Владимир Соболь

Воздаяние храбрости

Автор сердечно благодарит Ольгу Миклухо-Маклай

Часть первая

Схемы сражений, приведенные в книге, взяты из трудов:

– Князя А. П. Щербатова «Жизнеописание генерала-фельдмаршала князя Паскевича». СПб., 1890.

– Гв. капитана Н. А. Лукьяновича «Описание турецкой войны 1828–1829 гг.». СПб., 1844.

Глава первая

I

Жара спала только к полуночи. В квадрат оконного проема влетел ветерок, легкий, прохладный, зашелестел бумагами на столе, прошелся, точно погладил, по голым плечам, приятно похолодил спину.

Левая свеча продолжала тянуться вверх узким конусом, а правая изогнулась, раздулась бочоночком и погасла. Новицкий положил перо, встал, потянулся так, что захрустели лопатки, и подошел к окну. Сквозь черное полотно августовской южной ночи он едва угадывал очертания коренастой, двуствольной яблони, раскинувшей крепкие сучья в полудюжине шагов от стены. В шести-семи саженях за ней уже начинался густой сад, где за надежной изгородью из цепкого, колючего кустарника вольно росли персики, инжир, груша с абрикосом и те же яблоки. Сад простирался в глубину саженей на тридцать. За дальним его краем стоял высокий дувал, забор, что прочно опоясал дом русской миссии. А за ним волновался Тебриз, резиденция Аббас-Мирзы, наследника престола Ирана. Город отлежался в дневную жару и пробудился к жизни вместе с вечерней прохладой.

Сюда, в Тебриз, он приехал весной 1826 года, прибыл с посольством князя Меншикова, путем извилистым и некоротким. Поначалу из Тифлиса ему пришлось отправиться в Астрахань, встретить хрустальный трон: ложе из стекла, что выдули искусные мастера в Петербурге. Изделие российских умельцев император Александр отправил в подарок иранскому Фетх-Али-шаху[1]. Пока тщательно упакованные части будущего сокровища владыки персов плыли по Волге, русский государь неожиданно скончался. Его наследник и младший брат был чересчур озабочен внутренними делами своей империи и все внешние сношения приказал вести, как они были заведены при покойном уже императоре. Так и стеклянная кровать доплыла до берегов Каспийского моря. В пути умерли двое сопровождавших подарок – один мастер и один караульный. Поручик Носков, что командовал экспедицией, хотя и лишился половины команды, не потерял ни мужества, ни надежды, ни амбиций природного командира. И Сергей пожалел храброго офицера. Он не стал ему приказывать, хотя и мог бы придавить поручика своим полковничьим чином, но ограничился помощью и советами. Нанял крепкое судно, набрал охрану из надежных людей, и сам отплыл на борту до рейда в виду крепости Ленкорань. На берегу пристроил Носкова к огромному каравану, что отправился в Исфаган. Несколько десятков купцов, каждый с личной охраной, составили огромный кочевой город. Вместе им были не страшны никакие разбойники, кроме разве что сарбазов[2] – солдат армии самого шаха. На случай такой неприятной оказии Новицкий снабдил Носкова фирманом, одновременно пропуском и охранной грамотой.

Большего он сделать не мог, а потому, едва проводив императорский дар в сухопутный неблизкий путь, сам поскакал в Тебриз. С ним были полдесятка казаков и Темир, последний из трех братьев, что выручили Сергея из плена, увезли от мести страшного Абдул-бека. Старшие – Мухетдин и Бетал – погибли в стычке. Темир был ранен, разбился и с тех пор ходил, припадая на левую ногу, негнущуюся в колене. Новицкий чувствовал вину перед юношей и предложил тому место рядом с собой. Темир с радостью ухватился за возможность вести жизнь равно безбедную и беспокойную. Он быстро схватил основные русские фразы и сделался Новицкому одновременно проводником, телохранителем, денщиком. При том Сергей держал себя с парнем будто бы с младшим братом, не позволяя себе высокомерия и по чувству, и по рассудку.

Он был рад найти надежного спутника, потому как Атарщиков отказался ехать с ним дальше. Старый казак, что сопровождал Сергея во всех путешествиях, заявил напрямую, что дальше Дагестана забираться больше не будет.

– Года, Александрыч, уже не те. Я же, считай, тебя лет на двадцать старее. Вы уж там с Темиркой корячьтесь, а я, видать, свое по земле отбегал. Доживать буду в станице, постреливать помаленьку. Фазанов там, оленей, может быть, кабана, если уж подфартит. А в человека целить, чувствую уже – грех…

Сергей вспомнил, как они виделись последний раз, стояли у тяжелых ворот, что надежно защищали селение от ночного набега горцев. Атарщиков опирался обеими руками на ружье, уставив его прикладом рядом с носком чувяка. Фигура казака, высокая, крепкая, все еще походила на мощное, корявое дерево, но Сергей чувствовал, что сердцевина его уже не так прочна и надежна. Надломилось что-то в Семене после неудачной охоты на Абдул-бека[3], когда погиб Мухетдин, чудом спасся от смерти Новицкий, и сам Атарщиков получил рану, не слишком тяжелую, но болезненную. Новицкий понял, что настаивать бессмысленно и обидно, обнял старика, прижался головой к широкой груди, тут же припомнив, как уносил его Семен из лекарской землянки, как выхаживал его, раненого, в той же станице.

«Все проходит, – подумал он. – Жизнь проходит, как написал тот поэтический юноша, встреченный в Петербурге лет десять назад. Годы, люди – все осыпается с человека, как листва осенью. И это правильно: голым сучьям легче встречать снежные бури…» Но говорить ничего не стал, отстранился от Семена, прыгнул в коляску, и Темир, сидевший за кучера, тут же пустил лошадей рысью…

Донесение в Петербург, Артемию Прокофьевичу Георгиадису, могло уйти лишь из Тифлиса. Отчет для Ермолова тоже вряд ли смог бы оказаться в главном городе российского Закавказья раньше, чем туда доберется он сам, коллежский советник Новицкий. А между тем ему необходимо было дотянуться хотя бы до одного из своих начальников, чтобы тихо и внятно произнести короткую фразу: «Иран готовит войну». Никто не говорил прямо, что недоволен Россией, но ненависть к русским переполняла дома и шатры, выплескивалась на узкие улочки городов. Казалось, что ею был пропитан сам воздух – жаркий, тяжелый, липкий. Сергей даже не понимал, а попросту знал, что им надо уезжать как можно скорее. Но глава посольства, князь Меншиков[4], еще не старый, но осанистый генерал, словно поддувавшийся изнутри амбициями личными и государственными, все надеялся вытащить из шаха, из его старшего сына хотя бы стандартную формулу расставания. Заверений в лучших и искренних чувствах к императору Николаю, только что севшему на освободившийся трон. Новицкий бы не поверил ни Фетх-Али-шаху, ни Аббасу-Мирзе[5], даже если бы они поклялись в вечной дружбе с государем империи севера, но они не желали произнести ни одну из обычных, цветистых формул, и молчание шаха с наследником кричало о войне громче, чем топот тысяч сарбазов.

Камешек влетел в пустой оконный проем, ударился в стол и, отпрыгнув, мягко зашуршал по ковру. Новицкий быстро накрыл исписанные листы и одновременно дунул на свечку. Чужой человек был в саду, и он мог вслед камню отправить в комнату русского дипломата послание поувесистей. В темноте Сергей дотянулся до пистолета, положил его перед собой. Поставил между колен тяжелую трость, давний подарок Георгиадиса, потянул за набалдашник, проверил – легко ли выходит из жезла узкий, плоский клинок. Теперь он готов был ждать.

Уже не один, а горсть камешков полетела из сада; кусочки песчаника застучали по стенам, рассыпались по столу; один угодил случайно в чернильницу, и Сергей больше почувствовал, чем увидел, как опасно накренился сосуд, и едва успел его подхватить.

Послание читалось так же отчетливо, как если бы кто-то прокричал его в рупор или простучал в барабан. Новицкий заткнул пистолет за пояс, подхватил трость и поднялся.

Во дворе было не так уж темно, как казалось ему из комнаты. Луна поднималась над городом, и тени от деревьев темнели на земле, тянулись к стене, к двери, к ногам Сергея. Он задержался, давая глазам привыкнуть к ночи, но через полминуты еще один камешек ударился в стену, подпрыгнул у ног и затих.

Теперь Новицкий уже почувствовал направление и не торопясь направился к ближайшему дереву. По дневным впечатлениям ему помнилось, что должна быть груша. Он зашел за ствол, остановился и оперся лопатками на кору, чтобы почувствовать прикрытие сзади.

– Дальше я не пойду, – сказал он негромко и тут же повторил на фарси.

Невысокая, тонкая фигурка выскользнула из кустов. В неверном свете восходящей луны Сергей понял лишь, что перед ним мальчик. Лет двенадцати, а может быть даже четырнадцати, тощий, обмотанный халатом, который ему был явно велик. Мальчишка был бос и грязен, запах немытого тела перекрыл ароматы ночного сада, но Сергей не позволил себе даже поморщиться.

– Ты один? – спросил он коротко, поскольку говорил на фарси до сих пор плохо.

Мальчишка кивнул, поднял руки, показывая пустые ладони, и прокрутился на пятке, убеждая русского, что тому нечего опасаться. Когда он снова повернулся лицом к Новицкому, то оскалился довольно насмешливо.

– Зачем пришел? – спросил снова Сергей.

– Девочку хочешь? А может быть мальчика?

На улицах Тебриза такие зазывалы постоянно крутились под ногами прохожих. Но встретить его в саду посольского дома казалось весьма необычным.

– Только за этим пришел?

Мальчишка подпрыгнул.

– Молодой и красивый сидит за столом от утра и до вечера. Я подумал – наверное, он не знает, чем еще можно заняться в Тебризе.

– Как тебя пропустила охрана?

Мальчишка ухмыльнулся еще насмешливей.

– Они не заметят слона, разве что тот наступит им на ухо. Не беспокойся, я проведу тебя мимо этих слепых и глухих слуг шайтана.

– Мне незачем идти в город. И мне сегодня не нужна женщина.

– Женщина нужна мужчине всегда, – возразил мальчишка вполне уверенно. – И женщины здесь недороги, но умелы. Они покажут тебе такие уголки рая, куда ты до сих пор не заглядывал.

На миг Сергей в самом деле почувствовал, что его охватывает желание, но тут же раздраженно мотнул головой.

– Иди. Отыщи себе другого доверчивого ференги[6]. А я и так чересчур много видал в этом мире.

– И такое тоже ты видел?

Рука мальчишки нырнула под халат и тут же выскочила наружу движением столь же быстрым, как бросок кобры. Сергей только успел потянуть спрятанный в трости стилет, как разглядел, что же показывает ему невесть откуда взявшийся вестник. На смуглой ладони мальчишки лежал короткий нож, какой носят вместе с кинжалом, чтобы резать мясо или пускать на стружку подобранную случайно деревяшку. Совсем простой нож – белая ручка, костяная, отполированная жестким хватом многих ладоней. Тонкое, короткое лезвие; еще более короткое, чем обычное, потому что сломано примерно в двух третях длины от черенка. Новицкий сразу узнал этот нож и тут же вспомнил, кому он его оставил…

II

Когда русский посол князь Меншиков собирался на прием к Насиб-Султанэ, наследнику шаха, его предупредили, что, войдя в Диван-хане, залу для аудиенции, им надо будет снять туфли и остаться в чулках. Чулки, причем, должны быть красного цвета.

Персидский чиновник, приехавший проводить русских к Аббас-Мирзе, много улыбался, часто кланялся, едва ли не нагло. Новицкий, зная вспыльчивый характер посла, старался переводить как можно тактичнее, смягчая неудобные обороты и выражения. И все равно князь был взбешен.

– Скажите ему, что генерал Ермолов сапог не снимал даже в присутствии шаха.

Новицкий передал слова князя как можно точнее, не смущаясь их грубостью. Но персиянин нисколько не был обескуражен. Казалось, он ждал такого ответа и возражение подготовил заранее.

– Когда Лев Вселенной, всемилостивейший Фетх-Али-шах, да продлит Аллах его дни до видимой границы времен… Когда Его Величество соблаговолил беседовать с храбрым и мудрым Ярмул-пашой, тогда, десять лет назад, и звезды стояли в другом порядке…

Новицкий старательно передавал витиеватые ходы чужого, не совсем привычного ему языка и наблюдал, как дергается кончик длинного носа князя. Александр Сергеевич Меншиков казался ему не самым удачным выбором нового императора. Он состоял в свите при прежнем, старшем брате Николая Павловича, но не сумел при дворе удержаться. Трижды сказал в сторону, дважды шагнул поперек общему направлению и в результате вышел в отставку, не начав еще отсчитывать и пятый десяток. Вслед ему летело шипящее замечание государя, мол, душа и ум у князя Александра Сергеевича имеются, но первая «черней сапога», а второй нужен лишь затем, «чтобы кусаться». Младший брат, слишком долго ходивший в Великих князьях, приближал к себе обиженных в прежнее царствование. Так и Меншиков попал посланником в Персию. «Лучше бы, – в который раз подумал Новицкий, – государь направил бы новый пехотный полк в Тифлис. Ход столь же бестактный, но куда более эффективный…»

– Скажи ему, – крикнул князь, злобно вперившись в перса. – Я все понял. Может идти.

Новицкий попытался затушевать оскорбительный тон высказывания, драпируя его цветистыми оборотами, но заслонить лицо князя он не успел бы, даже если вдруг и решился. Посланец Аббаса еще более заулыбался и отошел, все так же кланяясь и не поворачиваясь спиной. Когда он исчез за дверью, Новицкий повернулся к князю и почтительно наклонил голову, ожидая указаний.

«Ведь он должен был знать восток, – мелькнуло в голове у Сергея. – Воевал же в турецкую и ранен был под Рущуком. С другой стороны – служил он адъютантом у графа Каменского и от него заразился идеей – подписывать мирный договор исключительно на барабане. Ах, нет, – оборвал себя же Новицкий, – подписывать договор на барабане, даже более – на спине у великого везиря собирался князь Петр Иванович Багратион. Но не удалось это ни ему, ни Каменскому. А заключил Бухарестский, столь нужный России мир будущий фельдмаршал, Михаил Илларионович Кутузов. И уж в нем-то фанаберии не было совершенно. Не гнушался он притворяться ни слабым, ни побежденным. А в результате выигрывал если и не сражения, то войны, кампании в целом…»

Меншиков сидел все так же безмолвно и неподвижно. Только самый кончик носа колебался из стороны в сторону, словно хвост лисицы, когда она намеренно вертит им в виду догоняющей своры гончих. У Новицкого затекла шея, но он не решался переменить позу.

– Вот что, Новицкий, – разомкнул наконец губы князь Александр Сергеевич. – Разыщите-ка Шипова, и пусть он приготовит нам к завтрашнему визиту десяток пар новых калош. Таких, чтоб сверкали.

Сергей дернул головой вниз-вверх и радостно отправился исполнять не совсем понятное ему поручение. Евграф Федорович Шипов заведовал всем хозяйством посольства. И, разумеется, был недоволен ни новой докукой, ни тем, что передано было приказание через вторые руки. Но все, что мог и хотел сказать, оставил он при себе. «Да и мне калошами заниматься как-то совсем не с руки, – подумал, глядя ему вслед, Новицкий, так же не разжимая губ. – Но попробуй с нашим „цапелем“ обсудить, что положено по инструкции, а что нет…»

«Цаплей», «цапелем» Меншикова звали за глаза и вполголоса. Прозвище учитывало и высокий рост князя, и его худобу, и важную манеру вышагивать, и умение разить без промаха, быстро и беспощадно. Новицкий сам как-то попробовал в подходящую, как ему казалось, минуту пуститься в воспоминания и о Турецкой кампании, и о лейб-гвардии Преображенском полку, в котором князь служил уже капитаном. Но «цапель» только положил набок голову и скосил на переводчика черный глаз: мол, только еще не хватало – теперь и этот набивается в сослуживцы?.. Новицкий покраснел, надулся и поклялся мысленно, что никогда в общении с князем не выйдет за пределы отношений, предписанных инструкцией, Ермоловым и, разумеется, Георгиадисом. Инструкции Новицкий хранил в портфеле, командующий Кавказским корпусом лично отправил надворного советника Новицкого в распоряжение посланника государя, а начальник восточного направления секретной службы зорко следил из Санкт-Петербурга за своими агентами, не упуская из виду ни единой ошибки.

На следующий день Меншиков отправился к наследнику шахского трона. Неспешное церемониальное действие оказалось событием и в жизни целого города. С утра по улицам выстроились две линии персидской пехоты, оттесняя во дворы тысячи зевак. К одиннадцати часам к дому посольства приехал мегмендар – провожатый, тот самый чиновник, что навещал русского посла накануне. Поднимаясь в седло, Меншиков кинул в сторону, усмехнувшись, мол, теперь персу головой придется отвечать за все ошибки русских против строгих церемониальных правил. Сергей наклонил голову, показывая, что слышал шутку и оценил, но отвечать не стал. Он хорошо знал, что при восточных дворах виновным в упущении сносят голову в самом буквальном, физическом смысле.

Кривые, узкие улицы Тебриза казались в этот день просто тропинками, вьющимися меж высоких дувалов. Войска и зеваки настолько стиснули пространство, что ехать пришлось гуськом. Даже два всадника не смогли бы стать рядом в проходе, оставленном для посольства. Новицкий оглядывал сверху сарбазов, старательно тянувшихся в виду русских, рассматривал пеструю и шумную толпу, что гомонила за ровной линией черных бараньих шапок, и думал – неужели это и есть та самая страшная сила, что который век угрожает жителям предгорных городов и селений. Плоские крыши забиты были горожанами: мужчинами в ярких и плотных халатах, женщинами в черных и синих покрывалах, спускавшихся до самых носков и пят. Мальчишки, разумеется, ободранные и грязные, вопили так, что не давали воробьям опуститься на ветки. Все, казалось, искренне рады русским, хотя на самом деле, подумал Новицкий, жителей Тебриза веселила сама возможность отвлечься от тягостной борьбы с нищетой. А что служило причиной для праздника, было не так уж важно.

Впрочем, долго заглядываться по сторонам он не мог. Лошадь его едва не провалилась в канаву, и Новицкий чуть было не потерял на глазах толпы стремя – случай для кавалериста позорный. Узкие арыки, подводившие воду к домам, перерезали улицу через каждые сто саженей, и всаднику следовало держаться аккуратней и крепче. Да еще ступня, на которую поверх сапога вбита была калоша, входила в металлическую дугу одним носком, что тоже не добавляло уверенности. Сергей обругал сквозь зубы город Тебриз, его обитателей, персидское войско, принца Аббаса, князя Меншикова; постарался все уместить в одно предложение, чтобы проговорить на едином выдохе. Облегчил душу, хлестнул лошадь, догнал посла и поехал за ним, держась на обусловленном расстоянии.

Аббас-Мирза принимал русских в шатре. Одутловатый мегмендар, Новицкий уже знал, что зовут его мирза Рахим, тяжело спустился на землю перед аркой, искусно составленной из крашеных брусков и пышно перевитой цветами. Меншиков и Новицкий также спешились и пошли следом за провожатым. Конвой в десять драгун с поручиком остался стоять верхами. Впрочем, задумай Аббас-Мирза вероломный поступок, мало бы помог и весь Нижегородский полк, окажись он здесь случаем. Новицкий вспомнил давнюю поездку в Виддин[7], когда они с Георгиадисом убеждали Муллу-пашу остаться нейтральным в будущей схватке между двумя огромными армиями. Тогда они переплыли Дунай втроем. И сейчас Сергей подумал, что, окажись на месте конвоя один князь Мадатов, теперь военный правитель трех закавказских провинций, а тогда лихой командир гусарского эскадрона, ему бы было куда спокойнее.

Мирза Рахим остановился так внезапно, что Меншиков едва не уткнулся в пухлую спину мегмендара. Тот быстро и низко поклонился несколько раз, кому – Сергей пока не понял. Все пространство – от арки и до шатра занимала толпа придворных в пестрых халатах. Эти не шумели, как горожане, напротив – молчали, угрюмо и злобно. И тишина эта надавила Сергею на плечи, пригибая к земле.

«А ведь очень возможно, – мелькнуло у него в голове, – что Аббас решит вдруг одним взмахом клинка порвать Гюлистанский мир. Одно резкое движение, и Фетх-али-шах вынужден будет начать войну. Или, точнее, принять ее. Убийство посланника – прямой casus belli[8]: ни одно цивилизованное государство не сможет оставить его безнаказанным…»

Ему страшно захотелось вдруг остановиться, оглянуться, посмотреть в глаза тех, кто мог в следующую секунду кинуть в его спину тяжелый плоский клинок или же разрядить разукрашенный пистолет, что был заткнут за пояс. Но усилием воли он заставил себя смотреть прямо, а липкие струйки пота, катящиеся от затылка к крестцу, решил отнести за счет невозможной жары.

Мирза Рахим вдруг сел – плюхнулся прямо в пыль и, сгибаясь поверх объемного живота, шумно сопя, принялся стаскивать туфли. Сняв, отбросил в сторону и, колыхаясь, поднялся на ноги, которые обтягивали плотные чулки кроваво-красного цвета. Меншиков же, не нагибаясь, двумя быстрыми движениями сбил калоши и остался стоять в сапогах. То же повторил Новицкий, хотя и с меньшим, как показалось ему, изяществом. «Ум, чтобы кусаться, – вспомнилась ему фраза покойного государя. – Возможно, но отметим, что кусается князь достаточно больно и нападает со стороны неожиданной…»

Но отвесить надлежащие поклоны им все же пришлось. И в начале пути, сразу же после арки, и в середине, и перед входом в шатер. Выходку с калошами им простили, оценив чисто восточное остроумие; нарушение же существа церемониала могло привести к последствиям предсказуемым, но весьма нежелательным.

Аббас-Мирза принял посольство сидя. Прямя спину, скрестив ноги он придавил выложенные пирамидой посреди Диван-хане полосатые тугие подушки. Вокруг него толпились придворные, разряженные один другого пышней. Среди них выделялся высотой и дородством Мамед-мирза, старший сын наследника. Сам Аббас был одет на удивление скромно: поверх синего балахона – ноба он накинул темно-красный джуббе – плащ с рукавами; и только из-за шелкового пояса, туго намотанного в несколько рядов, сверкала алмазами рукоять кинжала.

Он не встал, когда приблизился Меншиков, но тут же пригласил русского посла сесть рядом и заговорил. Речь его, по восточному обычаю, лилась свободно, бурно и была украшена цветистыми оборотами: «превосходящий все ожидания светлый лик моего гостя» и «недостойный предстать перед… мой слабый образ…» Эти блестки красноречия Сергей убирал, переводя речь Аббаса на русский, и – старательно вставлял, когда излагал на фарси ответы князя. Впрочем, трудиться ему пришлось недолго. Инструкции, полученные Меншиковым в Петербурге, предписывали ему вести переговоры с самим Фетх-Али-шахом, и князь не считал нужным тратить время на второго человека Ирана, когда его ждала встреча с первым. Да и Аббас-Мирза, казалось, не решился пока заслонять своей фигурой отца.

Он много улыбался, кивал, казалось, был искренне рад высокому гостю, почтившему его посещением. Но его простота и приветливость прикрывали характер жестокий и деспотичный. Надежные люди сообщили Новицкому, что всего лишь неделю назад Аббас-Мирза вдруг прервал совещание и приказал охране вспороть живот одному из своих советников, а потом с удовольствием смотрел и слушал, как умирает несчастный. Вина казненного состояла в том, что он во время речи наследника вдруг бросил взгляд в сторону песочных часов, и Аббас-Мирза заподозрил, что недостойному стало скучно…

К счастью русского посланника, обмен цветистыми любезностями продолжался недолго. Возможно, что по правилам восточной дипломатии он был оскорбительно краток. Однако князь Меншиков нарушения этикета не обнаружил. И когда Аббас-Мирза пригласил его взглянуть на учения персидской артиллерии, Александр Сергеевич согласился с радостью, может быть несколько и поспешной.

Они покинули шатер и прошли по двору к беседке, стоящей на возвышенности. Холмик этот, показалось Сергею, был насыпан недавно. Солдаты гвардии наследника, джамбазы[9], стали полукольцом, положив сабли обухами на мощные плечи. На круглом низком столике уже приготовлены были пиалы с чаем и круглое блюдо с шербетом. Аббас-Мирза и князь Меншиков сели на ковры. Новицкий почтительно остановился поодаль.

Восемнадцать орудий стояли в ряд, и перед каждым на дистанции в сто саженей торчал деревянный щит, установленный на треножнике. Рядом с пушками застыли артиллеристы – топчи: все в черных бараньих шапках, темно-синих куртках с красным воротником и белых шароварах, необычайно широких даже для местной моды. Наследник подал знак, и начальник охраны прокричал коротко, будто рявкнул. Ветер отнес его слова в сторону, так что Новицкий не сумел разобрать, но смысл был понятен и без перевода.

Высокий офицер – ранг его указывал красный кушак, обмотанный вокруг талии, – выскочил вперед и взмахнул саблей. Топчи рассыпались, у пушек остались одни фейерверкеры с пальниками. Новицкий старательно сглотнул и раскрыл рот; зажимать уши показалось ему унизительным. Сабля опустилась, и орудия гаркнули несколько вразнобой. Когда дым рассеялся, Сергей увидел, что полдесятка мишеней разломаны ядрами, остальные стоят невредимы. Еще раз зарядили орудия, и после второго залпа разлетелось еще шесть щитов. Меншиков дипломатично поздравил Аббас-Мирзу с хорошей выучкой его армии. Сергей, переводя, добавил еще и от себя любезностей, но чувствовал, что будто бы и сам был задет одним из ядер.

Командир артиллеристов, топчи-баши, скорым шагом подошел к беседке. Пока он шел, ровно отмахивая свободной рукой, Новицкий все более уверялся, что он уже видел этого человека – сухую, жилистую фигуру, гибкую и упругую, словно ствол можжевельника, что он уже следил за этой быстрой, летящей походкой. Когда же офицер остановился и отсалютовал на европейский манер – вперед ладонью, Новицкий уже сложил все наблюдения, догадки и с радостью встретил взгляд синих глаз Ричарда Кемпбелла, сиявших поверх окладистой бороды.

Им удалось перекинуться несколькими словами в этот же день, но только часа полтора спустя, когда посольство отъезжало от ставки Насиб-Султанэ. Орудия уже привели в походное положение, поставили на передки, и Сергей обратился к мегмендару за разрешением осмотреть пушки поближе. Он добавил, что ошеломлен скоростью и меткостью стрельбы иранских артиллеристов. Мирза Рахим был явно польщен словами русского и с удовольствием разрешил ему задержаться у пушек, отрядив с Новицким одного из своих помощников. Меншиков, которому Сергей уже успел объяснить ситуацию, тоже дал согласие величавым кивком головы, как бы нехотя.

Кемпбелл встретил Новицкого у первой упряжки и также приветствовал его нейтрально-официальным манером. Сергей знал, что за ними пристально наблюдает не один десяток глаз, а потому тоже не торопился выказывать чувства. Он обратился к Кемпбеллу на фарси, но после первых нескольких фраз оба развели руками, изображая, как неудобно им общаться на чужом языке, и перешли на французский.

– Рад видеть вас, Серж, – сказал Кемпбелл, похлопывая лафет второго орудия. – Я уже слышал, что вам удалось бежать, и знаю некоторые печальные подробности. Помните – я предупреждал вас – Абдул-бек весьма и весьма опасен.

Сергей обошел орудие и нагнулся, якобы разглядывая дульную пробку.

– Он оказался куда опасней, чем мы могли предполагать оба, – выговорив это, он зажмурился, словно бы от слепящего солнца; на самом деле ему вдруг привиделась фигурка Зейнаб, он ощутил на теле ее руки и услышал страстный, бьющийся шепот. – Теперь я знаю, как нужно опасаться врагов. Но опыт покупается за слишком большую плату.

Дик усмехнулся.

– Единственная соразмерная цена опыта – наше собственное существование. Пока же мы остаемся живы, любая сделка оборачивается к нашей пользе.

– Этому вас научил Восток?

– Да. И не одному этому.

Кемпбелл прошел к следующему орудию и махнул Новицкому, приглашая следовать за ним. Сергей опустился на корточки, якобы осматривая ось колеса, выкрашенного в охряно-красный цвет.

– Я ожидал встретить вас здесь. Но – не в таком качестве.

Кемпбелл довольно засмеялся и присел рядом.

– А хорош маскарад? Иногда гляну случайно в зеркало и – пугаюсь… Я был когда-то артиллеристом в армии его Величества короля Англии. Теперь обучаю тому же искусству солдат его Величества шаха Ирана. Я хороший инструктор, Серж. Видели, как они палят в цель?

– Чуть больше половины мишеней двумя залпами, – начал было Новицкий, но Ричард его перебил.

– Еще год назад они умудрялись оставить все щиты невредимыми. А в дульных каналах, – он поднялся и похлопал по пробке, запиравшей жерло орудия, – в дульных каналах разве что вороны не вили гнездо. О! Что я вижу! Эта вещь кажется мне знакомой.

Новицкий искоса поглядывал на Кемпбелла, колупая грязь, присохшую к ободу, коротким ножичком, который только что достал из кармана.

– Дайте-ка посмотреть.

Новицкий, так и оставшись на корточках, отдал англичанину нож – белая рукоять из кости и лезвие, обломанное на треть.

– Пригодился?

– Да, – коротко ответил Сергей.

Он хотел бы рассказать Кемпбеллу, как ночи напролет скреб глину вокруг кольца, к которому его приковали умельцы горного аула, но сейчас время и место встречи не располагали к длинным рассказам.

– Я возьму его на память, – полуутвердительно сказал Кемпбелл.

– Он ваш, – ответил Новицкий и вспомнил, как скользнуло оружие к нему в рукав бешмета, когда они с Ричардом пожимали друг другу руки под бдительным взором одноглазого Зелимхана.

– Я рад, что он сослужил свою службу, – коротко заключил Кемпбелл и направился прочь от орудия. – Пойдемте, Серж. На нас и так слишком многие обращают внимание…

III

Сергей протянул руку к мальчишке, но тот отпрыгнул и снова убрал нож за пазуху.

– Мне его дал один человек, – зачастил постреленок так, что Новицкий больше угадывал слова, нежели слышал. – Высокий человек с голубыми глазами. Очень любит девочек. А потом любит поговорить.

Сергей усмехнулся.

– Я тоже дам тебе нож. Целый, с лезвием в два раза длиннее, чем этот. А ты отведешь меня в дом, где живут красивые девочки. И куда ходят мужчины, которые любят поговорить.

Мальчишка хихикнул.

– Все мужчины любят поговорить о том, как они делают это с девочками. Но ты можешь не беспокоиться: я отведу тебя в правильный дом.

– Я бы не доверился этому шакаленку, – послышался глухой, напряженный голос.

Сергей оглянулся. Темир вышел из тени и, чуть подволакивая ногу, приблизился на два шага. Руки он держал за спиной так, чтобы в любую секунду мог выхватить пистолеты, заткнутые за пояс.

– Кто подослал тебя, отродье шайтана? – спросил он негромко, глядя в упор на пришельца.

Мальчишка оскорбился, вспылил, но кричал также вполголоса, чтобы не привлечь внимания стражников:

– Это твоя мать заглядывала шайтану под хвост. А тебя рожала, отвернув голову, чтобы не умереть от страха и отвращения. В навозе ты появился на свет, в навозе живешь, запивая мочой лепешку коровы…

– Хорошо, хорошо! – рассмеялся Сергей, останавливая Темира; тот уже готовился схватить нечестивца. – Ты ответил, и мы тоже услышали. Дай пистолет, Темир. Я пройду с ним и посмотрю: настолько ли хороши девочки, которых он так расхвалил.

Темир передал Новицкому пистолет, который тот положил во внутренний карман сюртука.

– Если с господином что-то случится, – медленно и тяжело проговорил горец, – даже упадет доска с крыши или вдруг лягнет сумасшедший верблюд, я переверну весь Тебриз, но отыщу тебя. И тогда ты пожалеешь, что не умер еще при рождении.

Мальчишка тоже сделался совершенно серьезен.

– Я знаю, – коротко бросил он и, повернувшись, направился в глубь сада. Новицкий заторопился за ним.

За ограду они выбрались без особенных трудностей. Дыра зияла в глиняном дувале такая, что смогла пропустить не только худенького подростка, но и взрослого мужчину не слишком мощной комплекции. Новицкий выдохнул, втянул живот и, обдирая спину и грудь, протиснулся наружу.

Мальчишка уже приплясывал от нетерпения.

– Скорей, во имя Аллаха! Я думал – ты так и будешь торчать поперек забора, пока тебя не заметят слуги шайтана.

– Слушай, ты, хранитель сломанного лезвия, – огрызнулся Новицкий, – помни, что моя палка говорит куда быстрее, чем я.

Впрочем, суровость его была более напускная. Бойкий и смышленый паренек ему нравился, и он уже не опасался, что тот заведет его в западню.

Узкая улочка, шириной едва ли в сажень, вилась меж высоких дувалов. Мальчишка скакал впереди, шлепая босыми пятками по убитой земле, Новицкий поспешал следом, с трудом разбирая путь сквозь черноту южной ночи.

Один раз он оступился и угодил правой ногой в арык, одну из подводивших воду канав, что прихотливо чертили улицу во всех направлениях. Он удержал равновесие и быстро выдернул ногу, надеясь, что плесканул не слишком-то громко, но мальчишка уже стоял рядом.

– Где были твои глаза, русский?! Может быть, тебя надо вести за руку, как нищего на рыночной площади? Хвала Аллаху, это была лишь вода. Но если ты провалишься в зловонную яму, как я введу тебя к гуриям?

Новицкий чувствовал себя виноватым и промолчал, но подумал, что, как он заметил днем, арыки с водой некоторые правоверные без смущения превращали в отхожее место. Он встряхнул промокшую ногу почти по-собачьи и двинулся вслед уходящему проводнику.

Мальчишка обещал Новицкому привести его к гуриям рая, но привратник, стороживший калитку, казался скорее слугой шайтана. На заросшем лице свирепо горел один глаз, где-то высоко над головой Сергея. Только в руке он держал не кривую саблю, а дубинку, окованную железом, да еще, скорее всего, залитую свинцом у основания. Оружие страшное и в умелых руках стоившее нескольких ятаганов. Да еще и большая цепь охватывала туловище стража, смутно отражая свет огромного факела. Она тоже легко могла превратиться в средство нападения. Новицкий подумал, что в этом месте трость ему пригодится лишь по своему прямому назначению. Остальное в руках Бога, Аллаха и этого неразговорчивого, неулыбчивого гиганта. Мальчишка проскочил за дувал вместе с Новицким, но когда вознамерился войти в дом, циклоп проурчал не слово даже, а междометие и воткнул перед постреленком свой мощный посох. Паренек и не пытался протестовать. Отскочил в сторону и крикнул вслед Новицкому: «Буду ждать тебя здесь!»

Сергей и не думал, что Кемпбелл встретит его тут же за дверью, но когда амбал-привратник впустил его в комнату, где грызли фрукты, хихикали и перекликались молодые женщины, он несколько растерялся. Матрона почтенного возраста, с трудом уже втискивающая раздавшееся тело в цветастое платье, подплыла к Новицкому, быстро перебирая ногами, едва выступающими из-под подола. Из бойкой речи хозяйки Сергей разобрал едва половину, но по сути все понятно было по одним только жестам. Мужчине предлагали выпить бокал прохладительного напитка и выбрать женщину. Новицкий присел на мягкие подушки дивана, взял в руки длинный стеклянный сосуд, в самом деле едва ли не запотевший от холода, и начал разглядывать обитательниц веселого дома.

Он знавал подобные места и в Петербурге, и в Яссах, и в Бухаресте, во Владикавказе, в Тифлисе, везде, куда только не закидывала судьба не старого еще вовсе холостяка. Но с персидскими служительницами любви он столкнулся впервые. Впрочем, он и не думал, что может узнать нечто совсем неожиданное. Главная проблема заключалась в выборе: как можно увлечься женщиной, когда видишь только ее глаза поверх черной плотной материи, обернутой вокруг головы? Страшная мысль вдруг пришла ему в голову – а не прячется ли сам Ричард под свободной одеждой, за маской, которую требует обычай страны и религии? Но через четверть часа, привыкнув и осмотревшись, он понял вдруг, что закрытость этих женщин только кажущаяся. На самом деле они умеют открываться, притягивать, волновать не хуже, чем их подруги с северо-запада.

Поначалу Новицкого никто не тревожил, но то и дело одна, другая, третья женщина как бы случайно проходила поблизости и так вдруг оборачивалась, изгибалась, что Сергей мог бы поклясться, будто бы покров распахивался во время движения, обнажая бедро, грудь, а может быть еще более соблазнительные части прелестного тела. Новицкий вполне доверял своим тренированным глазам, но ведь и другие чувства тоже не могли обманывать.

Наконец он понял, что засиделся чересчур долго. Но, когда уже был готов сделать выбор, просто показав наудачу пальцем, одна из девушек вдруг остановилась на полпути, взглянула на него пристальней и села рядом.

– Ты не можешь решиться, – сказала она негромко. – Пойдем со мной. Я тебе помогу.

