Анастасия Монастырская

Смерть навылет

С. Мо — с любовью

Раз, два, три, четыре, пять!

Я иду тебя искать…

ПРОЛОГ

В институтском буфете было весело и шумно. Девочки-Барби обсуждали глянцевые новинки и хвастались обновками, полученными от мальчиков-Кенов. За соседним столиком студенты кафедры философии и религии искали истину в пиве, попутно обсуждая, где еще можно подзаработать, но только так, чтобы ничего не делать. Психологи до хрипоты спорили об истоках детских комплексов Фрейда и бросали косые взгляды в сторону журналистов, которые эти самые комплексы, а тем более их первопричину, до сих пор не признавали. Впрочем, если за это предложат пару сотен, то можно и расстаться со своей точкой зрения. Юристы цитировали уголовное и гражданское право, культурологи сетовали на то, что духовный уровень народа застрял на низшей ступени развития: между юмористическими программами на центральных каналах и религиозными шоу на региональных. Дизайнеры как всегда занимались дизайном: скручивали оригами из розовых буфетных салфеток.

Сигаретный дым смешивался с запахами человеческого пота, французских духов, дешевого кофе и чуть подкисшего салата.

Джокеру нравилось здесь бывать. Ему приветливо улыбались, хлопали по плечу, приглашали на постновогодние вечеринки и от души кокетничали, поставляя душистую щечку для поцелуя. Душа компании, свой в доску, отличный парень. Не для всех, конечно, но он же не целковый, чтобы всем нравится. Здесь все такие — для кого-то талантливые и компанейские, для кого-то непримиримые враги. И он не исключение.

Не исключение? В последние дни Джокер переживал странное чувство: страх пополам с удовольствием рождает предвкушение. Да, именно так — предвкушение. Пока не сделан первый ход, игру можно остановить. Всего-то проблем: сесть за любой компьютер и, нажав на клавишу, стереть заветный файл. Стереть? Ну, уж нет!

Джокер взял чашку кофе и подсел к психологам. Те с готовностью приняли старого знакомого в свои сплоченные комплексующие ряды. Теперь объектом студенческой критики стал Юнг, когда-то отрекшийся от догм своего учителя.

— Мы в ответе за тех, кого вовремя не послали! — прыщавый юнец с замашками несостоявшегося дона карлеоне ткнул Джокеру пальцем в бок, приглашая присоединиться к дискуссии. Тот коротко кивнул, мол, слышу-вижу-никому ничего не скажу. И закурил, уверенно, с наслаждением. Юнец удовлетворился столь выразительной позицией молчуна-собеседника и продолжил: — Если бы Юнг послал Фрейда на три буквы еще во время учебы, то он бы поступил как настоящий мужик. Но нет: он дождался, когда учитель зависнет на кокаине и сделается посмешищем для всей Европы, и только тогда нанес свой удар. Роковой удар!

— Ни-ч-чего п-а-адобного! — решительно возразил еще один кандидат на диплом психоаналитика. Его круглые очечки запотели от фрейдистского волнения. Язык едва справлялся со словами, создавая им одну преграду за другой: — Он п-п-просто увидел л-либидо. И п-понял, что оно мат-териально. А Фрейд не з-знал, что оно мат-териально. И в этом была его ошибка.

Время от времени Джокер бросал банальные реплики, поддерживая тлеющий разговор, и украдкой изучал зал.

Как смешон человек перед призраком надвигающейся опасности! Пусть он ее не видит, но инстинкт не обманешь. Под его тяжелым взглядом вздрагивали, подавляя волну беспричинной дрожи. Показалось? Показалось! Все хорошо! Жизнь — прекрасна, что удивительно! На лицах посетителей он ловил фальшивые отблески: "Как здорово, что все мы здесь сегодня собрались. Как здорово, что время скуки и бездействия подходит к концу". Джокер единственный знал, что объединяло всех, кто сидел сейчас за столиками. Все они — часть задуманной игры. Он знает их пароли, ники, мечты, надежды, соблазны и страхи. И самое главное, он знает, что большинство из этих гладких девочек, сытых мальчиков, непризнанных гениев и свободных художников очень скоро будут мертвы. И руководить их смертью будет он, Джокер.

Осталось выбрать первую жертву. Он или она? Лучше бы он, мужчин убивать намного легче, поскольку к ним нет сострадания. Но женщин убивать приятнее. Две гипотезы, которые еще предстояло проверить на практике.

Пухленькая блондинка слева от него достала из сумочки пудреницу и начала подкрашивать губы. Из серебристого футляра вылез кровавый сгусток. Темно-красный карандаш уверенно провел четкую линию, сверху легла помада в тон. Немного пудры на бледном лице.

Джокер пил остывший кофе, не отрывая голодного взгляда от зала.

Пуховка запечатала безупречный рот, чуть приглушив вызывающий, непристойный цвет. Щелчок! Пудреница закрылась, словно раковина. Девушка встала, заученно потянулась, стянула со спинки стула легкую, почти невесомую шубку и пошла к выходу, покачивая полноватыми, но крепкими бедрами.

Есть!

Пожалуй, это даже будет намного интереснее, чем он себе представлял в начале. Жертва намечена, теперь осталось приступить к основному плану. Джокер попрощался с приятелями и неторопливо пошел следом. Делать резкие непродуманные движения нет смысла: она никуда не денется. Он теперь найдет ее — по запаху резких, пряных духов. Как зверь. Как человек. Как убийца.

Раз, два, три, четыре, пять… Я иду тебя искать.

— Тук-тук-тук. Мессалина, ты здесь?

— Я здесь, Джокер. Давно тебя не было с нами.

— Готовил приятный сюрприз.

— Кому?

— Тебе, красавица. Давай встретимся?

— А как я тебя узнаю?

— Узнаешь. Это я тебе обещаю.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ВИРТУАЛЬНЫЙ ЛАБИРИНТ

ГЛАВА 1

— Нет, нет, и еще раз нет! Праздники для того и созданы, чтобы отдыхать. Это мой законный выходной, и провести его я должна так, чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитый день.

— День святого Валентина — праздник не официальный, поэтому выходного тебе никто не даст, — Клара потрясла перед моим носом пачкой глянцевых фотографий. — Ты только подумай, какой шанс тебе дарит судьба, пусть и в нашем лице. В день всех влюбленных ты найдешь своего суженого! Это так романтично. Об этом мечтают все девушки до двадцати и все женщины после тридцати!

— Ты всегда отличалась тактом и деликатностью, особенно, когда речь заходит о моем возрасте. — Клара вызывающе молчала. — И как я его найду? Моего суженого, мать его?! — народное сопротивление набирало силу и грозило перерасти в революцию, надеюсь, что бескровную. — В ресторане? Во время праздничного банкета, куда вы пригласили всех претендентов на руку и сердце? Между прочим, это мои рука и сердце!

— Твои, твои, кто ж спорит, — дед попытался погасить назревающий конфликт. Но не тут-то было.

— Собственно, а почему бы и нет! — Клара уморительно всплеснула худенькими ручками. — Для тебя, дура, стараемся. Если жениха не найдешь, то в кое-то веки поешь нормально. Хватит бутербродами питаться и этим, прости господи, "сушираком". У тебя от этих суши все внутренности слипнутся и в узел завяжутся.

Слово "дура" оказалось последней каплей, переполнившей чашу терпения. "Все! Гиря до полу дошла, — сказал Иван Поддубный, отказываясь от бенефиса". Как говорится, аргументов не нашлось, остались — междометия. Я мрачно оглядела родичей, устроившихся за семейным столом. И кто сказал, что круглая мебель способствует сближению и духовному единению?!

Утренний разговор стал еще одной — бессмысленной — попыткой найти мне достойного мужа, словно я, Стефания Иванова, тридцати годков отроду, была скоропортящимся товаром, чей срок годности вот-вот пройдет. Поначалу я пыталась нащупать возможный компромисс: терпеливо объясняла, что получаю удовольствие от женского одиночества, замуж не хочу и, надеюсь, что и впредь не изменю своим желаниям. Но куда там! Родственники не слушали. Брачное агентство "Гименей отдыхает!" всерьез озаботилось моим семейным положением. В конце концов, пустая страничка в моем паспорте всерьез била по репутации их брачной конторы. И не беда, что там были отметки о трех разводах.

Уже которую неделю я вздрагивала, прислушиваясь к звукам на той половине дома. Сотрудники брачной конторы (по совместительству мои родичи) подыскивали идеального кандидата для своей обожаемой внучки, племянницы и перманентной соперницы. Оставалось только надеяться на чудо. Увы, сезон чудес закончился в декабре. На рождественской распродаже. И я как всегда туда не успела.

Бабушка Клара и дед Карл, бонус от первого мужа, воспитывались в твердом убеждении, что стабильный брак — залог здоровья и долголетия. Отчасти их поддерживали тетка Соня и дядя Фима — наследство от второго муженька. Эти напирали на сексуальную составляющую, словно секс вне брака карался законом — десять лет строго режима с полной конфискацией имущества. И только Ольга, законная жена моего третьего — и, увы, незаконного мужа — сохраняла ледяной нейтралитет. Вступить в борьбу за мое женское счастье ей мешали дети. Близнецы учились в первом классе обычной средней школы и ежедневно добавляли пару седых волосков каждому из нас. Хотя если вдуматься, то дети здесь ни причем. Я не о седине, а об Ольге. Ей просто хочется выйти замуж раньше меня. Уверена, втайне она надеется на то, что в этот раз нам не придется делить мужа. Да бог бы с ним…

Единственный союзник — мой друг, а по совместительству личный стилист Кеша переметнулся в стан врага. Подозреваю, что бабуля подкупила Иннокентия: сначала закрыла глаза на его сексуальную ориентацию, а потом пообещала найти тому прекрасного принца на голубом джипе. В общем, ситуация в нашем доме, разделенном на две половины, накалялась не по дням, а по часам.

Признаю, что отчасти сама виновата. В середине января я непростительно расслабилась: часами лежала в ванне, вызывая стойкую неприязнь домашних питомцев — крокодила Гены и жабика Жбана. Читала любовные романы килограммами и время от времени посещала спортзал. Пару раз съездила в Финляндию на уик-энд. Три раза (исключительно, чтобы позлить Кешу) посетила салон красоты, где преобразилась до неузнаваемости. Так что еще нужно для женского счастья?

Втайне от меня родня постановила: для полного счастья нужен муж, желательно, хороший. У каждого родственника был свой критерий, по которому можно отличить качественного суженого от некачественного. Ольга ратовала за верность. Соня — за финансовое благополучие. Фима — за умение выпить, но не напиться. Дед — за ум. Бабушка — за политическую благонадежность. Предатель Кеша настаивал на великолепных внешних данных: помесь Антонио Бандераса и Леонардо ди Каприо, с торсом братьев Кличко. Кошмар!

Впрочем, я не права. Кошмар впереди. Ведь о тайном плане домочадцев я узнала лишь на днях. Только после скрупулезной проработки всех деталей меня посвятили в план под кодовым названием "Жениха хотела? Вот и получи!".

Итак, есть ли у вас план мистер Фикс? А то! А подробности? Пожалуйста! Услышав подробности, я содрогнулась, но было поздно: без меня меня женили, то есть выдали замуж. Почти. В день всех влюбленных мне подлежало нарядиться в полупрозрачное платье (его еще надлежало выбрать из сотни полупрозрачных платьев) и прибыть в расписных санях на Крестовский остров, в ресторан, где меня будут ждать ровно сто кавалеров из разных уголков нашей по-прежнему необъятной родины. Мечта нимфоманки, да и только: сто мужиков и я. Кто еще хочет комиссарского тела?

До часа икс оставалось меньше недели, а я, наивная тетеха, все еще пыталась привести родню в чувство. Призывы к разуму успехом не увенчались. На все Клара предпочитала отвечать: "Не найдешь мужа, то хотя бы поешь нормально". Во мне забродили новые комплексы. Неужели выгляжу, как аборигенка Сомали? Не то, чтобы я когда-либо претендовала на формы кустодиевских купчих, но и плоскогрудой доской тоже быть не хочу. Конечно, 90-60-90 — идеал недостижимый, но 92-64-92 — вполне реален. Так я, по крайней мере, считала, пока меня не стали откармливать, словно рождественскую индюшку. Для полупрозрачного платья. "Ой, люли мои, люли! — воскликнул кебаб, попав на сковородку".

Сегодняшний, шестидесятый по счету разговор проходил на половине родственников, куда меня пригласили на официальный завтрак. Семь утра. Накрахмаленная скатерть, серебряные приборы, четыре перемены блюд — дело пахло жареным. И точно, как только мы уселись за столом, Соня торжественно вынесла главное блюдо — жареного гуся с яблоками.

— Почто птичку обидели? — я с содроганием посмотрела на золотистый бок, истекающий жиром. Интересно, сколько калорий в одной гусиной ножке? А со шкуркой?

— Кушай, деточка, — суетилась Клара, подкладывая на тарелку внушительные порции. — Совсем ты у нас исхудала. Ну, ничего, мы свою радость в обиду не дадим: в кое-то веки сможешь нормально поесть.

— Бабуля, ты же прекрасно знаешь, что в такое время суток максимум, на что я способна, это чашка крепкого кофе.

Родственники синхронно переглянулись: ага, что-то замышляют. Но кофе налили. Без сахара! Я же просила — без сахара! Глас диабетика в пустыне. Паузу нарушил Фима. Дядька откашлялся, глотнул для храбрости горячего кофе и начал:

— Тут такое дело, девочка. Мы хотели провести вечер знакомства 14 февраля, но возникли непредвиденные обстоятельства. Форс-мажор.

— Вечеринка отменяется? — с замиранием сердца спросила я. Еще в школе меня учили, что надежда всегда умирает последней. Причем на примере товарища Крупской.

Надежда в ответ лишь ухмыльнулась.

— Отменяется?

— Нет, — быстро ответил Фима. — Матч состоится при любой погоде. Просто вместо одной вечеринки будет две. Мы разбили женихов на две группы. Пятьдесят кандидатов тринадцатого февраля, пятьдесят — четырнадцатого. Так даже лучше: познакомишься с каждым, потанцуешь и…

— И поешь, — встряла Клара. — Как следует. Кожа да кости. Кушай, Эфа, в манной каше много витаминов. И гусятинкой заедай, пока она горячая.

— Я не ем манную кашу! Я ее ненавижу! И замуж не пойду! Ни за какие коврижки! — заорала я. — Вы — больные! Я вообще с вами разговаривать не буду, пока вы не придете в себя. Лучше умереть от молчания, чем идти у вас на поводу. — Тарелка с манной кашей полетела на пол, испачкав ковер и тренировочные дедовы штаны. Особенно досталось лампасам.

Стул упал, не выдержав праведного гнева.

— Ты куда? — встрепенулись родственники.

— На работу!

— Так ведь рано, еще восьми нет.

— Плевать! Лучше там, чем здесь! — я кубарем скатилась с крыльца и бросилась к машине.

— Ну, завелась! Ну, закипела! — бросила вдогонку бабушка. — Для тебя же все делаем, Эфа! Без всякой надежды на благодарность. И ведь даже не поела!

Видали? Оказывается, это я тварь неблагодарная, которая не может в полной мере оценить затраченные на нее усилия. И не только усилия, но и средства. Господи, как им такое в голову пришло: сто мужиков! Это ведь оплата дороги, проживания, смокингов и ресторана и такси на обратный путь. Если так и дальше пойдет, то мы точно разоримся.

В машине я немного успокоилась. Выкурила сигаретку, хлебнула из термоса горьковатого кофе и поехала на работу.

Как раз сегодня заканчиваются каникулы, и стартует новый семестр. По расписанию у меня две лекции и один практический семинар. Затем заседание ученого совета и работа над собственной диссертацией. Пора ее заканчивать. Хорошо бы к маю уже защититься. Не откладывай на новый учебный год то, что ты можешь сделать в этом. М-да, хорошо бы, но если учесть, что написано только двадцать страниц — задачка немного усложняется. Впрочем, где наша ни пропадала.

Я взглянула на часы — половина восьмого. Самое время пополнить запасы развлекательной литературы. Вчера я дочитала последний роман о похождениях своей любимой героини — белокурой Годзиллы. Она для меня как наркотик, если нет новой книжки, чувствую себя больной и несправедливо обиженной. Так, что там у нас по пути? А, круглосуточный "Кварк", то, что надо. Хотя цены там, надо сказать, сродни ценам в ювелирных салонах Петербурга. До сих пор не пойму, зачем их так взвинчивать, чтобы потом продавцы-консультанты часами без дела слонялись?! А как все начиналось! Удобные табуреточки-скамеечки, кофе ночным посетителям, задушевные разговоры: "А вы читали? И как? М-да, вы совершенно правы: синекдохи у господина Г. стали совсем не те, а идеологически-образный ряд у госпожи Д. хромает на все буквы алфавита". М-да, Онегин я тогда моложе, я лучше качеством была… Тогда не качество, а количество оставляло желать лучшего. Теперь все наоборот. Впрочем, мне ли, профессиональному читателю, жаловаться?!

Мальчик-консультант бродил за мной тенью все десять минут, пока я предавалась воспоминаниям о золотом веке книгоиздательского дела в России.

— Не поняла! А где Годзилла? — нотки обиженного взрослого, которому не досталось обещанного сладкого, прорвались против воли. Мальчик подскочил на два шажка, расшаркался, принося извинения:

— А Годзиллы нет! Кончилась!

— И Серодусты?

— Серодусты тоже нет. Вы разве не знаете? Серию закрыли. Коммерчески невыгодна.

Нет, вы слышали? Бабоньки рыдают, переживая приключения белокурой бестии, скупая книжки пачками, а серия, получается, абсолютно невыгодна. Стоп! А с чего я взяла, что бабоньки подсели на Годзиллу? Может, у этого автора только один читатель и есть — я. Тогда вдвойне обидно: и за автора, и за меня. М-да, утро началось оригинально: сначала официальный завтрак с погибшей птичкой, теперь вот пора Годзилле пора писать некролог. А как все начиналось! Сначала она соблазнила неандертальского вождя, и он долго рыдал, целуя доисторический песок, по которому ступала ее нога тридцать восьмого размера. Потом на очереди оказался Тутанхамон, которого смелая девушка пыталась спасти от яда. Не спасла. Но кто ж знал, что этот египетский Дон-Жуан сломает себе ногу и помрет от гангрены?! Вот и Годзилла этого не знала. Об этом только на дня сообщили. За Тутанхамоном последовал скифский товарищ: предложивший Годзилле место на кургане. Людовики всех мастей, Наполеоны — от императора до пирожного, Иван Грозный, не понятно, как сюда затесавшийся, шейхи, омары, калифы и непосредственный, но очень честный в этой самой непосредственности мужской народ. Да, у этой девушки биография. Которой можно только завидовать. И вдруг… все. Закрыли.

Черт, словно лучшую подругу потеряла. Сутулившись, я пошла к выходу.

— Мадам! Подождите!

И столько понимания прозвучало в этом "мадам", что я покорно повернулась, ожидая утешения.

— Возьмите вот этого! — мне протянули пачку книг. Глаз выхватил узкое лицо на обложке. Автор? Автор!

— Стэн Мо. Его сейчас очень хвалят. Как говорится, попал в струю. Пусть и не дамский роман, но вам понравится. Обещаю!

Хм… Сколько раз я это слышала? Я буду любить тебя всю свою жизнь. Обещаю! Я никому тебя не отдам. Обещаю! Мы не станем ссориться. Обещаю! Я не брошу тебя. Обещаю! Не изменю. Обещаю! Не предам. Обещаю! И вот, наконец, нечто новое: пусть и не дамский роман, но вам понравится. Обещаю! Сколько мужских клятв, и все они оказались ложными. Сколько обещаний, но все они лишь призраки истинных чувств. Истина одна — ничего и никому не обещай, даже если очень хочется.

В салоне машины было очень холодно, уходя, я оставила окно приоткрытым. Снег бился в стекло, словно навязчивые воспоминания. Тук-тук, Эфа! Тук-тук.

Прогревая машину, я налила из термоса кофе, закурила и исключительно из женского любопытства открыла первую книжку. Не понравится, верну обратно: благо и магазин под боком. "Вкус хризантемы". Ну, понятно, народ сейчас падок на восточно-японскую экзотику.

"Тише! Я слышу стук твоего сердца. Если ты положишь ладонь мне на лицо, шероховатое от бумаги, типографской краски и отпечатков чужих пальцев, то услышишь ритм моего сердца. Они бьются в унисон. Тише! Все мы вступаем в этот страшный лабиринт смерти и надеемся, что сможем из него выйти без потерь. Без шрамов. Царапин. С улыбкой и надеждой на будущее. Чтобы потом сесть в тени деревьев и выпить зеленого чая с цветками хризантем. У него особый — горький — вкус, дарующий силы. Но почему никто не знает, что вслед за тобой в лабиринт вступает сама смерть. У нее бесшумные лапы, как у кошки. Но если она хочет, то начинает клацать когтями по полу. И тогда ты знаешь, что она идет вслед за тобой, чутко улавливая запах страха.

Влево-вправо-вперед. Так пешка в руках неопытного игрока совершает хаотичные перемещения на доске, помеченной клетками. Так кубик выбрасывает "один" вместо шести, и твои шашки заствают, не в силах пошевелится на лаковой доске. Ты умеешь играть в нарды? Какая досада! Вряд ли тебе пригодятся эти знания теперь.

Итак, ты волен в своих передвижениях, ты даже можешь взять тайм-аут и переждать, укрывшись за следующим поворотом, восстанавливая дыхание и чувство страха, а можешь, повернувшись, встретить ее — лицом к лицу. Последнее — есть знак большого ума и знак такой же, большой, глупости. Самый сильный инстинкт человека — инстинкт самосохранения, и ты сознательно от него отказываешься. Во имя чего? Гордости? Пустых надежд? Или пьяной смелости? Но это твое право, и не мне его судить. Жаль только, что мы больше никогда не выпьем с тобой зеленой чай с цветками белой хризантемы. Тише! Я слышу, как смерть идет за тобой. Берегись!"

Я очнулась только, когда пепел упал на страницу. Инстинктивно взглянула на часы. Надо же: мне показалось, что прошла вся жизнь, а оказалось — четыре минуты. С половиной. Какое резиновое утро. Тянется и тянется скрипящим латексом. Впрочем, это не так уж и плохо. В такие дни успеваешь сделать намного больше.

Машина заурчала, набирая скорость. Мокрый асфальт грозил неприятностями, снег бил в лобовое. Конец января. Новый год. Терпеть не могу это время. До весны далеко, зима же, напротив, лютует, то и дело устраивая испытания для измученного давления. Состояние грогги, помноженное на сезонную депрессию, дает отвратительный результат: раздражение, постоянные мигрени. Может, плюнуть на все и уехать? Благо средства позволяют. Скажем, куда-нибудь в Тунис. Там, говорят, сейчас побеждены все инфекционные болезни, никаких прививок и виз, сел на самолет, и через несколько часов ты в царстве солнца, моря и фруктов. Вот только возвращаться уже не захочется. Или в Грецию? Да-да, хочу в Грецию! В маленький домик на берегу моря, и чтоб никого. Никого?

Черт! И куда он только прет?! Чайник! Сидел бы дома, если водить не умеешь! Еще жесты неприличные мне показывает. Научись сначала пальцы правильно складывать, чудила безрогая! Ха!

Спокойно, Эфа, не раздражайся. День только начался, а ты уже похожа на мокрую злую кошку, готовую вцепиться в любого, кто скажет тебе "Нет". Причем неважно, какой вопрос ты задаешь. Ближе к делу! Какие наши планы? Пора бы вспомнить содержимое ежедневника. А на фига вспоминать: страницы все равно пустые! — хихикнул внутренний голос. И то верно, я всегда заполняю ежедневник уже постфактум, путая имена, телефоны и время встреч. Каждый понедельник даю себе слово начать новую жизнь, но… кто верит обещаниям?! Опять все сначала: заклинило меня на обещаниях.

Так что там с планами? В планах — работа и компьютер. К сожалению, тот, который у меня в кабинете, за время зимних каникул сдох. Как-то сразу и пока что без перспектив на восстановление. По крайней мере, так наш системотехник говорит, и я ему верю. Все понятно: факультетская сеть напоминает бесконечный лабиринт: компьютеров так много, что они просто не могут поладить между собой. То контакт отойдет, то кнопку заклинит, то такой скачок напряжения, что все машинки объявляют забастовку, а во время сессии и того хуже — вирусы. Эпидемия. Виртуальная пандемия, источник которой понятен без слов: те, кто их пишут и те, кто их лечат, не успели договориться между собой. Странно только, что пострадала лишь моя машина. Видимо, у нее иммунитет ослаблен. Теперь придется идти в компьютерный класс. Я взглянула на часы. Почти целый час на научные изыски. Хе-хе! И то хлеб. На больше меня все равно не хватит.

Декана, то есть меня, у вахты встречали как самого дорогого гостя: два сонных охранника, принятых на работу совсем недавно, талантливо изображали бурную трудовую деятельность: зевали, рискуя вывихнуть челюсть, и чесали глаза, норовя их протереть до дыр. Фи! Ну, хорошо, хорошо, последнее сравнение беру обратно, я согласна, что оно несколько неудачно.

— О, Стефания Андреевна! А мы вас не ждали! — сказал один, деморализовав меня стойким перегаром. Ох, рано, встает охрана! А уж как она ночку проводит, я молчу. Счастье в незнании, — сказал кто-то из древних мудрецов и не ошибся — правильная позиция. Чем меньше знаешь, тем лучше спишь. Вот я, к примеру, не знала бы о вечеринке 14 февраля, так и спала бы по ночам сном младенца. У, оставим тяжелую тему. Охранники, как будто поняли состояние начальницы и снова зевнули, отвлекая внимание на себя.

Все в парнях хорошо, за исключением одного — они близнецы. Гриша и Миша. Подозреваю, как хихикали над нашим факультетом в отделе кадров, подбирая именно таких, необычных, охранников. И точно, всем нам теперь стало не до смеха, лично я их вечно путаю. Хотя различия есть. У одного волосы красные, у другого — черные. У одного уши заостренные, у второго — нет. У одного — дергается левый глаз, у другого — правый. Все просто! И почему я их путаю?! Да потому что не хочу различать.

Сегодня — общая смена братишек, в остальные дни мальчики успешно подменяют друг друга, и это хорошо, поскольку иначе большинство наших сотрудников элементарно бы спятили. Спасибо, Гриша! Пожалуйста, только я не Гриша, а Миша! А, понятно! Ну, так спасибо, Миша! Пожалуйста, только я не Миша, а Гриша! И так до бесконечности. Пока эти двум паразитам не надоест.

— Чего так рано, Стефания Андреевна? Не спится? — сочувственно пробормотал один из них. Ему-то до моего прихода как раз спалось, судя по мятому лицу. Я пригляделась: точно, порножурнальчик вместо "Спокойной ночи, малыши" перед сном просматривал. Вон, как девица на щеке отпечаталась: любо-дорого посмотреть! — Сны дурные видите?

— Вижу. Кошмары.

— А! Так то старость, Стефания Андреевна, даже и не сомневайтесь! Кошмары — к старости. А тот, кто рано встает, уже на полпути к могиле. Вчера по новостям передавали. Молодые спят долго и крепко. Старики — почти не спят. Приезжают на работу рано, будят… Но ведь старость — это еще и мудрость.

Удивительное дело — я даже не обиделась:

— Намек понят. Комплимент, несмотря на всю его сомнительность, принят. Теперь вопрос на засыпку: кто-нибудь уже пришел?

— Вы — первая, — с непонятной гордостью ответил Гриша или Миша. — Даже уборщицы нет. Она к половине девятого обычно приходит. Ведрами гремит, спать… то есть охранять не дает… А так никого — тихо здесь, Стефания Андреевна, как в гробу. Даже иногда страшно становится, особенно в непогоду: хлопки, крики, шепотки, топот ног — и тишина!

— А мертвые с косами вдоль дорог не стоят?

— Мертвые? С косами? — на лицах-клонах появилась печать раздумий. — Не-а! У нас ведь дорог тут нет, одна лестница. И лифт! Какие ж тут мертвые? Храм науки все-таки, ни хухры-мухры!

Коротко и ясно: раз пришла в храм науки, так ею, родимой, и занимайся.

— Все с вами понятно, голуби вы мои охранные. Овчарки ненаглядные! Я буду в компьютерном классе, если что…

На лицах охранников читался встречный вопрос: если что — что?

Уточнять не стала. На всякий случай. Тяжело поднялась на второй этаж, открыла дверь. Запах какой-то странный. Надо Субботину сказать, чтобы проветривал почаще.

За одним из компьютеров сидела пухленькая белокурая девушка. Вот ранняя пташка, умилилась я. Уже с самого утра грызет гранит науки.

— Доброе утро, — юное дарование осталось безучастно к моему появлению. — Что ж вы тут, одна, да еще в темноте? Так и глаза можно испортить.

Она не ответила. Ну и ладно, мы не гордые, нам к хамству и низкому культурному уровню наших студентов не привыкать. Не хочет — не надо.

Я включила свет и выбрала себе машину, поближе к выходу. Компьютер мигнул зеленым глазом и завибрировал, загружаясь. Молния на сумке разошлась с голодным треском, и я достала незаменимый термос. Не могу я по утрам без горячего кофе работать. Знаю, что вредно, но до поры до времени вредные привычки бывают дороже собственного здоровья. Ну, ничего, не пройдет и десяти лет, как мое здоровье отыграется. Причем за все и сразу.

Меня по-прежнему беспокоил неприятный запах, царящий в помещении, у него был металлический оттенок. Автоматически я провела языком по потрескавшимся губам. Такой вкус — металлический — бывает только у крови. Но чтобы у запаха был такой привкус? Ладно, сама форточку открою, хотя до нее не так просто дотянуться.

Скинула туфли, забралась на подоконник. Изогнулась, пытаясь достать до замысловатого шпингалета. Есть! Получилось! В лицо ударил снежный ветер.

Девица молчала и не шевелилась, совершенно не реагируя на мои телодвижения. Стало нехорошо: холодно и страшно.

"Спит", — немного нервно успокоила себя Эфа.

"А вот и не угадала! Мертва", — снисходительно подсказала девица и слегка завалилась набок.

Честно говоря, я не испугалась. Только растерялась, оставаясь балансировать на узком подоконнике. Что с ней? Несчастный случай? Сердце не выдержало нагрузки? Закупорка сосудов? Передозировка наркотиков? Чего там еще бывает у молодых?

Неловко сползла на пол, обула туфли и подошла поближе. Вполне достаточно, чтобы понять — несчастным случаем тут вовсе не пахнет. Пахнет убийством. Причем убийством с криминальной изюминкой, да простит меня покойная Варя Громова.

Тело третьекурсницы Вари было прикручено скотчем к стулу, руки застыли на клавиатуре. В открытых голубых глазах — ужас. Рот аккуратно накрашен и заклеен прозрачной полоской. Во лбу — аккуратное отверстие. На затылок я старалась не смотреть.

Чистая работа.

Убийца даже не поленился вытереть кровь с лица жертвы, а также расчесать и уложить волосы, по крайней мере, там, где это было возможно. Контраст сияющих светлых волос с красной точкой был ошеломляющим. Я дотронулась до запястья. Ледяное. Значит, умерла давно. Скорее всего, прошлым вечером.

Компьютер, за которым сидела Варя, внезапно мигнул: я случайно дотронулась до мыши. Проснулся. На белом виртуальном листе чернела издевательская надпись: "Первый пошел!" и подпись — Джокер.

М-да, плакали мои сегодняшние лекции, ученый совет и работа над диссертацией. Первый пошел. А заодно и первый учебный день сорван. Поймать бы этого Джокера, да уши ему надрать! Сейчас милиция понаедет, следом телевизионщики и начнется: где вы были, что видели, считаете ли, что над институтом навис злой рок?!

По мобильному я набрала номер институтской охраны:

— Это Иванова. Миша…

— Я — Гриша.

— Неважно. Вызывайте милицию.

— Стефания Андреевна, что там у вас?

— Труп, — коротко проинформировала я нашу доблестную охрану и отключилась. Ох, Варя, Варя…

Через минуту в компьютерный класс вбежал один из братьев. Увидев тело, непроизвольно сглотнул:

— Твою мать!

— Значит, говоришь, никого не было? — наплевав на пожарные требования, я закурила. Едкий и почему-то невкусный дым запорошил горло, но зато уничтожил аромат смерти и крови, царящий в классе.

— Братом клянусь! Никого!

— И вчера вечером никого?

— И вчера…никого.

— Врешь! Лучше сразу скажи, где вы вчера с братом были. Вас ведь не только я буду об этом спрашивать, лучше заранее подготовиться и сверить показания. Итак, где вы вчера были?

Стриженный затылок виновато понурился:

— В боулинг играли за углом.

— А пост, получается, оставили?

— Ага. Оставили. На минуточку.

— Сигнализация?

— А зачем, — искренне удивился близнец. — Мы ж потом сразу же вернулись. Поиграли часик и вернулись.

— Вот тебе и минуточка — часик… Между прочим, этот часик стоил ей жизни!

— Стефания Андреевна! Откуда ж мы знали, — заныл охранник. — Что она тут это самое… помрет.

— И на том спасибо, что не знали, — пробурчала я, машинально закуривая вторую сигарету. — Пока свободен! Оба — объяснительные записки мне на стол. С указанием точного времени отсутствия. Милицию вызвали?

— Едет!

— В здание института никого не пускать. Понятно?

— И милицию?

— Болван! Студентов и преподавателей.

— А уборщицу?

— Еще раз болван!

— Я не понял.

— И ее не пускать, — нервы стремительно сдавали.

Миша-Гриша ушел.

Я осталась, хотя очень хотелось убежать и запереться в своем кабинете. Если закрыться одеялом, злая бука уйдет. Я взглянула на Варю. Увы, эту буку не прогонят даже тридцать одеял. Не зря мне снились кошмары, хотя любой ночной кошмар — ничто по сравнению с этим, реальным. Я прикурила вторую сигарету от первой. Взглянула на термос, и, отбросив всякие сомнения, достала из потайного кармана сумки заветную фляжку с коньяком. Сейчас не до правильного образа жизни, собрать бы нервы в кулак.

Не пройдет и часа, здесь поднимется такой вой, по сравнению с которым иерихонская труба — детский рожок. Варя Громова — девочка из очень состоятельной семьи. Единственная дочка. Отрада. Папа — большая шишка. Мама — большая шишка. Отчим — тоже большая шишка. Ну, и мачеха — большая шишка. И все эти шишки как пить дать теперь посыплются на меня: почему не досмотрела, почему не обеспечила безопасность студентов. Журналисты мигом раздуют дело до преступления века. В общем, мало мне не покажется. Дай бог, если убийство совершено из ревности. Институтское прозвище Громовой — Мессалина, ни одной ширинки не пропускала, даже до моего заместителя добралась. А сколько студентов в ее постели перебывало, тут и вовсе со счета собьешься. Однако интуиция подсказывает, что любовные похождения здесь совсем ни причем. Вряд ли мифический Джокер — ее ревнивый и обидчивый любовник. Слишком театрализовано, слишком напоказ. И совсем не в духе доморощенного Отелло. Здесь совсем не тот уровень. Хотя одного другого совсем не исключает. То, что Джокер Варя была знакома с убийцей, я даже не сомневалась. Всем известно, именно в компьютерном классе назначаются встречи, и студенты ждут друг друга, коротая время в Интернете.

Вглядываясь в мертвое лицо, я мучительно искала мотив этого непонятного и главное — бессмысленного преступления. Деньги? Шантаж? Измена? Не то, совсем не то… За что ее убили? Просто так, чтобы убить?!

Только серии сейчас не хватало.

Именно эту мысль высказал и руководитель следственной группы.

— Пахнет серией. Вы ее знали? — лицо белокурой куклы мерцало в ярких вспышках фотоаппарата. Если бы она не была мертва, то, наверное, почувствовала бы себя настоящей звездой.

— Вела лекции на их курсе. Год назад Варя писала у меня научную работу. В общих чертах можно сказать, что я ее знала. Но только в общих. Девочка капризная, взбалмошная, любвеобильная. Однако не без способностей.

— Способности ее нам сейчас ни к чему. Вряд ли ее убили за отличную учебу, — следователь топтался, не зная, куда присесть. — А других студентов вы знаете? По именам, в лицо?

Второй раз за это сумасшедшее утро мне вдруг нехорошо. Хотя куда уж хуже?! Почему он задает этот вопрос?

— Большинство, да. Кого-то лучше, кого-то — хуже. А в чем дело? Что-нибудь еще случилось?

— Случилось, — мужик устало посмотрел на меня и рубанул: — Николай Епишин. Это имя вам что-нибудь говорит?

— Конечно, — к горлу подкатила дурнота. — Николай — один из лучших студентов в институте. Большая умница. Наши профессора прочат Коле отличное будущее. — Мне активно не нравилось выражение правоохранительного лица. Как выяснилось через секунду, правильно не нравилось.

— Зря прочат. Будущего у Епишина нет. Только прошлое.

Я оперлась на стол, чтобы не упасть. Коленки тряслись, словно у мокрого шпица. Неужели?

Он кивнул.

— Его убили.

— Тоже…застрелили? — я посмотрела на мертвое тело, по-прежнему вздрагивающее от вспышек фотоаппарата. Господи, когда же они закончат! В этом есть что-то неприличное. — Как Варю?

— Нет. Сломали шейные позвонки. Тут даже и оружия не нужно. Способы убийства вроде разные, почерк вроде тоже, но… Стефания Андреевна, нам предстоит серьезный разговор.

— Серия?

— Похоже на то. На теле Епишина найдена записка: "Второй пошел". Подпись — Джокер. Текст набран на компьютере. Судя по всему, убив Громову, убийца встретился с Епишиным. Боюсь, что за вторым очень скоро последует и третий. Вы понимаете, чем это грозит?

Мы оба посмотрели на тело Вари.

Чего уж тут не понять…

ГЛАВА 2

"Хорошему танцору и подтанцовка не мешает, — сказал Фред Астор, посмотрев российский "Голубой огонек". Наверное, я была очень плохим "танцором" в своей области, поскольку лично мне "подтанцовка" очень мешала. Во время встречи с журналистами (к счастью, приехала только одна телевизионная команда) заместители как один старались заслонить дорогого декана впалой грудью и, раскрасневшись, несли в камеру полную чепуху. Хотя, не исключено, что я и ошибаюсь: при ближайшем рассмотрении каждый из заявленных мотивов вполне мог оказаться тем единственно правильным, который и требовался нашим доблестным правоохранительным органам.

По версии первого зама, в обоих убийствах следовало искать политический мотив: родители Вари и Николая считались далеко не последними людьми в общественной жизни Петербурга. Убить обожаемых деток — значит, надолго выбить почву из-под ног высокопоставленных родителей. В любом случае отработка криминальных связей в кругу безутешных пап и мам делала их еще безутешней и беспомощней. Связи там такие, что нам, обычным гражданам, и в кошмарных снах не виделись. Дернешь за веревочку: тут же и вскроется то, о чем до поры до времени лучше бы помолчать. У нас ведь в стране как: пока ты ни на чем не попался. Живи спокойно, но если попал в поле зрения правоохранительных структур, будь добр — отвечай по закону. В общем, у кого многое вскроется, с того и спросится по полной программе. Чем не блестящее устранение политических соперников?!

По версии заместителя по научной работе, следовало обратить внимание на так называемый западный след. Епишин как раз накануне смерти получил грант английского университета и в скором времени должен был паковать чемоданы. Мессалина, тьфу, Варвара Громова тоже получила нечто, напоминавшее грант (однако уже совсем за другие заслуги), но и в ее биографии ожидалась престижная поездка в Германию. Получалось, что некто не мог допустить утечку мозгов и прочих студенческих достоинств за границу, потому и убил обоих. На фоне продолжающейся истерии о разворованном интеллекте страны подобная история вполне могла прийтись к оперативному двору.

И, наконец, третья вариант. Пожалуй, самый романтичный. Громова и Епишин долгое время были любовниками и даже собирались пожениться. Не исключено, что нашелся какой-то ревнивец (ревнивица?), кому счастливый хэппи-энд показался проявлением дурного вкуса, и он решил мизансцену в духе старого и доброго Шекспира. И к гадалке не ходи — журналисты уцепились за новую историю о Ромео и Джульетте.

Когда съемочная группа уехала, я оттащила третьего зама в сторону:

— Это правда?

— То, что им завидовали кролики? — с запоздалой завистью усмехнулся собеседник. — Это только половина правды. Громова соблазнила парня еще в начале первого курса, во время первого субботника. Среди ведер и грязных тряпок. Наша Мессалина так задурила парню голову, что он даже обручальное колечко с бриллиантом купил. В духе "Санта-Барбары". На заработанные, кстати, деньги. Ни копейки у папы не попросил. А потом пошел к Громовой делать предложение. Родители Вари были очень довольны: вдруг произойдет чудо, дочка выйдет замуж и уймет свою сексуальную прыть. К тому же весьма неплохо породниться с таким семейством, как Епишины. Родители Епишина, как ни трудно догадаться, пришли в ужас. Варя в роли невестки их совершенно не устраивала. Будущие родственники встретились в Законодательном собрании и разругались на заседании городского правительства в пух и прах.

— Это когда они нам плату за городские тарифы ни с того, ни с сего повысили? — уточнила я.

— Ага! Именно тогда. Перед парочкой встала дилемма: либо расставаться, либо встречаться тайком. Варя ратовала за первое предложение, Епишин — за второе. Победила Мессалина. Вот такая печальная история.

— А причем тут ревнивый соперник?

— При том, что месяц назад они вновь сошлись, — сообщил третий заместитель и потопал к еще одной подъехавшей телевизионной бригаде. — Епишин собирался выехать за рубеж, получить гражданство и вызвать к себе Громову. Из Германии, где не так уж и трудно получить ПМЖ.

Ого! Оказывается, я прошляпила все самое интересное. Вокруг кипят и бушуют страсти, а я, подобно старой Тортилле, сижу в своем болоте и вспоминаю, что триста лет тому назад была вполне ничего — черепашка в самом соку, потому и буратины заглядывались. Ну, вот, завела старую песню о главном: мало того, что никто не любит, не жалеет, так еще вокруг и стреляют: бах, и нет молодой, удачливой соперницы! Эка, занесло: уж кем-кем, а соперницей Варя Громова мне никогда не была. Мы находились в разных весовых категориях.

Мимо меня пронесли черный мешок. Следственная группа продолжала работать. Журналисты стрекотали ручками, щелкали диктофонами и слепили прямо в глаза новенькими камерами. Всех интересовал только один вопрос: за что убили двух студентов одного из самых престижных питерских вузов? Из-за политической активности их родителей? Дескать, проще пристрелить старшее поколение, чем возиться с младшим. Так-то оно так, но есть одно "но": а вдруг вместо деморализации в стане врага произойдет объединение враждующих семейств?! Мы отомстим за наших детей! Вместе Монтекки и Капулетти, доложу я вам, еще та сила. Впору новую партию организовывать.

Утечка мозгов за границу? А чего ж раньше никто не решал эту государственную проблему на бытовом уровне? Решили начать с умницы Епишина и дурочки Громовой? Чтобы другим не повадно было. Так другие только обрадуются: сразу два места освободилось. Проверить, что ли списки? Подумав, я отбросила шальную мысль. Пока информация о двух жертвах дойдет в дружественные нам капиталистические державы, пока тамошние профессора поохают и поцокают языками — как страшно жить в России! — пройдет не меньше года. Значит, в любом случае списки неоднократно поменяются. Наши студенты не идиоты, понимают бюрократические тонкости, а потому не питают ложных надежд. Получение гранта сразу после смерти соискателя — как раз и есть та самая ложная надежда.

Возвращаемся, к ревнивому любовнику. То есть, к версии о ревнивом любовнике. Мысленно я укорила себя. Выбирать слова нужно вдумчиво и правильно, а то, не дай бог, накличешь. Только ревнивого любовника мне сейчас и не хватало.

Беда в том, что таких женщин, как Мессалина, ревновать невозможно. Они, как туалетная бумага — попользовался и выбросил. Причем делаешь это со всей брезгливостью, на которую только способен. Да еще перед тем, как попользоваться, неплохо бы подумать о мерах дополнительной защиты. Или я чего-то не понимаю в мужчинах? Может, им, кобелям, только того и надо: чтобы баба была как можно развратнее?! С такой намного проще — никаких обязанностей, никакого совместного имущества и нажитых непосильным трудом детей. Бартерные отношения: ты — мне, я — тебе. Ты — мне секс, я тебе — деньги. Ты — мне еще раз секс, я тебе — еще раз деньги. Вот только Епишин никак не подходит на роль того, кто платит деньги за интим. Тем более своей однокурснице.

Почему ж Епишин клюнул на Громову? Будь он наивным, неопытным мальчиком, тогда все понятно: в жизни каждого мужчины наступает момент, когда он встречает нежную фиалку на залитом солнцем поле. А потом обнаруживает, что перепутал фиалку с чертополохом. Ботаника — наука сложная, а биология и того сложней. Мало кому удается изучить ее до конца. Особенно, когда просто хочется переспать с красивой девчонкой, не обременяя себя обещаниями. С другой стороны, Епишин не был наивным юнцом, как и не был типичным представителем золотой молодежи. Чем она его так привлекла?

Наличие отдельного кабинета дает дополнительные возможности для того, чтобы работать с комфортом: например, положить ноги на стол, не заботясь о том, что кому-то не понравится задравшаяся юбка. В данном случае меня нисколько не беспокоила чужая реакция на мою юбку, тем более я была в брюках. Однако ноги на стол положила. Так удобнее. Не надеясь на чудо, нажала на компьютерную кнопку. Бывает же! Заработал! Странно. Вчера не реагировал даже на самые простые запросы, а сегодня вдруг проснулся. Не иначе, как стресс на него повлиял. Не исповедимы твои дела, Майкрософт! Что ж, это мне только на руку. Впору вспомнить анекдот из недавней электронной рассылки. У нас его даже профессора с удовольствием пересказывали друг другу. Итак:

"Со слов юзера: "Не включается компьютер — зову админа. Админ приходит, воздевает руки к небу, бормочет про себя невнятные слова, поворачивает мой стул 10 раз вокруг свой оси, пинает компьютер — тот начинает работать. Вновь воздевает руки к небу, что-то бормочет, уходит " Cо слов админа: "Прихожу к юзеру — этот дурак так вертелся на стуле, что у него шнур питания на ножку намотался. Матерюсь про себя, распутываю, запихиваю комп ногой подальше под стол, включаю, ухожу". Хм… Может, я и есть тот самый дурак, у которого шнур питания ножку стула обмотал?! Надо будет у Субботина спросить, он в компьютерах почти все понимает. Наверное, он и починил.

На коленях разместилась клавиатура. До компьютерного мыша тоже можно дотянуться. Чашка кофе, сигарета, и есть отличный шанс хотя бы ненадолго забыть об утреннем кошмаре. Сначала пробегусь по любимым сайтам, где самые свежие сплетни о жизни знаменитостей. Потом почитаю гороскоп (хотя зачем его читать, если и так понятно, что ждет?), а потом…

Благие намерения еще никого не приводили к цели. Вместо того, чтобы исполнить задуманное, я сразу влезла в свою электронную почту.

Чашка полетела на пол (пропал мой кофе), клава повисла на витом шнуре, издав неприличный звук, взъерошенный мыш затаился на коврике, а сама я — к стыду и позору — запуталась в собственных ногах (вот, что бывает, когда делаешь резкие движения и пытаешься вскочить, не опустив нужные конечности туда, где им и положено быть!).

Для вас есть новое сообщение.

Тема: Третьим будешь?

Текст сообщения: "Госпоже декану. Срочно. Конфиденциально. Если не хотите, чтобы последовали новые жертвы, загляните на форум сайта. Прочитайте. Сделайте выводы. Действуйте. Желаю успеха, с восхищением —

Джокер".

Адрес отправителя, надо полагать, вымышленный. Создать бесплатный ящик — дело нескольких секунд. Так что нет смысла отправлять гневный ответ с требованием сделать чистосердечное признание: адресат только посмеется. А вот на форум, пожалуй, зайду. Давненько со студентами не общалась. К тому же надо успокоить народ: два убийства — повод для паники.

Однако на форуме никакой паники не наблюдалось, чего не скажешь о количестве посещений. Число посетителей росло в геометрической прогрессии. И соболезнования здесь совсем ни причем. Новая тема форума: "Твин Пикс по-нашему, или кто убил Мессалину?" мгновенно нашла своих читателей. Еще бы, ведь обсуждение предваряли отрывки из дневника Варвары Громовой. Когда я прочитала первую страницу, то похолодела…

ГЛАВА 3

13 января. Старый Новый год.

Дурацкий праздник. Дурацкие каникулы. Дурацкая жизнь. Все не так, все неправильно. А что неправильно? Все.

Коля говорит, что только в нашей стране есть такая дата — Старый Новый год. Старая жизнь по-новому. Я с ним соглашаюсь. Я всегда с ним во всем соглашаюсь. Он — умный. А я — дура. Грамотное распределение ролей. Подумать только, еще пара недель, и мы оба получим свободу. Вот только что мы будем с ней делать. Я не знаю. Меня никто не учил быть свободной, и теперь, когда стою на ее пороге, чувствую растерянность и страх. Это как на "тарзанке". Пока стоишь над высотой, обмотанная веревкой, боишься. Но как только прыгнешь, страх мгновенно исчезает, уступая место либо восторгу, либо сломанному позвоночнику. Тут уж как повезет.

Питер снова под угрозой наводнения. Цунами, глобальное потепление климата, землетрясение, извержение вулкана — мир катится в тартарары. А у нас только наводнение. Да и то — всего лишь угроза.

Меня магнитом тянет к Неве. В сапогах хлюпает холодная вода, ветер забирается под пальто, путает волосы, а я стою, перегнувшись, и смотрю, как медленно прибывает вода, выступая из болотной бездны. Свинцовая масса давит на грязный лед, фыркает сквозь трещины и подмигивает, приглашая соскользнуть вниз. Если бы я только была уверена в результате, то обязательно бы приняла это сумрачное приглашение. Но разве можно угадать свою смерть в сотнях масок? Нет ничего гаже, как неудавшийся суицид. Почему-то люди после этого испытывают не сострадание, а раздражение. Если умер — они плачут или делают вид, что плачут, если выжил — говорят, что ты их достал своей паранойей. Странная казуистика, вы не находите?!

Епишин тоже ругается: ему надоело Стэнкивать меня с парапетов. А мне, признаться, надоело туда забираться. Но иного способа разобраться с собственной жизнью я не вижу. Самоубийство — не выход. Стихия, судя по всему, тоже. Таких, как я, бог несколько лет должен собирать вместе, чтобы потом покончить со всеми разом. Но по закону подлости в самый последний момент я сдам свой билет на "Титаник" и снова останусь живой. Зачем? Особенно теперь.

Родители еще не знают, во что именно я вляпалась. Во что МЫ с Епишиным вляпались. Но на тот момент это казалось единственно возможным выходом из тупика, куда меня завела болезнь, а его — излишняя самоуверенность. Теперь остается ждать и надеяться на благополучный исход.

Вчера Епишин спросил:

— Ты понимаешь, что мы может оказаться по разные стороны баррикад? Ты и я?

— Как в фильме "Быстрый и мертвый"?

— Почти.

Я заплакала, и мы занялись сексом. Бедный, бедный Коля! Он боится не успеть и оказаться мертвым. А я боюсь стать слишком быстрой. По закону подлости.

Потом он ушел, не желая спать рядом со мной, а я впервые за долгое время открыла книжку. Марьяна говорит, что Мо — модный писатель, поэтому нужно прочитать хотя бы одну книжку, чтобы не прослыть дурой в приличном обществе. С этим предостережением Марьянка давно опоздала. Во-первых, я давно дура. И с этим фактом уже ничего не сделать. Во-вторых, приличного общества у нас никогда не было. Кругом одни хамы и снобы. Быдло. Но книжку "Кукольный лабиринт" все равно читаю: надо ж как-то себя настроить на завтрашнюю встречу.

"Хэй, Барби! Как давно мы с тобой не разговаривали — ты и я. Под шепот чужих мыслей, с надеждой на воскресение и прощение. У кого, — спросишь ты. Будь я верующим человеком, ответил бы — у Бога. Будь язычником — у природы. Будь фаталистом — у судьбы. Но я никто. Потому и не знаю ответа. Но ведь моя никчемность не скажется на нашей дружбе, ведь так, куколка?!

А, вообще, что есть никчемность? Почему я с такой уверенностью позволил унизить себя в твоих глазах, глуповатых и слезящихся, как у коровы?! Почему произнес, что я никто. Да еще сделал это со столь уморительным апломбом, рассчитывая на снисхождение. Ты же в ответ промолчала, оценив душевный мазохизм собеседника, но так и не сделав шага навстречу. А ведь я его ждал. Этого шага.

Иногда наша жизнь напоминает лабиринт Минотавра. Лабиринт, созданный на дешевых иллюзиях и циничном страхе. По нему можно бродить бесконечно — с целью умереть или с целью выбраться. Ты никогда не знаешь, за каким поворотом тебя ожидает Минотавр. И, может быть, ты даже никогда его и не встретишь. Сотни улиц, сотни домов, сотни подвалов и сотни, вполне комфортабельных номеров. Все это ты встретишь в своем лабиринте, Барби. И где-то ты будешь всем, а где-то никем. Все зависит от среды, куколка. Не сознание, а среда определяет бытие. Среда и те, кто в ней находится. Именно поэтому я для тебя никто. Я вне твоей среды. Вне твоего лабиринта. И мне немного жаль, что в саду расходящихся тропок наши пути оказались параллельны. Между нами прозрачное стекло. Я иду с тобой — след в след, и вижу того, кто тебя уже давно заждался. Минотавр в кукольном лабиринте. Сломанная Барби. И я — по-прежнему никто".

14 января.

Сколько себя помню, я всегда хотела секса. Еще во младенчестве умудрялась тянуть ручонки, куда не надо, а в детском саду уже активно занималась мастурбацией во время тихого часа. Помню свой первый оргазм. Я терлась в кроватке и вдруг поймала ЭТО: легкий холодок внизу живота, а затем теплая влажная судорога — всего-то на несколько секунд. Но именно ради этой короткой судороги я вновь и вновь терзала свое тело, задаваясь вопросом: неужели мне никто не сможет помочь продлить это удовольствие?!

Ответ я получила только в третьем классе, когда стала женщиной.

А женщиной, если память мне не изменяет, я стала в десять лет, забравшись в постель к родному дяде. Дядя Сережа, Крэш, как все его называют, тогда гостил в нашем доме. Зимние каникулы. Больное горло. Чай с малиной. Горячее тело под фланелевой рубашонкой. И бесконечно долгие дни в смятой постели. А за окном снег, снег, снег. Я бы хотела с вами жить в маленьком городе, где вечные сумерки и вечные купола. Интересно, мама знает, что ее младший братец лишил меня девственности? Он боялся, что я буду кричать от боли, а я орала от наслаждения, извиваясь под этим жирным телом, покрытым рыжей шерстью. Впрочем, тогда он мне казался прекрасным. Тот, кто отдает мне себя, всегда кажется лучше, чем он есть на самом деле. А сейчас? Сейчас я ни одного мужчину не могу назвать красивым. Да и зачем? Мужчин надо использовать, а не восхищаться ими. Или я не права?

Зимние каникулы кончились, Крэш уехала, подарив на прощание шоколадку, а я почувствовала себя голодной и обиженной. И — понеслось.

Сколько мужиков через себя пропустила, и не вспомнить. Анекдот: "Подожди, любимый, я считаю" — как раз про меня. Только любимого у меня никогда не было. Исключительно детородные органы — большие и маленькие, толстые и узкие, прямые и чуть искривленные. Наверное, я бы смогла написать целую диссертацию на эту тему. Но кому она нужна? Кому нужна я? Люди, ау! Вам нужна нимфоманка?! Людям — нет. Мужчинам — да.

Вот опять, раскрываю журнал и сразу же: "Мужчинам всегда хочется попробовать секса с нимфоманкой. Вне зависимости от последствий такого развлечения. А то, что последствия могут быть, никто и не сомневается: патологическая секс-агрессия нимфоманок — дело известное, впрочем, как и их половой беспредел. Нимфоманки, выжав из мужчины все сексуальные соки, тотчас переключаются на другую "жертву"".

Это так? Не знаю! Не знаю!!! Вот только к половому беспределу отношения с мужчинами отнести никак не могу, да и то по одной простой причине: в эти минуты я ничего не помню. Ни о нем. Ни о себе. Ни о нас. Есть только секс — жажда зверя, которую хочется утолить как можно скорее. Оргазм становится спасительным лекарством, вот только действует оно раз от раза все меньше и меньше. После визитов Крэша у меня всегда случались рецидивы, когда же он уезжала, мне становилось легче. Почему так? Молчи, молчи, ни слова о нем — табу.

Стоит только намекнуть мужчине, что ты нимфоманка, как он готов тут же сдернуть с тебя трусики. Врешь! Пока не проверю, не поверю! Ну, честное слово, как дети! Я долго не могла понять причин такого маниакального любопытства: ведь он изначально знает, что способен только на один половой акт, но все равно лезет ко мне в трусы или постель. А после пыхтит, стараясь выжать из своего "перчика" последние силы. Да толку! Спрашивается. Куда лез, куда торопился?! Шел бы к нормальной бабе! Спасибо одной из моих случайных знакомых из ночного клуба, сумевшей объяснить этот загадочный парадокс.

— Знаешь, что самое интересное? — резкие мужеподобные черты лица и маленькие усики над верхней губой выдавали в ней явную феминистку и противницу мужского пола. — У всех мужчин, которые регулярно направляются на поиски нимфоманок, уровень IQ выше среднего. Высшее образование, стабильное финансовое положение, должный социальный статус, нормальная семья — все это у них есть. Но вместо того, чтобы наслаждаться тем, что дала судьба, они ищут таких, как ты, необузданных и ущербных. А знаешь, почему? Потому что секс с нимфоманкой — это вполне реальная возможность осуществить свои тайные эротические фантазии и насладиться сексом, вплоть до появления легкой тошноты, нервной дрожи и заикания. Потому что секс с нимфоманкой — это полная раскрепощенность и чередование самых немыслимых поз и вариаций в рамках одного полового сношения. Еще Геродот писал о том, что именно нимфоманки и научили греков заниматься оральным и анальным сексом. Ты — их учитель, ты — одновременный пропуск в рай и ад. Кто ж откажется от подобного приключения? Какой же современный мужчина не захочет стать твоим учеником? Думаю, что ни один. Есть еще один притягательный фактор — твой юный возраст, Варя. Как правило, нимфомания развивается и достигает своего пика в подростковом и юношеском возрасте, когда женщина еще не сформировалась, как личность, и образовавшийся психический инфантилизм не позволяет противостоять повышенному сексуальному влечению. Это я тебе сейчас, как дипломированный врач говорю. Правда, уже в далеком прошлом. Но отказ от профессии не меняет сути: в отличие от взрослых нимфоманок ты готова отдаться любому мужчине, всегда, везде, вне зависимости от ситуации. Твое влечение владеет тобой полностью. Ведь так? Не отпирайся. Я и сама знаю, что именно это с тобой и происходит. Жаль, что у нас ничего с тобой не получится: большого члена у меня нет, а фаллоимитатором тебе не поможешь. Психотип не тот. Жалко мне тебя, Варенька. Когда ты станешь старше, то будешь мучительно скрывать приступы желания и тем самым, провоцировать их более частое появление. С возрастом найти партнера будет все сложнее и сложнее. Мальчики, способные быстро восстанавливаться после секса, на тебя уже не поведутся, мужчины в возрасте не смогут удовлетворить твои неистощимые половые желания. Возможно, что тогда ты вспомнишь обо мне и придешь на огонек: я всегда буду тебя ждать…

Когда родители узнали о моих похождениях, то устроили грандиозный скандал. Другого от них, признаться, и не ожидала. Узнали они, надо сказать, совершенно случайно. Я пришла к папе на работу (денег поклянчить), а у него посетитель. Услышав дочкины запросы, папа досадливо крякнул и пошел в соседний кабинет к депутату-маме. Пока родители обсуждали сумму на карманные расходы, мы с папашкиным посетителем замечательно провели время. Если бы он не был таким тормозом, то все бы и обошлось. Но… не обошлось. Нас застукали в самый ответственный момент. Моя голая попа ерзала от нетерпения на отцовском законопроекте о запрете сексуальных меньшинств. Скрепки больно впивались в кожу, но мне это только добавляло острых ощущений. Мы кончили под рев депутата Громова. Забавно? Не то слово! Когда бы не было так грустно.

Репутация папы, репутация мамы, репутация любовницы папы, репутация любовника мамы. У всех была репутация. Вот только у меня ее не было. Никогда. И теперь уже не будет. Потому что у нимфоманки репутации не бывает. Что это за определение: "она чертовски хорошо дает?!". Смешно. Так смешно, что плакать хочется.

Меня привели на прием к лучшему гинекологу города, Крэш посоветовал. Кстати говоря, он почему-то не удивился: цокнул языком и больно ущипнул: "Развлекаешься, племяшка? Может, тебе лучше работу подыскать, так сказать в смежной сфере?!". И ведь подыскал. Но это было потом. Это было после. Сначала — гинеколог.

Смешной дядька, его я запомнила хорошо. Нет, не из-за секса, который последовал почти сразу же, как только за предками закрылась дверь. А из-за того, что он мне сказал.

— Деточка, — прохрипел он между первым и вторым оргазмом. — Лично я тебе помочь не смогу. Нимфомания — твоя самая большая беда в жизни. И она не лечится. Но по профессиональному опыту скажу, что повстречаться с такой аппетитной барышней, как ты, да еще абсолютно не контролирующей свои сексуальные страсти, мечтает каждый второй мужчина. Ты всегда будешь в центре внимания. Единственное, что ты можешь — это расслабиться и получить удовольствие. Как сейчас. Расслабься. Ох-х… Хорошо!

Обещанного удовольствия не последовало, зато я получила бесплатный совет. Не нужно сдерживать свои желания, воздержание — не мой конек. Как, впрочем, и любовь. Самое главное — научиться принимать себя такой, какая есть. И постараться извлечь из своей болезни плюсы.

Впрочем, с родителями доктор о плюсах не говорил, только о минусах. Мать вышла из кабинета зареванной и опухшей. Отец — смурным и молчаливым. Никто из нас не произнес ни слова по возвращении домой. Но с тех пор я стала ловить на себе его заинтересованный, оценивающий взгляд. Взгляд мужчины, которого приманивает запретный плод. Если бы не страх, он, наверняка бы, попробовал со мной. Не как с дочерью, а как с нимфоманкой.

В моей жизни было много врачей, шарлатанов и эскулапов без клятвы Гиппократа в мозгу: к одним водили родители, к другим — сама украдкой записывалась на прием. И каждому задавала вопрос: можно ли вылечить нимфоманию? Сексопатологи-мужчины охотно консультировали. Те, кто полагал, что нимфомания — тяжелая болезнь, сопровождающаяся навязчивыми состояниями и агрессивными тенденциями, навязывали дорогостоящий курс лечения и последующей реабилитации. Без всяких гарантий. Другие предлагали секс, третьи отговаривали от лечения, не понимая, что может быть плохого в таком состоянии, как мое.

Еще б они не понимали!

Так ведь не у них наблюдалось такое состояние! В одном из чатов, где собирались такие же, как я, ущербные и непонятые, прочитала очень точное определение: "Что такое нимфомания? Это как банальное расстройство кишечника. Ты чувствуешь "зов природы" и не можешь ему сопротивляться. С каждой минутой тебе становится все хуже и хуже. Но если в случае диареи тебе достаточно добраться до унитаза и запастись рулоном туалетной бумаги, то нимфомания не оставляет права на уединение. Тебе нужен эрегированный член. Тебе нужен партнер. Приступ может застигнуть где угодно: на экзамене, в театре, ресторане, на улице. И тогда начинается настоящий кошмар. Вот только этот кошмар не понять тем, кому нимфомания кажется экзотической игрушкой, которой можно воспользоваться в любой момент".

