожалею, но просто слишком много всего, и от этого я чувствую себя больной, — и даже больше, к горлу подкатывает тошнота.

— Мы рассчитываем, что люди при ближайшем рассмотрении недоверчиво отвернуться, потому что созерцать это слишком ужасно, такова наша защита. Ты все еще хочешь узнать правду, Лана? Ты хочешь узнать какой я монстр, или может нам следует вернуться к тем нам прежним, которыми мы были? Мы можем сколько угодно притворяться, что я — твой рыцарь в сияющих доспехах, и что ты сделала правильный выбор, когда приняла мое предложение, а не Руперта. Но ты сделала свой выбор.

Я пытаюсь глубоко дышать, чтобы выйти из состояния шока. Я хочу знать правду. Всю. Достаточно лжи и претензий. И даже если мне от нее будет слишком больно, я все равно выплыву и достигну поверхности и света.

— Я хочу знать правду, какой бы она ни была, — говорю я ему.

— Люди думают, что они ничем не отличаются от нас, что мы все играем по тем же правилам, как и они. Они думают, что если будут стремиться достигнуть большего и упорно работать, то им подвернется счастливый случай, и они смогут стать одним из нас. Этого никогда не произойдет, потому что это совсем далеко от истины.

— Мы не просто разные, мы отличаемся полностью своим видом. Мы добровольно готовы идти дальше, чем кто-либо другой. Благодаря нашим голым амбициям, которые сжимают и делают сердца хладнокровными, мы добровольно выстраиваемся в стройные шеренги и идем в эту вызывающую ужас темноту. И тьма требует увеличения своей силы над другими и сохраняет себя, за счет поглощения невинной энергии других людей.

Мое сердце бьется с такой силой, что этот стук отдается в моих ушах.

— Каждые три минуты в Соединенном Королевстве пропадает одинокий ребенок, по всему миру миллионы исчезают каждый год. О них больше никто не слышал, не видел и не находил. Что ты думаешь происходит с ними?

Я слишком ошеломлена, чтобы отвечать, у меня нет слов.

— Несколько дней в году, точнее сказать восемь дат, десятки тысяч детей приносятся в жертву, не только сыновьями Эль, конечно, но и сатанистами и другими культами по всему миру. В ночь осеннего равноденствия, 21 сентября, в течение трех дней, начиная с сегодняшнего, и Сораб был бы ритуально убит, принесен в жертву, как в свое время мой брат, его дядя, и дядя перед ним.

Мои руки сами собой соединяются ладонь к ладони, и я начинаю медленно покачиваться.

— Я должен был остановить его, — говорит он, его лицо побелело.

— Почему нельзя было просто убежать? Почему нужно было проливать его кровь, чтобы она была на наших руках?

— Нет места на земле, где Сораб и ты были бы в безопасности. Только со мной, стоящим у руля и воплощающим предназначенную программу действий, хватит сил защитить вас.

— Но я не хочу, чтобы ты стоял у руля такой больной и извращенной религии, — плачу я.

— Другого пути нет, это не клуб. Мы выбрали это право. Я родился с ним и с ним же умру. — Меня заметно передергивает, чуть ли не начинает трясти мелкой дрожью все тело. — Пожалуйста, — продолжает он, — не сокрушайся по мне. Я давно смирился со знанием того, что должен существовать... в этом аду всю вечность. Важно лишь то, что теперь Сораб и другие дети, не будут инициированы, я говорю тебе, это как отец. Они будут свободны, как и мой брат Куинн.

У меня раскалывается голова.

— Маркус участвовал в... смерти вашего отца?

— Нет. Я действовал в одиночку, потому что защищал свое собственное, только мое.

Отчаянный всхлип слетает у меня с губ.

— Почему мы не можем убежать и пусть Маркус управляет всем? Он же старше тебя.

— Маркус не силен, и мой отец всегда это прекрасно знал. Он всегда знал, что я встану во главе. Во главе этой империи грязи.

— Почему ты не можешь вывести их всех на чистую воду? Рассказать всему миру правду.