Сергей усмехнулся, подумав, что в этих делах помощь ему раньше не требовалась. Хотя после смерти Зейнаб у него еще не было женщины, и, пожалуй, участие и доброта жрицы любви – Астарта, кажется, зовут эту богиню – ему придутся совсем даже кстати.

Комната, в которую привела его девушка, мало отличалась от тех, где приходилось ему бывать раньше. Темные стены, подступавшие с трех сторон к широкой кровати, таз для умывания да два табурета. Новицкий оставил трость, бросил черкеску на сиденье и опустился на покрывало, разглядывая свою подружку на час. Та уже размотала повязку, скинула паранджу и оказалась вполне симпатичной черноглазой смуглянкой. Но тут вдруг скрипнула дверь, скрытая за одним из настенных ковров, и в комнату вошел Ричард Кемпбелл.

Он был одет в ту же форму персидских артиллеристов, в какой Новицкий видел его последний раз, – широкие белые шаровары, темно-синяя куртка с красным воротником и обшлагами. Только куртка была расстегнута, а черную баранью шапку и красный же кушак он оставил где-то поблизости. Еще не взглянув на Сергея, он мотнул головой, показывая девушке в сторону потайной двери. Та схватила части одежды, которые успела снять, и шмыгнула мимо кровати, уже не заботясь о красоте походки. Новицкий подумал, что Кемпбелла здесь знают и опасаются. Как только она исчезла, британец заговорил.

– Дорогой Серж! – Узкое, свирепое лицо Кемпбелла, порой напоминавшее Сергею заточенный к бою клинок, сморщилось и разошлось в неподдельной улыбке. – Как я рад увидеть вас снова!

Он вдруг сбросил улыбку и заговорил резким тоном человека, привыкшего распоряжаться:

– У нас есть полчаса. Она подождет за стенкой, вместе с моей Мириам. Думаю, оставшегося времени вам хватит, чтобы снять напряжение…

Ему показалось, что Новицкий покачал головой, и он предостерегающе поднял палец:

– Не пренебрегайте необходимым. Глупышка может обидеться, пойдут ненужные разговоры.

– О нашей встрече она не проговорится? – спросил Новицкий.

– Нет, – без тени сомнения ответил Кемпбелл. – Она же не захочет, чтобы ее зашили в мешок и зарыли на свалке. Впрочем… впрочем, рано или поздно это непременно случится.

Сергей кивнул понимающе.

– Чрезмерное знание отягощает жизнь человека.

– Точно, – опять расплылся в улыбке Ричард. – Царь Соломон был человеком мудрым. Его… корреспонденты работали в полную силу. И послал он их в землю Ханаанскую…

– Мне кажется – это уже другой эпизод той же книги, – возразил, улыбаясь, Новицкий.

– Возможно, – легко согласился Кемпбелл. – Отец Виктор в Хэрроу всегда сетовал, что я не тверд в знании текстов. Но Аллах с ними! Расскажите, как вы ушли из аула. Судя по лезвию, мой подарок вам пригодился.

– Еще как! – воскликнул Сергей и наскоро пересказал Ричарду обстоятельства своего избавления и, не удержавшись, добавил еще рассказ о последствиях: гибели Зейнаб и своей стычке с отчаянным и могучим Абдул-беком.

Кемпбелл слушал внимательно и только сокрушенно помотал головой, когда Новицкий описывал смерть жены.

– Я сочувствую вам, дорогой Серж, – произнес он самым сердечным тоном, на который, кажется, был способен. – Жаль, что вам не удалось отомстить этому негодяю. Бек – человек страшный. Десять дней мы ехали вместе по Кавказским горам, и меня не оставляло ощущение, что я путешествую рядом со страшным зверем. Тигром, львом, леопардом. Сейчас он настроен мирно, но в любой момент может по случайной прихоти просто взмахнуть мощной лапой и – конец!

Новицкий вспомнил мощную фигуру Абдул-бека, на несколько секунд заслонившую остальной мир, снова увидел воочию, как играют солнечные лучи на лезвии высоко поднятого кинжала, и – промолчал. Вся часть его жизни, что была связана с дагестанским беладом[10], еще ныла и кровоточила. Смерть Бетала и Мухетдина, тяжелые раны Атарщикова и Темира тяготили его сознание, его совесть, не давали до сих пор вздохнуть в полную силу, расправить плечи. Что же до Зейнаб, то он просто запретил себе думать о ней как о мертвой. Тысячу раз прав был Мадатов, сказал он себе опять – в сотый, наверно, раз, – что не разрешил ему открыть гроб. Теперь он видел лишь тоненькую легкую фигурку, словно летевшую над узкими и грязными улочками чеченского аула, над осыпями горных склонов, над самой жизнью его, Сергея Новицкого, надворного советника, подполковника русской армии, тайного агента некоего секретного департамента.

Он встряхнулся и заметил, что Ричард смотрит на него с симпатией и участием. Конечно же, Кемпбелл через своих людей и в горах, и в Тифлисе знал его жизнь совершенно во всех подробностях. Плохо то, что у него, Новицкого, до сих пор нет таких надежных осведомителей хотя бы в Тебризе. «Попросить Дика поделиться частью своей так широко расставленной сетки», – подумал он, улыбнувшись в душе, но тут же оборвал неподходящие мысли, поскольку не знал, что же может предложить он взамен… И в эту секунду Кемпбелл заговорил:

– Хочу предупредить, Серж, – вас собираются убить в ближайшие дни.

С той минуты, когда мальчишка извлек из-за пазухи рваного халатика сломанный нож, Новицкий ожидал подобного сообщения. Кемпбелл не стал бы вызывать его на ночное свидание, рискуя собственной головой, если бы не собирался сообщить экстраважное. И все-таки как не был готов Сергей к любым неожиданностям, как не настраивал он себя, при слове «убить» тело его внизу живота превратилось в большой ледяной комок. Отчаянным усилием воли он заставил себя разжать зубы и постарался, чтобы голос его звучал спокойно, даже слегка насмешливо.

– И чем же это я, скромный переводчик, сумел насолить сиятельному Аббас-Мирзе? – спросил он, стараясь попасть в тон собеседнику.

Ричард, напротив, сделался довольно серьезен.

– Вы, Серж, пока что ничем. О вашей деятельности… корреспондента… пока, насколько могу судить, никто не догадывается. То есть, – поправился Кемпбелл живо, – наверное, подозревают, но в границах положенного. Суть в другом – собираются вырезать все посольство.

– Наследник не боится гнева отца?

– Фетх-Али-шах притворится, что гневается на своевольного сына, ну да и только. Насиб-Султанэ заполучил влиятельного союзника в Тегеране. Сеид-Магомет – первый мулла при особе шаха, тоже требует войны с русскими. И шах уже целиком под его влиянием. Да вы сами могли оценить поворот двора: вспомните историю с письмом.

Новицкий хорошо помнил эту историю: князь Меншиков настаивал на том, чтобы шах собственноручно принял послание российского императора. Переговоры были долгие, упорные, но наконец персы пошли на уступки. Однако в тот момент, когда посол протянул руку с бумагой, Фетх-Али сделал вид, что увлечен неким событием справа, и письмо принял его министр.

– Сеид-Магомет хорошо подготовил это случайное происшествие, – продолжал между тем Кемпбелл. – Мальчишку, что уронил алебарду, накажут, может быть, даже убьют, но какое это уже имеет значение!

– Гораздо большее значение имеет то, что трон, на котором восседает Фетх-Али-шах, подарен ему королем Великобритании.

Кемпбелл еще более оживился.

– О! Так вы уже знаете эту историю! Что ж, ваши люди работают даже лучше, чем я полагал.

Он отпустил сомнительный комплимент лишь для того, чтобы пустить следом разящий удар.

– Но вы, Серж, постарались отвлечь владыку Ирана от высокой политики. Ваш император прислал в Тегеран уникальное лежбище. Насколько мне известно, именно вы отвечали за его своевременную доставку.

Новицкий поклонился и решил отыграть хотя бы очко.

– Ваши люди осведомлены не хуже меня.

Кемпбелл расхохотался вполголоса.

– Помилуйте, да об этом знает любой торговец хной на тебризском базаре. Но согласитесь, что Георг IV сделал более ловкий ход, чем ваш Николай I.

– То есть он решил направлять политику Тегерана через известное место, – злобно съязвил Новицкий.

Кемпбелл сначала уставился на него, а потом, сообразив шутку, залился смехом, совершенно запамятовав об осторожности.

– Я мог бы попробовать развить аналогию и отыграть пропущенный мяч, – сказал он, аккуратно промокая платком уголки глаз. – Мог бы, но – не стану этого делать. Вы знаете, Серж, одна из наших сильных сторон: мы умеем проигрывать и не боимся показаться смешными. А вы, русские, легко обижаетесь. Вы плохие игроки в политическом поле. Что делает ваш князь Меншиков, когда Мехмет-Гирей перехватывает письмо, протянутое шаху? Поворачивается спиной! Жест оскорбленного человека, но не дальновидного дипломата. Вы тут сами обрезали себе возможность продолжить партию.

– Политика – не игра, – начал было Новицкий, но Кемпбелл отмел его возражение одним взмахом.

– Игра, Серж, игра, и одна из увлекательнейших. Прелесть ее и в том, что в ней не существует заранее записанных правил. Все, что вам нужно, вы изобретаете на ходу, по ходу, так сказать, действия. Каждый раз, спускаясь с одного и того же берега, мы входим в совершенно иную реку, так, значит, стиль плавания или гребли должны приспосабливать к обстоятельствам.

Сергею любопытно было послушать Кемпбелла, и в другое время он постарался бы вызвать его на дальнейшую откровенность, но сейчас ледяной комок, засевший чуть выше паха, там, где ударила его горская пуля, напоминал о себе, не давал отвлечься на посторонние рассуждения.

– Если же Аббас-Мирза решился уничтожить посольство, стало быть, война решена.

– Точно, – подтвердил, улыбаясь, Кемпбелл. – Все утверждено и подписано. Причина – действия вашего генерала в Талышинском ханстве[11]. Точнее говоря – повод. Причины войн, насколько мы с вами знаем, Серж, гораздо сложнее. А поводы просты и понятны. Как бы то ни было – армия собрана, превосходство в силах десятикратное. На Востоке любят такие соотношения. Мы выступаем.

– Они больше не страшатся Ермолова?

– Страшатся, – ответил Кемпбелл с обычным для него равнодушным презрением, проявлявшимся в голосе, когда он говорил о людях, среди которых был вынужден жить. – Но надеются, что он будет смотреть совершенно в иную сторону. До Тебриза, до Тегерана дошли странные слухи, что будто бы восшествие на престол русского императора проходило под аккомпанемент орудийных залпов. И это был отнюдь не салют. Схватка двух партий, рвущихся к трону, для Востока дело обычное. И так же стара привычка пользоваться расстройством в соседней державе, чтобы решить проблемы своей.

– Так же гремели пушки в Стамбуле, когда султан Селим расправился с янычарами. Почему бы Тегерану не свести немедленно давние счеты с Турцией?

– Россия важнее.

– Кому – Ирану или Ост-Индской компании[12]?

– Тебриз ближе к России. – Кемпбелл искусно ускользнул от прямого ответа. – Аббас-Мирза неудачно закончил войну двенадцатого года и жаждет реванша. – Но чему же тогда послужит расправа с посольством?

– Во-первых, это в восточных традициях: почему бы не уничтожить врага, если это пройдет безнаказанным. На войне, знаете ли, убивают, и что тогда, в конечном итоге, смерть еще десяти-двенадцати человек…

Сергей поморщился, и Ричард сразу же переменил тон.

– Я не запугиваю вас, Серж, я только стараюсь представить вещи и события как можно яснее.

– Любопытно было бы посмотреть – так ли вы останетесь хладнокровны, когда речь пойдет о ваших жизни и смерти, – пробурчал угрюмо Новицкий.

– Посмотрите. Преждевременная смерть входит в издержки нашей профессии. Каждое утро я просыпаюсь с ощущением, что где-то она совсем уже рядом… Впрочем… – Он оборвал сам себя, подняв указательный палец. – Впрочем, это уже несколько лишнее. Вернемся к нашим иранским баранам. Так, во-вторых, убийством русского посольства Аббас-Мирза надеется совершенно привязать шаха к военной партии.

– Теперь мне понятно, – задумчиво процедил Новицкий. – Тогда это в самом деле становится безусловным… Но кому же поручат сие действие? Джамбазам гвардии Насиб-Султанэ? Или же организуют толпу с камнями и кольями?

– Ни то, ни другое. Вас вообще выпустят из Тебриза. Вам дадут спокойно доехать до Эривани. А вот тамошний сардарь, старый и хитроумный Гуссейн-Хан организует шайку местных разбойников. И все понятно, и вроде бы ни к чему не придраться.

– Да уж, – причмокнул Новицкий. – И кто придумал сию диверсию?

– Я, – без тени смущения, даже с заметным удовольствием признался Кемпбелл.

Сергей от удивления онемел и только вытаращил глаза. Кемпбелл, довольный эффектом своих слов, рассмеялся, на этот раз, впрочем, тихонько.

– Нет, нет, нет, дорогой Серж, я не злорадный убийца. Я всего лишь пытаюсь выручить вас немногими доступными средствами. Убить вас решили без моего участия и очень определенно. Но мне удалось убедить наследника, что расправа с дипломатами даже противной державы будет воспринята с неудовольствием прежде всего моими… читателями. Взамен я предложил уже известный вам план, который и был утвержден Диваном. Главное для нас… прежде всего для вас – посольство выпустят из Тебриза. И второе – у вас есть в запасе несколько дней. Я убежден, дорогой Серж, что такой человек, как вы, сумеет придумать, как обойти эту ловушку.

Он поднялся.

– Наше время истекает, Серж, вместе с последними песчинками в колбе этих часов. Сейчас я переверну их, позову девушку, и у вас останется еще полчаса на удовольствия совершенно иного рода. Не пренебрегайте ими, друг мой. Полезно во всех возможных значениях. Удачи вам, и – прощайте!

Кемпбелл протянул руку, и Новицкий, вскочив с табурета, пожал ее, не раздумывая.

– Честная игра, Дик? – спросил он, глядя в голубые глаза собеседника.

– Честная, – ответил тот с искренней твердостью, не отводя взгляда. – Большая, Серж, очень жестокая. Но и честная…

Глава вторая

I

Мадатов скучал и злился. Горячеводск, маленький городишко, был переполнен народом, ему неприятным. Четыре года назад Алексей Петрович Ермолов приказал устроить поселение вокруг минеральных источников, которое практически в одночасье сделалось известно всей России, вплоть до самой ее столицы. Дамы из Петербурга и Москвы, помещики Тверской и Белгородской губерний, чиновники из Тифлиса, Владикавказа переполняли пыльные, утоптанные узкие улочки. Редко-редко среди них можно было заметить раненых кавказцев – офицеров, прапорщиков, солдат, направленных к водам для полного излечения.

С утра Валериан, как обычно, приказал Василию оседлать лошадей и выехал на трехчасовую прогулку. Оказавшись за городом, пустил жеребца во весь мах по хорошо заметной дороге, проложенной многими кавалькадами отдыхающих, но через полчаса скачки придержал коня и свернул в сторону, по высокой траве, заполонившей ровную степь. Метелки стеблей щекотали животным брюхо, шуршали по сапогам. Денщик, круглощекий парень лет сорока пяти, бывший с Мадатовым уже десять лет, с самого его появления на Кавказе держался поодаль и сзади. Он знал, что генерал любит побыть по утрам в одиночестве, но считал невозможным отпускать князя без сопровождения. И сейчас он ехал, отстав на пять – десять саженей, держа наготове короткий драгунский карабин и развязав ремешки в ольстрах[13].

Горячий ветер обжигал Мадатову щеки, но тот ехал, не замечая никакого неудобства, погрузившись в невеселые свои размышления. Лишь по привычке, выработанной десятилетиями военной жизни, он обегал глазами пространство, раскинувшееся перед ним, почти бессознательно отмечая самый легкий намек на возможно притаившуюся где-то опасность. Три проблемы беспокоили его куда больше, чем маловероятная засада горцев, прорвавшихся так далеко за Терек, за Малку, к Подкумку[14]. Валериана тревожило собственное здоровье, затянувшийся отъезд Софьи и ожидаемое нашествие персов.

Слабость в груди занимала его, пожалуй, меньше всего. Первый раз, когда он, вдруг закашлявшись, отхаркнул комочек слизи и увидел на нем следы крови, Валериан испугался. Но с того дня минуло уже несколько лет, и он успел свыкнуться с тяжелой своей болезнью. Мешала боль в легких, мешала одышка, раздражала непонятная слабость, что подбиралась тайком, выбирая самое неудачное время. Но с этими неудобствами он примирился и терпел их, почти не замечая, как привык уже переносить тяготы и лишения бивуачной, походной жизни. О конце своем, о точке, что грозила подвести итог его жизни, он так же не думал, как приучил себя не замечать пули, ядра, штыки, кинжалы и сабли. Свинец и железо обещали оборвать его существование заведомо быстрее непонятной ему болезни.

Куда больше он тосковал по Софье. За последние десять лет он привык, что она всегда оказывалась рядом, когда он в ней нуждался. Он мог уехать и уезжал – в Тифлис, Телави, Нуху, Дербент, Баку, Ленкорань. Уходил в походы, вел войска в Табасарань, Акушу, Казикумух. Брал Башлы и Хозрек, гонялся за бандами по всем трем ханствам, назначенным ему в управление. Но всегда знал, что в любой момент может вернуться к ней, услышать ее низкий, чуть хрипловатый голос, ощутить жар ее тела, вдохнуть родной запах. Ей не нужны были восточные притирания и клейкая вода западных стран, – он и так терял голову, едва мог только втянуть ноздрями, всеми порами своего мощного тела этот родной аромат, терпкий и чуточку кисловатый, словно у поздних яблок.

А сейчас она уехала так далеко, что до нее было не докричаться, не доскакать. Даже письмо он не сумел бы отправить, потому что не знал, в какой части России от Владикавказа до Петербурга находится нынче его жена.

Софья обещала вернуться к концу лета и взяла обещание с мужа, что он будет ждать ее в августе в Горячеводске. Что возьмет у Алексея Петровича отпуск хотя бы на две недели, будет отдыхать, пить воду, даст отдых своим истерзанным легким. Валериан обещал, но, когда подошел назначенный срок отъезда, вдруг замешкался. Он не мог представить – с какими словами обратится к Ермолову, как скажет командующему, что один из его генералов просит отпуск в такое сложное время. «Была бы здесь Софья или хотя бы Новицкий, – подумал Валериан с какой-то тоскливой злобой. – Они бы помогли подыскать слова и составить нужные фразы». Сам он научился только звать и приказывать. Просить же, тем более за себя, непослушный язык отказывал напрочь.

Но Ермолов отослал его сам. На совете, в середине доклада о размещении войск у спорных мест Талышинского ханства, Мадатов вдруг схватился за грудь и страшно, надрывно закашлял. Приступ до того его обессилил, что он даже позволил дежурному адъютанту увести себя через приемную и уложить на диван в одной из курительных комнат…

– Ваше сиятельство, – негромко окликнул его Василий. – Балочка наша. Пора бы возвращаться.

На дне неглубокой и неширокой расщелины журчал и подпрыгивал на невысоких ступеньках веселый ручей. Туда они и сводили коней по очереди. Пока один спускался, другой наверху караулил, оглядывал широкую, плоскую степь, где взгляд мог остановиться, лишь зацепившись за черную точку, что обозначила бы неопытного врага.

Солнце показывало, что утреннее прохладное время закончилось. Начиналась сухая дневная жара, и следовало скорей возвращаться в город. Валериан с неудовольствием обернулся посмотреть на синие конусы Бешту и ее четырех сестер. И тут же перевел взгляд, направив его вперед, за степь, где высились горы главного хребта Кавказа. Один вид их белых вершин, казалось, освежал неподвижный тяжелый воздух. Эльбрус Мадатов видел отчетливо, зрение его еще не слабело, а рядом с высочайшим пунктом угадывал Ушбу, Дыхтау, Тетнульд. Несколько черточек плавали в небе, изрядно выгоревшем за лето. Валериан и хотел бы проследить путь степных орлов, но опустил глаза ниже, выглядывая тех хищников, что хоронились в высокой, густой траве.

Поднялся Василий из балки, и они повернули к городу, уже не торопя, не понукая подуставших коней.

В городе Валериан соскочил с седла, передал поводья вороного Василию, а сам скорым шагом пошел к Елизаветинскому источнику. Дважды в день он поднимался по главной улице к площадке, устроенной рядом с колодцем. Ровным темпом, не замедляясь, не ускоряясь, он проходил аллеей невысоких и редких лип, подстриженных коротко и безобразно. Он не торопился и был скорее задумчив, чем устремлен к цели, но легко, без труда обгонял группки отдыхающих и больных, двигавшихся в одном с ним направлении. Узнававшие его офицеры вытягивались и козыряли, несмотря на то что генерал был не в мундире. Валериан слегка кивал на ходу, отличая знакомые лица. Один раз, впрочем, остановился обменяться несколькими словами с майором, тяжело опиравшимся на суковатую трость, вырезанную из кизила каким-нибудь батальонным умельцем.

С этим Овечкиным, тогда еще штабс-капитаном, он встретился впервые шесть лет назад. Тот несколько дней с одной только ротой удерживал Чирагскую крепость[15] против тысячных толп, посланных Сурхай-ханом, властителем Казикумуха. Мадатов же, узнав о бедственном положении гарнизона, повел часть своего отряда через высокие перевалы, по снежникам и ледникам, и подошел вовремя. Услышав о его приближении, горцы сняли осаду и отступили. Валериан спас жизни более сотни русских солдат, а штабс-капитан Овечкин, трижды раненный, сохранил важный опорный пункт.

Теперь офицер, уже дважды повышенный в чине, с белым крестиком Георгия на выцветшем мундире, командовал батальоном в том же самом Грузинском полку. В Горячеводск же приехал, как и Мадатов, «попить водички», подлечить старые раны. Особенно ему докучала пуля, вырвавшая изрядный кусок мяса из голени.

– Ездить-то еще ничего, терпимо. Но в горах же ходить надобно. А какой же я командир, ежели от солдат отстаю?

Мадатов молча кивнул. Ему нравился этот майор, подсушенный горными склонами и степным солнцем, весь, казалось, свитый из жил. Молодые франтоватые офицеры и приезжие штатские, носившие отвратительные круглые шляпы, проходя мимо, оглядывали Овечкина едва ли не с пренебрежением, но Валериан знал, чего на самом деле стоят эти ветераны, заработавшие за десятилетия службы только боль в простреленном теле. Ему бы в каждый батальон такого Овечкина, и хотя бы на половину рот, и тогда бы он со спокойным сердцем встретил скопище, что приведет из Тебриза Аббас-Мирза.

– А что, ваше сиятельство, – спросил Овечкин, словно подслушав генеральские мысли, – будет войско с персами или нет? Нас сейчас к самому Тифлису уже отвели. До реки Аракс путь ой как не близкий.

– Будет война, – твердо ответил Валериан. – Так что пускай твои люди передохнут. Да и ты подлечись. Придется еще нам с тобой побегать, майор.

Он хлопнул Овечкина по плечу и продолжил путь, так же в одиночестве, обходя двигавшихся с ним в одном направлении, словно бы те не шли, а просто стояли, не сходя с места.

У колодца он дважды окунул оплетенный красным шнурком стакан и каждую порцию выпивал залпом. Вкус жидкости был отвратительный, так ведь не кахетинским он приехал лечиться и не донским.

От колодца Валериан так же скоро пошел к гостинице. Каменное здание в три этажа, едва ли единственный не деревянный дом в Горячеводске, стояло ровно посередине бульвара, так что промахнуться было никак невозможно. Но раньше, чем Валериан увидел владение грека Бетаки, он услышал его. Шумная подвыпившая компания офицеров загородила вход в здание. Когда Мадатов был еще саженях в пятнадцати – двадцати, он услышал сочный звук оплеухи. Толпа расступилась, и человек в разорванной черкеске выскочил и, пригибаясь, скособочась, быстро пошел, почти побежал прочь. Оставшиеся улюкали ему вслед, но один обернулся, увидел подходившего генерала и подал команду. Шум мгновенно умолк, толпа разобралась на две шеренги.

Валериан остановился, не доходя нескольких шагов, и оглядел гуляк. Их было побольше десятка, почти все офицеры Кавказского корпуса; половину Мадатов знал в лицо, у одного вспомнил фамилию.

– Что случилось, Крушинин? – спросил он негромко, зная, что каждое его слово, каждый звук будут услышаны.

Черная тряпичная полоса обматывала шею поручика Кабардинского полка; год назад его ударила горская пуля уже на излете, но он все никак не мог оправиться от контузии, хрипел и усердно кашлял.

– Шулер, ваше сиятельство! Фигура понятная, но до того ведь неловок, что даже противно. Колоду зарядить толком не может, все из рук валится. Вот и отправили его… поучиться.

– Давно под пистолетом не стояли, поручик? – повысил голос Мадатов.

Но Крушинин уже сипел и давился, прижимал обе ладони к горлу, всем существом показывая князю, что никак не может более отвечать.

– Такие не стреляются, ваше сиятельство! – несмело произнес тянувшийся рядом нижегородский драгун.

– Будем надеяться, – сухо бросил Мадатов и пошел скоро ко входу, опасаясь, чтобы офицеры не разглядели усмешки, которая уже своевольно кривила губы от уса до уса.

Сам он всегда сторонился кутежей, даже совсем молодым поручиком-преображенцем, но к подчиненным бывал снисходителен. И он, и они приехали в городок на излечение, а значит, и порядок, и субординацию можно было распустить на одну, а то и на две пуговицы или крючка. Тем более что Крушинина Валериан помнил еще по походу в Казикумух. Дважды он видел его, тогда еще подпоручика, в деле, и оба раза отметил как толкового и храброго офицера. А таким Валериан мог простить многое, тем более в отпуске.

На первом этаже гостиницы было душно, дымно и шумно. Трещали шары биллиарда, хлопали пробки, какая-то совсем упившаяся компания вразнобой выводила солдатскую песню о бое под аулом Гойты. Валериан прошел через анфиладу залов, не торопясь, но и не задерживаясь. Еще раз он мысленно поздравил себя с тем, что не стал снимать номер у Бетаки, как ни уговаривал его грек, а отправил Василия подыскать уютный домишко на окраине Горячеводска. Выходило почти вдвое дороже, но много спокойнее.

Хозяина не было на месте. Жена Бетаки, пухлая баба лет сорока, которую звали Аврора Федосовна, встала из-за обеденного стола и сказала с сожалением, что писем от княгини до сих пор нет. «Пишут, должно быть, ваше сиятельство, – добавила она, едва ли не с жалостью, – да почта не везет почему-то. Может, ось подломилась, а может – разбойники…»

Валериан постоял несколько секунд, оглядывая хозяйку гостиницы сверху вниз и борясь с неистовым желанием вдруг жахнуть кулаком, чтобы разломить нечистую столешницу ровно посередине. Но – только закусил губу, повернулся и вышел.

Софья Александровна, княгиня Мадатова, уехала в Петербург еще в ноябре прошлого, 1825 года. Как только в Тифлис прискакал фельдъегерь с сообщением о смерти государя, она, не медля, начала собираться. Валериан пробовал отговорить ее от поездки, указывал, что перевалы в горах уже могут быть засыпаны снегом. Но Софья отвечала упорно, что она жена своего мужа и тоже хорошо знает, в чем заключается ее долг. Долг этот, как вынужден был признать и Мадатов, состоял в обязанности быть рядом с овдовевшей императрицей. До замужества Софья Александровна состояла фрейлиной при Елизавете Алексеевне, была ее подругой, наперсницей, помогла той пережить и сладкие, и скорбные часы единственного романа в жизни несчастной женщины, покинутой еще живым мужем, замурованной в холодных залах императорского дворца.

Раз согласившись, Валериан больше не спорил. Годы, десятилетия службы приучили его не торопиться с решениями. Но, едва поняв, что же ему надлежит делать, он отдавал приказы без промедления. Вызвал в Тифлис Петроса, кряжистого и молчаливого управляющего своим имением в Чинахчи, небольшом селении под Шушой. Тот прибыл на третий день с полусотней дружинников. Мадатов дал им передохнуть сутки и отправил вместе с женой через Крестовый перевал, через Дарьяльское ущелье к Владикавказу. Софью же он вынудил дать слово, что та во всем будет слушаться Петроса, которому они оба были многим обязаны и доверяли безоговорочно. Если старший конвоя скажет, что пути дальше нет, стало быть, надобно возвращаться…

Петрос появился в городе лишь на десятый день. Сказал, что дорога была трудна, но вполне одолима. Княгиня уже покинула Владикавказ, поменяв лошадей, и он сам приглядел за тем, каких ей впрягают в карету. Добавил, что потерял троих. Одного увлекла за собой молодая, неловкая лошадь, оступившись над пропастью. А двое погибли в стычке с шайкой разбойников, спустившихся из Осетии. Случилось это еще на пути туда; наверное, голодные, оборванные горцы соблазнились каретой, которую посчитали добычей легкой. Но после короткого боя они бежали, оставив с десяток трупов. Однако и в отряде Петроса двоих выбило из седел меткими пулями.

Валериан спросил имена погибших и приказал позаботиться об их семьях. Петрос молча кивнул, вышел и в тот же день покинул Тифлис. От Софьи же случилось известие лишь в феврале. Она не писала ни о переходе через горы, ни о путешествии по зимней России. Только об императрице, о том, как мужественно та переносит свое несчастье. В конце было несколько слов о возмущении в Петербурге, о том, что пушки били картечью рядом с Зимним дворцом. В постскриптуме она, словно вдруг спохватившись, спрашивала мужа о здоровье, о легких и напоминала, что тот обещал испросить у Ермолова отпуск и выехать в августе на воды, в Горячеводск, куда и она намеревалась подъехать к этому времени.

Валериан приехал в городок две недели назад и каждый день, по заведенному порядку, дважды поднимался к источнику, где выпивал стакан отвратительной, дурно пахнущей жидкости. Но не морщился, не пытался изобразить невинную жертву дурного лечения, а принимал лекарство, как привык принимать все повороты своей судьбы. Где-то открывалась светлая сторона жизни, и туда следовало торопиться; но чаще к нему оборачивалась темная грань существования, и тогда тем более следовало спешить, чтобы прорвать ее, преодолеть как можно скорее. Он знал, что болен, чувствовал временами, как подбиралась к нему совершенно неприличная слабость, когда и ладонь не могла сомкнуться на рукояти шашки, и нога, казалось, уже не способна дотянуться до стремени. А временами накатывал жар, который тут же сменялся леденящим ознобом, и тогда-то он обнаруживал на платке красные пятна.

Так что он безропотно подчинялся указаниям гарнизонного доктора, терпел его осмотры, ощупывания, во время которых смотрел поверх плешивой, плоской головы лекаря в окно, в степь, летя взглядом по гладкой плоскости, что, в конце концов, вдруг начинала забирать вверх, перетекая в предгорья хребтов Кавказа.

Каждый раз оставляя доктора, спускаясь с расшатанного крыльца, он думал, что напрасно теряет время, что лучше бы ему не мучиться надеждами на чудное действие этой затхлой воды, а поскакать с Василием туда на юго-восток, в снежные горы, да отыскать там врачевателя из местных, вроде того хакима, что поставил на ноги Сергея Новицкого, но тут же укорачивал свои мысли, посмеиваясь в душе над своей бестолковостью. «Доскачешь ты до ближайшей опушки, или ущелья, – говорил он себе, упрекая самого себя, как ребенка. – И сколько там найдется шашек, стволов, кинжалов, готовых тут же забрать жизнь грозного генерала Мадат-паши…» Можно было бы послать известие – вызвать, вытребовать нужного человека сюда, в Горячеводск, или самому перебраться в какую-нибудь станицу поближе, но кто мог поручиться, что ехавшего хакима не перехватят его враги, вроде того же отчаянного и неуловимого Абдул-бека. Если уж табасаранцу никак не удавалось дотянуться до кровника ни пулей, ни лезвием, он вполне мог бы попробовать отправить Мадат-паше склянку небыстрого яда. Подкупить человека в этих местах обойдется недорого, а запугать и вовсе несложно.

Да кроме того, Валериан обещал дождаться здесь Софьи.

По жене тосковал он ужасно. И когда думал о ней, то вспоминал не редкие минуты их близости, не расставание перед домом в Тифлисе, а представлял себе Софью, какой описал ее Петрос, кинувшийся к карете после того, как разбойники, отчаянно нахлестывая коней, скрылись в ущелье. Княгиня сидела, прямя решительно спину, бледная, но спокойная, а на коленях ее лежала пара пистолетов. Тех, что выбрал ей сам Мадатов, тщательно пристрелял и сам зарядил в дорогу. Напротив ее верная Патимат сжимала кинжал, обращенный острием к двери.

«Да, такой и должна быть княгиня Мадатова, – думал с восторгом Валериан, – жена и спутница генерал-майора русской армии, военного правителя трех Закавказских провинций…» Но тут же обрывал себя самого, потому что восторг мгновенно смывало в сторону горького чувства разлуки и страстного, почти неодолимого желания увидеть Софью здесь и немедленно, на расстоянии вытянутой руки.

Но пока под рукой оказывались другие. Служанка, мывшая лестницу, горничная, что упорно оставалась в кабинете до прихода хозяина. И по хозяйскому праву Валериан брал то, что ему приглянулось, и в тот самый момент, когда ему было нужно. Так же, как ему требовалось есть, пить, спать, отправляться в ретирадное место. Так поступал его дед, Шахназар Второй[16], и Валериану многие говорили, что он похож на своего предка не только с виду. Когда одна из девушек затяжелела, он отправил ее назад в Чинахчи с письмом к Петросу, в котором наказывал управляющему заботиться о матери его будущего ребенка. Если родится сын, он даст ему свое имя и воспитает так же, как вырастил его дядя Джимшид. Если же будет девочка, он найдет ей в мужья хорошего человека и уж постарается, чтобы ее семье не угрожали разбойные банды ни с запада, ни с востока, ни с южных земель, ни из-за северных гор. «Женщина с золотым блюдом на голове может пройти от села к селу без всякой охраны», – вспомнил он слова Новицкого и усмехнулся. Может быть, лет через двести и наступит такое время, когда не будут стрелять ни в Карабахе, ни в Шемахе, ни в Шекинской провинции, но пока он, генерал Мадатов, будет держать мир и спокойствие в Закавказских землях не просьбами, а железной рукой, всегда готовой сжаться в кулак.

Он жил делом, он жил ради своего дела, и те девушки, что попадались ему на пути, тоже нужны были ему для дела, чтобы собственное тело не беспокоило его своими нуждами. Но – никаких интрижек в тифлисском обществе, потому что самые слухи о его похождениях могли оскорбить Софью.

Занятый мыслями, он не заметил, как добрался домой. Точнее, в дом, где он квартировал уже более полумесяца. Василий нашел жилище относительно удобное, чистое и просторное. Во всяком случае, та половина, которую он снял, удобно делилась на три части: спальня для Софьи, его рабочая комната и небольшой закуток, в котором Василий стряпал и где кормился сам Мадатов.

Валериан поднялся в дом, привычно пробуя носком каждую ступеньку. Но ни одна не скрипнула, не пошатнулась – Василий перебрал все доски, зная, что генерал будет не доволен любым непорядком. Денщик встретил князя у самой двери, ожидая, видимо, похвалы за старания, но, только взглянув на его нахмуренное лицо, даже не стал спрашивать, случилось ли что от Софьи Александровны.

Валериан ополоснул руки, лицо и шею, поел быстро и без особого вкуса к пище, а потом быстро прошел в свою комнату. Василий уже успел раскатать по столу карту Закавказских провинций, и Мадатов в который раз уперся взглядом в хорошо знакомые ему линии: развернувшиеся иголки крутых горных склонов, прихотливо-извилистые тонкие русла рек, двойные черточки пыльных дорог, на которых он мог вспомнить едва ли не каждую милю. Привычным движением Валериан поставил указательный палец у нижнего обреза карты на овал, подписанный широким шрифтом «Тебриз», и провел невидимую черту напрямую к реке Аракс.

От ставки Аббас-Мирзы до Худоперинского моста птице лететь сто двадцать миль. Людям идти, стало быть, вдвое больше. Егеря Ширванского полка проскочили бы этот путь дня за два. Кюринцы с апшеронцами задержались бы еще часов на пятнадцать – двадцать. Персам понадобится и вовсе недели полторы, уж не меньше. Валериан был уверен, чувствовал, что именно сейчас полчища наследника шаха двигаются к границе. А оттуда до Шуши им и вовсе дней шесть неспешной прогулки с грабежом, насилием и убийством. И что же он, военный правитель Карабахской провинции, мог поставить на пути чужой армии?!