Но для моих собеседниц нимфомания была скорее физиологической проблемой, нежели личностной драмой, она не представляла социальной угрозы. Я — другое дело. Для родителей, чья политическая карьера только, только начинает складываться, дочь-нимфоманка — опасная и досадная помеха. Особенно, если приходиться скрывать свои собственные "скелетики" в шкафу. Они только что прошли через развод, сумев сохранить для окружающих лицо. Даже мне прошлые скандалы, истерики матери и надрывные вопли отца кажутся детской фантазией. Этого не было. Они порядочные, цивилизованные люди, для которых бытовые склоки — это пошлость.

Пошлость? Иногда я достаю семейной альбом и открываю его на шестой странице. У мамы огромный живот, обтянутый смешным ситцевым платьем, отец держит руку на нем, оба смеются. Оба счастливы. Со мной и без меня. А вот следующая фотография: мне год, я за столом с тортом, только родители уже не смотрят друг на друга. Два дорогих мне профиля — слева и справа. Каждый сам по себе и без меня. Что же произошло в тот самый год?

Почему они развелись? Отец настаивает на идеологических расхождениях. Мать уверена в своей феминистской правоте. Мачеха и отчим предпочитают помалкивать. А я думаю, что они развелись из-за меня. И моей болезни. Жить в доме с такой "бомбой", значит, находиться в постоянном напряжении. И легче возненавидеть этот источник, чем постараться приспособиться к обстоятельствам.

15 января.

Самый сложный период для нашей уже тогда распавшейся семьи пришелся на предвыборную гонку. Два штаба в одной семье — испытание не для слабонервных. Особенно, если эти слабонервные принадлежат к разным партиям. Он — к коммунистам. Она — к демократам. Или наоборот. Зачем мне такие подробности? Тем более, они никогда со мной ничем не делились. "Ты должна произвести впечатление, Варя. Не говори глупостей, Варя. Помолчи, Варя. Варвара, заткнись!". Вот и все наше общение. Рядом с ними я всегда молчу, хотя иногда мне кажется, что мы могли бы поговорить — не о политике, о нас и о том, что с нами стало.

Метили в Госдуму, а попали в провинциальный ЗакС. Что, в общем, тоже неплохо, хотя с довольствием московских депутатов и не сравнишь. Но на безрыбье и питерский ЗакС сойдет.

На людях мы разыгрывали счастливую и дружную семью. Папа — надежен, как скала, где приковали Прометея, правда, то и дело хватается за печень. Правильно хватается — пить надо меньше. Мама — нежна и прелестна, словно цветок душистых прерий на грязном снегу. И я — очаровательный, невинный подросток, опасающийся мужчин. Последний факт СМИ раздули мгновенно. Да и как иначе? Если интервью я соглашалась давать только женщинам, опасаясь сорваться и отдаться любому из репортеров прямо в родительской гостиной. Меня почти не выпускали из дома, а если и дозволяли, то только в сопровождении телохранительницы. Несколько месяцев в окружении порнофильмов и звукоизолированных стен. Вместо завтрака, обеда и ужина — таблетки. Через месяц я уже не помнила, как меня зовут. Зверь, сидевший внутри меня, царапался и кусался, грозя выскочить наружу.

Однажды так и произошло. Я скормила своей телохранительнице суточную норму таблеток (любовь к хорошему кофе ее, в конечном счете, и сгубила) и убежала из дома.

Навстречу неизвестности.

16 января.

Когда я вспоминаю тот страшный вечер, то думаю, могла бы я что-то изменить? Наверное. Но случилось то, что случилось. И я попала в ИГРУ. У Кольки своя история. Если бы он не признался в том, что тоже стал заложником Джокера, то я бы ничего и не знала. Сколько у него таких, как мы? Сколько сейчас в ИГРЕ?

Недавно прочитала в какой-то книжке по пиару, что мы живем в иллюзорном мире, который создан массовой культурой. Этот мир не может обойтись без постоянной эксплуатации одних и тех же стереотипов. Их условно можно разделить на две категории: победил-проиграл (жизнь-смерть, господство-подчинение, гений-посредственность, редкий-стандартный, молодость-старость, богатый-бедный, свобода-несвобода и др.), а также изменение-сохранение (мужчина-женщина, pro-et-contra). В свою очередь, вечные стереотипы составляют основу архетипов, которыми оперирует все та же массовая культура. Для нее особенно характерны два архетипа — образ-архетип и сюжет-архетип. Есть, к примеру, образ звезды, преступника, жертвы. Есть сюжет преступления и наказания, любви и мести, жизни и смерти. Когда они пересекаются, возникает история. В моем случае они пересеклись очень неудачно: сюжет преступления и образ преступника, ставшего жертвой. Какой будет финал? И что на этот счет скажет массовая культура?

Епишин сейчас прочитал все, что я тут написала, и говорит, что моя теория — полная ерунда. И массовая культура здесь ни при чем, как и архетипы. Дескать, не тому меня учили на факультете культурных отношений. Ему виднее. Он — умник, а я — дура. К тому же нимфоманка. Два часа сняла одного парня на нашем факультете и в самый острый момент вдруг некстати подумала: а вдруг это Джокер, который знает обо мне все. Я чувствую, что он где-то рядом: сделаешь шаг, и угодишь в его объятия. В объятия смерти. Если так, то поскорей бы: я устала ждать. И я боюсь неизвестности.

17 января.

Господи, за что мне все это? Когда меня охватывает желание, я готова даже убить, лишь бы удовлетворить свою похоть. Еще чуть-чуть, и от страсти вывернет наизнанку. Хотите, раздвину ноги прямо здесь? Хотите? Только дайте мне секс-наркотик, дайте, дайте, иначе я вас убью.

Убью.

Именно этим и воспользовался Джокер. Он знает, что мне уже приходилось убивать людей. Или я так думаю, что приходилось. Ничего не помню о том вечере, сознание — пустота. Без всякой надежды на заполнение.

Коля сидит в углу, прямо на полу, и пьет виски. Надежда российской науки. Видел бы сейчас кто-нибудь эту надежду науки! Грязный. Похмельный. Заросший. И очень-очень испуганный. Оттого и безумный.

— Варя, а тебе тогда было страшно?

— Тогда — это когда? — беззлобно уточняю я.

— Ну, тогда, — он кривится от нового обжигающего глотка. Ненавижу запах виски! Ей-богу, лучше водка, сама бы выпила.

— После — было не по себе, во время — нет, — подумав, говорю я и снова начинаю стучать по клавиатуре. Буковки складываются в слова, слова — в предложения. Похоже, я начинаю умнеть. Интересно, так всегда бывает перед смертью? Если перед смертью не надышишься, то можно хотя бы поумнеть?! О! Почти афоризм.

— А мне страшно, — признается Коля.

При этих словах меня охватывает возбуждение. Страх подчиняется сексу, секс — страху. Все правильно. Так и должно быть. Я подсаживаюсь к нему и обнимаю это дрожащее сильное тело:

— Чего ты боишься, Коленька?

Он вял, мягок и податлив, словно живая глина. Наваливаясь, я заглушаю чужую боль и словно губка впитываю его в себя — да-да, еще, всего, без остатка. — Чего ты боишься, дурачок?

— Я боюсь, что все окажется совсем не так, как нам обещали, — плачет он, растворясь в моих жадных поцелуях.

Самое смешное, что я тоже этого боюсь. Но меня пока спасает секс. А его?

ГЛАВА 4

— Стефания Андреевна! — громкая связь прервала увлекательное чтение. Секретарша всхлипнула и драматично сообщила: — Здесь опять милиция!

— Не опять, а снова, — поправил ее давешний следователь, входя в кабинет. — И не милиция. Стефания Андреевна, вы позволите?

Позволила. А что еще остается делать?

— Ниночка, — обратилась я к встревоженной секретарше. — Сделай нам кофе. Или чай, м-м, простите, запамятовала…

Тот понял намек:

— Константин Григорьевич Сухоруков. Ниночка, мне — чай. Зеленый. С жасмином. Без сахара. Заваривать две минуты. И никаких пакетиков. Я их терпеть не могу.

Секретарша пискнула, получив заказ, и ретировалась. Сухоруков тем временем с интересом осмотрел мой рабочий кабинет.

— Мне про вас многое рассказывали, Стефания Андреевна, — изрек он после того, как получил свой чай, а я свой кофе. Ниночка справилась в рекордно сжатые сроки. — Не желаете ли узнать, что именно?

— Не-а, — отмахнулась я. — Меньше знаешь — лучше спишь. Вы ко мне по делу или так, чайку попить?

Константин Григорьевич словно и не услышал издевки в вопросе:

— Удивительное дело — с вами знакомы сразу несколько моих приятелей. Люди разные, сложные. Но в отношении вас — мнения сходятся. Говорили о вашей красоте, уме и просто гениальной способности впутываться в различные истории и впутывать в них близких людей. Положа руку на сердце, не верил, но теперь готов признать свои ошибки.

— Вы женаты? — совершенно не к месту спросила я.

Сухоруков удивился.

— Это имеет значение? — Я кивнула. — Тогда — да.

— И как долго?

— Тридцать лет. С хвостиком.

— Дети есть?

Возникла странная пауза. Сухоруков сразу постарел и осунулся. И почему у всех, кто работает с людьми, такие мешки под глазами?! Желтые, с синеватой тенью? Рука против воли потянулась к косметички. Как давно я не смотрела на себя в зеркале? — У вас есть дети, Константин Григорьевич?

— Дочь. Ей семнадцать. То есть теперь уже восемнадцать, наверное.

— Наверное? Вы не знаете дня рождения собственной дочери? — Сухоруков заинтриговал все больше.

— Знаю, конечно. Просто слово не к месту вырвалось. Ей — восемнадцать. Взрослая уже.

— Очень хорошо, — так же не к месту я подытожила матримониально-семейную тему. — Вы меня успокоили.

Чашка с зеленым напитком чуть подрагивала в его руке.

— Может, объясните, Стефания Андреевна, зачем вам сведения о моем семейном положении?

— Охотно! Я, Константин Григорьевич, женщина молодая привлекательная и, к счастью, незамужняя. Но мужчин люблю. Особенно при исполнении. Вы — при исполнении. К тому же вместо того, чтобы поговорить со мной об убийствах, начали обсуждать мою неземную красоту и ангельский характер, которым, как выяснилось, восхищаются многие ваши знакомые. Ваших знакомых не знаю. Думаю, что их вообще в природе не существует. Ваш зачин — повод завязать разговор, не очень удачный, стоит признать. Из чего я сделала вывод: либо я вам очень понравилась и вы не прочь со мной свести более тесное знакомство, либо вы не знаете, как подойти к делу.

— Я не знаю, как подойти к делу, — Сухоруков одним глотком выпил оставшийся чай и со стуком поставил чашку на стол. Странно, почему он так нервничает? — Стефания Андреевна, что вам известно о Джокере?

— В данном контексте — ничего, — я взглянула ему прямо в глаза.

— В каком контексте?

— В контексте убийства, разумеется, — отрезала я.

Поведение следователя меня все более тревожило. Но что именно вызывало раздражение, я никак не могла понять. Может быть, тон; может быть, бегающий взгляд; может быть, напряженно-сутулая спина. Не знаю! Но — тревожило и раздражало.

Да и форма нашей беседы, признаться, не вызывала особого восторга. Обычно не договаривает тот, кого допрашивают. Но чтобы наоборот! С таким правоохранительным фруктом я встретилась в первый раз в жизни. Начал с грубой лести, теперь исподволь подбирается к персоналиям студентов, полностью игнорируя мои вопросы и любопытство. Добро бы я была рядовой служащей, но ведь декан! Декан!!! Мне народ успокоить надо, наладить нормальную работу, отбиться от журналистов и родственников, а он молчит, как зарезанный.

— Так что вам известно о Джокере? Он из числа сотрудником или студентов?

— Константин Григорьевич, я же вам говорила, что не помню их всех по фамилиям. В лицо — да, знаю большинство. Но если вам нужны личные дела, придется обратиться в деканат. И вообще, какое отношение ваши вопросы имеют к убийствам?

Он огрызнулся:

— Самое непосредственное. Я не хочу, чтобы еще кто-то пострадал. Поэтому мне нужны списки всех студентов, особенно первого и второго курсов, с фотографиями учащихся.

Ой, лукавит Константин Григорьевич! Сдается мне, что любопытство его носит личный характер. И вдруг меня осенило!

— Вы ищете у нас свою дочь?

Он болезненно дернулся.

— Как вы догадались?

— Дедукция, — хмыкнула я. — Как ее зовут?

— Камилла. Сухорукова, — помрачнел он. — Я не знаю точно, является ли она вашей студенткой, но в последний раз ее видели около вашего факультета.

Что за чертовщина!

— Фотография есть?

Он с готовностью протянул полароидный снимок.

Я с любопытством взглянула на плоское, почти детское личико в светлых крашеных кудряшках. Смазанный носик, смазанный рот, смазанные глаза. Лицо невидимки. Такая пройдет мимо — не обернешься. Хотя… Я еще вгляделась в эти черты. Нет, никогда не видела. Но если бы и увидела, вряд ли запомнила. Камилла. И о чем только люди думают, когда дают детям столь изысканные имена?!

— Так вы думаете, что она у нас? Ну-ну. Всякое бывает… Сейчас проверим, — и набрала номер деканата.

— Алло? Кира? Это Стефания Андреевна беспокоит. Проверь, пожалуйста, есть ли среди наших студентов Камилла Константиновна Сухорукова, восемьдесят восьмого года рождения. Да, на всех отделениях. Особенно на дневном. Кира, мне эта информация нужна срочно. Сделаешь? Спасибо. Жду.

Папаша-следователь тем временем делился наболевшим. Его монотонно-унылый голос действовал мне на нервы. У нас тут студентов убивают, а он игру в "папы-дочки" затеял.

— Мы всегда были дружны с Камиллочкой, она всем делилась. И со мной. И с матерью. Но со мной больше. Папина дочка, ну, вы понимаете. А полтора года назад ее как подменили. Стала озлобленной, нервной, грубой. Слова лишнего не скажи — либо плачет, либо хамит. И в школе начались проблемы. Мать с ней совершенно не справлялась. А я… Мы тогда маньяка искали, я дома почти не бывал. Только звонками обменивались. Как дела? — Нормально. Ты поела? — Да. Двойки есть? — Нет. Все хорошо? — Пока. И так через день, иногда не удавалось позвонить. Жена больная, в постели лежит, за ней уход нужен. От дочки помощи никакой. Словно чужая. А ведь мы ей все лучшее старались дать, правда, не всегда получалось. В общем, сам виноват — упустил время.

— Может, наркотики?

— Я тоже заподозрил, но, к счастью, мои страхи не подтвердились. Не кололась, дрянь всякую не нюхала, в притонах не появлялась. Я вообще не знаю, как она проводила время. Потом наступило затишье. Дочь, словно очнулась от дурного сна. Милая, приветливая, как и была. Мы перевели дух. Но год с лишним назад Камилла исчезла. Ушла утром и не вернулась. В комнате полный порядок, вещи аккуратно разложены. Нет только паспорта и аттестата. И дневник, который она вела, тоже исчез.

— Вы знаете, о чем она писала?

— Но это же личный дневник! — сколько пафоса было в этой фразе! — Мы доверяли ей и никогда не лезли в личную жизнь нашей дочери.

На пафос я не поддалась.

— Зря не лезли. Об этом еще Мариенгоф писал. Всегда проверяйте дневники ваших детей, чтобы потом не корить себя всю оставшуюся жизнь. Он знал, о чем говорил. У него сын покончил с собой. В шестнадцать лет. И своего равнодушия он не простил ни себе, ни жене. Вы тоже так хотите?

— А вы жестокая, — протянул с удивлением Сухоруков.

— Просто ханжества не люблю. Так что дальше?

— А что дальше? — понурился он. — Подали в розыск, но никакой зацепки. Поднял друзей, знакомых. Ни-че-го. Словно ее и не было. Как сквозь землю провалилась. Жена ежедневно в церковь ходит, — Константин неосознанно поморщился, словно молитвы супруги были главной его проблемой. — Две недели назад случайно повстречал соседку: она была одноклассницей дочери, и та вдруг говорит, что видела Камиллу около вашего факультета. Хотела подойти, но не решилась. Подумала, что померещилось. А тут убийство. Вот я и вызвался вести дело. Честно говоря, ехал к вам и представлял, что увижу труп дочери. Но обошлось. Не моя.

— Что ж так долго собирались? — спросила я. — Все-таки две недели прошло.

— Да в командировку отправили, — с досадой ответил Сухоруков. — А жене не поручишь, она и так за каждую соломинку хватается, а потом неделями от депрессии лечится.

— Послушайте, а паспорт вы проследить не пробовали? Ведь должна она была где-то засветиться!

— Пробовали! Ни следа. Нет ни человека, ни паспорта. До сих пор не пойму, почему она убежала, чем мы ее обидели. Ведь все для нее… Платье к выпускному сшили на машинке, жена еще десять лет назад ткань купила. Переливчатая такая, с набивным рисунком. Красиво. И Камиллочка была — глаз не оторвать.

В доморощенном платье из старой пожелтевшей ткани? В данном случае даже Золушка бы удавилась, что говорить о современной девчонке! Тем более такой… никакой….

— Вы думаете, что она убежала? — как ни старалась, прозвучавшее сомнение скрыть не удалось.

— Теперь и не знаю, что думать, — сокрушенно и честно ответил он. — Но, согласитесь, быть беглянкой лучше, чем жертвой убийцы и насильника.

Мы оба вздрогнули от звонка. Рапорт Киры из деканата был лаконичным: Камилла Сухорукова у нас не училась. Более того, у нас нет ни одной студентки с таким именем — Камилла. "Они бы ее еще Офелией назвали, — пробурчала Кира напоследок".

— Скорей всего, соседка ошиблась, — Сухоруков бережно спрятал фотографию. — Перепутала. Она ведь тоже скучает. С Камиллочкой все дружили. Она добрая была, только иногда срывалась, но подруг было много. Вот девочка и выдает желаемое за действительное. Вы уж извините меня. Стефания Андреевна, что я смешал и личное, и профессиональное. Больше такого не повторится. Пойду, наверное, еще столько работы предстоит.

— Константин Григорьевич, а что с Джокером? — спросила я его уже на выходе.

— Будем искать. Отрабатывать версии, связи, знакомства. Все, как обычно. Ежедневная рутина. Дай бог, чтобы на этом убийства закончились, — однако неверия в его голосе было намного больше, чем надежды. Впрочем, как и у меня. Человек, который не смог найти собственную дочь, вряд ли найдет убийцу. Особенно, если и дочь, и убийца не хотят, чтобы их нашли. "Черт, все смешалось в моей голове, — сказал Страшила Мудрый".

Кто же ты, Джокер?

Оставшись в одиночестве, я автоматически открыла почту. Сообщение от Джокера таинственным образом исчезло. И как только ему удаются такие технические штучки? Новых писем нет. Сплошной спам. Мне предлагают лыжи, надувных женщин, новую и перспективную работу, ручки-шпионы и базы данных. Стоп! А это что такое?

"СТАРО…

НО ЗАСЛУЖИВАЕТ ТОГО, ЧТОБЫ ПРОЧЕСТЬ ЕЩЕ РАЗ.

Я посылаю это письмо дальше, поскольку мне это определенно помогло, и все мы могли бы привнести больше спокойствия в свою жизнь. Последовав простому совету, услышанному на шоу д-ра Фила, я, наконец, обрела внутренний покой. Д-р Фил заявил: "Способ достижения внутреннего покоя состоит том, чтобы закончить все то, что вы начали". Так, я осмотрела свой дом, чтобы увидеть все то, что я начала и не закончила, и перед тем как выйти из дома сегодня утром, я прикончила бутылку Мерло, бутылку белого вина Цинфандель, бутылку Бэйлиса, бутылку кофейного ликера Калуа, пакет печенья Ореос, оставшиеся таблетки прозака и валиума, недоеденный чизкейк, немного соленых крекеров и коробку шоколадных конфет. Вы не представляете себе, насколько хорошо, чертовски хорошо я себя почувствовала. Пожалуйста, передайте это письмо тем, кому, по вашему мнению, необходим внутренний покой".

Внутренний покой…

Как вовремя, черт побери, как вовремя.

ГЛАВА 5

К вечеру у меня кружилась голова. Ни один нормальный человек не может вынести столько событий за один день, особенно если он голодный. Мне даже в буфет не выбежать за плюшкой, посетитель за посетителем, звонок за звонком.

Первыми, разумеется, позвонили любимые родственники.

— Эфа! Ты жива? — надрывалась в трубке перепуганная Клара. — Сейчас сюжет по телеку показали. Сказали, что убили молодую и красивую девушку. Я думала, что тебя! Странно, почему тебя не убили, если ты молодая и красивая?! Эфа, почему ты молчишь?!

Обожаю свою бабулю! То, что на нашем факультете есть помоложе и сексапильнее, Кларе в голову не приходит.

Дед был лаконичен:

— Нормально, Эфка, прорвемся! Ты столько убийств распутала, что и не привыкать. Собирай доказательства, вечером обмозгуем, вмиг твоего убийцу на чистую воду выведем.

Фима и Соня вырывали друг у друга трубку:

— Эфа! А крови много было? А погоня? А, правда, что это серийный маньяк?! А почему ее называли Мессалиной?

Тьфу! Они неисправимы. Как и Ольга:

— Эфа, ты не рассмотрела, а какая на ней была помада? Очень интересный оттенок. Благородный, приглушенный цвет. Может, при тебе ее сумочку открывали? А? Эфа, не шипи, пожалуйста, для меня это очень важно. Я полгода такую помаду ищу!

Не было при Варваре сумочки, не было. И про помаду ничего не могу сказать: может, оттенок и благородный, но под скотчем не разберешь.

К шестнадцати ноль-ноль прибыли разъяренные родители Вари Громовой, в сопровождении охраны и новых супругов. Вопреки ожиданиям, на их лицах не было и тени горя, только раздражение.

— Немедленно снимите это! — заявил мне депутат Громов, ввалившись в кабинет.

— Как вы могли допустить?! — возопила депутат Громова, прибывшая вслед за мужем. — Снимите! Это! Немедленно! — указательный палец ткнулся в район моего декольте.

После небольшой перебранки выяснилось, что депутаты требуют убрать дневник их дочери с сайта нашего факультета. Только и всего. Про смерть Вари они даже не заикнулись, у меня даже закралась крамольная мысль: а знают ли они об этом?

Оказалось, знают. Но особых эмоций не испытывают. Последнее заявление, разумеется, не для прессы. Для прессы подготовлен другой пресс-релиз, где есть все необходимые выражения: "убиты горем", " обращение к президенту", "создание независимой комиссии по расследованию", "требуют наказать виновных", "политическая подоплека" и так далее.

— Вы не понимаете, как может сейчас повредить этот дневник! — жаловалась тем временем высокопоставленная мамаша, приникнув к фляжке с коньяком. Я профессионально оценила дизайн емкости. Ох, произведение искусства. В такой даже очень хороший коньяк покажется бодягой. — Подумать только, моя дочь была нимфоманкой! Какой позор! Если об этом пронюхают мои оппоненты…

— Думаю, они уже пронюхали. Так что нет смысла убиваться по этому поводу. К тому же с трудом вериться, что вы были не в курсе относительно ее сексуальных пристрастий, — не сдержала иронии я.

— Конечно, я ничего не знала, — на меня уставились два неправдоподобно зеленых глаза, опушенные столь же неправдоподобными ресницами. Мои комплименты стилисту-визажисту. — Откуда?! Вадик, ты ведь тоже не догадывался? Вадик! Скажи, что ты не догадывался!

Вполне понятно, что Вадик, он же папаша несчастной Вари, ни о чем не догадывался. Он бы и про сайт не проведал, если бы добрые люди из Законодательного Собрания не сказали. И распечатку не поднесли на блюдечке с серебряной каемочкой.

— Так вы снимите эту гадость? — в двадцатый раз спрашивал он, насилуя дорогие инкрустированные четки из красного дерева. Странное дело, четки мусульманские, а Громов вроде как и православный! "Ну, за религию!" — сказал князь Владимир, упившись до чертиков.

Я кивала, мол, конечно, снимем, какие проблемы?! Однако интуиция подсказывала: так просто эту "гадость" не снимешь. Джокер не позволит. Поэтому она будет висеть ровно столько, сколько он захочет. Ну, вот, приехали: я начинаю думать о нем всерьез.

Депутаты шумно поднялись: папа уронил четки, мама, запрокинув изящную голову, сделала последний глоток из дорогой фляги. Они уходили с чувством выполненного долга. В приемной Громовых ожидали их верные половины и не менее верная охрана. Жизнь продолжается. И вечный бой, покой нам только снится! Вот только для Вари этот покой уже стал холодной реальностью. Никому она не нужна. Ни до, ни после смерти.

— Скажите, а вам ее, что, совсем не жаль? — вырвалось у меня напоследок.

Громовы уставились на меня с выражением искреннего удивления:

— Как вам сказать, — сказала холеная и чуть захмелевшая мамаша. Ее зеленые глаза отливали теперь кошачьим блеском. — Если вдуматься, то жалко, конечно, все-таки дочь родная. Но если не думать, то…что поделаешь? Бог дал, бог взял. Знаете, Стефания, ик… Без Вари как-то спокойнее. Ни тебе скандалов, ни угроз, ни мужиков незнакомых. Подвоха не ждешь, и от этого на душе легче становится. Она в последнее время совсем неуправляемая стала: либо с кобелями путалась, либо часами в Интернете сидела. Порносайт за порносайтом проглядывала. Ну а после того, как однажды пришла домой в окровавленной шубе, мы вообще с ней перестали разговаривать. Представляете, стоит в прихожей, глаза стеклянные, а мех просто слипся от крови. Ой!

Мадам получила пинок в бок от бывшего мужа и замолчала, мысленно ругая себя за длинный язык. Окровавленная одежда? — очень интересно. Громов грубовато взял экс-супругу под норковый локоток и повел к выходу. На пороге обернулся:

— Вы простите нас, Стефания Андреевна. Столько бед в последнее время свалилось. Варя, дневник этот дурацкий, у меня законопроект слетел, а у жены две недели назад младший брат погиб. Так что не судите строго, нам и так тяжело. Черная полоса в жизни наступила. Правильно мне астролог говорил: кармический год. Нужно стиснуть зубы и переждать. После черной полосы всегда идет белая. А без Вари нам действительно спокойнее стало. Наверное, ужасно так говорить, но это правда.

Я не нашлась, что ответить. И только, когда за ними закрылась дверь, вдруг сообразила. Погибший брат — это дядя Варвары, то есть тот, кто ее и лишил невинности в малолетнем возрасте. Если, конечно, верить опубликованному в рунете дневнику. Кстати, а где у меня гарантия подлинности сетевых заметок? Гарантий нет. Единственный довод — визит родителей. Будь дневник очередной "уткой", они бы и не пошевелились. Сразу бы в суд подали. Причем на меня. И пока бы я на всех углах кричала, мол, не виноватая я, они бы давно мне иск вкатили. По полной программе. Значит, есть, за что зацепиться. Второй момент — окровавленная шубка Варвары, о которой вскользь упомянула мать убитой. Вряд ли это была собственная кровь Вари. Тогда бы была запачкана подкладка, а если кровь была на меху, то…

Стоп! Главное — не спешить с выводами. Лучше разложить все по полочкам. Итак, две недели назад убивают дядю Варвары Громовой. В блокноте я пометила: "узнать, где и как". Думаю, это не проблема. Надо только пролистать газеты за последний месяц. Это раз.

Теперь два. Одновременно Варя и Николай получают некое предложение, после которого "должна наступить свобода". Нетрудно догадаться, что предложение поступило от таинственного Джокера. Может быть, они на пару и убили дядю Вари? Но причем тут Николай? Ему-то какой резон убивать незнакомого человека? Или знакомого? Бр-р, и тпру! Осади назад, Эфа! Не так быстро.

Я снова зашла на факультетский форум. Что за чертовщина? Дневника и в помине нет, нет и топика, посвященного убийству. Не привиделось же мне! И не только мне, надо сказать. Хорошо бы завтра поспрашивать ответственного за сайт, что, собственно, у нас творится в сети. Хорошо бы… Если, конечно, я вспомню, кто у нас ответственный. А это очень непросто. Факультетский сайт обычно дается в качестве научно-трудовой повинности, поэтому народ на этой неоплачиваемой "должности" долго не задерживается. Иногда новости не обновляются месяцами. В блокноте появилась еще одна запись: "Сайт".

Взглянув на часы, я ужаснулась. Девятый час. Не то чтобы у меня были планы на вечер, но все же негоже засиживаться на работе допоздна. Тем более, если никто этого все равно не оценит. Домой, домой! Под бочок к крокодилу, а жабика на грудь. Вот и вся моя женская радость.

Но не сбылось. В приемной ждал посетитель. Молодой. Симпатичный. И что характерно, блондин. Редкий случай в моей биографии: до сих пор с блондинами жизнь редко сталкивала. Я как-то по шатенам специализируюсь.

— Вы к кому? — спросила я, запирая кабинет на ключ. Ключ по закону подлости буксовал.

Он улыбнулся:

— К декану. Встреча. Деловая.

— Не поздновато ли выбрали время для встреч? Тем более деловых? — упрямый ключ наконец повернулся. — И куда вы дели мою секретаршу?

— Для встреч — самое время. А секретаршу отпустил домой, — он помог мне надеть шубку. — Время-то действительно позднее. А девушка созрела… В смысле засиделась на работе.

— И она согласилась?

— А почему бы и нет? — так улыбаются только Чеширские коты. — Я — убедительный.

— Ну, а меня вы зачем хотели видеть? — ситуация откровенно забавляла.

— А вы декан?

— Декан. Так зачем?

— Кофейку попить.

— И вы уверены, что я соглашусь?

В ответ — довольная ухмылка.

— Почему бы и нет? Я — очень обаятельный. Кстати, меня зовут Александр Жданов. И я журналист.

Самое интересное, что информация об убийствах его практически не интересовала. Вот это-то и настораживало. Зачем тогда со мной знакомиться? В силу прекрасных глаз я уже лет десять как не верю. Именно такая у нас с ним и возрастная разница. Причем на глазок. Если по паспорту, то плюс-минус еще пару лет. Вот только в чью пользу?! Другое дело, что никого подозревать мне сейчас не хотелось, как, впрочем, не хотелось и думать. Слишком сложным, длинным и печальным оказался этот день. Саша мгновенно уловил мое настроение и вместо кофе предложил выпить в ближайшем кафе. Я, естественно, не отказалась. Кто бы сомневался!

…А потом было лето,

Мы прощались и знали,

Мы одной с тобой крови,

мы — небесных кровей.

Твои драные джинсы,

и монгольские скулы,

ты была моей тайной,

зазнобой моей…

После второго бокала мартини, под песни "Ночных снайперов" мы перешли на "ты". После трех бокалов — прорвало. Теперь я была готова поделиться своими подозрениями с кем угодно, тем более, с таким симпатягой. Другое дело, что он не хотел ничего слушать. О музыке — да. О литературе — да. О путешествиях — да. О любви — да. Об убийствах — нет. В какой-то момент я даже разозлилась.

— Ты журналист или нет? Я тебе про убийства толкую, а ты мне про зарубежных и отечественных исполнителей. Я, конечно, не прочь проникнуть в тайны отечественного шоу-бизнеса, но у меня, пардон, сейчас другие тайны.

— Вообще-то, я музыкальный обозреватель, — признался Саша. — Просто в редакции никого не осталось, вот и послали меня. Пока информация свежая. Так сказать, по горячим следам. Я и не отказывался. Здесь столько друзей учится, что и по пальцам не пересчитать. Полный диктофон информации. Плюс сайт с дневником. Плюс разговоры с персоналом и ментами. В общем, на заметку хватит.

— Ну а я тебе зачем? Чтобы придать вес публикации? "По словам декана Стефании Ивановой, убийства ее студентов произошли сами по себе и ни в коем случае не связаны с факультетом". Так?

Жданов пожал плечами:

— Примерно. Но познакомился исключительно из любопытства. О тебе столько всего рассказывали. Не обошлось без упоминаний о твоей красоте, уме и просто гениальной способности впутываться в различные истории и впутывать в них близких людей. Положа руку на сердце, не верил, но теперь готов признать свои ошибки.

И этот туда же. Сговорились, что ли? Впрочем, если выбирать между следователем и журналистом, я предпочту журналиста. Тьфу, какая ерунда в голову лезет. Хотя… С точки зрения информации, Саша может быть мне очень полезен. Даже более, чем… "Снайперы" придали смелости. Что теперь между нами? Никогда не забудешь. Горький мед и цунами…

— Саня, не в службу, а в дружбу, — заканючила я, приговаривая четвертый бокал с мартини. Напряжение трудного дня, наконец-то, отпустило. — Можешь помочь?

Тот мгновенно стряхнул маску веселого и беззаботного парня. Я невольно поежилась, встретившись с холодным и цепким взглядом:

— Не вопрос. Говори, что надо. Сделаю.

О! Точно и конкретно. Мне нравится такой подход к делу.

— У вас ведь есть архивы новостей в редакции?

— Есть.

— Мне нужна полная информация о смерти брата депутата Громовой. Примерно две недели назад, может, и побольше. Если сможешь нарыть что-нибудь дополнительно, буду благодарна.

— Громова? Это мать убитой Варвары?

Глаза у Жданова засверкали:

— Любопытный ход. Я до такого не додумался. Все-таки хорошо, что с тобой познакомился, Эфа. Чувствую, сработаемся.

Сработаемся? Как знать, как знать… Мелькнула странная, тревожная мысль, но выпитое мартини так и не дало мне ее поймать.

До дома пришлось добираться на такси. Последнее, что я запомнила за минуту до полночи, это осуждающие глаза Клары, прижимающей к себе мое вечернее платье. Полупрозрачное.

ГЛАВА 6

Есть счастливые люди, у которых не бывает похмелья. Если так, то я несчастливый человек. Похмелье накатывает как цунами: как ни убегай от него, все равно настигнет. Нужно только вдохнуть как можно глубже и, не приходя в сознание, переждать мучительную дурноту и молоточки в висках. И в который раз пообещать себе — больше никогда, ни с кем и ничего. И зачем я мешала мартини с шампанским, если не люблю ни того, ни другого?! Риторический вопрос.

Нос пощекотало перышко. Я нехотя открыла глаза. Что за черт? Лежу на вычурном боа, под левым боком золотистый шелк, под правым — темно-синий бархат. Что за пошлый Мулен Руж?

От бабушки и Кеши, вестимо. Оба сидели напротив меня и скорбно молчали. В их слаженной тишине было все: выученная наизусть лекция о вреде пьянства, осуждение и сочувствие, нетерпение сердца и желание засунуть меня, болезную и похмельную, в холодную ванну.

— Замуж тебе надо, — после выдержанной паузы сказала Клара. — Твое либидо не выдерживает одиночества.

— Мое либидо не терпит нотаций, — просипела я и лениво встала с кровати. Стакан рассола взбодрил, а холодный душ вернул способность мыслить. Бабуля тем временем зудела над ухом:

— Ты совсем отбилась от рук, детка, и катишься по наклонной. Разве можно приличной молодой женщине так поздно приходить домой. Да еще в нетрезвом состоянии?!

Кеша не нашел ничего лучшего, как поддакнуть:

— Действительно, Стефания, от тебя такого не ожидал…

Кто бы говорил! Может, мы еще вспомним, как кто-то недавно молил о смерти, засунув голову в морозильную камеру — холоду мне, холоду!!!!

— Клара, — я с грустью и нежностью посмотрела на бабушку, напоминавшую в этот момент обеспокоенную наседку, чей любимый и беззащитный цыпленок сбился с пути истинного. — Вчера убили двух студентов. У меня был тяжелый и нервный день, закончившийся стрессом. Единственный способ его снять — это алкоголь или секс. Для секса нужен партнер. Проверенный. Надежный. Долгоиграющий. Такого у меня на данный момент нет и, похоже, не предвидится. Остался алкоголь. Он проверен, надежен, а уж как заиграет… но иногда и на старуху (пардон, бабушка!) бывает проруха. Надеюсь, ты поймешь всю сложность ситуации и присущими тебе тактом и деликатностью закроешь больную тему. И так все ясно. Заодно объясните, друзья дорогие, зачем вы притащили ко мне столько вечерних платьев? Мы открываем салон храброго портняжки?

Кеша приободрился:

— Понравилось? Так и думал! Сам выбирал! Можешь не благодарить, только счет потом оплати. Все, что тебе не подойдет, я заберут себе. Не забудешь?

— Не забуду. А зачем мне платья? — наивно поинтересовалась я, любовно оглаживая свою джинсовую коленку. — Вы же знаете, что я не ношу гламур, тем более со стразами. Терпеть не могу фальшивых камней и стекляруса. Я деним люблю. В нем удобно.

Клара разозлилась:

— На вечеринке в честь дня всех влюбленных ты тоже в джинсе будешь?

— Начнем с того, что на эту вечеринку я просто не приду, — спокойно ответила я, глотнув ледяного апельсинового сока.

— Почему, позволь тебя спросить? — ядовито осведомилась Клара.

— Потому, что не хочу, — парировала я. — По-моему, этого вполне достаточно. На все наводящие вопросы я также заранее отвечаю — нет.

— То есть, как это не хочешь? — угасший было скандал опять набирал силу. — Мы для тебя день и ночь стараемся, перспективных кандидатов подбираем со всех уголков страны, а ты сорок три платья не можешь примерить! Другая бы на твоем месте…

Опять двадцать пять! От чего ушли, к тому и вернулись! Я — не другая. Я — это я. Другая на моем месте, наверное, действительно искренне радовалась и беспрекословно примеряла замечательные наряды, включая туфли и шляпки. Выбрав, с нетерпением ждала бы бала, устроенного в ее честь. Эх, почему я не Золушка? Такое ощущение, что попала в чужую сказку и до сих пор не могу найти в ней место. И дело не в феминистских настроениях и чрезмерной самостоятельности. Совсем нет. Просто я была уже и Белоснежкой, и Золушкой, и Спящей красавицей. Верила в личного принца на белом коне. И даже не в одного принца, а сразу в трех. И что? Во всех случаях белый конь имел троянскую прописку, а принцы… Да что там вспоминать! Сомнительные они оказались. Принцы на горошине. Желание родичей устроить мою жизнь прекрасно понимаю, но беда в том, что я не собираюсь пока что ее устраивать. Не хочу выходить замуж и рожать детей, не хочу вести совместное хозяйство и изучать поваренную книгу Елены Молоховец. Не хочу! И совершенно не понимаю, почему я должна всего этого хотеть? Потому что так принято? Потому что муж и дети — основа женского счастья?! Значит, у меня другие представления о счастье, замешанные на собственном покое и циничном эго. Возможно, однажды появится мужчина, который изменит мои жизненные установки, но пока…

Я с любовью посмотрела на расстроенную Клару, чьи опухшие пальцы теребили черные перья на вычурном боа. Кеша пристроился рядом, однако в данный момент его больше занимала розовая вечерняя сумочка, расшитая блестками и стеклярусом. Вот-вот сопрет, сорока такая! И пусть. Красиво, не спорю, но опять же не для меня. Нет, я бы с удовольствием перемерила дорогие платья, но только не для того, чтобы быть выставленной на ярмарке-продаже в честь дня всех влюбленных. Ну, как мне им объяснить, что я не хочу выходить замуж, если они об этом даже слышать не хотят?!

Не найдя достойных аргументов, я опять позорно сбежала на работу. Может, мне придумать себе длительную командировку?! Куда-нибудь на Урал. Для обмена научным опытом. Вернусь, когда пройдут праздники — два в феврале и один в марте. А? Эх, приехать бы сразу к началу мая, когда весенний первый гром… Но не получится. Таких длительных командировок в нашей сфере просто не бывает, тем более, что на Урале столько не выдержу. Без Питера больше месяца не могу — болею.

На факультете было очень тихо. Мертво, я бы сказала. Студенты послушно и равнодушно грызли гранит науки, преподаватели отстранено выкатывали новые камешки. В вестибюле на первом этаже в черных рамках улыбались Варя и Николай. Рядом лежали красные гвоздики.

Ниночка, увидев меня, испуганно бросилась готовить кофе. Наверное, подумала, что отругаю за вчерашнего визитера, посмевшего отпустить чужую секретаршу домой. Ругать не стала. Ушла и ушла. В конце концов, положения КЗОТа еще никто не отменял. Но взглядом дала понять, чтобы больше такого не повторилось. Ниночка кивнула — ни-ни. Умру, но свой пост не оставлю, даже если вы вызовете группу ОМОНА на помощь. Я поморщилась: в доме повешенного, об ОМОНе не говорят. Но Ниночка стояла на своем: не уйду! Хоть режьте! Так я ей и поверила! Блажен, кто верует, тепло ему на свете. Стараясь не смотреть в честные до неискренности глаза, я молча взяла свой кофе и скрылась в кабинете.

Уф! Сегодня посланий от Джокера не было. Наверное, отдыхает от трудов праведных. Зато оказалось письмо от Жданова.

"Эфа, привет! Вот, что удалось за сегодня нарыть. Надеюсь, что скоро встретимся".

Не слишком ли быстро развиваются события? "Я — вечный Питер, ты — Москва"… Никак мне от вчерашней музыки не убежать. "Когда ты умрешь, я не стану валять дурака. Мы вместе с тобой флиртовали со смертью, и вот…"… Я бегло просмотрела полученные файлы. Отсканированные заметки о происшествии, досье на Крэша, комментарии правоохранительных органов — "Без комментариев!" (не густо, но и на том спасибо), гипотезы. Любопытная картинка получается, ничего не скажешь.

"Конец порномагната.

Вчера вечером в подъезде собственного дома найден мертвым известный порномагнат Сергей Крашников, известного еще как Крэш. У него сломаны шейные позвонки, на теле видны следы от ударов тупым предметом. Представители правоохранительных органов отказываются давать комментарии по этому поводу. Но, как удалось узнать нашему специальному корреспонденту, первоначальная версия о несчастном случае не подтвердилась. Скорей всего, это заказное убийство, а причиной гибели Крашникова стали его политические амбиции и последние — скандальные — проекты. Напомним, что родная сестра порномагната, Анна Громова является депутатом Законодательного собрания. Именно ей принадлежит идея закона о легализации проституции в Петербурге, идейным вдохновителем которого выступал ее брат. В то же время бывший муж Анны Громовой, Вадим Громов, является инициатором законопроекта о запрете сексуальных секс-меньшинств. Не трудно догадаться, что в этой семье тема секса является знаковой. Мы бы даже сказали, образцово-показательной. Анну Громову несколько раз видели в городских закрытых клубах в сопровождении золотых мальчиков из эскорт-службы "Бери меня напрокат". Ее бывший муж даже после вступления в новый брак является постоянным посетителем стриптиз-баров и приват-кабинетов.

Как известно, яблочко от яблони катится по наклонной. В связи с чем будет уместно вспомнить и слухи, касающиеся дочери депутатов Громовых — Варвары, известной своими сексуальными аппетитами. По данным источника, поделавшим остаться неизвестным, Варвара Громова состояла в интимной связи со своим дядей — Сергеем Крашниковым. Правда, оба они неизменно отрицали возможность инцеста.

По факту гибели Сергея Крашникова ведется следствие.

Справка: Сергей Николаевич Крашников, 1960 г.р. Закончил Ленинградский университет (математический факультет). Род занятий до 1990 года — НИИ современных технологий. В 1990 году основал свою фирму по производству аудиокассет. В 1995 году занялся подпольным выпуском порнографических фильмов. В 1999 году открыл свою студию. Баллотировался в депутаты Государственной Думы, но выборы проиграл. Считается одним из богатейших людей России. Холост. Детей нет".

О-ба на! Что бы мне ни говорили, но порномагнаты просто так не погибают, даже если падают с лестницы. А именно это и сделал Сергей Николаевич. Сломанные шейные позвонки, и никаких подозрений. Проще простого закрыть дело за отсутствием состава преступления. Но дело не закрыли. Скорей всего, сестра настояла на более тщательном расследовании. Вот только с мотивом вышел прокол. Представить, что появился некто, кому легализация проституции пришлась не по вкусу, можно, вот только станет ли этот некто убивать порномагната. Насколько я понимаю, сексуальный пирог в Питере поделен давно, соваться в северную порно-индустрию нет смысла. Мотив, мотив… Меня всегда учили, что у любого преступления есть мотив.

Я лихорадочно пролистывала досье, собранное явно наспех. Но и на том тебе спасибо, Саша! Здесь и фотографии Крашникова с длинноногими красотками в различных позициях, ню и не ню, обложки видеокассет "Мне все до глубокой глотки", аннотации к фильмам: "новый взгляд на сексуальную культуру, гимн порнографии" и т. д. Ничего интересного. Не за что зацепиться, разве что… на мониторе появилась еще одна заметка из архива, судя по дате, это история еще прошлогодняя.

"Кошмар на улице Порно.

Как стало известно нашей газете из достоверных источников, в минувшую пятницу на одной из студий, размещенных в районе Охты, и принадлежащих порномагнату Сергею Крашникову, произошла кровавая трагедия. Во время съемок очередного порнографического фильма, на площадку проникла неизвестная девица в дорогой норковой шубе. Она потребовала, чтобы режиссер взял ее на роль главной героини, а когда тот ей отказал, хладнокровно его зарезала. Такая же судьба постигла "актеров" и оператора. Девица с места преступления скрылась. Сам Сергей Крашников отказывается комментировать происшедшее. Ведется следствие".

Чтобы столько нестыковок и сразу? Во-первых, представить, что режиссер (будь он даже инфантильным мальчиком-зайчиком) во время резни покорно стоял на месте, ожидая своей участи, сложно. Или это сценарий такой: "Пилите, Шура, пилите!"? Впрочем, вряд ли остальные участники драмы оставались индифферентными во время резни! И с каких пор девицы в норковых шубках свободно проникают на съемки порнографических фильмов?! Я вспомнила дневник Варвары и упоминание об "окровавленной шубе" и "стеклянных глазах". Вполне возможно, что она и есть та самая девица, но убийца ли? И как она добралась домой в этой самой шубе? К тому же через весь город? Я прикинула расстояния и присвистнула. Наземный транспорт не подходит. Такси тоже исключается: ни один таксист ее бы не взял, ни за какие деньги. Своей машины у Вари не было. Получается, кто-то ее подвез. Но кто? Крашников? Настоящий убийца? Вот тебе еще одна загадка. В блокноте появилась очередная запись.

В дверь кто-то тихо поскребся.

— Войдите!

В кабинет вползло странное существо. Вытянутая серая юбка и бесформенный свитер, серый хвостик, стянутый черной резинкой, на ногах растоптанные ботинки. На костлявом плече болтается сумка-портфель. Очень дорогой. Я эти вещи сразу замечаю.

— Вы ко мне? — не скрывая удивления, спросила я. Существо испуганно кивнуло. — Присаживайтесь.

Девушка неловко устроилась на краешке стула. Пальцы нервно теребили ремень портфеля. Странно, я совсем ее не помню.

— Как вас зовут и с какого вы курса?

— Я Лена. Крапивина, — едва слышно сказала гостья. — Учусь на вечернем. Первый курс.

Все понятно: сейчас начнется жалобная песня о том, что работать приходится день и ночь, так как она содержит престарелых родителей (малолетних детей), в общем, на учебу времени не остается. Сессию не сдала, поэтому не могла бы я продлить сроки сдачи зачетов и экзаменов. Обычно таких просителей сразу же выставляю за дверь, но в этой девочке была такая трогательная обреченность, что я решила сделать исключение.

— Проблемы с учебой?

Она вздрогнула:

— Что вы, Стефания Андреевна! Я же отличница! — в голосе серой мышки прозвучала гордость.

— Тогда в чем дело? Что вас привело? — скулы свело от приступа гуманности. Сентиментальной становлюсь, и это меня пугает.

— Я по поводу смерти Коли, — в ее щенячьих глазах застыло искренне и глубокое горе. — Наверное, я вам должна кое-что рассказать, а больше мне не к кому пойти.

— Епишина? Какое, собственно, отношение вы имеете к Епишину? — сдержать любопытства так и не удалось, а ведь очень хотелось.

Крапивина судорожно всхлипнула:

— Да как вам сказать… Я его жена. То есть теперь уже вдова. Кажется, это так называется?

ГЛАВА 7

Ей пришлось показать свидетельство о браке, чтобы я поверила в очевидное, но невероятное. Но это действительно оказалось правдой. Она не лгала. Елена Крапивина (фамилию она так и не сменила) являлась законной женой Николая Епишина. Причем вот уже три месяца. И все равно — не верится. Серая мышка и золотой мальчик.

Я закрыла кабинет на ключ, подошла к бару и плеснула немного коньяка в два бокала. Думала, откажется, но Крапивина безропотно взяла протянутый коньяк, правда, подумав, и заметив, что я отвернулась, поменяла бокалы, и только потом пригубила. Всегда говорила, что зеркала в кабинетах позволяют нам чувствовать себя особенными: я все вижу, я все знаю, ничего никому не скажу. Неужели Лена боится, что я ее отравлю? Бред! Мы встретились с ней взглядами, и я вдруг вздрогнула от ненависти, промелькнувшей в тусклых глазках.

Она — его жена.

— Вот так новость! — я осушила свою порцию и налила еще. — Родители знают?

Она мотнула головой.

— Только вы. Он всегда говорил, что это будет нашей маленькой тайной. Потому и фамилию сменить не разрешил. Чтобы никто не догадался.

— А ты? Почему согласилась? Что это за дело: вышла замуж, а фамилию не сменила (во мне вдруг проснулась бабушка Клара). Непорядок! Да поставь портфель! — я никак не могла обращаться к ней на "вы". — Никуда он от тебя не убежит!

Сумка с коротким ударом упала на пол.

— Это Коля мне подарил. На первое сентября.

Господи, как трогательно! Я сейчас расплачусь от умиления. Но, встретив опять этот внимательный ненавидящий взгляд, мысленно осеклась. К черту иронию, в конце концов, этот ребенок пришел ко мне за помощью. Ей ведь больше не к кому пойти.

— А ты? Тоже ему подарила портфель? Или ручку "Паркер"?

— На настоящий "Паркер" у меня денег нет, а на дешевый — какой смысл тратиться. Все равно не станет пользоваться. Коля только красивые и дорогие вещи любил. Считал, что в мужчине должен быть стиль, а стиль — это грамотно подобранные мелочи.

Лучше промолчать: иначе ведь брякну очередную глупость, а потом вновь начну жалеть. Крапивина тем временем перешла на экзальтированный шепот:

— Я ему себя подарила. Всю! Без остатка! Я его просто любила. Вы не подумайте, Стефания Андреевна, я была на все согласна. Даже без штампа. И замуж не хотела. Честно-честно, это он настоял. Сказал, что в случае его смерти наш брак меня защитит. Словно в воду глядел.

Угу, так-то оно так, только заикнись Крапивина об этом штампике, родители Епишина мигом ее съедят. Вместе с подаренным портфелем. Чтоб улик не оставлять. И никто никогда не узнает о маленькой девочке Леночке. Ушла из дома, и не вернулась. Папа у Коли — ух, сразу мороз по коже. Ни слова больше про папу Коли. Меньше говоришь — дольше проживешь.

— Как вы познакомились?

Елена смущенно потупилась:

— Случайно. Это вообще очень странная история. Даже не знаю, с чего начать.

— Начни с самого начала, — посоветовала я. — С себя.

Всю свою жизнь Елена ощущала себя серой незаметной мышкой, похожей на скучный серый гранит. Родители Лены погибли в геологической экспедиции, воспитывала ее грубоватая, но добрая тетка, приехавшая из деревни. Правда, воспитание сводилось лишь к покупке бесформенной одежды и невкусных продуктов. Манка — на завтрак, овсянка — на обед, перловка — на ужин. Уроки, приготовление сносного обеда, маленькие девчачьи развлечения — все это было на совести Елены. Тетка на такие мелочи не обращала внимания. У нее огород — летом, и помидоры на подоконнике зимой. Все остальное, вне жизни. Надо сказать, со своими обязанностями — покормить и развлечь себя Лена справлялась довольно блестяще. Уроки делались вовремя и хорошо, обеды — от раза к разу к разу становились вкуснее, а вместо развлечений Лена придумывала яркие и забавные истории. Точнее одну историю. О некрасивой серенькой Золушке, которая однажды находит свое женское счастье и становится пусть и не прекрасной, но все же принцессой.

Когда девушке исполнилось семнадцать, тетка собрала вещи и уехала в деревню. Судьба племянницы ее больше не интересовала, долг по отношению к умершей сестре она с лихвой выполнила и теперь с чистой совестью могла выращивать помидоры и кабачки на отведенных двенадцати сотках. Так сказать, без отрыва от производства.

Лена осталась одна в запущенной однокомнатной квартире. Устроилась на работу — уборщицей. Больше никуда не брали. Об институте даже и не думала: какой институт, себя бы прокормить, а на стипендию вряд ли проживешь, даже повышенную.

Работы своей стеснялась, но, скрипя сердце мыла полы в магазинах, библиотеках, кинотеатрах, залах игровых автоматов. Драила стенки, плинтуса, протирала стекла, пылесосила и… мечтала о чуде. Вот однажды распахнется дверь, и войдет он. Ее личный принц, дарованный судьбой за честный труд и тяжелое детство. Увидит ее и уведет с собой в новый, дивный мир, где пахнет розами, а не грязной водой и дешевым порошком. Лена ненавидела этот запах. Ненавидела, когда по кончикам пальцев скатывались желтоватые мыльные хлопья и затем с тяжелым плюхом падали в ведро. Она чувствовала их вонючую слизь даже сквозь перчатки. И все равно проходил день, другой, она снова, раскорячившись, орудовала половой тряпкой, украдкой поглядывая на дверь. Предчувствую тебя! Пускай года проходят мимо! Предчувствую тебя.

Предчувствия не обманули, как, впрочем. И поэзия Блока. Сокровенной мечте было суждено стать явью. Однажды дверь распахнулась. И вошел он. Принц. Мужчина ее мечты. Молодой. Красивый. Безнадежно пьяный. Посмотрел на чистый кафельный пол и… и все испортил.

— Я его тогда чуть не убила, — сквозь слезы улыбнулась Крапивина. — Только все вымыла, и на тебе — начинай сначала. И так от порошка горло саднит, а тут еще блевотину за ним смывай. Но странно: убирала за ним, а брезгливости никакой. Словно розами мне пол выстлал. Так бы и пошла за ним. Потом тащила Кольку на себе через весь город, а он пьяные песни во все горло горланил. Я таких песен и не знала: слова непонятные, вроде и не в рифму, но заживо берут. Я тогда так и поняла: без него меня больше нет. Вот сейчас его нет, а я живу. Обещала, и обманула. Плохо это, Стефания Андреевна, обещания не выполнять. Плохо?

Чего уж тут хорошего?! Я отвернулась от требовательных шальных глаз, столько в них было боли и обиды. Ну, какие девки дуры все-таки, а?!

— Зато, когда утром проспался, совсем другая жизнь началась, счастливая. Любовь у нас началась. Вот так сразу, с первой встречи. Мы просто оба ее очень-очень ждали. Еще, когда маленькие были. Мне кажется. Что бог нас специально разделил, чтобы в разлуке мы поняли, что жить друг без друга невозможно. Ни мне, ни ему. Я просыпалась и плакала от счастья, засыпала и плакала.

— Отчего ж не смеялась?

— Чтоб счастье не сглазить, — покраснела она. — Я ведь суеверная очень.

В счастливой жизни Лене пришлось устроиться еще на два места работы. Коле постоянно требовались самые лучшие фрукты, овощи и комплекс минералов и витаминов. В стареньком холодильнике появились две полочки — ее и Николая. На ее полочке — пакет кефира, пара жалких сморщенных морковок и застывшая овсяная каша, которую даже в разогретом виде не проглотить. Зато фигуру помогает сохранить. Какой никакой, а плюс. На его полочке — деликатесы, из которых Лена, сглатывая слюну, готовила завтраки, обеды и ужины для обожаемого мужа. Иногда Епишин брал заработанные не им деньги и куда-то исчезал. Лена плакала и не находила себе места от беспокойства и черной ревности. Ведь отныне Николай принадлежал ей и только ей. В сказке про Золушку ни о каких соперницах не говорилось, а тут… С чего бы вдруг такое расхождение с основным сюжетом?! Один раз она даже рискнула позвонить Николаю домой, но визгливый женский голос ответил ей, что Николая нет и, он, видимо, не скоро появится. Больницы, морги — куда она только не звонила, предчувствуя страшное. И только заслышав в замке поворот ключа, вздыхала от облегчения. Мой. Живой. Здоровый. Остальное неважно. Главное — что он мой, и только мой.

И хотя отлучки Епишина были спонтанными и затяжными, он всегда возвращался к Елене. Она недоумевала, строила различные предположения, но ни разу не задала мужу мучительных вопросов, что вполне его устраивало. Деньги таяли, он нервничал, Лена украдкой обнюхивала одежду мужа: вдруг уловит чужие духи. Своих-то не было.

Тайна раскрылась неожиданно. Чтобы залатать брешь в семейном бюджете, Елена устроилась еще на одну работу — в казино поблизости от дома. К этому времени у нее сложилась репутация добросовестной уборщицы. Кто бы мог подумать, что и уборщиц бывает репутация! И вот там, в короткий перерыв, она совершенно случайно увидела обожаемого супруга. До той минуты она даже не слышала про игроманию, но здесь столкнулась с бедой, что называется, лицом к лицу. И выхода из этой ситуации Лена не видела. Николай испытывал острую зависимость от игровых автоматов. Приближаясь к ним, он в мгновение ока превращался из уверенного и модного молодого человека в слабое, безвольное и трясущееся существо. Перед глазами мелькали картинки — карты, вишенки и прочий азартный хлам, и он не видел ничего вокруг. От напряжения сосуды в глазах лопались, и к концу игры. Когда его уже насильно выставляли из зала, белки становились ярко-алыми, словно у вампира.

Елена растерялась: экскурс на сайты не дал утешительных результатов. Это как наркомания, это надо лечить, вот только в любой момент может наступить рецидив. Добро б еще он сам стремился избавиться от пагубной привычки, так ведь нет: Епишина, казалось, все устраивало. Пусть жена и дальше зарабатывает кошкины слезы, только бы на игру хватало.

В Елене проснулась декабристка. Чего только она ни делала, чтобы отвадить супруга от игровых автоматов. Даже в институт поступила, чтобы быть к мужу поближе. Вот только на дневном отделении и месяца не продержалась: совмещать работу и учебу оказалось физически невозможно.

— Господи, зачем же ты все это терпела! — не удержавшись, воскликнула я по окончании слащавой и душещипательной love-story. — Бросила бы его к чертям собачьим, всяко больше толку. Прежде всего, для тебя.

Феминистский посыл оказался всуе. Если человек уверен, что он поступает правильно, то его никто и ничто не остановит.

— Кто вы такая, чтобы судить? Я же его любила! — воскликнула Лена, прижимая ладонь к животу. — Мутит немного. Наверное, что-то съела, — пояснила она смущенно, заметив мой внимательный взгляд. Неужели она еще и беременна?! Только этого не хватало! Крапивина дернула серым хвостиком: дескать, что за подозрения! Какая беременность в моем финансовом положении! И потом я люблю только мужа, дети нам не нужны. И вообще… Перестаньте пялиться на живот. Не беременна, понятно! Съела что-то не то! И опять переключилась на тему любви до гроба. Благо теперь и гроб был: — Я очень любила Колю! Он мне был послан свыше. Как дар небес! Ну и что, что он был игроком! Достоевский тоже играл, но его жена всегда была с ним рядом! Он даже книжку про это написал. Я читала.

Привела аргумент, ничего не скажешь. Достоевский, любовь, розовые мечты, сопли в сиропе, наконец, принц у игрального автомата — куда ни кинь, всюду романтика. А то, что Епишин фактически растоптал ее, уничтожил, как женщину, как личность, совершенно неважно. Быть жертвой даже приятнее — эдакий садомазохизм в отдельно взятой судьбе. С тем, чтобы потом с чувством, толком и расстановкой трагически заявить: я тебе отдала свои лучшие годы! Неблагодарный! Как ты мог! А почему бы и нет! Он что, тебя просил отдавать лучшие годы?! Подумай уже сейчас, девочка. Он тебя об этом просил?! Странно, почему я все еще удивляюсь подобным историям?! Каждая вторая баба вкладывается в мужа, а после развода жалуется. Так вкладываться не надо было: единственное, что женщина может себе позволить, жить для себя. И только так она может сохранить уверенность и самоуважение.

Впрочем, справедливости ради, Елена не ждала от меня оценки своих поступков. Она пришла совершенно по иной причине:

— Стефания Андреевна, — прошептала она, глаза лихорадочно блестели, на лбу выступили крупные капли пота. Уже не спрашивая, налила себе еще коньяка и выпила залпом. Для храбрости, наверное. Ладонь по-прежнему массировала живот. — Черт! Болит-то как.

— Ты бы больше не пила…

— А, все едино! У меня всегда спазмы начинаются, когда я нервничаю. Стефания Андреевна, я вот по какому поводу… Думаю, нет, я совершенно уверена, что Колю убил кто-то из своих, из институтских.

— Почему ты так решила?

— Месяца два назад Коля занял крупную сумму денег. Сказал, что у друзей. Я его отговаривала, но он не послушал. Он вообще редко меня слушал. А потом деньги исчезли. Наверное, он их проиграл, не знаю точно. Он почти перестал спать, плакал по ночам, я слышала, и говорил, что с ним расправятся, если он не выплатит долг с процентами. А однажды пришел веселый, с тортом и шампанским. Даже сексом со мной занялся. Сказал, что все уладил. И что мы скоро уедем. Всего-то и нужно, что провернуть небольшое дельце, и все будет тип-топ.

— Ну и что?

— А то, что потом его убили, — поджав губы, ненавидяще протянула Лена. — Он пошел на важную встречу и не вернулся.

Мое терпение было на исходе.

— С чего ты решила, что в этом замешан кто-то из институтских?

Лена помолчала:

— Он часто сидел на факультетском форуме. И встречу ему назначил не кто иной, как Джокер. Я ненавижу этого человека, слышите, ненавижу! И сделаю все, чтобы его уничтожить! Я пыталась узнать, кто скрывается за этим ником, но безрезультатно. Почти. Выяснила только, что он один из нас. Но студент ли, преподаватель ли, пока не знаю. Хотя думаю, что преподаватель. Откуда у студента 60 тысяч долларов? А ведь именно столько Николай занял в долг. Слышите, Стефания Андреевна, шестьдесят тысяч!!!! Но с другой стороны, откуда у ваших преподавателей столько денег? Ведь обычно в долг дают только свободные деньги, не так ли? Значит, это очень богатый человек. А наши преподаватели, за исключением вас, бедны. Как мыши.

— Ты же не думаешь, что это я убила Епишина?

Крапивина подняла бесцветные глаза:

— Думала, но говорят, у вас алиби. Да и зачем вам Коля? Денег у вас и без его долга хватает. Подумаешь, шестьдесят штук! Это для меня неподъемная сумма. Так что с вас, Стефания Андреевна, я сняла подозрения. Пока сняла. НО знайте, я за вами наблюдаю, — розовый язычок облизнул пересохшие губы.

— Как Большой брат?

— Как безутешная вдова. Почувствуйте разницу.

— Ай, спасибо! — не удержалась я от подкола. Елена сделала вид, что его не заметила:

— Вот и все, что я вам хотела рассказать. Извините.