— Кому я расскажу, Лана? За эти годы сотни детей, которым удалось сбежать рассказывали эту же историю, с теми же подробностями, описывая подземные камеры, фигуры в капюшонах, оргии и жертвоприношения, и не было возбуждено ни одного уголовного дела, все были отклонены, как недостоверные фантазии. Ни один реально известный человек не был привлечен к ответственности.

— Но ты Баррингтон, ты обладаешь властью и силой, ты обладаешь мощью. У тебя имеется вся внутренняя информация, ты знаешь людей. Ты не ненадежный свидетель, пришедший с улицы.

— Другие семью моментально сомкнут свои ряды. И то, что говорил тебе мой отец, действительно произойдет, я буду уничтожен, а ты и Сораб исчезнете без следа.

Я боюсь задать свой следующий вопрос, поэтому с трудом сглатываю и говорю:

— Ты тоже участвуешь в этих...ритуалах?

— Нет, ритуалы не для нас. Мы выше них, они предназначены для компрометирующих себя и тех, кто любит такие извращения. Я не участвую в них.

— Неужели ты не можешь остановить программу действий изнутри?

— Ты можешь остановить понедельник, чтобы не начался вторник? Никто не может остановить программу действий, Лана. Это все равно произойдет, и не столь важно сделаю я что-либо или нет.

35.

Я падаю в горящее кольцо огня

Я падаю все ниже, ниже, ниже,

а пламя возвышается все выше

И оно оставляет ожоги, ожоги, ожоги,

Кольцо огня, кольцо огня.

«Кольцо огня», Джонни Кэш

Этой ночью мы не занимаемся любовью.

Мы вплотную прижимаемся друг к другу, словно страдающие психическим неврозом от результатов бомбежки приводящей в ужас битвы, вокруг нас мертвые тела и слышатся страшные крики и вопли умирающих. Его руки сцепляются с моими в замок.

Он шепчет в мои волосы:

— Я знаю, что мне следует отпустить тебя, но я не могу. Пока ты не появилась в моей жизни, у меня не было радости. И это будет снова без тебя, если ты оставишь меня.

Наконец, только теперь я понимаю, почему он все время говорил, что по истечения срока, выбор останется за мной.

Только под утро, его руки постепенно расслабляются, и он измученный проваливается в сон, но я не могу заснуть. Я лежу, прижавшись к его крепкому, теплому телу, свернувшемуся вокруг меня, и вспоминаю мать Виктории, ее пронзительный взгляд, который так напугал меня. Она была полностью права. Тогда уже действительно было слишком поздно.

Когда первый луч света просачивается сквозь щель в занавесках, я смотрю на спящего Блейка, его лицо расслабленное и даже беззащитное, и я чувствую дрожь, вспоминая мою страсть к этому мужчине, к его телу. Мне кажется, уже прошла целая вечность. Я вспоминаю, что он сделал для меня и Сораба, и мое сердце наполняется печалью от тайн, которые он скрывал, и греха, который он будет нести в своей душе. Я понимаю, что он загнан в ловушку, почти такую же, когда я одела оранжевое платье проститутки и отправилась продавать свое тело тому, кто предложит наивысшую цену.

Билли, Джек, и, возможно, даже вы...тоже думали, что это слишком большая жертва при таком мизерном проценте успеха, не так ли? Но не я. Я бы все сделала для своей мамы. Могла бы я убить за нее? Если кто-нибудь забрался бы в ее спальню и угрожал ее жизни, да, я бы била в самое сердце. Удивительно, Блейк и я живем совершенно в разных мирах, и все же мы сделаны из одного теста.

Я тихо одеваюсь и сажаю сына в «переноску», он радостно улыбается. Я смотрю в его ясные голубые глаза и чувствую, как подступают рыдания. Как повезло ему, он непорочен душой, и еще ничего плохого не совершил.

Я спускаюсь вниз по лестнице.

Брайан сидит за кухонным столом и смотрит телевизор, который как раз показывает новости, и сообщает об отце Блейка, погибшем в авиакатастрофе. Как только он обращает внимание, что я стою в дверях, выключает телевизор и встает. Взгляд его глаз изменился, как-то появилось больше уважения что ли, видно в знак признания Блейка новой главой империи Баррингтонов.

— Доброе утро, мэм.

Мэм? Это что-то новенькое.