Валериан знал, что война надвигается, слышал тяжелую поступь, чувствовал ее отвратительный запах – пота, крови и нечистот. И даже Ермолов не мог убедить его, что Аббас-Мирза устрашен тем фейерверком, который он, генерал Мадатов, устроил ему у Худоперинского моста. Персы хорошие воины – храбрые, жестокие, жадные. Их не испугает трескотня пушек, ружей и разговоров. Они знают, какая добыча их ждет за Араксом, и они мечтают до нее дотянуться. А император Александр посылает Фетх-Али-шаху стеклянный трон, который выдули искусные мастера Петербурга. А император Николай направляет шаху посольство надутого князя Меншикова. И все, включая Алексея Петровича, твердят, что никак не хотят войны. Но чтобы отклонить войну или хотя бы задержать ее на границе, надо быть готовым к ней, к ее приходу, намного лучше, чем твой возможный противник. А из России, из-за Кавказа, из-за Терека, из-за Дона, приходят одни уверения в помощи да суровые инструкции – вести себя тихо и скромно, не раздражать Тегеран, не тревожить Тебриз.

Даже Алексей Петрович, размышлял мрачно Мадатов, вглядываясь в карту, выученную, кажется, наизусть, даже командующий Кавказским корпусом вполне поддался общему настроению и отослал его, военного правителя приграничных провинций, лечиться на воды.

Правда была и в том, что наступила уже большая нужда заняться своим здоровьем. Кашель измучил Валериана, сухой, трескучий, который все чаще и чаще заканчивался кровавым сгустком. Зиму он кое-как продержался, проведя не меньше четверти времени в седле, а весной болезнь ударила его неожиданно сильно. В мае он даже опоздал на один из советов, что собирал в своем кабинете командующий, да и, уже опустившись в кресло, с трудом понимал, о чем рассказывает им Вельяминов, стоящий у карты. Сидел, усиленно держа спину, вытирал то и дело пот, проступавший на лбу, на висках, на затылке, и с большим трудом отгонял прочь желание сползти вниз с кресла и вытянуться прямо тут на ковре. А потом вдруг его охватил кашель, страшный, бухающий, раздирающий надвое грудь. Адъютант увел его в дальнюю комнату, где Валериан отлеживался в полузабытьи часа два с лишним. Когда же начал вставать, в комнату ворвался Ермолов.

Командующий долго смотрел на него с высоты своего почти саженного роста, а потом, с обычной своей прямотой, сказал, будто рыкнул:

– Лечиться тебе надо, Мадатов.

Валериан пытался возразить, но Ермолов повторил упрямо, не дожидаясь никаких объяснений:

– Лечиться! Иначе – сдохнешь! Немедленно отправляйся в Горячеводск, и чтобы до осени я тебя в Тифлисе не видел. Рыхлевский документы уже оформил.

Валериан только сумел выпросить отсрочку на месяц, чтобы закончить самые необходимые предприятия, вроде устроения тысячного отряда ширванских всадников, который он собирался двинуть к границе с Талышинским ханством. В начале же июля он собрался и выехал с Василием вдвоем, дождался у Крестового оказии и через пять дней уже ночевал на окраине Горячеводска.

Но где бы не находилось его тело, мысли постоянно стремились на восток, в Карабах, к Шуше, и далее в Нуху, к Шемахе, к Баку, к Ленкорани, на самую границу с Персией. Воображаемая эта линия раздела между двумя империями тянулась на протяжении почти шести сотен верст, перепрыгивая сады и пустыни, русла гремящих речек и заснеженные безмолвные перевалы. Аббас-Мирза, предполагал Мадатов, мог собрать кулак почти в сотню тысяч вполне современного войска. А что же мог выставить против этой орды он, военный правитель трех Закавказских провинций?..

В Ленкорани на самом берегу моря стоял Каспийский морской батальон – менее восьмисот человек. На них он рассчитывать не мог вовсе. Напротив, эта горстка пехоты была предметом постоянной заботы штаба Кавказского корпуса: удастся ли вывезти людей кораблями в Баку или же они так и сгинут, отрезанные от России при первом же натиске персов.

Он бы, Валериан Мадатов, поторопился и, упреждая события, перебросил бы каспийцев в Баку, подкрепив ими городской гарнизон. Тот насчитывал сейчас меньше шести сотен солдат. Достаточно, чтобы поддерживать порядок в мирное время, но катастрофически мало для защиты стен в случае приступа. Командующий, думал Валериан, не мог не видеть преимущества такого маневра, но продолжал держаться за столицу талышей. Очевидно, на то были причины невоенные, но политические.

В Шемаху он еще год назад перебросил две роты егерей сорок второго полка, тоже шесть сотен людей, и подкрепил их донским казачьим полком. Всего на круг выходило чуть более тысячи человек да шесть орудий. К ним еще могла отойти рота апшеронцев, что стояла в Сальянах, почти у самого устья Куры, то есть еще две с половиной сотни. Но вместе они могли составить боеспособный отряд.

В Елизаветполе две роты сорок первого егерского, шесть сотен без малого. В Нухе одна рота сорок второго – почти вдвое меньше. Зато в Карабахе, там, куда без сомнения ударит Аббас-Мирза, стояло девять рот сорок второго, больше двух с половиной тысяч егерей, на которых он безусловно мог положиться. Плюс два казачьих полка – еще девять сотен. Ну и двенадцать орудий. Итого, дорогой мой князь, сказал он себе, у вас в наличии пять с половиной тысяч пехоты, полторы тысячи казаков да восемнадцать орудий. И это не считая милиции. Но об ополчении придется забыть, ваше сиятельство. Собрать людей можно, объявив поход на север, в Дагестан, навестить извечных врагов обитателей жарких равнин. Но с персами они драться не будут, даже, напротив, с охотой помогут Аббасу. Слишком хорошо еще помнят в этих местах, что когда-то они были частью великой империи Сефевидов.

Итого остается у вас… у нас… семь тысяч без малого солдат, да почти два десятка шестифунтовых полевых пушек. Если собрать их под единую руку, можно, пожалуй, и драться. Но оставить города без присмотра – все равно что самому сдать их Насиб-Султанэ и его армии.

Можно было бы попросить помощи у Ермолова. Но он ни разу не посмел заговорить с командующим об укреплении провинций, вверенных ему наместником императора. Молчал на совете, молчал в приватной беседе, молчал, ибо знал, что свободных штыков и сабель в Кавказском корпусе нет. Тифлисский пехотный прикрывал границу с Эриванским ханством, такое же беспокойное направление, как Карабахское, и было там у полковника Северсамидзе всего две с половиной тысячи человек, разбросанных по постам в небольших армянских селениях. Шесть тысяч человек – Менгрельский полк и 44-й егерский стояли на западе Грузии, на побережье Черного моря, и с трудом, напряжением всех сил удерживали в равновесии границу с Турецкой империей. Гиблое место, гнилое место, где люди болели и умирали десятками. Но Ермолов, как доподлинно знал Валериан, не решался вывести из этих болот даже роту. Любое неловкое движение способно было подвинуть османов к неверным выводам, а что такое война с такой огромной державой – Мадатов еще не забыл. И сейчас, он знал, только в одном Ахалцихе уже собралось до десяти тысяч воинственных ополченцев. Нерегулярная армия, но не менее грозная, чем не слишком вымуштрованные полки самого султана.

В Кахетии стояли два батальона Грузинского полка и один Ширванского. Три тысячи человек обязаны были прикрывать Алазанскую линию от набегов двуногих хищников из Джар, Белокан, из Дагестана, до сих пор еще полностью не усмиренного. Валериан вспомнил рассказы Новицкого и покрутил головой: сколько еще десятков лет пройдет, прежде чем эти люди поймут, что надо возделывать свою землю, а не красться за добычей в чужую.

Сколько людей было у Вельяминова, по ту сторону Кавказских гор, Мадатов даже не думал. Черкесы, кабардинцы, чеченцы одним существованием своим удерживали на Кубани и Тереке подвижные отряды пехоты и кавалерии. Сколько там держал Ермолов батальонов, рот, эскадронов, казачьих полков, Валериан не спрашивал, потому что заранее знал ответ – мало. Сил не хватало ни закрыть наглухо обе приграничные линии, ни наложить тяжелую руку на горные и лесные аулы. Взять хотя бы роту из-за хребта, значило открыть калитку для разбойничьих шаек, то есть самому отдать в разграбление, пожог и полон несколько деревень и станиц.

В Тифлисе, помнил Валериан, стояли карабинеры, семь рот, две тысячи человек. Батальон херсонцев – еще тысяча с малым. Две роты Грузинского полка, три роты егерей сорок первого – всех вместе не набиралось и до полутора тысяч. Небольшие отряды по несколько сот человек стояли в городах Картли, стерегли перевалы Военно-Грузинской дороги. Нижегородские драгуны расположились в Кара-Агаче, но в шести эскадронах не набиралось вместе и девятисот сабель. Десяток донских полков, в каждом четыре сотни коней, разбросаны по всему Закавказью…

Валериан поставил последний квадратик рядом с Каспием, вблизи Баку, и выпрямился. Синие значки представляли пехоту, красные – кавалерию; черные стрелки на желтом фоне обозначали количество пушек. И все они безнадежно терялись на белом огромном пятне, протянувшемся между двумя морями – Каспийским и Черным. Откуда нужно ожидать первого удара? От Эривани – на посты у озера Гокча[17] и дальше на Безобдал, чтобы прорваться в Лорийскую степь? Из Нахичевани на Караклис? Или все же Аббас-Мирза решится перейти Аракс мостом и бродами и всей своей чудовищной силой ринется в широченную долину Куры? А там его до самого Тифлиса никто не удержит. Отправить приказ в Шушу полковнику Реуту выдвинуть егерей сорок второго к Худоперинскому мосту? Но Аббас торопиться не станет. То есть сам он может еще погорячиться, захочет показать всему Ирану от Азербайджана до Хорасана, что только случайно дал русским торжествовать в двенадцатом году при Асландузе и Ленкорани. Но с ним сейчас идет Амир-хан, воин отважный и умный. Он остановит Аббаса на правом берегу Аракса и будет ждать, пока страшная курдская конница не прорвется через южные предгорья Карабаха. Тогда отряд Реута можно считать потерянным; и те, кого минуют свинец и сталь, еще позавидуют павшим. И после этого несчастья дорога на Тифлис опять же открыта, уже окончательно. Нет, Реута из Шуши трогать никак нельзя. Пусть сидит в крепости, пусть хотя бы обозначает угрозу. А там поглядим – решится ли Насиб-Султанэ прошмыгнуть мимо, подставить свой тыл, пути сообщения для возможной атаки русских? Или же ему придется дробить силы, ставить крепкий заслон. А это значит, что к Тифлису подойдут не все десятки тысяч, что собрались месяц назад у Тебриза.

Но ведь и командующий не выдвинет из Тифлиса ни одной роты. Все его силы: тридцать тысяч штыков, пять тысяч пик и сабель, девяносто орудий – разбросаны по всему Закавказью. Десяток рот, что стянуты к самой столице Грузии, должны выдержать основной натиск персидских полчищ, остановить, не дать Аббас-Мирзе устроить такую же резню, как предок его, Ага-Мохаммед, первый Каджар на троне Ирака. Если бы только из Петербурга прислали хотя бы одну дивизию! Валериан даже замычал от тоски, представив, как хорошо стали бы батальоны и роты в нужных местах, как быстро бы остыли горячие головы при одном только виде сотен холодных лезвий штыков, примкнутых к ружьям. Но в столице сейчас мало заботятся делами южных границ империи. Они там не могут до сих пор разобрать, не только как управлять огромной державой, но и кому же в ней править. Два императора – слишком много и для России. Почему гвардейские пушки били картечью по гвардейским полкам? Где был Преображенский полк? На кого уставили штыки его гренадеры? А ведь среди тех, кто служит сейчас, можно найти одного-двух ветеранов, помнящих еще уроки офицера Мадатова, тогда, двадцать лет назад, еще совсем молодого поручика.

И Софья пропала. Поехала утешать императрицу, а та ненадолго пережила мужа. А тут сменяется власть, бунт, свара, где она сейчас, сумела ли выбраться из Петербурга? Уже вторая половина июля, а от нее нет даже единой строчки. Еще три дня, может четыре, и ему, генерал-майору Мадатову, надо уже возвращаться в Тифлис, там, посовещавшись с Ермоловым, ехать далее, в Карабах…

За спиной кашлянули. Валериан обернулся. В дверях, распирая косяки налитыми плечами, стоял Василий.

– Ну, что тебе? – буркнул Валериан недовольно, впрочем, без злобы. – Обедать – обедал. Второй раз к источнику не пойду. Хватит уж мне эту гадость хлебать. Приказываю считать генерала Мадатова излечившимся навсегда.

– Кто же осмелился издавать такие приказы в мое отсутствие? – раздался вдруг из-за спины денщика знакомый голос, низкий, распевный, чуть поднимающийся в конце каждой фразы.

Валериан ахнул и бросил руки вдоль тела. Круглое лицо Василия, его мощное тело вдруг провалились назад, в темную глубину дверного проема, и на его место стала – княгиня Мадатова, Софья…

II

В дверь постучали. Валериан, оперевшись рукой о плотную перину, легко перебросил тело на край широкой кровати. Софья продолжала лежать, только натянула простыню до подбородка. Мадатов откинул створку в сторону, до упора, и в проем вместе с солнечными лучами от галереи торжественно вплыл Василий. Глядя ровно перед собой, он прошествовал к столу, с которого хозяин едва успел скатать карту, и водрузил на столешницу огромный и, видимо, тяжеленный поднос, который он, впрочем, нес на вытянутых руках, не выказывая напряжения вовсе. Снял белые тряпицы, покрывавшие блюдо, поклонился, все так же не поворачивая головы, сделал четкий поворот кругом и, слегка подволакивая левую ногу, вышел.

– Спасибо! – кинул ему в спину Валериан и притворил дверь. – Что хочешь, Софья? Винограду, персиков, может быть, дыни?

Себе он налил из кувшина полный стакан, накинул халат и опустился на табурет. Жена его приняла пышную кисть и, чуть приподнявшись, стала отщипывать и кидать в рот одну за другой громадные черные ягоды. Обоим сделалось легко и покойно. Валериан с наслаждением разглядывал лицо Софьи, обрамленное черными волосами, что выбились из прически, тщательно, он это знал, уложенной для него одного, и угадывал под льняным полотном формы тела, которое он только что неистово целовал от шеи и вниз, до самых розовых подушечек пальцев.

Софья Александровна также оглаживала, уже только глазами, тело супруга, такое же поджарое, ловкое, сильное, страстное, каким она увидела его впервые десятилетие назад, в Санкт-Петербурге. Годы, которые можно до сих пор еще пересчитать по пальцам, но сумевшие вместить в себя столько горя и радости, надежды, разочарований, обид, страхов и упорной веры в успех, что ей казалось, будто позади уже не одна, а две-три жизни, прожитые рядом с этим человеком, генералом, военным правителем огромного края. И все-таки она не могла бы по совести сказать, что узнала мужа до последнего донышка его горячей души. Он мог быть одновременно и опрометчиво-храбрым и рассудительно-осторожным, высокомерно-насмешливым и ребячливо-непосредственным; он мог легко простить случайно задевшего его человека и вдруг по-мальчишески обидеться на какую-то совсем уж нелепицу. Она приподнялась на локте.

– Я все-таки успела увидеть Земцова. Уже перед самым отъездом. Иван Артемьевич посылает тебе наилучшие пожелания, благодарит за присланные описания дагестанских походов.

Иван Артемьевич Земцов, генерал-лейтенант, был старинный знакомый князя. Вместе они служили еще двадцать лет назад в егерском батальоне, дрались с турками, после с Наполеоном. В сражении при Березине Земцов, тогда командир седьмого егерского полка, был жестоко изранен, лишился ноги, но в отставку не вышел, нашел себе место в Генеральном штабе и продолжал заниматься делами южных границ империи.

Мадатов кивнул, но не спешил отвечать. О главном жена еще не сказала.

– Почему задерживают чин, он не знает. Алексей Петрович составил представление еще два года назад. Уже полтора года бумаги лежат в штабе. Дважды Иван Артемьевич отправлял их на утверждение. И оба раза они возвращались с пометой – рано.

Валериан со стуком опустил стакан на поднос, так что вино выплеснулось за кромку. Вскочил и зашагал к двери. Остановился, резко ударил в косяк стиснутым кулаком, ощущая с наслаждением, как заныли костяшки.

– Что же им нужно? Я выгнал Адиль-Гирея из Каракайтага! Я прошел Аварию и Акушу! Я выгнал Сурхая из Казикумуха! Шехинское и Ширванское ханства спокойны и смотрят только на север! Карабах… Все говорят, что в Карабахе даже женщина может идти одна без всякой охраны.

– С золотым блюдом на голове, – напомнила ему Софья.

– А! – вскричал Мадатов и прыгнул вперед, бешено раздувая ноздри и топорща усы. – Ты тоже забыла, женщина? Что вам всем еще нужно? Персию?! Пусть только скажет Ермолов, я пройду до Тебриза, и весь Тифлис увидит Аббаса в клетке, поедающего свои нечистоты!

Картинка, нарисованная мужем, заставила Софью Александровну спрятать улыбку. Она не верила, что Валериан способен на такую жестокость, но иногда он представлялся ей не в мундире генерала Российской империи, а в свободном и тяжелом наряде восточного царя или хана. Впрочем, разыгравшееся воображение она тут же старалась смирять, укрощая его, как и разбушевавшегося мужа. Валериан, как хорошо знала Софья, был честолюбив искренне, то есть совершенно ребячески. Его не столько привлекали деньги и привилегии, что непременно должны были прийти с новым чином, сколько обижало невнимание Петербурга. Он, словно мальчишка, заглядывал в глаза старших и требовал себе похвалы. Такая детскость трогала Софью Александровну почти до слез, даже если она и маскировалась вспышками дикой ярости, тоже, в общем-то, по сути младенческой.

– Я думаю, – произнесла осторожно Софья, аккуратно отыскивая верную интонацию, – что в Петербурге хорошо осведомлены о твоих делах и свершениях. Иван Артемьевич совершенно того же мнения. И твой портрет в Зимнем дворце висит на самом почетном месте. Ты же знаешь – в Военной галерее, что приказал устроить государь… почивший… Земцов также повторил слова Алексея Петровича, что одним своим походом в Казикумух ты добился большего, чем он своими действиями в Центральном и Северном Дагестане.

– А! – повторил Мадатов, но уже много тише.

Польщенный и относительно успокоенный, он снова опустился на табурет и потянулся к стакану. Но, только поднеся к губам, поставил тут же, обеспокоенный новой мыслью.

– Но если там, – он указал свободной рукой на север, – все знают и так, почему же они молчат?!

– Дело совсем не в тебе, – помолчав, ответила Софья. – Дело в Алексее Петровиче. Государь недоволен Ермоловым.

– Какой из государей? Покойный или же нынешний?

– Оба. Алексей Петрович держится чересчур независимо. Его прочили начальником Генерального штаба сразу же, как только армия пришла из Парижа, но Александр предпочел отправить его подальше от Петербурга, сюда, на Кавказ.

Валериан потер рукой подбородок. Этот жест, как хорошо знала жена, выдавал его потерянность в мыслях и чувствах. Ситуация редкая, но случавшаяся, как, например, сегодня.

– Не понимаю тебя, Софья. Алексей Петрович сразу, еще в шестнадцатом, сказал мне, что сам искал этого назначения, что оно дает ему свободу действий. А это для него высшая из наград.

– А что ему оставалось еще говорить? Признаться, что проиграл сражение за высокий пост? Жаловаться на интриганов в Зимнем? Ты же знаешь, что Ермолов не такой человек. Его отставили, его отправили в ссылку. Он стиснул зубы и, как Цезарь, решил доказать, что и последнее место он способен сделать едва ли не первым. Но, кажется, перестарался.

Валериан молчал и только гладил ладонью колючий к вечеру подбородок.

– Все слишком хорошо помнят, что Константин именовал его кавказским проконсулом.

– Слышал, что Алексея Петровича так называют. Но не знал, кто пустил это первым.

– Великий князь. Он был очень хорош с Ермоловым, но потом охладел. И, думаю, у него были на это причины. Я говорила тебе не раз, что Алексей Петрович привечает человека до тех пор, пока тот ему полезен. И тут же забывает о нем, как только тот делается не нужен.

– Многие ведут себя точно так же, – рассудительно заметил Мадатов.

– Да, и в частной жизни им это сходит с рук. В политической, государственной никто не может себе такого позволить. Ты поворачиваешься к человеку спиной, он обидится и непременно ударит. Проконсул Кавказа! Это уже не просто словцо, это почти обвинение. Думаю… даже уверена, что как только Александру донесли bon mot, пущенный братом, он тут же заподозрил Ермолова в совершеннейшем самовольстве.

– В каком же? – воскликнул Валериан, совершенно уже потерявшись. – Уж не думал ли государь, что Алексей Петрович может…

– Именно так, – подтвердила Софья с каким-то холодным довольством. – Либо отделится, отгородится от России цепью Кавказских гор, либо двинет Кавказский корпус на столицу империи.

– Но это же невозможно!

Валериан вскочил и заметался по комнате.

– Отделиться от России – значит остаться против двух гигантов – Персии с Турцией. И с какими ничтожными силами. Двинуться на Петербург… Упаси нас бог воевать со своими! И с чем отправляться. У нас…

Он кинулся к скатанной карте, поднял ее и потряс. Десяток цветных квадратиков выпорхнул из бумажной, туго скатанной трубки и закружился в воздухе.

– У корпуса нет сил, чтобы прикрыть границы. Я не могу перебросить даже единой роты! Закрою одну дыру, тут же обнажится другая. Пойти к Петербургу – значит тут же потерять Закавказье. Через три дня персы будут уже в Карабахе, а турки в Тифлисе. Зачем?! Ради чего?! Кто придумал это… это…

Он запнулся, не умея подобрать нужное слово, и только развел в стороны большие сильные руки в совершенном недоумении.

– В Петербурге… – осторожно и медленно начала Софья. – В Петербурге говорят, что мальчики, те, что в декабре вывели батальоны на Сенатскую площадь… Что они, якобы, рассчитывали на помощь Алексея Петровича.

– Как?! Кто сказал? Почему?

– Ты же знаешь, что арестовали Александра Сергеевича Грибоедова, секретаря Алексея Петровича. Его привезли с фельдъегерем в феврале и допрашивали именно по этому делу. Подозревают, что бунтовщики именно через него входили в сношения с Алексеем Петровичем.

Валериан фыркнул.

– Бунтовщики, ха! Простояли полдня, поморозили людей без толку да разбежались при первом же залпе. Да с двумя гвардейскими батальонами можно… Я-то ведь помню!..

Он неожиданно замолчал, а потом, уже спокойней, добавил:

– Я слишком хорошо это помню, Софья. И потому думаю, что нельзя… Нельзя выводить армию на улицы, площади. Армия должна стоять на границах. Мы должны оберегать, защищать. А указывать, кто и как должен править, вовсе не наше дело.

Софья улыбнулась и послала мужу поцелуй через комнату.

– Если бы все думали точно так же, как ты. Но слишком много людей сейчас не желают заниматься своим прямым делом. Те, кто остался на площади, у Сената, конечно, мальчишки. Но за их спинами все угадывают людей весьма и весьма серьезных.

Валериан развел руки и склонил набок голову.

– Зачем угадывать, Софья? Их вывели на кронверк Петропавловской крепости. Полковник Муравьев-Апостол, командир Черниговского полка, полковник Пестель, командир Вятского. Я слышал, что замешан был еще полковник Генерального штаба.

– Да, Сергей Трубецкой. Мы встречались и даже как-то танцевали вальс на одном из балов. Но эти фигуры опять не самые видные. То есть они видны всем и скрывают тех, кто куда как солиднее. Граф Милорадович…

Лицо Мадатова просветлело, он прервал княгиню на полуслове.

– Помню его. Видел и слышал о нем еще на Дунае. История у него была смешная с дочкой одного боярина в Яссах. Вся армия потешалась над тем, как она сострунила эдакого молодца. Он тогда уже был генералом, командовал корпусом при фельдмаршале Михельсоне. Потом видел его под Лейпцигом. После уже встречались в Париже, у Воронцова. Славный был человек, храбрый до отчаянности. Две вещи любил он в жизни – драку и женщин. И надо же – пуля от какого-то штатского, в спину!..

Валериан замолчал, и на лоб его снова набежали морщины. Софья Александровна поняла, что муж видит в памяти Милорадовича, каким встретил его почти четверть века тому назад, и не торопилась продолжать разговор.

– Да, какой-то отставной поручик, – начала она, выдержав пристойную паузу. – Каховский некто. Его также повесили в числе тех пятерых. Но думаю, что пистолет Каховского сослужил графу немало. Оборвал жизнь, но сохранил честь. Ведь это именно он заставил всю империю присягать Константину. Да, дорогой мой, именно он, граф Милорадович, генерал-губернатор Петербурга, командир гвардейского корпуса. Мне рассказала историю сама императрица.

– Какая? – осторожно спросил Мадатов.

– Конечно же, вдовая. Конечно, она, Елизавета. При дворе нынешнего императора мне места нет.

– Ты была с ней до самой смерти?

– До последнего вздоха…

Теперь она замолчала, и уже Валериан сидел, присмирев, даже сдерживая дыхание, чтобы не мешать жене вспоминать царственную подругу.

– Доктора ведь так и не сумели определить, от чего она угасает. Но я убеждена, что она просто не хотела более жить. Она понимала, что при новом режиме ей не оставят даже скромного уголка. Прекрасные времена Александра Благословенного оборвались, закончились. Я говорила тебе, что время героев прошло. Надвигается эпоха людей послушных и обязательных. Тех, кто умеет понимать мысли, а еще пуще – угадывать чувства…

– Кого же? – спросил Мадатов, не без смущенной робости.

– Конечно, его. Разумеется, его одного. Теперь в России будет только одна воля – императора Николая. Мы столкнулись с ним в коридоре Зимнего. Я присела и поклонилась. Он прошагал мимо, не изволив даже кивнуть. Этот маршевый шаг; стальной стержень там, где у других позвоночник; оловянные глаза, каждый с чайное блюдечко… Бр-р… – Софья Александровна передернула плечами. – Не мудрено, что бедный Милорадович рискнул попробовать отодвинуть почти неизбежное.

Валериан нахмурился. Он точно опять окунулся в промозглый, слякотный Петербург, каким тот запомнился ему страшной мартовской ночью начала нового века. Другим этот город он уже и представить себе не мог. Он был благодарен Петербургу за поворот в его судьбе, но не любил его и хотел бы держаться как можно дальше от его рек, площадей, набережных, дворцов, от людей, что населяли громоздкие и пышные особняки. Странная публика, разряженная, праздная толпа, чьим центром, единственным и реальным смыслом существования был императорский двор, а успех жизни, или, напротив, ее провал измерялся расстоянием до караула кавалергардов, поста, охранявшего вход в покои первой семьи империи. Главной же наукой, которую считали достойной внимания столичные господа, была «пфификология», до тонкостей разработанная. Валериан вспомнил громадную фигуру генерал-губернатора Петербурга, каким он запомнил его той мартовской ночью[18], и – усмехнулся. Милорадович, очевидно, хотел повторить успех фон Палена, но просчитался. Каждому свое: кому возводить на престол императоров, кому водить полки под картечь и пули да ухлестывать за молоденькими женщинами в перерывах между сражениями.

Между тем Софья Александровна продолжала:

– Александр был очень недоволен Алексеем Петровичем, не любил его, опасался. Думаю, что те же чувства он испытывал и ко всем, кто его окружает. Указы о награждениях он подписывал не скупясь. Что, в самом деле, для такого государства один лишний орден! Пусть даже пять. Но производство, друг мой, дело другое. С каждым новым чином ты поднимаешься выше, входишь в более узкий круг. Вопрос в том – захотят ли пустить тебя в него те, кто уже там удобно расположился.

– Пока я вижу, что нет, – мрачно заметил Мадатов.

– Пока – нет, – согласилась с ним Софья. – Те люди, что пришли в Зимний вслед за нынешним императором, не хотят ни Алексея Петровича, ни нас с тобой.

– Я тоже не желаю их видеть, – буркнул Валериан.

– Я имела в виду оба смысла. Они не пустят нас в Петербург, но они не подпустят тебя и к власти.

– Власть! – усмехнулся Валериан. – Да у меня здесь в каждой провинции власть такая, что и не снилась этим «пфификам» в Петербруге. Пфифики!

Последнее слово он произнес с удовольствием, словно выплевывал на пол всю горечь, накопившуюся во рту.

– Пока, – мягко, но уверенно поправила его Софья. – Ты властвуешь, управляешь до тех пор, пока тебе дано это право. Но эти же, как ты назвал их, пфифики в любой момент могут решить, что тебя следует заменить, что другой человек на твоем месте будет им куда как полезнее.

– Как заменить? – растерялся Валериан. – Где они найдут лучшего?

– Они и не будут искать. Ты храбрый человек, храбрый почти до отчаянности. Ты опытный генерал – водил полки и дивизии в десятки сражений. Ты… – она немного помедлила, – мудрый правитель. Ты знаешь страны, которыми управляешь, ты говоришь на одном языке с каждым из обитателей закавказских провинций, ты понимаешь, что хочет любой хан, бек, белад, купец, ремесленник и крестьянин. Ты установил здесь мир и порядок. И даже женщина с золотым блюдом на голове может пересечь Карабах без всякой охраны.

Валериан улыбнулся и большим пальцем левой руки взбил кончики обоих усов.

– Но для них это не имеет значения.

Валериан вскочил, едва не опрокинув стакан с вином.

– Так что же им тогда нужно?!

– Этим пфификам всегда и везде было, есть и будет нужно одно – свой человек при власти: на троне, в штабе, в министерстве, в провинции.

– Но если этот свой ничего не смыслит в деле?! Тогда как, а?! Границы открыты, войска бунтуют, народ голодный, бедствует и уходит в разбойники! Вот что такое – свой человек у власти!

Софья Александровна со смущением и некоторым страхом наблюдала за метавшимся по комнате мужем.

– Друг мой, тебе трудно это представить. Но я-то успела изучить этот мир. Пфификам важно не дело, а свое, личное благополучие. Пусть вымирают целые области, но он должен получить к юбилею золотую табакерку с вензелем императора… И, пожалуйста, не стучи в пол. Я знаю – у тебя крепкие пятки, ты пробьешь любую доску. Подойди лучше сюда, сядь рядом.

Мадатов еще раз топнул, шумно выдохнул и замер, точно бы став во фрунт. Бросил вдоль бедер руки и с изрядным напряжением все-таки заставил разжать кулаки. Быстрым движением, так, чтобы не могла заметить жена, вытер о халат пот с ладоней; отвернулся от окона и пошел к тахте. Опустился в ногах, запахнул разлетевшиеся полы и заговорил, глядя вниз, на загнутые носки мягких туфель:

– Если все так, как ты говоришь, Софья, это значит, это я… так и останусь здесь, в Закавказье. И это еще самый лучший выход. Другой – пошлют еще на одну войну, совершенно в иное место…

Третий вариант будущего – что его, генерал-майора, князя Мадатова, отправят в отставку, казался ему совершенно невероятным. Какому же пфифику могло вдруг прийти в голову оставить не у дел боевого, храброго, опытного офицера? Отставить лишь потому, что он не сумел оценить силы в сражении за место у трона?! Мысль же о том, что его может ведь ударить пуля, разорвать на части ядро, была Валериану и вовсе чужда. Он не считал себя заговоренным, рана в левой руке, полученная под Лейпцигом, ныла порой к ненастью, но был уверен, что успеет почувствовать приближение смерти. Ощутит ее жаркое, смердящее дыхание точно так, как это случилось с генералом Ланским в кампании против Наполеона. Но пока ничего не предвещало ему гибели, а стало быть, следовало примериться к жизни.

Он заговорил снова, все так же не поднимая косматой, непричесанной головы.

– А тогда все, о чем мы с тобой говорили, означает, что нам в Петербург не вернуться. В столице тебе не жить. Придется кочевать со мной по гиблым местам, глухим городкам, всюду, куда не пошлют военного человека.

Софья Александровна смотрела на жесткий, горбоносый, так хорошо знакомый ей профиль и боролась с желанием рассказать мужу одну из тайн дворцового Петербурга. Историю тайной любви императрицы, уже умершей, к кавалергарду, давно погибшему. Роман действительный, в котором и ей, тогда еще Мухановой, фрейлине ее Величества, довелось взять на себя роль далеко не последнюю. И теперь память о том событии висит на ней тяжеленным грузом, никак не давая вернуться к столичной блестящей и шумной жизни. За те несколько месяцев, что она провела в Петербурге, княгиня Мадатова поняла, что бывший Великий князь Николай Павлович, сделавшись императором, не собирается забывать ту историю, а уж тем паче – прощать.

Происшествие с Охотниковым она рассказала только одному человеку – Новицкому. И потому, что была уверена в его способности твердо молчать, и потому, что не хотелось ей тогда, ровно десять лет назад, отказывать милому, надежному человеку, не объясняя причины вовсе. Тогда она загадала – если он решится все-таки принять на себя эту ношу, значит, так хочет судьба, значит, быть по сему. Но не успел Новицкий решиться вымолвить да или нет, как вдруг появился Валериан, упрямый, решительный, яростный, не дал ей времени ни размыслить толком, ни даже признаться.

И теперь она колебалась – сказать ли мужу, что не он один повинен в длинной и неровной дуге их жизни, что и она тоже невольно сумела оказаться на дальнем полюсе существования, что все дальше отходит от центра общества, словно отталкивают ее силы невидимые, но весьма значительные и значимые. Но она понимала, что признаться – значит облегчить свою душу, но и нагрузить чужую еще одной тяжестью – ну, не совсем чужую, но все-таки не свою.

Резким движением она качнулась вперед, уже не заботясь тем, что простыня скользнула вниз к талии, обхватила Валериана за плечи и шею и, опрокидываясь, потянула его на себя, шепнув в ухо жесткую клятву на чужом, давно умершем языке:

– Куда ты, Кай, туда и я, Кайя…

В дверь постучали негромко, но требовательно. Валериан приподнялся на локте и крикнул недовольно:

– Ну что там тебе?!

– Ваше сиятельство, – зачастил Василий. – Офицер от его высокопревосходительства. Пакет от командующего.

Валериан прыжком перемахнул на пол, накинул халат и, завязывая кушак, повернулся к жене:

– Это не Алексей Петрович, это – Аббас-Мирза. Это персы, Софья. Это – война!..

III

Тахтараван – деревянная узкая клетка. Длина ее – меньше, чем рост человека, ширина – уже, чем его плечи. Лежать в ней можно лишь на боку и только согнувшись. Даже такому не самому мощному телу, что принадлежало пока Сергею Новицкому. Пока – потому что разъединить это тело с его душой пыталась желтая лихорадка. Болезнь страшная, мучительная, которая в трех четвертях случаев вела к исходу смертельному. Черной рвотой называли ее в Закавказье и Персии.

Темир открыл решетчатую дверцу, аккуратно расправил по дну подстилку, уже насквозь пропитавшуюся выделениями секретаря российского посольства, затем аккуратно положил на нее Новицкого. Голову поправил так, чтобы больной видел не бок вьючного животного, а местность, по которой его везли. Ноги согнул в коленях, дверцу завязал черным шнурком и властно хлестнул верблюда. Животное заревело недовольно, но начало подниматься, выпрямляя сначала задние ноги, потом передние. Тахтараван заколыхался, как при килевой качке.

Новицкий не был моряком и на корабль взошел один раз в жизни, чтобы побывать на острове Котлин. Маркизову лужу изрядно трепало порывистым западным ветром. За те два-три часа, что суденышко бежало в Кронштадт, Сергей успел отдать волнам не только сегодняшний завтрак, но и, как показалось ему, все трапезы последней недели. Только ступив на твердую землю, он тут же повалился на бухту просмоленного пенькового троса, окончательно перепачкав костюм, и поклялся собственной жизнью: если Господь убережет его на обратном пути, он никогда, никогда до смерти не поднимется больше на палубу.

Теперь, покачиваясь в полузабытьи в такт неспешным шагам животного, он испытывал те же физические мучения, что и десять лет назад в Петербурге. Но к ним примешивались еще и страдания нравственные: ему мерещилось, что он нарушил данную клятву, оказался неверным перед Создателем, и за это Бог накажет его. А вместе с ним погибнут и невинные люди: Темир, князь Меншиков, чиновники посольства, слуги, проводники.

Он лежал на боку, подтянув ноги к впалому животу, изнуренный болезнью и путешествием. Он был практически гол, за исключением ветхой накидки, покрывавшей его горящее тело. Накидку вместе с подстилкой Темир дважды на дню полоскал в ручьях, так же как обмывал больного и очищал тахтараван.

Князь Александр Сергеевич придержал лошадь и подождал, пока с ним поравняется верблюд, несший еще пока живого секретаря.

– Как он? – спросил посол, подбородком указывая на клетку.

Темир мрачно взглянул на Меншикова из-под черной папахи и ничего не ответил. Александр Сергеевич прислушался к звукам, сморщил нос и, ударив лошадь каблуками, послал ее в голову каравана. Темир продолжал идти рядом с верблюдом. Коней, своего и Новицкого, он вел в поводу. Облегчившись, Сергей уронил голову на замазанную подстилку и прикрыл веки; он постанывал, и по давно небритым щекам его сползали редкие слезы.