Она неловко поднялась, все еще держась за живот. Поморщилась от приступа боли, но упрямо подняла свой дорогой портфель и неуклюже прошаркала к выходу.

— Лена, подожди, — я поколебалась, прежде, чем задать следующий вопрос. — Николай дружил с Варварой Громовой. Ты ее знала?

Она дернулась, словно от разряда тока. На серых щеках зажглись два предательских пятна.

— Он с ней не дружил, Стефания Андреевна. Он с ней спал. Давно. Постоянно. Регулярно, если угодно. И я ничего не могла с этим поделать. У него от Варьки зависимость была. Физическая. Два дня не видит, с ума сходит. Может, потому и к игре пристрастился. С ней он спал с удовольствием, со мной по необходимости, когда у Варьки критические дни случались. Коля ведь игрок, ему постоянно эмоциональная подпитка требовалась. Ваш вопрос — пример вашей же глупости и женской злобы. Жестоко спрашивать об этом. Конечно, я ее знала, ведь она часто спала в нашей постели. В моей постели. И с ней он был счастлив. Не как человек, но как мужчина. Несправедливо, правда? Но жизнь вообще несправедливая штука. И смерть Коленьки еще одно тому подтверждение.

Дверь закрылась.

Вот тебе и Достоевский.

Вот тебе и романтика.

Ничего не понимаю в этой жизни.

Ни-че-го.

И вряд ли когда-нибудь пойму.

ГЛАВА 8

Визит Елены Крапивиной показался мне очень странным. Зачем она приходила? Рассказать о замужестве и тем самым найти поддержку для защиты своих законных интересов? Насколько я помню, родители Епишина — не сахар, хотя и очень состоятельные люди. Только-только разучились разговаривать по фене. Однако если пораскинуть умом, просчитать реакцию, то в итоге можно неплохо поживиться. Нужно только знать, как. К примеру, подержаться за живот: мне кажется, что я беременна… Но нет никаких шансов сохранить ребенка, если вы мне не поможете. А далее — смотри инстуркцию по применению — любой мексиканский сериал.

Господи, о чем я только думаю?! Она только что потеряла мужа. Девочка совсем одна: без надежды, без веры, без средств к существованию. Вон как одета, глазам боязно смотреть. Надо будет сказать Нине, чтобы подготовила внутренний приказ о выдаче материальной помощи молодой вдове. Только это нужно сделать аккуратно и ненавязчиво, чтобы не обидеть лишний раз. А то не дай бог, не возьмет. Хотя сейчас все берут. По поводу и без. Были бы деньги.

Я снова и снова мысленно прокручивала нашу беседу. Нет, желанием наживы и утверждением своих законных интересов тут даже и не пахнет. Все очень просто. Девочка хочет найти убийцу своего мужа. В милицию не пойдет, потому, как не верит (а кто в нее сегодня верит, кроме меня, дурищи?). Вот и постучалась за помощью к доброй тетеньке декану. И в принципе, ее поступок не так глуп, как может показаться на первый взгляд. Административных ресурсов у меня намного больше, при желании все ниточки можно увязать, привлечь за свой счет специалистов широкого профиля — детективов, к примеру. Чего ж им без работы сидеть?! Там глядишь, и преступника сдадим на блюдечке с золотой каемочкой. Мол, не надо благодарности и орденов размером с тарелку, я просто выполняла свою работу.

Эх, опять размечталась. Ведь, кажется, зареклась не влезать в детективные расследования. И на тебе, на пустом месте споткнулась. Тем не менее, с каждым днем вопросов становится не в пример больше, чем ответов. А все дороги, как ни крути карту, ведут на факультетский форум.

Интернетная страничка открылась за сотую долю секунды. Я пробежала взглядом список разделов. Структура факультета, список преподавателей, наши выпускники (хотя, признаться, здесь хвастаться нечем — два министра в отставке и пара спортсменов с олимпийской бронзой в зубах — вот тебе и культурные отношения), расписание занятий, местный клуб не очень веселых и уж тем более не находчивых, о! — форум. Вот он-то мне и нужен.

Надо сказать, что форум у нас весьма оригинальный. В отличие от других виртуальных сборищ тут мало кто общается. Любимое развлечение наших студентов писать все, что бог на душу положит, без всякой привязки к теме обсуждения. Иногда такой "глас в пустыне" находит последователей, иногда пропадает всуе. Вот и вчерашняя тема, касающаяся двух убийств, выглядела довольно странно. Начнем с названия "Не учите меня жить!". Оригинально, ничего не скажешь.

Zarazocka. Значит, мы все умрем? Какая жалость! Я думала, что продержимся подольше. Варьку мне совсем не жаль. Одной крашеной дурой меньше стало. И кто после всего поверит, что она натуральная блондинка?!

Джокер. Я!

Zarazocka. Неужто проверил? Обалдеть!

Джокер. А то! И не могу сказать, что остался доволен. Но! О мертвых либо хорошо, либо помолчим.

Капитан Блэк. Ну вот, мы только начали! Пардон, Джокер, вопрос у меня не к тебе, а к стервозной даме. Увы, дорогая Zarazocka, пока на свете живете вы, мир по-прежнему несовершенен. Может, и вы того, в мир иной, а? Могу поспособствовать.

Zarazocka. А не пошел бы ты?

Бэрримор.:(Сщас спою! ААААААААААААААААААААААААААААААААА!!!!!!!!!!!!!

Мурка. Что это было, Бэрримор? Овсянка?

Бэрримор. Почему моя жизнь превратилась в полный бред???? Что не так и что исправить? Я не вижу и не понимаю!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!! Боже…. Хнык-хнык, блин!:(:(:(

Мурка. Нет, это не овсянка, это полный бред. Люди, вы с ума, что ли, от страха сошли? Нашли, из-за чего переживать! Ну, подумаешь, убили кого-то, так ведь не вас!

Джокер. Мурка, тук-тук. Не спрашивай, по кому звонит колокол, он звонит по тебе.

Мурка. Заткнись.

Джокер. А вот хамить не советую, девочка.

Мурка. А с чего ты взял, что я девочка?

Джокер. С того, с чего ты решила, что я мальчик.

Мурка. А как насчет проверки блондинки?

Джокер. А для этого нужно быть мужчиной? Про нетрадиционные отношения что-нибудь известно?

Капитан Блэк. Все катится вниз, и нет возможности (или желания?) остановить. Я вернусь… Только, захочу ли я вернуться.

Lukky. Я ничего не хочу. Сижу и смотрю в окно компьютера, из-под моих пальцев выпрыгивают черные буковки — блохи моих мыслей. Как их много. И разум чешется.

Zarazocka. Выпила матэ с жасмином. Гадость. Посмотрела Бунюэля. Гадость. Примерила новую юбку. Гадость. Задумалась… Гадость. Опять подумала. Я разве умею это делать?!?!?!?!?!?!?!

Белоснежка. Мне приснилась Варька. Мертвая и голая. Вы не знаете, ее голую вчера менты нашли? Поделом заразе.

Zarazocka. Заразу не трогай! Это святое!

Белоснежка. Я тебя и не трогаю — много чести. Я просто спросила, была ли она голой, когда ее убили. Может, она опять с кем-нибудь перепихнулась, а потом ее любовник и шмякнул. А бабочка крылышками бяк-бяк-бяк…

Капитан Блэк. А почему это так интересует Белоснежку?

Белоснежка. Личный интерес. Мне бы очень хотелось, чтобы она мучилась перед смертью.

Джокер. Она не мучилась, Белоснежка, только очень-очень испугалась.

Белоснежка. А Епишин тоже испугался?

Джокер. Все боятся. Мессалина — пули. Епишин — хруста шейных позвонков. Белоснежка — отравленного яблока. Животик еще не болит?

Белоснежка. Откуда ты про яблоки знаешь?

Джокер. А это ты у Капитана Блэка спроси. Тук-тук, капитан Блэк.

Капитан Блэк. Тук-тук. Белоснежка, с тобой все в порядке?

Белоснежка. Я не знаю… Мне кажется… ой………………………

Джокер. Мы теряем ее. Ха-ха! Внимание! В игре — участник под номером три. Смейся паяц над клюквенным соком! И над наливным яблочком на золоченом блюдечке.

Lukky. А кто из нас следующий, Джокер? Скажи! Я не могу спать, я не могу есть, я не могу жить и умирать. Дай мне определенность!

Zarazocka. А разве кто-то может похвастаться определенностью? Мир, как зыбучие пески: затянет, уже не вернешься. Расслабься, счастливчик, у тебя еще все впереди.

Бэрримор. ВАУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУ!

Мурка. Опять он за свое! Давайте его следующего кокнем, а?

****** Ребята, а вы в курсе, что среди нас убийца?!

Джокер. Нашел, чем удивить… А ты кто?

****** Я — ваша совесть!

Наверное, схожие чувства испытывает человек, наблюдая за смертью себе подобного в прямом эфире. Страх, брезгливость и жгучее любопытство. Именно это почувствовала я, оторвавшись от мерцающего экрана. Мне показалось, или Джокер только что убил человека?! Белоснежку? Бр-р! что за ерунда! Капитан Блэк… Бэрримор, Мурка и остальные. Кто скрывается за этими прозвищами?!

Я решительно ткнула пурпурным ноготком в селектор и попросила Нину привести ко мне ответственного за факультетский сайт. Срочно! Немедленно! За шкирку! Под ручку! Но только, чтобы он через минуту был здесь!

В минуту секретарша не уложилась. На поиски нужного человека ушло не менее получаса. Я маялась и бродила по виртуальному лабиринту, откапывая вместе с троллем Кузей закопанных зайцев. Зайцев было немного, чего не скажешь о крокодилах, также гуляющих в заснеженном пространстве и пуляющих в меня, то есть в Кузю увесистыми снежками. Ай! Больно!

— А вы в них тоже стреляйте, — посоветовал мне смутно знакомый голос. — Тогда и очков будет больше.

От неожиданности я столкнулась с крокодилом. И проиграла. Так вот кто, оказывается, у нас отвечает за сайт! Наш аспирант и по совместительству — старший преподаватель кафедры искусствоведения. Бывает же такое!

— Ну, здравствуй, Миша, — поприветствовала я взъерошенную голову. — За какие грехи на тебя повесили нашу факультетскую боль?

— В качестве общественной работы, — усмехнулся Михаил Шваба. — На кафедре посчитали, что у меня слишком мало нагрузок. Вот мне и прибавили работы. А после недавних событий — еще и нервотрепка добавилась. Вы не представляете, Стефания Андреевна, сколько я вчера нецензурных сообщений стер. Они пишут, я стираю, словно мне больше делать нечего! На форуме — истерия, на кафедре — рвут и мечут, по телефону — вопросы больных и любопытных, милиция достала. Слава богу, что хоть сегодня потише стало: угомонились на время.

— Сегодня, значит, все нормально? — с подозрением спросила я.

— Смотря то, что вы поднимаете под словом "нормально", — Шваба пожал костлявыми плечами. — Обычный треп с легким сожалением. Девочки ругают мальчиков, мальчики ругают девочек. Все ругают декана за не проявленную вовремя бдительность.

— Что-то я такого не видела!

— Так я ведь стираю! Еще крамольных мыслей нам в начале семестра не хватало!

— Ты знаешь тех, кто скрывается под никами?

— А то! — Миша с хрустом сломал карандаш. — Пардон! Это же правило нашего форума. При регистрации обязательно указать имя, фамилию, курс или кафедру, телефон и электронную почту.

— Так ведь все это придумать можно! — усомнилась я.

Шваба озадаченно изучал лепнину потолка:

— Можно, но зачем?

Нет, иногда даже у самых способных мозги отказывают. Что значит, зачем? За тем, к примеру, чтобы тебя не вычислили, когда ты критикуешь родной факультет. За тем, что анонимно можно позволить себе намного больше, чем, когда ты выступаешь под своим именем. Наконец, за тем, чтобы убить. Поразмыслив, я потребовала у Миши предоставить мне список всех, кто сегодня принимал обсуждение на сайте.

— Зачем вам, Стефания Андреевна? — администратор задал еще один глупый вопрос на ту же тему. — У нас сотни зарегистрированных. Почему именно эти пятеро? — Миша не на шутку выглядел встревоженным.

Почему, почему… Потому что! Посвящать его в свои подозрения я не собиралась. Как выяснилось, совершенно правильно: под ником "Капитан Блэк" скрывался… сам Миша. Однако на этом открытия только начинались.

Lukky — Александр Жданов.

Zarazocka — Марьяна Серова, студентка третьего курса.

Мурка — профессор политологии Игорь Павлович Самойлов.

Бэрримор — сотрудник компьютерного центра Женя Субботин.

Белоснежка — Елена Крапивина.

— А Джокер? — спохватилась я после долгой паузы.

Теперь настала Мишина очередь изумляться.

— Ну, вы даете, Стефания Андреевна!

Я хмуро изучала список и восторгов своего подопечного не разделала.

— Что я даю?

— В смысле не перестаете удивлять. Так ведь Джокер — это вы, — радостно сообщил Шваба. — Я же сам вас регистрировал.

Держите мою челюсть.

— И милиции об этом сообщил, — добавил Миша, преданно глядя в мои глаза. — Чтоб они тоже, того, были в курсе.

"Ах, ты моя умница! — сказал отец своему сыну Павлику. — Не забыл сынка батьку!".

ГЛАВА 9

Подобные сообщения лучше обдумывать в одиночестве. Поблагодарив Мишу за столь ценную информацию, я отправила его читать вместо себя лекцию, а сама принялась заново изучать предложенный список.

Джокер — это я. Странно, что мне еще не задавали вопросов по этому поводу. Хотя я бы на месте правоохранительных органов давно бы повязала себя и отдалась на милость правосудию. А что это там за шаги на лестнице? Не, показалось — тихо. Шагов на лестнице не слыхать. Арестовывать никто не идет. Можно расслабиться.

Отдаю должное чувству юмора убийце. Видимо, он изначально предполагал, что я сунусь в это дело, вот и подстраховался. И надо сказать, капитально. Такой чайник как я полгода будет разбираться в системах регистрации, обновлениях сайта и прочих фишках.

Пока что Джокера мне не пробить, придется остановиться на других кандидатах, среди которых, по мнению анонима, и затесался истинный преступник. Кстати, Миша так и не смог мне ответить, кто скрывается под странным ником из шести звездочек. Подобное сообщение мог оставить кто угодно. Начиная с участников обсуждения, и заканчивая посторонним человеком. Я тупо уставилась в список. Шесть имен и фамилий. По сути, между этой шестеркой нет ничего общего. Преподаватели, первокурсники, третьекурсники, служащие. Но вот, что любопытно: только эти шестеро обсуждали вчерашние убийства. Я взглянула на статистику прошлых дней. И не только сегодня. Великолепная шестерка раньше была великолепной восьмеркой (не считая Джокера). Тогда в обсуждениях принимали участие Мессалина, она же Варвара Громова, и Игрок, он же Николай Епишин. Двое убиты. Остальные пока живы и, похоже, очень нервничают. У меня сложилось впечатление, что каждый из участников обсуждения знал намного больше, чем говорил. От этой компании веяло флером заговора. Нет, не так. У них была общая тайна, разгадать которую мне еще предстояло.

Что я знаю о каждом из них?

С Еленой Крапивиной, или Белоснежкой, все более, менее понятно. Хотя… Ничего не понятно. В свете открывшихся обстоятельств ее недавний визит выглядит очень странно. Даже не странно, а подозрительно. А чего стоит фраза о том, в каком виде нашли Варвару — одетом или нет? Что-то тут неладно. И потом она утверждала, что только после смерти Николая стала общаться на сайте. Врет. Смерть была вчера. Сегодня Крапивина пришла ко мне. А сообщений, подписанных Белоснежкой, десятки. Как сказал кто-то мудрый, если человек солгал в первый раз, постарайся простить, но если он солгал во второй раз, больше ему не верь. Насколько можно доверять истории, рассказанной моей недавней гостьей? Она наравне с мужем участвует в диспутах, причем чаще всего нападает именно на Варвару. Вот, к примеру, выдержка из недавней дискуссии "Бей Барби, чтобы Кены боялись!"

Белоснежка. Приветствую тебя, белокурая стервочка! Давненько с тобой не общались, моя шлюшка гламурная. Как, ты удивлена столь изысканным обращением? Оно тебе не нравится, куколка пустоголовая?! Тогда я очень рада. С кем еще сегодня перепихнулась? У кого еще парня отбила?

Мессалина. Когда ты успокоишься, Белоснежка? Твердишь одно и то же. Не надоело? И что я тебе сделала?

Белоснежка. Брось притворяться, Мессалина. Ты прекрасно знаешь, ЧТО ТЫ МНЕ СДЕЛАЛА. Поэтому отвечаю: мне не надоело. И никогда не надоест тебя опускать. Ты самая обаятельная, самая изысканная и желанная. Разве твой папа не говорил тебе этого? Ты самая гламурная и шикарная. Почувствуй разницу — шикарная, а не роскошная. Роскошны — леди. Шикарны — бляди. Ты распутна и сексапильна. И в то же время ты самое жалкое и ничтожное существо. Где твои жизненные ценности, милочка? Когда тебя в последний раз интересовало что-либо кроме новой косметики, противозачаточных средств и кучи дорогущих шмоток? Ты просто набитая дура! Ты не замечаешь никого и ничего вокруг своего напудренного тональным кремом носа. И все, что ты можешь испытывать — это голод самки-нимфоманки.

Мессалина. Тональный крем, детка, наносят, а не напудривают им нос. В твоем возрасте стыдно не знать столь примитивных вещей. Но я тебя прощаю. Гламурные девушки снисходительны к серым мышкам. По-моему, ты мне просто завидуешь. Ты завидуешь моей красоте и деньгам, моим родителям и сексуальному аппетиту. Потому что у самой тебя этого нет. Знаешь, это совсем неплохо, когда родители могут позволить себе нанять тебе хорошего репетитора по английскому, затем на лето отправить в Лондон — учиться… это правда неплохо! Поверь, это даже полезно! Что плохого, если девушка следит за собой? Что плохого, если она умеет отдыхать? Что плохого, если она умеет любить себя? Что плохого, если она пользуется популярностью у мужчин?

Белоснежка. Ай-ай! Как нас задело! Плохого действительно нет, если только эта девушка — не ты. Девушка! Я тебя умоляю. Да ты ею перестала быть еще в утробе своей законодательной мамочки. Так что заткнись и слушай!

Мессалина. Кажется, я поняла. Все дело в Игроке, да? Тебе не нравится, что я с ним иногда сплю? Расслабься! Как любовник он не представляет интереса. Для меня.

Белоснежка. Дело не в нем, а в тебе. Я ненавижу тебя.

Мессалина. Какая прелесть! Я сражена твоей откровенностью. И что теперь? Ты меня убьешь? Ха-ха!

Белоснежка. Куда бы ты ни пошла, помни, я за тобой наблюдаю!!!!!

Мессалина. Ручки от онанизма еще не устали? А глазки не лопнули от напряжения?

Игрок. Девочки, только не ссорьтесь!

Мессалина. Да пошел ты…

Игрок. Мессалина, я скучаю…

Белоснежка. Игрок, я тоже скучаю. Ты сегодня придешь? Я жду.

Мессалина. Игрок, если ты пойдешь к этой занюханной выдре между нами все кончено. Понял?

Уф! Я снова подглядываю в замочную скважину. Удовольствия минимум, информации — максимум. Пожалуй, мне стоит еще раз поговорить с Еленой Крапивиной. Я поставила против ее фамилии жирный вопросительный знак. Темнит что-то девочка, темнит.

Поехали дальше. Александр Жданов. Вот уж кого не ожидала увидеть в криминальном списке. Если бы он зарегистрировался на форуме вчера, я бы и слова дурного о нем не подумала. Но Lukky — давний посетитель этого форума. В приемной Жданов появился нежданно-негаданно. Как чертик из коробки. Возник из ниоткуда. При первом знакомстве угостил не только мартини, но и вполне удобоваримой легендой. Дескать, сами мы не местные, журналисты мы, шли мимо, услышали про убийство, решили заглянуть на огонек, а тут вы.

Что-то в этом роде. Вопрос лишь в том, почему я поверила ему на слово, без проверки документов? А когда я их, собственно, проверяла? Документы-то? Такого ни разу не было. Наивная дурочка, всегда верю на слово. Да и как-то неловко: видишь человека в первый раз и сразу: "Паспорт покажите! ИНН продиктуйте! Где данные о прописке!". Глупо? Глупо! Но еще глупее доверять незнакомцам, а потом расплачиваться за свое доверие. Самое обидно, что и Жданов мне соврал. А с виду такой положительный и обаятельный молодой человек. Я невольно вспомнила недавнюю реакцию Швабы на эту фамилию:

— Разве вы его не помните, Стефания Андреевна? Он же у нас учился.

— И диплом защитил? — недоверчиво спросила я.

— Ну, если больше не учится, значит, защитил, — резонно ответил Миша. — Он сейчас в папарацци ходит. Звезд снимает. Повезло парню. С самим Маккартни на "ты". Представляете? С дядей Полом! Это ж легенда! Он когда к нам приезжал, Маккартни, то бишь, Жданов с ним беседовал за жизнь. Жданов ему спрашивает, ну, как там, Пол, среди акул шоу-бизнеса? А тот ему отвечает: "Было трудно, Алекс, теперь остались одни барракуды. Хоть не одно и то же, но все же похоже. В общем, хорошо, что спросил!". А Жданов ему: "Хорошо, что приехал!". — В голосе Швабы послышались завистливые нотки. — А потом Шер приехала. Не наша, конечно, а настоящая. Из Америки. Тут Санька и вовсе развернулся. Фотосессия получилась — обалдеть! Шер, как живая. Смотришь на фотографии и…. Ну, в общем, вы понимаете. Еще чуть-чуть, и Шер подмигнет!

— Если у парня все в шоколаде, то, что он делает на нашем сайте? Общается? Тоже за жизнь? Других мест, что ли нет для общения?

Капитан Блэк смутился.

— Э-э…

— Конкретнее, пожалуйста!

— Мнэ-э…

— Еще конкретнее!

— Тут такое дело, — выдохнул, наконец, Миша. — Не знаю, как и сказать. Ладно, вам так и быть расскажу. Случилось с полгода назад у нас такая история…

М-да, любопытные дела творятся под носом у декана. Выяснилось, что на нашем сайте давно торгуют фотографиями знаменитостей. Процент друзья-товарищи делили между собой. Блин, если налоговая узнает о подобном бизнесе, она ж меня в порошок сотрет. Но и этого юным предпринимателям оказалось мало. По словам Миши, наш папарацци не раз и не два готовил портфолио хорошеньким студенткам. Кому — для модельного агентства, кому — для интимных нужд. В числе желающих оказалась и Варвара Громова.

— В общем, снял он ее, — шмыгнул Миша, окончательно и бесповоротно закладывая друга. — И выложил фотки на сервере под паролем, чтобы флэшку освободить. А пароль кто-то узнал, и фотки скачал, а после ссылку уничтожил. Сашка крайний оказался. Мало того, что депутатскую дочку запечатлел, так еще и распространил, получается, всю эту порнографию. Потому что вскоре фотографии по всему Интернету расползлись. Варька, конечно, поплакала немного, а потом отцу во всем призналась. Скандал был — закачаешься! Парня чуть не прихлопнули. Служба безопасности от души поработала, он недели две в синяках ходил. Отпустили только под обещание найти того, кто Варькино ню растиражировал, ведь за него еще и деньги брали. Там такое порно оказалось…

— А ты откуда знаешь?

— Видел, — Капитан Блэк нисколько не смутился. — Должен же я знать, за что моему приятелю морды бьют. Так что с сайта Жданов практически не вылезал, пытаясь провести свое журналистское расследование.

— Он что знал всех, кто скрывается под никами?

— А то! — злорадно хмыкнул Миша. — Стефания Андреевна, вы как маленькая, ей-богу. Мы все это знаем. То есть вся наша компания, потому и общаемся столь жадно. Вот только с Джокером ошибочка вышла… Тут уж извините. Мы думали, что это вы, сначала боялись. А потом вольности всякие пошли. Кто ж знал, что вы — это не вы. Взглядом не испепеляйте, а? И так тошно. Так вот, Сашка затем и сидел в форуме, чтобы найти "доброжелателя". На мой взгляд, дело это бесперспективное, но ему позарез нужно было. И ведь он нашел! То есть думал, что нашел…

— Кого?

— Епишина, разумеется, — пожал плечами Миша. — Варька ему слепо доверяла. Все пароли, в том числе и пин-код на кредитной карте давала. Вот и тут решила похвастаться. Скинула пароль на почту, мол, посмотри, дорогой, какая я страстная и красивая. У них вообще странные отношения были. Жданов, когда узнал про это, тут же назначил Никите встречу.

— И это было… — почему-то я уже знала ответ.

— В день убийства. Понятное дело, что теперь эту историю спустят на тормозах. Кому нужны фотографий девицы, которой уже нет в живых? Никакого интереса. Только жалость и брезгливость.

— Значит, от Жданова, скорей всего, отстанут, — задумчиво протянула я.

— Скорей всего, — согласился Миша. — Неплохой мотив, правда? Два убийства, и никаких проблем! Еще и на фотках можно подзаработать!

Да уж, мотив хоть куда. Вот только отчего Миша столь легко и добросовестно друга заложил? Или свои грешки в рай не пускают? По поводу Капитана Блэка на факультете бродили разные слухи. Одни прочили ему блестящую научную карьеру, другие с осторожностью намекали на то, что паренек явно с двойным дном. Непростой паренек. Как сейчас говорят, стрёмный. Лично меня настораживала биография Миши.

Поступил в институт он с трудом. Помогли деньги и протекция одного из преподавателей. Там, я думаю, тоже не обошлось без мощных финансовых влияний. До третьего курса Миша учился ни шатко ни валко, "жи" и "ши" писал с быквой "ы", говорил "ихний" и "ложить". В середине четвертого курса он пропал и появился лишь в конце летней сессии. Далее пошли сплошные чудеса. Он блестяще сдал все задолженности и с легкостью перешел на пятый курс. После были блестящий диплом, претендующий на кандидатскую диссертацию, две монографии и куча талантливых статей в научных журналах. О Мише заговорили взахлеб — вырастили научное дарование, я же упорно, хотя все реже и реже, вспоминала "жи" и "ши".

Люди редко меняются так быстро. Нет, были, конечно, случаи, когда молния дураку прямо в лоб попадет или, скажем, клиническая смерть настигнет, после чего в дурне просыпаются паранормальные способности. В конце концов, достаточно вспомнить сказку про Емелю. Поймал щуку, и на тебе — мгновенно приобщился к благам тамошней цивилизации. А мы чем хуже? И все же в столь стремительное и естественное перевоплощение верилось с трудом.

Здесь явно было другое. Да, не спорю, что над внешним видом, образованием и манерами Михаила серьезно поработали. В конце концов, нет ничего зазорного, чтобы человек с возрастом становился образованней и лучше. Но научная деятельность… Над ней ведь нельзя поработать! Не получится! Талант исследователя либо есть, либо его нет. Откуда ни возьмись, он, пардон за каламбур, не возьмется. Ну, не верю я в то, что Миша способен на открытия столь высокого уровня. Тут понимаешь и загадка Атлантиды, и блестящая монография о гении Леонардо. Какой там код! Все уже давно сказано в работе Швабы. Вроде есть, чем гордиться, а я в сомнениях бултыхаюсь. Как в грязной луже. До сих пор мне не дает покоя, где же он находился в течение года. Где?

Я тупо посмотрела на лист. Против трех фамилий жирные знаки вопроса. Такой же впору поставить и около фамилии Жени Субботина — Бэрримора. Он работает в компьютерном зале. Личность довольно специфическая. Начать с того, что внешне и не поймешь, кто перед тобой — он или она. Стертые черты лица, короткая стрижка, рваные движения и при этом совершенно женские бедра. Имя только добавляет путаницы. Да и одежда — джинсовый унисекс — не вносит полового уточнения. Я не раз наблюдала, как студенты первокурсники, столкнувшись с Субботиным, маялись, не зная, как к нему обратиться — как к мужчине или как к женщине. Тот же явно забавляется, когда его воспринимают безотносительно пола. Характер у Субботина тяжелый, скандальный и нецензурный. Я давно подумываю о том, чтобы его убрать, но каждый раз останавливает страх и прагматичность: за столь низкую зарплату я просто не найду специалиста такого экстра-класса. Компьютеры для Субботина — реальный мир, окружающая действительность — призрачная виртуальность. Субботин — системотехник от бога, а уж хакер, каких поискать. Потому и держу, не выгоняю. Хотя иногда очень хочется дать ему пинка под зад.

С другой стороны, стало открытием, что и нашему грубому Евгению не чужды и романтические порывы. Оказывается, он даже принимает активное участие в обсуждении на форуме. Вот уж никогда бы не подумала. Мне казалось, что такого замкнутого человека столь бурное и личностное обсуждение вряд ли привлечет. И опять ошиблась. Двойка тебе, Стефания, за знание человеческой психологии.

М-м, кто там у нас еще? Марьяна Серова — она же zarazocka. И против ее фамилии появился все тот же искривленный знак. Она-то что тут делает? Марьяна мне никогда не нравилась. Терпеть не могу гламурных барышень! Иногда мне кажется, что у них вместо мозгов глянцевые страницы модных журналов, где совершенно стерты границы "хочу" и "могу". Гламурные девушки носят винтаж, который им совершенно не идет, хлопают неправдоподобно длинными ресницами и ломают столь же неправдоподобно длинные ногти, щелкая замком модной сумочки. Колготки в сеточку, сапоги на высокой шпильке, флер тяжелых духов из последней коллекции, в разговорах — небрежное перечисление известных торговых марок. Вы что-то имеете против? Нисколько. Я просто их не люблю. Нет, не за вычурность, а за глянцевую фальшь. У гламурных девушек слишком короткое настоящее, слишком сомнительное будущее и весьма однообразные планы на вечер. Скучно.

Не знаю, как с будущим и настоящим, но прошлое у Марьяны Серовой было отнюдь не безоблачным. Я напрягла память, пытаясь реанимировать историю трехлетней давности, но воспоминания ускользали, путаясь в деталях настоящего. О чем же тогда судачили наши кумушки на кафедре? О ее вызывающих нарядах? Да, нет. Наряды как раз в полном порядке. Об аморальном поведении? Уже теплее. О скандале, который едва удалось замять?! Горячо! Впрочем, что я так напрягаюсь? У меня же есть собственные источники информации. Нужно только позвонить тем самым кумушкам и задать им правильные и точные вопросы.

…Через два часа телефонных переговоров у меня ныли оба уха, но зато картинка полностью сложилась.

Марьяна Серова считалась лучшей подругой Варвары Громовой, хоть и была на два курса постарше. А лучшая подруга — это та, кого ты тайно и люто ненавидишь. И кого мечтаешь обойти. Предметом соперничества стал один из наших преподавателей, немолодой, но все еще импозантный мужчина. Поначалу казалось, что верх взяла Варя: никто не мог устоять перед ее сексуальным натиском. Но, завоевав, Варя быстро теряла к мужчине интерес. Аппетит приходит, как известно, во время еды, но здесь престарелый любовник ей ничем не мог помочь. Возможности не те. И в борьбу вступила Марьяна. По-кошачьи грациозная и легкая, модная и чувственная, она преследовала совершенно иные цели, нежели ее соперница-подруга. Переспать с профессором легко, а вот попробовать его увести из семьи — задачка посложнее. Особенно, если у этой самой семьи двадцатилетний стаж, налаженный быт и нажитое совместное имущество. "С женой мы друзья", — прошептал профессор, теряя голову от нахлынувшей страсти. — Жена — это святое". И услышал в ответ презрительное фырканье вместо привычных уже поцелуев. Жена! Привычка — вот, что самое святое для мужчины. В свои двадцать Марьяна прекрасно усвоила последнюю истину. "Нет таких крепостей, — подумала Серова, — которые бы мы не могли взять измором". И начала осаду.

Для начала она полностью подчинила любимого преподавателя. Тот ни ел, ни спал без Марьяны, без устали таскался на гламурные вечеринки, стал носить мажорные розовые галстуки и ни к месту цитировать "О, как на склоне наших лет…". Наши кумушки не раз видели, как он провожал девушку, покупая у метро застывшие розы. Марьяна брезгливо их касалась, благодаря седовласого ухажера такой же застывшей улыбкой.

Дальше — больше.

Марьяне вздумалось выйти за него замуж. Зачем — до сих пор никто не понимает. Но захотелось… И если гламурная девушка чего-то хочет, то она всегда этого добивается. Несмотря на все мыслимые и немыслимые различия. Профессор как мог, сопротивлялся. Новые брачные узы явно не входили в его планы. Секс сексом, брак браком. Это как в сложных коктейлях — главное, не перемешивать ингредиенты.

И тогда Марьяна позвонила жене. Ход, в общем-то, банальный, но в большинстве случаев почему-то весьма действенный. Жена была дома одна. И очень удивилась тому факту, что в ее жизни грядут большие перемены, причем в довольно скором времени. Не знаю, ожидала ли Марьяна подобного поворота событий, но ее законная соперница вдруг пригласила ее в гости. Не знаю, ожидала ли жена подобного развития событий, но она открыла разлучнице дверь.

Дальше — тишина.

Для жены профессора — в прямом смысле слова.

Потому что любящий муж обнаружил любимого друга-жену за празднично накрытым столом. Мертвую. Официальная версия — самоубийство. Неофициальная… А кому нужна неофициальная версия?! Риторический вопрос. И так все понятно: встретилась с разлучницей, поговорила по душам, поняла, что на супружеской жизни модно поставить крест, и после ухода соперницы наглоталась таблеток. Когда муж приехал домой, было слишком поздно даже для "скорой". Версия не хуже любой другой: не подкопаешься. Главное, никому не хочется. Детей нет, муж претензий не имеет, родственники безутешны и согласны на кремацию. Быстро, суетливо и печально — был человек, и нет человека.

Марьяна выходила замуж громко и шумно, как и полагается гламурной девушке. Лимузин, гости, модный ресторан, про платье, фату и букет лучше промолчать — светская хроника скажет лучше. Коллеги новобрачного разбились на два лагеря: те, кто не приняли этот мезальянс, и те, кто был не прочь погулять на дорогой и вкусной свадьбе. Медовый месяц на Карибах, глянцевые фотографии, белозубая улыбка молодой жены, заявление в прокуратуру от дальних родственников старой жены, вялое следствие, вымученный оскал мужа-профессора и шумный развод. И почему я даже не удивилась такому финалу?

В отношении неравных браков лично я ничего не имею против, но мне не нравятся браки, в которых изначально присутствует голый расчет и отсутствует даже намек на искренние чувства. Как в случае с Марьяной. Она хотела выйти замуж, и получила желаемое. На этом их желания с профессором кардинально разошлись. А когда нет общих желаний и интересов, брак разваливается, словно карточный домик.

С той поры прошло время, история немного позабылась, а бывшие супруги, встречаясь в коридоре, вежливо кивают друг другу, в общем, дело можно спокойно сдать в архив. И все-таки есть одно "но". Каждый раз, глядя в гладкое личико разведенной молодухи, отсудившей себе машину и антикварную мебель, я вспоминаю восковое лицо бывшей профессорской жены, на котором застыла гримаса удивления. Именно это и настораживало. Человек, решивший покончить с собой, может испытывать различные эмоции — страх, горечь, отчаяние, надежду, но удивление?!

Допустим, жена узнает об измене мужа. Не спорю, в тридцать лет адюльтер второй половины воспринимается, как трагедия, но в сорок пять он вполне ожидаем. К такой ситуации нужно заранее готовиться и воспринимать ее как неприятную, но вполне решаемую проблему. Судя по поведению профессорской жены, она прекрасно знала о неверности мужа, более того, даже готовилась к тому, что рано или поздно придется самостоятельно вскрывать назревший нарыв. То, что она пригласила в гости свою соперницу, говорит о многом. Но что произошло дальше?

Выпили кофейку, поговорили о своем, о девичьем, и она вдруг приняла столь роковое решение? Не смешите меня. Жена профессора считалась одним из лучших финансовых аналитиков в Петербурге. А где присутствует разум, чувства отступают. И где она взяла столько таблеток? По версии следствия, копила заранее. Но насколько я знаю, такие таблетки отпускаются строго по рецепту, а среди знакомых умершей не было ни одного врача, в районную поликлинику, равно как и в платные центры, она принципиально не ходила, была здорова, как лошадь. А вот Марьяна переползала из одной модной депрессии в другую и постоянно сидела на "колесах", которые ей выписывали родители-врачи. Есть, о чем задуматься, не так ли?

Это были странные похороны. Ни одного близкого человека — кругом чужие и незнакомые. Мне доверили нести венок от университета. Безутешный муж даже не смог доехать до крематория, и я его понимаю: разве можно сравнить весеннюю, праздничную Прагу и удаленный уголок Питера с траурными очередями?! Пока он гулял по чешской столице, я расправляла еловые ветки с красными гвоздиками возле гроба. Интуиция сигналила "SOS": что-то здесь не так, но тогда я отмахнулась: и без того проблем хватало.

И вот теперь старая история всплыла. Два имени, не дававшие мне покоя. Марьяна Серова — светская львица и разведенная жена. И ее бывший муж — профессор Игорь Павлович Самойлов, активный посетитель форума.

Круг замкнулся.

Я осталась одна на один со своими вопросами.

ГЛАВА 10

18 января.

"Когда я смотришь в зеркало, то смотришь в свое прошлое. Когда ты смотришь в прошлое, ты отвергаешь будущее. Зеркала лгут, зеркала манят, зеркала отбирают у тебя власть. Но только они способны раскрыть тебе твою истинную суть: вглядись в свое отражение, и ты увидишь чудовище. Ты увидишь себя".

С. Мо "Зеркальный ген"

Сегодня проснулась под вой "скорой". Будь я суеверной, решила бы, что это дурной знак: не спрашивай, по кому воет сирена, она воет по тебе. Но я не суеверна и потому знаю — она воет по мне. Такая дешевая казуистика.

Колька вчера мне сказал, что я натуральная блондинка, потому что втягиваю живот, когда встаю на весы. Я усмехнулась: у него был (и не раз) случай убедиться, что я-то самая, что ни на есть, натуральная блондинка. До сих пор не пойму, что он нашел в этой серой мышке, на которой зачем-то женился. Епишин уверяет, что был пьян, когда это случилось. А когда протрезвел — оказалось, поздно. Ну-ну. Я-то знаю, что он никогда не пьянеет настолько, чтобы совершить глупость. Тем более такую. Ведь на мне он не женился, хотя опять ж не раз и не два был пьян. Значит, существует нечто, связавшее этих двух, самых не похожих людей. Не то, чтобы я не любила Белоснежку, но… Мы разного поля ягоды. А толку? Все равно окажемся в одном компоте.

Час Х приближается. В животе — ледяной комок, я пью больше обычного. Вчера даже попробовала травку, чего раньше не делала. И зачем я в это ввязалась, кто бы знал?!

Сижу и тупо гляжу в зеркало. Иногда по стеклу проходит матовая рябь, словно кто-то смотрит на меня, находясь по ту сторону зеркала. Кто-то — это я, но только наоборот. Закомплексованная тощая брюнетка, которая в свои двадцать два никак не может расстаться с невинностью. Но почему-то кажется, что она намного счастливее меня. Может, и она так думает?!

Чего я боюсь — смерти или неизвестности? Нет, не так. Чего я боюсь больше — убить или быть убитой? Так вернее. Вечная тема — преступник и жертва. Волк и заяц. Кот и мышь. Пуля и лоб. Голова и гильотина. А я кто?

Проснулась сегодня в накрахмаленной постели. Голая. Смятая. Открыла глаза и уставилась в лепной потолок. Пухлые купидончики, гипсовые розочки, завитушки и прочая пошлость. Спину царапает жесткая простыня. Рядом — парень. Каким же идиотом нужно быть, чтобы спать в накрахмаленной постели? Ткнула локтем — храпит, всхлипывая и суча ногами. Гадость. Прислушалась к себе — опять сосущее желание внизу живота — верный признак того, что вчера ничего не было. Господи, как его зовут?!

— Милый, ты кто?!

В ответ расширенные, ничего не понимающие, зрачки. Щенок, открывший глаза и моргающий от испуга: вот ты какой, оказывается, о, новый дивный мир!

— Ты кто?

— Я?! А ты разве не помнишь?

— Не-а.

— Как?

И такая обида, что мне даже неловко стало. Впрочем, почему я должна помнить, как его зовут?!

— Я же тебе вчера предложение сделал!

Аргумент! А я и не помню.

— Я же тебе вчера стихи читал!

Еще один аргумент!

— Ну и что?

— Ты говорила, что я гений!

— Ну и?

Беседа зашла в тупик. Мы немного полежали, глядя в лепной потолок. Он первый не выдержал:

— Замуж пойдешь?

— За кого?

— За меня!

Я мотнула головой. Зачем ему такая жена? Даже с Колькой Епишиным у нас ничего не получилось, а ведь он единственный, кого я до сих пор люблю. Несмотря на себя. Несмотря на него и его прыщавую женушку. Казуистика? Да нет — жизнь. Или, зыбучая жопа, если быть совсем уж точной.

19 января.

Рано утром пришла Марьяна. Тонкая, красивая и очень опасная. У безупречных губ залегли столь же безупречные складки-морщинки. На длинных ногах розовые колготки. Шея в пушистом боа, тоже розовом. Все остальное — черное. И какой модельер придумал этот дурацкий наряд? Хотя, наверное, я к ней несправедлива. Нормальный наряд, только очень крикливый и немного безвкусный в духе Татьяны Парфеновой. Со вкусом у нее всегда было сложно. У Марьяны, а не у Парфеновой. Хотя и там тоже проблемы очевидны.

— Я к тебе по делу! — розовые перышки колыхнулись. Безупречные складки стали глубже и старше. — Вылезай из-под одеяла!

И чего командует?! Мы с этой заразой почти что ровесницы. Она даже меня старше. Обе блондинки, только она чуть стройней, зато у меня ноги красивее. У обеих приличные родители и солидный счет в банке. У меня — куча любовников. У нее — муж. Только бывший. В общем, квиты. Подружки мы.

— Чего надо? — вылезать из теплой кровати рано утром не хочется. Куда как приятней понежится под одеялом, чувствуя шелковый уют дорогой пижамы. — Я тебя не звала.

— А я как смерть, сама прихожу, — зло усмехнулась Марьяна и перешла от слов к делу. — Барби, у меня проблемы.

— Удивила, — я сладко зевнула. — У кого их нет.

— Ты не понимаешь, — моя подружка выглядела на редкость встревоженной. — Меня шантажируют.

— На предмет?

— На предмет бывшего, — она нетерпеливо постукивала пальчиком по ярко-розовой коленке. — Ну, из-за той истории, помнишь?

Историю я помнила. Как такое забудешь! Не только замужество лучшей подруги, но и события, предшествующие этой скандальной свадьбе, по-прежнему торчали занозой в моей дырявой памяти. Может, потому, что самой мне брак не светит, пусть даже и столь краткосрочный.

— Ну, так как, поможешь? — Марьяна немигающе смотрела прямо мне в глаза. И я в который раз подивилась: как при таком змеином взгляде она можете считаться хорошенькой! Или я опять к ней несправедлива?

— Чем помочь?

Она разозлилась.

— Ты, похоже, меня совсем не слушаешь. Повторяю еще раз: МЕНЯ ШАНТАЖИРУЮТ. И я хочу выяснить, кто это делает!

— Ну а я здесь причем? — логика Марьяны была совершенно непонятной. Конечно, когда умерла жена Самойлова, подозрения в первую очередь пали на эту сладкую парочку. Особенно досталось Марьянке — красивой разлучнице, рискнувшей разбить крепкую, дружную семью, да еще столь варварским способом. Дескать, была в гостях и в интервале между чаем и пирожными взяла да и отравила супругу любовника. Та посинела, закряхтела и отдала богу душу. Но у Марьяны оказалось, пусть и хлипкое, но алиби: после ухода Серовой, жена Самойлова сделала несколько телефонных звонков, а Марьянка на момент смерти соперницы отчаянно ругалась с таксистом: тот отказывался давать сдачу с тысячерублевой купюры.

Потом принялись перемывать косточки профессору. Лично я зла на него не держу, хотя в постели мог бы и поактивнее себя вести, но да то дела давно минувших дней. Видать кому-то он все-таки, дорогу перешел. Я сделала над собой усилие, и нехотя вернулась к теме утренней беседы. — При чем здесь я? Шантажируют-то тебя, а не меня.

— Ну, ты же моя подруга! — на змеиные глазки Марьяны навернулись слезы. — И ты умнее!

Аргумент! И ведь не возразишь. Я действительно умнее. Только кому от этого легче?

— Убедила. Рассказывай суть, — из одеяла мне все-таки пришлось вылезти.

Марьяна терпеливо, хотя и неодобрительно смотрела на то, как я жадно приникла к бутылке с вином. Бульк-бульк — определенно, жизнь налаживалась!

— Женский алкоголизм — страшная штука, — изрекла банальную сентенцию.

В ответ я еще раз булькнула и вытерла рот рукавом пижаме. На белом шелке расплылось алое пятно.

— Ты сюда пофилософствовать пришла?

Марьяна обиженно засопела:

— Для тебя стараюсь! — и поскольку я не прореагировала на проявленную заботу, сухо начала: — Кто-то вторую неделю требует у меня денег за молчание, иначе грозится пойти в милицию и предъявить неопровержимые доказательства, что это я убила Самойлову.

— Бр-р! Я утром плохо соображаю. Еще раз и помедленнее…

— Кто-то… — послушно начала Марьяна, но я перебила ее вопросом:

— Во-первых, как с тобой связываются? По телефону?

— Нет, по почте, — удивилась она. — По электронной. Я даже не знаю пол шантажиста — мужчина это или женщина. Сообщения безличные: дескать, если до конца этого месяца не переведешь денег на этот счет, то отправишься прямиком в камеру. За убийство.

Испуга Марьяны я не понимала: у нее же алиби, пусть и плохонькое, но все-таки. К тому же прошло столько времени.

— У тебя же алиби, пусть и плохонькое, но все-таки…

Она отмахнулась:

— Да нет у меня никакого алиби. Когда начался весь этот сыр-бор, родители подсуетились, нашли таксиста, заплатили ему, ну, он и дал показания. Если опять дело замутят, он от всего отопрется.

Любопытно! А ведь даже я поверила в эту историю, не обратив внимания на явные несостыковки. Зачем Марьяне такси, если она на машине? Зачем скандалить и требовать сдачу, когда она в одном только магазине оставляет полторы штуки баксов ежедневно. И это еще не предел. Хм… А где она собственно была в момент смерти Алины Самойловой?

Она явно ждала этого вопроса и, тем не менее, боялась его услышать. И я вдруг поняла: она была там, когда умирала Алина. Более того, знает намного больше, чем хочет показать. Господи, что же с нами произошло?! Ведь еще недавно мы ходили в школу и мечтали о дорогих кожаных сапогах, увиденных в журнале "Гламурчик". Нас провожали холеные мальчики из благополучных семей, которые только и умели, как по всем правилам поцеловать ручку на прощание. Хм, что я несу? В моей судьбе не было никаких мальчиков — только потные мужики, чье либидо я с наслаждением вытаптывала дорогими кожаными сапогами, купленными в Париже. "Гламурчик" к ним не имел никакого отношения.

Я почувствовала себя старой и пустой. Смешно, если тебе только что исполнилось двадцать два года. Но, вглядываясь в постаревшее лицо Марьяны, я видела в нем себя. Как в зеркале. Что же с нами произошло? Как мы позволили себя втянуть в эту больную игру под названием жизнь?

— Ты с мужем говорила?

Марьяна всхлипнула:

— Он мне не муж. Мы развелись. Ты забыла?

И это я помню. Развод моей лучшей подруги мы отпраздновали вместе с ее мужем, теперь уже действительно бывшим, и моим любовником, пока что настоящим. Он плакал, вспоминал Алину и обещал на мне жениться. Утром ничего не вспомнил. И я промолчала: дурной тон просить то, что ты хочешь больше жизни. И почему я его не удержала? Почему?! Почему?! Хотя зачем он мне?! Чтоб взять реванш?! Глупо.

Щелкнула зажигалка. Я затянулась сигаретой.

— Курение вредит здоровью, — в который раз Марьяна удивила новой сентенцией.

— Ты еще скажи, что капля никотина убивает лошадь, — сигаретный дым попал в глаза. Очень кстати. Не надо объяснять, откуда слезы. — Ты должна сказать Игорю Палычу о том, что тебя шантажируют. Вместе вы сможете придумать, что делать дальше. А я тебе помочь нет могу. Извини.

Она молчала так долго, что я даже испугалась. Потом легко поднялась, клюнула в щеку поцелуем Иуды и неловко улыбнулась.

— Так ты тоже в игре? И как я раньше не догадалась. — На ее безупречном лице пробежала рябь размышлений. Язык облизал губы. — Глупо как-то получилось. В общем, извини за вторжение. Надеюсь, мы с тобой там не встретимся. Иначе сложно предугадать, чем дело закончится.

Мне стало страшно.

— Марьяна!

— Барби, расслабься! Все будет хорошо, но хорошо не будет. Это я книжке прочитала. Стэна Мо. "ТРИада" называется. Муж решил убить жену, жена — мужа. Банальный сюжет, но… жизненный. У каждого свой ад. Это я знаю на собственном опыте.

Я стояла босиком на голом полу, у меня мерзли пальцы, а по щекам текли слезы. Только сейчас я поняла, что она пришла попрощаться. Все будет хорошо, но хорошо не будет. Ни с ней. Ни со мной. Ни с кем.

20 января.

Безнадежный день. Я слонялась по квартире и, кривляясь, декламировала свое любимое стихотворение:

Леди долго руки мыла,

Леди долго руки терла,

Эта леди не забыла

Окровавленного горла.

Леди, леди, вы, как птица,

Над бессонным ложем вьетесь,

Вам не спится лет уж триста,

Мне шесть лет не спится тоже.

Было смешно и хорошо. Но потом я взглянула на свои руки и заплакала. На них была кровь. Она капала на роскошный ковер, который матушка заказала по эксклюзивному каталогу. Когда встряхнула кистью, и яркие капли бисером рассыпались по комнате. Я завизжала и бросилась в ванную. Вода омыла пальцы и ало-прозрачной струей исчезла в круглом отверстии слива. Неужели я сошла с ума? Неужели каждый убийца рано или поздно сходит с ума?

Этот вопрос чуть позже я задала на форуме. Откликнулась вся наша команда. Белоснежка, как и следовало ожидать, поздравила меня с отъехавшей крышей и выразила надежду, что та не скоро вернется на место, если вообще когда-нибудь вернется. Zarazocka посмеялась: и ты туда же, как не стыдно заниматься плагиатом? Леди Макбет тебе этого не простит, Мессалина. Не простит. Не простит. Не простит.

Капитан Блэк посоветовал пить успокоительное пополам со слабительным: когда болен желудок, разум мгновенно выздоравливает. Об этом еще Парацельс говорил. Он что, видел Парацельса?

Бэрримор пообещал найти знакомого психиатра, мозгоправа. Всего несколько уколов, и я стану, как все. Но я не хочу быть, как все! Я просто не хочу видеть кровь на своих руках!!!

Lukky дал ссылку на забавный аутотренинг: "Я самое обворожительное существо". Может, ему и помогает, но у меня слова вызывают оскомину. Хочется забиться зверем в свою берлогу и выть от тоски.

Игрок посоветовал забыться в чьих-нибудь объятиях. И предложил в этом качестве себя. Мой милый, любимый, единственный. Тьфу! Как иногда пошло звучат словесные штампы.

Мурка… это существо высказалось на удивление резко и нецензурно, чем мгновенно вызвало негативную реакцию администратора. Странно… Раньше Мурка не позволяла (не позволял?) себе такой гневной отповеди. Его послушаешь, по мне тюрьма плачет. А по нему? Кто без греха, пусть первый бросит камень. Ой! Больно же! Как много вокруг безгрешных и праведных…

А Джокер… Вот оно, мое спасение! Он единственный, кто знает, что мне нужно. В который раз он пришел на помощь и помог. Я мою руки (опять кровь!) и шепчу его письмо, выученное наизусть:

"Мессалина! Откуда такие мысли? Убийство есть великое развлечение, от которого нужно получать удовольствие. Забудь сомнения и отдайся новым ощущениям. Пусть для других они аномальны, но для тебя они в порядке вещей. Скоро ты постигнешь главную науку жизни — науку умирать. И только в твоих силах сделать ее искусством. Ты должна постичь его в совершенстве. Это твое предназначение.

Знаешь, что говорили японцы? "Каким бы ни был человек, богатым или бедным, молодым или старым, высокого положения или низкого, мы знаем о нем лишь то, что рано или поздно он умрет. Все мы знаем, что умрем, но продолжаем цепляться за соломинку. Мы знаем, что наши дни сочтены, но думаем, что другие умрут раньше нас, а мы уйдем последними. Смерть нам кажется чем-то отдаленным.

Разве это правильное суждение? Оно бессмысленно и напоминает шутку во сне. Нехорошо рассуждать таким образом и оставаться небрежительным. Поскольку смерть всегда рядом. Нужно прилагать усилия и действовать без промедления". Понимаешь? Нельзя! Ты должна принимать жизнь такой, какая она есть, но к смерти нужно относится со всей набожностью, на которую ты способна. Смерть — священна. Ты же ее пастырь. В твоих силах приблизить финал, сделав его ярким и красивым. Подумай, как бы ты сама хотела умереть, и подари такую смерть другому. Не пугайся призраков — они призваны смутить твой разум и волю. Подчиняйся лишь мне и смерти. И тогда ты познаешь истинное блаженство.

Кстати, ты знаешь, что из всех, кто с тобой сейчас общался, лишь один не является убийцей. Пока что. Ты думаешь, что это я? Как знать, Мессалина, как знать".

Когда ты знаешь, что и другие запятнаны кровью, становится легче. Интересно, они моют руки с мылом или же протирают их спиртом. Знаете, иногда кровь так плохо отмывается!

ГЛАВА 11

Домой я приехала поздно. И, как выяснилось, поступила совершенно правильно. Над домом поднимался подозрительный дымок, пахло гарью. Синие мигалки пожарных машин в вечернем сумраке смотрелись очень красиво.

Дом, к счастью, остался цел. Родственники тоже. Во дворе, в обугленном сугробе, чернела большая кастрюля, которая к тому же невыносимо воняла. Вокруг сгрудилась вся семья.

— Живы? — я одним прыжком перемахнула через забор, оттолкнула усатого и злого пожарного. Тот крякнул, но ничего не сказал, видимо, прекрасно понимая мое состояние.

— Живы! — Фима мрачно пересчитал встревоженных домочадцев. — Все! Даже рыбки!

Перемазанная копотью Ольга бережно держала трехлитровую банку, где в маринаде плавали рассерженные рыбки-пираньи, время от времени отплевываясь от лавровых листиков и зубчиков чеснока. Под мышкой у деда торчал крокодилий хвост. Сам Гена был обмотан шерстяной бабушкиной шалью. Жабик Жбан сидел на шее у бабули и, судя по всему, чувствовал себя, весьма неплохо.

Кастрюля не только воняла, из нее вытекала подозрительная черная жидкость.

— Что произошло?

Фима кивнул в сторону близняшек, восторженно смотревших на пожарную машину. Они пребывали в пугающей эйфории и потому не слушали нравоучительную лекцию руководителя спасательной бригады.

— Спиногрызы записались в кружок по химии, — в голосе дядьки звучали тоскливые нотки.

— Зачем? — изумилась я. — Они же только в первом классе.

— Для общего развития, — пискнула Ольга, стараясь поймать банкой не к месту разыгравшуюся золотую пиранью. — Что плохого в том, что детки опередят школьную программу?!

— Ты бы как мать помолчала, — сухо ответил Фима. — Скажи спасибо, что из-за их общего развития, будь оно неладно, все живы и здоровы остались. В общем, так, Эфа: спиногрызы проявили инициативу и явились на занятие кружка. Учитель, прямо скажем, немного прибалдел от такого рвения, но выгонять не стал. Иначе кружок бы закрыть пришлось, кроме наших, никто туда не ходит. Закрывать же кружок не хочется, поскольку это неплохая надбавка к зарплате. Впрочем, речь не о зарплате. Пока дело касалось таблицы Менделеева, все шло хорошо. Детки записывали названия элементов и были счастливы. Но сегодня им дали первое задание — найти табачный пепел, вымазать в нем кусочек сахара и поджечь. А после того, как рафинад сгорит синим пламенем, записать свои впечатления в лабораторный дневник.

— Ну? — я пока не улавливала связи между вызовом пожарной команды и сахара, обваленного в табачном пепле. — Нормальный детский опыт. Я сама такой проводила в младших классах.

Родичи синхронно вздохнули. Фима тоскливо посмотрел на кастрюлю:

— Только они не ограничились сахаром. Нашли где-то учебник по химии и решили устроить свой собственный опыт. Результаты ты видишь.

— А где они взяли химические вещества?

Дядька хмыкнул:

— Будто ты близнецов не знаешь, если им будет надо, то они и Луну притащат домой. Что уж говорить про солярку с натрием. Надо было — достали.

М-м, способность наших деток быть на шаг впереди прогресса, меня всегда впечатляла. К любому вопросу близнята подходили вдумчиво и с "огоньком", причем как в прямом, так и переносном смысле. Однако до столь деструктивного эксперимента дело еще не доходило. Впрочем, какие их годы?!

— Эфа, проведешь с ними беседу? — жалобно спросила Ольга, наблюдая за сыновьями. — Тебя они послушают.

Ну, вот, добилась авторитета в собственной семье! И почему не слышу аплодисментов?!

Родичи поплелись к дому отмывать загаженную кухню, я поманила к себе подрастающее поколение.

— У тебя торт есть? — деловито спросил Сидоров-1.

— А ремня хорошего не дать? — в свою очередь поинтересовалась я.

От ремня близнецы гордо отказались, но в дом, хоть и опасливо, но все же прошли. Сняли курточки и боты, сели на диванчике — ручки на коленочках — и одновременно зарыдали.

— Эфа, мы не хотели!

— Эфа, мы не знали, что так получится!

— Отставить рыдания!

Плач тут же стих.

— Начнем по порядку, — во мне проснулись педагогические таланты. — Сколько двоек в школе?

— Одна, — хрюкнул Сидоров-1.

— Две, — поправил брата Сидоров-2 и уточнил: — По поведению. Плохо вели себя на перемене. Только маме не говори. У нее душа больная.

— Чего? Что, пардон, больная?

— Ну, она всегда так приговаривает: душа у меня за вас болит, дети! — на лбу Сидорова-2 залегли недетские складки. — Она несет за нас груз ответственности. Зачем мы ее будем огорчать?

Действительно, зачем? Вызов пожарных на дом, черные от копоти стены кухни и вонь на ближайшие три квартала — не счет. Это так, для радости. А вот двойка по поведению — это трагедия на все времена. Да, детская логика иногда бывает намного сильнее женской. Господи, дай мне силы!

— Тройки есть?

— Не-а.

— Четверки?

— Не-а.

— Пятерки?

Сопение.

— Пятерки? — повторила я свой вопрос, повысив голос.

— Единица есть, — сказал, наконец, Сидоров-2. — На двоих.

— То есть? — разум отказывался принимать столь экзотическую оценку. — Вы получили по 0,5 на брата?

Близнецы оживились:

— Понимаешь, Эфа, нас все время путают. Одному поставили единицу. Записали в дневник. Потом, выяснилось, что поставили не тому — записали в другой дневник. Вот так и получилось, что единица на двоих.

— А за что поставили? — с интересом спросила я.

— А мы на литературном чтении урок сорвали, — безмятежно сообщили близнецы. При этом мордахи у них были совершенно счастливые!

Я потребовала подробностей. Оказалось, что по программе дети должны были читать адаптированную версию "Колобка" (!), но Сидоровы забраковали весь материал и начали рассказывать о том, как мумифицировали мумии фараонов в Древнем Египте. Да так, что первоклассники начали конспектировать услышанное в своих тонких тетрадочках в узкую линейку. Особенно малышам понравилось то, как мастерски древние патологоанатомы вынимали мозг из черепа, заполняя оставшуюся нишу забальзамированными тряпочками. Беда в том, что импровизированная лекция не пришлась к учительскому двору. Растерявшись от обилия несанкционированной информации, Марь Иванна вкатила близнятам по 0,5 в дневник и припечатала суровым замечанием: "Доколе!".

— Подпишешь? — с надеждой спросил Сидоров-1. — А то у нашей мамы…

— Знаю, знаю, душа болит у вашей мамы! — "И мозги тоже", — про себя добавила я. — Подпишу, куда деваться. С фараонами вы, конечно, переборщили, но и с колобком Марь Иванна не права. Теперь переходим ко второй части нашей увлекательной беседы: что вы варили в моей любимой кастрюле и зачем?

— Эликсир молодости, — рты юных химиков подозрительно скривились. — Для бабы Клары, она из-за морщин переживает. Да и тете Соне бы пригодилось, наверняка. Только мы не знали, что так рванет! В книжке об этом нечего не говорилось.

— Стоп! Друзья мои дорогие, а по какой книжке вы это зелье варили?

— Каталог ведьмы в современной редакции, — и мне на колени шлепнулся фиолетовый талмуд с размытыми каббалистическими знаками. — Взять полбанки сушеных лягушек, соли, перца, растолченной ртути…

— Ртути?

— Не боись, Эфа! Ртути мы не нашли.

— Сушеных лягушек тоже. Хотели Жабика сварить, но потом стало жалко. В общем, положили в кастрюлю мамину помаду, крем и тоник, дедушкины глазные капли, нашатыря добавили и керосинчика. Кто же знал, что так получится? В книжке об этом не говорилось.

— А книжку где взяли?

— В школьной библиотеке!

Уф! "И они немного посидели, а потом еще посидели, пока у Винни-Пуха и Пятачка не появилась первая седина". В школьной библиотеке — я сейчас расплачусь от умиления. Последний раз меня посетили такие эмоции, когда близнятам на даче вместо лимонада продали двухлитровую бутылку розового джина с тоником. Они немного тяпнули по дороге, подивились горькому вкусу и пришли домой чуть навеселе, горланя любимую песенку мамонтенка, потерявшего маму. Больше всего меня тогда удивила реакция Ольги: она пригубила пойло, причмокнула и произнесла: "Неслабый коктейльчик!". После чего мы ее долго не видели, да и бутылка куда-то затерялась. И вот теперь на тебе, детишки читают бесовскую литературу вместо "Колобка" и "Курочки Рябы". Куда катится этот мир?

Профилактическая беседа сама собой сошла на нет. Близнята перебрались на кухню и потребовали ужин.

— Фрикадельки будете? — спросила я, обозрев пустоты холодильника. Странно, еще утром он был набит продуктами. Родичи что ли позаимствовали?

Услышав про фрикадельки, близнецы радостно закивали, похлопывая себя по тощим брюшкам, урчавшим от голода. И куда только их мать смотрит?! Взять бы ее, да и потрясти за чуткую и ранимую душу, чтобы впредь за детьми лучше смотрела! Так ведь не могу: Ольга и сдачи может дать, невзирая на свои душевные терзания.

Когда первый голод был утолен, детки потребовали чаю. Что примечательно, в данном вопросе они все в папочку — заварки не признают, только пакетики, причем самые дешевые и, на мой взгляд, абсолютно непригодные. Но им почему-то нравится, если, конечно, там есть сахар. Три чайные ложки с горкой на маленькую чашку. Вспомнив о химическом опыте, я спросила:

— Сахар-то хорошо горел?

— Плохо, — погрустнели малыши. — Слабенько горел, и вонял очень. Мы потому и переключились на другой опыт. Душа просила чего-нибудь такого.