— Доброе утро, Брайан. Есть ли рядом церковь?

— Конечно, но она еще не работает. Слишком рано.

— Мы можем попытаться, а вдруг?

— Конечно. Вы хотите поехать сейчас?

— Да.

— Я дам Стиву знать.

На улице Том тщательно полирует Bentley.

— Доброе утро, мисс Блум, — говорит он.

Я приветливо машу ему рукой в ответ.

Брайан подвез меня прямо к церкви, и, наверное, удача улыбнулась мне, мужчина привешивал замок на огромную дверь. Я подбегаю к нему, держа люльку в руке.

— Ох, пожалуйста, пожалуйста. Могу ли я войти и коротко помолиться?

Он смотрит сначала на меня, потом на ребенка. Из золотой оправы, на меня смотрят добрые, невинные глаза, не подозревающие, что я погрязла в грехе. Поверит ли он, если я ему расскажу о тайном мире сыновей Эль? Что они делают, чтобы сохранить власть и господство? Даже мне, в холодном утреннем свете, зарождающегося дня, все это напоминает фантастический кошмар или особенно плохой сценарий для фильмов ужасов.

Он любезно улыбается, и открывает дверь.

— Благодарю вас. Спасибо.

— Я буду снаружи. Ступай с Богом, дитя мое.

Внутри очень тихо. Первое, что я делаю, освящаю себя святой водой, а потом иду вперед по старому полу церкви. Через витражи проникает свет, создавая разноцветные великолепные блики по-прежнему мрачному серому камню. Свет льется потоком на массивное распятие умирающего Христа, которое стоит над алтарем. Я чувствую еле уловимый запах цветов и папоротников.

Я стою в немом благоговении, в середине дома Божьего, похожая на заблудшую овцу, которая наконец возвратилась в свое стадо. Я медленно иду в сторону зала, где находится статуя Марии, держащая младенца Иисуса на руках. Я открываю деревянную коробочку и вынимаю четыре свечки, они стоят по фунту каждая, но у меня нет с собой денег, вернусь завтра и оставлю четыре фунта в урне для пожертвований. Зажигаю свечи и ставлю в металлические держатели. Одну — за Джека, одну — за Сораба, одну — за Блейка и одну — за всех маленьких детей.

Языки огня отбрасывают свой теплый свет в темноту, как бы рассекая ее.

Я вспоминаю, как моя бабушка всегда говорила, что боги не живые существа, как люди, которые дали им руки, ноги и лица. Они являются метафорами, придуманным человеческим сознанием, к которому хочется стремиться. Значит, если есть Тьма, созданная Эль, то должна быть и другая метафора Света и Добра. Я буду молиться этому Богу, в каждом храме, мечети, синагоге и церкви, которые найду.

Я опускаюсь на колени, перекрещиваюсь и говорю:

— Дорогой Бог, позаботься о Джеке, пока он находится в разрушенной войной Африке и верни его на родную землю как можно скорее.

Я встаю и ставлю «переноску» с Сорабом перед алтарем и опять становлюсь на колени, на холодный каменный пол.

— Я вверяю тебе моего сына, оберегай его всегда, а... взамен, я обещаю сделать все, что в моих силах для маленьких детей... до своего последнего вздоха. Я обычная женщина. У меня нет особенной родословной, и я не могу существенно изменить мир. Но ничто не вечно, даже их программа действий.

Я склоняю голову и молюсь за исстрадавшуюся душу Блейка, стоя на коленях, на холодном каменном полу.

— Дорогой Бог, это моя самая искренняя и самая страстная молитва, если Блейку суждено гореть в аду вечность, тогда и я должна гореть вместе с ним. Мы — две души, которые никогда больше не должны расставаться.

«Многие из влиятельных людей в Соединенных Штатах

в сфере торговли и производства боятся. Они знают,

что существует сила, организованная, наблюдающая,

связанная со всеми и проникающая всюду,

о которой они могут говорить лишь шёпотом.»

Томас Вудро Вильсон

28-й президент США (1913-1921 гг)

Продолжение следует — «Обнаженный», Банкир миллиардер #2.1

Content

Ле Карр Джорджия Сорок 2 дня (ЛП)