Позавчера они покинули Эривань. Сардарь Гуссейн-хан неделю удерживал посольство в городе, уверяя, что дальше ехать никак нельзя, ущелья перекрыты разбойными бандами. Ссылался на бумагу, якобы присланную Аббасом. Меншиков попросил прочитать дословно те строки, что относились к посольству. Новицкий, с трудом преодолевая тошноту и спазмы в желудке – болезнь уже подступала, перевел, что было написано, но вышло резко и грубо. Старик сардарь, тоже забыв о правилах этикета, привстал со стула и, наклонившись вперед, крикнул, что в этом городе он хозяин и отчитываться ни перед кем не обязан. Меншиков повернулся и пошел прочь. Новицкий последовал за послом, желая одного – добраться до своей комнаты и лечь. Даже пускай не добраться, а только упасть. Пускай даже под саблями охраны сардаря.

Но вечером приехал посланец от Гуссейн-хана, привез черную овцу в знак примирения и попросил, как обычно, наполнить и отослать обратно большую чашу. В последнем бурдюке еще оставалось вино, и просьбу сардаря выполнили. А на следующее утро им разрешили выехать из Эривани. Но Сергей уже мог только лежать, сломленный лихорадкой.

Странные видения теснили друг друга, заполняя его воспаленное болезнью воображение. То он сбегал по лесистому склону и вдруг цеплялся за высунувшийся из-под земли корень; падал, катился, безнадежно пытаясь задержаться за тонкие ветки подлеска, и вдруг срывался в разинутую жадную пасть обрыва. То скакал, нахлестывая измученного запаленного коня, торопясь догнать врага, исчезающего уже в серой полосе тумана; и вдруг видел два десятка ружейных стволов, целившихся ему в грудь из-за обломков скал, из-за колючих кустов. А то появлялась Зейнаб, но не той женщиной, какой он знал ее в последний год жизни, а тоненькой застенчивой девушкой, которую он увидел на втором месяце плена; он шел за ней, вытянув руки и постанывая от нетерпения, а она все отступала, отступала, выманивая его за пределы селения; и вдруг огромная, уродливая рука протягивалась из-за облаков, сжимала узенькое тело, сминала в бесформенный ком и тут же убиралась назад за косматые тучи… И везде, в каждом движении он, Новицкий, не успевал добежать, перепрыгнуть, спасти. Всюду он опаздывал, всюду оказывался сзади хотя бы на полвершка. И он то и дело всхлипывал, жалея себя, постоянного неудачника, за которым уже сорок лет числились одни начинания.

Снова он кинулся догонять, в который раз преследовал неизвестного врага своего. На этот раз он поднимался по скалам, впиваясь пальцами в мельчайшие трещины склона, как вдруг огромная глыба выскользнула из-за перегиба, ударила его в голову и покатила перед собой, равнодушно перемалывая ему кости с отвратительным треском и ревом. Он закричал и вдруг провалился в горное озерцо, наполненное восхитительно холодной водой. Сергей задрожал от удовольствия, разинул рот, жадно облизывая пересохшие губы, напрягся и приоткрыл веки.

Он лежал на траве совершенно голый, и Темир лил на него воду, аккуратно пуская тонкую струйку через край мятого котелка.

– Где… мы?.. – с трудом выдавил Сергей, еле ворочая распухшими губами, ставшими словно чужие.

Темир отозвался, но Новицкий не расслышал его слова. Он никогда не был в этих краях, и все названия рек, долин и селений были ему незнакомы.

– Что… случилось?.. Почему… встали… днем?..

– Верблюд тахтараван сбросил. Да еще копытом стенку сломал. Сейчас починим, Алексаныч, передохнем и дальше поедем.

Темир по-русски говорил почти чисто, куда лучше, чем его покойный брат Мухетдин. Новицкого называл по отчеству, позаимствовав подобное обращение у Атарщикова. После смерти обоих братьев он остался совершенным сиротой и крепко привязался к Новицкому, видя в нем одновременно и старшего, и подопечного. Сергей легко принимал услуги горца, сносил безропотно его попреки и указания и уже никак не согласился бы расстаться с молодым храбрецом, человеком иного племени. Иногда его раздражали и даже возмущали некоторые привычки Темира. Так, например, руки у того двигались много быстрее мысли, и кинжал вылетал из ножен куда стремительней слова. Но Сергей понимал, что в его сегодняшней жизни излишняя горячность не так страшна, как чрезмерная осторожность, и согласен был и дальше мириться с горячим нравом своего помощника. Он чувствовал себя обязанным Темиру, многое связало их в предыдущие несколько лет, и еще больше событий, надеялся Новицкий, придется им пережить в недалеком будущем.

Темир аккуратно перевернул его на живот и принялся так же методично обливать, смывая с больного тела и пот, и грязь. Теперь перед собой Новицкий видел травянистую кромку берега, а за ней широкую ленту реки. Ровная гладь поверхности отражала солнечные лучи, бившие с чистого высокого неба, и блестела так, что Новицкий зажмурился. Он готов был задремать снова, но непонятный шум бил в левое ухо, настойчиво привлекая внимание. Сергей повернул голову и увидел верблюда, привязанного к дереву, должно быть, того самого, что тащил тахтараван.

Животное громко ревело, вытягивая шею и переминаясь, в то время как высокий перс в грязном халате, похоже – погонщик, охаживал его по бокам здоровенной дубинкой.

– Зачем?.. – залепетал Новицкий, с трудом заставляя ворочаться непослушный язык. – Зачем?.. Больно!.. Нельзя…

Темир отставил котелок и наклонился к самому его уху.

– Все правильно, Алексаныч. Верблюд – зверь упорный и хитрый. Все время хочет убить человека, и если сможет – убьет. Он сильный, дурной. Надо, чтобы все время чувствовал власть. Знал, что человек сильнее, чем он.

Темир взял тряпицу, смочил ее и принялся обтирать немощное тело Новицкого.

– Правильно, правильно, – забормотал тот, сражаясь с подступившим беспамятством. – У животных как у людей. Человек тоже не может пригибаться всю жизнь, не хочет быть ниже другого. Дай ему только волю, такого натворит, что потом и сам ужаснется. Но палка… Почему палка?.. Зверю нужна палка, а человеку?..

Ему показалось, что он ухватил за кончик какую-то важную мысль, но только принялся разматывать ее осторожно, как подступила зловонная черная жижа и затопила его по самую маковку.

Очнулся Новицкий уже внутри клетки, привязанной к телу верблюда. «Вхуш!» – услышал он голос погонщика, далекий, словно прилетевший с другого края долины. Верблюд недовольно рявкнул и принялся подыматься. Тахтараван опять заштормило, и Сергею снова сделалось худо.

Вечером они остановились в небольшой деревушке, приютившейся в предгорье, на берегу одного из притоков Аракса. Князь Меншиков подошел к Новицкому, когда того только вынули из загаженной клетки – грязного, обессиленного, обросшего трехдневной щетиной, – постоял, зажимая нос платком, вздохнул и пошел прочь, не сказав ни единого слова.

Погонщики, слуги, казаки поставили шатры рядом с селением, послу освободили дом местного старосты, а Новицкого Темир отнес в местную церковь. Деревушка была армянской, и в центре ее стоял небольшой храм, почти часовенка, с маленьким куполом, едва возвышавшимся над четырьмя стенами, когда-то белыми, а ныне цвета помета всех птиц, что гнездились над полуразрушенной крышей.

Сергей открыл глаза и увидел над собой темный камень, придвинувшийся, казалось, к самому его лицу. Слабым голосом он спросил Темира, куда тот его поместил.

– Не надо… в церковь… не хочу… не оставляй… Не оставляй меня умирать, – выговорил наконец он достаточно внятно. Уронил голову и задышал часто.

Темир присел рядом на корточки.

– Алексаныч, я тебя вылечить не могу. Пусть твой Бог поможет тебе.

Сергей оттянул уголок рта в грустной усмешке.

– Спустится и заберет, – прошептал он и опустил веки.

После ухода Темира он забылся и долго лежал в беспамятстве. Очнулся Сергей от странного гудения, что раздавалось поблизости. Сова ухнула в отдалении один раз, потом, выждав паузу, еще отчетливей предупредила кого-то дважды. А гудение усиливалось, словно бы десятка два шмелей запустили в подвал и они крутились меж холодных, склизких камней, сложенных в невысокие столбы, уже повыкрошившиеся, источенные безжалостным временем. Большие, должно быть, это шмели, подумал Новицкий, если их слышно даже сквозь резкий, разбойничий свист ветра, свободно гулявшего под сводами древней церкви. Сейчас, ночью, в кромешной тьме Сергей не различал ни столбов, ни черных, закопченных сводов, которые они подпирали. Но еще когда Темир укладывал его на ночь, то успел ухватить окружавшее его пространство, и одного взгляда было ему достаточно, чтобы воспроизвести увиденное подробно и точно. Сергей был памятлив от природы, да еще после знакомства с Георгиадисом упражнял глаза свои, уши и мозг. Служба, к которой подвинул его Артемий Прокофьевич, приучила не надеяться на бумагу и карандаш, а только на собственные возможности. Записанное могли отнять, уничтожить; а то, что сохранялось внутри черепа, лежало в целости. Новицкий старательно развивал остроту чувств, в особенности цепкость взгляда; он не пропускал ничего, что возможно было измерить: считал ступеньки на приставных лестницах, количество яблок на ветке, перекинувшейся через забор, прикидывал высоту зданий, скал, ширину рек и длину прямых участков пути.

Сейчас, в угольной черноте южной ночи он отчетливо представлял себе место, где оставил его Темир, хотя и видел его считанные секунды, пока сильные руки горца аккуратно, бережно укладывали его на подстилку.

Прямо перед ним, в стороне, куда указывали его ноги, располагался вход в церковь. Оставшаяся створка криво висела на погнувшихся петлях. За его спиной, в овальной нише, в которой когда-то стоял алтарь, теперь громоздились каменные обломки, а в стене зияла дыра, словно выбитая ядром. Летучие мыши могли пролетать главный неф церкви насквозь, по прямой, и одна вдруг скользнула над самым лицом Сергея бесшумной, уродливой тенью и только чуть царапнула щеку самым кончиком кожистого крыла. «Не может Бог жить в таком месте, – убежденно сказал себе самому Новицкий. – Ему было бы здесь так же неуютно, как мне…»

Гудение между тем приближалось, и Сергей уже мог различить три бесформенных силуэта, следующие один за другим. «Ангелы пришли забрать мою душу, – подумал он, содрогнувшись. – Но неужели она стала столь тяжела, что ее не унести одному посланцу небесной силы?!» Он хотел крикнуть, позвать священника, покаяться и очиститься перед смертью, но вспомнил, что вокруг него никого нет, и даже верный Темир ушел, оставив его для последнего, самого важного разговора то ли с Господом, то ли с самим собой. Он начал было читать молитву, но после первых же слов, произнесенных мысленно, понял, что не может молиться. Он вздохнул, выдохнул и решил просто вспомнить, что же грешного успел он натворить в своей не слишком-то длинной жизни.

Он убивал. Убивал людей таких же, как и он сам, убивал пулей и саблей, кинжалом и шашкой. Этому его учили, такова была его служба, дело, которое выпало ему в мире, и он исполнял его так хорошо, как только мог. Но и его враги тоже отлично владели искусством стрельбы и ближнего боя и точно так же намеревались уничтожить его, Сергея Новицкого. Не их была вина, а только его удача, что он пока успевал ударить и выстрелить первым. Он отвечал, он же и нападал, он был солдат уже почти четверть века, но сражался он только с равными, никогда не поднимал руки на тех, кто никак не смог бы себя защитить.

Тени приблизились, остановились поодаль, и только гудение усилилось, сделалось мерным, унылым, словно бы кто-то выводил из последних сил песню, полную грусти по уходящему миру. Звуки поднимались, растекались в стороны, окружая Новицкого, обволакивая его, раскачивая распластанное по камням тело, сознание, обнажая его душу перед самим собой. Он смотрелся в себя, как в зеркало, и чем больше всматривался, тем менее узнавал привычный свой образ.

«Никогда? – спросил он себя. – А как же семья Абдул-бека? Жена его, отец и двое детей?»

«Бек – жестокий убийца, – возразил Новицкий своей душе. – Он резал солдат, казаков, стариков, женщин, продавал детей на невольничьих рынках в Поти. Кто-то должен был стать у него на пути, и я попытался. Сейчас я жалею лишь об одном – что не сумел этого сделать».

Сергей не посчитал нужным напоминать душе, что дом белада взорвали люди, которых нашел даже не он сам, а Аслан-хан, по его наущению. Властитель Казикумуха мстил за младшего брата, убитого в бою Абдул-беком. Новицкий не собирался хитрить перед смертью, в виду ангелов, ожидавших его бессмертную и грешную душу. Он знал, что если бы сам мог пробраться в аул, занятый нукерами бека, своими руками опустил бы мешок с порохом в дымовую трубу.

«Абдул-бек застрелил Бетала и Мухетдина. Он нарушил слово, и Семен, отправившись выручать раненого Темира, едва не лишился ноги от его пули. И по его вине погибла Зейнаб».

Новицкий прикрыл глаза, вспоминая жену, какой видел ее, расставаясь в последний раз. Она уезжала из Тифлиса в горы, показаться родителям после замужества. Веселилась, паковала подарки, следила за тем, как горничная собирала вещи в дорогу; примеряла перед зеркалом чухту[19] со многими украшениями, а потом вдруг с обычной своей кошачьей легкостью и стремительностью метнулась к мужу, обхватила его за шею и стиснула так, что у Сергея перехватило дыхание…

«Послушай, – окликнула его строго душа. – Ты все еще убежден, что Зейнаб убил именно Абдул-бек? Он не тронул бы ни ее, ни отца, ни брата ее Шавката. Он напал на ее семью только затем, чтобы отомстить за смерть своих сыновей. Из-за тебя погибла Зейнаб. Ты убил ее так же верно, как если бы сам пустил пулю в ее коня у самого края пропасти».

Новицкий задрожал и облился потом от висков и до пяток. Пение сделалось еще громче, почти осмысленней, Сергею даже почудилось, что он различает слова. Три зловещих посланца небес приблизились.

«Да что вы… – усмехнулся Новицкий, – что вы можете сделать мне? Бог живет не в небесах и не в церкви. Бог живет в каждом из нас. В каждом, кто способен раскрыть ему душу. Подходите же, забирайте. Вы не успели ко мне у Рущука, под Борисовым, на берегу Сунжи. Вы не дождались удара страшного Абдул-бека. Ну, так настигли здесь, обессилевшего, неподвижного. Сейчас я не могу взяться даже за пистолет, а то бы ведь еще посупротивничал с вами…»

Мрачное гудение било его по ушам словно бы мозолистыми ладонями. И почему-то вдруг вспомнились слова Абдул-бека, брошенные из седла: «Ты будешь жить, русский, ты будешь жить долго. И каждый день придется тебе вспоминать, что я сделал тебе, и что сделал мне ты…»

– Ты ошибся, белад, – еле шевельнул он губами. – Я не протянул даже одного года.

И он уже приготовился отдаться посланцам неведомых ему сил, как вдруг страшная мысль потрясла его, почти судорогой прошла по распластанному телу.

– Пока я жив, – думал Новицкий, лихорадочно собирая последние силы и волю, – пока я помню ее; стало быть, жива и Зейнаб. Мы так же вместе, как и последний год, и два предыдущих. Но когда я умру, стало быть, пропадет и она. А там уже мы можем и не встретиться в Вечности…

– Подождите! Эй, вы! – крикнул Новицкий, внезапно ощутив, как голос поднимается из груди. – Я еще не хочу! Я еще буду жить! Я не сдамся! Я буду драться! Так запросто вам меня не забрать!..

Темные фигуры смешались и отступили. Гудение, переполнявшее церковь, вдруг ослабело.

– Прочь! – заревел Новицкий, еще задыхаясь, но уже счастливый, что вновь начала наполнять его жизнь.

Он смотрел, как тени отодвигаются, тают, растворяясь во тьме. А когда они вовсе исчезли, он уронил голову, опустил веки и – не обеспамятел, но заснул…

Утром Темир пришел в развалины старой церкви и еще от входа увидел, что Новицкий уже не спит, ждет его, полусидя, опираясь на камни столба. Когда горец приблизился, Сергей молча протянул ему руку. Темир так же без слов сжал узкую ладонь старшего друга и осторожно потащил на себя.

Медленно, аккуратно Новицкий поднялся и с поддержкой Темира выбрался из-под сводов полуразрушенного здания. Солнце ударило его в глаза, затылок, виски, как уличный кулачный боец. Сергей зашатался и упал бы, если бы не Темир. Юноша мощными руками бережно держал его, обняв за плечи и пояс, помог устоять, спуститься к ручью. Сотню шагов до берега они прошли с тремя остановками. На краю травянистого покатого спуска Сергей сбросил остатки истлевшей одежды и, сидя, скатился в воду. Вытянулся и лег на отмели, позволяя несильному течению омывать себя, унося нечистоты болезни.

Лучи солнца пробивались сквозь верхушки деревьев, сквозь ветки кустов, наклонившихся с берега, серебрили воду и уже не били, но осторожно согревали слабое тело Новицкого. За селением, он знал это точно, опять начнется степь, выжженная жарой, с желтыми холмами, разбегающимися ровными грядами вдаль на все четыре стороны света. Узкая дорога, почти тропа, убитая до твердости камня сотнями тысяч простучавших по ней копыт, тянется среди поникшей пожухлой травы. Ведет караваны на север, в обход горы Алагез, к тесным ущельям хребта Безобдал. Там путников ожидает прохлада, которую на равнине не могут дать узкие и редкие полоски растений, вытянувшиеся по берегам речушек. Но там же в предгорьях хребта будет ожидать их засада. Это Новицкий понимал уже точно. Достаточно было одного предупреждения Ричарда Кемпбелла, предостережения, которому не слишком-то поверил посол.

Князь Александр Сергеевич Меншиков выслушал тогда Новицкого в Тебризе, но потом отвел неприятные вести одним резким движением кисти. «Ловушка! В западню угодили вы, милейший Сергей Александрович! – объяснил он настоящее положение дел секретарю посольства. – Поймали вас на крючок британцы и надеются на ту же приманку выудить рыбу более крупную. Англичане всегда рады подгадить нам, где только возможно. Более полумиллиона рублей золотом заплатили Фетх-Али-шаху. Обещали помогать и дальше, но – только в случае войны с Российской империей. Спят и видят счастливые сны; даже причмокивают от наслаждения, видя, как мы с персами уперлись друг в друга лбами. И любой неверный шаг наш Аббас-Мирза расценит как вызов, как casus belli».

Новицкий тогда ответил, что англичане, уже не Ост-Индская компания, но агенты правительства прислали наследнику более двух сотен ящиков с оружием. А ружья, когда их становится чересчур много в одном месте, вдруг начинают стрелять, словно бы сами. Князь отмахнулся и от этого известия.

– Гадит нам англичанка, – произнес он отчетливо и врастяжку, глядя на Новицкого в упор, почти не мигая, и вдруг подпустил в томную французскую речь простонародное русское словцо. – За-т нам пути и на морях и на суше. А вы, милейший, еще и помогаете субстанцию сию развивать еще дальше. Подложили вам англичане агента, решили направить по совершенно по ложному следу. И добро бы еще красотку гаремную, а то ведь мужчину усатого. Впрочем – Восток, Восток, все здесь гниет – и дома, и деревья, и люди…

Последние слова он произнес, неприятно осклабившись. Новицкий вскочил, сухо и коротко спросил разрешения быть свободным и выскочил за дверь. В своей комнате отвел душу, метавшись от стенки к стенке и едва не разрубив кинжалом оконную раму. Чтобы вызвать князя к барьеру, он не смел и подумать. Меншиков, хотя был старше его всего лишь на год, далеко ускакал вверх по служебной лестнице. Все знали отзыв покойного государя, объявившего однажды в сердцах, что душа генерал-адъютанта Меншикова «черный сапог». Но также все, и Новицкий, наслышаны были о личной храбрости князя и о его честности, работоспособности и – необычайном остроумии, просто неудержимом.

Новицкий, несмотря на гнев, понимал, что сомнения посла имеют свои резоны. Он же не мог объяснить князю, какие воспоминания связывают его с Ричардом, какое ощущение братства охватывает его при редких встречах с этим сухощавым, сильным, отчаянным британцем, кажется, постоянно готовым и ударить, и улыбнуться. Ощущение братства, что стоит выше нации, выше государства, товарищество людей одной крови, одного направления мысли, единого духа. Тайный орден, объединяющий игроков, страстных любителей жестокой игры без правил, игры, в которую играют на огромном пространстве незаметные люди, повинуясь присяге, приказу, но сообразуясь, насколько это возможно, с ощущением равенства всех причастных к подобной Большой игре…

Сейчас, нежась в ручье под рассеянными лучами утреннего солнца, Новицкий вспоминал пройденные версты и обдумывал дальнейшую дорогу до Караклиса. Он был убежден, что Ричард ему не солгал. Кемпбелл в самом деле предложил в Диване Аббас-Мирзы выпустить русское посольство из Тебриза и – положиться на волю Аллаха. Захочет он пропустить русских беспрепятственно – хорошо. А нашлет на них банду разбойников из тех, что постоянно караулят проезжих на караванных путях, стало быть, такова их судьба, кисмет, как говорят в здешних местах.

Новицкий был убежден, что Эриванский сардарь, сутулящийся под грузом прожитых лет Гуссейн-хан, уже знает о решении наследника трона. Потому и старался задержать посольство в окрестностях крепости, в то время как его посланные уже скакали известными им тропинками, держа в уме опасное поручение, а за пазухой халата – мешочек с золотом.

Он же, Новицкий, не ко времени так расхворался. Но, может быть, эта нелегкая ночь окажется переломной, и он повернется к жизни.

Темир подошел к самому урезу воды и опустился на корточки.

– Как ты громко закричал ночью, – сказал он, слегка улыбаясь.

– Ты слышал? – удивился Новицкий. – Приходили темные духи, хотели унести мою душу. Я разозлился и выгнал их вон.

– Приходил слуга твоего Бога. Мулла, который повинуется Исе[20]. Я нашел его в одном доме и попросил поколдовать над тобой. Другого врача здесь нет. Он отказывался, но я показал ему пистолет. Тогда он позвал помощника и отправился туда, где я тебя положил. И я пошел с ними, следить, чтобы они не повернули обратно. Они пели, махали сосудом, что висит на короткой цепи. Все, все затянулось дымом, словно в костер бросили сырые дрова. И даже мне сделалось так печально, как в тот день, когда убили Бетала. Я подумал, что от такого пения людям может сделаться только хуже. И я уже пожалел, что привел их к тебе. Вдруг ты закричал, Алексаныч, так громко, что и мое сердце подпрыгнуло горной козой. А твой мулла побежал, и его помощник побежал тоже. Я уколол его кинжалом, но он не остановился, а помчался вслед за муллой. Я не мог угнаться за ними. Я вернулся и нашел тебя спящим. Не стал будить, ушел и вернулся уже после восхода солнца. Ты уже можешь ходить, значит, не зря колдовал твой мулла.

Новицкий закусил губу, чтобы не рассмеяться. «Но, возможно, – подумал он, – ночные мои кошмары и страхи сумели справиться с лихорадкой лучше лекарств и молитв. Я готов был сдаться, умереть и непременно бы умер к рассвету. Я вспомнил Зейнаб, я захотел жить, и я смог подняться. Но я не скажу об этом Темиру. Пусть он думает, что отыскал средство против болезни. Ведь во многом он прав…»

Весь день Новицкий продержался в седле. Когда вьючили животных, он наотрез отказался заползать в клетку, сказал, что один вид загаженного вместилища вызывает приступ горячки. Если ему суждено умереть, торжественно заявил Сергей, он лучше умрет свободным на коне, посреди чистого поля, если повезет, то с винтовкой в руке, пистолетом или кинжалом. Темир выслушал высокопарную речь без тени улыбки, согласно кивнул головой и исчез. Через четверть часа он вернулся, ведя в поводу небольшое животное, увенчанное необычайно большим седлом с высокими луками.

– Это не лошадь, это… – Он произнес слово, которого Новицкий еще не знал, но тут же объяснил очень доходчиво: – Его маму покрыл осел. Он послушный и очень спокойный. Ты будешь сидеть как за столом. Можешь читать, можешь писать. Да и падать невысоко, – добавил он, простодушно хихикнув.

Но Сергей ни разу даже не сполз ни на один бок, хотя первую часть дневного пути до большого перерыва, до полуденного отдыха он напрягал все оставшиеся у него силы и держался не за поводья, а за луку. Иногда он с трудом перебарывал желание уткнуться головой в деревянную дугу, обтянутую выцветшей кожей, и забыться на полчаса. Он не замечал ничего вокруг, он только боролся: с палящим солнцем, с нескончаемой дорогой, с собственной немощью.

К полудню проводники привели караван к очередному ручью. Вдоль узкого русла тянулась в два ряда неширокая рощица. Темир провел мула, на котором ехал Новицкий, к тенистой прогалине и помог всаднику спуститься на землю. Сергей безропотно позволил уложить себя в тени куста и наблюдал, как привычно и ловко Темир ухаживает за животными и готовит им обоим обед.

– Ты выживешь, – уверенно сказал горец, принеся Новицкому теплую похлебку, почти жидкую кашицу. – Ты не сильный, но упорный и цепкий. Такие лучше для жизни. Сильный расталкивает все, что ему мешает, а потом вдруг сталкивается с другой силой и падает во весь рост, как подрубленное дерево. А попробуй срубить этот куст. Он цепляется за жизнь так же, как ты. Десять корней, может быть, двадцать. Попробуй найти их все, попробуй перерубить. Сколько раз железо точить придется.

– Куст можно сжечь, – педантично заметил Новицкий. – Человека можно взять пулей.

Темир присвистнул и беззаботно сдвинул на затылок папаху.

– Аллах знает, когда прилетит моя пуля, а я – нет. И это правильно. Знал бы – сидел и ждал свою смерть, а так я человек вольный. Даже гадать не буду. Может быть, за тем холмом человек уже уложил ствол на камень. А может быть, я успею добраться даже до Абдул-бека.

Произнеся ненавистное имя, он сплюнул и замолчал. Забрал у Сергея пустую миску и пошел к ручью.

Вторая половина дня далась Новицкому много легче. Он уже был в состоянии присматриваться к тому, что происходило вокруг, прислушиваться к разговору проводников. Он уже чувствовал, что может держаться прямо, но продолжал горбиться, клевать носом, играя больного. И кое-что интересное ему удалось ухватить.

На следующий день он поднялся сам, встал затемно и, одолевая боль и апатию, постарался размять затекшее тело. Вернувшись к бивуаку, он достал из-под мешка, служившего подушкой, кинжал, вытянул лезвие наполовину, потрогал пальцем, охнул и слизнул капельку соленой крови.

– Я знал, что сегодня тебе уже нужно оружие, – негромко сказал Темир.

Приподнявшись на локте, горец следил за Сергеем.

– Ты правильно сделал, – так же тихо ответил ему Новицкий. – Теперь подготовь ружья и пистолеты. Я видел вчера закат, я смотрел сейчас на рассвет. День будет жаркий…

До полудня они поднимались по склону горы Безобдал. Тропа вилась серпантином, так что животные и люди шли довольно спокойно. Печной жар раскаленной солнцем степи остался внизу, воздух посвежел, дышать и думать стало намного проще.

Князь Меншиков, ехавший в голове каравана, сдержал коня и подождал Новицкого.

– Где же ваши разбойники, милейший Сергей Александрович? – произнес он, грассируя, щеголяя изысканным французским произношением, отточенным за месяцы, проведенные в оккупационном парижском корпусе.

– Не имею от них до сих пор известий, Ваше Превосходительство, – постарался ответить Сергей в тон начальству. При этом он мучительно сознавал, что выговор его совсем нехорош и отдает больше Орловской губернией.

– Миражи, миражи, – усмехнулся посланник. – Все мучают нас мечтания юности – пираты, разбойники, пещеры, полные драгоценностей, колдуны и красавицы. Вздор, все вздор! Туман, розовый как сопли мальчишки, побитого в уличной стычке.

Он говорил с непререкаемой, снисходительной уверенностью старшего по чину, по опыту. Однако Новицкий помнил, что князь родился раньше него всего лишь на год. Ему смертельно, до боли под левой лопаткой, захотелось вдруг осадить напыщенного вельможу.

– Этот туман развеялся у меня еще в Литейной части Санкт-Петербурга. На плацу лейб-гвардии Преображенского.

– Так мы с вами однополчане, – воскликнул изумленный Меншиков. – Но я вас там не застал. Впрочем, меня перевели туда из армии только в тринадцатом. – Он словно запамятовал, что Новицкий уже рассказывал ему о своей службе в гвардии.

– А я уже давно прошел дорогу обратную. Еще в девятом перешел в Александрийский гусарский.

– О! Черные гусары! Помню вас, вы хорошо стояли под Рущуком. Я тоже был на турецкой кампании. И получил пулю в ногу, как раз когда мы перешли в наступление. Рад, сердечно рад увидеть в вас не только спутника, но и товарища.

До большого привала они ехали рядом, вспоминая войны – и турецкую, и французскую, переходы, осады, штурмы, генералов, офицеров, нижних чинов, с которыми им удавалось встретиться, и беззаботно, искренне радовались, когда им удавалось отыскать общих знакомых.

Обеденный привал затянулся. Новицкий с Темиром наслаждались отдыхом, отыскав два небольших тенистых убежища, сидели, привалившись к стволу чинар, и время от времени лениво перекидывались словами. Но винтовка лежала рядом с каждым так, что можно было схватить оружие, даже не глядя; и заряженные пистолеты у обоих заткнуты были за пояс.

Вдруг прибежал посланный от князя мелкий чиновничек Переверзин, исполнительный и суетливый, сейчас он казался ужасно напуганным.

– Его превосходительство просят вас, господин надворный советник, пожаловать к нему незамедлительно!

Поднимаясь, Сергей показал Темиру взглядом на винтовку и лошадей. Тот так же безмолвно показал кивком, что понял.

Саженей двадцать пять пришлось подниматься по склону к поляне, на которой расположился посол, как обычно, со всеми удобствами. Новицкий шел не торопясь, сберегая дыхание и стараясь не утруждать ноги, но все равно легко опередил Переверзина, неровно семенящего короткими шажками.

На первый взгляд могло показаться, что посол устраивает что-то вроде выездного приема для спутников. Персы – проводники каравана и охранники, те, что повыше чином, сидели, скрестив ноги, на расстеленных коврах и держали в руках пиалы. В сосуды, понял Новицкий, налит был вовсе не чай. Несколько блюд с подвядшими уже фруктами стояли перед собравшимися. Сергей поймал кивок князя, опустился рядом с Меншиковым и, стараясь выглядеть беззаботно, выбрал персик, круглый и сочный по виду.

– Видите ли, Сергей Александрович, – посол тоже старался говорить по возможности безмятежно, и только легкая хрипотца в голосе выдавала его волнение. – Персы утверждают, что Аббас-Мирза распорядился проводить нас только до горы Безобдал. За ней ущелье, за ущельем уже русская территория. Туда они не пойдут, боятся. Хотят получить расчет прямо здесь, хотят подарки. Знают, что мы увозим дары, предназначенные для шаха. Говорят, что могут разделить их между собой. Облегчат нас сразу во многих смыслах. Вы все разбойников искали, Новицкий, да здесь же самые воры – та же ваша охрана.

За время посольства князь уже более или менее сносно научился объясняться с персами, да караван-баши, могучий перс, широкий во всех направлениях, поглаживавший постоянно роскошную красную бороду, тоже знал сотню-другую русских слов.

Отирая с подбородка сок в самом деле сочного персика, Новицкий соображал увиденное и услышанное. Замысел эриванского сардаря сделался ему достаточно ясен. Убийцы, нанятые Гуссейн-ханом, будут поджидать их где-то в горном проходе. Потому и проводники с охраной не желают двигаться дальше, опасаясь копий диких кочевников. Проход может быть, прикидывал он, вспоминая ненадежную карту, длиной три – пять верст. А сразу за ним должен стоять большой пограничный пост. Во всяком случае, его собирался туда выдвинуть князь Северсамидзе, командовавший Тифлисским полком. Если добраться до него и попросить помощи, то можно еще, пожалуй, и расстроить наследника иранского шаха.

– Вы хотите вернуться? – спросил он начальника каравана. – Хотите плату и еще сверху подарки.

– Аббас-Мирза, да продлит Аллах его годы, приказал нам повернуть от горы Безобдал, – степенно ответил перс. – Мы хорошо вас вели, мы хотим хорошую плату. Думаю, что мы заслужили подарки тоже. Вам все равно не увезти их без наших верблюдов.

– Мы можем купить ваших животных.

– Это хорошие верблюды, они стоят недешево. И еще – сможешь ли управляться с ними? Кто-нибудь из вас знает, как вставить носовой колышек?

Носовой колышек, как было известно Сергею, предназначался для управления упрямым животным. Обычные поводья здесь не годились: и верблюд постоянно жевал, и нижняя губа его была столь мягка, что кожаный ремень мог ее изорвать. Обычно верблюду вставляют в ноздрю заостренную палочку и управляют «кораблем пустыни» при помощи повода, что привязан к колышку. Это Новицкий уже успел разобрать, так же как выучил слово «Вхуш», которым понукают верблюдов. Но сумел бы он использовать свои знания, оставалось для Сергея пока загадкой. И разрешать ее в нынешней ситуации он не осмелился.

Тем не менее он сказал караван-баши, что тот, несмотря на всю свою мудрость, в данном случае несколько ошибается. Он объяснил князю суть требований персов и предложил как можно дольше и упорнее торговаться. И посоветовал принести к трапезе еще один, последний бурдюк с жидкостью, от которой не могли отказаться даже те, кто следовал заветам Аллаха. А сам выбрал еще один фрукт, на этот раз грушу, надкусил и вдруг сморщился, словно от резей в желудке. Вскочил и, часто-часто кивая послу и его гостям, быстро попятился, почти побежал за кусты. Все знали о его тяжелой болезни, и, кажется, никого не удивил, не насторожил поспешный уход второго секретаря посольства.

Темир ждал его на краю прогалины. Лошади были оседланы, взнузданы, винтовки убраны в меховые чехлы, как и полагалось им висеть за спиной всадника. Они провели животных саженей двести, а когда склон выположился, поднялись в седло и пошли бойкой рысцой. Оба товарища никогда не были в этих местах, но Сергей полагался на карту, пусть грубую, но точную в основных направлениях, на рассказы местных жителей, которых он расспрашивал и в Тебризе, и в Эривани, а также на чутье Темира. Горец от природы был наделен каким-то животным чувством пространства, чем не раз поражал Новицкого. В совершенно незнакомой доселе местности юноша вдруг, подумав и осмотревшись, поворачивал и уверенно вел за собой старшего друга. И Сергей послушно следовал за хвостом его лошади, совершенно уверенный, что из всех возможных троп Темир высмотрел самую верную.

Также Сергей был уверен, что, выбирая путь, Темир пользовался не известными всем ощущениями – зрением, слухом, чутьем, а только одним инстинктом. Сергей понимал, что земной мир построен по одним и тем же законам и принципам: деревья растут от корней, горы поднимаются и выветриваются, вода бежит вниз и точит своими каплями камень любой твердости, любого размера. Так что, в сущности, нет ничего удивительного, что человек, умеющий выживать в Кавказских горах, находит свою дорогу в стране, расположенной в сотнях, даже тысячах верст к югу. Темир, как догадывался Новицкий, не определяет нужное направление какими-то известными европейцу рациональными методами. Он его просто знает, узнаёт, так же, как ручей, прыгает себе между уступами, не беспокоясь – в самом ли деле он выбрал правильный путь. Ветер и вода живут в этом мире, и точно такой же частью его был и юный Темир.

А между тем они проехали уже версты полторы-две и начали подниматься по ущелью, достаточно, впрочем, широкому, чтобы даже кавалерия могла пройти здесь, имея во фронте шесть, а то, пожалуй, и десять сабель. Оба, и Темир, и Новицкий, прислушивались, принюхивались, выглядывали признаки возможной засады, но пока все казалось спокойным и мирным. Только восемь подков стучали по камням, только собственные их лошади всхрапывали время от времени, давно перейдя на шаг. Всадники их не понукали, понимая, что надо беречь силы животных до того момента, когда придется скакать, уходя от преследования, нестись, выбирая между пулей, шашкой, копьем и падением с оступившейся лошади, кубарем, через голову, по острым камням, среди огромнейших валунов.

В том, что стычка неизбежна, не сомневались ни тот, ни другой. Сергей даже решился бы биться об заклад, ставя на спор небольшое свое состояние, в том, что их сейчас уже видят, ведут, держат на мушке винтовки или ружья. Он надеялся лишь на то, что разбойники не захотят себя обнаруживать недалеко от русского лагеря. А может быть, и вовсе решат пропустить двоих всадников, что едут, очевидно, по своим личным делам, не торопясь, осторожничая, но и не помышляя о чем-либо, кроме личной своей безопасности. Зачем нужна такая сомнительная добыча, когда можно выждать и заполучить богатый и большой караван.