Далась им эта душа! То же мне, фамильная черта выискалась! Близнецы тем временем выдули вторую чашку и приступили к третьей. Идти на свою половину им явно не хотелось, хотелось поговорить по душам. Тьфу ты! И я туда же!

— А у тебя что новенького? — они закинули пробный камень. — Есть еще трупы?

Я поперхнулась вином, которое с удовольствием потягивала из темного бокала.

— А вы откуда знаете?

— Из телевизора, разумеется, — достойно ответствовал Сидоров-1.

— Из Интернета, — поддержал брата Сидоров-2. — Там столько версий, что глаза разбегаются. Представляешь, на вашем форуме даже тотализатор открыли: кого из институтских грохнут в четвертый раз.

— Почему в четвертый, — заволновалась я, забыв, что разговариваю с детьми. — Было же два трупа — Громова и Епишин.

— А сегодня третий появился, — радостно сообщили мне дети моего третьего мужа. — Девушка у вас отравилась. Насмерть. Ведется следствие. В местных новостях сообщили еще перед тем, как мы взрыв устроили.

— И как зовут девушку, — побелев, спросила я. — Не помните?

И уже знала ответ.

— У нее еще фамилия смешная — Белоснежка.

— Это не фамилия, а прозвище. Ник, — вино вдруг показалось пресным и невкусным, а в глазах зарябили черные точки. — Зовут ее Елена Крапивина. То есть звали.

Игра продолжается?

Игра продолжается.

Раз, два, три…

ГЛАВА 12

Если задаться целью, то можно найти все, даже адрес убитой девушки. Если задаться целью, то можно поехать туда, не раздумывая о необходимости подобного поступка. Если задаться целью…

Цель у меня была — найти Джокера раньше, чем он отправит на тот свет еще кого-нибудь. А для этого мне нужно было покопаться в вещах Лены и побродить по файлам и папкам в ее компьютере. Не могу сказать, почему я была так уверена, но мне казалось, что я найду ниточку именно там.

Жила Лена в одном из спальных районов, которые ни за какие коврижки не хотят просыпаться. Они как медведи зимой — впали в спяки, и добудиться, нет никакого шанса. Транспорта тоже нет, из магазинов — обшарпанные ларьки на покосившейся от времени и безнадежности остановки, непролазная грязь и непроглядная темень. Интересно, сколько здесь стоят квартиры?!

Только сейчас до меня стала доходить вся странность и нелепость моего же поступка: милиция, наверняка, здесь уже побывала. Так что мне придется довольствоваться тем, что есть: обрывками бумажек, забытыми дискетами (компьютер, скорей всего, прибрали), старыми записными книжками и ежедневниками.

Интересно, как я проникну в квартиру? И об этом я подумала только сейчас. Набора отмычек нет, шпилек тоже, в окно не пролезешь — Лена жила на последнем этаже. М-да, чего тебе по жизни не занимать, Стефания Андреевна, так это светлого ума. Как была дурой, так дурой и осталась.

Старенькая дверь, обитая дерматином, оказалась единственной на площадке. Это и хорошо: никто не станет подглядывать за мной в глазок. Я топталась на колючем коврике и не знала, как проникнуть в квартиру. Алиса в стране чудес, да и только. Может, Фиме позвонить, у него есть ответы на все случаи жизни. Так и сделала.

Минуты три ушло на то, чтобы позвать дядьку к телефону. Кеша вырывал трубку и кричал, что все его наряды безнадежно испорчены — они пахнут эликсиром химической молодости, по сравнению с которым аромат скунса — это "Шанель N5", в крайнем случае, "Шанель N19". В жизни Кеши все пропало, в отличие от моей: дядька наконец взял трубку и послал безутешного стилиста мыть потолок.

— Там какие-то сталактиты висят, — сообщил он. — Или сталагмиты. Я их вечно путаю. Отвратительное зрелище. Женщины плюются и требуют, чтобы их не было. Я тоже плююсь. А дед спит. Изнервничался. Вот Кешу и отрядили. Он все равно до утра будет оплакивать свои наряды. А тут делом хоть займется. Ты где?

Я коротко объяснила.

— Какие проблемы? — задал он следующий вопрос.

На этот раз потребовалось чуть больше времени.

— А ты позвонить не пробовала?

— Зачем? Она же одна жила?

— Но попробовать-то можно, — философски заявил Фима и дал отбой.

Хм, почему бы и нет? Палец коснулся кнопки звонка. Я притихла, прислушиваясь. Из глубины квартиры послышались шаркающие шаги. Скрежет цепочки. Щелчок замка. Скрип двери.

На пороге стояла худенькая усталая женщина, с плохо прокрашенными пего-желтыми волосами. Ситцевый халатик с прорехой у подмышки. Распухшие руки. Шея-жгут. Но в глазах светилось умиротворение и покой — это-то меня и смутило.

— Вам кого?

Черт, я так растерялась, что в первую минуту не могла сказать ни слова. Женщина вгляделась в мое лицо и вдруг кивнула, узнавая:

— Вы ведь Стефания Андреевна, да?

— Да, — как лунатик кивнула я в ответ. Ситуация явно вышла из-под контроля. И припоминая историю Елены, спросила: — Вы тетя Леночки?

— Почему тетя? — тонкие брови метнулись вверх, но тут же вернулись на место. — Ах, да, конечно… Я мама. Мама я. Да вы входите. Помянем вместе.

Я не успела оглянуться, как на ногах оказались пушистые тапочки, в руках стопка водки и соленый огурчик на хлебе.

— Выпили! Закусили! Забыли! — скомандовала женщина и опрокинула в себя отвратительно теплую жидкость. Я пригубила и поставила стопку на стол.

— Меня Улитой зовут, — сообщила хозяйка и налила себе еще. — Дурацкое имя, правда?

— Дурацкое, — послушно согласилась я. — Вы как, в порядке?

— В порядке, — она откинула желто-пегую прядь секущихся волос и вдруг улыбнулась: — Ленка, наверное, и вам рассказала свою душещипательную историю? Мол, сирота, тетка-садистка с помидорами на грядках, мытье полов в дорогих казино и, как в сказке, счастливое замужество. Золушка нашла своего принца.

— Рассказала, — я все больше терялась, не зная, как реагировать. — А что в ней неправда?

— Да все неправда, — Улита пожала плечами. — Ну, разве что замужество действительно имело место быть, только счастливым вряд ли его назовешь. Ленка с детства мастерски врала. Сначала я пыталась вывести ее на чистую воду, а потом махнула рукой — себе дороже. Вот и дождалась подарочка. — Еще одна порция водки отправилась по месту назначения. — Померла доченька, царство ей небесное.

— Где ее нашли? — тихо спросила я.

Улита моргнула.

— Да здесь и нашли, — и опять меня поразило спокойствие в ее голосе. Ни слез, ни истерик, только полное умиротворение. Да, видать, непростые отношения были у матери с дочерью. — Я с работы пораньше вернулась, а она в прихожей лежит. Синяя и уже холодная. Вызвала "скорую", а те, только на тело посмотрели, в милицию стали звонить.

— Значит, милиция была?

— И следователь был. Понятых с первого этажа приволок: тех хлебом не корми, дай только квартиру ощупать. Как бы потом не обнесли. Брать, конечно, у меня нечего, но все-таки… Неприятно как-то, когда чужие руки по вещам шарят, правда?

Водка на Улиту не действовала. Глаза трезвые, речь четкая, осмысленная.

— У вас были проблемы с дочерью? — наугад спросила я и, как выяснилось, попала в точку.

— Если ненависть — это проблема, то у нас они были. — Улита намотала на палец прядь волос и резко дернула. Поморщилась. — Знаете, Стефания… Можно, я буду так вас называть, без отчества?! Вы ведь моложе меня. Рождение ребенка — всегда риск. Только риск этот заключен не в здоровье малыша, а в том, что будет с вами — родителями — когда этот ребенок вырастет. Я в каком-то женском журнале прочитала статью восторженной идиотки: "Первая мысль, которая меня посетила после родов, что вот, появился на свет человечек, который будет любить меня всегда и ни за что, а просто потому, что я его мама". С чего она это взяла? С чего она поверила, что ребенок будет любить ее? И почему мы уверены, что любовь между родителями и детьми — не подвластна времени?! Странно как-то попытается: супруги могут расходиться, братья и сестры враждовать с детства, но родители и дети будут испытывать по отношению друг к другу только самые теплые чувства. Бред какой!

— Вы не правы, по-моему, — возразила я. — Сколько случаев, когда дети, став взрослыми, помогают отцу или матери, любят их, заботятся…

— И браки, бывает, что совершаются на небесах. Только не надо любовь возводить в аксиому. Не надо! Меня тошнит от этих психологических проповедей! — крикнула Улита и вдруг осеклась. — Простите! Сегодня был трудный день. Трудный и…радостный. Вот вы, Стефания, удивлены, моему спокойствию. А я впервые за двадцать лет испытываю уверенность в завтрашнем дне. И защищенность. Я знаю, что когда я приду домой, меня никто не оскорбит и не унизит, никто не ударит, не нужно будет вызывать милицию, опасаясь за свою жизнь, никто не станет воровать у меня денег. К этому чувству нужно привыкнуть. Знаете, что самое страшное? Я не хочу ее хоронить на свои деньги. Я вообще не хочу ее видеть: ни живую, не мертвую. Осуждаете?

Не осуждала. "В каждой избушке свои погремушки, — сказал Кощей Бессмертный, когда его пригласили на день рождения бабы-яги". Я давно привыкла, что в каждой семье свои проблемы, и пытаться их разгадать — дело неблагодарное. Но, пожалуй, в первый раз встречаюсь с такой ярко выраженной формой ненависти. Причем у матери по отношению к дочери. Редкий случай.

Моя собеседница тупо смотрела в стену, где застыли отвратительные жирные пятна.

— Это она в меня миску с супом горячим кинула. И сдохнуть пожелала. Как можно скорее. Умереть не умерла, но ожоги долго лечила. В миске кипяток был. Хотела сначала обои переклеить, а потом решила — пусть останутся, как напоминание о том, что никогда нельзя расслабляться.

— Может быть, расскажете?

Улита совершенно трезво оглядела опустевшую бутылку. Достала из морозилки вторую. Открыла. Налила. Выпила. Хрумкнула огурчиком.

— Отчего же не рассказать? Чтобы забыть, нужно выговориться.

В тот зимний день Улита не шла, летела, словно на крыльях. У нее будет ребенок! Ее ребенок! Подумать только, всего два месяца замужем, и уже беременна. Детей она всегда любила и мечтала родить, как минимум, двоих. Мальчика и девочку. Представляла, как обрадуется муж, расцелует, а потом будет нежная ночь любви с шампанским и тихой музыкой. Скорей бы до дома добраться. Скорей бы рассказать.

Муж отнесся к заявлению молодой супруги весьма оригинально. Вместо того, чтобы схватить ее на руки и закружить по комнате (как Улита себе фантазировала, поднимаясь по лестнице), он молча собрал вещи и ушел. А на следующее утро подал на развод. Молодая женщина находилась в таком шоке, что безропотно согласилась, хотя по закону имела все шансы сохранить свой брак еще на год с лишним.

— Очень долго я не понимала, почему он так поступил. Этот вопрос не давал мне покоя, он словно опухоль, высасывал из меня жизненные соки. Без него ничего не хотела. Могла, но не хотела. И ребенок уже был не нужен, только бы вернулся. Но не вернулся. А я часами от телефона не отходила, думала, что позвонит и объяснит, и причина окажется настолько веской, что я все пойму и прощу.

И лишь недавно, встретив Михаила в магазине, узнала горькую правду. Оказывается, врачи ему еще до нашей свадьбы говорили, что он бесплоден. Он поверил: кто ж не доверяет медикам? Когда я сообщила о беременности, Миша решил, что я ему изменила. Когда, где, с кем — неважно. Изменила и точка. А чужого ребенка растить не хотел. Не любил он меня, наверное. Когда любят, прощают. Я бы ему и измену простила. Я бы все простила. Знаешь, что самое обидное? Во втором браке ситуация повторилась, он решил сдать анализы и узнал, что все у него в порядке. Может он иметь детей. И моя дочь — его дочь. Но ко мне не пришел — стыдно. К тому же вторая семья. Поздняк метаться. Такая вот история короткой любви. — Улита привычно раскурила вишневую трубку в виде головы Мефистофеля. — Я без него дышать боялась, а он меня бросил. Зачем мне ребенок?

Но аборт Улита сделать не успела. И в середине сентября родила дочку, которую тут же и возненавидела.

— Это сейчас известно о постнатальной депрессии, вон даже Брук Шилдс книжку написала. Весьма откровенную надо сказать, только все, что она поведала, я и так знаю. По собственному опыту. У нас все еще страшнее происходит, потому что про это мало, кто знает. Женщины молчат и стыдятся, и тем самым вредят не только ребенку, но и себе. Хотя психологическая ломка в первую очередь на малыше сказывается. Зарубежные психологи вообще говорят на то, что в каждом четвертом случае женщина начинает испытывать чувства по отношению к своему ребенку только спустя полгода после его рождения. Представляешь? Шесть месяцев мучений и самоедства! Тут и спятить недолго! Тебе подсовывают младенца, ты несешь за него ответственность. Ты — мать. Ты его родила. Ты должна его любить. Но ничегошеньки не чувствуешь. Ни-че-го. Только раздражение и усталость. Это еще в лучшем случае. А бывает, что и ненависть, если как у меня. Он ведь тебе все планы перечеркнул, жизнь сломал. В душе полная пустота, соски кровоточат, ночью хочется спать, а не получается. Он все время орет! Орет, потому что не чувствует любви. А где ж ее взять? Любви-то нет. И никто, никто не говорит, что это нормальное явления, что свою депрессию нужно воспринимать адекватно, что со временем все пройдет, и однажды ты проснешься, и тебя захлестнет волна новых чувств, и ты будешь купаться в волнах материнской любви. Только иногда приходится ждать слишком долго этого момента, а иногда он и вовсе не наступает. Такие дела.

А тогда, тогда меня никто не понимал. Мне ребенка на кормление приносят, а я плачу. Она кричит, а убить ее готова. Денег нет, перспектив никаких, помощи тоже ни от кого ожидать не приходится. Одна! Одна! Одна! Сложнее всего было осознать чувство вины: я не понимала, почему я не люблю дочку. Не люблю и все тут! Из-за нее я мужа потеряла. По ночам подушку грызла, чтобы не укусить эту засранку. Она кричит, а мне ее убить хочется. Плачу, но ничего поделать с собой не могу. Как-то попробовала признаться участковому врачу, так меня эта гиппократка в белом халате чудовищем обозвала. Матери должны любить своих детей. Точка, и все тут! Обсуждению не подлежит! Ну, раз не подлежит, так и не подлежит! Я смирилась. Меняла пеленки, таскала на себе коляску на последний этаж, лифта в нашем доме не было, Ленку — на массаж и прочие процедуры.

И по-настоящему вздохнула только тогда, когда она в первый класс пошла. Кто ж знал, что проблемы только-только начинаются?! Я помню, как меня вызвала учительница и тихо так, проникновенно, сообщила: "А вы в курсе, что ваша дочь вас ненавидит?!". Я поначалу не поверила: как же так, ведь я ее растила, кормила, одевала, и вдруг ненавидит. Про свою ненависть я уже и думать забыла. А учительница мне сочинение дает: аккуратный детский почерк (Лена рано научилась читать и писать) в разлинованной тетрадке: "Моя мама. Моя мама старая, некрасивая и тупая. Я ее не люблю. Когда я вырасту, я убью свою маму. Закопаю ее в землю, и стану жить долго и счастливо. Со своим богатым мужем".

Вот такой исход получила моя ненависть. Про сочинение я дочке ничего не сказала. Но Лена каким-то звериным чутьем уловила, что я знаю об ее чувствах. Уловила и замкнулась в себе. Так и жили: на людях — подчеркнутая вежливость, в доме — агрессивное молчание. Со временем я даже привыкла к коммунальной жизни, а, привыкнув, стала испытывать что-то сродни благодарности: я ей ничего не должна, и дочь мне ничего не должна. Чужие люди. Коммунальная квартира.

И все-таки я рано расслабилась, не учла, что рано или поздно в жизни Лены появятся другие запросы, интересы и желания. Что в ее жизни появятся мужчины. А я… А я стану ей мешать.

— Простите, Улита, я все-таки не пойму, почему она вас так ненавидела? Ну, хорошо, в детстве вы ее не очень любили, но ведь известный факт — даже детдомовские дети продолжают любить своих матерей-алкоголичек, мечтая вернуться к ним домой. А вы…

Улита подцепила пальцами еще один огурец, потом подумала и вернула его обратно в банку. Он тяжело плюхнулся, ударившись о смородиновый лист. Мы обе с интересом следили за процессом. Улита вытерла руки салфеткой.

— Я вообще-то огурцы терпеть не могу, в отличие от Лены, а сегодня вдруг набросилась на них, как ненормальная. Наверное, так переживаю шок. Сублимация. Она очень это слово любила. Чуть что — сублимация. До твоего прихода сидела, перебирала свою жизнь и никак не могла найти ответа на этот вопрос: почему она так меня ненавидела, неужели по-детски мстила за то, что я так к ней в младенчестве относилась?!

— Да бросьте! Ведь это глупо. Глупо и…абсурдно. Ненависть — чувство хоть иррациональное, но совершенно мотивированное. Если мы ненавидим кого-то, то точно знаем, за что именно. И вряд ли Лена помнила ваши слезы и нежелание вовремя поменять подгузник.

— Вот и я так думаю, — улыбнулась вдруг Улита. — Когда тело Елены увезли, я в ее комнату пошла. Давно туда не заходила, а сегодня вдруг потянуло. Постучалась и вошла. И вдруг думаю, а чего я к ней стучусь-то, ведь Лены нет, она умерла. Но без стука неприлично. Неправильно это как-то без стука.

— А что, следователь, не стал смотреть ее вещи? — с тайной надеждой уточнила я.

— Зачем копаться в чужих вещах, если на первый взгляд, это банальный несчастный случай? — удивилась Улита. — Хотя, по-моему, они не верят, что это несчастный случай. Не первая смерть в твоей епархии. Вот если докажут, что произошло убийство, тогда, наверное, еще раз пожалуют. Так вот, стала перебирать ее гардероб, и никак не могла отделаться от странного чувства: есть вещи серые, страшненькие подстать Лене, а есть шмотки модные и дорогие, словно с чужого плеча. И что интересно, ношеные. В них я Лену ни разу не видела. Куда она их носила, даже и представить не могу. Тут же контактные линзы, цветные, парики, белье сексуальное. Словно она двойную жизнь вела.

Понимаешь, Стефания, у Леночки с детства были слишком большие амбиции и слишком маленькие возможности. Потому она меня и ненавидела: у других мамы красивые, нарядные, а я — чучело чучелом, где уж за собой следить, когда на пяти работах надрываешься?! У других папы, а у нее в свидетельстве о рождении жирный прочерк. У других квартиры просторные и уютные, а в нашей — даже тараканам не поживиться. И так во всем. У других всегда лучше, слаще, красивее.

Лена мечтала о другой жизни, но шанса войти туда у нее не было. Все мешало: я, неряшливая мама с дурацким именем Улита, эта халупа, нищета, собственная внешность, далекая от голливудских стандартов. И вырваться из этого круга никак не представлялось возможным. Это в детстве она мечтала похоронить родную маму и найти себе новую, молодую и богатую. В юности мама уже не нужна, особенно молодая и красивая, нужен муж. Вот и оставалось моей доченьке только что удачное замужество. Последний шанс. Но кто возьмет такую страшненькую нищую девочку, да еще с отвратительным характером в жены? Кто ее полюбит? Желающих не нашлось. Тогда Лена и придумала историю современной Золушки, сумевшей вырваться из порочного круга и обрести свое женское счастье. А потом взяла и вышла замуж. Назло всем. Даже себе и мужу.

— Чем же она Епишина зацепила? — я не заметила, как и моя стопка опустела. Улита презрительно фыркнула:

— Суеверием, не красотой же! Мальчик обожал играть, но ему фатально не везло. Вот Ленка к нему и пристроилась. Выяснила всю подноготную, план придумала. Для того ей модные шмотки и нужны были, чтобы в казино появляться. Она ведь там уборщицей работала, все и всех знала. Коля играл только на одном автомате, уж не знаю, что она делала, но стоило ей сесть с ним рядом, Епишин тут же выигрывал. Причем довольно крупные суммы. А дальше дело техники — оставалось только внушить игроману, что она его талисман и сводить парнишку за ручку в Загс. Только Лена просчиталась: она была уверена, что замужество поднимет ее социальный статус и введет в новый — элитный — круг. Но не тут-то было. Свою страсть — игру Коля скрывал от родителей, как, впрочем, и странную женитьбу. Лена угрожала, плакала, но толку? Объявлять о своей женитьбе Епишин не собирался. И брать ее с собой за рубеж, как ни странно, тоже. Признаться, я даже зауважала зятя. Вроде мягкотелый, а как прижмет его жизнь — так тверже стали.

— Странно… А она говорила, что пыталась вылечить его от игромании!

— Как же! Ей на руку это было! Без своего порока Епишин мигом бы ее бросил, а через день бы и забыл, как ее зовут. Вот она и держала его на крючке. Напоит, а потом в казино тащит. Идиотка!

— Улита, вы позволите мне просмотреть компьютер Лены?

Хозяйка осоловело взглянула на меня: водка наконец подействовала, причем как-то сразу: голова тяжело опустилась на грязный стол, опухшие покрасневшие веки закрылись, словно створки старой больной устрицы, ресницы дрогнули, замирая.

— Сколько угодно! — вяло прошептала Улита и мгновенно заснула.

Я на цыпочках прошла в комнату Елены. Да, Улита права: вещички, разбросанные на диване, должны принадлежать двум разным девушкам: одни — серой невзрачной мышке; другие — яркой, взбалмошной и непредсказуемой красавице. Реальность и фантазии в отдельно взятом шкафу. Тратить драгоценное время на осмотр шмоток я не стала, а сразу же подсела к компьютеру. Машинка оказалась запароленной. Хм, нет таких крепостей. На слово "Белоснежка" компьютер отреагировал, как и ожидалось: моментально открыл рабочий стол. Так, эти папки меня не интересуют: курсовые работы, документы, картинки и пара фотографий самой Лены. А вот почта, пожалуй, должна приоткрыть завесу тайны. Как-то ведь она должна была общаться с Джокером, помимо форума! Ага, вот оно… Последнее письмо пришло в день смерти Епишина.

Джокер — Белоснежке.

Идущие на смерть приветствуют тебя! Белоснежка, ты еще не передумала? Учти, я терпеть не могу трусов, но зато уважаю тех, кто способен переступить через себя. Твое прошлое письмо почти разочаровало меня. Неужели ты действительно любила это слизняка?! Он же ноги об тебя вытирал! Опомнись, Белоснежка, уйми свою бабью истерику. Скоро твоя мечта исполнится, и ты станешь счастливой. Осталось только сделать над собой усилие. Не расстраивай меня! И не угрожай — это, по меньшей мере, смешно. Завтра встретимся. На том же месте, в тот же час. Кстати, ты любишь яблоки?

Ага! Значит, узнав о смерти мужа, Елена впала в истерику и начала угрожать Джокеру. Он же пригласил ее на встречу и отравил. Нет человека — нет проблемы. Как ни старалась, но письма с угрозами я не нашла. Зато натолкнулась на очень любопытное сообщение, пришедшее на адрес Елены Крапивиной полтора месяца назад.

"НАЧНИ НОВУЮ ЖИЗНЬ! ПРЕДАЙ СМЕРТИ ВСЕ, ЧТО ТЕБЕ МЕШАЕТ!

Есть ли в мире другой такой, как ты? Нет. Ты уникален. В тебе есть все, чтобы добиться успеха и стать тем, кем ты мечтаешь быть. Любовь, власть, деньги, положение — все у тебя будет, причем очень скоро. Ты и сам это знаешь. Не так ли?

Но даже у такого человека, как ты, есть свой скелет в шкафу, угрожающий будущему благополучию. Тебе нужна помощь, и я готов тебе ее оказать. Не пугайся, совершенно безвозмездно и анонимно. Но только при одном условии — ты сыграешь со мной в одну игру. Игру, опасную, но очень увлекательную. Ты можешь проиграть, но ты можешь и выиграть. Ведь ты уникален. Приз — исполнение твоей мечты — избавление от "скелета".

Не торопись говорить "нет". Не торопись говорить "да". Подумай и взвесь все "pro et contra". В конце концов, что ты теряешь? И что ты приобретешь?

Когда будешь готов, отправь мне заполненную анкету. И я сообщу тебе, когда начнется игра. Спеши, иначе повезет не тебе, а твоему "скелету". Начни новую жизнь! Предай смерти все, что тебе мешает!

Джокер".

О-ля-ля! Не трудно догадаться, что точно такие же письма Джокер прислал Мессалине и Игроку. И, наверняка, не только им. На первый взгляд, это сообщение ничем не отличается от спама: большинство не станет вникать с суть и без всякого сожаления нажмет на "delete". Но всегда найдется кто-то, для кого подобное послание станет знаком свыше. Я еще раз внимательно прочитала его от начала до конца: а письмо-то с двойным дном. Джокер умело использует рекламные "магниты" — связку жизнь-смерть, намек на исключительность абонента, на его желание изменить свою жизнь к лучшему. На это сообщение поведется только тот, кто находится в безвыходной ситуации и не знает, как решить собственные проблемы. Анонимно. Конфиденциально. Безвозмездно. Плюс увлекательная игра. Плюс приз — исполнение мечты. Плюс — ощущение безнаказанности. Ведь все произойдет по сети. А в сети лица и судьбы смазаны, люди неуловимы, трудности — виртуальны. Умно, ничего не скажешь. Интересно, а что ответила Джокеру Белоснежка?

Елена думала несколько дней, после чего решилась отправить Джокеру заполненную анкету. Открыв ее, я невольно оглянулась в сторону двери, за которой мирно спала Улита. Ну-ну…

Ник

Белоснежка.

E-mail

belosneska@mail.ru

Ваша цель в жизни

Стать светской львицей

Ваш "скелет"

Моя мать. И любовница мужа.

На что вы готовы, чтобы избавиться от вашего "скелета"?

На все.

Что именно вы понимаете под словом "избавиться"?

Насильственную смерть.

Вы способны убить человека?

Наверное, да.

Если да, то выберете оружие:

Пистолет

Нож

Удавка

Яд

Другое… Мне все равно, лишь бы скорее.

Спасибо, за откровенность. В ближайшее время я с вами свяжусь и уточню детали. Чтобы вступить в игру, вам нужен пароль. Вы его скоро получите. Джокер".

Замечательно! Не моргнув глазом, дочка "заказала" не только соперницу, но и родную маму. И только для того, чтобы стать светской львицей?! И эта туда же — в гламурную жизнь. Интересно, если дочка отправилась на тот свет раньше, заказ остается в силе?! Не могу сказать, что Улита мне понравилась, но подвергать ее жизнь опасности все же не хотелось. Тем более, получив пароль, Леночка умудрилась отправить Джокеру фотографию мамы, описание ее верхней одежды, адрес работы, указала маршрут — метро и маршрутки, магазины, куда Улита постоянно ходит, код подъезда и номер квартиры. Хорошая девочка, умница! Такое же досье было составлено и в отношении Варвары.

Вот только одного Крапивина не учла: что умрет раньше мамы. Несправедливая штука, эта жизнь, не так ли, Белоснежка? Отравленные яблочки встречаются не только в сказках.

И что мне теперь делать с Улитой? Здесь ее оставлять нельзя, тем более в таком виде! Она же беспомощней гусеницы: раздавят — не заметит. Несмотря на то, что благие намерения меня еще ни разу не приводили в приличное место, я вновь поддалась импульсу сочувствия. Жалко женщину, которая в своей жизни не видела ничего хорошего. Придется ее взять к себе. На время. Как приблудную собаку, — ядовито хмыкнуло мое эго. — Но других сравнений не наблюдалось. Одна гостевая комната в нашем доме занята Кешей, зато вторая давно пустует. Вот Улита ее и займет. Перед уходом я скачала на дискету все интересующие меня письма, кто знает, может, завтра их кто-нибудь сотрет. Уже научена горьким опытом по прошлым расследованиям, да и не факт, что мне удастся попасть в эту квартиру во второй раз.

Улита сидела в той же позе, как я ее и оставила. Вот только банка с огурцами опустела. Похоже, несчастная мать их слопала, не проходя в сознание. Представляю, какой у нее завтра будет сушняк, точнее, уже сегодня. На часах — два ночи.

— Улита!

— М-м-м…

— Улита, нам пора!

— Бе! — мотнула головой хозяйка квартиры и вновь погрузилась в свои пьяные сновидения. Судя по улыбке, они были приятными. Ей-то хорошо, а мне каково! Ладно, тащить на себе бесчувственное тело мне не привыкать. Совсем недавно я сдавала такой же кросс с Иннокентием на спине. Ох, как потом поясницу ломило! Главное, на лестнице не споткнуться.

Кое-как я собрала Улиту — сапоги, пальто, шапка набекрень, на шею — сумка с документами, деньгами и ключами. Выключила свет, проверила газ и электроприборы. Вроде все в порядке. Ну, с богом.

На лестнице неловко прислонила горемыку к стенке, закрыла дверь.

— Ну, что пошли, подруга? — согнувшись под тяжестью тела, стала осторожно спускаться. Ох! Какое амбре! Улита доверчиво склонила голову мне на плечо, дыша водочным перегаром. Носки ее старых разбитых сапог тяжело пересчитывали ступеньки. Нет, в следующий раз, когда меня посетят благие намерения, я их направлю в русло собственнических интересов. Сейчас же только и остается, что мысленно ругать себя.

Дверь в подъезд галантно распахнулась. Потом стало легко и свободно дышать: тяжелую ношу у меня приняли, причем настолько бережно и аккуратно, что Улита успела даже пробурчать сонное "Спасибо!". Прищурившись, в свете агонизирующего фонаря, я пыталась рассмотреть неожиданного помощника. Знакомые все лица!

— Добрый вечер, Константин Григорьевич!

Он подхватил Улиту и хрипло пробурчал:

— Скорее, уже ночь, Стефания Андреевна. Где вас черти носят?! Замерз! А вас все нет и нет.

— Вы что, за мной следили? — возмутилась было я.

В ответ следователь равнодушно потопал к моей машине. Улита поползла вслед за ним. Медленно и печально.

— Сами откроете или как?

Открыла.

Погрузили.

Сели.

— Прогревайте машину! — скомандовал Сухоруков и отхлебнул из большой фляжки.

Странное дело, но я подчинилась! Машина заурчала, Улита засопела. Может, еще раз задать прозвучавший вопрос? Вдруг он его не услышал?

— Вы за мной следили?

Он сделал добрый глоток, занюхал рукавов куртки и устало посмотрел на меня:

— Да расслабьтесь вы! Много чести за вами следить! Просто проходил мимо, смотрю — ваша машина. Дай, думаю, подожду: ночь на дворе, не дай бог, что-нибудь случится, никогда себе не прощу. Вот и бродил вокруг…

Хм, глаза у него честные-честные, еще чуть-чуть, и поверю. И в то, что беспокоился, и в то, что мимо проходил, и в то, что узнал мою машину, несмотря на то, что раньше ее не видел. Но тут Сухоруков все испортил. Кивнув на заднее сиденье, словно невзначай уточнил:

— Она вам что-нибудь рассказала?

— Ничего, — машина уже выехала за пределы спального района и теперь неслась по направлению к центру. — Когда я пришла, она уже была неадекватна. Оно и понятно: любая мать будет переживать из-за смерти дочери.

Сухоруков хмыкнул, оценив мою уклончивость:

— Рассказывайте! Да они терпеть друг друга не могли! Насчет мамаши не знаю, но дочка была еще та штучка! — он вдруг помрачнел, видимо, вспомнив о другой дочери — Камилле. — Я тут ее однокурсников поспрашивал. И знаете, что любопытно: с одними она вела себя как тургеневская барышня, обученная хорошим манерам в институте благородных девиц, а с другими — словно зарвавшаяся хамка. И слова ей лишнего не скажи. Прямо раздвоение личности какое-то. Придется столько связей отрабатывать.

— Что ж тут странного? — соглашаться со следователем почему-то не хотелось. — Просто кто-то из однокурсников ей был нужен, а кто-то, напротив, не представлял ровным счетом никакого интереса. Вот девочка и придумала собственный рейтинг: отсев по социальным признакам. Ведь те, кому она хамила, явно не из богатых семей, так?

Константин Григорьевич наморщил лоб, припоминая:

— Точно! На нее жаловалась гардеробщица, лаборантки, и две девочки из, как сейчас принято говорить, неблагополучных семей. Остальные либо с трудом ее припоминали, либо удивлялись терпению, исполнительности и, не побоюсь этого слова, услужливости. Правда, когда она вышла замуж за Епишина, то в первое время вела себя, словно королева в изгнании. Вот-вот и за ней пошлют гонца. Гонца не прислали — гонор сразу исчез. Даже колечко с пальца сняла, чтобы лишних вопросов не задавали.

— Николай ею тяготился?

— Похоже, что да. Он ведь Варварой был увлечен не на шутку. Жены стеснялся. Вместе они появились только один раз — на какой-то клубной вечеринке. По-моему, ему просто не с кем было туда пойти: Варвара лежала дома с температурой. По словам свидетелей, Николай звонил ей каждый полчаса и очень беспокоился, чем вывел из себя Елену. Она хватила лишку и попыталась станцевать стриптиз. Епишин ее стащил со сцены, но после отвратительной сцены, сразу же ушел. Лена осталась. Заказала себе еще выпивки и кричала, что убьет Громову.

"Тем не менее, Джокеру она заказала еще и родную мамашу, поздновато ообразив, что мертвая соперница ей станет только мешать. Мертвых любят намного сильнее и преданней, чем живых. При всех своих недостатках, отсутствием ума Крапивина не страдала, и посчитала нужным убрать мать. Но почему? Видимо, причины здесь были намного серьезнее, — думала я, получив небольшую передышку: Сухоруков опять отогревался коньячком. — Но какие? Квартира? Квартира! Пусть и спальный район, пусть и мелкая "хрущоба", но ведь ее можно продать! Стоимость недвижимости в Питере резко взлетела. За эту "двушку" Лена получила бы не меньше шестидесяти тысяч, а, может быть, и больше. Деньги не такие большие, но для студентки, привыкшей жить в нищете, это состояние. Вот только что она собиралась с ними делать? Где-то ведь нужно жить?! Это раз. Нужно во что-то одеваться. Это два. Что-то есть и пить. Это три. Шестьдесят тысяч легко потратить на шмотки, а потом?! Что она собиралась делать потом?!". Плавный ход мыслей прервало брюзжание Сухорукова:

— Стефания Андреевна, а вы знаете, что Джокер зарегистрировался под вашим именем?

— Знаю. Но уверяю вас, Джокер — это не я.

— Верю. Зачем вам такие проблемы? Пиар никакой, а шуму и нервотрепки много. Я вот о чем хочу вас спросить, — он наклонился близко-близко, и я уловила запах усталости от прошедшего дня. Поморщилась, но не отстранилась: — Вы не думали о том, кто это может быть?

— Думала, конечно, — мы въехали на автозаправку. Выходить из машины было лень, и я махнула рукой взъерошенному парнишке. Тот рьяно принялся за дело, ожидая щедрых комиссионных. — Меня все время преследует ощущения, что я знаю этого человека. Может быть, не так хорошо, но то, что мы с ним пересекались в стенах факультета, это точно.

— Вы считаете, это кто-то из своих? — понизил голос Сухоруков, прислушиваясь к слабому шевелению Улиты позади.

— Уверена! Он был знаком со всеми жертвами, вряд ли это могло быть простым совпадением. — На миг мне захотелось рассказать о письмах, найденных в компьютере Белоснежки, но я тут же — интуитивно — отказалась от этой мысли.

— Но какие у него мотивы? — Сухоруков, не спросив разрешения, закурил отвратительные сигареты. Я закашлялась. Он не повел и глазом. — Ну, хорошо, я вполне могу допустить, что Джокер учится или работает в стенах вашего факультета. Я могу допустить, что будущих жертв он отбирает на факультетском же форуме. Но по какому признаку?

— Громова, Епишин и Крапивина — типичный любовный треугольник. Она любит его, он любит другую, другая не любит никого, кроме секса.

— И?

— А вдруг он ненавидит эту геометрическую фигуру или, скажем, сам когда-то был в подобной ситуации. Вот и решил помочь несчастным влюбленным.

— Помог, ничего не скажешь — три трупа, — следователь потер виски. — Главное, что они уже не смогут сказать ему большое человеческое спасибо. Нет, слишком узко и сложно. Должны быть другие причины. И опять же эти странные записки, связанные с игрой. Просто детский сад какой-то. Выдумал игру в прятки: раз-два-три-четыре-пять, я иду тебя искать. А получилось…

— Получилась — смерть на вылет. Кто не спрятался, он не виноват, — мы подъехали к моему дому. — Константин Григорьевич, может, у нас заночуете? Ночь на дворе! И холодно.

Сухоруков помялся:

— А я вас не стесню?

Какая прелесть!

— Не стесните, места много. Только хочу вас предупредить, что в качестве домашнего питомца у меня живет крокодил.

— А он кусается?

Очаровательно! Более дурацкого вопроса я не слышала!

— Конечно! И очень больно!

Он вдруг совершенно по-детски улыбнулся:

— Чур, он будет спать с ней, — следователь кивнул на свернувшуюся калачиком Улиту, — Думаю, ей должно понравиться. Ну, давайте показывайте своего крокодила! Сто лет в зоопарке не был.

ГЛАВА 13

21 января.

7.15.

Сегодня у меня последний экзамен. И, как на грех, у Самойлова. Ему очень стыдно видеть меня, мне же — тяжело каждый раз разыгрывать роль из серии: "Я знаю, то, что ты знаешь, что я знаю". Ну, переспали мы пару раз. Он импотент, а я нимфоманка. Ну, моя подруга вышла за него, а потом развелась. И я присутствовала как на свадьбе, так и на разводе. Так в чем проблема? Это жизнь такая, и нечего смущаться по пустякам. Однако профессор Самойлов больше всего боится, что о наших отношениях кто-нибудь узнает. Кому они интересны, эти отношения?! Все давно быльем поросло.

Вечером встречаемся с Епишиным. В каком-то клубе. Он заказал романтический ужин. С ума сойти! Я и романтический ужин. Куда только мир катится?! Епишин за мной заедет домой (думаю, что экзамен не продлится до вечера), там и решим, что делать дальше. Колька уже получил подтверждение, а я еще нет. Но Джокер сказал, что это дело техники и времени. Ждем-с.

Я постаралась одеться, как можно скромнее. С некоторых пор Самойлов очень болезненно реагирует на фривольные наряды. Неудачный брак, что вы хотите! Однако серое монашеское платье смотрелось нелепо до безобразия, и я, вздохнув, переоделась. В свое, обычное — гламурненько и со вкусом.

Самойлов преподает у нас психологию межличностных отношений. Его конек — игра. Как понятие. Как способ жизни. Как мировоззрение. Вот только сам он ни во что не играет. Ни-ког-да. Даже сам с собой. Подозреваю, что просто не умеет и очень боится в этом признаться. Да и в психологии, как выяснилось, Игорь Павлович не силен. Когда я обратилась к нему за помощью, он в ужасе ретировался, приговаривая, что по таким, как я, принудительная психушка плачет. А что, есть добровольная психушка?

И жене он своей так и не смог помочь. Ни первой, ни второй. Все! Ни слова больше! Экзамен! Психология есть наука о….

15.15.

Сижу в компьютерном зале и жду Епишина. От нечего делать решила заняться дневником. Смешно звучит — "заняться дневником", еще круче, чем "заняться любовью". Тьфу! Опять я об этом! Где же Колька? Нет сил терпеть! Не думать, не думать, не думать о сексе. Секса нет, его не может не быть. Блин, опять я об этом!

Мимо ходил наш факультетский системотехник Женя. Каждый раз, когда я его вижу, то задаюсь вопросом: а что у него под одеждой? Он какой-то андроидный. И всегда так смотрит, что становится немного не по себе. Он, словно тебя выворачивает наизнанку — неприятно, больно и стыдно.

Вот! Написала слово "стыдно" и тут же вспомнила про Самойлова. Странный экзамен.

… Я вошла в аудиторию в числе последних. Сначала опоздала, в буфете сидела. Самойлов слушал Мишу Шваба. У него фамилия — мечта для картавых, но лично мне каждый раз хочется всунуть в нее букву "р". Швабра. Понятное дело, что на факультете его так и дразнят, и, надо сказать, за дело. В первую минуту я решила, что он помогает профессору принимать экзамен, но потом сообразила — специальности-то у них разные. К тому же Самойлов не доверяет это дело никому из аспирантов, справедливо полагая, что те халтурят.

Я взяла билет и села на первую парту. Шпор и "бомб" у меня нет, я почти не готовилась. Только пусть попробует поставить мне оценку ниже четверки. Мало не покажется. Ручка лениво выводила на листике цветочки и закорючки, а я, навострив ушки, прислушивалась к беседе, которая, надо сказать, велась на повышенных тонах.

— Я в последний раз вас предупреждаю, Михаил, — на багрового и почему-то жалкого Самойлова было жалко смотреть. — Шантажа не потерплю!

— Никто и не говорит про шантаж, Игорь Павлович! — спокойно возразил ему Шваба. — Ваша совесть чиста, это всем известно, намерения, по-видимому, тоже… Не понимаю, почему вы так нервничаете?

— Потому что вы не в первый раз позволяете себе грязные намеки в адрес моей жены! — выплюнул Самойлов явно заготовленную фразу.

Аспирант усмехнулся:

— Вы которую из них имеете в виду? Мертвую или живую? Кстати говоря, юридически Марьяна не является вашей супругой, не так ли?

Самойлов промолчал.

Шваба издевательски продолжил:

— Ну, хорошо, о мертвых либо хорошо, либо ничего. Официальная причина смерти установлена — самоубийство, дело закрыто и сдано в архив. Чего вы боитесь? Или же вам не хочется, чтобы кто-нибудь знал о том, что в момент смерти супруги вы находились дома?! Кстати, чем вы ее отравили!

— Щенок! — Самойлов повысил было голос, но тут же сошел на визгливый шепот. — Откуда вы знаете?

— А мне Марьяна рассказала, — хамовато потянулся аспирант, и щелкнул себя по ширинке. — Когда женщина удовлетворена, она способна и не на такие откровения. Впрочем, вы об этом, должно быть, и не помните.

Михаил гадко ухмыльнулся и вышел из аудитории, аккуратно прикрыв дверь. Мы остались одни.

— Все слышала? — потерянно спросил Игорь.

Я кивнула, протягивая зачетку. Он, не глядя, поставил "отлично" и расписался. И вдруг схватил меня за руку:

— Подожди, Варя, не уходи. Так тошно, а поговорить не с кем. Помнишь, как мы с тобой говорили? Долго, увлеченно!

Я снова кивнула и снова промолчала. Говорил всегда он, я же была благодарным слушателем. Впрочем, что все время переливать из пустого в порожнее?

— Когда Марьянка ушла, — Самойлов заговорил вдруг быстро и нервно, напомнив мне струну в пьесе Чехова. Еще несколько страниц, и она лопнет. — Я спать перестал. Страшно спать одному. Раньше прижмешься к ней, и вроде сердце начинает биться ровней. Спокойней, что ли. Теперь — кругом призраки. Алина стала приходить. Ничего не говорит, только смотрит в упор, а изо рта пена идет. Потом на кухню уходит и тарелками начинает греметь. Я свет зажигаю — она перестает. Гашу — снова гремит.

Он был отвратителен в своей старости и растерянности. Я вспомнила слюнявые губы на своем теле, вялый пенис, и к горлу поднялась тошнота. Господи, за что ты так меня наказываешь! За что?! Смешно, Самойлов тоже говорил о Боге, но только в своем ключе.

— Господи! Я ж ничего не знал тогда! Думал, поиграю немного, построю из себя плэйбоя доморощенного, а потом обратно к ней, под знакомое крылышко. Стареть. Но она-то не собиралась со мной стареть! И про Марьяну все давно знала: добрые люди напели. Уж не ты ли? — он вдруг недобро посмотрел на меня. Я отвернулась. — Нет, ты не могла. Ты — слишком для этого порядочная, хоть и шлюха последняя. Если б не это, то я на тебе бы женился. Но тут Марьянка подвернулась. И закрутилось.

…Алинка ведь для нее яд приготовила. Только чашки перепутала. Волновалась, наверное. Я пришел — они чай пьют, разговаривают. Меня, значит, делят. Алина спокойная, улыбчивая. Только белая, как простыня. И от Марьянки глаз не отводит: сравнивает с собой, ненавидит и ждет. Ждет, когда, значит, подействует. А потом вдруг поняла, что чашки перепутала. Закричала так страшно. Как свинья перед Рождеством. За живот схватилась. И ничком. Дальше — тишина. Мы с Марьянкой смотрим на нее и трясемся. Я до сих пор помню этот звук: ложечка в чашке. Мелко-мелко звенит.

Он воспаленно посмотрел на меня, схватив за руку. Словно ледяные тиски обхватили запястье.

— Потому и поженились, как только пересуды утихли: когда смерть встает промеж страсти, люди либо разбегаются, либо навеки вместе спаяны — сердце к сердцу, душа к душе. Потому и разбежались: смерть оказалась сильней, а страсть пугливей. Все в природе взаимосвязано. Может, и хорошо, что я тебя не взял, греха нет. Но и на мне нет, понимаешь? Она сама! А когда сама, то греха нет! Она же Марьянку хотела убить!

— Это тебе Марьяна сказала? — нарушила я свою, слишком уж затянувшуюся паузу.

Самойлов растерялся:

— Да. А что?

— Да ничего, — мне вдруг стало скучно и неинтересно. Я взяла зачетку из его вялых пальцев и лениво направилась к выходу. И только у самой двери позволила себе колкость: — На мертвых, Игорек, легче всего свалить свои собственные грехи. Мертвые все равно ничего не расскажут и не солгут. Весьма удобно, не так ли?

В коридоре наткнулась на Швабу.

— Ну, как там старикан? Пришел в себя?

Про Швабу я много знаю, так что церемониться не стала:

— Ты, выходит, с Марьянкой спишь?

Он ухмыльнулся:

— Завидно? Хочешь, втроем попробуем?

"Дурака слушать — только время терять, — сказала печка, улепетывая от Емели". Я поступила также. Шваба удерживать не стал, заметив в конце коридора бледную Марьяну. Никак еще одно письмо с требованием денег получила! Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы сообразить, кто является загадочным шантажистом. Ай, молодца! И мужа, и жену, пусть и бывших, решил раскрутить на нужную сумму. Если так и дальше дело пойдет, то все у него получится. Заоодно и Марьянку в постели попользует.

Открывать глаза своей лучшей подруге я не стала: она взрослая девочка. Сама во всем разберется. В этом возрасте неплохо бы усвоить, что каким бы хорошим ни был бы секс, не болтай в постели лишнего. А если сболтнула — пеняй на себя.

17. 25.

Я все еще в компьютерном зале. Субботин меня просто достал! Через каждый десять минут подходит и спрашивает, когда я уйду. Когда надо, тогда и уйду. Ему что здесь, медом намазано?

Епишин пока не звонил. Не иначе, как его драгоценная жена опять истерику закатила. Не ожидала я от Ленки подобной прыти: раз, и замужем. Помню, в день свадьбы Колька пришел ко мне, пьяный и несчастный, в каком-то дурацком, коричневом смокинге — не черном, не серебристом, не белом, — а коричневом. Цвета подсохшего дерьма.

— Барби, я женился! — а сам мокрый и побитый, как ежик в тумане. "Лошадка, лошадка!!" Сдохла давно твоя лошадка! Но зато японцы отметили как лучший мультипликационный фильм. И посмертно наградили ежика какой-то японской премией. Они любят такие картинки — абстрактные и сюрреалистичные. Философия тысячелетней выдержки. — Я женился!

Не поверила, пока паспорт не показал.

— Зачем?

— Она мне удачу приносит!

Нет, вы видели когда-нибудь такого идиота?! Разве может Крапивина приносить удачу? Она только и знает, как создавать проблемы. Впрочем, я опять субъективна и несправедлива. Раз женился, значит, так надо было. Кто я, чтобы возражать и устраивать сцены? Особенно теперь. Я — никто.

…Только что опять подходил Субботин. Словно невзначай погладил по плечу. Потное прикосновение. Меня замутило.

— Что делаем, Варенька? — ласково спросил он меня. — Сажаем факультетский трафик?

— Уйди, а? — попросила я его. Но он уселся напротив, выказывая явное желание поговорить.

— Что-то ты меня постоянно сторонишься. Не нравлюсь? Не люб? Не привлекателен?

— Скажем так, ты не в моем вкусе.

Уголки бледных губ дернулись. Видать, задела. Поношенный серый свитер, вытертые до желтизны джинсы, обкусанные ногти, узловатые пальцы. Интересно, он хоть когда-нибудь моет голову?! Не волосы — а сальные сосульки. Да, Субботину придется сильно постараться, чтобы я обратила на него внимание.

— Слушай, куколка Барби, а тебе разве не все равно? — обида уступила место любопытству. Тебе ведь не человек нужен, а половой орган. А у меня он, знаешь, какой?! Давай по-быстрому, у меня как раз сейчас перерыв.

И снова потное прикосновение. Почти хозяйское. Треск ширинки. Что он себе позволяет?!

— Да что ты себе позволяешь? — у меня началась истерика. Нервы в последнее время ни к черту. — Кто ты и кто я?! Тебе сказать, какие у тебя будут проблемы, унисекс ходячий, если ты хоть пальцем до меня дотронешься? Или сам догадаешься? Ишь ты, орган у него большой. Засунь его, знаешь, куда, лимита подзаборная?!

На минуту показалось, что Субботин меня ударит. Но он сдержался. Спрыгнул со стола — стоптанные кеды бесшумно приземлились на пол. Посмотрел зверем травленным в глаза и вышел.

За что я его так? И чего меня так занесло? Ведь, по сути, он прав: когда у меня приступ, то неважно, какой мужик, главное, чтобы он дело свое знал. И вдруг сорвалась, словно добропорядочная барышня, получившая свое первое непристойное положение. Сама себе удивляюсь. А, может, еще не все потеряно?! Вдруг организм натешился, а теперь решил сказать "Стоп!". Или же мне так нынешнего адреналина хватает, что уже и в постель не тянет? Кто бы объяснил!!! Коля, алло! Ты где? Ты мне нужен!

ГЛАВА 14

День Святого Валентина наступил неожиданно и необратимо. Накануне я решила сбежать из дома еще на рассвете, но позорно проспала. Проснулась от монотонного плача Гены, обвязанного алыми ленточками и гирляндой из плюшевых сердечек. Жбан выглядел не лучше. Близнецы нацепили на него уродливый колпачок. Тоже красный. Но с одним сердечком. Над моей кроватью висел кривой плакат: "Влюбленные всех стран, соединяйтесь!".

За последнее время моя половина дома превратилась в проходной клуб по интересам. Сюда заходил кто угодно, когда угодно и за чем угодно. Возражать бессмысленно: родственники готовились к грандиозной вечеринке с моим участием, а потому не слышали голоса разума. В моей маленькой уютной гостиной близнецы устроили игровую площадку: повсюду валялись открытые тюбики с клеем и деталями о сборных моделей. Подозреваю, что причину покорности Гены стоило искать именно в этом: она часами ползал по заляпанному клеем ковру и с упоением вдыхал отравляющие пары. Токсикоман зеленый!

Бабушка и Соня не поленились и перетащили ко мне весь вечерний гардероб, включая разноцветные боа, перчатки и туфли на высоченных каблуках. Мерили всю эту красоту Ольга и Кеша. Иннокентий, получив по почте (!) приглашение, вознамерился пойти в ресторан в женском платье и, тем самым, составить мне конкуренцию. Да бога ради! Может, кто-то и будет возражать, но только не я.

После импровизированной ночевки Сухоруков не появлялся в поле зрения, чего не скажешь об Улите. Она так и осталась у нас. Когда на следующий день после смерти дочери, протрезвев, Улита поблагодарила нас за гостеприимство, но таки высказала желание вернуться домой. Я не возражала. Собственная благотворительность стояла уже поперек горла. В сопровождении всей компании Улита поднялась на последний этаж и нашла свою квартиру полностью разгромленной. Обои сорваны, мебель изрезана, носильные вещи испорчены. Особенно досталось компьютеру. Монитор разбит. Процессор раскурочен. Плата исчезла. Пропали и все дискеты Елены. На трюмо в комнате чернела надпись: "Сука". Прочитав, Улита заплакала. Потом молча закрыла квартиру и вернулась к нам. Родичи не возражали против ее присутствия: в лице Улиты они нашли великолепную повариху, благодарную слушательницу и перспективную кандидатуру для скорого замужества. Господи, кто бы знал, какую аллергию вызывает у меня эта тема, особенно в преддверии сегодняшнего праздника.

Ну, конечно, родичи сидели на моей кухне и с удовольствием завтракали. Может, нам просто поменяться территорией? Они — ко мне. Я — к ним. И дело в шляпе. Однако высказывать вслух свои мысли я не стала, молча налила кофе и уселась на широкий подоконник.

— Спину надуешь! — заботливо предупредила Клара. — К вечеру болеть будет! Не разогнешься.

Я стоически хранила молчание. Бабушка решила зайти с другой стороны.

— Мы такое меню заказали, пальчики оближешь! Лебеди, раки, щуки — такая вкуснотища, что пальчики отгрызешь. И вина — чилийские и австралийские. С кенгуру на этикетке. Как ты любишь. Никакой водки, никакой попсы. Специально для тебя реквием Моцарта. Частями. В общем, камерная, почти интеллигентная обстановка

Уточнение "почти" немного смутило. Но я опять же героически промолчала. Бабушка выдохлась и беспомощно посмотрела на мужа. Дед принял эстафету:

— И пива не будет. Повторяю для особо привередливых: только вина и шампанское. С каждым из мужчин проведен дополнительный инструктаж. Никаких пошлостей: общение с сотней почти духовных людей.

Опять это слово "почти"! Умру — но даже "фи" не скажу.

— Эфа, мы знаем, как ты не хотела быть среди этой толпы одна, — Соня сразу взяла быка за рога. — Поэтому мы тоже пойдем. И не только мы — на вечеринку приглашены лучшие люди Петербурга. Почти элита. Тебе должно понравиться.

— И я пойду, — Ольга смущенно потупила плохо накрашенные глаза. — Вдруг и мне удача улыбнется, на тебя все равно не каждый клюнет. Твой типаж сегодня не в моде.

Чего только не узнаешь ранним утром четырнадцатого февраля! Но я снова сдержалась и не ответила на провокацию. Отчаявшись добиться от меня ответа, родня беспомощно уставилась на Фиму, самого говорливого из нас. Тот в свою очередь не нашел ничего лучше, чем передать нить разговора Кеше — самому дипломатичному из числа здесь собравшихся:

— Эфа, — манерно протянул Иннокентий, полируя ногти. — Позволь сообщить тебе программу сегодняшнего вечера. В девятнадцать ноль-ноль ты должна быть полностью готова: вечернее платье (оно висит в твоей комнате), прическа и макияж (этим я займусь сам). В девятнадцать пятнадцать сюда подъедет лимузин и отвезет всех нас на бал. На балу мы пробудем до четырех утра. Разрешается: веселиться, пить шампанское, флиртовать с мужчинами. Запрещается: быть хмурой и сварливой. В конце концов, твоя семья пошла на огромную жертву и ждет с твоей стороны полного взаимопонимания и уважения. Вопросы есть?

Вопросов у меня не было. Только глухое раздражение, медленно переходящее в ярость. Терпеть не могу, когда за меня принимают решения и распоряжаются моим же свободным временем. Воцарилось тяжелое молчание. Они уставились на меня в надежде на чудо. Чуда не произошло. Я соскочила с подоконника, вымыла чашку и вышла, не проронив ни слова.

В спальне с ненавистью посмотрела на вечернее платье. Алый атлас по задумке неизвестного мне кутюрье должен был облегать фигуру как перчатка, открывая плечи и половину спины. При таком фасоне тело должно быть идеальным, но при этом никак не худым и плоским, иначе ткань подчеркнет любой бугорок, особенно в области живота. Я приподняла верх шелковой пижамки и проинспектировала свой брюшной пресс. Совсем неплохо для такой лентяйки и обжоры, как я. Но для вечернего наряда — явный перебор. Смущал и вызывающий цвет наряда: в сочетании с ярко рыжими волосами он мгновенно сделает меня посмешищем. Квартал красных фонарей отдыхает! Рядом с платьем стояли туфли столь же непристойного колора, да еще на высоченном каблуке. На глазок — сантиметров десять, не меньше. Украшения — фальшивые рубины в фальшивом же золоте и белые перчатки с дутым браслетом и вовсе повергли в состояние шока. Нет, я, конечно, понимаю, что в день святого Валентина красный цвет доминирует, но не да такой же степени! Уф!!! Про полное взаимопонимание, похоже, придется забыть. Я выбрала любимый джинсовый костюм, приколола к лацкану пиджака алый шелковый цветок (праздник все-таки!), и почувствовала себя почти в своей тарелке. Опять это "почти". Щетка взбила непокорные кудри, помада небрежно мазнула рот, серебристый карандаш подчеркнул линию века. Что там еще по плану? Тени, туши, тональный крем, пудра. Все! Образ готов. Стильно и демократично.

— Так ты придешь? — услышав мои шаги, Кеша высунул голову в прихожую.

Молчание — золото. Зачем же его разменивать на менее драгоценный металл? Я вышла на крыльцо и зажмурилась. Невероятно! Они умудрились и дом украсить! Стены утыканы кривобокими валентинками, искусственными цветами и конфетами, висящими на одном честном слове. Кто бы мог подумать, что родичи так сентиментальны?!

И не только они. На капоте машины, припорошенной снегом, замерзала роза. Густо-алая, с едва распустившимся бутоном. Я взяла ее так нерешительно и осторожно, словно боялась обжечься. Шип уколол палец. Ого! У меня появился поклонник? Или же это очередная попытка родни заставить переменить свое решение насчет вечера? Вряд ли. При всем своем романтизме на такой банальный ход они не способы. Но тогда кто?

Именно об этом я думала, застряв в очередной дорожной пробке. Любой женщине приятно осознавать, что она кому-то нравится, я — не исключение. Мне приятно. Но с другой стороны, как некто проник на частную территорию? Именно это и тревожило. Особенно в свете последних событий. Прошло несколько дней, Джокер затаился. Но интуитивно я чувствовала его присутствие, не исключено, что именно сегодня он нанесет новый удар.

Черт, как же его вычислить? В салон вдруг ворвался истерический голос ди-джея:

— День Святого Валентина или, как его еще называют, праздник всех влюбленных, в России отмечается сравнительно недавно. Правда, большинство наших соотечественников, как правило, расценивают эту светлую дату только как хороший повод выпить лишние сто грамм. Такой, прямо скажем, неожиданный подход существенно отличается от зарубежных традиций, где к любым проявлениям любви люди относятся с некоторой долей романтики, стараясь, хотя бы раз в году сделать своим близким что-нибудь приятное…

Я в сердцах переключила частоту.

— Праздник всех влюбленных назван по имени целомудренного священника Валентина, — сообщил гость "Маяка", какой-то профессор каких-то там наук. — История все-таки сумела донести до нас печальную легенду о его последних днях. Согласно преданию, Валентин только и делал, что постоянно нарушал императорский указ о проведении свадеб. И, когда к нему в очередной раз обратилась влюбленная пара, желавшая сочетаться священными узами, Валентин не смог ей отказать. На беду против свадьбы возражали то ли родители невесты, то ли родственники жениха, так что закончить обряд не удалось, так как в самый неподходящий момент явилась дворцовая стража. После выяснилось, что какой-то нехороший человек донес на всю компанию. Несостоявшихся новобрачных разлучили, а Валентина приговорили к смертной казни. Пока он томился в одиночной камере, за ним ухаживала слепая дочь тюремщика. Узник вылечил ее, и девушка, прозрев, сразу же влюбилась в него. Но довести свой роман до логичного завершения, им было не суждено, поскольку в ситуацию опять-таки вмешались злые силы. Валентина торжественно повели на смерть, а девушка, в свою очередь, получила от целомудренного жениха первую и единственную записку, нежно подписанную "Твой Валентин".

— Печальная история, — всхлипнула ведущая и радостно продолжила: — А теперь давайте послушаем звонки наших слушателей. Как они собираются праздновать сегодня день святого Валентина.

Заслышав бубнеж радиослушателей про нехватку денег и фантазий, я быстро переключилась на "Love-радио".

— Все вы слышали легенду о святом по имени Валентин, — вкрадчиво поведал ди-джей. — Однако помимо этой романтической истории, существует и другая версия возникновения дня всех влюбленных. Считается, что все пошло от римского праздника Lupercalia, посвященного богини необузданной плотской любви. Вау! — на секунду он сбился с утвержденного текста. — Это невинное с виду мероприятие обычно выливалось в настоящую вакханалию. О! За несколько дней до начала оргии ее участники посылали друг другу записки с предложением хорошенько повеселиться и предаться новым формам любви. Постепенно разгул приобрел такие масштабы, что священники всерьез забеспокоились. Наверное, от зависти! — предположил ди-джей от себя. — В итоге было принято решение превратить необузданные сексуальные игрища в нечто более приличное. Так появился романтический и немного печальный ритуал: теперь людям официально дозволялось лишь признаваться друг другу в любви, а остального — ни-ни. Какой тут, право, праздник…

Щелк-щелк. "Мелодия".

— …Так, со временем появились валентинки — красиво оформленные любовные записки. Правда, и тут дело не обошлось без грустного предания. Говорят, что в XIV веке за какие-то проделки герцога Орлеанского поместили в тюрьму. Тюрьмы герцог не боялся, а вот одиночная камера навевала на него непреодолимую тоску. От нечего делать опальный аристократ начал переписываться с женой, ежедневно отправляя ей пылкие любовные послания. По мере того, как вдохновение иссякало, они становились все короче и короче…

Щелк. "Русское радио".

— Алло! Ирина? Вы в прямом эфире! Вы уже придумали, как поздравить своего молодого человека?

— Какого из них? — голос молодой пэтэушницы резанул по уху.

— Всех!

— Ну, — протянула Ирина. — Это они должны меня поздравлять!

— Логично! Спасибо за ваше мнение! А теперь хорошая песня для всех Иркиных пацанов. Ребята, не забудьте поздравить такую классную девушку! Хе-хе.

Щелк-щелк. "Европа плюс".

— И снова — тема дня. Все, что вы хотели знать о дне всех влюбленных, но боялись спросить. Кстати, а почему боялись? А по кочану! Просто это мы такую тему придумали. Ха-ха. Почему не слышу аплодисментов?! То-то же. Итак, ближе к телу. То есть я хотел сказать, ближе к теме. Итак! В наши дни праздник всех влюбленных оказался довольно выгодным коммерческим проектом. Трудно себе представить, сколько открыток, шоколада в виде сердца, мягких игрушек ежегодно сметается с прилавков. Особенно популярны плюшевые медвежата. Зайки мои, почему же вы так любите медвежат? Давайте послушаем… Борис, вы любите медвежат?

— Я предпочитаю зайчатину.

— Ха-ха!

Щелк-щелк. Радио "Ретро".