Выстрел хлопнул, когда они уже прошли перегиб, высшую точку ущелья, и пустили лошадей снова рысью. Темир спросил Новицкого, сколько, он полагает, осталось до равнины, и тот повернул голову ответить, и в этот момент папаха, тяжелая, косматая шапка слетела у него с головы. А следом и эхо пошло гулять между скал, так что в первую секунду Новицкий не понял, откуда же прилетела пуля. Но пока он вертел головой, Темир успел осадить своего жеребца, развернуть, подхватить, не сходя с седла, шапку и тут же хлопнуть Новицкого по плечу:

– Торопись, Алексаныч, курды!

Пятеро всадников гуськом спускались по извилистой тропе левого склона. Сергей стегнул своего коня и помчался вслед Темиру. Разбойники тоже заторопились, желая успеть спуститься и перекрыть дорогу намеченным жертвам. Но к удаче путников лошадь под передним вдруг оступилась, упала и с жалобным ржанием забилась среди камней. «Ногу сломала!» – догадался Сергей, и он еще раз вытянул нагайкой коня, что и так словно стелился по каменистому дну, вытягивая длинную шею.

Они удачно проскочили точку встречи, опередив погоню саженей на сто пятьдесят, но лошади у разбойников были лучше. Сергей боялся обернуться, чтобы не сбить жеребца с шага, но спиной, позвоночником чувствовал, как приближаются преследователи с каждой минутой скачки. Разбойники не стреляли, надеясь, очевидно, на ноги своих лошадей так же, как на верность взгляда и рук. Да тут еще захромала лошадь Темира. Горец принял решение, не тратя лишней секунды.

– Скачи, Алексаныч! – крикнул он Новицкому. – Я задержу их!

Но и тот уже заворачивал жеребца и катился с седла, одновременно вытягивая винтовку.

– Нет! – крикнул он яростно. – Только вдвоем!

После Бетала, Мухетдина, искалеченного Атарщикова он не желал терять последнего друга. В это мгновение он забыл, совершенно искренне упустил из виду главную цель их поездки. И князь Александр Сергеевич Меншиков, высокомерно-ироничный вельможа, и все посольство с чиновниками, слугами, охранниками, дарами, так и не принятыми Фетх-Али-шахом, все это показалось ему совершенно неважным. И вещи, и животные, и даже люди представились ему микроскопически-ничтожными, словно бы он увидел их в перевернутую зрительную трубу. А существенным в этом мире остался для Сергея высокий сумрачный человек, угрюмый и решительный не по годам, спутник его и товарищ, с которым они вместе месили снег на перевалах, согревали друг друга зимними ночами в горах, уходили от погони, преследовали врага сами, делились последним куском высохшего чурека.

– Либо вместе, либо никто, – прокричал Новицкий, уставляя оружие.

Но и Темир понимал, что сейчас не время тратить слова.

– Твой правый! – крикнул он, уже припав на колено.

Щелкнули два винтовочных выстрела, и двое разбойников, скакавшие первыми, вылетели из седел. Тот, в кого метил Темир, откинулся на круп лошади и так рухнул на гальку, за хвостом своей рыжей кобылы. Огромный пахлаван, доставшийся на долю Новицкого, получил пулю в плечо, кувырнулся вниз, но нога его осталась зажатой в стремени, и напуганный конь потащил его, истошно вопящего, по дну пересохшего русла.

Выстрелив, Сергей отбросил винтовку и выхватил из-за пояса пистолеты. Следующий противник был рядом, целиться времени не было, и Новицкий выпалил почти наугад, из двух стволов сразу. Обе пули угодили в животное, и лошадь сунулась мордой вперед, а всадник, успевший вынуть ноги из стремян, покатился клубком, ударился о валун и остался лежать, оглушенный. Сергей кинулся к разбойнику и, не тратя сил и времени на неуместную жалость, зарубил беспомощного кинжалом.

Остался один против двоих, но он не собирался бежать. Ему, конному, противостояли двое пеших, и еще было неизвестно, кому улыбнется удача. Курд развернулся, отъехал на десяток саженей, перехватил поудобней копье, наметился и с диким визгом пустил коня на Темира, стоявшего первым.

– Пистолеты! – крикнул Новицкий, бледнея.

– Не мешай! – отозвался Темир.

Он стоял, выпрямившись, опираясь на здоровую ногу, в правой руке держал кинжал, в левой бурку. Всадник налетал ураганом, мелкие камешки выскакивали из-под копыт, а копье вибрировало так сильно, что Сергей не успел даже разглядеть наконечник. В самый последний момент взметнулась бурка, закрутилась, взвихрилась, и юноша метнулся вперед, к самому боку налетающей лошади. Разбойник вскрикнул гортанно и рухнул лицом в гриву. Сергей отшатнулся, но успел все-таки рубануть тяжелым лезвием про спине разбойника. Убит был тот или только тяжело ранен, Новицкий не знал и не хотел искушать судьбу.

Темир подошел к лошади, которую ранил Новицкий, перерезал умирающему животному горло и присел рядом на корточки, вглядываясь в широкую ленту крови. Сергей поднял с земли оружие последнего убитого ими разбойника. Тонкое, гибкое древко длиной в полторы сажени завершалось круглым стальным наконечником. Когда Новицкий взял копье в руки, оно завибрировало, словно бы негодуя, что к нему прикоснулись чужие ладони, и наконечник затрясся, мгновенно меняя и место, и направление.

– Очень опасно! – сказал Темир. – Все время дрожит, никогда не знаешь, откуда, куда ударит. Мэрах – так зовут это копье.

– Но у тебя получилось.

– Братья учили, – вздохнул Темир. – Бетал любил такую игру – конный против пешего. То он был верхом, то я. У обоих палки. Знал, что когда-нибудь пригодится. Я думаю, он смотрит сверху на нас и смеется, довольный.

Новицкий тоже вспомнил улыбчивое лицо силача и прикусил нижнюю губу.

Они забрали оружие мертвых, винтовки и пистолеты, замотали в халат, сдернутый с одного из разбойников, и привязали тюк к седлу лошади Темира. Он не хотел оставлять коня и надеялся, что без всадника он выдержит скачку. Себе же выбрал коня последнего убитого им курда – гнедого, высокого, с плоской головой и поразительно узкими боками.

– Хорошо будет бежать. От любого уйдет и догонит тоже любого. Как они нас чуть не поймали.

– Надо спешить, – отозвался Сергей, также привязывая к задней луке повод захваченной лошади; так же, как Темир, он решился взять заводную. – Эти случайно на нас напали. Но вся банда где-то хоронится. Могут и послать десяток человек, проверить, что же случилось.

Они остановились только лишь раз, проверить, жив ли пахлаван, которого первым ранил Новицкий. Но того лошадь протащила, упавшего навзничь, почти половину версты, изорвав одежду, кожу на теле и размозжив голову то ли копытом, то ли попавшимся по пути камнем.

А через полчаса скачки они вырвались на равнину, где увидели уже летящих навстречу казаков. За ними стояла повзводно полурота тифлисцев.

Новицкий сорвал папаху, обнажив русые волосы, и, завопив по-русски: «Свои, братки, свои!» – пустил коня шагом, раскинув в сторону пустые руки.

С полусотней донцов он повернул обратно, а Темир повел следом пехоту. С тифлисцами катилось еще орудие, и Новицкий, отъезжая, попросил командира отряда, лысоватого, не молодого уже штабс-капитана, дать два предупредительных выстрела. Хотя бы холостыми, но уже втянувшись в ущелье, чтобы эхо разносилось подальше.

С казаками он перевалил хребет беспрепятственно, только задержавшись чуть у места, где случилась схватка с разбойниками. Донцы, в основном молодые парни, оглядывали убитых и косились на Новицкого с уважительным подозрением.

К посольству они подошли вовремя. Персы, опустошив бурдюк и очистив блюдо с пловом и фруктами, начали было уже поглаживать рукояти ножей, как вдруг услышали отдаленный пушечный выстрел и растерялись. А вскоре уже показался и Новицкий, за спиной которого покачивались десятки казачьих пик.

– Вы не слишком быстро обернулись, милейший, – произнес Меншиков с укоризной, смягченной, впрочем, усмешкой. – Хотя должен сказать, что прибыли исключительно вовремя.

Новицкий сел рядом с князем, забыв о субординации и этикете. Его уже просто не держали более ноги. Нервное напряжение, что подхлестывало его целый день, растворилось, и Сергей ощутил вдруг страшную, опустошающую усталость. Казаки показались в прогалине, и есаул, что командовал полусотней, подъехал и откозырял Меншикову.

Посол с любопытством наблюдал за прибывшими.

– Прекрасно, мой милый, – сказал он Новицкому по-французски. – Вы отогнали одних разбойников и привели за собой других. Что вы еще привезли с собой, господин надворный советник?

– Войну, – отвечал устало Новицкий. – Я привез вам войну, ваше превосходительство. Войну, только войну и ничего, кроме войны…

Глава третья

I

Батальон сорок второго егерского полка стоял в Карабахе, в селении Герюсы, южнее Шуши. Три роты с двумя орудиями расположились в высоком ущелье, прикрывая дорогу, что вилась в обход гор. Подполковник Назимка, высокий молодцеватый офицер, вышел на крыльцо армянского дома, который он избрал своей штаб-квартирой, и крикнул зычно низким, густым голосом:

– Командиров рот ко мне!

Двое солдат, что дежурили у батальонного командира на такой случай, вылезли из глубины сада, где прятались от несносной июльской жары, и побрели по единственной улице.

Унтер-офицер Орлов недовольно покрутил головой:

– Нешто так можно! Совсем разленился народ от безделья! Живей, косопузые! – крикнул он вслед посланцам, один из которых точно пришел в армию из-под Рязани. – Подполковник послал! Пока тянешься, на тебя тут Аббаска и свалится!

– Щас! – отозвался рязанец лениво, даже не повернув головы. – Дурной он, что ли, по такой жаре бегать!

– Да уж не дурней тебя будет, – буркнул Орлов и вернулся к работе.

Сидя под забором, дававшим надежную тень, он старательно правил штык, доводя его до остроты почти бритвенной. Рядом, также примостившись в относительно прохладном месте, тем же делом занимались гигант Изотов и Алексей Поспелов, совсем еще молодой парень.

После победы в Казикумухе Апшеронский полк оставили на берегу Каспия, но Орлову на равнине быстро сделалось скучно. И на одном из разводов он объяснил ротному командиру свое желание послужить на границе, хотя бы и в егерях. Георгиевский кавалер, известный всему Кавказскому корпусу, мог позволить такую вольность. Командир передал его просьбу выше, но поставил условие: при переводе Орлов забирает с собой своего дружка Изотова Осипа. Буйный великан был одинаково страшен и неудобен что в бою для противника, что в мирное время для своих же товарищей.

– Да куда же я без него, – обреченно вздохнул Орлов. – Известное дело…

Когда они прибыли в Герюсы, охраняя транспорт с амуницией, подполковник Назимка с видимым удовольствием похлопал по плечу Орлова и покосился на Изотова.

– А эту оглоблю куда прислали? Какой из него егерь с саженным ростом?

– Ваше благородие, – смело ответил командиру Орлов. – Вы его испытайте. Закройте глаза, посчитайте до десяти, а потом попробуйте отыскать.

Назимка ухмыльнулся, кивнул в знак согласия, опустил веки и начал загибать пальцы, весь обратившись в слух. Прижав обе ладони, он встрепенулся и осмотрелся мгновенно. Великана не было видно, и более того, после первого шороха он так и не услышал ни звука. Так что он даже не мог понять направления, в котором исчез Изотов. Подождав несколько минут, батальонный махнул рукой:

– Ладно, ваша взяла.

– Выходи, Изотов! – крикнул Орлов.

И тот поднялся из высокой травы, саженях в двадцати от начального места. Как он сумел допрыгать туда за десять коротких мгновений, да так, что стебли не примялись, не шелестели, подполковник сказать не мог, а потому решил отшутиться:

– Пусть остается! Пригодится птицу таскать или баранов.

– Такое он может, – подтвердил Назимке Орлов. – Но еще и человека пронесет по горам версты три и даже не запыхается.

Изотов стоял молча, как будто говорили и не о нем. Грыз травинку, вольно расставив ноги, и разглядывал нового командира не то чтобы нагло, но с выражением человека, если и признающего над собой власть, то лишь по собственной воле.

Поспелов же был недавний рекрут. Круглощекий мальчишка родом из-под Саратова горы увидел впервые, никак не мог привыкнуть к их суровому виду и оттого робел. Как-то вдруг он прибился к Орлову с Изотовым и держался за них цепко, всегда готовый услужить, заменить, исполнить. Алексей не был по природе угодлив, но животным чутьем понял, что, если хочет выжить в этих страшных местах, должен держаться старших, опытных и умелых. Орлова он уважал безмерно, Изотова – боялся аж до дрожи в коленках, но всегда был рядом с обоими. Да и те относились к молодому с добродушной терпимостью бывалых людей к зеленому еще новобранцу.

Изотов убрал в ножны наточенное оружие, и, глядя на него, то же хотел сделать и Алексей. Но Осип грубо выхватил у него штык своей длинной рукой и проверил остроту ногтем большого пальца.

– Эдакой шелухой ты и перину, молодой, не проткнешь. Точи!

Отброшенный штык звякнул о камень. Алексей снова принялся за работу, опасаясь промолвить даже слово, чтобы не раздражить великана, и так-то неспокойного сегодня с подъема.

А Изотов растянулся во весь свой гигантский рост, закинул руки за голову и, глядя над собой, в небо, выгоревшее от июльской жары, вдруг крикнул бешено:

– Бабу хочу!

Молодой дернулся от этого истошного вопля и чуть было не порезался о штык, наточенный уже достаточно остро. Орлов же остался совершенно спокоен. Он привык к Изотову, терпя его, но обращался с ним в крайней степени осторожно, как с гранатой, в которой тлеет невидимый глазом фитиль. С одной стороны, вещь в воинском хозяйстве полезная, с другой – рвануть может в любой момент, да так, что неизвестно, кому больше достанется – чужим или своим. Пока что унтер молчал, но Изотов не унимался:

– Слышишь, Орлов! Как сказал этому губастому про перину, так внутри словно бы загорелось. Бабу хочу, большую и мягкую. А эти ходят, костями гремят, пыль только метут подолами.

– А те, которые армянки, оченно даже, дядя Изотов, в теле, – попытался подделаться ему в тон Поспелов.

– Цыц! – бешено рявкнул Осип. – Тебя кто спрашивал?! А ты что молчишь, унтер?!

Вместо ответа Орлов вытянул вперед штык, поглядел, как играют солнечные лучи на одной стороне лезвия, на другой, бережно обтер оружие о рукав мундира и вложил в ножны. Ему нечего было ответить Изотову. Он знал, что в том бушует с утра дурная кровь, потому как позавчера солдатам выдали жалованье за два месяца, и целые сутки батальон, все восемь сотен егерей с артиллерийской прислугой, гулял отчаянно, пытаясь развлечь себя, наградить за все прошедшие сутки нищенской, жалкой солдатской жизни. Так гулял, так веселился, что не только жители селения отсиживались в домах, за дверьми, запертыми, да еще и заложенными, но и офицеры не решались вмешиваться без особенной надобности.

«Слава богу, – думал Орлов, – что прошел праздник в общем-то тихо. Расслабились служивые без особенных происшествий. Случалось, конечно, и то, и другое, и третье, но ничего такого, что нельзя было бы уладить дополнительными дачами: деньгами или вещами, нужными в бедном хозяйстве». Сам он не пил, но понимал, каково сейчас приходится и Изотову, и другим воинам сорок второго егерского.

– Ну, если не бабу, – продолжал неугомонный Изотов, – то хотя бы вина. Слышь, унтер, знаю же, есть у тебя в мешке фляжка заветная. Налей стаканчик.

– Налил бы я тебе, Осип, – степенно ответил Орлов, чувствуя, что молчать далее становится невозможным. – Налил бы от всей души и тебе, и прочим. Но по такой жарище, мил-человек, пьяный ты немного утопаешь.

– А куда тащиться-то нам, Орлов?! В наряд? Так развод давно уже прокричали. И мы сегодня свободные.

Орлов помотал головой.

– Сегодня, Осип, все занятые. Сегодня мы выступаем. Все роты и насовсем. Будем подниматься к Шуше, потому как персов сюда ломит сила неодолимая.

– Это ты думаешь, Орлов, или знаешь? – спросил Изотов, выдержав паузу.

Орлов также помолчал и ответил:

– Это я знаю. А думаю, что уходить надо было еще вчера. Да ведь вас, суматошников, было никак не собрать.

И на самом деле приказ полкового командира Реута подполковник Назимка получил еще более суток назад. Но узнал, что его батальону предстоит марш на Шушу, уже спустя три часа после раздачи жалованья. И свернуть, унять солдатский разгул не мог никакими доступными ему силами. Пришлось ждать и ночь, и день, и еще ночь, пока дисциплина в батальоне не восстановится сама собой. Просто потому, что иссякнут возможности и средства к неисполнению. «Не отдавай приказ, который не будет исполнен», – такую командирскую мудрость Назимка впитал за десятилетия офицерской службы. «Ничего, – уговаривал он себя, – сутки солдат отбушует, зато потом, на марше, будет ему что вспомнить…» Он знал, что война началась, слышал, что Тифлисский полк отходит под натиском полчищ сардаря Эриванского; он знал также, что и Аббас-Мирза с армией пересек Аракс и движется к Карабаху. Но он рассчитывал, что ему хватит времени пройти шестьдесят верст, что отделяли его от Шуши, точнее, от Чинахчи, имения генерала князя Мадатова, где и стоял со своим штабом Реут. «Шестьдесят верст, – рассуждал он, – Ширванский полк одолел бы их даже без ночного привала. Ну, мы проскочим за два перехода. Успеем!..» Он ошибался.

Батальон был на марше три с лишним часа, когда показались первые разъезды противника. Роты одолели ущелье, начали выходить на открытую местность, и тут из-за уступа скалы выскочили десятка два конных. Поручик Богданов, что командовал авангардом, приказал взводу остановиться и взять ружья к плечу. Всадники, увидев, что пехотинцы готовы к сражению, не решились приблизиться и лишь гарцевали в отдалении, визжа и красуясь друг перед другом своим молодечеством. Кто успевал промчаться на седле стоя, кто, напротив, свешивался вниз и держался под брюхом скачущего коня, а кто-то спрыгивал на землю и бежал рядом с лошадью, а после, улучив момент, все так же держась за луку, одним махом взлетал обратно.

– И не жарко ведь им, дьяволам, эдак беситься, – буркнул Изотов.

Мундир его на спине пропотел уже так, что он беспокоился всерьез: не отсыреют ли вещи в мешке. Солнце уже поднялось почти к зениту и палило отчаянно, очевидно, перейдя на сторону противника.

– Э-эх, как выделывается! – восторженно ахнул молодой Алексей. – Стрельнуть бы его на скаку, вот смеху было бы, как покатится.

– Я тебе стрельну, губастый! – обрушился на него Изотов, довольный хотя бы тем, что есть на ком сорвать раздражение. – Лопнешь, да промахнешься. А он уже с шашкой у тебя на плечах. Запомни, пока у тебя есть пуля в стволе, ты хозяин. Они не знают, кому пуля достанется, и даже пятеро тебя опасутся. Увижу, что выстрелил без команды, сам голову тебе оторву!

Орлов же, не обращая внимания на перепалку товарищей, озабоченно говорил офицеру:

– Ваше высокородие, неспроста они тут перед нами гарцуют. Что-то, видать, задумали нехристи. Надо бы всех обождать, да карею построить. Колонной уже не выстоим.

Когда роты вышли на плоскость, Богданов прибежал к батальонному и сообщил о разъездах вражеской конницы.

– Неужели персы сюда пробились? – удивился Назимка. – Быть того просто не может.

– Не персы, господин подполковник, – объяснил поручик. – Это татары. Кажется, загорелось ханство.

– Тогда дело плохо, – нахмурился подполковник. – Но что же каре выстраивать против десятка наездников? Они и к колонне не сунутся, думаю…

Но не успел подполковник заговорить, как встревоженно закричали офицеры, стоящие рядом. Все они показывали в разные стороны, где, хорошо уже видные, спускались на равнину группы вооруженных всадников. И очень скоро не десятки, а сотни, тысячи конных заполонили пространство вокруг егерских рот. Но приученные, вымуштрованные солдаты уже выстроили каре, настоящую подвижную крепость. Четыре фаса его ощетинились штыками, а оба орудия поставили в середину с тем расчетом, чтобы они могли вести огонь по наступающей коннице через головы стоящих в рядах. Не каждая регулярная кавалерия рискнет атаковать пехоту, изготовившуюся к защите. А татарские всадники, был уверен подполковник Назимка, и подавно побоятся лезть на штыки и пули.

Опасность заключалась в другом – вившиеся вокруг джигиты могли ужалить в любой момент, а потому скорость продвижения замедлилась раза в два. Егеря шли сторожко, неся ружья в положении «на руку», останавливаясь едва ли не каждые четверть часа, разворачиваясь, готовые встретить несущуюся бешеным аллюром конницу. Но татары, визжа и потрясая шашками, вдруг сворачивали в сторону, не рискуя переходить невидимую черту. Тех же, кого разогнавшийся конь или собственная удаль увлекала чересчур близко к русской пехоте, встречал залп одного плутонга. Десятка полутора выстрелов было достаточно, чтобы охладить самых ярых и выбить из седел особенно несчастливых.

Так продолжалось около часа. Батальон продвигался вперед, медленно, с остановками, но все-таки отвоевывал версту за верстой голой каменистой равнины. Назимка ехал верхом в центре каре, чуть опережая упряжку, тащившую первое орудие. Конные толпы, вившиеся вокруг квадрата, выстроенного егерями, его не смущали. Восемь сотен русских солдат составляли такую силу, с которой можно было пройти насквозь весь Карабах. А им нужно было только одолеть еще верст пятнадцать на плоскости, спуститься к речке Ах-Кара-Чай. На другом берегу речушки, он знал наверное, начнется лесистый склон, куда конница за ними идти побоится. Его же егеря уже дрались в горах и с акушинцами, и с чеченцами, умели двигаться меж деревьев и «веревками», и двойками, не терялись, оставшись и в одиночестве. Главным противником своим подполковник Назимка считал солнце, что жарило сверху совершенно безжалостно, не опасаясь ни пуль русских, ни штыков, ни картечи, ни ядер. А в союзниках у светила, батальонный чувствовал это сам, были последствия суточного загула. Назимка расстегнул ворот, достал из кармана скомканный, нечистый платок и наскоро обтер лицо, затылок и шею. Сколько им еще оставалось ползти такой черепахой – часа полтора, два? А там вода, быстрая, ледяная, а за ней спасительная тень дикой чащи. Продержимся и успеем, решил он.

– Ваше благородие, – окликнул его встревоженно штабс-капитан Лебедев; артиллерийский офицер ехал тоже верхом и дальше. – Взгляните назад, пожалуйста. Что за новая сила валит!

Назимка повернулся в седле и охнул от изумления. Из горла ущелья, которое они оставили часа полтора назад, выкатывались на плоскость сотни и сотни всадников. Он схватился за трубу, навел и застыл.

– Персы! – крикнул он наконец, приходя в себя. – Господа офицеры, это противник! К бою!

Батальон Назимки догнал передовой отряд персидской армии. Сам Аббас-Мирза быстро двигался на Шушу, но лазутчики доложили ему, что туда же направляется сильный отряд русских. Наследник тут же решился, как писал после отцу, «атаковать отряд сей и наперед предать оный снедению блистательного меча нашего». Командующим послал одного из лучших своих военачальников – Амир-хана. Старый воин перевалил за середину седьмого десятка, бросил уже вести счет сражениям, из которых выходил без особенного урона, и только каждый день удивлялся тому, что еще жив, видит солнце и слышит, как грохочут за спиной копыта его отчаянной конницы. Он взял две тысячи всадников, посадил за спину каждому сарбаза. С ним отправились четыре орудия, а в придачу один английский инструктор, знаменитый своей улыбкой и искусством обращения с пушками.

Ричард Кемпбелл показал, куда поставить орудия, а пока топчи суетились, исполняя его приказания, разглядывал боевые порядки русских. Они стояли правильным, ровным квадратом, готовые встретить атакующих и пулями, и штыками. Он сомневался, что прямая атака даст существенный результат. Даже пехота персидская оставалась всего лишь ордой: азартной, жестокой, но нестройной и нестойкой, как все другие туземные армии. И сейчас оба полка, что конный, что пеший, ринулись едва ли не наперегонки, торопясь успеть первыми к добыче, казалось бы, уже загнанной и ожидающей смертного часа. А русские, заметил Дик Кемпбелл, уже развернули орудия, не снимая их с передков, и спокойно ожидали совершенно неподготовленную атаку.

Ричард присел на ствол пушки и, потягивая из трубочки густой, сладкий дым капитанского табака, смотрел на бегущих мимо него, скачущих, визжащих людей в нелепых шароварах, раздувавшихся, как женские юбки.

– Раз… – считал он, отстукивая ритм кулаком левой руки. – Два… три… четыре… Пять!

И тут же два ближних фаса русских окутались дымом. Он еще успел заметить, как попадали первые, самые отчаянные наездники, а потом серое облако пыли и порохового дыма заслонило от него ужас сражения. Две-три пули, уже на излете, щелкнули по земле. Ближайший к нему перс, маленький, круглый, но весьма искусный наводчик, даже подпрыгнул, будто ужаленный в пятку. Ричард затянулся спокойно, ожидая, пока он снова сможет увидеть противника…

– Марш! – закричал Назимка.

Отбив атаку, следовало двигаться незамедлительно, уходить из-под удара уже наведенных орудий, сбивая прицел противнику. Пока персы будут перестраиваться, собирать мужество, выбитое из них свинцом, можно будет отойти на четверть, много на треть версты, а затем снова изготовиться и ждать нападения.

– Что там?! – закричал подполковник грозно, почувствовав, что первые ряды укорачивают шаг.

Но тут и сам увидел, что дорогу им преграждают сотни карабахских татар. Начиналась уже настоящая боевая работа. Назимка наклонился к поспевающим за ним барабанщикам и приказал бить дробь шестую: огонь повзводно, линиями, четко сохраняя ритм движения и стрельбы…

Кемпбелл не стал палить вдогон уходящим русским. Приказал снова взять орудия на передки и двигаться параллельно каре противника. Он не хотел спешить, уверенный, что рано или поздно поймает нужный момент. Гончие уже обложили зверя, но пока он уходит, угрожая клыками. Однако же раньше, позже ему придется остановиться и дожидаться охотников.

Ричард ухмыльнулся, увидев, как разлетелась, брызнула в стороны толпа местных наездников. Они вознамерились остановить русских, но не выдержали и одного жидкого залпа. Амир-хан прискакал и поехал рядом. Седая борода воина закрывала серебряный панцирь, свешиваясь до пояса.

– Чего ждешь, ференги? Отчего молчат твои пушки?

Кемпбелл вытянул руку с дымящейся трубочкой и показал Амир-хану выбранное им место.

– Останови их там, о сардарь! Но пусть твои воины не нападают, только покажут, будто готовят атаку. Я же приведу пушки на возвышение и попробую справиться с артиллерией русских…

Егеря отбили очередную атаку персов и прошли еще треть версты. Не менее сотни трупов, прикинул Назимка, оставил неприятель после бесплодных приступов. Но и семь егерей, как доложили ему офицеры, тоже лежат вместе с персами на страшном пути. Да десятка полтора раненых бредут, держась друг за друга, рядом с орудиями. Санитарная повозка взяла троих увечных, те же, кто может держаться еще на ногах, бредут из последних сил. Попасть живому в лапы персам, а еще пуще – татарам, судьба хуже смерти.

– Стой! – крикнул подполковник, и барабаны повторили приказ.

– Отражаем атаку конницы! – сообщили деревянные палочки то, что и так уже было ясно каждому егерю.

Но персы не торопились. Стояли конные, уставив копья, стояли пешие, держа вразнобой ружья, кто у ноги, кто на плече, а кто и вовсе в охапке, словно ребенка баюкал.

– Одно слово – сарбазы, – перекатил во рту звуки чужого языка унтер Орлов. – Мне бы их на недельку-другую, ох, привел бы я чудодеев в чувство.

Он сплюнул, и комочек слюны едва ли не зашипел, упав на горячую землю. Алексей Поспелов только вздохнул: солнце и страх уже выпарили из него всю лишнюю воду. Изотов зажал ружье между колен и тщательно обтер ладони о панталоны там, где они еще не пропотели насквозь.

– Что ждете, нехристи? – гаркнул он, перекрывая голосом две с лишним сотни саженей, разделявшие оба стана. – Так вас и так! И еще раз так, да другим местом!

Стоявшие рядом загоготали, но Орлов упрекнул товарища:

– Зря лаешься, Осип! Сражение – дело торжественное. Господь сорому не любит.

– Чего они ждут, господин подполковник? – окликнул Назимку и артиллерист Лебедев. – Может, пощекотать их картечью?

Но в этот самый момент на плоскую вершину даже не холма, а кургана, что чуть приподнимался над плоскостью, ворвалась артиллерия персов. Орудийная прислуга с непривычной для Востока скоростью и ловкостью развернула упряжки, опустила лафеты и принялась заряжать.

– Накройте их, Василий Никандрович! – крикнул Назимка артиллеристу. – Этого они и дожидались!

Брызнула картечь через головы конных, но и перенесло ее и через позиции дивизиона Кемпбелла. Одного только зацепило в плечо да и то некрепко. Сам Ричард остался в седле и руководил усилиями топчи, выкрикивая команды на чужом языке.

Пока люди Лебедева банили стволы, пропихивали в жерла картузы с порохом, ядра, персы смогли пристреляться. Первая бомба перелетела каре, лопнув впустую, вторая разорвалась перед самым фасом, забрызгав осколками металла и камнями первую линию. Третья же угодила в самую середину квадрата, приземлившись аккуратно в зарядный ящик одного из орудий.

Пушки не пострадали, но взрывом перебило всех лошадей. Двух просто разорвало на части, и кусками мяса забросало заднюю линию; три погибли на месте, а еще три с перебитыми конечностями бились на земле и надрывно кричали от боли. Но крик их потонул в диком визге, с которым поскакали, побежали воины Амир-хана на оглушенное и расстроенное по видимости русское войско.

На этот раз особенно рьяным удалось пробиться к первой линии, схватиться с егерями вплотную, грудь на грудь. Орлов сноровисто вращал ружье, орудуя то штыком, то прикладом. Алексей, прикрывая глаза от страха, тыкал оружием наугад, больше промахиваясь, чем попадая. Изотов же принял на себя всадника, всадил штык в грудь животного, успел вырвать лезвие, увернуться от копыт вставшего на дыбы зверя и зарезал всадника, выкинув ружье вверх, вдоль бока очумелой от раны лошади.

Персы отпрянули, и батальонный начал считать потери. Все лошади – раненых уже пристрелили стоявшие рядом; большая часть зарядов; штабс-капитану Лебедеву оторвало обе руки, и он умирал, захлебываясь кровью на голой, раскаленной земле; трое артиллеристов и сколько еще егерей выбило во время атаки.

Но ждать, считать и раздумывать не было уже никакой возможности. Следовало двигаться, уходить из-под огня персидских орудий, которые на этот раз били неожиданно метко, совершенно по-европейски.

Назимка приказал ротным отрядить солдат в помощь артиллеристам. Поручик Богданов выбрал было Алексея и Изотова, но Орлов покачал головой:

– Оставьте их, ваше высокородие. Они мне здесь ой как нужны.

И офицер отступил, чувствуя, что подвластный ему унтер понимает в происходящем более, чем он сам.

Орлов же про себя думал, что, будь на месте батальонного командира, приказал бы заклепать оба орудия да подорвать еще на них оставшиеся заряды. Соревноваться с этими персами в меткости артиллерийской было, очевидно, нельзя. А стало быть, следовало торопиться, уходить из-под огня, отражая наскоки конницы и сарбазов едва ли не на ходу. Но подполковник Назимка, понимал унтер Орлов, также человек подневольный и, стало быть, опасается оставить полковое имущество, за которое с него спросит строгий полковник Реут.

Три часа, сто восемьдесят минут тащился батальон по раскаленной равнине. Солдаты, мучимые похмельем, так же как солнцем и боем, давно уже опустошили фляжки и только облизывали пересохшие губы. Кое-кто уже, без стеснения спустив панталоны, мочился на руки и пытался то ли пить, то ли обтереть опухшие щеки. Орлов же шагал уверенно и еще прикрикивал на Алексея, заставляя того держаться ровно:

– Шаг, шаг, молодой! Не печатай, не на параде, но и загребать упаси. Уведут тебя ноги из строя, и все, пропал рядовой Поспелов!

При этой видимой живости внутри он все больше мрачнел, понимая, что дело оборачивается скверно, люди выбились из сил и уже выходят из строя, хотя бы только пока в душе. И офицеры, видел Орлов, растеряны неожиданным поворотом, не знают, как удержать измученный батальон.

Подполковник Назимка давно уже брел вместе со своими людьми. Лошадь свою он отдал пристегнуть к санитарной повозке. Раненых все прибавлялось, так что штатная пара уже не справлялась. В голове его, измученной солнцем, истерзанной опасениями и надеждами, сменяли друг друга две мысли. Первая, черная, спрашивала сурово: а не следовало ли, как советовали армяне в Герюсах, бросить артиллерию, тяжести и уходить в Шушу узкими горными тропами. Вторая розовела в ожидании скорого спуска к речке Ах-Кара-Чай. Перейти мост, отстояться на том берегу, удерживая противника, – вот где пригодятся орудия, запастись водой, а ночью исчезнуть в лесу, оторваться и от персов, и от взбунтовавшихся вдруг татар.

И показалось Назимке в какой-то момент, что надежда его обязательно сбудется. Местность начала понижаться, и передние заторопились уже под гору. «Вода! Вода!» – прокатилось вдруг по рядам. И все понеслось вперед: люди, повозки, даже орудия покатились быстрее. Но вдруг замерли. Между батальоном и серебряной плитой холодной быстро текущей воды стояли тысячные толпы. Те же карабахцы, что задержали батальон до появления персов, сумели опередить егерей и загородить переправу.

– Стой! – хотел крикнуть Назимка, но не нашел в разодранном горле самого слабого звука.

Да если бы даже и крикнул, кто бы его услышал. Все бежали к воде, торопясь, оскальзываясь, падая, попадая под удар чужих шашек, но снедаемые единственным желанием – пить. Батальона сорок второго егерского, как боевой единицы, больше не было на этой земле. А сверху уже накатывались тоже заторопившиеся сарбазы.

– Орлов! Да что же это! – охнул поручик Богданов. – Куда же они, зачем?

Но унтер и сам будто оцепенел. Не первый раз за двадцать лет службы на его глазах распадался воинский твердый порядок. Но страшным ему казалось, что ломали строй не ядра, не пули, не сабли, а обыкновенная человеческая слабость.

– Орлов! – прогремел ему в ухо яростный рык Изотова. – Заснул что ли, унтер! Не видишь, что делается! Командуй!

Орлов встрепенулся и понял, что на офицеров надежды уже никакой. Тот же поручик Богданов, сжимая в руке бесполезную саблю, с каким-то детским, горестным изумлением смотрел на бегущих мимо солдат.

– Стоять! – рявкнул уже Орлов. – Ко мне! Становись!

Собрав вокруг себя дюжину человек, он построил их колонною по три, скомандовал: «На руку!» и повел скорым шагом к мосту. Татары и персы слишком были заняты избиением расстроенных рот, и маленькому отряду удалось пробиться к переправе и на тот берег. Тех же, кто осмеливался стать на пути, опрокидывали решительным штыковым ударом.

И даже прорвавшись за мост, Орлов приказал идти скоро, еще скорее, торопясь добраться до леса. На самой опушке, не слыша погони, он сам все-таки оглянулся.

На оставленном берегу несчастных егерей били, валили с ног, срывали мундиры, панталоны, исподнее. Нагих, униженных, дрожащих от страха их сгоняли в толпу, кололи копьями. Орлов сморщился, шмыгнул носом, сплюнул и последним исчез за деревьями…

II

В секретарской комнате, несмотря на ранний час, уже толпился народ. Все в окружении государя знали, что Николай Павлович поднимается рано, в семь утра уже начинает перебирать бумаги, и никто не хотел рисковать оказаться «в нетях», когда вдруг будет призван по службе.

Иван Федорович вошел, и все головы повернулись ему навстречу. Флигель-адъютанты вскочили и склонили головы в поклоне коротком, но весьма и весьма почтительном. Генерал-адъютанты поднялись и потянулись навстречу, спросить о семье, о здоровье. О службе не говорили. Все и так знали, что Иван Федорович выделен из общего ряда и не просто вызван, а призван к государственному делу исключительной важности.

Хотя, в чем состоит важность этого дела, большинство собравшихся здесь объяснить затруднились бы. Как, собственно, и остальное население российской столицы. Знали, что далеко от Петербурга, на юге стоят огромные горы, украшенные белыми шапками. Слышали, что по этим горам скачут на лошадях совершенно дикие люди, в таких же огромных шапках, только не снеговых, а скроенных из овечьих шкур; люди эти обвешаны оружием от макушки и до самых до пят и готовы каждую секунду то ли выпустить пулю, то ли рубануть шашкой. Доходили слухи, что за горами этими лежит страна Грузия, где гордые мужчины красиво пьют вино из рогов, изукрашенных серебром, в то время как стройные женщины с осиной талией кружатся в мучительно-сладостном танце. А недавно в газетах с удивлением прочитали, что есть там еще страна Персия, которая ни с того ни с сего вдруг направила свою армию в пределы Российской империи и хочет страну Грузия захватить и уничтожить, почти совершенно непонятно к какой своей выгоде.

А более никто ничего не знал, но и не желал в этом никому признаваться. Но при этом весьма завидовали Ивану Федоровичу, которому в который раз выпал случай отличиться в глазах государя. Теперь уже не Александра Павловича, а его младшего брата.

Генерал-лейтенант Паскевич, командир первого пехотного корпуса, знал, что многие считают его счастливчиком, незаслуженно обласканным вздорной дамой Фортуной. Доброжелатели донесли ему, что и отец в ответ на восторженные крики соседей: «Ваш сын гений! Гений войны» сказал, расправляя усы, свисавшие к самому подбородку: «Шо гений, то не гений! А шо везе, то везе». Но Иван Федорович на отца своего зла не держал и обиды не помнил. Федор Григорьевич, малороссийский помещик, будучи всего лишь коллежским советником, сумел определить сына в Пажеский корпус, а там уже ловкий Ваня сам принялся карабкаться по известной лестнице так быстро, как только мог. А мог он так, что мало кто успевал не то что держаться рядом, а хотя бы проводить взглядом.

В двадцать семь лет полковник командовал егерским батальоном, сражаясь с турками при князе Багратионе. При сменившем Багратиона Каменском он уже генерал-майор и командует сводным отрядом из двух мушкетерских полков. Когда же грянула война с французами, генерал Паскевич принял пехотную дивизию во второй армии под началом опять же князя Багратиона. Дрался под Салтановкой, стоял насмерть в Смоленске и при деревушке Бородино. После, уже командиром корпуса, преследовал французские войска до Парижа. Командовал гвардейскими дивизиями, назначен был генерал-адъютантом, сделался кавалером почти всех орденов Российской империи.

Теперь, подходя к середине пятого десятка своей долгой нелегкой жизни, Иван Федорович был полон сил и желал доказать врагам и завистникам, что совсем недаром отмечен и судьбой, и начальством, и обоими императорами. Он знал, какое ожидает его назначение, и подготовился к разговору с государем, насколько это возможно было в нынешних обстоятельствах.

– Ну и вообразите, господа, его положение?..

Громкий голос выдернул Ивана Федоровича из азиатских просторов и вернул во дворец российского императора. Говорил флигель-адъютант, сидевший за столом у самой двери, молодцеватый, с открытым, хорошим лицом, которое только портили следы оспы, не слишком, впрочем, заметные. Паскевич порылся в памяти и вспомнил его фамилию – Елецкий, князь Елецкий. Начал службу поручиком, когда Иван Федорович командовал еще гвардейской дивизией. Но имени его вспомнить не мог и недовольно поджал губы. Иван Федорович не любил, когда его подводила память. Государь Николай Павлович известен был тем, что помнил имя, фамилию, чин любого человека, с которым его знакомили. Такой памяти можно было только завидовать, но следовало развивать собственную. Будущее предполагало сближение с людьми совершенно иного круга, чем привычный ему за последнее десятилетие службы. Но чье положение обсуждает этот мальчишка? Неужели его – генерал-лейтенанта Паскевича!

– Государь утром, месяц назад, объявляет князю, что он замешан в уголовном преступлении. Тот в ужасе, предполагает, что ниточка потянулась из крепости. Ну, вы понимаете сами… Нет, действительно уголовное дело. Якобы его экипажем задавлена женщина. И кучер уже признался. Князь все отрицает, государь в гневе. Назначает комиссию. И что же выясняется, господа?

– Долгорукий был занят другой женщиной, – с какой-то ленивой развязностью процедил другой офицер, также затянутый в рюмочку и уверенно державший подбородок поверх тугого и высокого воротника. Его Иван Федорович встретил впервые. «Новое царствование, – подумал он, – новые люди. Да ведь и я сам человек вовсе не старый…»

– Если бы другая женщина, – усмехнулся Елецкий. – Это был… другой Долгорукий!.. Да, господа, – повысил он голос еще больше, стараясь перекрыть шум, поднявшийся в комнате. – Какой-то дальний родственник нашего князя въезжал в город также через Московскую заставу и помял колесами своей коляски несчастную. Кучер испугался и погнал лошадей, а седок – тоже не решался объявить происшествие сам.

– Хорошо, с Долгорукими нам понятно. Но отчего же признался кучер?!

Иван Федорович тоже еще более вытянулся: казус обещал быть весьма интересным.

– Дальше история становится совсем мерзостной, – поморщился дежуривший адъютант. – Оказывается, полиция наша, сверив записи на заставе и взяв в подозрение князя, привлекла к допросу его кучера. Несчастного выпороли плетьми, а посулили денежную награду и вольную… Как за что? За чистосердечное раскаяние и немедленное признание вины.

– Но это же… – заволновались слушавшие. – Так и каждого из нас могут по одному слову дворового… Полиция приглядывает за порядком, но кто будет приглядывать за полицией?

– Именно так, – снова заговорил Елецкий. – Об этом государь говорил вчера с графом Бенкендорфом…

Он вдруг вскочил, словно получил одному ему видимый знак, приотворил бесшумно дверь и скрылся за створкой. Оставшиеся в комнате немедленно замолчали. Через несколько секунд адъютант появился, выскользнув так же неслышно, и направился прямо к Ивану Федоровичу.

– Ваше превосходительство! Вас просят.

И, склонив почтительно голову, отступил на шаг, развернулся, показывая направление, по которому надлежало следовать генерал-лейтенанту Паскевичу.

Большая, светлая, в три окна комната была обтянута по стенам зелеными набивными обоями. Поверх них ровно в ряд висели портреты генералов, знакомых Ивану Федоровичу. Работы – копии тех, что писал живописец Джордж Доу для Военной галереи, устроенной покойным императором здесь же, в Зимнем. Своего портрета Иван Федорович не увидел, и оттого сделалось ему немного досадно. Он успокоил себя тем, что не нашел здесь и Раевского, в чьем корпусе стоял при Бородине. Видимо, рядом с Кутузовым, Барклаем, Багратионом им находиться еще было несколько неуместно. «Поживем – увидим, – успокоил себя Иван Федорович. – Во всяком случае – предел нам еще не очерчен…» Но в правом боку противно заныл какой-то орган, как всегда бывало при раздражении.

Весь кабинет заполняли три огромных письменных стола, поставленные уступом. Первый, ближний, был свободен от бумаг, разве что две стопки аккуратно высились у правого края. На третьем, дальнем, стоял макет крепости, от двери невозможно разглядеть – какой именно. За средним столом сидел государь, внимательно читал подложенную недавно бумагу. В руках Николай Павлович держал карандаш, которым делал быстрые пометки на полях документа. Дочитав до последней строчки, взял из стакана перо, обмакнул, не глядя, в чернильницу и вывел короткую резолюцию. Перо едва не сломалось под яростным нажимом; очевидно, содержание докладной было весьма неприятное. Отложив бумагу и присыпав написанное песком, государь поднял голову и тут же вскочил, будто только что заметив присутствие Ивана Федоровича.

– Ну, здравствуй, здравствуй, отец-командир! – проговорил он быстрым тенорком, протягивая руки навстречу.

«Отцом-командиром» называл Ивана Федоровича Николай Павлович, когда еще только командовал бригадой в гвардейской дивизии генерала Паскевича. Государь был моложе Ивана Федоровича на четырнадцать лет, но в обращении уже выказывал легкую отеческую небрежность, без стеснения обращаясь на «ты» к боевому генералу, старшему и годами, и опытом, и реальным воинским званием.

Впрочем, Иван Федорович этого не заметил. Напротив, рад был доброжелательному участию государя и с удовольствием разглядывал императора, отыскивая видимые перемены, случившиеся за те пять лет, что миновали с последней их встречи.

Фигура Николая Павловича решительно не изменилась. В свои тридцать он был худощав и гибок, словно мальчишка. Щеки еще не начали округляться, и второй подбородок лишь намечался, еще не опускаясь на воротник. Но большие, темные глаза уже утратили влажный юношеский блеск и смотрели на собеседника неподвижно, подавляя его волю.

Николай еще поцеловал Ивана Федоровича в лоб, что ему сделать было несложно при огромной разнице в росте. И тут же повел его за стол, но не тот, за которым читал документы сам, а за ближний, очевидно предназначенный для совместной работы с вызванными исполнителями его государевой воли.

– Садись! Садись! Время дорого. Ты уже знаешь, куда я собираюсь тебя послать.

Иван Федорович коротко наклонил голову и машинально сдвинул каблуки под креслом.

– Война, отец-командир, война. Недовольны были персы Гюлистанским трактатом[21]. Всё требовали, требовали и наконец-то решились взять. Ты знаешь Восток, что думаешь о новой напасти?

Иван Федорович начал отвечать сразу, чувствуя нетерпение государя, но речь повел издалека, давая себе время собраться с мыслями, чувствами.

– Я, государь, воевал с Турцией. И не в Азии, а в Европе. Но зная дело в общих чертах, могу уверить: персы зубы сломают. Если в двенадцатом году, когда Россия была занята Наполеоном, и то мы их разбили, теперь же, оставаясь один на один…

– Да кто сказал тебе, что один на один? – властно перебил его император.

Он откинулся в кресле, еще более выпрямился и поднял плечи. Иван Федорович пожурил себя самого, что сделался доверчив и ненаблюдателен. Кроме узкой талии, ничего не осталось в Николае Павловиче от молодого генерала, каким он помнился Паскевичу в гвардейских собраниях. Трудно было себе представить, что тот Великий князь мог с таким удовольствием острить напропалую среди товарищей и сам же первый смеяться своим же шуткам. Всего полгода верховной власти изменили человека, поместив иную душу в прежнюю оболочку.

– Европа осталась, как и была, единой, и Европа опять не наша. Кроме того, с Францией теперь заодно и Британия. Правит она морями и не собирается допускать к своим владениям более никого. Тем паче – Россию.

Он еще более поднял плечи и возвел взгляд выше лба Ивана Федоровича.

– Я дал поручение господам адмиралам: в ближайшее время Россия должна стать сильной морской державой. Третьей в мире после Англии и Франции. Зря! Зря мы тогда зимой двенадцатого переходили границу. Прав был Михайла Илларионович, – император, не глядя, показал на висевший за ним портрет генерал-фельдмаршала князя Кутузова. – Не надо было совершенно добивать Бонапарта… Я знаю, я помню, ты славно дрался под Лейпцигом и под Парижем. И это было, конечно же, не напрасно, и труды ваши, и кровь… Но если бы нынче во Франции сидел на троне Наполеон, Англия тогда занималась бы сейчас совершенно иными делами.

Он шумно выдохнул и опустил взгляд на Ивана Федоровича.

– Но что думать, как оно могло бы случиться. Сегодня мы уже не изменим, а завтрашний день может быть в наших силах… Я посылаю тебя, Иван Федорович, против персов. Войну эту надо заканчивать спешно. Денег на нее нет. Но, – государь поднял руку, еще больше приковывая к себе внимание визави. – Но завершать ее надо без урона чести нашей и достоинства нашего. Я все думал – кому мне поручить это дело. Одни могут обдумать кампанию, другие – воплотить планы чужие. Так далеко от Петербурга нужен человек, который совмещает обе эти способности. Я решил остановиться на генерал-лейтенанте Паскевиче.

Иван Федорович опять кивнул коротко и едва не сдвинул каблуки мягких сапог. Но тут же заговорил, произнося слова, которые, понимал он, произносить вовсе не следовало. Однако он должен был точно уяснить свое положение.

– Ваше Величество! Я польщен вашим выбором и обещаю, что вам не придется сожалеть о вашем решении. Но… Я знаю генерала Ермолова, который командует нынче Кавказским корпусом. И про него говорят, что он счастливо соединяет указанные вами качества.

– Вздор! – прорычал император. – Кто говорит – эти старые бабы в прихожей? Тяжелое наследство досталось от брата. Они думают, что вензеля заменили на эполетах и вот все перемены. Нет! Отец мой, слышал, пытался гвардию подтянуть после смерти бабки, да не успел. Они прежде его успели. Я уже показал им, что время нынче другое. Кто не понял, освободит свою должность. Служба, отец-командир, служба! Мы с тобой знаем это отлично. Каждый человек должен служить верно и беззаветно. В этом и состоит его долг перед Богом, отечеством и государем…

Он сделал долгую паузу. Иван Федорович смотрел на него, не отводя взгляда, застыв, точно находился во фронте, на плацу, готовясь к верховной инспекции.

– А что Ермолов? Брат Константин его в полушутку, полувсерьез поименовал Кавказским проконсулом. Тот и впрямь ведет себя, будто край получил в полное управление. Но Россия не республика и, слава богу, никогда оной не будет.

– Совершенно согласен с вами, Ваше Величество, – пробормотал смутившийся Иван Федорович.

Сам он служил уже третьему императору, служил искренне, истово, и считал свою службу смыслом, основным стержнем своей пока что удавшейся жизни. Он дрался, когда ему приказывали, с теми, на кого ему указывали; в мирное короткое время он учил драться других. Кстати, и того же Николая Павловича, когда тот считался у него в подчинении. Что такое республика, Иван Федорович имел представление смутное: кое-что вспоминал из истории, которую ему рассказывали в Пажеском корпусе, что-то слышал от современников, видевших Францию в конце прошлого века. Но в глубине души предполагал, что, кто бы не правил Россией, для него, генерала Паскевича, существование почти не изменится: он так же будет получать приказы и стремиться их по возможности лучше исполнить. Притом искренне был убежден, что лучше получать приказы от одного, чем от многих.

Император сидел неподвижно, упершись в Ивана Федоровича немигающим, тяжелым взглядом, словно прожигая его насквозь, торопясь добраться до самого его существа, вычислить самые сокровенные помыслы. Наконец он опустил глаза, решив, что вызнал уже достаточно, и то, что он увидел и прочитал, его в общем устроило.

– Что Ермолов был связан с моими друзьями четырнадцатого декабря, в это не верю, – продолжил Николай Павлович уже спокойно. – Подозрение было, подозрение остается, Чернышев настаивает, но фактов нет. Ты знаешь, что свойственник твой оправдал себя совершенно?

– Так точно, Ваше Величество. И я этому рад.

Двоюродный брат жены Ивана Федоровича, Александр Сергеевич Грибоедов с осени сидел в крепости, давая объяснения по делу о декабрьском возмущении. И недавно отпущен был, как не причастный ни к какой из ниток ветвистого заговора.

– Думали, что через него протоптали из Петербурга тропинку к Ермолову. Но если и вилась та дорожка, то коллежский советник Грибоедов о ней не слышал. В чем и клялся чистосердечно.

– Я рад этому известию, Ваше Величество, – повторил Иван Федорович. – И тем более рад, что собираюсь Грибоедова снова привлечь на службу. Мне нужны люди, знающие тамошние условия.

Император махнул рукой.

– Бери. Дозволяю. Тем более что работы тебе там будет не на одного человека и даже не на двоих.

Он перегнулся через стол и заговорил, сдерживая себя, медленно и отчетливо.

– Я недоволен Ермоловым. Он вел себя с персами шумно. Подталкивал их к войне исподволь. Надеялся, должно быть, разбить их быстро и составить себе славу великого полководца. А случилось не так, а случилось, что его начали бить. И проконсул наш потерялся. Я на него надеялся. Я ему поручал сначала удерживать персиян от окончательного разрыва. Мало нам Европы и Турции! Но когда сардарь Эриванский нагло атаковал наши войска, действовать надо было незамедлительно. А Ермолов таится: и от персов, и от меня. Я приказал ему доносить через каждые три дня, а уже две недели нет никаких известий. И что же вдруг узнаю: Ермолов сбит по всем пунктам. Елизаветполь уже у Аббас-Мирзы. Что там дальше: Кабардинская область, которой владеет некий Мадатос, князь, видимо местный, и прямая дорога к Тифлису…

Иван Федорович пошевелился, и государь оборвался на полуслове, уставившись на него подозрительно.

– Хочешь сказать? Говори, разрешаю.

Иван Федорович откашлялся, проклиная себя за неумение сидеть смирно. Великий князь, которого он знал юношей, исчез совершенно. В его теле образовался иной человек. Властелин огромной империи сидел сейчас по ту сторону письменного стола, и, как все государи, он не терпел, когда его поправляли, не любил получать советы, когда их не спрашивал. А поправить сейчас было необходимо. Потому что поправить императора мог кто-либо другой, тогда бы в высочайшей памяти засела заноза – мол, Паскевич слышал да промолчал, то ли не знал, то ли не осмелился. Но в любом случае выставил государя на осмеяние.

– Боюсь, Ваше Величество, что кто-то неверно вас информировал. За Елизаветполем лежит Карабахская провинция. И правит в ней князь Мадатов, генерал-майор русской армии.

Николай вскочил и быстрыми шагами кинулся за свой стол, средний, где работал по приходу Паскевича. Достал нужную бумагу среди отложенных, проглядел нужное место и пристально взглянул на Ивана Федоровича.

– Ты уверен?!

– Уверен, Ваше Величество! – твердо ответил тот, уже ощущая, как холодная капля катится вниз от шеи по позвоночнику.

– Ах, Фок, Фок! – укоризненно покачал головой император. – Что же полиция с нами делает – что ни донесение, все неправда. И без нее нельзя в государстве, и с нею не лучше. Ну, да мы, инженеры, верим не словам, а цифрам и планам. Давай-ка посмотрим.

Государь взял бумажную трубку, прислоненную к тумбе, и с помощью подскочившего Ивана Федоровича перенес на первый стол и раскатал по столешнице.

– Да, ты прав, отец-командир, в самом деле Карабах, а кабардинцы уже за хребтом… Но что же за карта! Одни пятна белые. Три дороги, четыре реки да пять городов. Как вести армию?

– Далекий край требует изучения, государь. Если мы там надолго.

– И это тоже на тебе. Помни! Мне говорил Чернышев недавно, что есть у него человек там. Военный, но держится фрачником. Отчаянной, говорит, храбрости и недюжинного ума. Ходит к горцам и какие-то области разведал довольно подробно. Узнай, кто таков, и привлеки к делу. Такие люди нужны всегда.

Иван Федорович кивнул, показывая, что понял и крепко запомнил.

– А этот Мадатов, что Карабахом правит. Наш или лишь числится? Откуда ты знаешь?

– Ваше Величество, услышал я эту фамилию лет двадцать назад, на Дунае. Вместе сражались с турками. Сначала был егерем, после гусаром.

– Как?! – повысил голос Николай Павлович. – Из пехоты да в кавалерию? Что за порядки были при брате в армии?!

– И тогда, Ваше Величество, случай был исключительный. Но сам он родом из Карабаха и на коне сидел с самого детства. Говорят, отчаянной храбрости человек: все ему нипочем – и штык, и сабля, и пуля, и ядра…

Он вдруг оборвался, опять укоряя себя за неловкость. Кто-то, вспомнил Иван Федорович, рассказывал ему, что нынешний государь в детстве боялся пушечных выстрелов, да и потом у него не было случая попривыкнуть. Но Николай Павлович махнул ему – продолжай.

– Потом дрался с французами. Проявил себя в сражении при Борисове. Дальше преследовал Бонапарта в Европе, под Лейпцигом командовал гусарской дивизией. Ну а потом уже Ермолов выпросил его с собой на Кавказ. Я с ним пока не знаком, но слышал, что кавалерист божьей милостью.

Последняя фраза не понравилась императору. Он сам считал себя изрядным кавалеристом и соперников не терпел.

– Ну, знаешь, отец-командир, в седле сидеть и саблей махать – еще не значит управлять конницей. Вот выпустить твоего Мадатова на плац перед полком тем же гусарским и посмотреть – сколько перестроений он выполнит за четверть часа… Кстати, Мадатов, Мадатов, где-то я тоже эту фамилию слышал… Точно! Он женился на фрейлине жены брата. Софья… Софья Муханова. Значит, она туда спряталась – за Кавказ. Хорошо!

Но тон императора не предвещал ничего хорошего ни бывшей фрейлине Елизаветы Алексеевны, ни ее храброму мужу.

– Ну, а теперь все-таки к делу. Поедешь в Тифлис. Буду рад, если ты до него доберешься. Но не удивлюсь, если вы с Ермоловым встретитесь перед Кавказом где-нибудь здесь, не на Тереке, а на Кубани. Впрочем, я уже послал туда Дибича, он поможет. В любом случае, Кавказ нам нужен. Здесь, по хребту, граница Российской империи. Но и то, что дальше, тоже желательно сохранить. Свои рубежи легче защищать извне, нежели изнутри. Главный же враг наш – Турция. Она стоит на Черноморском побережье, она угрожает Грузии, она угрожает Крыму. Она держит Грецию, держит придунайские княжества. Десятки миллионов христиан под пятой у султана. Персия наш враг по недоразумению и наущению англичан. Войну эту надо заканчивать быстро. Но на территории персов. Как можно ближе к резиденции шаха. А замирившись, заключив договор на наших условиях, повернуть орудия и штыки к западу. Турки – враги тебе, Иван Федорович, известные. И персов надобно убедить, что не Россия враг им, но – Турция. А когда повернемся спиной к Индии, и англичане перестанут беспокоиться нашим присутствием.

– Остаются проливы, Ваше Величество, – осмелился вставить Паскевич. – В прошлую войну с Турцией англичане, хотя и наши союзники, предпочитали оставить Босфор турецким, чем увидеть его в наших руках.

– Да, англичанка гадит, где только может, – отозвался Николай Павлович, не отрываясь от карты. – Ну да о проливах поговорим, когда их увидим. Пока же, отец-командир, перед нами Иран. Поезжай, осмотрись и заканчивай. И все делать надобно быстро…

III

Иосиф Антонович Реут[22], командир сорок второго егерского, был в смятении. Два приказа лежали у него на столе, три донесения, и свести пять документов в один он никак не видел возможным.

Полтора месяца назад военный правитель трех закавказских провинций генерал-майор князь Мадатов объявил ему, что отбывает в отпуск по болезни. Полковник Реут и сам видел, что у князя больные легкие. Из каждой поездки по стране он возвращался измученный и еще несколько дней отлеживался в своем доме, прежде чем отправиться дальше в Тифлис. В столице его ждал командующий, в столице у него также был дом, которым управляла жена, княгиня Софья Александровна. Мадатов перевез ее в город из-под Шуши, после того как на Чинахчи, родовое имение Мадатова, напала большая банда, которую вел знаменитый в горах белад Абдул-бек табасаранский.

Здесь же, под Шушой князь продолжал удерживать дом, наполовину особняк, наполовину замок, какими, впрочем, были все места обитания знатных людей Кавказа в то смутное время. Крепкие, высокие стены, надежные люди, порох, свинец, кинжалы да шашки – все имелось и в доме Мадатовых, а управлял средствами жизни Петрос Мурадян, мрачный, неразговорчивый человек, казавшийся, под стать своему имени, высеченным из камня. Под его-то присмотром князь отлеживался, прежде чем решался предстать перед глазами жены и начальства.

Реут уже опасался, что в один несчастливый день князь вовсе не вернется или же, раскинувшись на тахте в своем кабинете, не сумеет подняться. А потому и не был особенно удивлен, узнав, что генерал-майор Мадатов отбывает лечиться в Горячеводск, а его – командира сорок второго егерского, оставляют старшим по военной части.

Оба они, и генерал, и полковник, знали, что не слишком удачное время было для отпуска. Но знали и оба, что болезнь никогда не подступает в дни относительно свободные, а, напротив, накидывается именно в тот момент, когда и прочие дела грозят задушить, задавить, расплющить. Оставшись один, Реут постарался прежде всего увеличить число лазутчиков. Здесь он вполне полагался на того же Петроса Мурадяна, которого ему отрекомендовал генерал Мадатов. И дважды в день, утром и вечером, Петрос приходил к полковнику в дом, который тот избрал своей штаб-квартирой. Входил, садился без приглашения у стены и спокойно ждал, пока полковник завершит другие дела и отошлет из помещения лишних. После этого приближался к столу, доставал из газыря черкески лист бумаги, исписанный мелким почерком и свернутый в тугую трубочку. Расправлял донесение на столе перед Реутом и тут же, на словах, пересказывал полковнику суть сообщения. Кто доставлял эти новости, кто их заносил на бумагу, Реут не знал и не считал нужным допытываться. Единственный раз, в первый же день он задал Петросу ненужный вопрос. И тот объяснил русскому офицеру совершенно спокойно, что сведения доставляют ему, Петросу, надежные люди. И будут доверять ему дальше, если, конечно, он, Мурадян, никому не откроет их имена. Именно он, Петрос, и намерен держать ответ и за точность фактов, и за безопасность тех, кто их сообщил.

Главное донесение сегодняшнего утра сообщало, что армия Аббаса-Мирзы позавчерашний день перешагнула Аракс и движется на Шушу. Под началом наследника иранского трона шестьдесят тысяч конницы и пехоты да около трех десятков орудий. Кроме того, посланцы Насиб-Султанэ скачут во всех направлениях и будоражат местных татар.

Зная местные обычаи и привычки, Реут поделил число персов надвое, но все равно выходило ужасно много. Он не сомневался, что главное направление неприятеля будет на Карабах, как кратчайший маршрут к Тифлису. А он может выставить против накатывающейся массы едва ли три тысячи штыков и шашек. Один батальон стоял в Шемахе, ближе к Каспию, другой выдвинут был к границе, в Герюсы. И под рукой Реута оставалось всего пять егерских рот да четыре сотни казаков полка майора Молчанова.

Не то чтобы Реута пугали числа. Он был с Котляревским при штурме Ахалкалаки[23] еще молодым поручиком и получил за сражение орден Святого Георгия. Но его знания, его ощущения никак не подкреплялись приказами главнокомандующего. Как человек военный он привык исполнять распоряжения. Беда заключалась в том, что оба приказа, подписанные Ермоловым, друг другу противоречили, и оба были неисполнимы.

Согласно одному он должен был принять в подчинение еще две егерских роты и такими силами укрепить полковую штаб-квартиру в имении Чинахчи. Но посланные ему роты, скорей всего, наткнутся на быстро двигающихся персов и не смогут пробиться к Шуше.

Второй же приказ предписывал в случае вторжения уничтожить полковое имущество и ускоренным маршем отступать на Елизаветполь и далее на Тифлис. Это распоряжение представлялось вполне резонным, но пришло с большим опозданием. Реут понимал, что персы могут легко нагнать его на марше и тогда просто задавят, навалившись всей тяжестью. Кроме того, он до сих пор не имел никаких известий о батальоне Назимки. Сниматься же и уходить до прихода гарнизона, стоявшего ранее в Герюсах, значило обречь три роты на верную гибель.

Два же других донесения касались мест отдаленных, но достаточно важных и для самого Карабаха. В одном сообщалось, что Тифлисский полк оставил и Большой Караклис, и берега озера Гонча. Это означало, что Ермолов стягивает войска для защиты Тифлиса. Но также, глядя на карту, Реут видел, что правый фланг Карабахской провинции остался незащищенный, и войска эриванского Гуссейн-хана могут подойти в любую минуту.

Последняя же записка извещала полковника в выражениях весьма осторожных, что в городе Елизаветполь, бывшая Гянджа, зреет опасный заговор. Обитатели мусульманских кварталов запасаются втайне оружием и готовы при первом же поражении русских напасть на небольшой гарнизон, оставшийся в столице соседнего ханства. Но это означало, что и путь в Тифлис будет егерям совершенно отрезан.

Недоумение свое он высказал сидящему напротив старшему после него офицеру полка. Майор Клюки фон Клюгенау[24] славился своей храбростью, с гордостью носил три русских ордена, полученных за восемь без малого лет службы в Кавказском корпусе. Он служил австрийскому императору, получил контузию в битве под Лейпцигом, а когда после отречения Наполеона союзные армии начали сокращать, попросился в русскую службу. Он был ровно на середине четвертого десятка своей богатой приключениями жизни, носил густые усы и упрямо выпячивал вперед нижнюю челюсть.

– Посмотрите на дату, господин полковник, – ответил он Реуту на достаточно чистом русском. – В армии в первую очередь исполняют приказ, который подписан последним.

– Ах ты, господи, Франц Карлович, – покачал головой командир сорок второго егерского. – Не об уставах же говорим. Что они там в Тифлисе могут знать про наши дела. Приказ об отступлении подписан 21 сего месяца, а доставлен мне только сегодня утром, 26 июля. Может, следом за ним еще одно предписание к нам летит. А того пуще уже и в руках у персов. Мне и этого дубликат лишь доставили. Другой экземпляр, стало быть, Аббас-Мирза прочитал. Знает уже наши планы и уж, конечно, свои составил.

Майор сидел на табурете, не двигаясь. Белесые его глаза твердо встретили взгляд командира.

– Я солдат, господин полковник, мое дело не рассуждать, а сражаться. Прикажете отступать, тут же поведу роту колонной. Прикажете драться – поставлю крепкую оборону.

– В вашей храбрости и исполнительности я никогда не сомневался, – начал было Реут, сдерживая себя, сколько возможно, но ему помешал Петрос.

Управляющий или, правильнее сказать, комендант Мадатовского имения вошел, широко, но легко шагая, однако против обыкновения не притулился на лавке, а подошел вплотную к столу.

– Плохие новости, Петрос? – спросил Реут, подымаясь навстречу.

– Плохие, – подтвердил Мурадян. – Говорят, что бывают хуже, только я, сколько живу, такого не слышал. Первое – в Гяндже восстание. Начальника, Симонова, убили. Кто успел убежать – спасся. Остальных перерезали. Две роты подходили к городу, так еле отбились. Человек тридцать потеряли, но все же ушли.

Реут стоял, уронив руки по бокам вниз, с полуоткрытым ртом, и обдумывал принесенное Мурадяном известие.

– Стало быть, дорога на Тифлис перекрыта, – начал было полковник, но спохватился. – А вторая, Петрос. Что за вторая новость? Говори уж, добивай старика.

Ему не было еще и пятидесяти, но по опыту, знаниям, ранам он причислял себя иной раз к инвалидной команде, чуть бравируя своим положением и ожидая немедленных возражений.

– Не знаю, как и сказать, – выдавил поникший вдруг Мурадян; его лицо, и так неподвижное, превратилось в маску стыда и горечи, высеченную из камня. – Батальон, тот, что стоял в Герюсах… пробивался, но вчера – положил оружие перед Амир-ханом. Никто не ушел. Может быть, человек десять. Сведения верные.

Последние слова он добавил, отвечая на вопрос полковника Реута, крикнутый молча. А майор завопил во весь голос:

– Не верю! Чтобы батальон русской армии капитулировал перед какой-то сволочью!

– Он не сволочь, – возразил Петрос. – Амир-хан-сардарь – один из лучших у шаха. Он учил его сыновей, теперь пасет его внука.

– Все равно – не верю, – продолжал кипеть Клюки фон Клюгенау. – Могут одолеть, могут перебить картечью, штыками, саблями. Но добиться, чтобы по собственной воле… Орудия заклепали?

– Похоже, что не успели, – вздохнул Петрос, – надеялись до последнего.

– Да как же Назимка мог…

– Хватит! Все! Кончено! – оборвал майора полковник.

Пока батальонный бушевал, Реут быстро сообразил положение. Сил оставалось у него на треть меньше, чем он предполагал час назад, а неприятель оказался намного ближе.

– Господин майор! Выводите людей, стройте колоннами. Здесь нам не удержаться. Поднимаемся в Шушу, в крепость, там затворимся. Тяжести бросить. Берем орудия, припасы и продовольствие. Петрос покажет дорогу наикратчайшую.

– Я пошлю с вами надежных людей, – сказал Мурадян. – Мне нужно очистить замок.

– Поторопись.

– Сначала выйдут женщины и повозки с едой, – рассудительно ответил Реуту Петрос. – Мужчина оставляет свой дом последним.

Плохие новости разлетаются быстро. Пока Петрос ехал назад к замку, жители Чинахчи уже запрягали волов в свои простые повозки с двумя колесами. Во дворе княжеского дома также суетились челядь, дружинники, только охрана стояла неподвижно на парапете и у ворот, боясь шелохнуться без разрешения коменданта.

Петрос прыгнул с коня, бросил поводья не глядя, зная, что их примут те, кому положено это сделать. И прошел в дом быстрыми, уверенными шагами. Но уже на лестнице он остановился и стоял, должно быть, минуты две, поглаживая перила. Он вспомнил, как отбирал дерево для этой работы, как нанимал умелых мастеровых, у которых никогда не уходило лишнего в щепки; вдруг вспомнил, и как летним погожим днем, подойдя посмотреть за работой, не выдержал, снял перевязь с шашкой, расстегнул пояс с кинжалом, сбросил черкеску, бешмет и, оставшись в одной рубахе, сам схватил заготовку одного из резных столбиков, что сейчас двумя рядами взбегали рядом со ступенями. Столько лет прошло, а он еще помнил, куда мастера, крутя головой, охая восхищенно, приладили изготовленный им предмет. Восхищаться, он знал, было нечем, обычная поделка человека, у которого пока есть обе руки; но он был доволен тем, что не забыл ремесло, освоенное им в детстве. Это потом уже в четырнадцать лет он сменил долото на шашку и сделался тем, что он есть сейчас: Петрос «каменный», опора и краеугольный камень дома князя Мадатова, генерал-майора армии русского императора, военного правителя трех закавказских провинций.

Петрос поднялся выше и на втором пролете нагнулся и потрогал столбик, слева, четвертый снизу. Если приглядеться, можно было заметить, чем он отличается от соседей; Петрос нащупал неловко заглаженный скол и усмехнулся: шашка его разрубает тело и вещи куда ровнее. Но невозможно мужчине обустроиться в доме, где нет никакого предмета, сделанного своими руками.

Петрос выпрямился и вдруг фыркнул, как недовольная лошадь. Поднялся на второй этаж и прошелся по галерее. Караул у комнат князя с княгиней сняли, как только Мадатовы обосновались в Тифлисе. Но двери держали закрытыми, замки и петли смазывали, и девушки каждое утро сметали пыль, оседавшую в нежилых помещениях. Петрос поработал длинным ключом с замысловатой бородкой, толкнул дверь и стал на пороге. Софья Александровна прямо сейчас могла зайти в свою комнату и тут же присесть хоть в кресло у низкого столика, хоть за диковинный инструмент – клавикорды. Высокий стол, под крышкой которого набиты были струны и клавиши, привезли Мадатовым из Европы. Инструмент путешествовал сушей, морем и снова сушей: из Поти через Тифлис, через Гянджу. Княгиня любила вечером присесть на круглый табурет и провести час вдвоем с музыкой, вспоминая знакомые пьесы, разбирая новые по нотам, что присылали ей вместе с книгами на трех языках. Все это: мебель, предметы, книги – все содержалось в сохранности – и ничего невозможно было забрать с собой. Все оставалось персам.

Петрос захлопнул дверь и тщательно запер. Дошел не торопясь до комнаты князя, но открывать не стал. Оружие Мадатов увез, остальное же комендант и так знал наизусть вплоть до ночного судна, стоящего под жесткой лежанкой.

Он снова вышел на галерею и пригляделся к суете, овладевшей дворовыми. Люди грузили арбы, вьючили лошадей, спорили и ссорились из-за свободного места в повозке, неоседланного еще мула. «Всё рты, – подумал Петрос, – лишние рты, которые Реуту придется кормить в осаде. Но ничего не поделаешь – армия не может жить только сама собой и только ради себя. Солдату легко – он собрал мешок, скатал шинель, поднял ружье и уже на ходу, на марше. Крестьянина держит поле, ремесленника – мастерская. Зачем человек устраивает свой дом? Чтобы отдать его первому, кто пришел и потребовал?..»

Ворота уже раскрыли, и первая арба, скрипя, переваливаясь, потащилась в проем. Петрос подошел к перилам и положил ладони на дерево, высушенное солнцем и отполированное тысячами прикосновений.

– Люди! – позвал он, не особенно напрягаясь, но все во дворе замерли и подняли головы. – Слушайте меня, думайте и решайте. Солнце еще не успеет сесть, а здесь уже будут персы. Еще живы те, кто помнит, как приходил сюда Ага-Мохаммед, нечестивец, сын нечестивца. Слава Господу, что лишил его возможности стать отцом такого же нечестивца. Но те, кто придут сегодня, тоже убийцы, насильники, воры, как и те, что приходили тридцать лет назад. Они разграбят наши дома, они соберут жатву с наших полей, они вырежут скот. Их много, их гораздо больше, чем нас. Пока они сильней даже русских.

Он сделал паузу проглотить слюну и в тишине услышал, как где-то за стеной тихо плачет ребенок. Петрос набрал воздуху в легкие и напрягся. Он не привык говорить долго, это оказалось куда более сложным делом, чем скакать и рубиться. Но сейчас он не мог приказать, сегодня он мог только попробовать убедить.

– Русские затворятся в Шуше. Они возьмут к себе женщин, детей, стариков. Они приглашают всех, кто может держать оружие. Но если мы оставим наш дом… Дом князя Мадатова, который стал родным для многих из нас… Они возьмут его, разграбят.

– Они и так возьмут его, Петрос, – поднялся над двором суровый и грубый голос. – Они возьмут его в любом случае: будем мы здесь или уйдет отсюда!