-..Чтобы поздравить своих любимых, люди придумывают самые неожиданные вещи: устилают постель лепестками из роз, купают продрогших фемин в подогретом шампанском, нанимают самолеты, чтобы признаться в своих чувствах в городском масштабе, наконец, просто пишут оригинальные любовные записки. Каждый развлекается в меру своей фантазии и возможностей. Всеобщая любовная лихорадка заражает даже самых неромантичных и прагматичных граждан. К примеру, Билл Гейтс, невзирая на собственную занятость, все же нашел минутку, чтобы отправить свою валентинку по электронной почте. Вот молодец! Знаете, почему Билл Гейтс сделал это? Да потому что оказаться в стороне от празднования Дня Святого Валентина — это признак дурного тона и плохого воспитания. Тем более, под эгидой этой замечательной даты можно быстро и эффективно решить свои личные проблемы: помириться с подругой, признаться в любви, наконец, найти очередного сексуального партнера. 14 февраля — это второй после Рождества праздник, когда люди ждут чуда. Кажется, что вот-вот и оно, наконец, произойдет. Невероятное количество мелодрам и любовных романов только подогревает эти чувства. Неслучайно, многие откладывают на этот день самые ответственные решения в своей жизни: важные объяснения, помолвки, заключение браков. В прямом эфире у нас новобрачные. Оля и Рома.

Щелк-щелк. Опять "Русское радио".

— Довлатова, а тебя муж уже поздравил?

— Ха-ха!

— Поздравил, иначе чего бы она, дорогие радиослушатели, так радовалась?!

— Чижов, а ты хоть знаешь, как надо это делать?

— ЭТО? Знаю, конечно!

— Фи, как пошло! Я про поздравления. У нас многие мужчины почему-то воспринимают этот праздник как предтечу восьмого марта.

— Предтечу?

— Перестань! Дай, текст сказать! А то на нас спонсоры обидятся. В лучшем случае любимой дарится шоколадное сердце и три гвоздички и неловкий поцелуй в щечку. В худшем… Вспоминается, к примеру, не в меру заботливый папаша, который 14 февраля приобрел в подарок дочке огромного плюшевого зверя, а на робкий вопрос жены: "А мне?", снисходительно ответил: "Дура, это же день всех влюбленных. А ты кто? Же-на". Так вот, чтобы жена не чувствовала себя дурой, отправляйтесь в магазин нижнего белья "Шалости Лемура".

— Вот-вот, — перебил Довлатову соведущий. — На прошлый День всех влюбленных один мой хороший приятель посетил этот магазин, а потом заявился домой, к жене. С подарком. И обнаружил от нее "валентинку": "Дорогой! Я на корпоративной вечеринке по поводу св. Валентина. Люблю, целую. Буду утром. Ужин в холодильнике".

— Будто женщина не может погулять!

— Погулять-то она может, но…

От полной безнадеги я переключилась на "Радио Шансон". Может, хоть там проигнорируют эту тему? Мечты, мечты…

— И все же, как бы там ни было: глупо стесняться своей любви и ее проявлений. Как гласит народная мудрость — если нельзя, но очень хочется, то тогда можно. Так что смело отбросьте врожденную скромность и застенчивость, и поздравьте своих любимых с днем Святого Валентина. Поверьте, они это обязательно оценят! Существенную помощь влюбленным оказывают мобильные телефоны. Вы можете отправить сообщение с признанием тому, с кем не решаетесь заговорить, причем, не подписываясь. Или же воспользоваться нашим предложением: позвоните и поздравьте любимого человека…

Щелк-щелк. "Love-радио".

— … Не стойте на пороге у высоких чувств. Как вас звать величать?

— М-м… Джокер, — я застыла, услышав стертый голос.

— Как это романтично! Вы, наверное, любите играть?!

— Люблю.

— А какие игры вы любите?

— Я люблю играть с людьми. Живыми.

— Вы поняли? Джокер любит игры с живыми людьми. Оригинально! Скажите, Джокер, как же вы поздравите своего любимого человека? Надеюсь, он у вас есть? Так как же? Что? Алло? Алло? Я не понял. Очень плохо слышно. Ну, вот, отключился. Тем не менее, мы продолжаем принимать ваши звонки… Ведь у нас сегодня профессиональный праздник!

Хорошо, что ди-джей не расслышал то, что сказал Джокер.

— Скажите, Джокер, как же вы поздравите своего любимого человека? Надеюсь, он у вас есть? Так как же?

— Я ее убью.

Позади мне посигналили. Конец пробке. Поехали.

Я открыла окно и выбросила розу на проезжую часть.

К черту романтику.

Хотя, если вдуматься, розу было жалко.

Она как раз ни в чем не виновата.

ГЛАВА 15

День святого Валентина считается праздником студентов. Так уж у нас сложилось: студенческая братия всегда влюблена и открыта для новых чувств и ощущений. А уж пропустить подобный праздник и вовсе нелепо: девочки подсчитывают знаки внимания, мальчики изощряются в поздравлениях. Это раньше было вполне достаточно подарить плюшевого медвежонка с шоколадкой, сегодня юные сердца требуют дорогостоящих презентов.

На факультете царили полный разброд и шатания. Студенты думали о чем угодно, но только не об учебе. На фоне флирта, цветов, воздушных шариков, цветов и разноцветной фольги от шоколадных конфет три фотографии в черных рамках выглядели нелепо, как и короткий некролог на стене. Смерть выровняла углы этого любовного треугольника: фотография Николая оказалась посредине, по бокам лица его жены и любовницы. Одна — красивая и улыбающаяся. Черты другой даже на цветном снимке казались серыми и зернистыми.

— Может, их лучше убрать? — рядом остановился профессор Самойлов. — А то как-то стыдно перед мертвыми. Словно на потребу выставили.

Я кивнула:

— Вы правы, Игорь Павлович. Сейчас распоряжусь.

Он словно и не слышал, стоял, ссутулившись.

— Коля был лучшим моим студентом, — только сейчас я заметила, как резко постарел Игорь Павлович. Под глазами желто-синие мешки, в уголках рта залегли глубокие складки, словно у загнанной собаки, виски поседели. Он явно пил последние несколько дней. Лицо опухшее, а запах алкоголя не смог заглушить даже аромат дорогого одеколона. Костюм мятый, рубашка грязная, галстук жеваный и слишком яркий. — Лучшим студентом… Я так на него надеялся.

— Игорь Павлович, с вами все в порядке? — я коснулась его рукава.

— А? — он затравленно посмотрел на меня. — Конечно, все в порядке. Просто увидел фотографию, разнервничался. — Он шумно высморкался в несвежий платок. — Я ведь с вами давно поговорить хотел, Стефания Андреевна, а повода не выдавалось. Хотелось как-то по-человечески предупредить вас.

— О чем?

— Я написал заявление. Увольняюсь. По собственному желанию. Вы уж меня простите, но не могу я больше здесь работать. Слишком тяжело все это. Стар, наверное стал для таких эмоциональных встрясок.

— Почему? У вас проблемы со здоровьем.

Самойлов криво улыбнулся.

— Скорее, мои проблемы носят моральный характер. Неловко как-то выносить сор из избы, но вы ведь не подпишете, если я не объясню, так?

— Не подпишу, — согласилась я. — Такими специалистами, как вы, не бросаются. Их ценят, холят и лелеют. Хотя, признаться, в последнее время, не до этого было. Пройдемте ко мне в кабинет и поговорим спокойно.

— Воля ваша!

В кабинете Самойлов немного успокоился. И даже внешне расслабился, на мгновение, напомнив того ловеласа, перед чьим обаянием не могла устоять ни одна факультетская девчонка. Но вот снова нервно моргнул, и видение рассеялось.

— Так в чем проблема?

Самойлов помолчал, подбирая слова, потом нехотя произнес:

— Проблема в моей бывшей жене и ее любовнике. Мне неприятно их видеть вместе, неприятны сплетни, которые гуляют по факультету, неприятны насмешки и намеки студентов. Поэтому я принял решение сменить место работы. Как видите, Стефания Андреевна, все очень просто. Уходить не хочу, привык к вам, к факультету, но такая травля не по мне.

О связи Марьяны Серовой и Михаила Швабы я узнала совсем недавно. Эти двое действительно вели себя слишком вызывающе. Их то и дело заставали в аудиториях в довольно пикантных позах. Причем, как мне показалось, больше старалась Марьяна. Либо ей не давала покоя сомнительная слава покойной Варвары Громовой, либо она таким образом стремилась отомстить бывшему мужу. Дескать, видишь, старый козел, чего лишился по собственной глупости.

— Игорь Павлович, стоит ли принимать такие поспешные решения? Через три месяца Марьяна получит диплом.

— Но Шваба-то останется, — усмехнулся он. — И потом Серовой придется сдавать выпускной экзамен. Мне. На глазах у всех. Не представляю, как я все это выдержу.

"Раньше надо было думать, когда заваривал всю эту кашу", — подумала я, но тут же осеклась. В конце концов, у меня нет никакого права его осуждать. Случилось то, что случилось. И теперь нужно придумать, как выйти из этой ситуации. Терять Самойлова мне не хотелось. При всех своих недостатках он великолепный преподаватель и ученый. Пусть и теоретик. На практике все его познания в психологии и яйца выеденного не стоят. Эх, сопьюсь я на этой работе. То трупы. То скандалы. Ни одного спокойного дня.

Я молча подошла к бару, налила коньяка в два бокала. Один протянула Игорю Павловичу. Тот принял его без пошлых отказов, с молчаливой благодарностью.

— Я всегда знал, что вы наш человек, Стефания. Извините, что без отчества. Но за коньяком эти формальности излишни. К тому же разговор у нас с вами такой неожиданный получается… доверительный что ли. Ну, за день всех влюбленных. Пусть им земля пухом будет.

Оригинальный тост, ничего не скажешь.

— Вы знали об этом треугольнике? — без обиняков спросила я.

Самойлов не стал отнекиваться.

— Знал, конечно. И очень сочувствовал Николаю. По собственному опыту знаю, как тяжело запутаться в двух женщинах. Но в моем случае оправданием служила иллюзия любви, а Епишин… Одну Епишин не любил, другую, обожая, ненавидел. Это я вам говорю как дон-жуан со стажем. Как профессионал, если хотите. А Епишин был дилетантом. Крапивина привязала его случайно. Любой игрок должен иметь свой талисман. Вот Лена и стала таким талисманом.

— Зачем он на ней женился?

— Да пьян был, — просто ответил Самойлов, согревая коньяк в ладонях. — Да и выиграл в тот день немало. Спать с ней не мог, претило, а отблагодарить хотелось. Вот и поставил штамп в паспорт. Наутро эйфория прошла: ситуация как в рекламе — ё-моё, что ж я сделала. Ан поздно! Врямя вспять не повернуть. Мы проходим, а время остается. Несправедливо, но ожидать от судьбы справедливости, по меньше мере, глупо. Вы знаете, Стефания, я ведь сначала подозревал Елену исключительно в корысти. На чужом горбу да в калашный ряд. А потом понял. Она действительно любила Николая. Пусть и придуманного, но любила. И делить ни с кем не хотела. Но пришлось. Без Варвары, Барби, Коля просто не мог. Обожал, с ума по ней сходил, но простить не мог. За то, что могла переспать с любым мужиком. И вроде умом понимает, что сама Варвара в своей болезни не виновата, а простить не может. Так и мучался. Может, он на Крапивиной и женился из детской мести. На шлюхах не женятся. Со шлюхами спят.

Интересно, он скажет, что тоже был любовников Громовой? Хотя это и является секретом Полишенеля, но не исключено, что промолчит. Однако Самойлова потянула на откровенность.

— Знаю, о чем вы подумали, — в бокале уже плескалась вторая порция коньяка. — Грешен был, и сам перед Барби не устоял. А как узнал про ее секрет, брезгливо прогнал. Зря. До сих пор себя ругаю. Потому что более чистого и светлого человека я не знал и думаю, что больше уже не узнаю. Она ведь совершенно одинокой была. Пока родители в политику играли, ее дядя в порнографических фильмах использовал. Тут у кого угодно крыша поедет. Знаете, что самое любопытное в ее поведении? Она не умела отдаваться по принуждению. То есть сама ложилась под кого угодно, хоть под бомжа вонючего, хоть под политикана продажного. Но если кто-то тянул за собой, настаивал, мгновенно зверела. Я потом не поленился, почитал кое-какие труды, и вот что вам скажу. Причины этой болезни нужно было искать не в физиологии, а в психологии. Это как сказка про царевну-лягушку. Полюби ее искренне в зеленой шкурке, так она и красавицей обернется. Коле ближе всего удалось подойти к ней. Варя ему почти поверила. Почти. Дурацкое слово.

— А Марьяна?

— А что Марьяна, — поморщился Самойлов. — Симпатичная стервочка. Даже до стервы еще не доросла. Но в постели просто гениальна. И все. За душой ничего. Пустота. Такой угар, как у меня, случается со многими. Я принял страсть за любовь. Теперь расплачиваюсь. Вот только про жену мою ничего не спрашивайте. Все равно ничего не скажу. Устал я от этой темы.

— Игорь Павлович, а почему у вас такой ник странный — Мурка?

Профессор хрипло рассмеялся.

— Песня у меня про Мурку самая любимая. Вот и назвался. Марьяна много про форум рассказывала, стало любопытно: дай, думаю, сам попробую. Создам мистификацию. Вот и придумал себе странного героя — Мурку. А потом втянулся, привык. А уж когда с Марьяной разошелся, то форум и вовсе в отдушину превратился. Часами оттуда не вылезал. Иногда, знаете, до смешного доходило. Вечером на самые интимные вещи разговариваешь, а утром зачет или экзамен у этого человека принимаешь. Но именно это мне и нравилось.

— Вы и с Джокером общались?

Вопрос Самойлову не понравился. Более того, даже испугал. Пальцы дрогнули. Глаза забегали. На желтоватом лбу выступили капельки пота.

— Мы все с ним общались, — осторожно сказал он, прощупывая мою осведомленность. — Он тоже часто сидел в форуме.

— Игорь Павлович, давайте не будем играть в детские игры. Три человека погибли по вине Джокера. Вы — не только в числе подозреваемых, но и в группе риска. Вам решать, рассказать мне всю правду или промолчать. Выжить или погибнуть.

— Смешная вы, Стефания. Может быть, я только и мечтаю о том, чтобы умереть. Быстро и безболезненно.

— А вы уверены, что Джокер вам окажет подобную любезность? — не удержалась я от иронии. Самойлов в ответ тяжело вздохнул:

— Не уверен. У меня ощущения, что он замышляет очередную гадость.

— В первый раз слышу столь оригинальный синоним убийства.

— Перестаньте, Стефания, у меня нет ни времени, ни желания меряться с вами в остроумии. Задавайте ваши вопросы, и покончим с этим. Если существует возможность пролить свет на эту трагедию, то буду рад помочь.

Мы галантно раскланялись.

— Игорь Павлович, вы получали письмо от Джокера с предложением решить ваши частные проблемы?

Профессор помолчал, перекатывая коньяк во рту. Потом судорожно сглотнул и обреченно кивнул.

— Было такое письмо. Примерно два месяца назад. Мне предложили решить мои проблемы. Быстро. Анонимно. Конфиденциально.

— И?

— И я ответил Джокеру. До сих пор ругаю себя за это.

— Что вы написали?

— Я написал, что главная проблема моей жизни — это бывшая жена и ее любовник. И я бы хотел от них избавиться?

— С помощью убийства?

— Нет, что вы, как вы могли о таком подумать! — и столько неискренности было в его голосе, что я переспросила:

— С помощью убийства?

Произносить вслух очевидное даже не потребовалось. Пальцы, заскрипев, сжали ножку бокала.

— Я всегда думал, что я порядочный интеллигентный человек, соблюдающий все библейские заповеди. Не навреди. Не прелюбодействуй. Не убий. Первая жена уверяла, что лучшего мужчины природа еще не создавала. Глупый и сомнительный комплимент, конечно, но я верил. И вдруг все изменилось. Почти в одночасье. Однажды я проснулся, пошел в ванную комнату, начал бриться и вдруг заметил, что старею. Вчера был молод, а сегодня начал стареть. Страх перед старостью — один из самых сильных, Стефания. В двадцать думаешь, что молодость будет вечной, нужно только время от времени менять батарейки — привычки, женщин, работу и друзей. В тридцать испытываешь первый шок: батарейки уже не помогают, тебе все сложнее не спать по ночам, совершать приятные сердцу безумства, а следы усталости не смыть даже самым дорогим средством. В сорок — начинается паника. Жизнь проходит так быстро, что боишься не успеть. И потому ломаешь весь прежний уклад. Яркие костюмы, веселые вечеринки, ссоры с женой и поцелуи украдкой — все это наполняет твою душу радостью и предвкушением чего-то лучшего. Но лучшее, как правило, не наступает. Только худшее. Как в моем случае.

— Вы говорите о Марьяне?

— О ней. Когда моя жена погибла, я растерялся. Смерть Алины расставила все по местам. Я очень переживал, Марьяна вела себя очень странно, я бы даже сказал — агрессивно, настаивала на быстрой свадьбе. Я сначала отнекивался, но она меня убедила, что если мы поженимся, то с нее снимут обвинения.

— Что за бред?!

— Сейчас мне действительно это кажется бредом, но тогда… По-моему, она даже мне что-то подмешивала в еду. Постоянно кружилась голова, в глазах двоилось. Я ничего не соображал. Даже как в Праге оказался, не помню. Вроде как ссо следователем разговаривал, и вдруг на этом золотом мосту стою. А в Питере мою жену хоронят. Так на кладбище и не пришел. Не могу. Не пускает что-то. В общем, мы поженились. И началась вторая часть Мерлезонского кошмара. Марьяна мне изменяла, чуть ли не в открытую, а потом потребовала написать в ее пользу завещание. Даже не завещание, его ведь и отменить можно, а дарственную. На все и сразу.

— Вы согласились?

— Нет, конечно. Дело шло к разрыву. А уж когда меня стал шантажировать ее любовник, то я сам подал на развод.

— И вдруг пришло письмо — панацея от всех проблем.

— Стефания, я тогда был просто не в себе. Честное слово. Убийство показалось идеальным выходом из положения. Ведь в любой момент может произойти несчастный случай. Быстро и безболезненно.

— А самому слабо?

— Слабо. Я не мог даже подумать, что способен на преступление. То есть теоретически — да, конечно. Но практически… Я совершенно не уверен, что в нужный момент смогу затянуть петлю на шее человека или же нажать на курок. Я так Джокеру и написал. И добавил, что единственным — цивилизованным — орудием убийства мне видится яд. Но только в крайнем случае.

— Он вам ответил?

— Нет! И знаете, я даже испытал облегчение. Не взял греха на душу. Марьяна жива и здорова. Я вне подозрений.

— Ошибаетесь, — мы оба вздрогнули от бесстрастного голоса Сухорукова. Он вошел так бесшумно, что я даже не могла сказать, сколько времени он здесь находился. — Два часа назад Марьяна Серова была найдена мертвой в вашей квартире. Вам придется ответить на мои вопросы, гражданин Самойлов. И вам, Стефания Андреевна, также рекомендую просветить следствие относительно некоторых фактов, которые вы утаили.

Ответить мы не успели. В кабинет ворвался Шваба.

— Сволочь! Ты убил ее!

Одним прыжком он достиг профессора и вцепился ему в горло. На подмогу Самойлову бросились какие-то люди. Я сидела на диванчике и тупо смотрела на происходящее, словно видела второсортный боевик с предсказуемым финалом. Только в этом случае нельзя прокрутить пленку ни вперед, ни назад.

— Убью!

Незакрытая бутылка с коньяком качнулась и от удара упала на светлый ковер. Янтарная жидкость, булькнув, оросила густой ворс. Самойлов хрипел, когда от него оттаскивали рыдающего Швабу. Сухоруков тихо матерился. По-моему, больше всего его в данный момент беспокоила судьба "Хенесси". Впрочем, остатки ему все же удалось спасти. Я автоматически протянула следователю свой бокал.

— День Святого Валентина, мать вашу! — выругался Сухоруков. В кабинет заглянул Субботин, но, увидев, следователя тут же ретировался. Правильно. Попадать под горячую руку сейчас не надо. Впрочем, не все разделяли здравую мысль.

— Эфа!

Я обернулась на знакомый голос.

— Улыбочку!

Глаза ослепил яркий свет.

Жизнерадостный Жданов щелкнул еще несколько кадров и невозмутимо пробрался ко мне сквозь оруще-визжащую толпу:

— Привет!

— Привет!

— Хорошо выглядишь!

— И ты неплохо!

— У вас опять труп? — нежно улыбнулся я.

— У нас опять труп! — печально подтвердила я.

— Дела! — Жданов задумчиво дернул себя за ухо, соображая, потом снова улыбнулся и деловито спросил: — Ну, хоть роза понравилась?

ГЛАВА 16

22 января.

Сегодня мне приснился странный сон. Рассказывать свои ночные грезы, как известно, дело неблагодарное. Ну и что! Мой дневник, что хочу, то и делаю! Сон был легким и прозрачным, как размытая акварель. Даже если дотронешься самой мягкой и тонкой кистью, то изображение смажется и пропадет.

Я не знаю, как это получилось, но Петербург оказался поделен на четыре квадрата. Лето. Зима. Весна. Осень. Четыре времени года, запертые в свинцовом неприступном городе. Пока в одних районах облетала желтая листва и лил дождь, в других — смеялось изумрудное лето. Снег и холод соседствовали с первым теплом и мелкими нарциссами.

Инстинктивно вступила в Лето — мое любимое время года. Шла и радовалась солнцу, подтаявшему сливочному мороженому и новым модным босоножкам на высоком каблуке. Народ осторожно меня, словно боялся прикоснуться. Когда я смотрела им в глаза, они отворачивались, когда хотела прикоснуться, отшатывались, как от прокаженной. Здесь я была чужой, и чувствовала это.

Весной все повторилось. Меня не приняли, исторгнув в Осень. Но и здесь никому не было до меня дела: у каждого свой путь, а мой тянулся к белой снежной кромке, на острие которой лежал густо-алый бутон розы. Я потянулась к нему, но поскользнулась, не удержав равновесие, и покатилась сломанной куклой куда-то вниз, навстречу своим липким страхам. А я-то надеялась, что с помощью Джокера смогла избавиться от них навсегда.

И снова Петербург, только теперь черный и мертвый. Над Охтинским мостом кружили огромные вороны. Время от времени они падали в желе невской воды и выныривали оттуда, заляпанные кровью. Кровь шариками ртути падала на мост, выжигая в нем дыры.

Куда бы ни бежала, всюду меня встречала тишина. Одна, совершенно одна! Так было и так будет. Не помню, как оказалась во дворе того проклятого дома, как повернула к железной двери и нажала на ледяную кнопку звонка. Дверь распахнулась почти сразу. Сильные мужские руки, пахнущие сексом и табаком, схватили меня за шиворот и потащили по знакомой лестнице. Я больше не плакала, прижимая к груди смятую изломанную розу, а просто ждала очередной встречи со смертью.

23 января.

11.00

Мне не повезло с родителями, зато повезло с родным дядькой. Наша история, наверное, могла бы показаться довольно удачным сиквелом "Лолиты", если бы он не был порномагнатом, а я бы не страдала нимфоманией. Нимфетка из меня получилась так себе, да и дядя на Гум-Гума, тоже, скажем, никак не тянул. С того момента, как я рассталась с невинностью, у нас с Крэшем (так я его называла) установились сексуально-деловые отношения. Украдкой от родителей я снималась в его фильмах, получая за это вполне приличные деньги. Приличные, конечно, по тем временам. Своих дядька никогда не обманывал, тем более малолеток. В этом отношении у него сложился своеобразный кодекс чести. Поручик Ржевский, мать его!

Иногда он водил меня на концерты симфонической музыки и в музеи — повышать духовный уровень. Уровень, признаться, годами оставался на прежнем уровне, потому что в музеях мы оба выдерживали первые десять минут хождения оп залам. До концертов и вовсе дело не доходило: Крэш застревал в буфете. А я симфоническую музыку с пеленок терпеть не могу, чего не скажешь о хорошей выпивке.

Его единственная страсть — кино — была для меня вечной соперницей в борьбе за внимание. Хороший фильм действовал на Крэша сродни наркотику: из зала он выходил, шатаясь, расширенные зрачки почти не реагировали на реальный мир. Он жил в целлулоидной пленке и был готов в ней умереть, признавая лишь тех, кто смог бы за ним последовать. И меня бы утянул, если бы я вовремя не опомнилась.

Уже потом я себя неоднократно спрашивала, какие чувства испытывала к Крэшу. Любовь? Ненависть? Или же рабскую благодарность за то, что он меня не только замечал, но и допускал в свою жизнь. Поначалу, да. Во мне теплилась щенячья нежность: именно так еще слепой кутенок тычется носом в большого и надежного хозяина в надежде получить блюдце подогретого молока. Ради Крэша и его блюдца с молоком я была готова на все. И он это знал. Сволочь! Знал и использовал меня, как дешевую игрушку.

Говорят, все люди делятся на два типа — манипуляторов и манипулируемых. Первые берут от жизни все, что могут, используя окружающих, вторые вынуждены им подчиняться. Я — из второго разряда. Человек второго сорта, не умеющий сказать "нет" даже тогда, когда от этого зависит его жизнь.

Как же так получилось, что Крэш — самый родной мне человек, стал непримиримым и опасным врагом?!

16.00

Я помню тот странный зимний день. С утра сумрачный и слякотный, напряженный, как мужская плоть. Снег валил крупными хлопьями, засыпая щербатый асфальт. Я слонялась по квартире, с тоскою поглядывая на телефон. Крэш не звонил уже несколько дней. Мне так его не хватало! Интересно, что бы сказала моя правильная и порядочная мать, узнав, о наших с ним противоестественных отношениях?! Наверняка бы, вот всем обвинила меня. Меня! Мол, это ты соблазнила мальчика. Для нее он всегда оставался мальчиком. Крэш был эталоном, несмотря ни на что. Ни его порнодетище, ни постоянные скандалы, в которые он регулярно вляпывался, словно в собачье дерьмо, не могли разуверить матушку в нежной, искренней и очень чувствительной душе ее братца. Наверное, она, как и я, также подпала под его магическое обаяние, а потом привыкла находиться в тисках обожания и подчинения. Господи, как он нами вертел! Отец шел на подлог, мать на шантаж, я… Я шла на что угодно, лишь бы быть рядом с ним.

Крэш… Крэш… Язык по-прежнему перекатывает горько-сладкое имя во рту, и оно, словно леденец, становится все меньше и меньше, постепенно теряя свой остро-кислый вкус. Наверное, когда-нибудь наступит момент, и я забуду его и снова научусь жить. Когда-нибудь. Но не сейчас.

В тот день он все-таки мне позвонил. Пьяный, хриплый, растрепанный даже по телефону.

— Барби, ты мне нужна!

Я умирала от этих слов и тут же возрождалась птицей Феникс:

— Срочно! Ноги в руки и ко мне!

— Крэш! Я так скучала!

— Я знаю! Быстро!

— Крэш, милый…

— Ты не поняла, племяшка? — когда он злился, то всегда меня так называл. — Я сказал — быстро!

Через несколько минут, накинув шубку, я уже неслась по лестнице. Крэш позвал, и это главное. Остальное подождет. Узкий, словно рваная перчатка, двор. Мимо остановки, прямо к мосту. Снег слепил глаза желтыми бликами фар, волосы рассыпались и намокли, икры немели от напряжения, чувствуя каждую выбоинку асфальта — каблуки скользили на тонком льду. Пара раз меня подхватывали чьи-то руки, но я отмахивалась: не мешайте мне бежать и падать, когда там ждет Крэш.

Его студия располагалась по ту сторону Охты. Неприметный обшарпанный дом с грязным подъездом. Жильцов выселили, дом остался. И судьба его теперь была целиком в руках моей мамочки.

Железная дверь, с кнопкой звонка. Я ткнула в него. И упала в объятия Крэша, спасаясь от тоски и непогоды. Он тут же потащил меня вверх по лестнице, шпильки скользили. Я упала и разбила себе коленку, разорвав тонкий чулок. Крэш сердился:

— Шевелись, толстая корова. Давай быстрее. Процесс стоит. Раздевайся! — и стал сдирать с меня шубу. Мех скрипел под его пальцами, и, кажется, даже порвался по шву.

В комнате было жарко и противно. На разобранной кровати лежали трое — двое голых мужчин и полураздетая женщина. Оператор курил у запотевшего окна.

— Значит, так, — почему-то Крэш нервничал, что на него было совершенно не похоже. — Сейчас будешь хорошей девочкой и станешь выполнять команды режиссера. Режиссер — это я! Сделай вид, что для тебя это новость. Вот так, молодец. Ха-ха. Итак, моя супер-детка. План действий такой. Раздеваешься, ложишься к Марго и начинаешь ее лизать. Марго, ты сначала отбиваешься, но потом принимаешь игру. Поняла?

Взгляд женщины — тусклый и больной — не выражал ничего, кроме удовлетворенной скуки. На руке я увидела следы от укола.

— Крэш, она наркоманка, — прошептала я ему на ухо. Для этого мне пришлось встать на цыпочки. — Вдруг она больная? Мы же договаривались, я снимаюсь только с проверенными людьми.

— Договаривались, — на щеках Крэша выступили лихорадочные пятна. — И что с того? Изменились обстоятельства. Ленка, падла, залетела. Жанна укатила со своим пусиком на Канары, Карина вне зоны досягаемости. Вот и пришлось брать эту. Прямо с вокзала. А что делать? Клиент торопит. Мы и так уже из графика выбились.

— Я. НЕ. БУДУ. С. НЕЙ. ТРАХАТЬСЯ! — мой голос звенел от обиды и унижения.

Крэш внимательно посмотрел мне в глаза:

— Будешь, племяшка, куда ж ты теперь от меня денешься? — и подтолкнул к кровати. — Ребята, вы присоединитесь к девочкам позже. Работаем! Барби пошла!

От запаха немытых тел мутило. По ней ползали вши. Я не могла себя заставить к ней прикоснуться. Не могла и все! Да, нимфоманка, да, могу позволить с собой многое, но тут молчали все рефлексы, кроме рвотного. Не могу! Не могу! Не могу! И не хочу? Пожалуй, впервые во мне сработала блокировка либидо. На удивление естественно и просто. Тело казалось легким, почти невесомым. Господи, неужели и у меня появился шанс выпрыгнуть из этого порочного круга?! Неужели я могу стать такой, как все? Ленивой, инертной и асексуальной?! Сделай так, Господи! И я поверю в тебя. Я выйду замуж, рожу двух детей и буду толстеть год от года, стоя у плиты и тазика с замоченным бельем. Мне даже стиральной машины не нужно, Господи! Я больше не сделаю ни одного аборта, и буду спать только с мужем, всего лишь раз в неделю — по субботам или воскресеньям. И только в ночной фланелевой рубашке.

— Да шевелись же ты! — прикрикнул на меня Крэш. Марго приняла упрек в свой адрес, поднялась, и стала неуклюже ласкать мое бедро. По руке ползло насекомое. — Да не ты! Варвара, соберись, что ты прямо, как смольнинская институтка времен царя Гороха. Ты же ее хочешь! Ты всегда мечтала трахаться с женщинами, вот и покажи, как мечты становятся явью. Ну?

Пелена вдруг упала с глаз, и я увидела его таким, какой он и был на самом деле. Рыхловатый, неопрятный и вечно комплексующий мужик, затащивший в постель десятилетнюю девчонку, свою родную племянницу. Порноделец, искалечивший мне жизнь. И не только мне. Может, он и мамочку мою тоже успел обласкать? И папаше девочек до сих пор поставляет? Как знать… Возможно, внезапный проблеск интуиции самый верный.

И вот теперь ради мифического клиента Крэш, дядя Сережа, готов, не задумываясь, подложить меня под грязную наркоманку вместе с ее друзьями. Интересно, как будет называться этот фильм? "Петербургские трущобы-2"? "Наркотики и уличная любовь"? Что он придумает, когда я сдам анализы и пойму, что больше в этой жизни мне не светит ничего, кроме койки в хосписе?!

Я встала с кровати, собрала свои шмотки и направилась к двери.

— Ты куда? — невероятно, но он действительно удивился.

— Домой. Я больше не хочу сниматься.

Мне не понравилось, как он переглянулся с оператором. Было что-то в этом мысленном обмене неприятное и опасное.

— Ты так и уйдешь, не попрощавшись? — ласково протянул Крэш. — И я доверчиво попалась в расставленную ловушку:

— Ты меня отпускаешь?

— Конечно. Ты же знаешь, что я противник любого насилия, как физического, так и морального. Иди. Я тебя не держу. Только поцелуй меня, как прежде. Я буду скучать по твоим поцелуям.

И я сделала этот шаг. Всего лишь один. В память о том, как он был мне дорог. Прикоснулась губами к его щеке и даже не почувствовала укуса укола.

В глазах завертелось, поплыло. Стало горячо и трудно дышать, последнее, что я запомнила, была жесткая щетина его щеки, мелькнувшая перед глазами, и все пропало в оглушительной темноте.

…Возвращение в реальность показалось долгим, растянутым на переживания и боль. Наконец, сухое горло издало слабый хрип, и я открыла глаза. Провела рукой по лбу, не понимая, почему пальцы такие липкие. На мне была разорванная шуба, тоже липкая, в странных бурых разводах. На коленях лежал окровавленный нож.

Не понимая, я тупо огляделась. В углу — разбитая камера. Механически я отметила, что исчезла кассета. На полу, почти у моих ног, лицом вниз лежал оператор. На его спине ухмылялся уже почерневший разрез. Мертв. Окончательно и бесповоротно. Пальцы дрожали, когда я подняла тяжелый острый нож. Он расплывался у меня перед глазами. Рука уцепилась за деревянную ручку, словно за спасительную соломинку.

Мертвой была и Марго. В уголке ее искривленного рта застыла струйка крови. Правая рука со следами уколов придавила шею одному из актеров, чье посиневшее лицо не выражало ничего, кроме удивления. Второй, скорчившись, затих у кровати.

На лестнице послышались шаги. В полуоткрытую дверь влетел Крэш. Споткнувшись на пороге, выругался.

— Что ты наделала, идиотка?

Пальцы инстинктивно уцепились за нож. Слова же застыли в пищеводе: я едва могла дышать.

— Ты их убила! — Крэш приблизился ко мне, брезгуя дотрагиваться до измаранной шубы. — Дура! Я же сказал тебе ехать домой, зачем ты вернулась?

— Ку…да… Вер…ну…лась?

— Сюда! Куда же еще? Если ты здесь, то вернулась сюда. Понимаешь? Совсем обкололась? Сначала устроила скандал, потом людей зарезала. Где ты ножик взяла?

Если бы я сама знала. Странное это ощущение — ничего не помнить. Кусочек за кусочком складываешь свою память, как абстрактную мозаику, и только в самом конце понимаешь, что главного — последнего — пазла-кусочка нет, он где-то затерялся. А без него и сути не уловишь. Вот я блуждала по каким-то катакомбам, пытаясь вспомнить, что произошло, где я взяла нож и как одного за другим убивала этих людей. Картинка не складывалась. Пусто. Страшно. И непонятно. Почему они мне не сопротивлялись? Ведь если на тебя идет человек с ножом, пусть и сумасшедшая девчонка, ты все равно будешь отбиваться, ведь так? Хорошо, я могла справиться с женщиной, мы приблизительно одного телосложения. Но с тремя мужиками? Я их зарезала, как свиней, а они даже не хрюкнули. И кассета… Кассета не давала мне покоя. Черт, если бы тогда так не кружилась голова! Если бы тогда меня не мутило! Если бы тогда все не плыло перед глазами! Слишком много условий для столь явных улик! И все равно, если бы… Я бы, наверняка, уловила, поняла, что произошло в заброшенном доме на Охте.

— А…г-де… касс-тета? — язык с трудом производил каркающие звуки. Крэш не сразу меня понял.

— Какая кассета, дура? — на его влажном лбу собрались глубокие складки. — Ты о себе лучше думай! Сейчас сюда милиция нагрянет!

— В камере должна быть кассета! Он же снимал, — голос выправился и даже стал похожим на человеческий: — Он снимал фильм!

— Не было никакой кассеты! — рявкнул Крэш, скрывая свою растерянность за приступом гнева. — Не было фильма! Мы уже все закончили, когда ты вернулась.

— И?

— Вот! — он обвел рукой комнату. — Вот, что ты наделала! Порезала, их как свиней перед Рождеством.

Что-то в нем было неправильное, но что именно, я не улавливала. Мысли путались. Мне казалось, что я участвую в смутно знакомом спектакле, где роли загодя расписаны и уже сыграны, еще минута-другая. И актеры выйдут на поклон к зрителю. Те, кто остались в живых. Крэш и я.

— Собирайся! Сейчас сюда приедет милиция! — он потащил меня по лестнице, я по-прежнему сжимала в руке нож. Машина Крэша была припаркована к самому подъезду, заднее сиденье заботливо застелено полиэтиленом, чтобы я не измарала обивку. Сверху он накинул старый плед.

— Прикройся, не дай бог, менты остановят.

Я приехала еще засветло, а сейчас стояла кромешная темень. Сколько времени прошло с момента моей отключки? Несколько часов? Сутки? Двое суток? Спросить у Крэша я побоялась.

Меня всегда успокаивала скорость. Ветер в глаза проясняет сознание, делая его четким и острым. С моей стороны было открыто окно, я глотала холодный, влажный воздух и складывала кусочки головоломки. Не нужно обладать аналитическими способностями, чтобы, задав всего несколько вопросов, получить правильный и единственно верный ответ. Почему он пригласил на съемки никому не известную наркоманку? Что мне вкололи? Сколько времени я пробыла в бессознательном состоянии? Кто вымазал мою шубу в крови? Кто дал мне в руки нож? Куда делась кассета, и почему Крэш уверяет, что ее не было? Где находился он, когда происходило убийство? Кто сообщил в милицию и сообщил ли? И, наконец, почему я сижу на полиэтилене? Откуда такая домашняя и главное, своевременная заготовка?

Затылок Крэша был прямо передо мной, я могла бы воткнуть в его голову этот злосчастный нож. Но я не убийца! От мысли, что его черепная коробка раскроется под остро-тупым ударом, замутило. Машина вильнула в сторону, и меня вырвало.

— Сука! — сообщил мой родной дядюшка и свернул к моему дому. Фары, мигнув, погасли в темноте. Света в салоне он зажигать не стал. — Машину изгадила! Вечно от тебя одни неприятности! Провожать тебя не стану. Птица не того полета. Советую прикинуться идиоткой и молчать рыбой, иначе сразу окажешься за решеткой. И дай сюда нож. Родителей напугаешь.

Я послушно протянула деревянную ручку — лезвием к себе. Нож скользнул в прозрачный пакет. Руки в перчатках его аккуратно завязали.

— Пшла вон!

Я и пошла. Вон. Ступенька за ступенькой навстречу испуганным возгласам и отчуждению. Быть парией в доме не так уж и трудно, намного сложнее быть парией в собственной жизни. Впрочем, можно привыкнуть к любому кошмару.

ГЛАВА 17

Кошмар продолжался еще два часа. Профессор, на чьей шее появились темные пятна, хрипел и плакал. Шваба тоже плакал и тянулся к Самойлову, угрожая отомстить. Сухоруков пил мой коньяк и время от времени прикладывал руку к сердцу. Жданов украдкой снимал, невзирая на строжайший запрет следователя. В дверях толпился любопытствующий народ. А потом все разом стихло. Я очнулась в маленьком уютном кафе. Напротив сидел мой избавитель-папарацци и потягивал свой любимый мартини. Передо мной также томился бокал с долькой лимона на краешке. Эстеты, блин!

— Как мы здесь оказались? — в висках бились острые молоточки, в пересохшем горле першило.

Невозмутимости Жданова можно было позавидовать:

— Обыкновенно. Ножками. Вниз по лестнице. Ты что ни разу не была в факультетском кафе?

— Была, но очень давно, — призналась я. — Мне неловко обедать в присутствии студентов, а кофе секретарша готовит. Слушай, а с каких тут пор спиртное подают? — во мне не ко времени проснулся взыскательный декан.

Он пригубил "бьянко":

— Пиво всегда было, даже, когда я учился. Про остальное — не знаю.

— А мартини? — я рефлекторно пригубила. На коньяк — это, конечно, то, что надо. Не пройдет и часа, как меня развезет. А ведь впереди еще вечеринка на Крестовском острове. О-о!!! За что мне такие мучения?!

— Мартини здесь не продают, — успокоил меня фотограф. — Я вообще-то тебе бутылку в подарок принес. На день Святого Валентина. Думал, посидим, как люди, поговорим о прекрасном. И вдруг такая катавасия. Так что извини, пришлось откупорить. Да и тебя нужно было в чувство приводить. Шутка ли, такой стресс?!

— А как нас выпустили? Неужели следователь не возражал?

— Следователь — это тот пьяный дяденька? — весело уточнил Сашка. — Он взял с меня честное-пионерское, что мы будем сидеть в факультетском кафе и ждать, когда он соизволит к нам спуститься. Так что торопиться нам некуда, Стефания, придется коротать время за чашечкой кофе и мартини. Может, тебе салатик какой-нибудь взять? — встревожился он вдруг. — А то ты совсем зеленая…

Я чуть не прослезилась от такой заботы, и уже через пару минут вяло перемешивала крабовое чудо с довольно странным названием: "Последний романтик". И то правда, если много пьешь, то закусывать надо.

— Не многовато ли трупов для одного факультета? — небрежно бросил Жданов, когда с тарелки исчезла половина "Романтика". — Кто-то открыл сезон охоты?

— Открыл, — подтвердила я. — Более того, могу тебя обрадовать: ты в списках подозреваемых.

— Я?! — такое изумление и Качалов бы не сыграл. — За что такая честь, Эфа?

— На форуме был? Был! С убитыми общался? Общался! Ведешь себя странно? Странно! Вот ты и подозреваемый.

— Очуметь! — восхитился Сашка. — Всегда знал, что женская логика — оружие массового поражения. Но чтобы такое оружие, в первый раз вижу. Ну, допустим, я в числе подозреваемых. Так чего ты со мной откровенничаешь? Может, я только и выжидаю момента, чтобы убрать тебя как опасного свидетеля. Твой мартини отравлен. Да и в салатик, пока нес, тоже стрихнину успел всыпать. Вместо соли.

— Обиделся? — участливо спросила я. Молоточки в висках стучали уже намного тише и мягче. — Я бы тоже на твоем месте обиделась. Но если ты не подозреваемый, то тогда автоматически становишься потенциальной жертвой.

— То есть? — злое веселье с него слетело в один момент.

— А то и есть. Все участники вашего виртуального кружка — Белоснежка, Мурка, Капитан Блэк, Мессалина и другие оказались втянуты в опасную игру, которую затеял Джокер. Он знает про вас все. Вы не знаете о нем ничего, кроме ника. Он управляет вами и убивает одного за другим. В живых остались ты, Шваба, Самойлов и Субботин. Допустим, я тебе верю, и ты к этой игре на вылет не имеешь никакого отношения. Тогда в числе подозреваемых остаются трое. Кто-то из них — Джокер. Но кто?

— Ты слишком торопишься, Эфа, — спокойно проговорил Жданов и налил нам еще мартини. Я зачарованно смотрела, как тугая золотисто-зеленоватая жидкость медленно стекает по стенке бокала. — Начинать надо не с этого. Да и меня бы я не советовал исключать из списка подозреваемых. Вдруг Джокер — это я.

Я сделала вид, что не заметила издевки в последней фразе и уточнила:

— С чего, по-твоему, надо начинать?

— С мотива, разумеется, — Жданов кивнул кому-то, перебросился парой беглых слов и вновь повернулся ко мне. — Начинать надо с мотива. Кому нужны эти убийства? Джокеру? Но зачем ему их убивать? Что между жертвами общего?

Я напрягла свои аналитические способности:

— Первое. Они все были знакомы, и я бы даже сказала, что очень близко знакомы. Трое составляли классический любовный треугольник: муж — жена — любовница. Марьяна была лучшей подругой любовницы. И также одной из составляющей другого любовного треугольника. Второе — все они участники факультетского форума. Третье — у всех существовал свой "скелетик", от которого они мечтали избавиться. И, наконец, четвертое. Не могу утверждать наверняка, но думаю, что все вы примерно два месяца назад получили странное предложение от Джокера. Тот, кто дал на него согласие, уже мертв.

— Предложение? — не понял Жданов.

— Да, своеобразное письмо счастье и анкету, заполнив которую ты автоматически становился участником в игре. Или скажешь, что не получал?

— Отчего же? Было такое письмо. Я еще тогда посмеялся: что за бред?

— И не ответил?

— Нет, конечно. Я разве похож на идиота? — он уставился на меня неправдоподобно честными, прозрачными, глазами. — К тому же бесплатный сыр бывает только в анонимной мышеловке, тем более, если этот сыр приходит тебе по электронной почте под видом спама. Но вот кто действительно ответил, так это Шваба.

— Откуда ты знаешь? Вы разве друзья?

— Мы знакомы, — уклонился от прямого ответа Сашка. — Мне он помог в одной неприятной истории. А я не люблю чувствовать себя обязанным.

— Ты имеешь в виду историю с Вариными фотографиями?

— Растрепал, значит, — расстроился мой собеседник. — Нет, ты только не подумай, ничего криминального там не было. Варвара попросила сделать несколько снимков, м-м, откровенного содержания. Я подумал и согласился.

— Почему?

— Деньги были нужны. Я сейчас квартиру снимаю. А цены такие, что можно сразу удавиться. Так что иногда приходиться выполнять различные заказы: то обнаженку снять, то заседание какого-нибудь женского сообщества. Тьфу! Терпеть не могу фотографировать жующих и пьяных женщин, особенно если они при этом в благотворительность играют. Извини, накатило. Вчера был на такой вечеринке, еле ноги унес. Повестка дня — как помочь бездомным детям. Бархатные платья, бриллианты, голые руки, плечи, спины — ей-богу, лучше сразу на нудистский пляж, там хоть картина намного эстетичней. Повестку обсуждали ровно три минуты. Постановили, что надо помогать. Кому и как — детали, к тому же цыгане на сцене запели. Бабоньки перепили халявной водки, и ну, за мужиками в зале гоняться. Кто поймает — того и добыча. А мужиков в зале всего двое (фотограф не считается): Женя Шлагбаум, тощий и нервный, и его товарищ по бизнесу — Алекс Гравич, толстый, лысый дядька. Как они улепетывали, ты бы только видела! Шлагбаум впереди, а Гравич колобком позади перекатывается. Бабы в раж вошли и орут: "Ату! Ату!".

— Догнали?

— Что? — Жданов так углубился в неприятные воспоминания, что не сразу услышал мой вопрос.

— Догнали?

— Ага! — на его лице мелькнула довольная мальчишеская улыбка. — Догнали и затоптали и покусали. И еще исцарапали. Много ли одиноким женщинам для счастья нужно? Вот только эти сволочи мне опять не заплатили.

— Так им же теперь на лекарства зарабатывать надо, — успокоила я его. — Шутка ли? Сорок уколов от бешенства!

— А вот Варвара в плане денег была щепетильна, — Жданов перескочил на нашу тему. — Даже, когда фотографии исчезли, словом не упрекнула, напротив, себя винила.

— Подожди, — встрепенулась я. — Тебя же на счетчик поставили!

— Кто? — удивился Сашка.

— Ее родители. Если не найдешь того урода, кто эти фотографии в Интернет скачал, то они тебя сами в асфальт закатают.

— Ну и выражения у тебя, Эфа! — поморщился фотограф. — Такие только в дешевом сериале и услышишь. Вариных родителей действительно знаю, я несколько раз по их просьбе фотосессию делал. Но вот, что касается угроз, то в первый раз о них слышу. Да и фотографии в Интернет никто не сливал. Я проверял. В прессу они тоже не просочились. И тут все чисто. А негативы украли из моей сумки за полчаса до того, как я их передал Варе. Оставил на кафедре у Миши. Вернулся — сумка расстегнута, все на месте, кроме негативов. Так что Барби пришлось довольствоваться только отпечатанными снимками. Никто мне не угрожал, никто не ставил, как ты выражаешься, на счетчик. Кто вообще рассказал подобную чушь?

— Шваба, — растерялась я.

— Очень интересно! — вид у парня был, прямо скажем, озадаченный. — Врать-то ему зачем?!

— Стоп! Я и сама запуталась! Ты же сам сказал, что он помог тебе в одной неприятной ситуации. И не стал отрицать, что история эта связана с Вариными фотографиями. Ну?

— Ну! Ты меня неправильно поняла. Помог он мне с адвокатом. Когда негативы пропали, я всерьез испугался. Барби — девочка известная, всплывут снимки в каком-нибудь из журналов, я же буду виноват. Вот и попросил Мишу посоветовать дельного адвоката — у него много знакомых из этой области. Тот свел с нужным человеком. Юрист посоветовал, как "обставиться" в такой ситуации, а заодно и Варвару проконсультировал. Она ведь тоже переживала, боялась, что родители узнают о наших художествах.

— А зачем ей были нужны эти фотографии?

— Она подарок для Епишина готовила — ню-альбом. На добрую память. Глупо, но трогательно. Коля ведь за границу собирался. Грант хороший получил. Уже чемоданы паковал.

— Слушай, а, может, Шваба и украл негативы?

— Вряд ли, — Жданов взглянул на часы. Мы остались в кафе одни, а Сухоруков все не шел. — Он со мной тогда вышел. Кофейку попить. Кафедру запер на ключ. Никуда не отлучался. Только на секунду отошел, чтобы поцеловать Марьяну. У них, знаешь ли, роман был.

Ну-ну! Передать ключи любимой — дело секунд. Чтобы вытащить негативы, времени потребуется чуть больше, и оно у Марьяны было. Замечательный план, ничего не скажешь. Одного не пойму, зачем Швабе эти пикантные фотографии?!

— Эфа, ты извини меня, но мне пора на съемку, — Жданов неловко поцеловал мне руку и почти бегом направился к выходу. Как внезапно появился, также и исчез. Мы остались с бутылкой мартини один на один. Остатки "Последнего романтика" не в счет.

У стойки буфетчица пересчитывала выручку и одновременно что-то ворковала в мобильную трубку. Тихая музыка. Свечи на столах. Я чертила на салфетке кривые линии и думала о мотиве.

Вариантов было несколько, и все они меня, по правде говоря, не очень-то и устраивали. Во-первых, у этой серии убийств вообще могло не быть никакой логики. Представим, что один из четверых — законченный психопат, для которого чужая смерть сродни экстазу. Убивает, потому что нравится. Вот тебе и мотив. В эту схему не укладывалась вся подготовительная работа. Письма, записки, беседы на форуме.

Второй вариант. Убить хотели кого-то одного, остальные — для отвода глаз. Тогда мотив действительно должен быть серьезным: деньги (шантаж?), ревность, шантаж и ревность, и так до бесконечности. Сюда подходит вся палитра человеческих чувств. Вопрос только в том, кого именно хотели убить? Наиболее подходящей кандидатурой видится Варвара. Но и Епишина не следует сбрасывать со счетов. Впрочем, если вдуматься, то для убийства Крапивиной и Серовой также могли найтись причины. Снова тупик.

Третий вариант. Месть. Почему бы на минутку не представить, что все четверо умудрились кому-то сильно насолить, за что, собственно, и поплатились. По-моему, неплохая версия. Только мое скудное воображение никак не может себе представить, какую обиду они нанесли Джокеру? И зачем тогда рассылать эти дурацкие письма "счастья"?!

Была и четвертая версия, согласно которой мстили не убитым, а мне. Разыгравшаяся паранойя меня нисколько не смущала: в жизни всякое бывает, а вокруг столько злопыхателей, что впору самой подумать о симпатичной могилке на уютном сельском кладбище. Тьфу, что за мысли в голову лезут! Только этого сейчас не хватало.

Гениальная идея пришла некстати, и именно этим фактом мне сразу же и понравилось. Если Магомет не идет к горе, то придется самой горушке отправиться на поклон к Магомету. Выманить Джокера не получается. После сегодняшнего убийства он вообще может лечь на дно (нет, все-таки Жданов прав: у меня отвратительный лексикон!). Единственно возможным способом его выманить представляется охота на живца. А кто у нас как не я, тот самый живец?! Пришло время славной охоты! Завтра же отправлю Джокеру сообщение с мольбой о помощи. А там посмотрим, куда эта кривая вывезет. Я бы занялась этим уже сегодня, но нужно еще было отправиться на романтический бал. Иначе родичи меня до пенсии попрекать будут.

Так, решено! Пойду им навстречу. Переодеться, правда, все равно не успею, но к середине празднества буду. Тем более, что меня ждет лимузин.

Взглянув на часы, я поняла, что о лимузине придется забыть. 23.20. А ждали меня, помнится, домой к 19.00. Воспитали Золушку на свою голову.

Черт! И на своей машине не доедешь: выпила прилично. Придется такси вызывать.

Машина приехала на удивление быстро. Видимо, в этот поздний час, кроме меня, было мало желающих кататься по ночному городу. Снег, дождь — нормальная питерская погода. Никуда не хочется ехать, тем более, в сторону Крестовского острова. Ресторан я приметила издалека: украшенный красными шарами-сердечками, он вибрировал на февральском ветру, вздрагивая от огней, музыки и гула человеческих голосов.

На пороге, широко расставив ноги, стоял охранник.

— Ресторан закрыт. Частная вечеринка.

Мне потребовалось несколько минут, чтобы донести до секьюрити одну ценную мысль: частная вечеринка устроена в мою честь и оплачивается мной же. Он задумался. Потом просветлел лицом и сказал "ага". Но при попытке войти стальная рука схватила за джинсовый воротник:

— А приглашение?

Пришлось потратить еще несколько минут, чтобы разъяснить ему вторую ценную мысль: если вечеринка устроена в мою честь, то зачем мне приглашение? На этот раз он не стал улыбаться, а просто сказал "ага".

И снова цепкие пальцы схватили меня, на этот раз за волосы.

— Ну что еще?

— Так вечеринка-то давно идет! Опоздали!

— А мы пресса, — знакомый голос я восприняла, как спасение. — А пресса всегда запаздывает. Девушка со мной. Пропустите. — По носу охранника ударило красное удостоверение с надписью "ПРЕССА".

Он нахмурился, но сакраментальное "ага" все же произнес. Нас пропустили.

— Ты всегда появляешься, как чертик из коробки? — спросила я Жданова у гардероба. Он галантно помог мне снять куртку.

— Я всегда появляюсь вовремя. И это главное.

— Ты не говорил, что сюда собираешься?

— Ты тоже. Так что мы квиты и оба здесь. В газете дали поручение снять это событие и написать в ближайший номер.

— С каких это пор газеты стали интересоваться частными вечеринками? — усомнилась в его искренности я.

— С тех пор, как богатые люди начали выписывать женихов с разных уголков страны. Хотелось бы посмотреть на невесту, ради которой это все и затеяно. Наверное, страшна, как смертный грех.

— Смотри, — спрятав улыбку, разрешила я. Жданов не понял.

— Куда смотреть?

— На меня, балда. Можешь, даже сфотографировать, разрешаю. Только ракурс нормальный выбери. В профиль я хуже получаюсь.

До него вдруг дошел весь комизм ситуации.

— Надо ж так проколоться! Знал бы, сидели бы с тобой, мартини допивали.

— Я его с собой захватила, — скромно сообщила я. — Ладно, пойдем, я тебя с организаторами познакомлю, возьмешь у них лучшее в своей жизни интервью. Эксклюзив гарантирую.

Я не учла только одного, что наше появление вызовет эффект разорвавшейся бомбы. Начать с того, что мы оба были не одеты. То есть одеты, но не по случаю. Я в своем универсальном дениме, Жданов — в черных джинсах и черно-белом пуловере с сомнительной надписью на груди. Светлые волосы контрастировали с моей темно-рыжей гривой. Его молодость подчеркивала мою зрелость. У него в руках фотокамера, у меня — початая бутылка мартини. Как сказали бы близнецы: "Полный упс"!

Гости выглядели намного скромнее — вечерние платья, смокинги, бриллианты с сапфирами, бокалы с шампанским. Запах духов и сигар столкнулся с чужим ароматом — опасности, скандала, дешевого табачного дыма и мятной жвачки, которую я жевала так, что рисковала вывихнуть себе челюсть.

Музыка смолкла. Разговоры оборвались. Женихи с любопытством уставились на вновь прибывшую Золушку. Впрочем, без меня они явно не скучали: женщин было много, и все с надеждой выйти замуж. Зная мой характер, родичи заранее подстраховались. Терпеть не могу быть в центре внимания. Я шутливо поклонилась, щедро плеснув мартини на натертый паркетный пол, и потащила Жданова к знакомой группе: представлять журналиста (брачному агентству пиар не помешает) и выслушивать законные упреки по поводу своей черной неблагодарности.

Упреки родичи оставили на потом, постеснявшись незнакомого человека. Интервью согласились дать тут же, не сходя с места. Я поймала благодарный взгляд Саши и улыбнулась, ретируясь. Теперь можно перевести дух и чего-нибудь съесть: после дневных событий на меня напал настоящий жор. Вновь заиграла музыка, гости начали общаться, а я подползла к фуршетному столу. Хорошо еще, что родня отказалась от банального банкета: столы в форме "Г" и "П" не располагают к дружескому общению, зато прибавляют пару сантиметров в талии уже на следующее утро. Положив себе в тарелку всяких деликатесов, я переместилась к окну. Там, в небольшой нише стоял удобный диванчик и маленький столик. М-м, как я люблю роллы!

— Ваше появление, Стефания, было ошеломляющим. Вы, как Золушка, появились в полночь и затмили всех своей красотой.

Без всякого любопытства, я посмотрела на незнакомца:

— Золушка появилась на балу часов в десять вечера, а в полночь уже сидела в тыкве и бухала с мышами, отправив фее-крестной жалостливую телеграмму. Информацию об ее сногсшибательной красоте также считаю сомнительной. Мы с вами знакомы?

— Лично — нет, но я о вас много слышал, — от него веяло спокойствием и невозмутимостью. Любопытный кадр. И что любопытно, мой ровесник. Своих — я мгновенно чую. То ли мы одними смесями во младенчестве питались, то ли одни и те же мультики смотрели в перерывах между хоккейными матчами, то ли на нас так повлияла Олимпиада-80, но есть нечто, объединяющее всех нас, тридцатилетних. Мы — промежуточное поколение. "Совок" пополам с перестройкой. Свобода, разбавленная эпохой гласности. Наверное, в юности мы получили слишком много противоречивой информации, чтобы научиться делать быстрые и правильные выводы. Цинизм вперемешку с сентиментальностью и почти детской наивностью, табу и вседозволенность, клубок противоречий в строго отведенных социальных рамках — все это когорта тридцатилетних. Поэтому и лица у нас такие… узнаваемые. Мы одной — постперестроечной — крови.

— Вы — жених? — энтузиазма во мне не прибавилось ни на йоту.

— По счастью, нет, — мы оба вздохнули с видимым облегчением. — Получил приглашение на двоих, но пришел один.

— Что так? — я проглотила очередной ролл в соевом соусе и зажмурилась от удовольствия.

— Так получилось. В декабре развелся, — в его голосе не было ни радости, ни сожаления, сухая констатация фактов.

— А как вас зовут?

Он замялся, словно подыскивал себе наиболее подходящее имя:

— Максим…

— Максим?

— Максим Исаев, — выпалил он и покраснел.

— А почему сразу не Штирлиц? Это звучит куда как оригинальней! — не удержалась я от иронии. Или самомнения не хватило?

Он промолчал. И чего я на него взъелась? Ну, не хочет человек называть своего настоящего имени, что тут такого? Может, он опасается, что его окольцуют прямо на месте, или имя у него слишком известное, или, наоборот, неблагозвучное. Бонифаций, к примеру. Надоело быть Боней, вот и решил взять себе звучный и красивый псевдоним. Что ж, имеет полное законное право. Может, и мне сменить себе имя? Была Стефанией, стала — Анастасией. А фамилия? М-м… Какую ж выбрать фамилию? Взгляд упал на бутылку с красным вином. О! Монастырская. Почему бы и нет? А то все Эфа да Эфа. От размышлений отвлекло обиженное сопение сбоку. Штирлиц.

— Не обижайтесь, Максим, — я старательно изобразила виноватую улыбку. — День был тяжелым, поэтому и срываюсь без повода. В конце концов, какое мне дело до того, как вас зовут. Ну, вот, опять нахамила.

Он молча принял мои извинения, но не ушел, продолжал топтаться рядом. Как сказал граф Калиостро в небезызвестном фильме, люди делятся на два типа: те, кто нужен мне, и те, кому нужен я. Исходя из этого немудреного постулата, можно сделать логический вывод: ему что-то от меня нужно. Вопрос только, что именно.

— Чем занимаетесь? — без ложной скромности облизала китайские палочки и отхлебнула мартини. Тьфу, какая гадость!

Он заметно обрадовался:

— Именно об этом я и хотел с вами поговорить. Вы очень умная женщина, Стефания, — комплимент тяжелым камнем лег на душу. Когда мужчина так говорит, значит, у него сугубо деловые намерения. Бедные, бедные родичи. — Дело в том, что я писатель.

Если он и ожидал приступа восхищения, то непростительно ошибся. Восхищения не последовало. Это раньше представители творческих профессий — писатели, журналисты, художники — воспринимались как что-то экзотическое, но очень престижное. Ах, я видел живого писателя! Ах, живой журналист взял у меня интервью! Ах, состоялась выставка непревзойденного мастера! А теперь? Куда ни плюнь — всюду богема. В газетах размышления о творчестве, в телевизоре — проекты от создателя, в Интернете — подмигивающие лица современных героев. Каждый что-то пишет, что-то ваяет и обижается, когда это что-то не находит своих почитателей. На рынке — переизбыток, в обществе — раздражение от массовых творческих потуг.

Больше всего меня умиляет самомнение этих товарищей: написал книгу — уже писатель, нарисовал картинку — художник, подобрал музыку на препарированном фортепиано — музыкант и композитор. Впрочем, о чем это я?! Если на эстраде люди поют без слуха и голоса, то почему хроническим графоманам нельзя писать романы?!

— Всегда мечтала познакомиться с писателем, — лихо соврала и с тоской посмотрела в сторону фуршетного стола, где печалилась запеченная в кляре китайская рыба юй. — В каком жанре творите?

Штирлиц слегка смутился.

— Я пишу любовные романы.

— О! — рыба юй сразу же потеряла для меня всякий интерес. — Исторические или современные?

— Всякие. Только вам, наверное, это не очень интересно. Такая умная женщина, как вы, предпочитает серьезную литературу, а не книжные поделки о похождениях белокурой Годзиллы.

— Вы автор романов о Годзилле? — взвизгнула я. — Нет, правда?

На его щеках появился довольный румянец.

— Вы читали?

— А то! Причем постоянно ломала голову, кто пишет — мужчина или женщина: по вашему псевдониму и не разберешь.

— Так и было задумано! — Штирлиц смотрел на меня с искренним восхищением. Много ли надо, чтобы понравиться мужчине? Похвали его от души, и все, он твой! — Издатели решили, что это привлечет дополнительных читателей.

— Новенькое пишете? А то после "Годзилла и ее серповидный молот" ничего не могу найти. Правда, продавцы сказали, что серию прикрыли, но я не верю.

— Правильно вам сказали. Серию действительно прикрыли, — он горестно вздохнул и, не спрашивая разрешения, тяпнул мартини прямо из бутылки. — Рынок забит любовными романами. Куда ни плюнь — всюду ночные ураганы, сорванные поцелуи, сбежавшие невесты и мечты одиноких викингов. В то время. Как читатели хотят что-нибудь в традиционном японском стиле. Типа нашумевших романов "Женщина-паук" или "Месть поруганной гейши". Беда в том, что когда это напишешь, выяснится, что книжная мода перекинулась куда-нибудь на Ямайку или, не приведи, господи, в Северно-Ледовитый океан. Вкладываться никто не хочет. Автор-одиночка никому не интересен. Нужен — проект. Проект можно раскрутить, на нем можно сделать деньги, и, выжав до конца, бросить на произвол судьбы. Это одноразовый успех и он конечен, что бы мне ни говорили.

— Но ведь не бросают же!

— До поры до времени. Понимаете, чтобы быть хорошим писателем, нужно не только обладать талантом и стабильностью результата, нужно еще быть независимым. И, прежде всего, не зависимым от издателя.

— Стоп, стоп, стоп! Это оксюморон.

— Не бросайтесь словами, Стефания. Вы еще про синекдоху вспомните. Это жизненные реалии. Объясню вам на примере. Вот я написал роман. Хороший роман, который, смею вас уверить, не посрамит отечественную литературу. Я в него вложился по максимуму и теперь, понятное дело, хочу издать. И не только издать, но и получить за него материальное вознаграждение. Приношу в издательство — мне говорят: старичок, это литература, а пипл, как известно, литературу не приветствует. Ему чтиво подавай. Давай-ка ты нам чтиво и напишешь. Хочешь про Годзиллу, хочешь про Серодусту. Один хрен. Когда издадим и раскрутим, то, может быть, подчеркиваю — может быть, и до твоего шедевра очередь дойдет. Вот первый крючок несвободы. Второй — деньги. Третий — рынок. Вот мне, к примеру, каждый раз говорят, что я плохо продаюсь в периферии. Да и в центральных городах продажи оставляют желать лучшего.

— При отсутствии рекламы и такой обложке удивительно, что они вообще продаются, — фыркнула я.

— О! Читаете мысль, однажды таки высказанную вслух. Но виноват-то я. Меня не заметили, проглядели. В таких случаях аргумент простой — у других обложки еще хуже, так ведь имена-то на слуху. И знаете, что самое обидное, раскрутить можно любого. Это как огурец. Положенный в соленую воду: хочет он того или не хочет, он все равно рано или поздно станет соленым.

— Выходит, с водой не везет?

— Угу! И с банкой, — отшутился он. — Вон некая дама с мопсами утверждает, что пишет по роману в месяц. То есть в день она должна написать шестнадцать тысяч знаков с пробелами, или, чтобы было лучше понятно — семь страниц. Реально? Вполне. Вот только творчество в знаках не измеряется. Сюжет нужно не только придумать, но и логически, а главное — психологически — выстроить. Придумать можно все, кроме психологии. В этом и есть сложность. Только тогда, попав в психологически выверенную обстановку герои заживут сами по себе. Ты будешь просто сидеть за рабочим столом, наблюдая и записывая, пока сознание не скажет пальцам "Стоп!". И тогда они замрут над клавиатурой, остывая и ноя. Экран погаснет. На день, два, неделю — неизвестно. Не знаю. Роман сам диктует сроки, сюжетные повороты и финал, иногда ты даже не знаешь, как именно закончится твоя история.

— Постойте, а как же заявление некоторых авторов, что в день они должны сделать определенное количество знаков?

— Заметьте — сделать, а не написать. Есть определенная организация своего труда, с этим не спорю. Но вымучивать из себя положенные семь-десять страниц — это уже, простите, проект. Бизнес, если угодно. Но никак не литература. И к писателю этот бизнес не имеет никакого отношения.

— Только деньги автор получает именно за то, что его книги продаются. По-моему, в вас говорит обыкновенная зависть к более удачливым собратьям по перу, — едко заметила я. — Они добились успеха, а вы так и не смогли перепрыгнуть выше белокурой Годзиллы. Или она тоже литература?

— Нет, — он как-то съежился и сразу постарел. — Годзилла — забавная игрушка, которая к тому же доставляет удовольствие. А, по сути, она — попытка удержаться в книгоиздательском мире, чтобы издать свою настоящую вещь.

— Теперь же вас лишили и этой игрушки, — безжалостно закончила я. — Сочувствую. Причем не только вам, но и себе. Мне не хватает ваших книг. Но давайте закончим с лирикой и перейдем к делу. Так что вы хотите от меня?

— Я пишу детективный роман, и хотел бы взять за основу события, которые произошли на вашем факультете, — мое молчание Штирлиц счел за отказ и заторопился. — Хотите, я и о вас напишу? Вы станете главной героиней.

— Нет уж, увольте. Вам нужна информация?

— Да, только и всего. Я пытался обратиться к следователю, но…

— Вас послали, причем отнюдь не в дипломатичной форме. Все понятно, — почему-то мне сразу стало неинтересно. — Приходите в институт, думаю, слухов, сплетен будет вполне достаточно для того, чтобы написать не только детективный, но и фантастический роман. Я договорюсь, чтобы вас не только пропустили, но и оказали полное содействие. Кстати, Максим, а как вас зовут на самом деле?

Ответить он не успел. Я обернулась, привлеченная шумом и застыла от удивления. Смазливый красавчик лет пятидесяти, перекинув через плечо, уносил бесчувственную Клару. Дед в разорванной рубашке пытался его остановить. Я бросилась ему на помощь, но опоздала. Красавчик оттолкнул Карла и, издав вопль победителя, унес прочь свою добычу. Дед попытался подняться, но поскользнулся на апельсиновой шкурке и упал. Я протянула ему руку, он сердито отмахнулся:

— Это все ты виновата! Ты! Все из-за тебя!

И вытер разбитый нос.

— А ведь он прав, — родичи неслышно подошли сзади. — Пришла и сразу же испортила такую вечеринку. Ну, что ты за человек такой!

И я снова не нашлась, что ответить.

Бабушку мы нашли на улице. Клара сидела на скамейке и блаженно улыбалась.

— Пьяная, что ли? — подозрительно спросил Фима.

— Она только сок пила, — сообщила Соня, тревожно глядя на бабулю. — Апельсиновый. В больших количествах он может вызвать расстройство желудка, но чтоб расстройство психики, да так сразу… Ох, не нравится мне ее улыбка.

Дед рванул к жене, комкая в руках ее шубку.

— С тобой все в порядке? Он тебя не обидел? Накинь шубу, дорогая, простудишься.

Бабушка небрежно взяла протянутую накидку, встала со скамейки и с королевской надменностью посмотрела на побитого супруга:

— Знаешь, Карлуша, я, кажется, с тобой развожусь, — и гордо пошла по дорожке к белому лимузину, подметая подолом вечернего платья серебристый снег.

Мы остолбенели.

Губы Карла Ивановича дрожали, худенькие старческие плечи тряслись.

— Она пьяная, — успокаивающе пробормотал Фима, обняв деда. — Проспится и все забудет. Вы же столько лет вместе.

Карлуша горестно покачал головой, размазывая сжатым кулаком упрямые слезы.

— Нет. Если она сказала, то значит, уйдет. Я всегда этого боялся. Держал ее, держал, а сейчас расслабился. Вот вам и результат. Разжал пальцы, она и улетела. Навсегда.

ГЛАВА 18

Утро добавило новые краски в ночной кошмар. В доме запахло разводом и разделом совместно нажитого имущества. После бурной ссоры с безутешным супругом, Клара торжественно переехала в гостевую спальню, отправив ее прежнего постояльца — Кешу — ко мне. Из чувства солидарности Кеша громко воспротивился и остался жить в гостиной, громко сетуя на отсутствие достаточного количества вместительных шкафов, а также на вероломство отдельных товарищей. Под последними, ясен пень, скрывалась моя скромная персона. Что было, на мой взгляд, совершенно, излишне. В конце концов, я никого не просила устраивать в мою честь этот дурацкий праздник с кучей приглашенных гостей. Более того, несмотря на свое скептическое настроение, я все же туда пришла, хоть и немного опоздала. Кто ж знал, что так получится? Доводов разума никто не слушал. Народу было не до того.

Со мной перестала разговаривать вся семья, включая Гену, Жбана и пираний. Эти золотистые твари гордо отворачивались, завидев мое безрадостное лицо за стеклом аквариума. Если так и дальше дело пойдет, то я умру от одиночества. Оказывается, быть парией в собственной семье — не слишком радостное событие. Остальным было куда как интереснее.

Близнецы с блестящими глазами следили за взрослыми. Для них игра в расставания была пока что в диковинку. Ольга дулась на меня и Клару. На меня — по привычке, на Клару исключительно из вредности — ибо не надо чужих женихов отбивать. Соня уговаривала бабушку одуматься и вернуться в семейное лоно, Фима подносил деду валерьянку пополам с виски. Дед покорно выпивал эту гадость, впадал в буйство и грозился покончить с собой в день венчания своей неверной жены. Кеша путался под ногами и рассуждал о превратностях любви. Улита яростно мыла на кухне посуду и обвиняла мужчин во всех своих грехах. А Клара… Бабушка без конца названивала своему ипотечному пупсику и шокировала окружающих, наверно, милыми, но уж слишком интимными глупостями.

На этом мои горести не закончились. Желтушные газеты вышли с многообещающими заголовками "Любовь на старости лет" и "Кровавый вечер всех влюбленных" и с большими фотографиями, запечатлевшими финальный выход в свет нашего рокового треугольника.

Интернет повизгивал, смакуя подробности вечеринки, и делал ставки на дальнейшее развитие событий. Прогулявшись по сайтам, я узнала много нового о себе и своих домочадцах. В свете этого информация о бабушкином соблазнителе, господине Крупинине, представлялась более, чем сомнительной. Пятьдесят девять лет. Президент крупнейшего банка. Не женат. Богат. Любвеобилен. Репутация — дон-жуан. Специализация — молоденькие блондинки. С замужними дамами принципиально не имеет никаких дел. Ну-ну… Чем дальше в лес, тем злее партизаны.

Клара, конечно, время от времени напоминает о том, что она натуральная блондинка и уверяет, что платиновые кудри у нее до сих пор свои, но по возрасту, как ни крути, в нимфетки она точно не годится. Зачем, спрашивается, столь опытному соблазнителю затевать такие непристойные игры?! Зачем тащить старушку в романтическую неизвестность, а потом бросать ее тут же, на заснеженной скамейке в шелковом вечернем платье? Зачем давать деду в лоб, если все равно не претендуешь на его супругу? И вообще, причем тут бабуля, если это была моя вечеринка?!

Но с другой стороны, я ведь не чувствую за собой никакой вины. И если люди не отдают себе отчет в своих поступках, значит, лично я помочь им никак не могу. Все, вопрос закрыт! К столь адекватному восприятию событий меня подтолкнул новый роман Стэна Мо "Гений на полставки". Это, конечно, не приключения белокурой Годзиллы, но…

"Иногда очень трудно сказать "нет", особенно когда окружающие требуют, чтобы ты выдавил из себя это благодарное и ненавистное слово — "да". Собственно, за что благодарить? В первую очередь, за проявленное внимание к твоей скромной персоне. Ведь тот, кто обращается за помощью, как правило, мнит себя спасителем твоего времени. А ты не мог бы… Я вздрагиваю, когда слышу эту фразу, но почему-то всегда отвечаю утвердительно — конечно, какие проблемы! Потом не сплю ночами, выполняя за благодетеля его работу, нянчу чужих детей и поливаю чужие цветы. И при этом злюсь. На себя, который не смог вовремя сказать "нет", на них, уверенных в своей правоте, на время, не приученное сжиматься подобно латексу. Когда я злюсь, я становлюсь умнее и свободнее. Поднимаюсь вверх над обстоятельствами и людьми, и радостно кричу "нет".

Хомут обязательств — ноша порядочного человека. Это его амплуа. Если пообещал — надо сделать. Даже если необходимость в таком обещании давно отпала. И о тебе до поры до времени забыли.

Я коллекционирую свои обещания. И в этом моральном гербарии только одно "нет". Наверное, я был пьян, когда произнес заветное слово. А, протрезвев, взял его обратно. Рассказать? Щеки сразу же покрылись стыдливым румянцем. Ночь. Улица. Фонарь. Аптека. Ко мне подходит некрасивая девушка и, маскируя собственное смущение, спрашивает:

— А вы могли бы со мной переспать? До утра я совершенно свободна.

Густые черные волосы, перехваченные дешевой резинкой, на большом лбу, обязанном своей формой водянке, первые морщины, искривленные губы, не знавшие ни помады, ни поцелуев. Ноги буквой икс. Мешковатая одежда — элитный секонд-хенд. На правой ноге — стрелка. Она изгибается, пропадая в унылом и потрескавшемся от времени и грязи ботике. Обкусанные ногти. Ей, наверное, тридцать. И она девушка. И она хочет переспать с тем, кто только что вышел из аптеки. Ночь. Улица. В руках у меня презерватив. Я вызываю у нее доверие. Она где-то читала, что мужчина с презервативом должен вызывать доверие.

— А вы могли бы со мной переспать?

Я смотрю на этот огромный и страшный лоб. Она сейчас как пружина. Тронь — и тут же ударит. Несмотря на доверие и клубничный кондом в серебристой упаковке. Я представляю естественную преграду, маму за стенкой, утреннее "спасибо", переходящее в признание в любви и говорю ей:

— Нет.

Она жалко улыбается и переходит через улицу. Я стою под фонарем с просроченным презервативом. Почему я сказал "нет"?

И только наутро, я понимаю, что должен был произнести совсем другое слово. Честное слово. То, которое я сам от себя ждал.

Вы когда-нибудь занимались сексом с собственной судьбой? Да еще, не предохраняясь? Возможно, у той ночи могли быть последствия, и моя жизнь повернулась бы совсем иначе. Но я так и не узнаю, чем могла закончиться та случайная связь, родившаяся в свете мокрого фонаря.

Вот только… Только при чем здесь водянка?"

Пальцы бегали по клавишам, выбивая сообщение для Джокера. Обстоятельства располагали к признаниям, настроение — к действиям, сознание боролось со страхом и неуверенностью. За стеной взвизгнула Ольга и разбилась ваза. Тук-тук, Джокер. Выслушай меня. У меня проблема. И мне нужна твоя помощь. Для регистрации на сайте я выбрала нейтральное и вместе с тем, как мне показалось, многообещающее имя — Пиковая Дама. Черт знает почему, Пушкина никогда не любила, хотя и отдавала ему должное. И вдруг всплыло это — Пиковая дама.

Факультетский форум сегодня отличался от себя же, только недельной давности. Оно и понятно: иных уж нет, а те далече. Вялые вопросы будущих абитуриентов о том, как лучше сдавать вступительные экзамены. Поиски выпускников прошлых лет. Наглые просьбы дать взаймы. Вакансии случайных работодателей. И никакого следа Джокера. Он молчал. Но я чуяла его виртуальное присутствие: он был где-то здесь, рядом, притаившись в сетевой засаде, выжидал свою новую жертву. В каком из разделом он скорей всего меня заметит? Пожалуй, тема "Администрация в ответе" подойдет идеально.

Я вклинилась в обычный студенческий треп о месте и роли среднестатистического преподавателя.

Болтушка. Я не понимаю, зачем зубрить русские былины, если они потом никогда мне не пригодятся? Какое мне дело до того, как звали дочь Соловья Разбойника? Эй, администрация! Уберите этот предмет из учебной программы.

Азазелло. Позвольте не согласиться с вами. Если вы хотите быть культурным человеком, то должны знать не только имена дочерей Соловья Разбойника (у него их было аж три штуки), но и имена их мужей.

Болтушка. Я не хочу быть культурным человеком, если для этого придется сдавать этой грымзе Тумаковой (вот наградили родители фамилией!) зачет по пять раз.

Крокодильчик. Болтушка, выбирай выражения. В одном из вузов уже случился прецедент: преподы ознакомились с распечаткой студенческих разговоров и исключили особо активных.

Болтушка. Пусть только попробуют! Знаете, кто у меня папа?

Азазелло. Достаточно того, что мы знаем, кто у тебя мама. С чем и поздравляем. Теперь вернемся к теме разговора. Тумакова очень хороший преподаватель, другое дело, что очень требовательный и строгий, она помешана на этой строгости. Я сам пересдавал ей зачет раза 4 или 5, что ли.

Крокодильчик. Счастливчик! Мне пришлось оставить этот геморрой на осень.

Азазелло. Не перебивай и слушай старших! Я думаю, что Тумакова воплощает в себе чисто фашистский тип — в хорошем смысле слова, т. е. не в смысле какой-то примитивной идеологии и политики, а в смысле стиля. Фашизм как стиль, холодный и отточенный. Вот, например, в третьем "Терминаторе" (на полке тут лежит у меня, вспомнил) подобная fascist woman, сравните. Некоторые преподаватели на нашем факультете тоже такие строгие фашисты, но я, пожалуй, о них не буду, это уж как-то слишком, да и обидеться могут.

Пиковая дама. Пардон, что прерываю! А Джокер тут не проходил?

Азазелло. Ничего, будет и на нашей улице праздник. Джокер со вчерашнего дня не проявлялся. А что, очень нужен?

Пиковая дама. Не то слово! Вопрос жизни и смерти!

Крокодильчик. Может, и я на что сгожусь?

Пиковая дама. Может, и сгодишься. Если, конечно, поможешь решить одну проблему. Я знаю, что Джокер на такие штуки мастер.

Болтушка. Не связывалась бы ты с ним, Пиковая дама. А то можешь плохо кончить. Были уже случаи.

Азазелло. Плохой оргазм еще не повод для разрыва.

Болтушка. Пошляк!

Пиковая дама. Так я не поняла, где Джокера искать?

Крокодильчик. Вот упрямая. Посиди в сети, он сам на тебя выйдет. Так что там с Тумаковой, есть шанс, что ее уберут от нас.

Азазелло. Шанс есть, но этой радостью воспользуются уже другие курсы. Мы-то ей все давно сдали. Я до сих пор в поту просыпаюсь от призрака Ильи Муромца и Алеши По-по.

Болтушка. А еще есть профессор Кривонос, он меня так достал… Представляете, за коленки хватал во время экзамена.

Азазелло. Юбку надо надевать, тогда и за коленки хватать никто не станет.

Джокер. Заткнулись все!

Крокодильчик. В чем дело?

Джокер. Я сказал — заткнулись. Вот так-то лучше. Пиковая дама! Ты еще здесь?

Пиковая дама. Здесь. Я жду тебя Джокер!

Джокер. Так что у нас за проблема?

Пиковая дама. Дело интимное, не для факультетской сети.

Джокер. А кто тебе сказала, что ты в факультетской сети?

Пиковая дама. Ну…

Джокер. Не веришь? Тогда открой то же самое окно и посмотри. Там нас нет. Мы здесь. Они там. Я жду.

Я быстро открыла второе окно и вошла в знакомый раздел. Вот чудеса. Все те же на манеже: Крокодильчик, Азазелло, Болтушка, сейчас к ним присоединился профессор Кривонос, утверждавший, что никогда не видел коленок Болтушки. Ни под юбкой, ни без нее. Нас там с Джокером действительно нет. Вот это научно-технический прогресс!

Пиковая дама. Джокер, я снова с тобой. Я верю тебе.

Джокер. Приятно слышать. Так в чем проблема?

Пиковая дама. Мне надо убрать одного человека.

Джокер. Бывает… Совсем или на время?

Пиковая дама. Совсем.

Джокер. И ты готова сыграть со мной в игру?

Пиковая дама. В какую угодно. Только побыстрее.

Джокер. Так приперло?

Пиковая дама. Очень. Что мне надо делать?

Джокер. Ты готова убить человека?

Пиковая дама. Я же сказала, что мне нужно его убрать… Но не своими же руками. Мне необходимо алиби.

Джокер. Будет тебе алиби. Ответь на вопрос: ты готова убить незнакомого человека?

Пиковая дама. Незнакомого? Пожалуй, да.

Джокер. Способ?

Пиковая дама. Мне все равно.

Джокер. Нож? Пистолет?

Пиковая дама. Нож. Я умею им владеть. Меня отец в тайге научил.

Джокер. Интересная девушка. Может, ты и на тигра ходила?

Пиковая дама. Может, и ходила. Ближе к теме. Ты можешь мне помочь?

Джокер. Сначала что-то вроде проверки. От кого ты обо мне узнала?

Пиковая дама. Да о тебе весь факультет говорит. Навела справки. Спросила кое-кого. В общем, узнала.

Джокер. Кого спросила?

Кого? Кого? Я ляпнула наобум, но, как выяснилось, сразу же попала в точку.

Пиковая дама. Субботина.

Джокер. Не лучшая рекомендация, но сойдет. Итак, кого надо убрать?

Пиковая дама. Некоего господина Крупинина, президента "Экс-банка".

Джокер. Оба-на! И чем же он тебе насолил, детка?

Пиковая дама. Он меня бросил. Променял на старуху.

Джокер. У девочки любовная драма? Ай-ай-ай. Нужно помочь девочке. Я всегда был неравнодушен к блондинкам. Впрочем, как и господин Крапивин. Так ты хочешь, чтобы он умер?

Я вздрогнула, прочитав этот вопрос. Словно скальпелем срезали часть души. Стало холодно, страшно и гадко. До господина Крупинина, господи, я даже не знаю, как его зовут, мне не было ровным счетом никакого дела. Он возник ниоткуда и, возможно, уже завтра, исчезнет в этом же направлении. Но из головы не выходили слезы деда и безумство Клары. В конце концов, именно он отчасти виноват в том, что вчерашний вечер не задался, а сегодняшнее утро стало настоящим кошмаром. В любом случае, других претендентов на скорую смерть у меня нет. К тому же, наверняка, у Крупинина есть своя охрана. В общем, покушение вряд ли состоится. А если и состоится, то Клара меня отмажет. Пальцы вновь легли на клавиши — холодные и безучастные.

Джокер. Эй, ты где? Пиковая дама!

Пиковая дама. Я здесь!

Джокер. Ты хочешь, чтобы он умер?

Пиковая дама. Хочу.

Джокер. Он умрет. Это я тебе обещаю.

Пиковая дама. Но у него охрана, профессиональные телохранители.

Джокер. Это моя проблема. И я ее решу.

Пиковая дама. Бесплатно?

Джокер. Совершенно бесплатно. Но в ответ попрошу тебя оказать мне маленькую услугу.

Пиковая дама. Какую?

Джокер. Взамен ты убьешь для меня другого человека. Согласна? Иначе сделка аннулируется.

Пиковая дама. Подумать можно?

Джокер. Можно. Минуту. И она уже пошла.

Я смотрела на экран, не в силах до конца осознать сделанное мне предложение. Я кого-то должна убить. А он взамен убьет Крупинина. И у него, и у меня — алиби. Быстро. Просто. Конфиденциально. И что самое главное, анонимно. Если я сейчас скажу "нет", то он просто отключится. И все. Я никогда не узнаю, кто скрывается под этим ником. Конечно, для профессионала не составит труда отследить, откуда идут сообщения. Но ведь я не профессионал. И потом, что-то мне подсказывает, что идут они из компьютерного зала. А там сейчас, как минимум, двадцать человек. Позвонить охране? Чтобы их всех задержали. А если я ошибаюсь? Если он сейчас сидит за своим компом дома или в интернет-кафе? Спугну. Точно спугну.

Джокер и Пиковая дама — та еще парочка. Тройка, семерка, туз. И Джокер. Думай, Эфа, думай. И кто потянул тебя за язык о ноже. Я ведь даже селедку потрошить не умею — терпеть не могу трогать кухонным ножом даже мертвую плоть. Что уж говорить о живой. Мне иногда кажется, что и помидоры плачут, когда им срезают бока. Господи, Эфа, в какую авантюру ты вляпалась на этот раз?

Джокер. Пиковая дама, ты здесь?

Пиковая дама. Я здесь, Джокер.

Джокер. Ты решила?

Пиковая дама. Я согласна. Кого надо убить?

Джокер. Нежнее. Я предпочитаю слово — "убрать". И у сети есть уши и глаза.

Пиковая дама. Кого нужно убрать?

Джокер. Твоего рекомендателя.

Пиковая дама. Подожди. Не поняла… Субботина?

Джокер. Ты назвала. И чем скорее, тем лучше.

Пиковая дама. Но как я это сделаю?

Джокер. В понедельник вечером он останется в компьютерном классе на дежурстве. Он всегда остается оп понедельникам. Ничего не бойся. Входи в класс и просто зарежь его. Как свинью.

Пиковая дама. А если он услышит? То, как я войду?!

Джокер. Не услышит. Он всегда работает в наушниках. Слушает музыку. Подойдешь и воткнешь в него нож. Вот и все. Нож будет лежать при входе.

Пиковая дама. При входе?

Джокер. При входе в класс. Слева стоит кофейный столик. Там чайник, бутерброды и нож. Столовый. Специально для тебя я его наточу.

Пиковая дама. А если все сорвется?

Джокер. Если все сорвется, то, во-первых, твой заказ аннулируется.

Пиковая дама. А во-вторых?

Джокер. А во-вторых, я тебя убью.

Пиковая дама. Смешно!

Джокер. Ничего смешного. Свое чувство юмора прибереги для другого случая. Я знаю, кто ты. И знаю, где ты живешь. И еще я знаю, что ты не блондинка. Странно, господин Крупинин предпочитает блондинок. А к рыжим у него аллергия. Но, наверное, у тебя есть веские причины желать его смерти. Запомни, если в понедельник ты не убьешь своего нанимателя, то во вторник можешь сама заказать себе траурный венок. Поняла?

И он отключился. Экран мигнул, и наш напечатанный разговор в мгновение ока исчез. Как корова языком слизнула. Я вышла из инета и коснулась вспотевшего холодного лба. Просто "Kill Bill" какой-то. И я в роли Умы Турман, с катаной наперевес. Вот дела, через сутки мне нужно убить человека, иначе убьют меня. Откуда он знает, что я рыжая? Где я прокололась?

Мне казалось. Что наша беседа от силы заняла полчаса. Но за окном давно смурнела влажная февральская ночь. Паузы, раздумья, время для того, чтобы ответ дошел по сети — все это требует не минут, часов. Субботу сменило воскресенье. Завтра я стану убийцей.

Я хлебнула для храбрости очередного горячительного напитка и подошла к зеркалу. На меня смотрела испуганная и усталая женщина. Синяки под глазами, спутанные волосы и лихорадочный блеск расширенных зрачков. Губы обиженно подрагивали. Своей глупой выходкой я ничего не добилась: я по-прежнему не знала, кто скрывается под личиной Джокер, но к тому же умудрилась подставить ни в чем не повинного Женю Субботина. И какой бес дернул назвать его имя? Джокер испугался и решил убрать нежеланного свидетеля. Но почему он испугался? Что такого опасного знает Субботин? Из круга посвященных в живых остались только четверо: Женя, Шваба, Самойлов и Жданов. Кто-то из них убийца. Сердце неприятно кольнуло. Неужели Жданов? Но почему? Он такой милый.

Отражение в зеркале поморщилось: это не аргумент, Эфа. Убийце и положено быть обходительным и милым, только так он может подобраться к своей жертве. И когда она ему улыбнется, он просто ее убьет.

На потолке тенью-бабочкой билась странная мысль. Я встала на цыпочки, протянула руку и притянула ее за трепещущие крылышки. Вот оно! То, что смущало меня с самого начала: почему для Джокера так важен выбор оружия? Всем кандидатам он задавал именно этот вопрос: как именно они готовы убить свою жертву? На мгновение мне показалось, что если я найду ответ на эту загадку, то узнаю имя своего противника. Только бы успеть. Только бы успеть.

ГЛАВА 19

4 февраля.

Только бы успеть, твердила я, когда мне позвонил Коля и назначил встречу в компьютерном классе факультета. Странный выбор, но я подчинилась. Из нас двоих Епишин всегда был умнее. Именно он придумал, как сбежать от накопившихся проблем. Мы оба подали заявки на грант. И оба выиграли — сказались родительские связи. Мать мне так и сказала: "Если ты уедешь и там останешься, то я буду только рада". Ее холеное гладкое лицо озарилось призраком наступающего счастья.

— Ты не будешь по мне скучать? Мама?

Она фыркнула, услышав это обращение, — мама. Ей оно напоминало советский фильм, где коза Гурченко учила уму разуму волка Боярского. В их кругах было не принято любить старые музыкальные фильмы, у них ценился Фассбиндер и Кустурица. Первый мне казался пошляком, второй неумехой, притворившимся на минутку гением. В глубине души я любила Висконти, с его утонченным эротизмом. Иногда казалось, что эти пленки пахнут смертью. Но почему-то очень приятной смертью.

— Я не буду скучать, — мама провела пуховкой по безупречному лицу, а потом подкрасила тонкой кисточкой тонкие губы. — Когда ты уедешь, то я смогу свободно дышать.

— Зачем ты меня родила? — я задала вопрос всех обиженных детей, лишенных любви и ласки.

— Потому что была дурой, — последовал ответ всех недовольных родителей, не желающих делиться любовью и лаской.

Мы стояли друг напротив друга: копия и оригинал. И между нами ширилась идеологически-семейная пропасть. Если сделать шаг, то можно в нее упасть и, может быть, спастись. Но мы остались на месте. Каждая сделала свой выбор. С отцом я даже не стала разговаривать. Достаточно было вспомнить тот кошмарный день, когда он залез мне под юбку под предлогом узнать, какие у меня трусики — обычные или стринги.

Все уже готово к бегству. Мы оба — Коля и я — спасаемся от надвигающейся катастрофы. Вещи собраны, долги розданы, за исключением одного. У каждого он свой. У меня — Крэш. У Николая — Елена.

Вчера я наткнулась на новую книжку Стэна Мо "Любовники зазеркалья". Открылась и тут же захлебнулась потоком слов. Когда человек тонет, он пугается. Мне же страшно от того, как он меня чувствует. Откуда он знает? Кто ему рассказал? Или мои проблемы лишены индивидуальности?

"Мы опять подглядывали сны друг друга. В ночь на пятницу. И оба знали, что они никогда не сбудутся. Я неловко прикоснулась к тебе: подушечки пальцев уколола серебристая щетина. Больно. И вся рука в крови. Красные капли скатывались в миниатюрные шарики и щедрым бисером падали на пол. Ты слизывал их. Меня била сладкая дрожь. Маленькая смерть. Еще, еще…

Одиночные сигналы мобильного будильника. Явь закрыла замочную скважину украденного сна. Сколько теперь ждать, пока мне удастся снова проникнуть в твой мир?! Неделю? Месяцы? Год? Я снова не успела попробовать вкус твоих губ и языка.

Наяву все иначе. Мы по разные стороны баррикад. И нет никакого способа достигнуть примирения. Хотя бы еще на один — последний — сон. Ты — там. Я — здесь.

Знаю, что через несколько суматошных дней эти мятежные сны подернутся пленкой забвения. Мне станет легче, когда наяву я коснусь других — не твоих — губ, и они мне покажутся вполне терпимыми. А в душе снова воцарится логика: чего не дано, того не дано. Но, засыпая, я буду думать о тебе и мучиться вопросом: испытываешь ли ты то же, что и я. Или же ты совсем не помнишь замочную скважину наших ночных грез? И я по-прежнему ничего для тебя не значу?

Говорят, что в день рождения можно просить своего ангела — хранителя о чем угодно. Он исполняет все желания. Ты знаешь, о чем попрошу. Чтобы наутро, в ту самую пятницу, сразу же после звонка будильника раздался звонок телефона. И твой хриплый, почти неузнаваемый спросонья голос, произнес: "Я тоже это видел". Большего мне не нужно — оно в моем украденном сне".

У меня билеты — в Германию. У Коли — в Англию. Я знаю, что, расставшись, мы больше никогда не встретимся. И принимаю эту правду. Наверное, я его люблю. Наверное, он любит меня. Никто из нас не знает наверняка. Сейчас нас объединяет страх перед смертью. Страх перед тем преступлением, которое мы оба должны совершить. Это игра. Смерть на вылет. Или нет, не так, смерть навылет. Как пуля. Но зато потом наступит свобода.

Именно поэтому мы больше с ним и не встретимся. И только сны окажутся той единственной нитью, которая свяжет нас крепче любых других уз.

Я понимаю, что совершила роковую ошибку, приняв предложение Джокера. Но мне так хотелось, чтобы Крэш был мертв, чтобы мой телефон навсегда забыл его наглый голос. Он пользовался мной, как дорогой, но уже грязной тряпкой. Иногда стирал, чтобы не потеряла ни цвета, ни блеска, но краски блекли, волокна истирались. Сколько мужиков я пропустила через себя, пугаясь злополучной кассеты и звонка из милиции. Он говорил. Что меня ищут. Он угрожал, что расскажет милиции и газетчикам. Он требовал повиновения, иначе сотрет меня в порошок. И однажды душа лопнула, как долгий и очень болезненный нарыв. Из раны хлынул желтый гной, отравляя воздух смрадом, а я мечтала о мести. Месть — это блюдо, которое подают холодным? Ничего подобного! Я хотела съесть его горячим, обжигая себе внутренности. И тут — весьма кстати — подвернулся Джокер.

Любой человек готов к убийству. Это заложено в нас генетически. Еще со времен мамонтов и Авеля. Но быть готовым морально и физически — суть разные вещи. Морально я была готова, но физически… Джокер играл со мной, как сытая и довольная кошка, осознающая, что мышь никуда не убежит. Мышь измотана игрой, поэтому не будет сопротивляться, когда острые зубы перегрызут ей позвонки. Все так. Он исполнил мое желание. Не прошло и нескольких дней, как Крэш был мертв. Когда менты к нам пришли, то я предъявила им стопроцентное алиби. Не я его убила, но убила его я. Дилемма? Что-то вроде того.

Но затем пришла расплата. Взамен я должна была убрать (любимое выражение Джокера) моего Колю. Иначе убьют меня. Билеты куплены, визы получены, нас ждут в университетах разных городов. И я должна убрать Колю.

Джокер потребовал невозможного. Кошка не рассчитала мышкины силы. У мышки оказались совсем другие интересы, нежели предполагала кошка. Скажи он пристрелить мать, отца, я бы не стала сомневаться: сделка есть сделка, но Епишин?

И я сломалась. Потерять его навсегда — самый сильный страх из всех, которые я когда-либо испытывала.

Сложно принять решение, но когда ты уже сделал выбор, становится легче. Рассказать или не рассказать? Я позвонила Коле, и мы встретились в нашей маленькой тайной квартирке. Я приехала раньше и ждала его, не включая света. Заслышав поворот ключа, напряглась. Сейчас или никогда.

— Барби, ты здесь?

Заслышав родной голос, я бросилась к нему, зарывшись в мокрую от дождя и снега куртку. Слова опережали сознание, мне казалось, что если не поторопиться, то я могу пропустить что-то важное. Коля рассеянно гладил мои волосы и молчал. Презирает? Ненавидит? Отвергает? Сердце, как мячик в пинг-понге скакало то вверх, то вниз, грозясь разорваться.

— Барби… — мое лицо баюкали теплые дрожащие ладони. — Барби… Я должен убить тебя. Джокер…

Все было понятно и так: Джокер — наш палач и спаситель разыграл свою комбинацию. Бывшие любовники убивают друг друга. Мотивов сколько угодно: от ревности до… ревности. И никто ничего не заподозрит.

— Барби, я должен убить тебя… — его руки поспешно расстегивали на мене блузку. Юбка давно уже лежала на полу. Я переступила через нее, словно через свое прошлое. Белье, пуговки, завязки, ленточки, молнии… Его тело было горячим, почти обжигающим. И невыносимо легким. Как мечта или бытие. Каждое движение было прощанием и прощением. Каждый поцелуй — отпущением прошлых грехов. Каждый его удар — обещанием счастья, которое могло бы случиться и обязательно бы случилось, если бы… Как много их оказалось — этих "если бы". Знаки вопроса и многоточия. — Барби, я должен убить тебя…

— Убей.

— Не могу, не могу, не могу. Если я тебя сейчас потеряю, то уже никогда не найду.

— Ты никогда меня не потеряешь, обещаю.

Он поцеловал меня в глаза, как покойницу. И холод разлуки вновь окутал наши обнаженные, еще сплетенные тела. Я возвратила этот поцелуй. Два палача. Две жертвы. И нет пути назад. В голове бились строчки единственного стихотворения, которое я написала в своей жизни:

Раз, два, три, четыре, пять,

Я иду тебя искать:

По небесным катакомбам,

В лунной горечи миров,

В переулках звездных ромбов,

В подворотнях облаков.

Коля улыбнулся:

Вышел месяц из тумана,

Сиплый, маленький и пьяный,

Он твои следы запутал

пеплом памяти и снов.

Ангелы играли марши,

ангелы сжигали трупы,

А над городом струился

черный дым ночных костров.

— Я еще тогда тебя сказал, что оно не в рифму.

— А я ответила…

— Ты ответила: "Разве стихи всегда должны быть в рифму? У сердца рифмы не бывает. Только ритм. И у каждого он свой"".

— Ты по-прежнему со мной не согласен?

Мне на грудь легла тяжелая сильная рука:

— Теперь согласен. Не плачь, Барби. Мы что-нибудь придумаем. Обязательно.

Мы ничего не придумали. Бегство — не выход из положения. Вот уже несколько дней, как мы оба должны быть мертвы. Но мы живем, ощущая за спиной дыхания Джокера.

С каждым днем твой голос глуше,

Он давно сроднился с ветром,

Разбивающим неловко

запотевшее окно.

Ты небрежно, словно листья,

ворошишь шальные души

И к тебе летит навстречу

соблазнительное зло.

Господи, нам нужно продержаться всего лишь несколько суток, а там мы будем в безопасности. Почему же Коля не идет? В компьютерном зале полумрак, работает только мой компьютер. Я вздрагиваю от каждого шороха, но упорно стучу по клавишам. Раскаиваясь ли в чем-нибудь? Нет, ни минуты. Все было так, как и должно было быть, и нет в том моей вине. Епишин! Миленький, родненький, где же ты?

— Барби, Барби, ты все-таки сделала по-своему. — Он входит в зал и аккуратно прикрывает за собой дверь. Мы одни. Из-за полумрака я не вижу его лица, но голос… Черт побери, я знаю этот голос! Вот только не думала, что Джокер такой…

— Конечно, ты знаешь меня, — подтверждает Джокер и подходит ближе. Не может быть! Идиотка! Слеподыра! Все время этот человек был рядом, а я ничего не чувствовала. Иногда цена ошибки может оказаться слишком высокой. Кусочки головоломки, смешанные ранее, вдруг встали на свое место. Ай-да, Джокер! Надо же какую комбинацию придумал. В сердце застыла тупая боль: я понимаю, что Коли уже нет в живых. Или, может быть, ему повезет, и он чуть-чуть припозднится за мной по дороге в рай. Сколько всего я не успела.

Но теперь поздно. Ведь так, мой милый Джокер?

— Поздно! — его губы кривятся в чуть смущенной улыбке. — Извини, но за тобой должок. Обещаю, тебе не будет больно. Может, ты хочешь что-нибудь сказать напоследок?

Круглое дуло немигающее смотрит мне в лоб.

— Спасибо.

— Спасибо? — на его лице мелькает изумление, но палец опережает мысль, нажимая на курок.

Мне казалось, будет вечным

наше призрачное счастье,

И в метель из белых линий

я бросалась за тобой.

Но оно февральским утром

Болью кануло в ненастье,

Ангелы сломали крылья,

Пролетая над судьбой…

Раз, два, три, четыре, пять,

Где же мне тебя искать?!

ГЛАВА 20

Где же мне тебя искать?

Я с трудом освободилась от цепких путанок сна. Тяжелого и неправдоподобно страшного. Пять утра. Понедельник. День откровений и неприятных открытий. Неужели Джокер всерьез полагает, что я вечером зарежу своего сотрудника? Бред какой-то. Женя Субботин, конечно, не подарок, кто бы спорил! Но, даже просуммировав все его недостатки, почему-то не хочется его убивать. Может, во мне проснулся запоздалый гуманист? Представляю заголовки газет на следующее утро и себя, закованную в наручники. Милая картинка, ничего не скажешь!

Что-то тут не так. Своих прежних адресатов Джокер, что говорится, долго проверял на "вшивость", а со мной поторопился. Время наступает на пятки? Или милиция? В любом случае он задергался. И это уже хорошо. Правда свои проблемы Джокер намеревается решить за мой счет, и это уже плохо.

Возвращаться в скомканные сны не имело смысла: меня трясло от волнения. Я сварила себе кофе и села за компьютер. Хоть над диссертацией поработаю. К тому же и тема довольно подходящая — роль неформального лидера в творческом коллективе (я, наверное, была очень пьяна, когда взяла ее для своего исследования). Для начала неплохо бы разобраться с теорией лидерства. Боже, как скучно! Цитаты, вырванные неизвестно откуда куски текстов, многочисленные теории, претендующие на гениальность. И как во всем этом разобраться? Нет. Я все-таки сумасшедшая: мне к убийству готовиться надо, а я в теориях лидера копаюсь.

Стоп! И правильно делаю, что копаюсь. Лидер… Ну, конечно. Вот, где собака кость погрызла. Для чего Джокер затеял эту игру? Ради убийства? Возможно. Но в основе убийства помимо гнева, аффекта, ненависти, жажды обогащения всегда лежит превосходство одного человека над другим. Желание власти. Стремление к лидерству.

Джокеру нравится управлять людьми, на этом. Собственно, и построена его комбинация. Найти уязвимое место у каждого из участников игры, сплести сеть, а затем сидеть в укромном местечке и дергать за веревочки, завязывать и развязывать узелки страха. Ему нравится наблюдать за всеобщей растерянностью. Он питается этим страхом, словно жирный, но голодный клоп. Он уверен, что контролирует ситуацию, но иногда ситуация выходит из-под контроля. Например, когда он решил ввести в игру меня.

Я пошелестела бумажками. Где-то у меня была информация об автократичном лидере, под определение которого и подпадает мой добрый друг Джокер. Да где же она? Ага! "Автократичный лидер в управлении авторитарен". М-да, авторитарность Джокера не подвергается сомнению! По крайней мере, мною. "Автократичный руководитель обладает достаточной властью, чтобы навязывать свою волю исполнителям, и в случае необходимости без колебаний прибегает к этому". Именно это мы и видели на примере Варвары, и думаю, что не только в ее случае, остальные также ему подчинились, тем самым, признав его непререкаемый авторитет. "Автократ намеренно апеллирует к потребностям своих подчиненных, как правило, потребностей, более низкого уровня, исходя из предположения, что это тот самый уровень, на котором они оперируют". Оппаньки! Как раз этим Джокер и занимался. Человеческое желание решать свои проблемы за счет другого и при этом ничем не рисковать — не только примитивное, но и довольно распространенное явление. На это он и сделал ставку. И, как показывает печальная статистика, пока что ведет в счете.

Что у нас дальше? Дальше идет теория "Х", которую придумал шотландский исследователь Дуглас Мак Грегор. Согласно этой теории:

1. Люди изначально не любят выполнять какую-либо работу и при любой возможности избегают ее.

2. У людей нет честолюбия, и они стараются избавиться от ответственности, предпочитая, чтобы ими руководили.

3. Больше всего люди хотят защищенности.

4. Чтобы заставить людей выполнять приказы, необходимо использовать принуждение, контроль и угрозу наказания.

Открыл Америку этот самый Дуглас Мак Грегор! Блин, пока выговоришь, язык натрешь. В массе своей так и происходит. Все жертвы — Варя, Епишин, Лена и Марьяна стремились к тому, чтобы их маленькие "скелетики" превратились лишь в досадное воспоминание. Что это, как не желание обрести защиту?! Они не желали нести ответственность за содеянное и с облегчением перекладывали ее на виртуальные плечи Джокера. Честолюбие? У каждого оно было, но лишь в зачаточном состоянии, а вот амбиций и претензий к жизни хоть отбавляй. И опять же нежелание отвечать за свои поступки. Каждый, так или иначе, сделал свой выбор — пожелал смерти ближнему своему. И в итоге сам оказался по ту сторону. Благими намерениями, как известно, вымощена дорога в ад. Черт его знает, сколько еще участников смертельной игры всплывет в ходе следствия!

Да, поведение Джокера полностью укладывается в схему автократичного лидера: используя примитивные потребности, он централизует свои полномочия, структурирует деятельность своих "подчиненных" и почти не дает им свободы в принятии решений. "Автократ руководит всей работой, невзирая на собственную компетентность и, чтобы обеспечить полное выполнение задания, может оказывать психологическое давление, как правило, угрожать". Как правило… В данном случае одними угрозами дело не обошлось. Пришлось применить насилие. Хм… а это что такое? "Когда автократ избегает негативного принуждения, и вместо этого использует вознаграждение, он получает название благосклонного автократа. Хотя он продолжает оставаться авторитарным руководителем, благосклонный автократ проявляет активную заботу о настроении и благополучии подчиненных. Он может даже пойти на то, чтобы разрешать или поощрять их участие в планировании заданий. Но он сохраняет за собой фактическую власть принимать и исполнять решения. И как бы благосклонен ни был этот руководитель, он простирает свой автократический стиль дальше, структурируя задания и навязывая неукоснительное соблюдение огромного количества правил, которые жестко регламентируют поведение подчиненного. В большинстве случаев исполнители склонны делать то, чего хочет от них руководитель, если им объяснить, для чего это делается и предоставить возможность выполнить его желание". Любопытно. То есть в качестве своеобразного поощрения Джокер мог позволить наиболее активным участникам игры срежиссировать убийство неугодного им человека, а, может быть, даже и посмотреть на сам процесс. Стоп! А как же тогда алиби? А что алиби! Было бы желание, и алиби найдется. К примеру, именно этим он мог и соблазнить Лену Крапивину. У нее как раз такой психотип — непредсказуемой и мстительной истерички, которой постоянно нужны подтверждения ее исключительности. На какому-то этапе для Елены главным врагом была Улита, но потом… потом стала Варвара. Не так быстро, Эфа. Ты не успеваешь додумать нужную и, главное, правильную мысль. Почему Елена хотела убийства именно матери, а не Варвары. Ведь сексуальная зависимость ее мужа от белокурой куколки Барби была всем известна. Логично было бы пожелать в первую очередь смерти соперницы, а с неугодной матушкой можно и самой разобраться. Чуть попозже. На повестке дня у Лены стоял не квартирный, а любовный, я бы даже сказала, супружеский вопрос. Но вместо имени своей главной врагини она вписывает имя безобидной Улиты. Почему? А если предположить, пока только предположить, что предложение Джокера было с двойным подтекстом, я же нашла не всю их переписку, часть писем была стерта. Допустим, она заказывает свою мать. И некто (Джокер?) убивает ее в то время, когда у Елены есть стопроцентное алиби. В конце концов, можно просто устроить ДТП. Улита едет, скоро будет. Ну да? Промчалась иномарка с заляпанными грязью номерами, и все, нет Улиты. Кто виноват? Неизвестно. Злоумышленник скрылся с места происшествия. Но это потом, но сначала Лена должна оказать Джокеру маленькую услугу — убить Варвару. Опять же при стопроцентном алиби. Бредовая гипотеза. А почему, собственно, она бредовая?! Определенная логика в ней есть. Лучшие мечты — в явь. Кто ж откажется от столь соблазнительного предложения?! Вот и Лена не отказалась. Вопрос лишь в том, умела ли она стрелять.

Я набрала наш домашний номер и, изменив голос (черт бы побрал эту дурацкую ссору) и попросила Улиту. Та подошла, поотнекивалась для приличия, но потом все же выдала полезную информацию: да, Елена умела стрелять, причем обладала твердой рукой и удивительной меткостью, знала все об огнестрельном оружии. "Она сначала в тир ходила, — сообщила эта милейшая простота, а потом с мужиком каким-то познакомилась, у него целая коллекция оружия была". Подробностей Улита не знала, но мне и этого было вполне довольно, чтобы сделать определенные выводы. Гипотетически, Лена могла убить свою соперницу. А практически? Еще пара звонков, и я нашла охранников-близнецов. Даже сквозь трубку чувствовался запах "Невского оригинального", щедро спрыснутого балтийской семеркой. Имеют право — у них выходной.

Несколько наводящих вопросов, и братишки освежили воспоминания о том злополучном вечере накануне рокового дня. Дескать, все для вас, Стефания Андреевна. Сщас расскажем. Бульк-бульк! Что вас интересует? Сщас все будет. Бульк-бульк! Это моя колбаска! Так что там, Стефания Андреевна? Еще кого-нибудь тюкнули? У нас опасная работа. Может, за вредность прибавите зарплату? Что? Не вы, а Министерство образования? А нам какая разница, кто ее прибавит, главное, чтобы она была — ха-ха! А вот это уже моя колбаска, перестань ее грызть! И включи погромче: моя любимая песня! Але, Стефания Андреевна, але! Вас почему-то не слышно? Что? Убавить звук? А, понял! Да выключи это дурацкое радио, с деканом разговариваю!

М-да, победу было рано праздновать: еще с полчаса мы продирались по джунглям отрывочных образов, лирических отступлений и характерных звуков вскрываемых пивных банок, пока не подошли к главному:

— Кто-нибудь заходил на факультет после девяти часов?

— Утра? — последовал встречный вопрос.

Боже, дай мне еще килограмм терпения!

— После 21.00?

— Не-а, — довольно булькнул Миша.

— Точно?

Бульк пошел так хорошо, что трубку у парня перехватили:

— Так ведь тогда занятия еще не начались, — блеснул эрудицией второй из близнецов, теперь уже Гриша. — Вечерники еще отдыхали.

— Хорошо, вечерники отдыхали, — покорно согласилась я. — Заочники благополучно разъехались по городам и весям. Ну, вдруг какая-нибудь случайная, залетная птичка зашла на факультет. Просто так, без дела: носик попудрить, с вами поговорить, узнать расписание…

— Птичка? — в голосе моего собеседника послышалось сомнение. — Какая птичка? Попугай что ли?

Тут и килограмм терпения не поможет. Я возопила:

— Девушка не заходила к вам на огонек? Страшненькая такая!

— А! Так бы сразу и сказали! Была одна — красная кофта, желтые брюки, зеленая шляпа и черные очки. В туалет попросилась, мы и пустили.

— А потом?

— Что потом?

— Выпустили? Девицу-то? — заорала я. — Или как, в сортире оставили? Переночевать?

Набухла пауза. И тут же лопнула, как весенняя почка:

— Выпустили. Она же только пописать приходила. Зачем ее в сортире целую ночь держать?

— Опознать сможете? — вопрос был задан без всякой надежды: так, на всякий случай.

— Ну, если это… Красная кофта, желтые брюки, зеленая шляпа и черные очки, то сможем. Легко! Все для вас, Стефания Андреевна!

Ну, спасибо, успокоили, братцы. Пейте свое пивко дальше и жуйте колбаски, покуда челюсти не сведет от напряжения. Понятное дело, что девушку-светофор они не опознают: на лицо никто и не смотрел, впрочем, как и было задумано. Пришла, сделала то, что хотела и ушла. А на следующий день заявилась ко мне, поплакаться в жилетку. Знала ли Елена, что Джокер прикажет убить Епишина? Скорей всего, нет. Известие об его смерти должно было стать для нее не просто шоком, а шоковой неожиданностью. Как же так, она все подготовила, все учла, и вдруг — основной объект ее притязаний оказывается вне зоны досягаемости. И бесполезно оставлять сообщения с надеждой на скорую встречу. Хотя встреча все-таки произошла. Визит Лены ко мне — был знаком отчаяния и растерянности. Ей хотелось поговорить с тем, кто хорошо знал Николая.

Да неужели? — в душе шевельнулся знакомый червячок сомнения. Половина факультета знала Епишина, а она пришла ко мне. Идиотка! Как же я сразу не догадалась. Причина визита — не душеспасительные беседы, а банальный расчет. Участники форума думали, что под именем Джокера скрывалась я. Именно эта информация и стала в свое время достоянием гласности. Именно поэтому с такой легкостью подписывались под виртуальным предложением сыграть в одну очень интересную игру. Ведь рисковали не только они, но и я — декан. То, что за этим стоял человек, облеченный властью, с одной стороны гарантировало собственную безопасность, а с другой — внушало уверенность в эффективности всего предприятия.

Внезапно стало холодно и страшно. По спине поползла липкая потная капля. Лоб взмок под испариной. Не поговорить она ко мне зашла, а убить. Отравить. Из-за Епишина. Достаточно вспомнить ту катавасию с бокалами, которую Лена мне устроила. Но когда она отвернулась, я опять незаметно поменяла бокалы: в ее коньяка было больше, в то время, как в моем булькала внушительная порция яда. Представляю, как забавлялся Джокер. Его устраивал любой расклад: и моя смерть, и смерть Крапивиной. Вот сволочь! Найду — своими руками в милицию притащу, чтоб впредь неповадно было. И все-таки что-то в этой славной комбинации, придуманной и почти исполненной, что-то не сложилось. Что-то пошло не так. Может быть. Виновата чрезмерная увлеченность Джокера этой затеей? Ведь согласно все той же "теории Х": "Если лидер уж слишком сосредоточен на задаче, то он рискует вызвать антагонизм исполнителей и тем самым способствовать проявлению потенциальных недостатков этого стиля. Такая сосредоточенность на задаче снижает его влияние и может привести в непоправимым последствиям. Автократичный лидер всегда должен учитывать так называемый человеческий фактор. Стиль руководства, ориентированный на человеческие отношения, является оптимальным, для того, чтобы оказывать максимальное влияние на подчиненных вам людей. Проявление заботы о благополучии подчиненных на практике неизменно улучшает отношения в коллективе".

Ну-ну, проявленная Джокером забота вне всякого сомнения улучшила отношения в нашем и без того дружном коллективе. Четыре трупа за месяц — прекрасная возможность для того, чтобы теснее сплотить свои поредевшие ряды. Бр-р! А если вспомнить про плачевное состояние профессора Самойлова, таки свалившегося в прединфарктном состоянии от пережитых потрясения, то факт проявленного соучастия к нуждам и потребностям окружающих, как говорится, налицо.

Ну, хорошо, с мотивами Варвары, Николая и Елены все более или менее понятно: личный фактор он и есть личный фактор, от него никуда не денешься и не скроешься. Но Марьяна? Почему убрали именно ее? Джокеру понравилось убивать девушек? Или же я что-то пропустила в этой хитроумно сплетенной цепочке: за какое звено ни тронешь, отовсюду Санта-Барбара лезет. И опять на повестке дня банальный любовный треугольник. В первом случае у нас был расклад: две женщины, один мужчина, во втором — одна женщина, двое мужчин. И хотя говорят, что от перестановки слагаемых сумма не меняется. Рискну не согласиться. Бывают ситуации, когда сумма меняется кардинально. Варя и Лена боролись за Епишина яростно и агрессивно, не гнушаясь и запрещенными методами. В итоге проиграли обе, прихватив с собой и Николая.

Марьяна, ее бывший муж и нынешний любовник избрали другую тактику. Супруги не то что бы цивилизованно, но все же расстались, и экс-жена почти тут же нашла мужу достойную, по ее мнению, замену. Вроде бы, на первый взгляд, и нет никакого криминала. Однако в этот первый взгляд никак не укладывается шантаж, которому подверглись Марьяна и Самойлов. Кто знает, может, подруга Вари умудрилась чем-то разозлить Джокера?

И все же, какая у него цель? Любое действо, устраиваемое лидером, должно иметь свою цель. Это я еще с институтской скамьи выучила. Помнится, мы тогда взахлеб обсуждали одну из ситуационных моделей лидерства, которая получила название "Путь-Цель". Согласно этой модели, лидер мог побуждать подчиненных к достижению общих целей, воздействуя на пути достижения этих целей. Сложно? Вот и я сразу не поняла сути. Но все оказалось просто. Чтобы повлиять на подчиненных (читай — толпу), нужно увеличить их личную выгоду на пути к достижению общей цели. Хороший лидер, лично заинтересованный в конечном результате, способен также сделать путь к этой самой выгоде более легким. Для этого нужно доступно описать средства ее достижения, убрать все возможные помехи и ловушки и увеличить возможности каждого из участников на пути к собственной выгоде. Именно этого Джокер и не учел, а может быть, причину всех проблем стоит искать в другом: в том, что его личный стиль руководства разошелся со стилем исполнения участников игры. Слишком они были разными, чтобы сыграть в унисон. Каждый настолько зациклен на себе, что его было необходимо постоянно контролировать, направлять, утешать и соблазнять. А в предложенных условиях это было просто невозможно. Где же я читала о стиле лидерства? Ну, конечно. Все тот же Стэн Мо. "Путь в никуда".

"Лидер, лидер, — он раздраженно тасовал папки с личными делами, словно раскладывал заведомо проигрышный пасьянс. — Каждый мечтает стать лидером. Но зачем? Зачем быть тем, кем ты быть не умеешь. Лидер — это золотой слиток, но чтобы его найти, придется положить не одну группу старателей. И все это ради человеческого материала, дорогого, не спорю, но возможно, абсолютно бесперспективного. Есть четыре стиля лидерства, мой мальчик. Но откуда ты знаешь, что можешь подражать хотя бы одному из них? Почему ты уверен, что именно в тебе я найду начатки талантливого руководителя или полководца человеческих душ?! Что в тебе такого особенного? Ты думаешь, что можешь освоить первый стиль? Как знать. Он потребует от тебя, чтобы ты как можно больше концентрировался на поставленной задаче и как можно меньше — на человеческих отношениях. Этот стиль годится лишь для подчиненных с низким уровнем социальной и нравственной зрелости. И он уместен лишь в том случае, когда подчиненные либо не хотят, либо не способны отвечать за конкретную задачу, и им требуются соответствующие инструкции, руководство и строгий контроль. Это самый простой путь, но он ведет в никуда, потому что, общаясь с примитивными существами, ты сам становишься таким же, как и они. Тебе всего то и нужно, что изучить в совершенстве механизм человеческих желаний и убить в себе ростки сострадания. Разбуди в себе жестокость, мой мальчик, и ты станешь превосходным лидером.

Второй стиль ориентирован и на решение поставленных задач, и на отношения внутри коллектива. Он немного сложнее, тебе придется дергать сразу за несколько длинных ниточек и при этом не забывать распутывать жесткие узелки. Те, кто пойдут за тобой, рано или поздно захотят принять ответственность за совершенное, но не смогут этого сделать, поскольку уровень их нравственной зрелости оставляет желать лучшего. Тебе придется найти компромисс: давать конкретные инструкции, направлять их в нужное русло успеха, но при этом не перегнуть палку наказания. Но помни, что нести ответственность будешь ты, и только ты: в условиях кризиса они первыми бросят в тебя камень, а потом оставят подыхать на кресте раскаяния.

В третьем случае ты столкнешься с теми, кто уже состоялся в этой жизни и узнал себе цену. И не дай бог, если твоя цена окажется ниже, чем цена твоих возможных последователей. Они всегда себе на уме. Они могут, но не хотят отвечать за выполнение взятых обязательств. Когда твои цели разойдутся с их личными целями (а они обязательно разойдутся), придется найти оптимальное решение. Тебе придется сломить их волю, но сделать это нужно филигранно. Один, два точных надреза, чтобы брызнула горячая кровь. Покажи им свою силу! Дай подпитаться своей энергией! Используй их! Не говори о конечной цели, соблазняй сиюминутной выгодой: пусть они участвуют в принятии решений, потому что они знают, что и как надо выполнять, и им не требуется конкретных указаний. Опутай чувством вины, найди уязвимые места и без всякого сожаления ударь!

Когда ты пройдешь три ступени, то достигнешь высшего мастерства и сможешь управлять теми, кто намного сильнее тебя. Ты поведешь за собой тех, кто захочет сам разделить ответственность за собственные поступки. Твои последователь будут знать, что и как делать. Им не нужны ни поддержка, ни указания, так как они способны делать все это сами по отношению друг к другу. Но зачем им ты? На этот вопрос ты должен найти свой собственный ответ. Люди подчиняются нам не только и не столько потому, что уважают и любят, сколько из-за чувства ненависти и страха. Готов ли ты удержать тех, кто стремится вырваться из оков, сможешь ли ты сломить их волю и стойкость?! Если да, то ты прирожденный лидер, обреченный на одиночество и раннюю смерть".

ГЛАВА 21

Сложнее всего оказалось найти подходящую к случаю одежду. В первый раз мне приходилось подбирать костюм для убийства. Короткую юбку не наденешь — не к месту, джинсы удобны, но хотелось что-нибудь более экстравагантное и нарядное, все-таки не каждый раз совершаешь преступление. В итоге надела белый костюм, навела марафет и только потом сообразила, что окончательно спятила. Вместо того, чтобы бежать в милицию, я подбираю бижутерию, которая бы выгодно оттеняла нож в руке. Серебряный браслет со множеством брелоков на узкой руке, держащей нож. Как это эффектно! Дура? А то! Но меня уже было не остановить, а в милицию все равно не пойду, меня там не очень любят. После сегодняшних событий вряд ли тебя там полюбят больше, — шепнул все тот же червячок сомнения. Ну и пусть! Я не золотой червонец, чтобы всем нравиться.

Следующая проблема возникла с обувью. Логика настаивала на кроссовках, чувство прекрасного указывало в сторону дорогущих туфель на высоком каблуке. В них моя лодыжка смотрится особенно привлекательно. Стоп! Я не поняла, куда, собственно, иду: на вечеринку или убивать ни в чем не повинного, пусть и не очень привлекательного человека?! Но если вдуматься, разумное зерно в этом маскараде все же есть, пусть и миниатюрное: я должна выглядеть просто сногсшибательно, когда на мне застегнут наручники. А если меня ранят, то кровь на белом смотрится весьма эффектно, я в кино видела.

На этой ноте безумство испарилось, я и тяжело плюхнулась на диван: в белом костюме, надетом прямо на черное ажурное белье, и в одной туфле. Вторая валялась тут же. Господи. Что я делаю: от страха совсем в мозгах помутилось. Был бы рядом мой прежний бойфренд, опер Федоров, я бы ему и повинилась во всем. Но Федорова нет, он теперь на вечном поселении в Швеции: нашел себе толстую белокурую шведку и стажируется в тамошней полиции. Сюда возвращаться не хочет. А других знакомых у меня нет, разве что… разве что следователя потревожить. Константина Григорьевича. Он ведь меня тревожил, когда ему надо было, вот и я могу.

Пришлось вытряхнуть сумочку, чтобы найти нужную визитку.

Только бы он был дома.

Дома его не было.

Только бы он был на работе.

На работе его не было.

Только бы у него работал мобильный.

Есть!

Мобильный работал.

— Слушаю!

Как мне нравятся эти отрывистые интонации бесконечно занятого человека. Очень трогательно!

— Это декан Иванова.

— А, Стефания Андреевна, — голос немного потеплел. — Что-нибудь случилось?

Куда уж больше!

— Пока нет, но может, — буркнула я и после паузы добавила. — Видите ли, сегодня вечером я должна убить человека. У нас на факультете. В компьютерном зале.

— Зачем?

— А мне Джокер приказал. Иначе он убьет меня, — я хихикнула. — Правда, смешно? Сижу в белом костюме и тренируюсь на манекене, куда ножик втыкать.

Сухоруков не смеялся.

Он думал.

Мобильные секунды песком времени капали на наши счета.

— Вы выпили?

— А надо? Для храбрости?

— Понятно. Вы дома?

— Ага! До момента икс еще часика три.

— Тогда ждите, мы приедем.

Отбой.

Мы — это кто? Группа спецназа? Накачанные дяденьки в черных масках и камуфляже? Тогда нужно срочно подкрасить губы и надеть вторую туфлю.

Спецназ ко мне не приехал. Видимо, у них в тот день оказались дела поважнее. Рядом с Сухоруковым на крыльце топталась знакомая тщедушная фигура. Штирлиц!

— Знакомьтесь, Стефания Андреевна, — Сухоруков небрежно махнул в сторону писателя. — Это удивительный человек!

— Да мы уже вроде и знакомы, не так ли, Максим Исаевич?

— Почему Максим? — следователь бегло осмотрел гостиную и не найдя ничего подозрительного, плюхнулся в удобное кресло перед компьютером. — давайте. Показывайте. Кстати, вашего Штирлица зовут Стэном. Стэн Мо. Пишет под псевдонимом Стэн Мо. Да, кстати, вон его книжки, на столе. Тебе должно быть лестно, Стэн. Тебя читают.

— Стэн, если позволите. Я действительно польщен, — он виновато поцеловал мне руку. — Простите ради бога за ту дурацкую импровизацию со Штирлицем. Я почему-то растерялся и сморозил чудовищную глупость.