– Да, возьмут, – подтвердил Петрос, не желая оспаривать очевидное. – Они возьмут его, даже если мы останемся здесь. Но они дорого заплатят за это!

Он замолчал, и над двором повисла тяжелая тишина. Взвизгнуло колесо арбы, и кто-то из дружинников, со спины Петрос не разобрал – кто, пряча лицо, пригибаясь, зашагал рядом с повозкой. А Саркис Наджарян, сверстник Петроса, огромный, плечистый, еле запахивающий бешмет на выросшем животе, затянул узел на последнем тюке, хлопнул по крупу вола и, обняв жену, поднял голову:

– Хорошо сказал, Петрос! Я знаю, сколько стоит стакан моей крови, и не буду сбрасывать цену.

И другие зашевелились, торопясь выпроводить повозки и хотя бы погладить на прощание заходящихся навзрыд жен.

– Женщины уходят, – негромко произнес Петрос, словно общаясь с самим собой. – Женщины уходят, а мы принимаем бой.

Сам не зная, он повторил слова, сказанные меликом Джимшидом. Джимшидом Шахназаровым, дядей и названным отцом князя Мадатова. Слова, сказанные покойным меликом почти тридцать лет назад, когда тот в ущелье повернул своих людей встретить лицом к лицу воинов страшного Ага-Мохаммеда.

С полудня Петрос стоял на стене и смотрел, как покидают селение солдаты и жители. Промаршировали три ротные колонны, протащились четыре орудия, проехали повозки с припасами. Два дружинника вели к Шуше отступающих русских, двое выбранных брошенным жребием. Они не радовались тому, что уходят, они не кричали, что хотели б остаться в замке. Они были воины и привыкли принимать судьбу, глядя ей прямо в глаза. Разве человек может сказать, где ожидает его старуха с острой косой! Сегодня ты стоял прямо против пушки, до краев жерла набитой картечью, и остался без единой царапины, хотя люди вокруг падали, как подрезанные колосья. А послезавтра случайная пуля, пущенная из засады, почти наугад, вдруг уже на самом излете попадает тебе точно в висок… Все знали, что оставшиеся в замке умрут сегодня. Но никто не мог сказать, сколько проживут те, кто уходит.

Еще пятеро ушли за ворота, потому что боялись остаться. Их имена Петрос тут же забыл. Приказал памяти затереть их имена, чтобы не тратить лишние силы на проклятия трусам. Ему сейчас важнее были те, что остались. Сорок два человека стали у парапета, еще семеро дежурили у ворот. У каждого ружье, пистолет, пятьдесят пуль в сумке, кинжал и шашка. Подходи, Аббас-Мирза, подступай к нашему дому – и ты узнаешь, как больно мы умеем кусаться!

Следом за армией потянулись арбы односельчан. Петрос еще с утра послал людей объявить всем домам, чтобы из вещей брали только необходимое. Но съедобные припасы надобно вычистить все, под метелку. Должны были забрать птицу, увести скот. Коровы и курицы не переживут осаду, но позволят продержаться подольше тем, кто запрется в Шуше. Животных привязали к стойкам, птицу и младших детей закинули на тюки, старшие вместе со взрослыми шагали рядом с колесами.

Петрос прощался с людьми, рядом с которыми прожил пятьдесят лет жизни. Просил прощения у тех, с кем был, возможно, суровей и резче, чем требовалось. Кого-то придавил словом, кого-то ожег плеткой, кого-то и вовсе ссадил с ног кулаком, тяжелым и твердым, как обломок скалы. Но теперь все счета сведены и подбиты жирной чертой: они уходят, он – остается.

Об одном он пожалел вскользь, направив шаги по стене, осмотреть в последний раз все посты. Не было среди деревенских повозок его собственной. Не лежала поверх тюков, прижимая к груди котенка, темноволосая, черноглазая дочь, не поспешал рядом сын, выросший уже до обода колеса; не хлестала волов жена, то и дело оглядываясь на стены замка. Все это было у других, но не у него, Петроса. «Может быть, так и лучше, – подумал он. – Я отвечаю за всех и никому не обязан. Никому, кроме Бога и господина…»

– Смотри, Петрос! – окликнул его Симон Галстян, молодой парень, не доживший до тридцати, хороший певец, сейчас он говорил сиплым, осевшим голосом. – Видишь, на горизонте? Как много, о Господи!

Там, на востоке, на краю плоскости, край неба вдруг почернел быстро, словно перед грозой. Но это были тучи другого рода: конные орды персов быстро продвигались вперед, надеясь захватить егерей врасплох, не позволить им подняться по горной дороге в крепость.

– А ты что думал, овечий сын?! – гоготнул Петрос, нарочито громко и бесшабашно, так, чтобы услышало его как можно больше дружинников. – Что, Аббас-Мирза пошлет сюда одного, двух? Он же знает, что здесь стену защищает Симон Галстян, а потому и посылает к тебе сотню, тысячу. Он знает, собака, что меньшим числом тебя не возьмешь. Гордись, парень, радуйся – как боятся тебя враги!..

Первые всадники персов показались около четырех часов пополудни. Ехали шагом, держа наготове копья и сабли, держались осторожно, свешивались с седел, заглядывали в дыры окон, проемы дверей. Где-то злобно забрехал невидимый пес, отгоняя от дома чужих, и тут же завизжал жалобно. «Должно быть, ударили копьем, – подумал Петрос. – Но до меня вы так скоро не доберетесь!» Он припал на колено, положил ствол винтовки на парапет, выцелил того, кто кричал и жестикулировал больше всех, очевидно старшего. Перекрестился, прошептал «Во имя Отца и Сына», выдохнул и плавно потянул за крючок. Высокая баранья шапка улетела в пыль, а ее хозяин быстро-быстро замахал руками и стал заваливаться набок. Двое кинулись на помощь раненому, остальные начали озираться, выглядывая, откуда же прилетела пуля. И тут по ним ударили слитно еще десятка полтора выстрелов. До цели было более ста саженей, потому стреляли только владельцы винтовок, бивших дальше и лучше. Один всадник сунулся в гриву, один рухнул вместе с лошадью. Остальные умчались прочь.

Они продержались в замке около трех часов. Петрос и сам бы не поверил, что их достанет сопротивляться так долго. Первые всадники не решились приступать к стенам, подождали пехоту. Сарбазы кинулись было сперва наобум, но тут же отступили, оставив сзади десяток тел.

– Хорошо! Хорошо! – крикнул Петрос. – Смотрите – ни один не пошел к Шуше. Еще час, еще час, люди, и не догонят ни русских, ни даже женщин!..

А потом он и думать забыл о Шуше, о русских, о женщинах. Подошли еще батальоны и повели уже правильную осаду, засыпая пулями из укрытия защитников на стенах, у бойниц в доме, в то время как другие пробовали пробраться в мертвую зону и оттуда уже закинуть за парапет крючья с привязанными веревками. Но действовали персы не слишком настойчиво, больше обозначая действие, чем действительно отваживаясь на приступ. Петрос понимал, чего они дожидаются, и знал, что против ядер он и его дружина не продержатся и четверти часа. Но пока можно было сопротивляться и держать свою цену на каждый стакан крови, на каждую голову. И он кричал, ободряя тех, кто мог его слышать, и стрелял, радуясь, когда пущенная пуля доходила до цели, и озабоченно покачивая головой в случае промаха. Время шло, они тратили порох, свинец, а запасы можно было брать только у мертвых. А их становилось все больше. Уже треть дружины лежала без дыхания и движения; кто ничком, кто навзничь, кто вовсе перевесился за парапет.

Стукнуло слева. Петрос рванулся на звук, обрубил веревку, по которой уже взбирались сарбазы, и довольно ощерился, услышав, как закричали внизу. Но тут он увидел орудия и понял, что это конец.

Четыре пушки выкатили персы и разворачивали, ставя в ряд. Прислуга суетилась, вращая колеса, поднимая и занося лафеты. А в стороне верхом стоял и наблюдал за работой топчи-баши, командир артиллеристов. Петрос только успел подумать, что не похож он на перса, но слишком задержался на открытом месте, и одна из пуль прогремевшего залпа ударила в правый бок. Его отбросило в сторону, он закатился под парапет, разорвал бешмет, достал вату и заткнул рану. Настоящая боль еще не пришла, и Петрос усмехнулся, подумав, что, может быть, она не успеет вовсе. Он перекатился, схватил уроненную винтовку и, торопясь, опустил в ствол заряд и пулю. Когда же он снова выглянул за перепет, все четыре пушечных жерла уже наставлены были на замок. Петрос повел ствол, выцеливая офицера, но тут первое ядро ударило в стену, подняв пыль и испортив ему прицел. Пуля ушла далеко в сторону, а дальше сразу три ядра ударили точно в ворота.

На стенах оставаться было бессмысленно. С десяток крюков взлетели снизу, и сотни сарбазов бежали к разбитым створкам.

– В дом! Все, кто еще слышит, в дом! – завопил Петрос, кидаясь к лестнице.

Во дворе рубились. Он свалил одного сарбаза, проскочил под клинком другого, и тут страшный удар в голову ошеломил его, бросив на землю.

Когда Петрос очнулся, бой уже был закончен. Он смотрел над собой, в небо, но не мог разглядеть ни одной звезды. Только кровавые отблески зарева от горевшего строения где-то на задах. Дом еще стоял, сарбазы бегали взад-вперед, вынося вещи и складывая их в общую кучу. Другие шатались по двору, обшаривая мертвых и чужих, и своих.

Всадник въехал во двор и остановился над Петросом.

– Что же, Мадат-паша, – сказал Абдул-бек. – Ты разрушил мой дом, теперь я смотрю за тем, как погибает твой. Об одном я жалею – нет тебя рядом, и я не вижу твой страх, твою горечь.

Петрос аккуратно, медленно потянул из-за пояса пистолет. Когда оружие освободилось, он взвел курок и быстро прицелился. Но Абдул-бек услышал металлический звук и тут же не глядя швырнул в ту сторону нож, прятавшийся в ножнах кинжала. Он попал в Петроса, не ранил, но сбил прицел, и пуля, взвизгнув, ушла вверх, прямо в ночное небо.

Набежали люди, сарбазы и другие, по виду татары или горцы, пришедшие из-за хребта. Схватили Петроса, вздернули на ноги и повернули к беку. Кто-то узнал управляющего замком и выкрикнул его имя.

– Хорошо! – сказал Абдул-бек, очищая рукавом поданный ему нож. – Нет господина, но есть слуга. Покажите ему, как рушится его дом. А после – убейте.

Державшие Петроса потащили коменданта на середину двора. Как раз в этот момент из дверей выбрасывали клавикорды. Сломанная створка мешала вынести инструмент, и носильщики выбивали его ногами, торопясь убраться из дома. Верхний этаж уже загорелся. Полыхали и дворовые постройки. В конюшнях ржали запертые там лошади.

– Что же вы делаете! – забился из последних сил Петрос. – Лошадей выведите, вам же еще пригодятся!

Он вырвал руку, свалил солдата, но его ударили прикладами в спину и потащили по земле. У самой конюшни четверо схватили, подняли, раскачали и бросили внутрь. Страшный жар охватил Петроса.

– Мама! – крикнул он жалобно, прижимая ладони к лицу, но и сам себя не услышал за бешеным ревом огня…

– Не нужно было жечь дом Мадат-паши, – упрекнул Абдул-бека наследник иранского трона. – Сейчас мы могли бы праздновать нашу победу не в этой лачуге.

Прежде чем ответить, табасаранец обвел взглядом комнату, в которой Аббас-Мирза собрал своих лучших военачальников. Двухэтажный дом старосты селения Чинахчи срублен был из бревен чинары и дуба, которые доставили сюда за десять-пятнадцать верст. Крепкий, просторный дом получился у первого человека в селении. В Дагестане Абудл-бек редко встречал такие дома. Но и командующий персами тоже был прав. Его китайский фарфор с красными драконами на небесно-голубом поле странно смотрелся рядом с бревенчатыми стенами, слегка лишь завешенными коврами, дешевыми и потертыми временем.

– Мне трудно было сдержать людей, – осторожно ответил табасаранец, – и своих, и твоих. Бой был нелегкий, мы потеряли многих, и воины подчинились справедливому гневу.

– Они хорошо сражались, эти армяне, – согласился Аббас-Мирза. – Если бы наша славная артиллерия не проявила свою удивительную меткость, мы бы оставили еще сотни две под этими стенами. Хороших наставников присылает к нам английский король.

Ричард Кемпбелл отвесил его Высочеству, иранскому принцу, глубокий поклон. Он рад был возможности привстать хотя бы на десяток секунд. От долгого сидения на подушках у него затекла спина. Опустившись, он захватил из стоявшей перед ним чаши горсть изюма, смешанного с перетертыми орехами и медом.

– Ворота разлетелись в щепки, – продолжал Абдул-бек, – но люди Мадат-паши рубились на стенах и во дворе… Когда горит дом твоего врага, дым пахнет вкусней, чем от костра с мясом барана.

– Во дворе замка Мадат-паши пахло кониной. Жареными карабахскими жеребцами, – заметил Амир-хан, обмакивая пальцы в чашу с водой, которую обносил вокруг пиршественного стола молодой красивый прислужник. – А ведь нам могли пригодиться эти лошади. Мне сказали, что половина лучших лошадей завода Мадат-паши сгорела в конюшнях.

– Моя вина, – признался табасаранец. – У меня кровные счеты с Мадат-пашой.

Амир-хан улыбнулся в густую и длинную белую бороду.

– Когда воины бежали к замку в последний раз, я крикнул им: все, что увидите, – ваше. Берите и жгите!

– Ты смелый человек, – промолвил Аббас-Мирза. – Или ты просто забыл, что все, взятое моим войском, принадлежит мне. Но я прощаю тебя. Твое своеволие искупается храбростью. Помни только, что гнев – очень плохой советчик.

Взмахом кисти наследник показал прислужникам, что они могут очистить стол.

– Теперь надо решать – куда двигаться дальше.

– Конечно же, на Тифлис, – крикнул Мамед-мирза, старший сын наследника и сам возможный претендент на иранский трон. – Все ханства наши. От Карабахского осталась одна Шуша. Перед нами прямая дорога в Грузию.

– Ага-Мохаммед, наш предок, был умен и отважен. Но дважды, отправившись на Тифлис, он приступал к Шуше. Почему, ты думаешь, великий шах не хотел оставить…

Слова Аббаса-Мирзы вдруг потонули в грохоте и треске. Случилось невероятное – с головы двух слуг сорвались подносы, уставленные сосудами. И теперь любимый фарфор наследника разлетелся по коврам, укрывавшим пол, множеством черепков. Обомлевшие слуги рухнули на колени, ударили лбами в пол и застыли в униженной позе. В комнате запахло отвратительным страхом.

Аббас-Мирза вскочил и сунул руку за пазуху шелкового халата, где всегда хранил небольшой кинжал.

– Не торопись, о, повелитель, – ровным голосом сказал Амир-хан. – Гнев очень плохой советчик.

Аббас-Мирза вспомнил свои же слова, сказанные четверть часа назад, выпустил рукоять кинжала и сел.

– Раз уже так случилось, – сказал он сурово, но подавив раздражение. – Если два опытных наших слуги вдруг одновременно сделались так неловки, стало быть, такова воля Аллаха. Но мы знаем, что в незначительных происшествиях он проявляет свою волю и сообщает нам о событиях более важных. Позовите сюда Хасана-эфенди, толкователя снов. И не трогайте ни единого черепка!

Хасан-эфенди, уже пожилой, степенный человек, прибежал, услыхав о случившемся. Но, войдя в комнату и увидав груду мусора, в которую превратился драгоценный сервиз, он обомлел и застыл, не издавая ни звука.

– Что же ты, прорицатель?! – раздраженно вскричал наследник. – Ты жалеешь мое достояние? Я уже примирился с потерей. Хватит сокрушаться о прошлом. Я хочу знать, что ожидает нас в будущем.

Ученый повернулся и, решившись, взглянул в глаза повелителю.

– Два сражения ожидают тебя, о светоч ума и воли. Два проигранных боя. И потеря всей армии.

Аббас-Мирза сдавил гранат, который вертел в руке, так что плод развалился и красный сок забрызгал одежду наследника и сидящего справа от него Амир-хана.

– Впрочем, – добавил смутившийся прорицатель, – могущество Аллаха так велико, что я, недостойный, мог ошибиться в толковании его воли.

– А если подвесить тебя повыше, – сдавленным голосом прорычал Аббас-Мирза. – Тогда, болтаясь в петле, ты верней будешь читать знаки судьбы и воли?

Хасан-эфенди не упал на колени, но скрестил руки на груди и склонил голову, подчиняясь воле своего повелителя.

– Гнев… – начал было говорить Амир-хан, но Аббас-Мирза знаком приказал замолчать сардарю.

– Уберите и это, и этих. – Он показал на черепки, служителей и эфенди. – Ты хотел идти на Тифлис, сын мой? Ты пойдешь. Я дам тебе десять тысяч воинов и с ними славного Амир-хана. Вы продвинетесь, насколько будет возможно. А мы останемся здесь и постараемся взять Шушу. Я не хочу, чтобы русские спустились из крепости и ударили нашему войску в спину. Если так дрались полсотни дружинников, как же будут сильны полторы тысячи солдат регулярной армии.

– А тот батальон, что пленил Амир-хан?! – крикнул Мамед-мирза; его объемистый живот трясся от волнения и досады. – Как легко они упали под нашей волей!

– Еще утром я думал так же, как ты, – ответил Аббас-Мирза. – Сейчас мне кажется, что это была случайность. Трудный бой и дурное пророчество. Может быть, и неверное, но… Мы останемся под Шушой, пока не возьмем эту крепость.

Он показал жестом, что все могут идти. Поднимаясь, Кемпбелл поймал взгляд седобородого Амир-хана и едва заметно пожал плечами…

Часть вторая

Глава четвертая

I

Валериан еще ни разу не видел Ермолова таким растерянным и поникшим. Даже когда акушинцы угрожали отрезать его небольшой отряд в Парос-ауле[25], когда гибель грозила не только трем тысячам солдат, офицеров, но и всем русским, стоявшим по обе стороны Кавказских гор. Валериан вспомнил, как пробивался тогда от Каспийского побережья из Табасарани, от покоренного аула Башлы. И как, сбив пикеты горцев с последнего перевала, он прискакал в штаб-квартиру командующего усталый, замотанный, но счастливый. И тут же в ушах зазвучал рык Алексея Петровича, узнавшего, что дорога свободна: «Бесценный мой Мадатов!» Не было в этом возгласе лишней благодарности, унизившей себя до мольбы, а звучала лишь признательность человека, увидевшего выход своей плененной энергии.

Теперь же, в ситуации не более сложной, Ермолов, как показалось Валериану, потерял волю к сопротивлению. Он не подался навстречу, когда Мадатов шагнул в кабинет, только коротко кивнул головой и буркнул вполголоса:

– Спасибо, брат, что приехал! Садись!

Прежде чем опуститься в кресло, Валериан обогнул стол и поздоровался с Вельяминовым, стоявшим у карты. А вот начальник штаба Кавказского корпуса был собран и зол; Валериан почувствовал это по мощному пожатию руки генерала.

– Ты знаешь – в Петербурге мной недовольны.

Вторая фраза, которую услышал Мадатов, тоже его поразила.

За десять лет, что он служил под началом Алексея Петровича, Валериан не помнил, чтобы тот оборачивался на Генеральный штаб или двор. Сейчас казалось, его больше обескураживает не реальное положение дел, а мнение, которое могут о нем составить влиятельные люди в столице. Люди, которых Ермолов никогда не любил, всегда презирал и чурался. Во всяком случае, так раньше казалось Мадатову.

– Спрашивают: почему так долго откладывали вторую присягу? – продолжал между тем Ермолов.

Мадатов поначалу даже не сообразил, о чем говорит главнокомандующий. Он примчался поговорить о персидском нашествии, о том, как противостоять ордам Аббаса-Мирзы, Алексей же Петрович вспоминал о событиях полугодовой давности. «Междуцарствие прошло и закончилось, – думал Валериан. – Теперь в России государь Николай Павлович, но что нам до того здесь, на Кавказе. Мы присягали императору, но служим России. Наше дело – драться и убивать. А придется – так умирать без урона для чести. Чьи же портреты будут висеть в присутствиях, не так уж и важно». Но Алексей Петрович держался иного мнения.

– Мы присягнули Константину, как велела депеша из Петербурга. Не моя вина, что так уж сошлось – 14 декабря наша присяга Константину, и ровно в этот же день мятеж в Санкт-Петербурге. Как только прискакал следующий гонец, мы сразу же приняли присягу императору Николаю. Да, спустя две недели. Но надо же сообразить расстояние от Петербурга и до Тифлиса. Хорошо бы, конечно, слова, что были сказаны там утром, узнавать здесь хотя бы и к вечеру. Но нет у меня наливного яблочка на золотом блюдечке. И сапог-скороходов тоже, увы, не предвидится. Да еще фельдъегерь – дурак. Закревский писал, что, когда спросили его, с охотой ли присягал корпус императору Николаю, ответил: «Алексей Петрович прикажет – присягнут хоть шаху персидскому…»

Валериану, впрочем, показалось, что возмущение и негодование Ермолова не совсем искренни. Чувствовалась какая-то потайная мысль, что была запрятана под львиною гривою, так далеко, что и сам владелец огромной головы, гордо сидящей на мощном теле, не признался бы себе в ее существовании. Но Валериан знал, что особенные отношения соединяют Ермолова и Константина, ныне опять Великого князя, но – две недели в конце прошлого года бывшего, хотя бы формально, императором всероссийским. Многие об этом слышали, и всем было понятно, что не мог генерал Ермолов оставаться равнодушным к перемене мест в высочайшей фамилии.

Понятно было Валериану, понятно было и генералу Вельяминову. Но Алексей Александрович ни звуком, ни жестом не выказывал своего отношения к словам командующего. Он стоял у карты, вывешенной в половину стены, разглядывал в который раз перевалы, дороги, реки и с очевидным нетерпением ожидал, когда же генералы перейдут к делу.

Ермолов спиной почувствовал нетерпение своего начальника штаба и, перекрестив широкой ладонью пространство между собой и невидимым отсюда Санкт-Петербургом, словно бы похерил все разговоры о непорядках в высоких сферах.

– Сегодня, господа, я отправляю государю подробное донесение. Приятеля твоего, князь Валериан Григорьевич, до сих пор нет. Ну да хоть Грибоедова мне вернули.

– Где же застрял Новицкий? – осмелился перебить Алексея Петровича еще более встревожившийся Мадатов.

– Состоял он при посольстве князя Меншикова, это ты, наверное, знаешь. Но в Персии у генерал-адъютанта все не заладилось. Ни с Аббас-Мирзой, ни с самим Фетх-Али-шахом. Да и что за манера вести дела? – крикнул он, внезапно разгорячась. – Подарками нехристей умасливать вздумали. Кровать, видишь, стеклянную выдули в Петербурге и тащили ее через всю Россию. Твой же гусар и встречал ее в Астрахани да потом конвоировал в Исфахан. Будто другого дела у моих людей нет! Вообразили, что из– за стекляшек шах от Ленкорани откажется. А он кровать принял да к талышам двух ханов послал. Что там у Ильинского? Морской батальон в семь сотен штыков да сотня казаков. А у Мир Хасана[26] с сыном двенадцать тысяч!

– Сведения, возможно, преувеличены, – осторожно заметил Валериан. – У лазутчиков иногда от страха глаза раскрываются так, что колесо от арбы вкатится между веками.

– Все равно много. Эх! – крякнул Ермолов. – Ну никак нам нельзя сейчас терять еще один батальон! О Назимке слышал?

Валериан мрачно кивнул.

– А ведь я его за хорошего офицера держал! Он же такого натворил, что нам теперь всем корпусом хлебать и расхлебывать. Слышал я такие разговоры, будто бы он своих людей спас. Своих, может, и спас, а остальных погубил. Раньше, от Котляревского повелось, все знали: русский батальон – это сила. Рота не выстоит, если врагов в десять раз больше, а батальон непременно удержится. И колонной, и каре. Это большая сила, его, как орешек в кулаке, не сожмешь, не раздавишь. Помни это, Мадатов!

– Да вроде не забывал, Алексей Петрович, – позволил себе улыбнуться Валериан.

– Знаю, князь, знаю. Но потому тебе сейчас говорю, что людей у меня для тебя только два батальона. Впрочем, об этом Алексей Александрович лучше доложит. А ты слушай, дорогой, и вникай. Дела наши пока очень неважные.

Ермолов кивнул черед плечо Вельяминову, и тот, словно гончая, спущенная со сворки, пошел, пошел, ровно набирая движение с каждым шагом.

– Ясно, что цель неприятеля – Тифлис. Угроза столице Грузии исходит со стороны Эривана и Карабаха. С юга меньшая, отсюда мы и начнем. Тифлисский полк Северсамидзе был вынужден оставить селение Большой Караклис, берег озера Гокча и отступил за Безобдальский хребет. Кстати, Валериан Григорьевич, отступая, полк сумел еще выручить из опасности и посольство Меншикова. Князь возвращался через Эривань, и караван его едва не был вырезан бандой разбойников. Подробности мне пока неизвестны, но, кажется, знакомый твой, надворный советник Новицкий, опять не упустил случая проявить свои расторопность и мужество.

Мадатов довольно хмыкнул. Он рад был услышать добрые вести о сослуживце и одним уголком мозга уже прикидывал – как бы переправить их Софье в Горячеводск. Причем сделать это следовало как можно скорее, чтобы смягчить ужас и скорбь от страшных известий, которые как всегда бежали гораздо быстрее хороших.

Между тем Алексей Александрович продолжал:

– Противник сильно теснил тифлисцев. Но подоспел полковник Муравьев с тремя карабинерными ротами и заставил сардаря остановиться. Теперь Гуссейн-Хан стоит у озера Гокча и ждет верных успехов Аббаса-Мирзы. Наш отряд занял укрепление Джалал-оглы. Командует им сейчас генерал Давыдов[27].

– Тоже гусар, – зарокотал довольно Ермолов. – Видал его против французов и в пятом году, и в двенадцатом. Знаком с ним, Мадатов?

Валериан, с трудом оторвав взгляд от карты, кивнул.

– Встречались. Только служили в разных полках. Я – александриец. Он как будто из белорусских гусар. Человек храбрый, офицер толковый. Только вот здешних мест вовсе не знает.

– А это ему подскажут, – снова зарокотал Ермолов. – Тот же Северсамидзе и Муравьев. Мне сейчас нужно, чтобы человек там стоял решительный. Я бы Муравьева поставил, но ведь нельзя – Северсамидзе обидится. Почему, мол, из двух равных выбрали не его, а другого. А тут прислали человека со стороны да еще старшего чином. Вроде бы никому не обидно. А решительность гусарская там многого стоит. Батальон херсонцев нам пришлось передвинуть к Акстафе, перекрывать шоссе от Гянджи. И тут же через перевал курды сунулись, сотен двенадцать. Северсамидзе проморгал. Так эти разбойники две колонии вырезали – греческую и немецкую. Кого на месте прикончили, кого с собой увели. Теперь продадут в Турции, так что и не отыщешь.

Ермолов замолчал и засопел сердито. Колонии, особенно немецкие в Закавказье, были одной из любимых его идей. Он верил и других уверял, что именно европейцы с их пристрастием к порядку и кропотливой работе смогут преобразовать этот край. Теперь же и эта постройка рушилась на глазах. Он втянул воздух, словно всхрапнул, и добавил громче:

– Сотни людей погублены и где?! В полусотне верст от Тифлиса! Еще так простоим, так они у нас под окнами станут добычу хватать!

Он понизил голос и повернулся к Мадатову:

– Я слышал, что и твое имение не пощадили.

Валериан молча кивнул и засунул пальцы за воротник, где мундир вдруг сдавил ему горло. Но, решив, что промолчать было б невежливо, ответил:

– Перебили моих людей, разграбили и сожгли дом. Коней я выращивал, половину сожгли с конюшнями, половину забрали. Это не армия, Алексей Петрович, это – орда. Им не земли нужны, а добыча.

– Я то же самое пытаюсь объяснить Петербургу, – вскипел снова Ермолов. – Дело ведь не в Талышинском ханстве и не в царевиче Александре. Не в Гянджинском ханстве и не в Ширванском. Им нужен лишь повод. Да еще уверенность, что их больше раз в десять. Нет, господа, им не стеклянные кровати надобно дарить, а сосновые! Картечь и штыки – вот язык, который они лучше всего понимают!.. Ну да мы отвлеклись. Продолжай, Алексей Александрович.

Вельяминов совершенно невозмутимо продолжил свой рассказ прямо с места, на котором его перебили:

– Главную же опасность представляет для нас Карабахское направление. Провинции возмутились. К сожалению, как мы сейчас видим, спокойствие их было по большей части внешнее. До тех пор пока военный правитель готов был усмирить любой бунт шашкой, пулею и штыком, внутренний враг ничем себя не оказывал. Как только в пределах видимости образовалась другая мощная сила, недовольство вспыхнуло и распространилось подобно пожару…

Генерал-майор князь Мадатов, военный правитель трех Закавказских провинций, нахмурился. Но быстро понял, что Вельяминов и не пытался его уколоть, а только лишь сообщал известные ему факты. Начальник штаба Кавказского корпуса вообще редко замечал чужие эмоции. И повторял частенько, что его интересуют дела, а не люди. Но все-таки Валериан сознавал, что он отвечает за спокойствие в Закавказье, а потому посчитал нужным ответить:

– Армяне, евреи, грузины остались верными российскому императору. Бунтуют мусульмане. Они считают, что персы им ближе. За них я отвечать не могу.

Ермолов заворочался в своем кресле.

– Татарам и у меня веры нет. Все клятвы и обещания их – пустое. Аллах не слышит клятвы, данной перед неверными, – вот в чем убеждает их каждый день мулла. Но с другой стороны – и они тоже подданные Российской империи. Надобно, стало быть, и для них искать место. Ну да это уже после войны…

Он, показалось Валериану, хотел еще что-то добавить, но умолк и только показал Вельяминову глазами на карту.

– Бунтуют три провинции – Ширванская, Шекинская, Карабахская. В Елизаветполе – столице бывшего Гянджинского ханства – вырезали всех русских, оставшихся в городе. Две роты капитана Шнитенкова едва не попали в засаду, но сумели прорваться. Две немецких колонии – Анненфельдская и Елениндорфская – погибли.

Ермолов привстал было, открывая рот, но Вельяминов предупредил вопрос командующего.

– Случилось это позавчерашней ночью, Алексей Петрович, но сведения верные. Получены из трех разных источников.

Ермолов даже не сел, а рухнул обратно в кресло. Зато поднялся Мадатов, обогнул стол и приблизился к карте.

– Не поспешили гянджинцы? Персы еще, кажется, далеко.

– Персы уже в городе, князь. Амир-хан-сардарь и сын Аббаса – Мамед-мирза ведут авангард армии.

– Численность?

– До двенадцати тысяч.

– Главные силы?

– Осаждают Шушу.

– Зачем?

Первый раз за все время, что Валериан знал Вельяминова, Алексей Александрович затруднился с ответом. Зато зарычал Ермолов. Он уже успел оправиться от удара, нанесенного сообщением начальника штаба, поднялся на ноги и стал возвышаться над своими помощниками по меньшей мере на голову.

– Я тебе отвечу, Мадатов. Только дуростью возможно объяснить это решение. Или же страхом. Конечно же, им надо было блокировать крепость, оставить небольшой арьергард, а главные силы выводить на равнину и прорываться сюда по дороге прямо к Тифлису. И мы уже ничего сделать не смогли бы… Перебросить отряд Давыдова, поставить заслон? Так ведь тут же Гуссейн-хан Эриванский начнет двигаться прямо от Гокчи. И нам путь один – уходить перевалами за Кавказский хребет. А это значит – поднимутся Дагестан, Чечня, кабардинцы с черкесами. Это мы не просто сражение проиграем, это мы – какую территорию отдадим!

Ермолов приблизил к карте обе огромные свои ручищи, заключив между ними часть земли, что готова была отделиться от государства Российского.

– И ведь не мусульмане здесь обитают. А грузины с армянами! Сколько они надежд возлагали на нашу помощь! А теперь, выходит, мы опять их бросим!

– Один армянский мудрец, – сказал Валериан негромко, – мне люди говорили – написал в своей книге: благословляйте приход русских.

– Вот видишь, Мадатов, нам уходить отсюда никак невозможно. Да и не уйдем – выстоим! Ох, какую ошибку сделал ты, шахский сын! Нет, Аббас-Мирза, рановато тебе на трон. А что же Амир-хан молчал? Нет, господа генералы, это не глупость, не промах. Это – извольте почувствовать, – страх! Боится Аббас-Мирза, что снесет Реут его заслоны и ударит по-хорошему в спину. Боятся они нас, опасаются, и никакой Назимка им храбрости не прибавит. Нет, не божеским велением, а только нашим умением справимся!

– Я имею в виду, Ваше превосходительство… – тем же ровным голосом продолжал Вельяминов; только обращение по чину выдавало его недовольство очередным сбоем в докладе. – Я предлагаю выставить заслон на дороге от Елизаветполя. Авангард, даже сильный, все-таки не главные силы. Остается надежда искусными маневрами задержать противника, задержать его, пока мы не соберем у Тифлиса достаточно сил. И вам, князь, как раз предлагается командовать этим заслоном.

– Именно, Мадатов, – подхватил Ермолов, обнимая его за плечи. – Тебе и Давыдову, двум гусарам. Это тебе не Березина – жертвы здесь не нужны. Ударил, укусил, отскочил, пусть постоят, раны полижут. Двинутся – подскочишь с другого бока. Только несколько дней, Мадатов, – три, может, четыре. Ширванский полк уже двинулся, спешит через горы. Нижегородские драгуны на марше. Я их встречу, дай время мне приготовиться.

Он вздохнул и развел руки, словно бы извиняясь.

– Но я тебе, извини, дорогой мой, много людей не дам. Два батальона, шесть орудий, сотня донских казаков.

– Для гусарских действий конницы маловато, – спокойно заметил Мадатов.

– Еще добавим вам грузинской милиции.

– О! Другое дело! Сколько?

– Три сотни.

Валериан решил, что ослышался.

– Вы хотели сказать – тысячи.

– Я сказал то, что хотел, – сухо и чуть раздраженно ответил Вельяминов.

Ермолов снова приобнял Валериана за плечи и забасил в ухо:

– Извини, дорогой мой, но более желающих не нашлось. Князь Панчулидзев, старый рубака, собрал всех, кого мог, кому доверял.

Валериан дал прорваться своему гневу.

– Они что, собачьи дети, о себе не хотят позаботиться? Да у каждого князя здесь челяди полторы-две сотни бездельников. Вытащить всех из духанов, отрезвить, посадить в седло, шашку в руки дать или копье.

– Ваш план, князь, безусловно хорош, – осклабился Вельяминов. – Но думаю, что сейчас в городских духанах вы отыщете разве что десяток кинто. Как вы, ваше сиятельство, изволили только что сформулировать, они в самом деле могут заботиться лишь о самих себе. Население покидает столицу, опасаясь повторения ужасов девяносто пятого года. И в первую очередь, разумеется, уезжают аристократы. Знать, которая не согласна пожертвовать даже одним своим человеком ради города и страны.

– Что поделать, Мадатов, среди такого народа живем, – зарокотал снова Ермолов. – Алексей Александрович тут про Ага-Мохаммеда вспомнил. Кто при нем Грузией правил?

– Ираклий Второй, – ответил Мадатов, уже успокаиваясь. – Дядя Джимшид… мелик Шахназаров говорил, что был он великий воитель.

– Именно, именно, – подхватил довольный командующий. – И первый натиск персов он отразил. Но потом сил ему уже не хватило. Ведь даже собственные сыновья не пришли на помощь царю. Ну а имеретинцев и прочих можно и не описывать… Ты же знаешь, Мадатов, я люблю эту страну. Что-то в ней есть такое, свое для русского сердца. Но она, как женщина, только позволяет себя любить. И при этом постоянно оглядывается – не окажется ли поблизости тот, кто полюбит ее сильнее… Я не скажу, что грузины так уж ждут персов. Нет – они выжидают. Посмотрят, кто возьмет верх, и на ту сторону станут.

Он пожал плечами и повторил полюбившуюся ему фразу.

– Что поделать – среди такого народа живем… Но мы-то с тобой мужчины… И принимали присягу. Так что наше дело не сетовать, а сражаться. Собирайся, пехота уже на марше.

– Два батальона с орудиями выступили, – подхватил Вельяминов. – Сотня майора Князева до сих пор под Тифлисом. Поручите майору еще и милицию, а сами догоняйте пехоту. В любом случае они будут вас ждать на реке Храми. У Красного моста с нашей, разумеется, стороны. Письменный приказ в канцелярии у Рыхлевского.