Я величаво кивнула. Ну, просто королева-мать, прощающая своего блудного сына. Неужели мы ровесники?

— Я так и поняла. Мужчины вообще склонны совершать глупости, и, как правило, чудовищные.

Сухоруков оторвался от изучения переписки Крапивиной и Джокера и презрительно фыркнул:

— Я бы на вашем месте, Стефания Андреевна, не стал бы мерить всех под одну гребенку. Вы сейчас на один шаг от глупости. И, может быть, не просто чудовищной, а смертельной.

— Хорошо, один-один, — я с любопытством разглядывала жесткие черты Мо. — А что он с вами тут делает? И в качестве кого?

— В качестве писателя, собирающего материал для своей новой книги, — Сухоруков раздулся от гордости. — В новом романе главным героем буду я.

— Убийцей или жертвой? — сознание почему-то отказывалось выдавать хорошие шутки.

— Стефания Андреевна!

— Хорошо-хорошо, молчу и воздерживаюсь от типичных женских колкостей, способных уязвить ранимую мужскую душу. В конце концов, ездят же журналисты на боевые операции, дабы потом просветить общественность о героических буднях родной милиции, чем же писатели хуже? Тем более, такие симпатичные! — Меня опять понесло не в ту степь. Тпру! Усилием воли сконцентрировалась на главном: — И что мне теперь делать? Конечно, можно, проигнорировать угрозы нашего киллера, но потом вы найдете мой хладный труп. Вам, конечно, все равно, но мне будет очень обидно. К тому же, если я не пойду в институт, то мы никогда не узнаем, кто такой Джокер.

— Мы и так знаем, — пожал плечами Сухоруков. — Шваба.

— Миша? — впрочем, что я так удивляюсь? При всем богатстве выбора, альтернативы нет.

— А что вы так удивляетесь, — подтвердил сомнения следователь. — Других подозреваемых у нас нет. Жданова проверили. Чист, как стеклышко. Самойлов в больнице. Субботину угрожает опасность. Остается Шваба.

— Странные у вас рассуждения, — вскинулась я. — А вдруг это кто-то еще. Почему именно Шваба?

— Он ненормальный, Стефания, — сказал писатель. — Чтобы убедиться в этом, достаточно с ним пообщаться подольше и один на один. Мания величия, помноженная на комплексы и жадность, способна сделать из слабого человека довольно мерзкое существо. Что мы и видим на примере Миши.

— Вы, значит, уже и в институте успели побывать!

— Но вы же мне разрешили! — он просительно поцеловал мне руку, и я растаяла. Действительно, разрешила. И все же не укладывалось у меня в голове, что таинственный Джокер — это Миша. В этом случае пришлось бы пересмотреть всю теорию лидерства:

— Но Марьяна? Он же ее любил! Зачем убивать любимую женщину, а потом набрасываться на ее бывшего мужа? Не понимаю!

— Психология, Стефания. Банальная человеческая психология. Единственное, что можно просчитать, но чего нельзя придумать. Михаил — профессиональный альфонс. Помните, его загадочное отсутствие? Он ублажал одну дамочку. Сказать, как ее зовут или сами догадаетесь?

— Скажите.

— Мамашу Варвары Громовой. Они познакомились на одной из презентаций, организатором которой был Сергей Крашников, или Крэш, как его еще называли. Дамочка запала на смазливого юнца. Братик решил сделать приятное сестрице и уговорил Швабу на приятное времяпрепровождение со стареющей особой. Его отмыли, приодели, поднатаскали в плане хороших манер, в общем, не только дали денег подзаработать, но и вывели в люди. А в качестве дополнительного бонуса свели с нужными людьми, которые писали для него научные работы. Помимо литературных негров, существуют и научные. Были бы деньги. Миша очень тщеславен и с юности мечтал сделать карьеру ученого. Типа прославишься здесь, а потом можно и за бугор махнуть.

— Варя знала о нем?

— Конечно! Потому и бесилась. Представляете, раньше она его в постели матери видела, а потом он у нее экзамены принимал, лекции читал. Только к своим научным "открытиям", он не имел никакого отношения. Девчонке вообще несладко пришлось в этой жизни. Семейка еще та.

Что же касается Марьяны, то он ее использовал, как и всех вокруг. Марьяна была пропуском к деньгам ее бывшего мужа. Вы знаете, что у тишайшего профессора Самойлова есть кругленький счет в банке, доставшийся ему после смерти его первой жены. Следующей жертвой после Субботина должны были стать вы, вас бы просто упекли в тюрьму за серию убийств, а потом… На свете слишком много людей, желающих с выгодой использовать сложившиеся обстоятельства.

— Но теперь он у нас в руках! — Константин Григорьевич довольно хлопнул Мо по плечу. — Всего-то и осталось, что взять его с поличным.

У них были такие довольные мальчишеские физиономии, что захотелось тут же стереть эти улыбки.

— М-м, а как брать-то будете, с поличным? Доказательств у вас все равно нет. Только подозрения. А их к делу не пришпилишь.

Молчание было ответом. Доказательств у нас нет. В отличие от подозрений. Как ни крути, но придется мне идти на встречу со смертью. В качестве живца. В белом костюме и на высоких каблуках.

ГЛАВА 22

Ночью все кошки серы. И трудно найти ту, которая тебе в нужный момент особенно нужна. Особенно, если ее нет поблизости.

Ночью нервы особенно напряжены. Особенно, если в глубине души ты испытываешь страх. Страх провала. Ты загоняешь его на дно, давишь логикой и убеждениями, опутываешь парами алкоголя. Но он все равно вылезает наружу. Липкий. Потный. Холодный и отвратительный.

Но, к счастью, сейчас не ночь. Вечер. Вечер трудного дня, который для кого-то станет последним. Очень хочется курить, но нельзя. Сигаретный дым сразу же его выдаст, к тому же на всем факультете установлена противодымная защита. А вот выпить можно. Банка холодного пива — не опьянит, но прочистит мозги, а также снимет напряжение. Главное, чтобы в ответственный момент организм не подвел. Но организм не подведет, пока не свершится задуманное. Проверено. Причем неоднократно.

Ему всегда нравился один и тот же сюжет: загнанный обстоятельствами человек, пытается выкарабкаться и победить. "Граф Монте-Кристо", "Беглец", "Иллюзия убийства", "Фирма", "Если наступит завтра", "Бегущий человек", многочисленные поделки в стиле фэнтези, книги и фильмы — уже и не вспомнить, сколько вариаций этого сюжета он пропустил через себя, впитывая банальные хитросплетения. Кому-то помогала магия, кому-то пуля, кому-то случайный человек, открывающий дверь в мир власти и богатства. Ему никто не помогал: в этой стране не работают законы жанра. В этой стране вообще никакие законы не работают. Кроме законов убийства. Убийство делает тебя сильным, не столько физически, сколько нравственно. Словно старая кожа, отпадают догмы и правила, обиды и узелки предательств. Отнимая чужую жизнь, ты возрождаешься, становишься сильным и непобедимым. Но смерть — есть наркотик, поддавшись ему, ты уже не можешь убежать из цепких лап. Смерть бьет навылет. Прямо в сердце. Или в душу. Тут уж как повезет. Наверное, он поэтому и придумал такую странную и жестокую игру. Игру на вылет. Навылет или на вылет? Он долго думал над значениями этих двух слов, и признал справедливость обоих. Правильно и так, и так. От перестановки слогов, сумма не меняется. В итоге — все равно нас всех ждет один и тот же финал.

Он пошевельнулся, принимая более удобную позу, и с наслаждением отхлебнул пива. Рядом лежал нож. Острый и чуть изогнутый, почему-то похожий на угловатое женское бедро. Нахлынула волна возбуждения. Он всегда возбуждался, когда думал об этом. Не любовь — секс. Он не любил фильмы и книги, где вместо секса была любовь. У загнанных любви не бывает. Только адреналин, ток горячей крови, бьющий в уши, когда мчишься от опасности, а затем рывком спадающий к паху. И тогда тебе хочется выплеснуть его, растворяясь в едва знакомом, податливом теле, разряжаясь судорожными толчками. Секс. У него свой запах. У него свой вкус. Он вспомнил слегка раздвинутые ляжки убитой Барби и заерзал, расплескивая пиво. Ему доставило особое удовольствие потрогать ее, когда она остывала. Глядя на него распахнутыми удивленными глазами. Он даже отшатнулся, вспомнив теорию о том, что в глазах жертвы может отпечататься облик ее убийцы, но потом рассмеялся. Глупости! Она мертва. Он отомстил за все унижения, которыми она и ей подобные посмели его подвергнуть. И так будет всегда. У него есть особая магия. Магия смерти.

Слово завораживало, оно давно превратилось из тайного девиза в нечто материально-осязаемое, еще с тех пор, как он подслушивал ночные разговоры отца и матери об этом. Он баюкал смерть в люльке своих фантазий и терпеливо ждал, когда она подрастет. И однажды случилось то, что случилось.

Как тихо на факультете. Все давно разошлись. И только в компьютерном зале горит свет, намекая на призрачную пульсацию жизни. Призрачную потому, что виртуальную. Но скоро она оборвется.

Он прислушался к шуму на первом этаже. Отголоски голосов, хлопанье дверей, стук шагов-каблуков. Она все-таки пришла. Он не верил, но она пришла. И теперь медленно поднимается по мраморной лестнице. Он змеей скользнул к перилам, Увидел узкую руку с серебристым обручем на запястье. Брелоки тонко позвякивали. Белая ткань костюма терлась о темное отполированное дерево.

Тень бесшумно перепрыгнула несколько ступенек и скрылась в компьютерном зале, оставив в качестве прохода щель.

Мягкий щелчок.

Щель, мигнув, утратила свет.

На подоконнике осталась недопитая банка пива.

ГЛАВА 23

Мы спорили больше часа. Константин Григорьевич был против, причем в какой-то момент меня удивила его неприкрытая ярость. Сухоруков не желал вмешательства извне. Ему что, лавры героя покоя не дают? Стэн боролся с писательским любопытством: шутка ли, воочию увидеть то, о чем обычно пишешь в своих книгах. Я же апеллировала к общечеловеческой логике: если вызвать на помощь пару бравых ребят, то со мной ничего не случится. И даже награждать посмертно никого не придется. Мы задержим Джокера, и все будет хорошо.

В конечном счете победил компромисс. Мы решили, что я все-таки пойду на встречу, но за ножи хвататься не буду, и ежели что, сразу упаду на пол. "Сщас, — мстительно подумала я, — так я и легла в своем белом костюме на грязный заплеванный пол. Да я лучше умру!". Тьфу-тьфу, чтоб не накликать!

Еще пятнадцать минут мы потратили на выпивку. Мо остановил свой выбор на джине с тоником, я налила немного вина, а Сухоруков от души приложился к водке. И опять в душе шевельнулось странное чувство. Странный мне какой-то следователь достался. Явился с мало знакомым человеком, сначала бахвалился. А потом резко сник, прочитав переписку Елены и Джокера. Группу вызвать отказался. Несколько раз порывался кому-то позвонить, а затем оставил эту затею. Теперь заметно нервничает. Почему? Поймав мой взгляд, он отвернулся. Руки у него дрожали. Что за ерунда?

Мо также внимательно наблюдал за Сухоруковым.

— Вам нехорошо, Константин Григорьевич, — почти участливо спросил он, но сощурившиеся глаза выдали его истинное настроение. Он не доверял Сухорукову.

— Давление, — выдавил из себя следователь и нарочито коснулся висков. — Голова трещит.

— Низкое или высокое? — Мо поставил бокал на столик и подошел к нему поближе. До меня донесся легкий аромат можжевельника, лимона и вереска.

— А это имеет значение?

— Конечно! Все имеет значение. В любом случае, вам не стоит пить водку.

— Сгорит, даже последствий не останется, — бледность Сухорукова пугала меня все больше. — Ну, что? Поехали?

Он неуклюже перекрестился и почти побежал к двери. Мо перехватил меня:

— Держись от него подальше, — пощекотал ухо его теплый голос. И снова можжевельник — моя тайная, почти забытая женская слабость. Однажды этот аромат мне принес счастье. Как давно это было и как недавно!

— Ты тоже заметил? — мы незаметно скинули пелену официоза.

— Заметил, — жесткие пальцы сжали запястье, вдавив серебряные брелоки в кожу. Боль отрезвила и, как ни странно, придала спокойствия. — Не верь. Не бойся. Не проси. Поняла?

— Поняла.

Мы вышли навстречу самой большой авантюре в моей жизни. И, пожалуй, самой опасной.

Ехали молча. Чувствовалось общее напряжение, плавно перешедшее в недоверие. Мо вел машину рвано и зло, словно дорога была в чем-то виновата. Рядом с ним завалился Сухоруков. В зеркале я видела его осунувшееся лицо и тонкие прожилки покрасневших сосудов. В глазах застыло отчаяние. С таким лицом киношные злодеи бросаются под пулю или на острие ножа. Что же я упустила?

От мобильного звонка мы синхронно вздрогнули. Я нехотя ответила.

— Да?

— Привет! — Жданов как всегда лучился жизнерадостностью и оптимизмом. — Что делаешь?

— В машине еду.

— Далеко?

— Не очень.

— Может, встретимся? Есть повод.

По напряженному затылку Мо я поняла, что он прислушивается к моим репликам.

— Так я и еду.

— Куда едешь? — не понял Сашка.

— Возможно, что к тебе.

— Что за ерунда? Ты не можешь разговаривать? Что-нибудь случилось? — он закидывал вопросами, словно от моих ответов могло что-то измениться. В горле стоял ком. — Слушай, я, наверное, что-то не понял. Но сейчас это не суть важно. Важно другое. Ты знаешь, я тут вдруг понял: он не тот, за кого себя выдает. Джокер… Эфа, ты меня слышишь? Эфа! Ответь!

Связь пропала.

— Кто это? — спросили в унисон оба моих попутчика.

— Думаю, что друг.

— Что за странная формулировка, — затылок Мо оставался все таким же напряженным.

— Нормальная формулировка, — отрезала я и зарылась носом в пушистый воротник. — Странно думать, что Джокером может оказаться твой друг.

В факультетском холле стояла гулкая тишина. Охранник дремал. При нашем появлении, правда, вскочил, но тут же успокоился. Хоть я и начальство, но вполне лояльное.

— Кто-нибудь на факультете есть?

Глаза охранника забегали. На часах 22.00. Он давно уже должен был обойти все помещения и поставить их на сигнализацию, но явно этого не сделал. Стоит ли потом удивляться, что люди у нас мрут, как мухи.

— Мы останемся здесь, — шепотом сказал Мо. — Нельзя, чтобы он нас видел. Как только ты войдешь в компьютерный класс, мы поднимемся за тобой. Продержись несколько минут.

— Может, вы все-таки пойдете со мной, прижимаясь к стенке? — жалобно спросила я.

— Мысль! Давай.

Каблуки гулко цокали по мраморным ступеням. Рука держалась за перила. Было очень страшно.

Шаг за шагом, оглядываясь и тяжело дыша, я шла навстречу Джокеру. Краем глаза отметила пивную банку на подоконнике между четвертым и пятым этажами. Икры гудели от напряжения, еще немного, и ногу сведет предательская судорога. Как не вовремя.

Раз, два, три, четыре, пять,

Я иду тебя искать!

Дверь в компьютерный зал была приоткрыта — узкая щель в иной мир. Свет выключен. Кто бы сомневался! Только голубоватый отсвет всех включенных мониторов создавал причудливую игру теней и тусклый бликов. Я потянула ручку на себя. Осторожно вошла, боясь оступиться. И замерла, прислушиваясь. Тишину разрывало натужное дыхание. Мое. И чье-то еще. Он был где-то рядом. Близко-близко.

Еще один мелкий шажок. В висках стучала кровь, голова чуть кружилась, глаза ныли от напряжения, ладони мокрые от страха. Я осторожно вытерла руки о брюки. Прикосновение к гладкой, шелковистой ткани немного успокоило. Не верь. Не бойся. Не проси. Вокруг мерцали экраны компьютеров.

Раз, два, три, четыре, пять,

Я иду тебя искать!

Дыхание выровнялось, зрение адаптировалось к мерцающей темноте, и я увидела скорченное тело у окна. Женя? Субботин? Забыв про осторожность, рванулась вперед. Неужели Джокер нас опередил? С трудом перевернула неподатливое тяжелое тело. Случайно коснулась затылка. Пальцы вмиг стали липкими и темными. Кровь? Компьютеры, словно сговорившись, подсветили бледное запрокинутое лицо. Миша. Шваба. Первая мысль — облегчение: ну, вот все и закончилось. Вторая просто не успела прийти на помощь первой. Чья-то рука дернула за рассыпавшиеся пряди волос и жестко потянула вверх. Горло замерло, почувствовав холодный металл.

— Спокойно, без резких движений, — предупредили меня. — Иначе будет больно.

— Значит, ты и есть Джокер?

— Получается, что так. Удивлена?

— Немного.

— Угу, всегда хотелось тебе высказать в лицо все, что накипело.

— И поэтому ты убил четырех человек?

— Отчасти. Хотя ты многого и не понимаешь.

— Так, может быть, объяснишь?

— Как же! — фыркнул он. — А тем временем тебе на помощь поспешат храбрые рыцари. Ты ведь не одна пришла, не так ли?

— Не одна.

— Я так и думал, — нож прижался к коже. — Капля упала на белый пиджак. И почему я решила, что это будет красиво?!

— И как ты намерен отсюда выбраться?

— Забавно, и этот вопрос мне задает декан факультета!

Шваба застонал. Слава богу, что живой. Нож танцевал около моего горла, и я вдруг почувствовала, как меня переполняет святая ярость. Наверное, так в древности воины становились берсерками.

— Женя, ты вообще нормальный или как? Ты вообще соображаешь, что делаешь? И ради чего?

Он зашипел, как раненый зверь.

— Заткнись, а?

Нож слегка ослабил свою хватку. Алые капли перестали падать на белый пиджак. Рука у него мелко дрожала, и я уловила запах неуверенности, смешанный с запахом пива:

— Ну, что, Женя? Все идет не так, как ты планировал? Да? — нож вернулся на прежнюю диспозицию, но страх куда-то исчез. Интуитивно я почувствовала, что еще поживу, сколько точно не знаю, но поживу. А вот в отношении Евгения Субботина такой уверенности не было.

— И что именно не так? — надавила на больное место.

Ответ меня поразил.

— Белый костюм.

И не только белый костюм. Тот оказался психологическим, деморализующим фактором. Какой же идиот надевает подобные шмотки в такой критической ситуации. Только я! Но был и еще один фактор — физический. Субботину мешали мои высокие каблуки. Десять сантиметров — это вам не шутка. На них я была намного выше, чем он. Чтобы меня удержать, ему приходилось прикладывать усилия: я неудобно изогнулась и навалилась всем телом, рискуя в любой момент опрокинуть нас обоих. Дело нехитрое: я уже не раз падала с высоких каблуков. Ситуацию осложняло еще и то, что Субботину нужно было следить за дверью и постанывающим Швабой, который, судя по всему, приходил в себя. Тяжело бедняжке, ничего не скажешь!

— Может, присядем? — с надеждой спросила я. — Ноги подгибаются.

Он с полминуты размышлял. Потом нехотя кивнул.

— Ладно, но чтоб я тебя видел.

Он осторожно меня выпустил, и я упала на стул, не чувствуя ног. Ситуация зашла в тупик.

— И что дальше?

— Дальше подождем. Пока этот хмырь не очухается. Сколько с тобой? Двое?

Я кивнула.

— Это хорошо, значит, группу решили не вызывать, не сочли меня важной персоной. Иногда, Стефания Андреевна, это даже хорошо — казаться кем-то незначительным в глазах окружающих.

— Зато в сети представляться гигантом мысли, — не удержалась я от подкола.

Он ухмыльнулся, и достал из кармана пистолет.

— Я бы посоветовал вам относиться ко мне с должным уважением. Эта милая штучка может выстрелить.

— Ножика уже не достаточно?

— Нож — это любовь, а пистолет — средство самообороны. Вы, кажется, хотели знать, что будет дальше? Не раздумали? Нет? Дальше вы с Мишей отправитесь на тот свет, а меня найдут раненого и истекающего кровью. Вы — убийцы, я — герой.

— Банальный ход, Субботин. Те, кто со мной, обо всем догадаются. Может, они даже сейчас нас слушают.

Он нервно облизнул губы, но затем ухмыльнулся:

— Значит, трупов будет больше. Чем сложнее задачка, тем интереснее ее решение. А мне всегда нравились сложные задачки.

— Тебе всегда нравилось играть с людьми, — выступил из темноты Сухоруков.

Субботин дрогнул и отступил назад.

— Вы его знаете, Константин Григорьевич? — удивилась я.

— Ее, Стефания Андреевна, ее, — он горько улыбнулся. — Надо же столько времени искать дочь, а найти убийцу.

— Камилла? — я смотрела на Субботина и не верила своим глазам. — Но как такое возможно?

— Она всегда была, как это сказать, несколько мужеподобна, потому и имя свое воспринимала как насмешку. Что же ты молчишь, дочка?

— Я тебе не дочь, и ты это знаешь! — пистолет прыгал в ее руке. Она отступала к окну. — Ненавижу!

— Ты всех и всегда ненавидела, это я хорошо помню. Знаете, Стефания Андреевна, она в детстве обожала марионеток. Никаких других игрушек не признавала — только этих, на ниточках. А когда увидела Барби в магазине, расплакалась. Мы думали, что она плачет от того, что у нее никогда не было такой роскошной куклы. Два месяца копили на игрушку, и купили. Но в тот же день она ее остригла налысо, разломала и выбросила в помойное ведро. С деревяшками было привычнее и спокойней, а, Камилла?

— Не называй меня так! Меня зовут Женя.

— Отдай пистолет, дочка! Пожалуйста…

— Не подходи, я выстрелю! Слышишь?

— В своего отца?

— Ты мне не отец!

Кто-то выдернул из-под меня стул, и я упала в тот самый момент, когда раздался выстрел. Потом последовал еще один. И тишина.

— Жива? — бликующие тени играли на лице Мо. — Не задело?

— Вроде нет.

— А почему кровь? — пальцы осторожно коснулись выреза на пиджаке.

— Он… То есть она… порезала меня.

— А! Давай руку, — и он помог мне подняться.

Вспыхнул свет.

Сухоруков баюкал раненое плечо и не отрывал глаз от дочери. Камилла сидела у окна, прислонившись к батарее, и невидяще смотрела сквозь отца. Шваба беспомощно шевелился, пытаясь приподняться.

На лестнице слышался гул голосов и топот ног. Звуки сирены.

— Константин Григорьевич!

— А? — сквозь пальцы текла кровь.

— Константин Григорьевич, вы знали?

Он сразу понял, о чем я говорю.

— Знал, точнее, боялся своих предположений. Когда читал их переписку с убитой Крапивиной, то наткнулся на один эпизод. О нем могла знать только Камилла.

— Какой эпизод?

Он снова посмотрел на дочь. Она никак не реагировала на происходящее: живая маска мертвого человека. Отец тяжело вздохнул.

— Вы, наверное, его пропустили. Для вас он не так и значителен. Помните, где Джокер говорит о долгах? За день до ее исчезновения, у нас произошел конфликт. Она взяла из дома крупную сумму денег, которую мы копили на лечение моей жены, матери Камиллы. Мы попытались с ней поговорить, и вот отголоски этого разговора я вдруг нашел в письме Джокера. Понимаете, у них с Крапивиной вдруг оказалось много общего. Обе ненавидели своих родителей. И обе пошли на то, чтобы их убить. Не так важен способ, как важен мотив. Я все время думаю, где мы ошиблись? Почему из милого агукающего младенца получилось такое чудовище? И ведь оно со мной одной крови, — он жалко скривился, то ли от боли, то ли от непрошенных слез. — С какого момента родители перестают нести ответственность за своих детей?

Ответил Мо.

— С того момента, Константин Григорьевич, как дети перестают нести ответственность за своих родителей. Это звенья одной цепи. Вы ни в чем не виноваты. Виновата ваша дочь. Единственное, что вы можете сделать сейчас, поддержать ее или отказаться от своего родства, предоставив Камиллу ее собственной судьбе.

— А вы бы что сделали на моем месте? — с плохо скрываемой злостью спросил Сухоруков.

— Я бы отказался.

— У вас нет детей!

— У меня есть сын, — возразил Стэн. — К счастью, он пока в том возрасте, когда еще надеешься, что из него получится хороший человек. Но я не могу быть уверенным в этом на сто процентов. Дети — наша плоть и кровь, они появляются на свет только потому, что мы хотим, чтобы они появились. Дети — это всегда риск. Гибкий податливый материал, из которого может получиться все, что угодно. Увы, иногда создание может восстать против своего творца. Иногда дети начинают ненавидеть своих родителей, обвиняя в том, что они не смогли дать желаемого. Иногда стесняются нас, нашей слабости, немощи, старости и неумению устроиться в жизни. Иногда любят. Иногда жалеют. У каждого своя история, Константин Григорьевич. У вас она получилась с хорошим началом и печальным финалом. И теперь вам с женой предстоит принять самое сложное решение в своей жизни. Простить или отвергнуть. Ваша дочь его уже приняла. Она — теперь сама по себе. Но прежде, чем сказать свое слово, подумайте вот о чем, как вы будете жить дальше? Если откажетесь, то со временем раны зарубцуются, фотографии, спрятанные на дачном чердаке, покроются желтой пылью, воспоминания смажутся под грузом ежедневных проблем. И однажды вы просто забудете, что у вас когда-то была дочь. Вы будете помнить лишь о том, что какое-то время бок о бок с вами жил совершенно чужой человек.

— А если прощу?

Мы все посмотрели на Камиллу.

— Ни вы, ни она вам этого не простит. И ваша жизнь превратится в ад.

— Прощение — есть благо, — неуверенно возразил Сухоруков.

— Иногда — да, но, как правило, оно означает душевную слабость. Ваша дочь из тех, кто признает лишь силу, слабость же она презирает. Предоставьте Камилле ее собственной судьбе, и, кто знает, может быть, однажды, она сумеет найти правильный путь.

— Вы очень жестокий человек, Стэн.

— Я — писатель. Я копаюсь в человеческих судьбах и пытаюсь понять, почему они сложились так, а не иначе.

— Вы не любите людей.

— Не люблю, — согласился Мо. — Особенно в толпе. Там нет людей, а есть безликая и страшная масса. Не люблю выскочек, объявивших себя лидерами. И лидеров тоже не люблю. Это путь в никуда. В быту я очень неприятен, потому и одинок. Жена давно ушла к другому, забрав сына. Вы будете смеяться, но я испытал огромное облегчение. Теперь мне не нужно нести за него ответственность. Самое тяжелое в этой жизни — нести за кого-то ответственность. Да, я жесток. И знаю об этом. Но по-прежнему испытываю сострадание и нежность к брошенным собакам и ошпаренным котам, плачущим детям и сломанным цветам. Я сентиментален, Константин Григорьевич, все жестокие люди очень сентиментальны. И сейчас я испытываю сострадание к вам, только что потерявшего своего ребенка. Наверное, это очень больно. Но боль не может длиться вечно, со временем она станет тише.

Я вдруг вспомнила мертвую Варю и с нескрываемым злорадством произнесла:

— Зато Камилле придется за все ответить!

Ответом была снисходительная улыбка:

— Ты не перестаешь меня удивлять, Стефания! Ты совершаешь очаровательные глупости и не замечаешь очевидного. Камилла выйдет сухой из воды. Папу-следователя, конечно, отстранят, но он воспользуется своими связями и отмажет дочурку. Ранение? Какое ранение? Ах это! — он указал на плечо Сухорукова. — Было темно, промазал, попал в себя. Бывает. Забивают же футболисты мяч в собственные ворота. Так что никто не виноват.

— Подожди, а трупы?

— А Камилла никого не убивала, — улыбнулся Мо. — Она вообще чиста и непорочна, как мартовский снег, растоптанный солдатскими сапогами. Пойдем, к тебе в кабинет, пока тут работает милиция. И я, пожалуй, расскажу тебе одну из своих историй. Сказку о Золушке, которая так и не стала принцессой.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

МИНОТАВР

ГЛАВА 1

Хочешь, дружок, я расскажу тебе сказку? Тогда садись поудобнее в своем любимом кресле, отключи телефон, закутайся в плед, чтобы скрыть испачканный костюм и перекатывай в ладонях бокал с коньяком. Тебе он сейчас совсем не повредит.

В некотором царстве, в некотором государстве, а точнее, на окраине Санкт-Петербурга двадцать лет назад родилась девочка. Маме и папе к тому времени было за сорок, они давно хотели детей. Но не получалось. Вроде оба были здоровы, любили друг друга, а детишек природа не давала. К кому только не обращались, каким богам не молились, все зря. Последняя надежда — курс фитотерапии в удаленном карельском уголке, у потомственного знахаря. Тот, правда, сначала отнекивался: если природа не дает, то, значит, не нужное идти ей наперекор. Шекспира цитировал по случаю: "Природа-мать умна. Да сын ее безмозглый…", но потом сжалился, видя искреннее горе женщины, винившей себя в бесплодии. К тому же она очень боялась, что муж уйдет от нее. На коленях знахаря просила помочь… Скрепя сердце, дал заветный настой.

Травки помогли. Не прошло и двух месяцев, как доктора подтвердили: "Есть беременность!". Сказать, что супруги были счастливы, значит, ничего не сказать. Беременность протекала нормально, в первые месяцы женщина даже похорошела, расцвела. Ждали мальчика, но УЗИ показало, что родится девочка. Что ж, дочка тоже неплохо, не так ли, Костенька? Ты рад? И я рада. Пусть и поясница ноет, и пятна некрасивые на лице появились, и зубы шатаются. Дочки они такие, всегда красоту у мамы норовят украсть. Но что значит красота в преддверии настоящего чуда? Рождения единственного и долгожданного ребенка?

Рожать в сорок два — всегда риск. Особенно, если роды первые. Особенно, Если проблемы с почками, да и сердечко пошаливает. Но она родила. Назло всем медицинским страхам и прогнозам. Назло самой природе. Назло себе. И в наказание получила — высокое давление, мигрени, и все те же, теперь уже хронические проблемы с почками. Ерунда все это, Костенька, главное, что теперь у нас дочка есть, умница, красавица. Камиллочка.

И о чем только люди думают, называя своих детей?!

Насчет умницы и красавицы материнское сердце немного погорячилось. Девочка росла коренастой, приземистой и угловатой. Смазанные черты лица, плохие волоски, неровные зубки. Любое платьице, каким бы оно ни было красивым и роскошным, только подчеркивало непривлекательность, и родители отказались от бантиков, ленточек, пышных юбок и белых гольфиков с помпошками. Практичные футболки тусклых цветов, плотные джинсы, спортивные кофты. То ли девочка, то ли мальчик. Неважно. Главное, чтобы человек был хороший. Не так ли, Костенька? Наша дочка не переживает из-за своей внешности, она хорошо учится, макулатуру вон регулярно в школу носит, друзья ей иногда звонят по телефону. У нее все хорошо. И у нас все хорошо.

Камилла с детства научилась скрывать свои чувства. Они выплеснулись лишь однажды, когда ей на день рождения подарили куклу Барби в красивой коробке, перевязанной ленточками. Жаль, что родители были плохими психологами, и даже после эпизода с мусорным ведром так и не поняли, что нанесли дочке глубокую травму.

Этот мир принадлежит стройным блондинкам, с кукольным личиком и наивно распахнутыми глазами. Этим миром правит не логика, а секс. Примитивные потребности, которые есть у каждого, и каждый готов на многое, чтобы их удовлетворить. Именинный торт застыл на тарелке, родители с чувством выполненного долга смотрели телевизор, а Камилла изучала полученный подарок.

Барби заученно улыбалась, ее черты казались совершенными, линии тела безупречными. Девочка сорвала роскошное платье, обнажив целлулоидные, но опять же безупречные формы. Так вот они какие, ноги от ушей! Провела пальцем с обгрызенным ногтем по кукольной груди. Сердце обиженно заныло. Почему она не такая, как эта кукла? Почему, почему, почему? У Барби было все — красота, наряды и даже мальчик Кен, подстать красавице. У разведенной Барби было намного больше — дом, машина, драгоценности и другой мальчик Кен. У нее, Камиллы, всего этого не будет. Никогда. Она обречена вырасти некрасивой старой девой. Возможно, ей повезет, как и ее матери, и она найдет мужчину, похожего на ее отца. Не очень молодого неудачника, уставшего от одиночества засохших бутербродов. Они станут жить и родят еще одного уродика. Антипода Барби или Кена.

— Вас нужно казнить! Таким, как вы, нельзя иметь детей! — истерично выкрикнул телевизор. Родители с наслаждением смотрели вариант своей истории. Они также были влюблены по собственному желанию. Камилла очнулась. Взяла ножницы и отмахнула роскошную золотистую гриву. Но кукле шла и короткая стрижка. Она по-прежнему лучилась уверенностью в своей красоте. Сломанные руки и ноги, исполосованная ножом гладкая грудь. И как последний штришок: детская нога, наступившая на голливудскую улыбку. Низ живота пронзило странное, теплое чувство. На душе стало приятное и светло. С днем рождения, малышка!

Останки Барби отправились в мусорное ведро, где их и обнаружили следующим утром.

Камилла равнодушно выслушала причитания уставшей женщины, назвавшей ее неблагодарной дочерью. Столь же равнодушно она приняла и два удара ремнем со стороны мужчины, посчитавшего себя ее отцом. А потом ушла в свой уголок: играть в деревянных марионеток, которых делала сама. Раз! И ручка из дощечки поднялась вверх, чтобы приветливо ей помахать. Два! Голова из винной пробки склонилась в поклоне. Три! Тельце дернулось, и упало на колени. Четыре! Вновь подскочило, повинуясь воле хозяйки. Пять! Замерло, ожидая новых приказаний. Камилла смотрела на нитки, их концы были зажаты в ее руке. Потом ножницами она их перерезала. Самодельная кукла упала. Детская ножка наступила на игрушку второй раз. И застыла, ожидая сладкой судороги. Но ничего не произошло. Тело и душа молчали. До жалкой марионетки им не было никакого дела.

В жизни каждого однажды кончается детство и наступает зрелость. У кого-то это происходит в двадцать, тридцать лет, у кого-то в десять. Дело не в биологии, дело — в психологии. И в сопутствующих обстоятельствах. Урок, полученный в свой одиннадцатый день рождения, Камилла запомнила навсегда. Красота всегда выигрывает, особенно, если она соответствует общепринятым стандартам. И ее гибель приносит несоизмеримо больше страдания и удовольствия.

Она мечтала быть самой красивой, самой умной, самой любимой. Самой-самой. Чтобы девочки доверяли ей свои смешные секреты, чтобы мальчишки ходили за ней ходуном, падали от восхищения и сами в штабеля укладывались. В шестом классе она тайком от родителей перекрасила волосы. И стала блондинкой. То есть она думала, что станет таковой, но пегие волосы после того, как их осветлили и тонировали, приобрели тусклый сиреневатый оттенок. Камилла проплакала целый день, а перед возвращением родителей взяла бритву отца и постриглась наголо.

Насмешки одноклассников, неприкрытая жалость учителей, внимательное равнодушие домашних, не перестающих говорить о своей любви, — одна сторона медали, которую вскоре она научилась не замечать. Другая — соседский двор, где ее называли Женей, и где ее считали вполне нормальным пацаном. Не без тараканов, конечно. Но у кого их нет?

Небрежно повязанная бандана, армейские ботинки, просторная толстовка, скрывавшая перевязанную грудь, размашистые — мужские — движения, хриплый голос и заученный прищур. Ей не было нужды скрывать свое женское "я", природа и так постаралась за нее. Единственное неудобство случалось раз в месяц. Тампоны тампонами, но они слонялись по улицам часами, и Камилла боялась, что однажды ее тщательно скрываемое женское естество станет явным. Были и другие моменты, но она с истинно женским упрямством и мужским напором научилась их обходить. Иногда, вглядываясь, в лица дворовых приятелей, она задавалась вопросом: неужели не видят, неужели не чувствуют? И не находила ответа. А, может, и не пыталась его найти.

Здесь были свои законы. Свои герои и свои парии. Женя-Камилла с восторгом окунался (окуналась?) в эту непривычную, но притягательную жизнь. И была (был?) готова (готов?) следовать за вожаком — Джокером — куда угодно и зачем угодно. Лишь бы рядом. И вместе. Каждый раз при виде его накачанного торса ее (его?) охватывало сладкое возбуждение. Он (она?) судорожно сглатывал (сглатывала?), представляя себя… Впрочем, у каждого свои фантазии, и нам нет дело до них.

Но однажды и эта жизнь рухнула, когда в их бесшабашный и опасный двор забрела трогательная блондинка в бирюзовом плаще и глазами испуганной лани. Джокер мгновенно подобрался и пружинисто, словно хищный зверь, перехватил ее у парадной. Пацаны загалдели, предвкушая потеху: Джокер славился тем, что обламывал девчонок, как кусты сирени. Напрягся (напряглась?) и Женя-Камилла, но совсем по иной причине. Интуитивно в хрупкой блондинке она (он?) разглядела (разглядел?) свою соперницу.

Тем временем, Джокер прижал девушку к стене, грубо рванул плащ. Она дернулась, ища подмоги, но вдруг замерла, глядя прямо в глаза зверю. И Зверь отпрянул. Она улыбнулась. Зверь прижался к земле и начал вилять хвостом. Она щелкнула пальцем. Зверь заскулил от счастья и невыразимого блаженства. Блондинка поправила на себе плащ и жестом приказала подать ей упавшую сумочку. Джокер повиновался. И пошел следом.

Через месяц они подали заявление в загс. Барышня и хулиган. Кому, как ни барышне знать, что из хулиганов получаются самые верные мужья и заботливые отцы.

Дворовая банда распалась. Другого — достойного — лидера у пацанов не нашлось. Женя был не в счет. И все его попытки объединить компанию заново пошли прахом. В этой маленькой катастрофе он обвинил блондинку. И решил отомстить. Совершенно по-женски. Подкараулил однажды и, намотав длинные светлые волосы на руку, рванул. Она тонко вскрикнула. А он испытал то полузабытое, но желанное чувство. Судорога внизу живота, и влажный сок между ног. Противоестественно? Наверное. Рука скользнула к груди, обтянутой тонкой тканью, нащупала испуганный сосок и сжала его большим и указательным пальцем.

Ухо удовлетворенно уловило стон.

Роскошная бабочка билась в его руках, осыпая золотистой пыльцой. И ему вдруг захотелось искромсать эту живую тугую плоть. Вот только жалко, что ножика не захватил.

— Иди, дура, и помни, что ты живешь, пока этого хочу я.

Блондинка рванулась вверх, не удержалась на каблуках и упала прямо на лестничные ступени. Юбка задралась, и он увидел округлое женское бедро, украшенное ажурным поясом для чулок. Судорога вернулась и поглотила все его существо, горячая волна прошлась от пупка до ануса. Сознание уловило торопливое бегство каблучков. Он не стал догонять.

Ноги дрожали. Он скользнул по стене на пол, вновь и вновь переживая замечательные мгновения. Джокер, наверняка, ласкал ее, касаясь бережными поцелуями, губами расстегивал маленькие застежки, языком скатывал кромку чулка, а потом вгрызался в эту нежную расщелину. Любовь и ненависть сошлись в одном порыве. Любовь к Джокеру, и ненависть к сопернице, которая была так хороша, что и он (она?) Женя-Камилла испытал (испытала?) противоестественное желание.

Джокер проявился в тот же вечер. Позвонил в дверь их квартиры и, оттеснив испуганную мать, коротко кивнул:

— Выйдем. Поговорить надо.

Вышли. В жестких свинцовых пальцах дымилась сигарета. Дым — прямо в лицо.

— Ну, вот что, девонька, — Джокер смачно сплюнул и посмотрел Камилле в глаза. — Ты вольна устраивать свой маскарад, где хочешь и как хочешь. Бог не дал ни ума, ни рожи — твои проблемы. Но если ты хоть раз к Варьке подойдешь, своими руками придушу. Поняла? Она моего ребенка ждет. И если с ними обоими что-то случится, отвечать будешь ты.

Униженная Камилла едва нашла в себе силы спросить:

— Ты знал?

Ей на тапочку попал еще один плевок.

— С самого начала. Ты была очень забавной. Но теперь забавы кончились. Жизнь началась.

Она рискнула пойти еще на одно унижение:

— Поцелуй меня. На прощание.

Он щелчком отбросил окурок:

— Смешная.

И ушел.

В день свадьбы он был очень хорош: гладко выбритый и счастливый. Невеста отказалась от традиционного платья и надела белый костюм. Камилла жадно разглядывала ее чуть округлившийся живот, и отчаянно завидовала. Барышня и хулиган. Красивый сюжет. Как раз из тех, которые она терпеть не могла. Они будут жить долго и счастливо, пока смерть не разлучит их. Смерть оказалась к ним лояльна. Они действительно жили долго и счастливо, но это уже совсем другая сказка. Совсем другая история.

На какое-то время Женя вновь стал Камиллой, и жизнь потекла по проторенному руслу. Одиннадцатый класс, выпускной вечер, планы на будущее. Институт? Конечно, институт! Платье, перешитое из старого; туфельки на каблуке, купленные в элитном секонд-хэнде; районный салон красоты, — все для нее. Не хуже, чем у людей. "Ты будешь самая красивая, доченька! — повторяла мать, глядя на молчаливую дочь. — Такой наряд!". Несмотря на уговоры, родители отправились в школу: посмотреть, как их дочери вручают аттестат. В самом конце, когда половина зала уже разошлась. Отец, закусив губу, смотрел, как она неуклюже взбирается на сцену, покачиваясь на непривычных каблуках. Платье висело дешевой тряпкой, волосы, завитые мастером в парикмахерской, распрямились и висели бесформенными кудельками, помада стерлась, образовав вокруг рта нелепое пятно. Никто не хлопал его девочке. Никто не поздравлял.

— Смотри, как она хороша, Костенька! — восторженно сказала жена. — Не хуже других!

Сухоруков промолчал, впервые осознавая, что между ним и его ребенком лежит огромная пропасть. Они чужие. Причем давно и окончательно. И что толку искать виноватых? Время ушло. Он все-таки нашел в себе силы подойти и поцеловать ее. Успокоить, если она плачет. Гадкий утенок, так и не ставший прекрасным лебедем. Пообещать, что потом все будет хорошо. И семнадцать лет — еще не конец жизни. Не показатель. Все только начинается. Правда, дочка? Но он не смог выдавить дежурные фразы. Потому что Камилла не плакала. И она знала, что даже если все и будет хорошо, то хорошо не будет. И семнадцать лет как раз тот самый показатель, который и определяет последующую жизнь, навсегда разделяя неудачников и счастливчиков. Молча отдала отцу аттестат и также молча вышла из актового зала.

В ту ночь она впервые не ночевала дома. В ресторан не пошла, бродила по городу, ноги ныли от каблуков, и она скинула туфли. Пошла босиком, время от времени поджимая озябшие пальцы в разорванных колготках.

Утром вернулась домой и начала готовиться к вступительным экзаменам. Первые дни Сухоруков приглядывал за дочерью, ожидая эмоционального всплеска, но потом расслабился (девочка умная, глупостей не наделает) и полностью переключился на проблемы жены. Той давно требовалась операция. Но все денег не было — копили, отрывая от себя и нормальной жизни, пока вроде бы не набралась приличная сумма. За день до госпитализации деньги исчезли. В том, что их взяла Камилла, он даже не сомневался. Кому ж еще? Попробовал поговорить по-хорошему, но она молчала. Больше всего Сухорукова интересовало, на что она их потратила. Фразы о дочернем долге ее не трогали, вопли матери, мучившейся от боли, тоже. Она сама по себе, они — сами по себе. Глядя в эти холодные, лишенные эмоций глаза, Сухоруков сорвался и отвесил дочери оплеуху. Она пожала плечами и ушла в свою комнату.

Утром было слишком много забот, чтобы помириться. Ему все-таки удалось положить жену в больницу, причем бесплатно, так что проблема денег отпала. Потом была операция. Он просиживал часами в приемном покое, потом у больничной койки и каждый раз, вспоминая чужое лицо Камиллы, обещал себе, что позвонит, придет, помириться. И все будет хорошо…

…Но хорошо не будет. В какой из тех дней она ушла, он не знал, и куда ушла, тоже. Легкий пух тополей зимней поземкой запутал следы. Звонки друзьям? У нее не было друзей. Родным? Кроме родителей, никого? Дневники? Она не вела дневников. Чеки, квитанции, вырезки из газет, все, что могло натолкнуть на след… Пусто. Стерильная комната. На кровати деревянные марионетки, сваленные в кучу. Она даже вещей своих не взяла. Видимо, опасаясь, что по ним ее могут опознать.

ГЛАВА 2

Та летняя ночь стала для Камиллы определяющей. Знаковой. Ночь вопросов и ответов.

Мир открыт только для тех, кто красив, богат и умен. Три составляющих, которые могут принести удачу. Но чтобы сохранить удачу, нужно обладать властью. Она некрасива и небогата, да и гибким, цепким умом похвастаться не может. Опустить руки и принять все, как есть?

Ну, уж, нет. Если есть шанс подняться и стать счастливой, то она им воспользуется. Мир благоволит красивым блондинкам? Что ж, она станет блондинкой. Перекрасит волосы — не проблема. Только теперь она пойдет в очень хороший, дорогой салон. А пластическая операция творит и не такие чудеса. Деньги были нужны на пластику. Природа наградила ее невыразительным, смазанным лицом. Но если придать губам припухлость, изменить разрез глаз и подкорректировать форму носа, то она будет на уровне. На том самом уровне, которого так давно добивается.

Она знала, где родители хранят деньги. И без ложной скромности их взяла. Они ей нужнее, чем той женщине, которая называет себя ее матерью. Та старая и слабая, все равно рано или поздно умрет. А ей надо жить и быть счастливой. Пересчитала. Не густо. Но на операцию должно хватить.

Но операцию ей отказались делать. Семнадцать лет — не тот возраст. Извините, девушка, мы все понимаем, но помочь вашей беде никак не можем. Слишком вы молоды. Ах, вы настаиваете? Тогда, пожалуйста, принесите заверенное нотариусом разрешение от родителей. В этом случае поговорим. Да, и денег должно быть побольше. Этой суммы едва хватит на ринопластику. Сколько нужно? Умножьте ваши нынешние финансы на три. Все, до свидания. Следующий!

Ей-богу, она бы положила эти деньги обратно. Но дома уже хватились пропажи.

Ссора с мужчиной, называющим себя ее отцом.

Плач женщины.

Запах лежачего больного.

Старенький ковер над кроватью, покосившейся с правого края.

Увядшие цветы.

Грязь и пыль по углам.

Марионетки, сваленные в одну кучу.

Я не могу так жить!

Слышите, вы все: я не могу так жить!

И не хочу!

Она взяла лишь паспорт, аттестат и смену белья. В кармане лежали украденные деньги. С этого момента она стала считать их своими. Эти люди должны ей. Должны! За то, что родили. За то, что воспитали такой, какая она есть. За куклу Барби в мусорном ведре. За Джокера. За блондинку. За уродливое платье и подламывающиеся каблуки. И нет таких денег, чтобы расплатиться за эту короткую и нескладную жизнь.

Куда идти? Куда ехать? Питер — город маленький. Если задаться целью, то можно найти даже самого незаметного потеряшку. Ей всегда нравился один и тот же сюжет: человек бежит от обстоятельств. По пятам за ним следуют смерть, страх и неуверенность. И только от него зависит, что будет в финале. И какой приз он получит. Камилла хотела самый крупный приз, какой только могла себе представить. И была готова рискнуть все, что у нее есть. Пусть и немногим.

Она решила уехать в Москву. На электричках. Самый лучший способ ускользнуть незамеченной. Она села в середину состава и прижалась носом к пыльному стеклу. В душе бушевали противоречивые чувства: страх новой жизни и ее предвкушение. Нетерпение сердца. Все старое осталось далеко позади. Камилла съела холодную шаверму и, задремала. Вагон пустой. Поезд идет без многих остановок. У нее есть билет. Что может случиться?

Проснулась от слабого стона. Мельком взглянула на часы. Три ночи. Напротив, запрокинув голову, раскинулся молодой парень. Рукав левой руки был закатан. В синюшную кожу впечатались синяки. Камилла разглядела следы от уколов. Как же он в вену-то попадает? Под ногой что-то хрустнуло. Она брезгливо одернула ногу: раздавленный шприц со следами крови. Неплохого попутчика ей подкинула судьба. Наркомана со стажем.

По подбородку парня стекала прозрачная струйка. "Накололся и кайфует", — раздраженно подумала Камилла и встала, чтобы пересесть. Сумасшедших и наркоманов она боялась. Неадекватный человек — это всегда опасность. И если есть возможность избежать этой опасности, то уйди. Так их когда-то учил Джокер. В другой жизни. Но она запомнила.

Ноги пацана перекрыли путь. Она осторожно через них переступила, отметив, что они дорогие и очень удобные. Кожаная куртка отличного качества, рубашка с известным лейблом. И на фига при таком прикиде колоться? У него-то что не в порядке? С трудом верится! Счастливчик!

Вагон тряхнуло, и счастливчик сполз на пол, уткнувшись носом в раздавленный шприц. Поборов брезгливость, Камилла сделала шаг назад. Перевернула. "Откинулся, — равнодушно подумала, глядя в остекленевшие глаза". Сознание еще не успело сформулировать мысль, как рука потянулась к внутреннему карману куртки. Паспорт. Евгений Субботин. Она взглянула на фотографию. Что ж, не зря судьба свела их вместе в пустом ночном вагоне. На фотографии Субботин был похож на нее. Если высветлить волосы, сделать похожую стрижку и подкорректировать форму бровей, то… То она вполне может стать им и начать новую жизнь, без всяких обязательств.

А как же Москва? А что Москва! Стояла без нее и еще черт знает сколько простоит! Ее судьба — промозглый холодный Питер. Рука вновь скользнула в карманы, выгребая деньги, кредитку, сигареты, зажигалку и маленький пакетик. Пакетик она отбросила ногой. Туда же отправился мобильный. А вот сигареты пригодятся. Курить очень хочется! Эх, если бы знать код кредитки! Ладно, после разберется.

Подумав, достала из-под скамьи мобильный. И вытащила сим-карту. Аппарат дорогой. Можно если не пользоваться, то хотя бы продать.

Поезд вильнул, дав сигнал. Скоро станция. Пора, пора, мой друг. Кто-то остается, кто-то выходит. Она с жадностью глянула на куртку. Хорошая вещь. У нее такой никогда не было, но всегда хотелось. Мертвецу она все равно ни к чему. Снимать вещи с трупа? А что тут такого? Несколько рваных движений, и роскошно шоколадная кожа у нее в руках. На поясе у двойника висел нож. И это пригодится! Жадные, но уже привычные пальцы вновь потянулись, отстегивая кожаные ножны.

Остановка. Завидев на платформе случайных пассажиров, Камилла метнулась к выходу. Выскочила в дождливую холодную морось. И махнула вслед уезжающему в вечность Субботину.

До свиданья, друг мой, до свиданья!

Ну, здравствуй, новая жизнь! Наконец-то мы встертились! Чужая куртка вмиг стала своей, удерживая и преумножая тепло. Сигаретный дым вытравил горло. Стало трудно, но легче дышать.

Огонек зажигалки озарил расписание. Первая электричка через три часа. Можно закрыть глаза и подремать. Утром — будет новый день. И ничего, что холодно, и ничего, что дождь.

ГЛАВА 3

В десять утра она была уже в Питере. Точнее, он. Женя Субботин. Плотный завтрак в блинной на Невском. Потом стрижка и окраска в салоне красоты. Тут же, неподалеку. Мастер долго не знал, как обращаться к своему клиенту. Вроде и он. И не он. Нечто среднее. Но после того, как клиент отверг предложение сделать маникюр, определился. Мало ли мужчин сегодня красят волосы? И много ли платят такие щедрые чаевые.

Следующий шаг — кредитка. Благо и банк неподалеку. У нее всего лишь три попытки под бдительным оком охранника, торчащего в своей прозрачной будке. Вряд ли код был слишком сложным: у наркоманов — проблемы с памятью. Вчера помнил, сегодня забыл. Бумажек с набором цифр на трупе не было, значит, подсказка в паспорте. Затаив дыхание, выбил дату и последние цифры года рождения. Мимо. Улыбнулся. Пальцы соскользнули. Перепутал. Извините. Попытка номер два. Первые цифры серии. Мимо. Банкомат запищал, предупреждая. Знаю, знаю. Черт, что может быть еще? Стараясь казаться незаметным, перевернул страничку с пропиской. Дом 5. Квартира 130. 5130. Почему бы и нет, в любом случае карта будет заблокирована. И, затаив дыхание, нажал. Есть! Получилось!

Сколько вы хотите снять? А сколько у меня денег? Писк банкомата. Подождите, не торопитесь. И аккуратная бумажка с финансовым итогом. Вау! — слово из новой жизни. Итак, сколько я хочу снять? Все! Завтра карточка может быть заблокирована. Пальцы забегали по клавишам. Банкомат взревел, почувствовав вторжение в святая святых. Подождите. Жду. Аккуратные банкноты. Охранник сглотнул и деликатно отвернулся. Ему такое богатство и не снилось. Ваш счет закрыт. Ну и ладно!

Деньги уютно устроились в потайном кармане куртке. Субботин галантно придержал дверь, давая войти сексапильной брюнетке. Извините, девушка. Но сегодня банкомат уже не работает. Впрочем, не мне вам об этом сообщить.

Теперь квартира. Однокомнатная, со всеми удобствами. Но вот вопрос: через агентство или нет? Если через агентство, то потребуют паспорт, договор, аванс. Денег не жалко, пугает договор и паспорт. Сейчас лучше не светиться. Нужно лечь на дно и перевести дыхание. Сродниться с кожей Жени Субботина. Стать им и забыть о том, что когда-то была Камиллой Сухоруковой. Той девчонки больше нет. И, наверное, никогда не будет.

На Московском вокзале купил бутылку пива и стал прохаживаться, оценивая ситуацию. Теток с табличками "Сдается комната-квартира" было много. Но все они разовые: приехал — посмотрел Питер — уехал. Остановился, переночевал, отбыл. Все, без вариантов. Длительный вариант их вряд ли устроит. И квартирки, наверняка, где-то поблизости, в дворах-колодцах — грязные, с тараканами. Он выпил вторую бутылку пива, но так и не придумал, что делать дальше. Зато захотел в туалет. Ох! Давненько я не был в мужском туалете, точнее — никогда. Уже заплатив деньги, вдруг сообразил, а как? Там ведь эти, которые на стене. Писсуары. И он — Женя Субботин. Со своими первичными половыми признаками. Увидев кабинки, чуть не взрыднул от радости, и тут же рванул туда. О! Хорошо!

Теперь квартира. Снова квартира. И бутылка пива. А как еще бродить туда-сюда, не вызывая подозрений у бдительных стражей порядка? Ему сейчас нельзя попадаться.

Бабушку-старушку Женя выбрал интуитивно. Прямая, как посох, и такая же заскорузлая. Стояла в сторонке, табличку держала так, что сразу и не разберешь: то ли милостыню просит, то ли квартиру сдает.

— Вы квартиру или комнату сдаете?

Она цепко его осмотрела. Поначалу Субботин решил, что уверенность ей внушила украденная куртка. Но на одежду старушка, казалось, и не взглянула. Прощупала лицо, по рукам скользнула и только потом ответила:

— Квартиру. На долгий срок.

— Посмотреть можно?

— Можно, — она еще раз просканировала взглядом и кивнула. Подъехала машина. — Садись, внучек. Поедем.

— Домой, матушка? — водитель почтительно склонился перед старушенцией, открывая дверцу.

— На Блюхера, — отрезала она.

Субботин почти не колебался: минувшая ночь слизнула все его страхи, тело уже опутывала усталость. Словно зверю, ему хотелось найти пусть и временное, но надежное убежище. И он покорно сел в машину, вдохнул аромат сандала и пригрелся, убаюканный неспешной музыкой. Немного сакса в промозглой воде.

Квартирка оказалась однокомнатной, чистой, уютной и какой-то одинокой, как будто она долго и безуспешно искала хозяина. Но, найдя, сразу же его потеряла. Хозяйка молчала, прислонившись к дверному косяку, пока Субботин нерешительно изучал территорию.

— Мне нравится, — наконец сказал он и почему-то смутился. Что-то странное было в этой старухе. Странное и неправильное. — Только мне компьютер нужно будет поставить. И Интернет.

— Здесь выделенка, — пожала плечами она, — так что никаких трудностей не будет. Беспокоить вас не стану. В ближайшие дни уезжаю, вернусь через полгода. Живите спокойно. У меня к вам всего лишь два условия: перечислять деньги на счет, причем без задержек. Номер счета на столе в комнате. И не шуметь — соседи здесь очень нервные. Все остальное — обстановка, дизайн, полочки, мебель и прочие мелочи — на ваше усмотрение. Данные вопросы меня не волнуют. Если вас устраивает мое предложение, то прошу деньги вперед — за два месяца, — и она назвала сумму.

Цена устроила, за что он мысленно поблагодарил мертвого тезку. Старуха молча пересчитала деньги и также молча протянула ключи — короткий и длинный. Субботин вздрогнул, увидев брелок: на тонкой цепочке качалась миниатюрная куколка Барби.

— Это дочкины ключи, — пояснила хозяйка. — После ее смерти остались.

Пояснять не стала, а Женя ничего не спросил. К чему чужое горе?

На прощание она обернулась и вдруг коротко перекрестила его.

— Зачем вы? — попятился Субботин. — Не надо. Лишнее все это.

Старческая рука так и повисла щепотью.

— На тебе печать смерти. Не своей — чужой. Но еще можно отвести.

— А надо ли?

Спросил, и сам усомнился. У нас нет намерений, мы следуем за обстоятельствами. Обстоятельства сейчас были такими — спутанными, неясными и потому пугающими. Что впереди — никто не знает. Если смерть — то смерть, если жизнь — то жизнь. Зачем отводить предначертанное?

Старуха ничего не ответила. Темный взгляд потух, черные юбки дернулись на пороге. Так и ушла, ничего не сказав на прощание и не объяснив. Субботин принюхался: в прихожей висел тяжелый запах сандала и ладана. Он поморщился, и раскрыл окна, впустив влажный дождливый воздух. И только вечером, заварив тягучий зеленый чай и закурив сигарету, он вдруг задался вопросом, почему же хозяйка доверила квартиру ему, незнакомому и, прямо скажем, ненадежному в своей странности. Паспорта он ей не показывал. Имени не называл, впрочем, как и она не сказала ему своего. Даже деньги взяла брезгливо, кончиками пальцев, не пересчитывая. Скомкала и сунула в карман бесформенного балахона. Отдала ключи — будто безделку какую-то. Даже до сохранности мебели и квартиры ей не было никакого дела: пропадет и ладно. И хорошо, что пропадет. Одной заботой меньше.

Субботин встал и довольно потянулся, открыл балконную дверь и высунул нос на улицу. Напротив желтели окна: тени маленьких человечков без устали двигались подобно живым марионеткам — туда-сюда, сюда-туда. Из комнаты в комнату, из квартиры в квартиру. Он усмехнулся, наблюдая. Чужая жизнь. Маленький домашний спектакль, совсем не рассчитанный на случайного зрителя.

В воздухе как на бельевых веревках висели клочки тумана, ветер раскачивал их рваные полотнища из стороны в сторону, наполняя холодом и сыростью. Внизу, чуть наискосок стояла скульптура белой лошади. На ее шершавом боку кривилось непотребное слово. Крупное и потому еще более непривычное. Субботин вдруг почувствовал себя остроносым ежиком, бредущим с аккуратным узелком своих проблем неизвестно куда и неизвестно за чем. Туман подался вперед, и новосел попятился в выстуженное тепло своей временной норы. Закрыл на защелку дверь и занавесил окно парчовой шторой. Дорогая, наверное.

Здесь вообще все было дорогим и новым. Новая сантехника, виденная только на страницах специализированных журналов, уютная мебель, масса маленьких пустячков, придающих законченность стильному интерьеру. И ни одного живого цветка.

Раздеваясь на ходу, Субботин прошел в ванную комнату и включил воду. Высыпал в большую удобную ванну полпакета ароматической соли и голым сел на краешек, наблюдая, как прозрачная вода становится изумрудной, и на поверхности появляются островки пены. Стоит лишить себя какого-то удовольствия, и оно вмиг приобретает статус счастья.

Зеркало отразило нескладную приземистую фигуру: сморщенные грушки грудей, широковатые бедра с пегой порослью меж ног, складки на животе. Субботин отвернулся. Тело не поспевало за сознанием. Вот только поторопить его пока никак не удавалось.

ГЛАВА 3

Социально востребованный человек должен работать и тем самым приносить пользу обществу. Это раз. Тот, кто приносит пользу обществу, не всегда работает с выгодой для себя. Это два. Но иногда и то, и другое можно совместить. Это три.

Зачем ему нужна была работа, Субботин поначалу и сам не знал. Просто нужна. Чтобы не свихнуться от скуки, одиночества и нахлынувшей свободы, к которой он привыкал мучительно и болезненно. Давила и раздвоенность сознания: иногда он просыпался по ночам, не зная, кто он, где он и зачем он. Сердце дергалось и болело, к векам подступали беспричинные слезы. Он смахивал их сжатым кулаком и зарывался в подушку. Жизнь по чужой матрице на поверку оказалась скучным и не очень интересным занятием. И к тому же очень сложным. Иногда Субботин забывался и совершал досадные, а потому и непростительные глупости. К примеру, под удивленные взгляды пытался попасть в женский туалет или же брал женскую одежду и шел с красивыми яркими тряпками в примерочную. Призрак Барби по-прежнему его преследовал, не давая забыть о собственных комплексах и желаниях.

Единственное, что Субботин знал хорошо, были компьютеры. Даже самая безнадежная техника воспринимала его, как бога: одного прикосновение, и она начинала работать как в старые, добрые времена. Только еще лучше. Родись он в другой стране, стал бы хакером, родись в этой, но чуть раньше или позже — отличным программистом, а так получилось ни то, ни се, но зато способное. И на том спасибо.

Конечно, если он куда-то устроится, то мигом лишится свободы. Это плохо, наверное, хотя с какой стороны посмотреть. Свобода свободой, но куда деться от одиночества? Не с телевизором же разговаривать. Старые друзья и приятели остались в прошлом, новых друзей он заводить боялся, с соседями почти не встречался, опасаясь нездорового любопытства к своей персоне. На улицу выходил только по необходимости — в магазин и обратно. Единственное утешение — Интернет. Но виртуальные собеседники такими и оставались: он путешествовал с сайта на сайт, подолгу зависал в различных чатах и форумах и однажды даже наткнулся на призрак самого себя.

Дневник Евгения Субботина бессмысленно болтался в сети — за несколько месяцев ни одного посещения или отзыва. Мертвая страничка мертвого человека. Евгений пробежался по датам: несколько дней, описанных так тускло и неинтересно, что даже стало обидно за самого себя. Как можно так жить? От дозы к дозе, теряя собственное "я".

Из дневника Субботин узнал, что у него есть не только мать и сестра, но еще и куча долгов. Не трудно догадаться, за что. При таком раскладе передоз вполне закономерен. Нельзя сказать, что они не пытались расплатиться. Роскошная квартира, оставшаяся от отца-чиновника, давно продана. Вместо центра мать и сестра ютятся в картонной хрущобе. Но те, кому нужно, и там найдут. С мертвого все спишут, перевесив на ближайших родственников, а с живого или исчезнувшего? На мгновение в нем шевельнулась жалость к двум ни в чем неповинным теткам, которым теперь придется отдуваться за пропавшего родственника, однако искра гуманизма, вспыхнув, тут же и погасла. В этом мире каждый за себя. И он за себя. Он без труда просчитал логику двух родственниц. Сестре надо устраивать личную жизнь, матери хочется покоя и комфорта. Заявить о пропаже Субботина — значит, ввязаться в бюрократическую волокиту. Понятно, что наркомана со стажем искать никто не будет. А ну, как признают погибшим? Тогда и последнего добра можно лишиться, расплачиваясь за наркоту. А так можно соврать, когда придут: он живой, ребята, вчера только звонил. Скрывается! Где? Не знаем! Ищите! При таком раскладе и волки сыты, и овцы целы. Не будут его искать, не будут! По крайней мере, родственники. А вот в отношении бывших компаньонов Субботин был не так уверен. Но не знал, что с этой неуверенностью делать. То ли проигнорировать, то ли уже сейчас начинать бояться. Впрочем, это он всегда успеет: а сейчас надо искать работу.

Все работают, и он пойдет. И будет даже за это получать какие-то деньги. Если, конечно, ему повезет, и он найдет хорошее место. В это верилось с трудом: с его-то историей и сомнительными документами. Логика подсказывала искать частную контору с черными заработками, но природное упрямство подбивало провернуть очередную авантюру: устроиться в государственную структуру или в крупную компанию, где долго и тщательно проверяют биографию каждого сотрудника. Причем не только собственные службы безопасности, но и чиновничий аппарат. Тут каждую буковку сличат, "пробьют" по всем адресам, паролям и явкам, и не дай тебе бог, соврать в личном листке по учету кадров. Однако именно это — "не дай бог" — и подбивало провести опасный эксперимент: обвести вокруг пальца всех и вся, и в первую очередь следователя Сухорукова, разыскивающего свою пропавшую дочь Камиллу. Почему-то этот факт особенно волновал молодого, но амбициозного соискателя на вакантное и хорошо оплачиваемое место. Правда, со временем причины любопытства к деятельности правоохранительных органов несколько смазались под слоем новых проблем.

Единственное, что Субботин знал хорошо, были компьютеры. Даже самая безнадежная техника воспринимала его, как бога: одного прикосновение, и она начинала работать как в старые, добрые времена. Только еще лучше. Родись он в другой стране, стал бы хакером, родись в этой, но чуть раньше или позже — отличным программистом, а так получилось ни то, ни се, но зато способное. И на том спасибо.

Сайт за сайтом, газета за газетой — поиск работы растянулся на недели. И неожиданно для себя Субботин начал паниковать.

Первое исследование рынка труда поубавило оптимизма: в большинстве случаев требовались профессионалы с загадочными буквами MBA, то ли в трудовой книжке, то ли в дипломе. Но поскольку у Субботина не было ни того, ни другого, пришлось немного умерить амбиции. В топ-менеджеры и генеральные директора его точно не возьмут.

Второй рывок показал, что и способное ни то, ни се также бывает востребовано, но тут едва не помешал возраст. По паспорту Субботину было 25, внешне — 18 с хвостиком. Причем хвостик казался слишком уж маленький. Юношеская припухлость, помноженная на неправильный распорядок дня, играла не в его пользу. М-да, слишком уж это различие — биологическое и социальное — бросалось в глаза. Любая странность автоматически становилась минусом. Несколько минусов — очередной отказ. Был и другой, не менее настораживающий фактор: отсутствие документов об образовании. Если тебе 25, то в любом кадровом агентстве задут вполне закономерный вопрос: где ты болтался все эти годы, с момент окончания школы? И что, собственно, делал? Нет диплома? Допустим. Такое пусть и редко, но встречается. Но аттестат о среднем образовании у вас есть?

Очередной тупик, из которого следовало выбираться.

Можно, конечно, купить диплом, а также парочку сертификатов с престижных курсов, но тут возникла иная проблема: деньги. Деньги стремительно кончались. Оплата квартиры, продукты, покупка ультрамодной одежды и обуви, навороченный компьютер. Он ни в чем себе не отказывал, не разрешая себе экономить. И вскоре стал о том жалеть. Вкусная еда прибавляла лишний вес, новый гардероб воспринимался потенциальными работодателями как сознательный вызов. Конечно, компьютерщики — народ креативный, но не до такой же степени? Рваные джинсы и кислотная фуфайка на фоне серых костюмов смотрелись издевкой.

Еще через пару месяцев Субботин был готов отчаяться: кадровые агентства и менеджеры по кадрам требовали резюме и презентабельного вида. Он же просто хотел работы и общения. И вдруг удача вновь улыбнулась.

На одном из сайтов он увидел объявление: на факультет культурных отношений требуется системотехник. Нисколько не веря в успех, интуитивно позвонил по указанному телефону. Приемная. Через пару гудков отозвался женский голос, немного усталый и чуть взвинченный.

— Стефания Иванова. Слушаю.

Он не нашел ничего умного, как спросить:

— А вы кто? Секретарь?

Странно, но она ответила:

— Секретарь обедать изволит. А я декан.

— А вы разве не обедаете? — еще один глупый вопрос, но удержаться не смог. В трубке хмыкнули:

— Я даже, бывает, не ужинаю. Про завтраки вообще молчу. С кем имею честь разговаривать?

— По объявлению. Системотехник.

Голос потеплел:

— Очень хорошо. Сколько лет?

— Двадцать пять.

— Образование?

— Нет.

Она не удивилась:

— Бывает. Но это не главное, как показывает практика. Опыт хоть имеется?

— Опыт есть, — соврал он, скрестив пальцы на удачу. — Я еще и программист.

Пауза показалась невыносимо долгой, но на самом деле размышления декана длились не больше пяти секунд.

— Ваша кандидатура заочно устраивает. Но устроит ли она вас? Но у нас зарплата маленькая. Это раз. И пока я не могу вас оформить в штат — это два. Техника без конца ломается, а ставки нет. Если вам подходят наши условия, то приезжайте, познакомимся и поговорим. Может, даже тестирование устрою. Вроде так полагается. Ну, как? Подъедете?

Субботин не верил своему счастью.

— Конечно! — и совершил ошибку, выдав ликование. Чем сразу же воспользовалась другая сторона:

— Что-то вы слишком обрадовались!

— Я просто долго искал работу, да с моими документами, точнее, с их отсутствием…

Но Стефания его уже не слушала:

— Хорошо. Приезжайте сегодня. Часикам к шести. У меня как раз ученый совет закончится.

Неожиданно для себя Субботин запаниковал:

— Подождите… А как мне одеться? Костюм нужен?

Она снова хмыкнула:

— Да хоть голым, мне все равно. Лишь бы толк был. Знаете поговорку, "вам шашечки, или ехать"? Так вот лично мне — ехать. Без шашечек как-нибудь обойдемся. Понятно? Тогда до встречи.

И она дала отбой.

ГЛАВА 4

Голым он, понятное дело, приехать не рискнул. Но из принципа он нарядился в самые яркие из своих одежек, повязав на голове красную бандану с черными черепами. На малиновых кроссовках кислотно-зеленые шнурки, бесформенная футболка оскалилась мордой какого-то монстра. Всю дорогу Субботин хихикал, представляя реакцию декана. Интересно, какая она? Наверное, толстая замотанная училка с пучком волос, испорченных химией. Серая кофта на костяных пуговицах. Унылая юбка, прикрывающая уродливые шишковатые колени. Туфли на низком каблуке и перекрученные колготки. Такая, наверняка, взвизгнет, увидев его. "Пошел вон!". Странно, но почему-то мысль об этом приводила Субботина в лихорадочное возбуждение. Глупо, если учесть, что такого шанса ему больше не представится. Но весь мир состоит из глупостей — больших и маленьких, и эта не принадлежит к числу тех, которые причиняют боль и позволяют почувствовать свою ущербность.

Однако, попав на факультет, он тут же раскаялся. Атмосферу, которая здесь царила, никак нельзя было назвать деловой. Креативной, да. Свободной, бесспорно. С легкой безуминкой. Странное дело, впервые за долгое время Субботин почувствовал себя дома. Несмотря на то, что этот дом был коммунальной кухней. Зеленые шнурки весело подпрыгивали, когда она перескакивал через ступеньки, торопясь на встречу с деканом.

В приемной никого не было. Видимо, обед секретарши плавно перешел в ужин. Дверь в кабинет была слегка приоткрыта. Он заглянул и увидел аккуратный женский зад, обтянутый джинсами. Зад торчал из-под бескрайнего захламленного стола. Оттуда же раздавались тихие ругательства.

— Можно?

— Кого там черти несут? — раздался глухой удар, потом последовал короткий мат, и на него из-под рыжей копны взглянули два пронзительных голубых глаза. Память услужливо процитировала: "Невыразимая печаль открыла два огромных глаза"… Откуда это? Вспомнить не успел:

— Я вам звонил. По объявлению.

— А, голый системотехник! — Стефания не без любопытства окинула его быстрым взглядом и одобрила: — Хороший прикид!

Она задумчиво выдернула какой-то проводок из компьютера и протянула ему:

— Все время вываливается, зараза такая! А куда вставлять, ума не приложу. Комп глючит, а мне сегодня документы надо подготовить кровь из носа. Поможешь?

И это то самое сложное тестирование? Ха-ха! Компьютер вздрогнул, почувствовав гнев своего бога, заурчал и заработал. Проводки встали на место и пообещали: больше никогда, ни при каких обстоятельствах… Принтер испуганно выплюнул первую порцию бумаги и дал самую страшную клятву на свете: клятву стахановца. Не прошло и пяти минут, как вся оргтехника работала в едином режиме — слаженно и быстро.

— Ни фига себе! — сказала декан и с уважением посмотрела на вновь приобретенного работника. — Ты, наверное, слово волшебное знаешь.

Он приосанился:

— Знаю.

— Тогда скажи — мальчик или девочка?

В глазах Субботина мелькнула паника, грозясь достичь размеров вселенского ужаса. Неужели догадалась? Но как? Он уже давно пьет анаболики и качает мышцы, манеры — у него мужские, грудь перевязана, даже месячные в последнее время прекратились. Организм, наконец, смирился с неизбежным и начал медленно перестраиваться на иной ритм жизни. А заодно на иное ее восприятие. И вдруг этот странный и, пожалуй, что и бестактный вопрос. Он вмиг растерял свою уверенность и попятился к двери.

Стефания на него обращала никакого внимания, уставившись в монитор:

— Так как? Можешь определить, мальчик он или девочка?

— Э… вы про что?

— Про комп, разумеется. Я где-то читала, что они, как и люди разнополые. И чтобы с ними подружиться, нужно дать имя и обращаться твердо, но ласково. Но с этой заразой ничего не понять: характер сволочной, женский, а морда вроде как и мужская. Запуталась.

Она сумасшедшая! Точно сумасшедшая! Открытие не только обрадовало, но и умилило, словно все так и должно быть.

— Это мальчик!

— Точно?

— Абсолютно!

Они синхронно посмотрели в подмигивающий монитор.

— Это хорошо! — с каким-то непонятным облегчением вымолвила Стефания и протянула ему руку для рукопожатия. Ее ладонь была прохладной, твердой, но удивительно женственной. Субботин принюхался. Хм, и духи ей вполне соответствуют. Elizabeth Arden. "Provocative Woman". Легкие и вместе с тем провоцирующие. Этот запах он еще с прошлой жизни запомнил. И теперь, словно невзначай отметил. — Сейчас покажу тебе твои владения. Ничего, что на ты? На "вы", боюсь, у меня с тобой не получится. Слишком ты молодо выглядишь.

Владения впечатляли. Ноздри Субботина раздувались, когда он понял, в ЧЕМ заключаются его служебные обязанности. Маленькая порция власти кружила голову. Жизнь, похоже, налаживалась. Даже зарплата и то его устроила. На квартиру и еду пока хватает, даже на развлечения останется.

Как босс, Стефания была идеальна. Вызывала лишь тогда, когда с компом случались какие-то неполадки. А поскольку они возникали очень редко, то он практически и не видел госпожу-деканшу. Тетка она была неплохая, и в чем-то Субботин ей даже симпатизировал, но первое впечатление так и не удалось изгладить. Ему все время казалось, что Стефания единственная, кто догадывается об его истинной сущности. С остальными все было намного проще. Субботин забавлялся, как новички примеривали на него оба пола и, в конце концов, останавливались на безличной форме.

Чтобы хорошо работать, нужно сначала отладить схему работы, и только потом приняться за ее организацию. Что Субботин и сделал. Он матерел на глазах. Юношеский пушок давно сошел с лица, выражение невинности осталось в прошлом. Черты стали жесткими и чуточку надменными: здесь он был некоронованным королем, и прекрасно знал об этом. В компьютерном зале все ходили на цыпочках, боясь разгневать всесильного Субботина. В гневе Женя действительно был жесток и отвратителен. А еще он умел ругаться. Виртуозно. Нецензурно. И даже красиво. За что отдельное спасибо малому загибу Петра Первого, украдкой списанного в архиве Публичной библиотеки, хотя пришлось немало побороться, чтобы ему выдали нужные документы. Пару раз даже отмечал, как студенты пишут понравившиеся выражения в свои тетрадки. И снисходительно исправлял ошибки. Дети, что с ними поделаешь?!

Это была совсем не та жизнь, о которой он мечтал когда-то. Но в ней было сравнительно удобно и комфортно. Как в разношенном и многократно странном свитере: пусть он потерял форму, но в нем чувствуешь себя тем. Кто ты есть на самом деле. Иногда он задавался вопросом: а что дальше? Ведь не может же такая матрица продолжаться вечно, рано или поздно что-то произойдет, и последует новый виток. И никто не знает, чего в нем будет больше — счастья, горя или душевной маятности.

Будь Субботин трансвеститом, наверное, было бы легче. Будь он транссексуалом, тяготившимся своим телом, тоже бы смирился. Стал бы денег копить для дорогой и многоэтапной операцией. Но он был ни тем, ни другим — человек-потеряшка. Пластмассовая кукла, наспех сработанная на советской фабрике, и мечтающая стать белокурой голливудской красоткой. Так? Он и сам не знал, но где-то в глубине росло раздражение против себя и обстоятельств, заставивших его скрываться и вести неправильную, двойную жизнь, весьма далекую от детской мечты.

Ночь — время для кошмара. Чьи руки обнимали его во сне? Женские? Мужские? Чей рот он терзал неумелыми деревянными губами? И кем он был в момент наивысшего соития — мужчиной? женщиной? Плутая по лабиринтам своих и чужих снов, он задавал эти вопросы сразу всем богам — знакомым и едва видимых в лабиринтах чувственности. Но боги молчали. Какое им дело до человека-потеряшки?

Утром он просыпался оттого, что влажное одеяло сбилось меж ног — становилось стыдно и противно. Он зверел от безысходности и срывался на тех, кто приходил в его маленькое королевство.

А потом появилась она, словно призрак из прошлого.

И Субботин сорвался.

Осознанно.

С наслаждением.

Мир состоит из глупостей — больших и маленьких. Тех, кто приносят радость и счастье, и тех, кто ставит печать смерти. Чужой или своей — уже неважно.

ГЛАВА 5

Варвара Громова едва переступила порог компьютерного класса, как Евгений Субботин ее возненавидел. Сразу. Бесповоротно. И навсегда.

Розовый гламур — блеск модной помады, длинные ногти с вкраплениями переливающихся стразиков, фиолетовые сапоги до колена, белокурые кудряшки, небрежно сколотые лаковой палочкой с перышком, — все это было ни в счет. Но не это стало причиной набухшего гнева.

Ненависть не подчиняется тенденциям моды, ненависть — чувство более древнее, сродни животному инстинкту. Оно — симбиоз логики и бессознательного. Не прав тот, кто сторонится ненависти и говорит, что она сжигает душу. Пусть. Зато она спасает разум. А разум ему сейчас был намного дороже.

Металлические каблуки играли на нервах. Вихляя пухлой задницей, Громова подошла к нему и выдула из розовых губ розовый же пузырь. Он смачно лопнул. Субботин втянул в себя запах клубники, женского пота, замаскированного духами, и почувствовал, как возрождаются его детские обиды. Перед глазами мелькнула ножка в стоптанном клетчатом тапке, топчущая совершенную кукольную головку. Тело сотряс оргазм. В этот момент Субботин умер, чтобы возродиться вновь. У него снова появилась цель. И эта цель — Варя Громова.

Барби.

Еще один пузырь.

Прямо в лицо.

Она смотрела сквозь него.

— Мне комп нужен, с инетом. Сказали, что ты тут всем заправляешь.

"Я убью ее, — с наслаждением подумал Субботин, — сначала сделаю, а потом убью".

— Так как? Комп будет?

Он с трудом нашел в себе силы, чтобы выглядеть спокойно и невозмутимо, хотя его и трясло, как в ознобе.

— Вторая машина, полчаса, потом сгоню, — и отвернулся, скрывая нахлынувшие чувства.

Каблучки вновь выбили нервную дрожь. Да что ж такое!

— Козел припадочный, — процедила Громова. Субботин сделал вид, что не слышал. Пока не время ответить, как должно. Как эта сучка того и заслуживает.

Он дождался, когда она сядет и включит машину. Потом прыгнул к своему компьютеру, пара удара по клавишам, и он мгновенно взял след своей, теперь уже виртуальной жертвы. А как ты, Барби, относишься к шпионским играм? О, пардон, Мессалина. Обознался.

Через полчаса, когда она ушла, приклеив к монитору комок жевательной резинки, он знал о ней если не все, то почти все. Поистине, сеть — самая лучшая исповедальня из всех, когда-либо созданных богом и человеком.

Конечно, она пыталась запутать следы, но делала это так неумело, что он с упорством голодной гончей мгновенно находил расставленные ловушки. Более того, расставлял для нее, более искусные и обидные. Он вспомнил, как она злилась, пытаясь сохранить написанный текст — несколько забавных девичьих откровений. Однако каждый раз, когда она нажимала на нужную клавишу, система ломалась, предупреждая о том, что Барби совершила ошибку, и система будет закрыта с потерей всех не сохраненных данных.

А чего стоит ее путешествие по сети! Он и тут не отказал себе в удовольствии посмеяться над вульгарной красавицей. Напоследок она решила погадать. Машина исправно выдавала желаемые ответы. Пока Барби не задала вопрос, что ждет ее в будущем. Субботин, посмеиваясь, дал свой ответ: смерть. Барышня вздрогнула и стала озираться по сторонам: но все остальные были погружены в свои компьютерные миры. Кроме невидимого творца, зорко следившего за своей подопечной.

Когда же оговоренные полчаса истекли, монитор погас. Девушка выругалась, но затевать склоку (чего так боялся Субботин) все же не стала. Молча вышла, так на него и не посмотрев. А ведь хотелось, чтобы глянула.

В следующий раз она появилась в сопровождении своего бойфренда, но Субботин на них и внимания не обратил. Кивнул в сторону компьютеров: дескать, выбирайте любой и сидите, пока не затошнит, только мне не мешайте. Барби расслабилась и вновь ему нахамила, прицепившись к какому-то пустяку. Молодой человек ее одернул. Но Женя сдержался. На подобные эскапады у теперь был свой ответ. Он начал охоту Джокера.

И почему думают, что самый главный человек в фирме тот, кто выдает зарплату? Кассир — мелкая сошка, и погоды не делает. Другое дело, компьютерных дел мастер. Он, пожалуй, единственный, кто владеет всей информацией, которая стекается в компанию. Ему подвластны все уровни: от финансовых потоков до бытовых сплетен.

На организацию новой компьютерной системы факультета у Субботина ушло не так уж и много времени, зато он практически сразу мог пожинать плоды своих усилий. Со своего рабочего места он мог войти в компьютер любого сотрудника, пролистать документы и ознакомиться с личной перепиской. Из бурного и почти неконтролируемого потока информации он выуживал мелкие косточки чужих скелетиков, а потом бережно их склеивал, складывал на отдельную полочку, суммируя и анализируя все, что удалось найти. Досье на студентов и преподавателей с каждым днем обрастало новыми подробностями. Кто бы мог подумать, что суровая и требовательная преподавательница английского языка Куценко, которую боятся все студенты, вот уже который год мучается от геморроя. Но к врачу идти стыдится и боится. А потому в свободное время часами зависает на сайтах, где такие же, как она обмениваются народными способами лечения.

Или взять заместителя декана, Арсения Викторовича. Милейший человек. Субботин с ним даже пиво пил пару раз. Душка! Талантище! Интеллигент в пятом поколении. Зарубежные университеты бьются за то, чтобы он прочитал у них курс лекций. Иногда он им идет навстречу. Казалось бы, разве такому, как он, есть, что скрывать?! Да нет, пожалуй, за исключением клептомании. Были и те, кто воровал лекции у коллег, а потом, выдавая их за свои, читал в других вузах. Кто-то украдкой посещал сайты знакомств и заполнял бесконечные анкеты, надеясь найти свою вторую половинку. Кто-то — зависал на порносайтах, обходя запреты и принося вирусы. Все это Субботин фиксировал и отмечал. Несколько раз он попытался поймать на чем-то непристойном и Стефанию, но потерпел фиаско. На работе она занималась исключительно деловыми и организационными вопросами, позволяя себе лишь изредка единственную слабость — пасьянсы и аркады. В чатах не висла. Факультетский форум посещала исключительно для того, чтобы ответить на накопившиеся вопросы студентов. Скучно дамочка живет! Но он не отчаивался и продолжал наблюдать: на каждого найдется свой компромат.

Среднестатистический человек не так уж и плох, он просто несовершенен. Именно в этом и стоит искать причину недостатков, дурных привычек и тайных пристрастий, осуждаемых обществом. Маленький ребенок ковыряет в носу. Мать злится: "Перестань! Нельзя". Ага, на людях нельзя, но наедине с собой ведь, наверняка можно?! Первый урок усвоен на "отлично".

Чем старше ты становишься, тем больше запретов и красных ленточек. Хочешь быть принят обществом, делай так, как тебе говорят. Но вот беда. Не всегда хочется подчиняться. Скелетики в шкафу есть у каждого, не бывает кристально чистых и порядочных людей: в зависимости от обстоятельств, собственных мотивов, актуальных на тот момент, они могут вести себя как хорошо, так и плохо. Хотя, что есть "хорошо" и что есть "плохо"? У каждого свои понятия о морали, нравственности и этике.

Вечерами, перебирая, архивные карточки, Субботин часто думал о своих родителях. Те, наверное, до сих пор уверены, что прожили хорошую, честную жизнь и не хотят признать. Что за последние годы успели возненавидеть друг друга. Сначала он, потом болезнь матери, отдали близких людей, а нищета, неустроенность и подкрадывающаяся старость окончательно деформировали их чувства. Живут по привычке, цепляясь друг за друга, а сил и возможности расстаться, как не было, так и нет. Мать с детства учила, что нельзя завидовать. Зависть — черное чувство. Надо радоваться успехам других, приветствовать их достижения. "А если не получается?" — спросил ребенок, глядя на нарядно одетых детей, усаживающихся в роскошные машины. "Надо стараться!" — назидательно ответила мать, перекладывая тяжелую сетку из одной руки в другую. Два килограмма картошки. Килограмм морковки. Маленький кусочек мяса. Все н/с, то есть слегка подпорченное, но зато сравнительно дешевое. Купить роскошный золотисто-коричневый ананас она отказалась наотрез: денег нет. Денег никогда не было. И ее ребенок вновь уставился на глянцевый бок дорогой машины, стараясь подавить в себе чувство несправедливости: откуда же эти люди берут эти самые деньги? Может, спросить? Может, скажут? Но тут машина окатила их из лужи, и вопросы отпали сами собой. Но зависть осталась.

И как сейчас выясняется, с годами покрылась твердой коркой неудовлетворенности и злобы. Было время, когда Субботин винил исключительно себя: он — главная и единственная причина того, что оказался в зыбучей жопе. Он ведет себя неправильно, ковыряет в носу, не скрываясь, подсматривает в чужие окна, иногда онанирует и ругается матом. Но все — украдкой. Чтобы, не дай бог, общество не исторгло его из себя. Все попытки измениться и тем самым переломить ситуацию, оказывались полным фиаско. Из этого порочного круга было два выхода: либо смириться, как и его родители, либо изменить свой взгляд на сложившуюся ситуацию. Сколько можно обвинять себя? Ведь его окружали такие же люди. Они тоже ковыряли в носу, так же, как и он подсматривали в чужие окна, читали "желтые" газетки и онанировали, купив новую порнокассету. Но в отличие от Субботина не делали из этого особой тайны. Для них это было если не в порядке вещей, то, по крайней мере, не являлось преступлением. Достаточно просто прикрыть "скелетик", чтобы на него никто не обращал внимания.

ГЛАВА 6

И кто сказал, что человек — существо разумное?! Человек — существо эмоциональное и потому зависимое. Эмоции управляют нашими делами, поступками и межличностными отношениями, они в конечном итоге становятся допуском на тот или иной уровень жизни, и от того, как ты умеешь ими владеть, зависит твой социальный успех. Иногда сдержать эмоции — означает победить. Иногда — проиграть. Жизнь не дает универсальных комбинаций, и в этом состоит основной риск. Во всем нужно видеть две стороны одной медали. Двойная мораль. Двойные ценности. Двойная жизнь. Вот норма, которой нужно следовать. Ты можешь грешить, но не должен попадаться. Но даже если тебя схватили за руку, продолжай утверждать, что рука не твоя. Не оправдывайся. Никому не верь. Ничего не бойся. И ни у кого ничего не проси.

Эту мораль Субботин усваивал медленно и тяжело. Но очень старался, хотя срывы все-таки случались. Сложнее всего было сохранить полученную информацию в тайне: иногда хотелось подойти и ухмыльнуться в лицо: "А я знаю то, что вы так тщательно скрываете". Особенно, если эти люди его оскорбляли — случайно или намеренно для Субботина не играло никакой разницы. Столкнувшись однажды на лестнице с англичанкой Куценко, он выслушал от нее несколько нелицеприятных слов по поводу своего внешнего вида:

— От вас воняет, молодой человек.

— Что, простите?

— От вас воняет невоспитанностью и плохим вкусом. Как вы одеваетесь? Что за идиотские нашлепки в носу! Стыдно! Вы, вообще, мужчина или профурсетка?!

Сама того не зная, Куценко наступила на самую больную мозоль. И Субботин сорвался. Как она может? Ведь он-то ни словом не обмолвился о ее сугубо частной проблеме. Наверное, это было низко и где-то даже подло. А его мать совершенно точно не одобрила такой поступок, но Субботина давно уже не волновала фальшивая сторона общественной морали. На зло нужно отвечать также. Нельзя подставлять вторую щеку для пощечину, иначе всю жизнь будешь ходить с синяками и разбитым носом. Куценко еще не дошла до аудитории, где должна была принимать зачет, как весь факультет был в курсе ее интимной проблемы. Преподаватели сочувственно вздыхали, вспоминая знакомых, сумевших вылечиться. Студенты не поленились и совершили набег на факультетский аптечный ларек на первом этаже. Каждый входил в аудиторию со своим личным тюбиком мази. Куценко никто не любил. Несмотря на угрозу незачета, мало кто отказал себе в удовольствии поиздеваться над багровой от стыда теткой. Она мертво сидела за столом. Слева — грудой лежали зачетки. Справа — разномастные тюбики и баночки.

Через час немного остыв и насытив свою сосущую ненависть, Субботин удалил выдержки из переписки и ссылки на сайт gemorroy.ru. Добивать лежачего не в его интересах. Пока.

Как паук он давно уже сплел свою паутину и теперь терпеливо ждал, когда в нее попадутся более крупные жертвы. Жажда власти пьянила. Он почувствовал себя всемогущим, когда на следующий день после своего позора профессор Куценко слегла и более на факультет не возвратилась. Геморрой геморроем, но и сердечком проблемы могут возникнуть. Он не жалел о том. Никто не имеет права называть его вонючим существом. Никто не смеет сомневаться в его мужских способностях.

ГЛАВА 7

Я всегда удивлялся, почему убийцу так тянет вернуться на место преступления, но при этом он неизменно сторонится людей, похожих на себя. Нет ли в этом противоречия? Почему притягиваются лишь противоположности? Если мужчина пьяница, то женой ему станет безвольная женщина, потакающая мерзостям жизни. Или, взять, к примеру, Мэрилин Монро, чья история до сих пор не дает мне покоя. И дело не во внешности, хотя окажись я в те времена рядом с ней, не смог бы устоять. Эта кукольна хрупкость, порывистость и глаза испуганной лани. Такую женщину хочется защищать и оберегать. Господи, о чем ты? Ведь она бы на тебя даже не взглянула.

Героиня одной пьесы признается: "Ужасно быть красивой и близорукой". Трагедия Мэрилин Монро состояла в том, что при своем темпераменте и неустойчивой психике она, образно говоря, была близорука. Страстно желая быть любимой, нужной, она была готова пойти за любым, кто поманит ее призраком любви, наделяя при этом своего избранника всеми мыслимыми и немыслимыми достоинствами. Ею пользовались как красивой, дорогой игрушкой, умело манипулируя неустойчивыми эмоциями. Практически все мужчины, которые встречались на пути блистательной кинодивы, так или иначе, использовали ее мысли, чувства, славу, роскошное тело. А как же без этого? Особенно, если дают даром!

Но почему она позволяла это делать? Почему женщина, на которую молился весь мир, считала себя половой тряпкой?! Я часами смотрел ее фильмы и не находил ответа. Но, видимо, не только я один. Для таких как мы, доморощенных философов и любителей придумывать чужие судьбы, американские психологи придумали новый медицинский термин — "синдром Мэрилин Монро". Он заключается в том, что женщина на протяжении всей жизни выбирает себе только тех мужчин, с кем ей будет физически и психически плохо. Ощущая свою полную зависимость, она готова исполнить любую прихоть своего господина. Тот же, в свою очередь, испытывает почти садистское наслаждение, унижая жертву. Финал такого союза известен: наркотики, суицид, психические отклонения. Это болезнь, которую нужно и можно лечить. Только вот в 50-х годах прошлого столетия о "синдроме Мэрилин Монро" никто еще не знал…

Ни один из мужей не смог подарить этой неприкаянной женщине счастье и любовь. Первый — не счет. Второй, спортсмен Ди Маджо буквально вырвал у актрисы согласие на брак, а после долгое время изводил ее сценами ревности и скандалами.

Артур Миллер, напыщенный американский драматург, благодаря своей женитьбе, уже на следующий день проснулся знаменитым. Будучи завзятым интеллектуалом, он всячески издевался над искренними попытками самообразования жены. Вблизи Артура Мэрилин всегда комплексовала и замыкалась в себе. Развод не заставил себя долго ждать. После разрыва с Миллером она впервые попала в психиатрическую клинику, где, подобно загнанному зверю, ее продержали в одиночке несколько месяцев.

Были и любовники: Ив Монтан, Кларк Гейбл, которого она считала своим отцом, Фрэнк Синатра, братья Кеннеди — список звездных имен можно продолжать. Но ни один не любил ее так, как было нужно самой Монро. И она задыхалась от одиночества. "Будь она проще, ей можно было бы помочь", — признался Артур Миллер вскоре после гибели экс-жены. Вот она, разгадка всей жизни! Будь проще, и тогда люди к тебе потянутся! Одиночество для таких, как Миллер, слишком сложная составляющая жизни. Лабиринт, из которого практически невозможно выбраться.

Она снова улыбается мне с экрана, и горло перехватывает петля. Ее нет. Я знаю о Мэрилин все. Я даже знаю девочек, похожих на нее: и внешне, и эмоционально. Маленькие куколки Барби в откровенных нарядах. Они годами блуждают по этому лабиринту, пытаясь отыскать выход. И не находят, конечно. Будь они проще, им можно было бы помочь. Но кому нужна слишком простая женщина? Вот еще один парадокс.

Тирли-тирли, пум! Фляжка виски из чулка. Лучшие кинематографические образы становятся реальностью. Если слово материально, то что уж говорить о километрах пленки?! По мере роста популярности росло и число депрессий, она спасалась с помощью наркотиков и алкоголя… И без того расшатанное здоровье подорвали гинекологические операции — последствия многочисленных абортов.

Когда она, наконец, поняла, что в ней прежде всего видят не женщину и личность, а безмозглую куклу с красивым телом, то в отчаянии бросила вызов обществу. Многочисленные снимки обнаженной актрисы, интервью, которые она давала голой, даже для Голливуда стали сенсацией. Выставляя напоказ грудь или ягодицы, она как бы говорила: "Снимайте меня, ребята, вот я вся перед вами. И если не можете меня любить, хотя бы желайте!" И ее действительно хотела вся Америка. Тысячи мужчин, засыпая, видели перед собой восхитительную и недосягаемую Мэрилин Монро. А молодые солдаты, всеми правдами и неправдами заполучившие фото нагой актрисы, каждый вечер снимали накопившееся возбуждение, представляя ее в своих объятиях.

Сама же Мэрилин признавалась близким друзьям: "Я бы хотела предстать перед Богом обнаженной. Наверное, только он меня и поймет…".

Как вы думаете, Стефания, он бы понял ее? Или же сказал с высоты своей небесной манны: "Будь она проще, ей можно было бы помочь"?

Но знаете, что самое интересное? Как только братьям Кеннеди доложили о смерти их общей любовницы, они приехали на нее посмотреть. По одиночке. Врозь. Сначала младший. Потом старший. Я всегда удивлялся, почему убийцу так тянет на место преступления, и почему при этом он неизменно сторонится людей, похожих на себя. Нет ли в этом противоречия?

ГЛАВА 8

Мало обладать информацией, нужно знать, как ею правильно воспользоваться. Субботин часами просиживал в сети, отслеживая пути своих будущих жертв, но никак не придумать ничего, чтобы могло заманить их в единую — и что немаловажно — смертельную ловушку.

Несмотря на то, что сюжет мести банален, у него не так уж много вариаций. Большинство следуют по пути графа Монте Кристо, и, как правило, терпят фиаско: не имея достаточных средств, сложно не только превзойти любимого героя Дюма-отца, но и придумать более-менее достойную комбинацию. Месть — эмоциональное сложное состояние для того, чтобы полностью ему поддаться. Термин — "синдром эмоционального выгорания", слышали? Его обычно применяют по отношению к трудоголикам, но и для мстителей всех мастей и возрастов тоже сойдет. Чтобы исполнить задуманное, необходимо атрофировать в себе все остальные чувства. А кто на такое способен? Только литературный герой. Ну, в крайнем случае, герой киношный: в конце фильма он обязательно окажется положительным и получит в диафрагму. Кстати, Стефания, а вы знаете, почему выдуманным персонажам все удается? Нет, сюжет тут совершенно ни причем. Сюжет вообще может поменяться в ходе повествования. Им все удается, потому что так хочет alter ego автора. И никто не может ему запретить испытывать сострадание к своему герою: ни издателю, ни читателю. Впрочем, я опять отвлекся на собственные рефлексии.

Так вот, эту восьмерку он приметил не сразу: ежедневно ваш форум посещают свыше сотни человек. Хотя это и не такой хороший показатель, как может показаться вначале. Но эти шестеро интуитивно находили друг друга: стоило появиться в сети одному, тут же подтягивались и все остальные. Несколько минут, и подобно голодной своре, не принимающих чужих и слабых, они изгоняли из топика всех остальных. Выживали и новичков, привлеченных густым запахом скандала и обид. Если постоянно игнорировать сообщение, то рано или поздно человек перестанет задавать глупые и, главное, бессмысленные вопросы.

Наткнувшись впервые на бурную дискуссию великолепной восьмерки, Субботин был поражен тем, сколько ненависти может скопиться во внешне порядочных и интеллигентных людях. Кто скрывается под ником Месссалина, он уже знал. Оставалось вычислить остальных. На это ушло не больше пяти минут. Два любовных треугольника, судьбы участников тесно переплелись между собой. И кто бы мог подумать, что каждый скрывает сразу несколько "скелетиков". Уж он-то многое мог рассказать о тайнах факультетского двора.

Некоторое время Субботин продолжал наблюдать за ними, пока, наконец, не решился начать свою собственную игру.

Обратись он к ним под своим именем, его бы тотчас же вышвырнули. И не беда, что Субботин мог легко перекрыть всем шестерым доступ на этот форум. Подумаешь! Они бы этого даже и не заметили, плавно перейдя на другой. С утратой одного форума жизнь не кончается, она замирает лишь с исчезновением Интернета.

Великолепной восьмерке Субботин был не нужен. Он не их круга. Он — пария. Они — избранные. А дважды два — четыре. Все очень просто. Но что, если притвориться таким же избранным? И он зарегистрировался от вашего имени, Стефания, выбрав ник Джокера — дань недавнему прошлому. Вас они не могли не принять, хотя поначалу и относились настороженно. Однако шероховатости общения сгладились: в какой-то мере им даже было лестно за оказанное внимание. Иногда в форуме появлялся счастливчик Жданов, но делал он это так редко, что его не гнали: во-первых, человек хороший, а во-вторых, свой фотограф всегда пригодится.

Никто и не догадывался, что помимо общения в виртуальном коллективе, Джокер переписывается с каждым и по отдельности. И что самое удивительно, ни один не отказался от этой довольно странной формы общения. Особенно усердствовала Варенька Громова, посчитавшая, что дружба с вами позволит ей без помех закончить институт. Впрочем, и остальные испытывали не менее корыстные чувства, выбивая себе те или иные поблажки. Джокер только посмеивался, дергая за ниточки.

Время игры пришло, когда при личной встрече Барби гневно отвергла неумелые ухаживания Субботина: тот настолько вжился в свою роль, что позабыл о своей истинной природе. До сих пор не пойму, как бы он себя повел, если бы Варвара согласилась на его непристойное предложение?! Тем не менее, произошло то, что произошло: наш герой озлился и разослал заготовленные ранее письма. Своеобразный крючок для тех, кто был недоволен своей жизнью.

Не могу сказать, что он предложил такую уж оригинальную комбинацию: банальная криминальная пирамида, не так уж и отличается от финансовой. Ты делаешь за меня всю грязную работу, я делаю — за тебя. Мы оба чисты перед законом, поскольку у каждого есть стопроцентное алиби и несколько свидетелей. К тому же круг общения у нас настолько разный, что никто и не догадается об истинных мотивах совершенных преступлений. Главное, было привлечь как можно больше народа, чтобы не прервалась цепочка. Конечно, в этом случае Джокер сильно рисковал: любая утечка информации автоматически становилась угрозой не только для всех участников игры, но и для него самого. Все решил юношеский максимализм и уверенность с собственной безнаказанности: сомнения были отброшены: лично он ни в чем не замешан, в первую очередь подозревать начнут декана. Но чтобы подстраховаться, часть ответственности Субботин возложил на Швабу, сделав того администратором сайта.

Сложнее было назначить того, кто заложит первый камень для криминальной пирамиды. Чтобы привязать Варвару к себе, нужно было убить ее дядю, Сергея Крашникова, или Крэша, как его называли друзья. Крэш держал Барби на крючке и не собирался ее отпускать. Она же мечтала вырваться из страны и начать новую жизнь. Если повезет — с Епишиным, не повезет — одна. Вот только как уехать, если родной дядя, он же бывший любовник, время от времени напоминает о тайном грешке и угрожает отправить в милицию некую кассету, где его родная племянница кромсает ножиком операторское тело. Да, ему будет сложно решиться на такой шаг, но, как говаривал, небезызвестный философ: "Платон мне друг, но и в порнухе ведь кто-то должен сниматься".

Варя остро чувствовала свою зависимость от Крэша, но не знала, как от него избавиться. Он, казалось, был повсюду, контролируя каждый шаг любимой племянницы. Привыкнув к ее подростковому обожанию, он и помыслить себе не мог, что его девочка, его творение, его секс-Галатея захочет избавиться от собственного создателя. Что за дела?! Мы ж так не договаривались! А ведь как было удобно: в любой момент она к твоим услугам, смотрит в рот, внимая каждому слову, снимается в любой сцене, стоит только приказать и к тому же испытывает комплекс неполноценности из своего пикантного недуга. Кто бы мог подумать, что сей недуг так легко контролировать! Ему ли не знать, как именно.

Крэш не предполагал, что эта информация станет доступной и для его племянницы. Тщательно подавляемый в себе комплекс вкупе с чувством вины обернулся едва скрываемой яростью и ненавистью. И Барби заказала любимого дядюшку. На тот момент цена не имела значения — только результат и как можно быстрее.

Джокер принял заказ. Оставалось найти исполнителя. И, как показали последующие события, нашел. Вопрос только кого именно. Лично мне кажется, что этим исполнителем стал он сам, но, не исключено, что в данном случае говорит лишь мое писательское воображение. Такие, не способны нанести упреждающий удар и к тому же не выносят вида крови. К тому же Крэш намного превосходил нашего Джокера в физической силе и никогда не ходил без охраны. А в тот день охранника рядом почему-то не оказалось… По данным следствия, его отвлекла какая-то девушка. И Крэш, махнув рукой, мол, отдыхай, вошел в подъезд один. Кто отвлек ее на себя? Барби? Вряд ли. Крэш не оставил бы свою собственность с молодым парнем, мучившимся от спермотоксикоза. Попробуй-ка ежедневно наблюдать за съемками фильмов ХХХ и ни-ни! Тут любой свихнется. Марьяна? Елена? Уже теплее. Или же Джокер, в своем истинном, женском обличье? Никто не скажет. Охранник мертв, впрочем, как и его босс. Остальные участницы игры тоже погибли. А Субботин-Камилла будет молчать, понимая, что только от этого зависит его-ее свобода.

Так что мы можем сколь угодно строить гипотезы, но факт остается фактом: Крэш погиб, и Джокер поставил свои условия Барби. Она должна убить Епишина. В свою очередь Николаю дали задание ликвидировать свою любвеобильную любовницу. И все, вы свободны, ребятки, гуляйте на все четыре стороны! Джокер ни на минуту не сомневался, что эти двое рано или поздно все-таки признаются друг другу и, объединив усилия, попытаются сбежать. Именно этого он и добивался. Когда ты знаешь, откуда исходит опасность, то становишься уязвимым. Ты теряешь до 90 % своей интуиции. Ты ждешь ее с севера, а она настигает тебя с юга. Ты подозреваешь одного, а роковой удар тебе наносит другой. И если тебе указали возможного убийцу, то ты будешь контролировать только его, не думая, что эта фигура может, и, скорей всего, окажется дутой.

Признавшись друг другу, двое влюбленных, не испытали облегчения: какое может быть доверие, когда ты начинаешь подозревать самого близкого человека. А вдруг он все-таки сломался? Вдруг договорился с организатором за твоей спиной и теперь только выжидает подходящего момента?! Ты не ешь еды, которую он приготовил, не пьешь вина, которое он принес, не поворачиваешься к нему спиной и боишься остаться с ним ночью в темноте. Череда бессонных ночей снижает выносливость, усиливая панику, паника. В свою очередь, рождает паранойю. Паранойя — первый шаг на пути к душевной усталости. Однажды ты понимаешь, что легче умереть, чем продолжать жить в страхе. Так и получилось. Блестящий расчет оправдал себя на все сто. Двое влюбленных не могли расстаться и одновременно опасались находиться рядом.

Тем временем, подтянулись и другие участники игры. О ком-то мы знаем, кому-то удалось остаться в тени. Криминальная пирамида росла, как на дрожжах. Дергать за ниточки становилось сложнее, но интереснее. Представляю, как веселился Джокер, узнав, что Епишин заказал свою супругу, в то время, как она пожелала уничтожить и свою мать, и ненавистную Барби, причем последнюю — собственноручно. Любопытная получалась интрига. Впрочем, и другая геометрическая связка также не отставала, раскрывая собственные замыслы: Шваба заказал Самойлова, Самойлов — Марьяну, подозревая бывшую супругу в шантаже, в свою очередь, Марьяна выжидала, вычисляя возможного шантажиста.

И понеслось. Мышка за кошку, кошка за Жучку, Жучка за внучку, внучка за бабку, бабка за дедку, а дедка за репку — невидимого, но вездесущего Джокера. Старая сказка на новый лад. К сожалению, Субботин не учел особенностей человеческой психологии. Можно предполагать, как человек поведет себя в той или иной ситуации, но нельзя предсказать это с точностью. К тому же у него кружилась голова от власти и крови, забыв про осторожность, он начал совершать одну ошибку за другой. И одной из таких ошибок стал выбор исполнителей. Фундамент криминальной пирамиды может быть крепким только в том случае, когда "кирпичики" в ней незнакомы друг с другом. Заказчик должен иметь алиби, круг общения исполнителя не должен пересекаться с кругом жертвы. Чем меньше совпадений, тем больше вероятности, что всем участникам игры удастся выйти сухими из воды. Так предполагалось вначале, но потом Джокер изменил правила. Исключительно для великолепной шестерки. Эти люди должны были поубивать друг друга сами: волки от испуга скушали друг друга. На тот момент Субботин не представлял, что в первую очередь подставляет и себя под удар, его целиком захватил смертельный азарт.

Профессор Самойлов назначил встречу своему лучшему ученику Епишину. Тот и не заподозрил подвоха: во-первых, они часто пересекались за пределами института, во-вторых, какая опасность исходила от Вари, но никак от пожилого преподавателя, которому Епишин, кстати говоря, был должен. И привез на встречу часть долга. А вместо благодарности получил удар ножом.

В это же время Варвара терпеливо сидела в компьютерном зале и ждала Николая. Рядом с ней была сумка с вещами. Парочка договорилась исчезнуть из города на несколько дней, глядишь, с их исчезновением все эти криминальные страсти и затихнут. До их отъезда за границу оставались считанные дни.

Субботин, не желая упускать столь удачное стечение обстоятельств, вызвал Елену. Та примчалась в течение получаса. Барби даже не сопротивлялась: она ожидала кого угодно, но только не Крапивину. Хлопок. И все закончилось. Елена убежала, Субботин остался. Конечно, он рисковал: в любой момент их могла обнаружить охрана, совершая положенный обход здания. Но охрана, как вы знаете, катала шары в соседнем боулинг-центре, а Субботин-Камилла мягко и бережно расчесывал белокурые волосы той, которая была источником ненависти. Вопреки ожиданию, со смертью Вари эта ненависть не только не прошла, но даже стала сильнее. Она умерла, а он ей завидует.

Дальше вы знаете. Тела Варвары и Епишина обнаружили, началось расследование. И тут Джокер совершает еще одну ошибку: он размещает в сети дневник Барби. Тем самым, указывая на возможный круг ее убийц. Крапивина меж тем бьется в истерике, узнав о гибели мужа. И начинает угрожать Джокеру. Естественно, по сети. Естественно, на одном из институтских компьютеров. Делает она это так неумело, что привлекает к себе внимание Субботина. Тот относится к плачущей девушке очень сочувственно и дает ей выпить пару таблеток, якобы успокоительных. Крапивина действительно успокаивается и идет выяснять отношения… с деканом. Ведь она уверена, что это вы, Стефания, дали приказ убить ее мужа. Никакого яда, конечно, она вам не подсовывала: хотя бы по той простой причине, что у нее не было возможности его раздобыть в столь короткие сроки. В средине разговора Лена почувствовала себя плохо… Исход второго дня игры вы знаете. Еще один кандидат на вылет.

В игре, по крайней мере, той, которая живо интересовала Джокера, оставались Шваба, Марьяна, Самойлов и так некстати появившийся Саша Жданов. Журналистское расследование последнего всерьез обеспокоило Джокера. Нужно было спешно убирать всю честную компанию.

Тем временем, Марьяна прочитала дневник убитой подруги и догадалась, кто именно шантажировал и ее, и бывшего мужа. Бурная встреча и выяснение отношений с любовником завершилась трагически. Подогретый ревностью (Джокер отправил на адрес Швабы несколько фривольных фотографий Марьяны и профессора), обвинениями и алкоголем Шваба убил ее. А убив, не нашел ничего лучшего, как обвинить в содеянном Самойлова и тем самым отвести от себя подозрения. Кто ж заподозрит безутешного от горя молодого человека, чье алиби опять-таки не вызывает никакого сомнения?! К примеру, некто Евгений Субботин подтверждает, что в момент убийства Марьяны Михаил Шваба находился вместе с ним.

Вот такая история…

— И что дальше? — я смотрела на рассказчика, мирно устроившемся на кожаном диванчике, том самом, где еще совсем недавно сидели Лена Крапивина, Михаил Шваба и Игорь Самойлов.

— Дальше уже неинтересно, — свет лампы бросал ему на лицо рыхлые тени, и Мо казался намного старше и некрасивее. — Михаил Шваба и профессор Самойлов понесут заслуженное наказание, Камилла в худшем случае будет осуждена условно, но это в худшем. Доказательств нет. Кто знает, может, эта история — плод моей фантазии, и все было совсем не так.

— Так что же, получается, — виски ныли от боли. — Во всей этой истории виноват юношеский эгоизм и социальная ненависть? Относись родители Камиллы к своей дочери иначе, всего этого могло не быть?!

— Ага, — Мо вскочил и потянулся, напомнив мне длиннотелого и очень хитрого восточного кота. — Всей этой истории могло бы и не быть, если бы… Если бы родители Камиллы искренне любили свою дочь и помогли бы ей в свое время справиться с комплексом неполноценности, разрушившим ее "я", кстати говоря, очень сильное и талантливое. Если бы они показали ее детскому психиатру и сексологу. Если бы в жизни Вари не было бы инцеста, врачей-шарлатанов, уверивших ее в том, что она неизлечимо больна нимфоманией, и столь мучительной зависимости от тех, к кому она привязывалась всей душой и телом. Если бы Николай Епишин не играл в азартные игры и не был бы таким суеверным… Если бы Улиту Крапивину не бросил бы отец ее ребенка… Если бы Елена не была бы одержима манией тщеславия… Если бы профессор Самойлов не влюбился в свою студентку, а та бы не убила его жену. Если бы Михаил Шваба не шантажировал любимую женщину и не питал бы ненависти к своему пожилому сопернику. Наконец, этой истории никогда бы не случилось, если бы вы, Стефания не приняли на работу человека без документов. Видите, сколько этих маленьких "если бы"?! Вроде и мелочи, но именно мелочи, как правило, и становятся истинными причинами всех жизненных драм и трагедий. Простите, за голый пафос. Даже в великом стремись найти малое, — так утверждали древние. И у нас нет оснований, им не доверять. Впрочем… впрочем, история, насколько известно, не терпит сослагательного наклонения. Случилось то, что случилось. Судьба. Рок. Фатум. Предопределение. Хотите — верьте, хотите — нет. Но вы ни в чем не виноваты.

Он поднес мои пальцы к губам: холод на камень. Однажды встретившись, мы уже расстаемся. Почему-то я знала, что они никогда не напишет книжку о том, что случилось в этих стенах, а я никогда его не увижу. Возможно, сложись, обстоятельства по-другому, у нас мог бы получиться пусть и недолгий, но очень красивый роман. Но пьеса для механического пианино должна оставаться незаконченной. Именно поэтому звук лопнувшей струны отдается такой болью в сердце. Потому что эта боль бьет навылет. И после не остается либо умереть, либо продолжать жить.

ЭПИЛОГ

— И что теперь? Что ты будешь делать?

В город наконец нахлынуло опоздавшее лето, виноватое и жаркое.

Неправдоподобно синее небо, отражавшееся в свинцово-серебряной воде Невы.

Нагревшиеся на солнце вековые камни.

Сухая пыль, запорашивающая туфли.

Лиловая сирень на Марсовом поле.

Букетики ландышей у метро, сменившие засохшие букетики фиалок.

Голые ноги, руки и розовые солнцезащитные очки на девичьих лицах.

Лето.

Даже не верилось, что еще два дня назад хлестал дождь со снегом, и жизнь казалась дурной пьесой, которую отвергли даже провинциальные театры.

Два дня назад я лишилась работы, не могу сказать, что любимой, но той, без которой я до недавнего времени и помыслить себя не могла. И вдруг, как снежный ком — покатилось, завертелось, толкнуло куда-то вниз. Пока что я болталась на студеном и сильном ветру перемен, держась за хрупкую ветку надежды. Но я так за нее цеплялась, что она вот-вот должна была сломаться. Не думай о белой обезьяне! Но я то и дело к ней возвращалась. Роль обезьяны, как ни трудно догадаться, исполняло мое недавнее увольнение. Позорное и стремительное.

История таки получила огласку. Все СМИ писали о череде кровавых убийств. Но не это стало причиной моего ухода. Мне могли простить, что угодно: и псевдо американский, демократический, подход к обучению, и отчисление коммерческих студентов за хроническую неуспеваемость, и нецензурные выражения в адрес министерства образования, взятки, даже собственные прогулы, и те мне простили. Про убийства никто даже не вспоминал: одним студентом больше, другим меньше, какая разница?! Поводом для увольнения послужил факт превышения служебных полномочий — прием на работу человека без документов, который к тому же оказался не тем, за кого себя выдавал.

Да, история получила огласку, и я автоматически стала персоной нон-грата. Увольнение провернули в рекордно короткие сроки, я даже не успела собрать свои вещи: мой кабинет занял вновь назначенный декан. В приватной беседе ректор посоветовал не заниматься преподавательской деятельностью. Дескать, я слишком плохо влияю на умы подрастающего поколения. Они даже мрут, когда меня видят.

— И что теперь? Что ты будешь делать? — повторил Жданов свой вопрос и с тревогой посмотрел на меня. Наверное, он чувствовал себя виноватым, ведь это его издание организовало настоящую травлю нашего факультета. Но лично я его не винила. Каждый выполняет свою работу. Блин! Сказала же: не думать о белой обезьяне!

Мы сидели с Сашкой Ждановым на Университетской набережной и пили на брудершафт уже вторую бутылку пива. За это удовольствие пришлось заплатить. Два штрафа за последние полчаса. Нехило, да? Так и виду, как они передают по рации: два придурка сидят у самой кромки воды и пьют пиво. Пива у них много. Впрочем, как и денег.

На самом деле пива было не так уж и много. Чего не скажешь о деньгах. Конечно, иди на сознательную провокацию, было глупо, но, если вдуматься, их никто и не провоцировал. Просто здесь, на набережной, было тепло и спокойно. И мне очень хотелось пива. Чуть горьковатой, остывающее в холодной пока что воде, оно снимало напряжение последних месяцев и настраивало на вполне философский лад.

— Мишка Шваба адвоката взял, — сообщил, как бы между прочим Жданов. — Тот пообещал, что его отмажет. Состояние аффекта и все такое.

Мы помолчали. Странное дело, столько смертей, столько преступлений, заслуживающих наказания, вот только наказывать некого. Самойлов скончался в тюремной больнице. Шваба нанял адвоката. Остальные — мертвы. Что же касается Камиллы, то Мо оказался прав: подозрения не есть доказательства. Сухорукова отстранили от дела, но от дочери он не отказался, сделав все, что бы его маленькая крошка осталась ни причем. Я его не осуждала, но и не одобряла. У каждого свой крест. И своя правда. Не суди, да не судим будешь.

Камилла не оценила родительского подвига, и в тот же день, как ее выпустили, исчезла. Даже с умирающей матерью не попрощалась. Говорили, что она выкрасила волосы в светло-золотистый цвет и сбросила несколько килограммов, превратившись если не в красивую, то. по крайней мере, интересую девушку. Где она теперь? С кем? Почему-то мне было важно это знать, словно в той февральской истории, накануне дня Святого Валентина, не поставлена последняя точка.

В нашей семье, напротив, отношения наладились. Бабушка вернулась к деду, и тот, поиграв пару дней в сурового мужа, простил бедолагу. Тем более, что ее роман с президентом банка оказался банальным розыгрышем. Кларе захотелось вызвать ревность мужа и немного встряхнуть их отношения, приближающиеся в бриллиантовой свадьбе. И ведь встряхнула! Второй месяц путешествуют по Тунису. Там говорят, в это время года, рай. В награду за блестяще исполненную роль президент получил бесплатный и пожизненный доступ к базе данных брачного агентства "Гименей отдыхает!", и, по слухам, теперь наслаждался жизнью закоренелого холостяка.

— Ты, главное, не расстраивайся, — утешал меня Сашка, добрая душа. — Ну, уволили! И пусть! Дураки, значит! В конце концов, сколько можно было тянуть на себе эту махину?! Я вот тоже ухожу из своего издания. Другое нашел. И платят больше. Там хоть люди порядочные, если это можно применить к журналистике. Слушая. Может, и тебе журналистикой заняться? — спросил он вдруг.

— Не-а, — я выловила из воды еще одну бутылку пива. Та, которая была в руке, быстро нагревалась. Скептически оглядела емкость, побывавшую в Неве, и достала из сумки два складных стаканчика. Запасливая! А то еще дизентерию подцепишь. — Журналистика — не по мне. Не люблю факты, мне предположения дороже, к тому же я с людьми разговаривать люблю, а не интервью готовить, за которые не только мало платят, но потом еще и стыдно становится.

Мы помолчали, наблюдая за толстой жирной чайкой. Кто-то бросил кусок печенья, и она тяжело спикировала к воде. Блюмк! Вот, что иногда делает лишний вес.

— Птичку жалко! — прокомментировала я. — Хотела как лучше, а получилось, как всегда.

— Ты, главное, не расстраивайся, — Сашка как всегда был полон здорового оптимизма и веры в лучшее. — Самое главное, что удалось остановить Субботина. Вот уж никто и подумать не мог, что это он.

— А я тебя подозревала! — призналась я, хотя это было и не просто сделать.

— А я тебя! — понурился Сашка.

Обменялись комплиментами. Пластмассовые стаканчики стукнулись, принимая взаимные извинения.

— Надеюсь, что теперь Камилла-Субботин-Джокер угомонится и затихнет. Ей сейчас нет смысла высовываться.

Честно говоря, я тоже на это надеялась… И тут ветка, за которую я так долго цеплялась, с громким хрустом сломалась, я полетела вниз в тот момент, когда пыльный ветер принес газетный лист. Я похолодела, увидев фотографию: "Вчера при невыясненных обстоятельствах скончался президент банка… известный меценат… богатый человек… светский лев… господин Крупинин".

— А ты разве не знала? — спросил Саша, проследив направление моего взгляда. — Газета-то старая. Неделю уж, как Крупинина похоронили. Мутная история. Говорят, его девица какая-то зарезала во время любовного свидания. А потом исчезла, очистив сейф. Явно заказное убийство. К Крупинину ведь только девушки могли подойти, причем исключительно блондинки. Не слишком худые и не слишком толстые. Золотая серединка. Мой бывший босс даже премию пообещал тому, кто сделает интервью: либо с заказчиком, либо с исполнительницей. Но я на такие штуки не ведусь.

А, зря, Сашка! Потому как с заказчиком ты мог бы поговорить прямо сейчас, на этой набережной. Ну, вот и поставлена последняя точка в этой истории. Мой заказ выполнен, несмотря на то, что я провалила свой. Своеобразная логика у этой Камиллы, но в сообразительности ей не откажешь. Может быть, когда-нибудь наши пути все же пересекутся, и я задам вопрос, который меня мучает вот уже несколько месяцев. И, может быть, она даже на него ответит: искренне.

А пока… пока жизнь продолжается. В Питере лето. Я пью пиво и не думаю о том, что будет завтра.

— Я пошел? — Сашка поцеловал меня и пружинисто поднялся.

— Иди!

— Не пропадай, Эфа!

— Не пропаду! — улыбнулась я и осталась одна. Гул голосов, шум машин растворились в звенящем летнем воздухе. Запрокинув голову, я смотрела в синее небо, распоротое белой полосой пролетевшего самолета. Может, это его самолет? Прощание или обещание встречи?

Я достала из рюкзака роман Мо "Ничего не обещаю", бережно положила ладонь на черно-белую фотографию, прислушиваясь к биению книжного сердца, и впервые за много дней почувствовала себя свободной и счастливой. Все правильно. Все так и должно быть.

Не верь.

Не бойся.

Не проси.

И ничего не обещай.

Ветер нетерпеливо листал страницы, мое сердце билось в знакомом ритме:

"— Что ты будешь делать, — спросил она меня с брезгливой жалостью. — Ни семьи, ни работы, ни друзей. — Хочешь, хоть денег одолжу?

— Не хочу, — не люблю долгов и вынужденных чувств. Она пожала узкими плечами и пошла, не оглядываясь, прочь. Последняя гостья в мой случайный день рождения. Сегодня мне исполнилось тридцать лет. Перепутье. Межсезонье. Отражение.

Куски торта, обрывки открыток, подарки, купленные по случаю в дешевых сувенирных лавках и сломанные цветы. До нового дня оставалось ровно полчаса. Тридцать минут. Символично? Тридцать и тридцать. Магия цифр. И я — неумеха-волшебник, так и не сумевший понять ее хотя бы до половины.

— Шоу заказывали? — невзрачный человечек без тени улыбки смотрел прямо на меня. В руках у него был небольшой саквояж.

— Воздушные шары? Бабочки? — наугад бросил я. Возможно, мои бывшие друзья действительно хотели сделать мне необычный подарок. Возможно, их опередили бывшие коллеги. Возможно, всех превзошла моя невеста. Тоже бывшая. В этой жизни все возможно. Особенно в эпоху межсезонья.

— Шоу мыльных пузырей! — обиженно поправил меня мастер и достал длинную узкую трубку.

В детстве, представляя свой тридцатый день рождения, я мечтал о сотне разноцветных воздушных шарах и килограмме мороженого в большой, прозрачной креманке. Шоколадное. Лимонное. Крем-брюле. Клубничное. Фисташковое. Покрытое взбитыми сливками и леденцами. Но однажды у меня заболело горло. И мечта исчезла, уступив место другой.

В юности мне хотелось устроить шоу бабочек. Я представлял, как они вылетают из шелковой коробки и едва слышно шуршат бархатистыми крылышками. На лицо осыпается душистая пыльца, а в воздухе на сотую долю секунд застывают живые картины. Сердце. Роза. Звезды. Бесконечность. Но потом мне разбили сердце, и я возненавидел все, что на него похоже.

И вот теперь я сидел посреди неубранной, смятой недавним скандалом гостиной и смотрел, как из тонкой трубочки вылупляется мой первый праздничный пузырь. Розовый, с золотистым боком. Затем второй — фиолетовый. Третий — зеленый. Четвертый — цвета несбывшейся надежды. Пятый… В глаза рябило от непрошеных слез. В день рождения мы все сентиментальны. Скоро они кружились в затейливом танце, а я вдруг поймал себя на мысли, что впервые за тридцать лет почти искренне улыбаюсь.

— Не шевелитесь! — он подошел ко мне почти вплотную и подул прямо на лицо.

Запах земляничного мыла. Порыв ветра. Свежесть первого поцелуя. От неожиданности я закрыл глаза, а когда поднял тяжелые, пьяные веки, то обнаружил, что стою в мыльном коконе. Радужная оболочка чуть-чуть покачивалась в такт моему дыханию. Пальцы потянулись потрогать, но тут же сжались — а вдруг лопнет.

— С днем рождения! — подмигнув, трубочка исчезла в саквояже. Мыльный мастер поклонился и исчез.

Я остался один. Мы дышали в унисон секундной стрелке, завершающей свой бег по моей тридцатой отметине. Я загадал: как только она начнет отсчитывать мой новый возраст, тогда я наберусь смелости и выйду из прозрачного кокона. Двадцать семь… Навстречу жизни.

Двадцать восемь… Если позовут.

Двадцать девять. И если я буду кому-нибудь нужен.

Тридцать.

С днем рождения, Мо!

И ничего не обещай!

Санкт-Петербург

2005 год.

Content

Анастасия Монастырская
Смерть навылет

ПРОЛОГ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ ВИРТУАЛЬНЫЙ ЛАБИРИНТ

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

ГЛАВА 13

ГЛАВА 14

ГЛАВА 15

ГЛАВА 16

ГЛАВА 17

ГЛАВА 18

ГЛАВА 19

ГЛАВА 20

ГЛАВА 21

ГЛАВА 22

ГЛАВА 23

ЧАСТЬ ВТОРАЯ МИНОТАВР

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ЭПИЛОГ