Валериан понял, что больше он уже ничего не услышит, попрощался с обоими и пошел, почти побежал к двери…

II

Полковник Реут поднялся с табурета и оглядел собравшихся в комнате офицеров. Подполковник Миклашевский, майоры Лузанов и Клюки фон Клюгенау, капитан Михайлов были хорошо знакомы ему по службе в полку. Полковника Челяева, коменданта Карабахской провинции, он несколько раз встречал у князя Мадатова, но ни разу не видел в деле. Но впечатление этот невысокий, крепко сбитый офицер с плоским лицом, на котором отчетливо выделялись скулы, оставлял хорошее. Можно было надеяться, что по крайней мере упрямства у него хватит, чтобы упереться в назначенном ему месте и держаться до приказа своего начальства или удара неприятельской пули.

– Господа офицеры, – начал Иосиф Антонович, – я пригласил вас, чтобы обсудить наше положение. Как командир сорок второго егерского полка я могу приказать вам, будучи уверенным, что распоряжения будут точно исполнены. Но я хочу услышать и вашу точку зрения, поскольку достаточно долго мы будем действовать самостоятельно. А стало быть, я хочу увериться, что каждый из вас исполняет приказы и принимает решения сознательно и с чувством долга.

Он сел и выдержал паузу; обвел взглядом всех присутствующих на совете, убедился, что каждая пара глаз обращена на него, и продолжил:

– Аббас-Мирза стоит под Шушой. С ним пятьдесят тысяч войска. У нас же поднялось в крепость шесть рот. То есть тысяча семьсот двадцать шесть штыков. К этому добавим еще четыре сотни казаков полка майора Молчанова…

Чернявый донской офицер привстал, придерживая шашку, и коротко кивнул, обозначая свое присутствие.

– К этому еще четыре орудия штабс-капитана Васильева.

Рябой артиллерист повторил жест казака, хотя и без грации, но с достоинством.

– Было бы шесть, но два, вы знаете, достались персам вместе с батальоном Назимки. Да и людей у нас было бы в полтора раза больше! – Полковник повысил голос. – Позор для полка, позор! Не поражение страшно, а бесславие!

Он замолчал, сцепил зубы и десяток секунд просидел неподвижно, смиряя закипевший гнев. Пяток огромных зеленых мух носился кругами, отчаянно завывая, но никто из офицеров не осмелился отмахнуться.

– Еще остались три роты, – продолжил Реут. – Батальон наш стоял в Ширванской провинции. Они получили приказ вернуться к нам, но сейчас им, разумеется, не пробиться. Подполковник Суханов – офицер толковый и храбрый, надеюсь, что он сумеет провести своих людей на Тифлис. Мы же пока останемся здесь, в Шуше. Аббас-Мирза прислал сегодня парламентера. Майор Клюки фон Клюгенау ездил встречать его и сейчас доложит нам суть предложений командующего неприятельской армией.

Майор Клюки фон Клюгенау вскочил и заговорил высоким быстрым тенорком, путаясь в словах языка, не совсем ему до сих пор родного.

– Он пришоль… приходиль… нет, пришоль…

– Пришел, пришел, Франц Карлович, – нетерпеливо перебил его Реут. – Давай сразу о деле. Мы поймем.

Майор мотнул головой и повел рассказ дальше, оскальзываясь иногда на падежах и склонениях, но достаточно твердо и ясно.

Из рассказа его выходило, что накануне к Елизаветинским воротам крепости подъехал персидский парламентер. Одет он был странно – средне между европейским мундиром и формой джамбазов – отборных отрядов иранской гвардии. Широкие белые панталоны и высокая черная баранья шапка, а посередине красный мундир с эполетами и аксельбантами. Лицом он тоже не походил на перса. Клюки фон Клюгенау, чья рота и защищала стены против дороги, вышел ему навстречу, но после первых же слов отказался продолжать переговоры.

– Говориль по-немецки. Но не пруссак, не саксонец и не австриец. Француз?.. Нет. Думаю – англичанин. Я сказал – говорить буду с ханом. Пусть приходит с тремя бунчуками, тогда будем знать, с кем имель дело…

Европейский советник Аббаса-Мирзы развернулся и ускакал вниз по извилистой и крутой дороге, а сегодня к полудню поднялся натуральный персидский хан, за спиной коего и впрямь колыхались три конских хвоста на копьях. На этот раз майор выслушал парламентера, принял письмо от командующего персидской армией и обещал передать коменданту крепости. Но за ворота хана пустить отказался, предложив тому ожидать ответа в тени скального выступа.

– Аббас-Мирза предлагает гарнизону очистить крепость.

– Другого от него ждать нечего, – вскрикнул, горячась, Миклашевский. – Ну а нам с какой стати уходить из Шуши?!

Реут недовольно погрозил пальцем нетерпеливому офицеру.

– Резоны у него, Павел Викторович, немалые. Продолжай, Франц Карлович…

В передаче Клюки фон Клюгенау выходило, что у Аббас-Мирзы на руках перехваченное предписание сорок второму егерскому – оставить Шушу. Генерал Ермолов приказывал полковнику Реуту выходить из Карабага и двигаться на Тифлис. А потому Аббас-Мирза предлагал русским почетные проводы, позволяя выйти с оружием и знаменами.

– Врет! – не выдержал опять Миклашевский.

– Предписание такое, господа, у меня имеется на руках, – медленно произнес Реут.

Офицеры вздрогнули и с недоверием уставились на командира полка.

– Да-с, командующий – человек предусмотрительный и направил к нам двух гонцов. Первый, видите, попался персам, зато второй добрался все-таки к нам. Но – увы, поздно. Я получил два противоречащих указания: одно – защищать Чинахчи, другое – отступать к Елизаветполю и далее на Тифлис. Исполнить ни то, ни другое мы были уже не в состоянии. Биться внизу – мы продержались бы едва ли на сутки дольше, чем управляющий князя. Честь ему и вечная память!

Полковник снял шляпу и перекрестился. Остальные последовали его примеру.

– Но нам не погибать надо, а побеждать. А если уж умирать, то с максимальным уроном для неприятеля. Списываться и объяснять было уже некогда, а потому я взял на себя ответственность и приказал подниматься в крепость. Теперь же нам предлагают решить – принимать ли тяготы многодневной осады или же воспользоваться недолгим великодушием Аббаса-Мирзы.

– Хватит с него и Назимки! – снова не выдержал Миклашевский.

– Хорошо сказано, – поддержал его казачий майор Молчанов.

– Господа, – подал вдруг голос капитан Михайлов. – Может быть, все-таки нам последовать приказу главнокомандующего. Что толку нам сидеть в крепости, погибнуть самим, погубить две тысячи человек?

Реплика ротного командира прозвучала так неожиданно, что остальные офицеры смешались и только смотрели на капитана, не зная, что и ответить товарищу. Даже Реут только багровел лицом и молчал. Первым оправился командир четвертой роты Лузанов, человек неторопливый, даже мешковатый, но уважаемый Реутом именно за рассудительность.

– Господин полковник, а какая польза будет всему корпусу от нашего выбора?

Реут благодарно кивнул ему головой и заговорил снова.

– Если мы уходим, корпус получает дополнительно два батальона, казачий полк и четыре орудия. Ежели остаемся, то возможны два продолжения: персы могут всеми силами осаждать крепость, а могут оставить заслон и двинуться на Тифлис.

– То есть вариантов три. А может быть, даже больше. – Лузанов принялся методично загибать пальцы левой руки. – Нас могут выпустить. Но могут и не отпустить. Только выйдем, как навалятся всей ордой… Могут штурмовать, а могут и попытаться выморить голодом… Так ведь и мы можем сидеть за стенами, а можем спуститься, опрокинуть заслон и сесть Аббасу на хвост…

– От! – Клюки фон Клюгенау поднял вверх указательный палец. – Мы угрожать их коммуникаций. Это есть очень опасно. Аббас испугаться оставить в тылу наш полк. Я думаю, мы должны рассуждать не о себе, а об армий. Мы – часть, это почти ничто. Мы можем проиграть, но корпус возьмет кампанию. И это – важно.

– Спасибо, Франц Карлович, – Лузанов довольно кивнул. – Так что получается, Иосиф Антонович, что Шушу оставлять нам никак невозможно.

И все офицеры, сидевшие за столом, безмолвно наклонили головы, соглашаясь с майором.

– Я рад, господа, что наши мнения совпадают. – Реут говорил уверенней и глядел веселее. – Но осада будет весьма и весьма утомительной. Стены крепости полуразвалены. Придется и надстраивать, и сражаться.

– Думаю, господин полковник, что сначала они поднимутся по дороге, – подал голос артиллерист Васильев. – А здесь я два орудия поставлю и картечью засыплю все дефиле[28]. Ничего у них не получится.

– Да, дорогу прикроем, – продолжил Реут, – а с других сторон круча. Заползти можно, но сколько времени они на сем потеряют. Это все в нашу пользу. Вторая проблема – продовольствие. С собой мы подняли только на восемь дней. Что будет дальше?

– Предлагаю, Иосиф Антонович, выслать из крепости всех татар. Всех мужчин – от пятнадцати и до пятидесяти. Опасный материал: в любой момент могут в спину ударить. Опять же – лишние рты, – предложил комендант Челяев.

– Принято, – кивнул Реут. – Возьмите казаков у Молчанова и приступайте.

– Еще, господин полковник, – снова заговорил Михайлов; капитан переживал свое неуместное замечание и очень хотел стереть саму память о нем. – Когда поднимались к крепости, видел слева неубранные поля. Может быть, пока персы еще в размышлении…

– Добро, – оборвал его Реут. – Выделите полуроту для фуражирования и завтра же еще затемно спускайтесь с подводами. Возьмите, сколько успеете… Что же, Франц Карлович, возвращайтесь к вашему хану и скажите ему… Очень осторожно скажите, что мы благодарны Аббасу-Мирзе за его великодушное предложение. Но поскольку обстоятельства успели перемениться, мне, полковнику Реуту, требуется новое предписание. Пусть они еще пожуют, поразмыслят. Глядишь, и выиграем денек…

Ночью в Шуше мало кто умудрился заснуть. Комендант Геляев, майор Молчанов и другие казацкие офицеры, взяв с собой по двадцать человек каждый и разделив предварительно город на части, ходили от дома к дому, методично обшаривая комнаты, дворы, хозяйственные постройки. Выли женщины, плакали дети. Мужчины молчали. Не решаясь открыто противоречить вооруженным отрядам, прятали руки за пояс, уводили глаза в землю и копили в душе глухую ненависть.

Выловленных мужчин сгоняли к Елизаветинским воротам. Там они коротали время, оставшееся до света: кто дремал на боку на потрескавшейся от июльской жары земле, кто сидел на корточках, мрачно перекидывая камешки между ладонями, кто прохаживался, кто, стоя, перебирал четки, произнося в уме суры Корана. Сотня казаков верхом и полурота егерей с примкнутыми штыками несли охрану, выстроив два полукольца.

– Срамное дело, ваше благородие, – сказал Молчанов Реуту, когда полковник подъехал посмотреть, как выполнен и этот приказ. – Последнее дело – с бабами воевать. Кричат, щеки ногтями дерут, аж смотреть страшно. Говорю, что не навсегда же уводим, – не верят.

Реут промолчал, толкнул лошадь и выехал на площадь за оцепление.

– Эти бабы, майор, представься им только случай, зарежут тебя быстрее и ловчее, чем ты барана или ту же свинью, – комендант Челяев говорил негромко и не очень-то внятно, оттягивая один уголок рта в усмешке. – Тебя бы в Гянджу, Елизаветполь нынешний, две ночи назад, ты бы сейчас своим станичникам скомандовал: «Пики к бою!..»

– Может, и скомандовал, – согласился майор, уже, как и все, знавший о резне в Елизаветполе. – А может, и…

Их разговор оборвал возвратившийся Реут.

– Скажите казакам, майор, пусть следят, чтобы кучками не собирались и разговоров между собой не вели. Собрали их вместе, как дров сухих накидали. Неровен час искра проскочит, так полыхнет до небес. А чуть рассветет, открывайте ворота и гоните их вниз.

Он уже собрался уезжать, но поворотился в седле.

– Да, Челяев, прикажите напоить их на дорогу горячим. Хотя бы и кипятком. Все же лучше, чем ничего. Что ж мы их голодными-то отправим. А вы, капитан, – обратился он к Михайлову, вынырнувшему из мрака и ставшему у правого стремени, – гоните свои подводы как можно быстрее. Пока персы будут шушинцев опрашивать да решать, нам бы успеть к полудню и обернуться…

Но люди Аббаса-Мирзы оказались куда расторопней, чем рассчитывал Реут.

Михайлов, норовя загладить свое неудачное выступление в совете, провел вниз своих людей скорым маршем. С ними был еще и обоз – десятка три повозок: частью полковые подводы, частью – арбы, позаимствованные тут же в Шуше. Они спустились примерно на треть пути до оставленного имения и здесь, сразу по выходу из ущелья, стояло уже колосившееся поле.

Егеря составили ружья, похватали серпы и в охотку кинулись к полузабытой уже работе. Резали охапками стебли пшеницы, вязали снопы, складывали их на повозки. Двигали руками споро, торопясь управиться раньше, чем поднимется к зениту солнце или опомнятся персы. Но неприятель оказался расторопней, чем светило.

Первые выстрелы майор Клюки фон Клюгенау услышал без четверти десять. Он только что захлопнул крышку своих карманных часов, и короткий щелчок вдруг отозвался раскатистым эхом, прокатившимся где-то внизу. А дальше стукнуло второе ружье, третье, и вот уже затрещала мушкетная перестрелка.

Франц Карлович кашлянул, застегнул воротник мундира и не спеша обтряхнул пыль с обшлагов.

– Поднимайте людей, фельдфебель, – сказал он стоявшему рядом старшему унтер-офицеру Семенчуку, солдату знающему, стойкому, до костей прожаренному кавказским солнцем.

– Рота! В ружье! – закричал усатый Семенчук, довольный хотя бы тем, что кончились часы ожидания и догадок: успеют наши или же не успеют. Теперь уж понятно было, что «не успели», и следовало думать, как выручить застигнутых фуражиров.

Егеря вскакивали с мест, где отдыхали свободные от дежурства, и бежали к стене, чтобы встать рядом с теми, кто и так был в карауле.

Первая подвода показалась из ущелья спустя полчаса. К этому времени Клюгенау уже вывел роту из крепости. Два взвода под командой поручика Дюжева он оставил на посту у ворот, приказав ни в коем случае за стены не выходить, а створки открывать только по указанию старшего офицера, его, майора Клюки фон Клюгенау, полковника Миклашевского или полковника Реута.

Сам же повел егерей быстрым шагом, почти бегом, к горловине узкого дефиле, что начиналось примерно в версте. В узость он входить не решился, чтобы его не смял отступавший обоз, а поставил своих людей в две колонны, чтобы и пропускать поднимавшиеся повозки, и по необходимости вести огонь по неприятелю, сидевшему уже у фуражиров на пятках.

Разбуженный Реут прибежал к воротам, на ходу застегивая крючки и пуговицы мундира. Выслушав рапорт Дюжева, он распорядился подвести к воротам резервную полуроту и ждать. Ждать пришлось долго. Полковые подводы запряжены были лошадьми, и те, хотя и в гору, шли в охотку, едва ли не рысцой. Волов же, тащивших скрипучие двухколесные арбы, ни удары прикладами, ни уколы штыками не могли заставить двигаться иначе как шагом.

Чуть ли не каждую появившуюся повозку Реут сопровождал, притоптывая ногой и впечатывая кулак правой руки в ладонь левой.

– Скорей! Ну же! Скорей!

Стрекотня ружей все приближалась. Небольшой заслон, составленный капитаном Михайловым, отходил, огрызаясь, щелкая зубами на подступающих персов.

Высокая фигура Клюгенау хорошо была заметна со стен. Майор стоял слева от коридора, образованного его ротой, поделенного надвое, и только отмахивал рукой, очевидно, ведя счет проскакивающим подводам. Одна, только поравнявшись с ним, стала. Один из волов, раненный или же выбившийся из сил, упал на колени и стал заваливаться набок. Тут же, видимо повинуясь команде, стоявшие в задних шеренгах кинулись к арбе, обрезали постромки и потащили издыхающее животное в сторону. И тут же вдруг Клюгенау резким движением надвинул поглубже треуголку и выхватил шпагу. Он едва ли не единственный офицер в целом Кавказском корпусе остался при форменном оружии. Остальные давно уже носили шашки на ремнях, перекинутых через плечо.

– Васильева ко мне! – прокричал Реут, не отрывая глаз от сражения.

Уже из ущелья показались люди Михайлова. Они отступали в порядке, отстреливаясь и поддерживая раненых. Рота Клюгенау пропустила фуражиров и сомкнулась за ними. Те поспешили к открытым еще воротам, подталкивая последнюю повозку.

Подбежал рябой артиллерист.

– Два орудия картечью, – кивнул ему через плечо Реут.

– Господин полковник! – воскликнул ошеломленный Васильев. – Как же так – по своим?!

– Исполнять! – рявкнул Реут. – Подготовиться и доложить.

Он повернулся к ожидавшему приказаний Лузанову.

– Два взвода к Эриванским воротам. Пусть разбирают баррикаду и ждут.

Вторые ворота крепости были уже завалены корзинками, заполненными битым камнем. Теперь, чтобы открыть створки, завал следовало быстро разбросать в стороны.

Между тем рота фон Клюгенау, сделав два залпа в трубу ущелья и, очевидно, отбросив противника, начала отступать к крепости, отходя так называемыми «перекатами». Пока одна шеренга, припав на колено, держала сарбазов в отдалении, угрожая прицельным огнем, вторая отбегала на тридцать – сорок саженей и, быстро зарядив ружья, готовилась прикрыть маневр товарищей. По готовности командир отдавал приказ, барабанщик пробивал особую дробь, первая шеренга окутывалась пороховым дымом и под прикрытием завесы бежала через разрывы второй шеренги, готовясь уже к следующему такту сражения.

Несмотря на всю опасность, грозившую его егерям, полковник любовался их действиями.

– Смотри, Павел Михайлович! – крикнул он Миклашевскому. – Ты все Клюки поругиваешь: немец-перец-колбаса… А ведь как он своих людей выучил!

Между тем персов, теснивших Клюки фон Клюгенау, все прибывало. Десятки за десятками они выплескивались из ущелья, и уже отдельные команды их пытались тоже вести ружейный огонь, пока еще не прицельный. Все – и русские, и персы – понимали, что масса сарбазов вот-вот перехлестнет критическое число и просто, словно бы оползень, накроет, задавит полторы сотни отчаянных егерей.

А последние повозки конвоя Михайлова уже затаскивали за стены.

– Закрыть ворота! – крикнул Реут со стены вниз. – Запереть! Завалить! Живо!

– Иосиф Антонович! – оторопел Миклашевский. – Господин полковник! А как же Клюки?!

– Опасно, – отрезал Реут. – Начнут протискиваться в створки, смешаются, а персы только этого и ждут. Навалятся и на их плечах в крепость.

– Клюки! – завопил он, срывая голос. – Майор! Налево уходите! К Эриванским воротам.

В шуме сражения слова его вряд ли были слышны, но на счастье ротный успел разглядеть жест командира. Он поднял треуголку и помахал полковнику, показывая, что понял приказание. И тут же шляпу выбило у него из руки пулей. Ближайший егерь успел подхватить ее, вертящуюся в пыли. Клюки принял, кивком поблагодарил солдата, тщательно выбил о колено, обтер ее обшлагом и только потом водрузил на голову.

Барабанщик уже бил совершенно иной сигнал, и рота пошла вдоль стен, разворачивая фронт.

– Васильев! – окликнул Реут артиллериста. – Готовьтесь!

Фейерверкеры с зажженными пальниками уже дежурили у орудий. И как только егеря отвернули, оставив линию огня, штабс-капитан скомандовал. Первое орудие подпрыгнуло на лафете, выбросив несколько фунтов картечи, и тотчас прислуга кинулась банить горячее жерло, прочищать, выкидывая тлеющие остатки заряда, и пробивать новый.

– Второе! – гаркнул развеселившийся Васильев, заметив сквозь разрывы дымовой пелены, что оправившиеся сарбазы готовы снова преследовать фон Клюгенау.

Новая порция свинцовых шариков хлестнула по персидской пехоте. Опять закричали истошно раненые, а уцелевшие кинулись опрометью назад. К этому моменту орудие, выстрелившее первым, опять только ждало сигнала…

Через четверть часа майор Клюки фон Клюгенау уже взбегал на стену у Елизаветинских ворот. Шляпа его была прострелена в двух местах, воротник мундира свисал, полуоторванный пулей, рукав закоптившегося дымом мундира запачкан кровью, но, кажется, чужой, потому как рукой майор действовал без напряжения.

– Господин полковник, – начал он, вытягиваясь перед Реутом. – Я пришоль… Нет, приводиль… Заводиль…

Полковник Реут оборвал упражнения майора в до сих пор еще трудном для него языке.

– Пришел, Франц Карлович, – сказал он, улыбаясь и обнимая командира роты за плечи. – И привел, и завел, и сам, слава богу, пришел. Спасибо тебе, родной! Насчет ордена врать не буду, но спасибо тебе от нас вот какое!

И свободной рукой Реут очертил широченный круг, охватывая улицы Шуши, по которым катились к продовольственному магазину повозки с зерном, собранным ротой Михайлова и спасенным Клюки фон Клюгенау…

III

Пыль висела в воздухе. Тысячи ног стучали, шаркали по шоссе, что вело от Тифлиса к Елизаветполю. Два батальона полков Херсонского и Грузинского брели, изнывая от августовской жары, смущенные неизвестностью. Никто, в том числе офицеры, не знали, что ожидает их впереди. Говорили, что до двухсот тысяч войска идет через Карабах со стороны Аракса. Известно было, что восстали все ханства – Ширванское, Кубанское, Талышинское, Бакинское, Шекинское, Гянджикское, Карабахское. Уже видели беженцев, рассказывающих, как режут русских, армян, евреев, грузин, немцев и прочих, кто не может прочитать наизусть две-три суры Корана и поклянется быть верным страшному Аббасу-Мирзе и его отцу, всесильному Фетх-Али-шаху.

– Куда идем?! Почто гонят?! Снова на убой, под персидские ятаганы?! Бараны!

Осип Изотов отхаркался и выплюнул под ноги слюну, смешанную с пылью, осевшей во рту.

– Кто бараны, дядя Изотов? – полюбопытствовал Алексей Поспелов, чуть забегая вперед и выворачивая голову.

– Да ты и есть баран рязанский! – мрачно ответил Осип, все так же глядя перед собой. – И я баран! И все мы бараны! Все попадем в плов персидский! Вон какое стадо ногами шаркает: две тыщи голов без малого. То-то шашлыков понаделают. А ведут нас – козлы! Ей-богу, козлы!

– Осип! – предостерег товарища унтер Орлов и осадил залившегося тоненьким голоском Алексея: – Нишкни, молодой! Умолкни – дыхалку собьешь.

На Поспелова он прикрикнул более для порядка, поскольку уже понял, что этот солдат будет идти сколько понадобится без всякой натуги и скуки. Природная сила и легкий характер возмещали Алексею отсутствие опыта. И в деле он не робел, не прятался, был достаточно расторопен; пока держался рядом с ним и Изотовым, опасаясь отойти далеко и попасть в переделку, но, прикидывал Орлов, еще год службы и станет Алексей Поспелов кандидатом на первую лычку. Если, конечно, не отыщут его раньше чужие пули, шашка или кинжал.

Орлов успел присмотреться к молодому солдату и в тот злосчастный день, когда погиб батальон егерей, и в последующую неделю, пока они выходили к Тифлису. Пробиваться к Шуше было поздно, так они, дюжина оставшихся на свободе егерей подполковника Назимки, пошли на запад лесами, поднимаясь высоко в горы. Орлов вел команду, Осип с Алешкой шли рядом с ним в авангарде, чутко вглядываясь в просвет между деревьями и вслушиваясь в шорохи не слишком понятной им жизни. Остальные, сменяя друг друга, несли поручика Богданова, задетого случайной пулею, выпущенной кем-то из персов вдогон. Носилки связали сами из тонких стволов молодых деревьев, скрепив их срезанными погонами ружей и набросав на поперечины сверху раскатанные шинели. Все силы раненого офицера уходили на то, чтобы удержаться от стонов, и Орлов руководил небольшим отрядом самостоятельно.

Через шесть дней они спустились вниз и вышли на разъезд казаков, патрулировавших дорогу. В штаб-квартире корпуса Орлов подробно рассказал историю и последнего боя Назимки, и своего выхода из окружения неприятеля. На прямой вопрос генерала Вельяминова – какую же награду он себе желает, Орлов постучал пальцем по Георгиевскому крестику, уже висевшему на мундире, ответил, что желал бы себе и двум товарищам отправиться с батальоном Херсонского полка. Когда-то он служил среди херсонцев, а сейчас наслышан, что они собираются выступать против персов.

– Когда бы все… – начал было начальник штаба, отворачиваясь, но не закончил, а только мотнул головой адъютанту, чтобы тот быстро распорядился.

Расспрашивать же Орлова, откуда тому известно, кого куда направляют, Вельяминов не стал. Он знал по опыту, что солдаты, подобные этому кряжистому унтеру, слышат приказ командующего, когда тот только еще собирается диктовать его писарям.

Орлов рад был оказаться среди своих сослуживцев, с которыми прошел два дагестанских похода, брал Лаваши и Хозрек. Большую половину жизни он служил; две трети своей солдатской службы провел на Кавказе и уже не мог представить себе иного существования. Россия с ее нескончаемыми равнинами, понуро бредущими от деревни к деревне, с ее полными сонными реками, пробуждающимися раз в году, страна его детства казалась ему уже невероятно далекой, лежащей словно уже за краем земли. Она дремала где-то там, куталась в снежные одеяла, а он шел здесь, широко раскрыв глаза, напрягая мышцы, волю, зрение, слух и прочие чувства. Все его представление о мире четко укладывалось в расстояния от крепости до крепости, от брода до моста, от вершины и до ущелья. Даже когда ему предлагали положенный отпуск, он просил начальство отпустить его даже не за Дон, не за Кубань, а перевести его на месяц в спокойное место, где он мог бы в свое удовольствие муштровать молодых солдат, учить их ходить, держать ружье, показывать, как удобнее приладить одежду и амуницию, а вечерами, ожидая сигнала «отбой», рассказывать им истории своей долгой удивительной жизни, наполненной такими приключениями, что он бы сам, старший унтер-офицер Орлов, не поверил бы, услышав их от других. Он полюбил горы, нахлобучившие белые шапки, полюбил узкие бурные реки, скачущие вниз с камня на камень, с уважением оглядывал деревья, о которые тупились кованые русские топоры. Ему пришлись по нраву обитатели этих мест, с которыми можно было то обменяться ударами, то посидеть у костра и, попыхивая короткой трубочкой, поговорить о ружьях, о лошадях, о женщинах. Женщин, впрочем, Орлов предложил бы тутошним подкормить да, может, и пожалеть. Слишком уж скоро из тоненьких девочек они превращались в косматых старух. Но вся жизнь была здесь такая – скорая. Мужчины тоже торопились жить, словно скакали наперегонки со временем. Впрочем, сам же Орлов признавался себе порой, что годы ему Господь отсчитал, пожалуй с излишней щедростью.

Алешка Поспелов тоже считал, что ему повезло несказанно. Такую страну он бы в другой раз никогда не увидел. Он, как ребенок, умиленно радовался каждому дню, тому, что был сыт, обут и одет, что много интересного мог уже вспомнить, что еще больше любопытного ожидало его впереди – за той скалой, на том берегу, за тем перевалом. Он был высок, круглощек, легок на ногу и сметлив. И он также знал, что ему повезло несказанно прибиться к таким дядькам, как унтер Орлов и Осип Изотов. Дядька Орлов учил его ставить ногу на склоне, на траве, на снегу, на мелких камнях, учил быстро заряжать ружье, а при случае и винтовку, показывал, как обустроиться на коротком ночном биваке, как беречь кожу на ступнях, на плечах, под мышками. А дядька Изотов обучал бить противника штыком, прикладом, ножом, рукой, коленом, камнем. Наука была болезненная, но Алексей верил, что очень и очень полезная. А уж после того как Орлов вывел их после несчастного сражения у реки Ах-Карах-чай, он вовсе прилепился к двум старослужащим, как банный лист к разогретому паром телу.

А Изотов негодовал. Все, что он видел вокруг и чувствовал, раздражало его безмерно. Жара, пыль, бестолковые офицеры, тупые, необученные солдаты, неприятель впереди, генералы сзади.

– Дурак я был, что послушал тебя, Орлов! Надо было в Тифлисе подождать, отсидеться. Дедушка[29]-то умен, из дворца своего не выходит, кувыркается себе под перинами с бабой!.. Ох, я бы тоже в такую войну поиграл! Эх, я бы этим персияночкам показал ружье свое настоящее. А не эту пукалку…

Алексей опять прыснул со смеху. Орлов толкнул его локтем и поворотился к Изотову.

– Потише, Осип! Неровен час, какой офицер услышит! Или из своих кто перенесет…

– Кто перенесет?!

Изотов с высоты своего почти двухсаженного роста гневно глянул вокруг себя, на свою шеренгу, на тех, кто шагал впереди и сзади.

– Узнаю, что донесли, удавлю как цыпленка!

Но запал его быстро выдохся, не выдержав жара полуденного солнца.

– А и донесут, так что с того, унтер?! Это молодому страшно, а я уже ходил по «зеленой улице»[30]. Два раза по пятьсот. Думаешь, шутки?

– Так не напрашивайся на третий, – спокойно ответил Орлов, не повышая голоса.

Он ценил в Изотове отчаянного солдата, доверял, как товарищу, но обращался с ним весьма осторожно.

– Абреки! – вдруг истошно крикнул Алешка, срывая с плеча ружье.

Орлов не глядя быстрым движением перехватил его руку.

– Тише, дурной! Откудова здесь абреки?

Между тем десяток всадников в папахах и бурках бежали рысью вдоль пехотной колонны.

– Ты, косопузый, так ничего и не понял? – обрушился Изотов на Алексея, втянувшего голову в плечи; Осип был даже рад, что есть рядом человек, на которого можно выплеснуть раздражение: – Если абрек к тебе подберется, то ты это никогда не узнаешь.

– А если вдруг и увидишь, то никому уже не расскажешь, – добавил Орлов.

Между тем Орлов всматривался в цепочку конных, уже перешедших на шаг. К переднему подбежал командир херсонцев подполковник Ромашин и пошел рядом, положив руку на гриву черного жеребца.

– Да это же… – начал Орлов и вдруг зашелся в радостном крике. – Это же Мадатов! Генерал Мадатов! Ура!

– Ура! – рявкнули нестройно шеренги херсонцев.

– Ура! – прокатилось дальше в колонну батальона грузинцев.

– Ура! Ура! – покривился Изотов. – А в кармане дыра. Что тот генерал, что этот. Он один, а персиян тучи.

– Да почему же один? – возразил повеселевший Орлов.

– Ну он, да еще ты… Раз, два и обчелся. Может, еще третий подтянется. Не хватит даже кулак собрать. Разве что кукиш. Точно: они на нас пушки, а мы им кукиш.

Алексей опять зашелся от смеха. Но на этот раз Орлов и не подумал его останавливать.

– А это ты правильно, Изотов, сказал. Они на нас тучей, а мы им – накось – выкуси! Слышите, ребята, – закричал он, оглядывая колонну. – Мы им!..

Валериан спрыгнул на землю и вошел в центр выстроенного полукаре пехоты. Подполковники Ромашин и Симонич шли рядом, чуть приотстав на шаг. Оба батальона выстроились рядом с дорогой, образовав незамкнутый квадрат.

Тысяча шестьсот гренадеров и мушкетеров. Десять орудий. С этими людьми он, генерал Мадатов, должен остановить армию Аббаса-Мирзы. Пятьдесят тысяч у персов, а сколько же у него? Два батальона здесь, батальон ширванцев должен привести полковник Греков. Четыре сотни казаков, три сотни грузинской милиции, что идут сейчас от Тифлиса…

Валериан громко и отчетливо поздоровался с солдатами и с удовольствием услышал, как слитно громыхнуло в ответ: «Здра!.. Ва!.. ство!..» Пошел вдоль шеренг, вглядываясь в усатые загорелые лица. Многих узнавал и приветствовал кивком. Одного старого знакомца потрепал по плечу:

– Здорово, Орлов! Наслышан я о твоих делах. Рад, что снова вместе воюем!

Старший унтер-офицер молчал, смотрел прямо перед собой и только больше разворачивал плечи. Валериан похлопал его по широкой груди, задев кончиками пальцев беленький крестик солдатского Георгия.

– Была бы моя власть, Орлов, я бы десяток таких повесил. Но ты же знаешь – больше одного не положено.

– Не за награды воюем, Ваше ство! – вдруг негромко, но очень четко произнес Орлов, на короткий миг скосив глаза на стоявшего перед ним генерала.

– Ого! – Валериан обернулся к сопровождавшим его офицерам. – Когда мы так все…

Сам того не зная, он повторил фразу Вельяминова и так же оборвал ее на середине.

«…Да, если бы мы так все, – думал Валериан, пройдя в конец построения и возвращаясь на центр. – А я погнался тогда за орденом. Тогда, у Дуная, под Батином. Два эскадрона повел против албанцев. Четыре сотни против пяти с лишним тысяч. Это что же получается: один у меня и десять у них… Сейчас чуть пострашнее. Но ведь и я не тот ротмистр Александрийского. Но и ставки уже другие…»

Он стал ровно, уперев каблуки в твердую потрескавшуюся землю, набрал воздуха и посмотрел на секунду вверх, где над головами, почти в зените, стоял тусклый диск солнца, расплывавшийся в полуденном мареве.

– Ребята! – крикнул Валериан, раскатывая привычно голос. – Мы идем встретить врага. Сколько его – не знаю. Далеко ли – не слышал. Да ведь нам-то какое дело. Как встретим – так и опрокинем. Как опрокинем, так и в землю вобьем. Нам же не привыкать. Мы же – кавказцы. Генерала Ермолова выучка: врага не считать, а бить!.. Знаю, знаю, что шагать тяжело, что животы подвело. Но – веселей, воины! Встретим персов, переколотим, а баранов у них и лепешек – от пуза! Тогда наедимся! Точно?!

– Ура! – рявкнули оба батальона, уже обнадеженные.

Валериан вскинулся в седло. Конвой уже ожидал его верхами.

– Мы скачем к Храми. Там у Красного моста встречу ширванцев. Займем оборону. Место удобное. Туда же подойдут кавалерия и обоз. Но и вы поспешите. Аббас-Мирза эти места тоже знает. Не успеем к Храми – ему скатертью дорога до самого Тифлиса.

– Ваше сиятельство! – Ромашин решился сказать на правах старого боевого товарища. – Подождали бы вы хотя бы казаков. Говорят, что от Безобдала сюда такая шайка прошла!

– Забыл, Ромашин! – усмехнулся Валериан. – Забыл, как я к Абдул-Гирею ездил. Без оружия, без конвоя. А здесь у меня такие славные молодцы – кого мне бояться?!

Из-под новеньких бараньих шапок на Ромашина весело глядели открытые лица совсем еще молодых офицеров.

– К мосту, господа! – крикнул Валериан, отъезжая. – К мосту и как можно быстрее!..

Снова над колоннами батальонов повисла пыль, но двигаться стало будто бы легче и веселее. Подошвы уже не шаркали, а стучали по запыленной щебнем дороге, напоминая властно, кто на этой земле хозяин. «Брумм… брумм… брумм…» – сотни, тысячи ног выбивали простой и отчетливый ритм. И унтер-офицер Орлов, подлаживаясь под темп марша, начал выводить негромко слова, невесть откуда слетевшие ему на язык.

– Генерал… майор… Мадатов…

Подметки разношенных сапог, чувяки с навязанными на них поршнями безжалостно лупили по извилистому шоссе. Где-то впереди коротко простучал барабан, напоминая о своем присутствии.

– Брумм… брумм… брумм…

– Генерал… майор… Мадатов… – повторил Орлов в пятый, а может, в десятый раз.

Он слышал эти слова, будто бы сами собой возникшие из жаркого, душного дня. Он ощущал их, но никак не мог притянуть к ним другие, столь же необходимые. Он знал по опыту, что они должны появиться, непременно обязаны, но не понимал, как их можно поторопить, и только повторял, повторял:

– Генерал… майор… Мадатов…

Алексей прислушался к тому, что бормочет шагающий унтер Орлов, и радостно закричал Изотову:

– Глянь, дяденька, сочиняет!

Он знал уже, как Орлов умеет ходить, стрелять, драться, но что тот может так увлечься своими собственными словами, было выше его понимания.

– Сочиняет! – повторил он восторженно.

– Нишкни, молодой! – цыкнул на него Осип Изотов. – Давай, Орлов, давай, унтер! Выдай нам, брат, такое, чтоб душа развернулась!

Будто не слыша товарища, Орлов повторял уже как заклинание:

– Генерал… майор… Мадатов…

Алексей забежал чуть вперед и, заглядывая в глаза Орлову, спросил, заискивая, стараясь загладить свою неловкость:

– А храброй генерал-то, а, дядя Орлов?

Орлов скосил на него глаза и вроде бы как ответил:

– Храброй…

И тут же положил на язык новую фразу:

– Генерал… храброй… Мадатов…

Новое неожиданное слово вдруг каким-то неведомым образом потянуло за собой другие:

Генерал… храброй… Мадатов…

Нас… к победам… поведет…

Он… военные ухватки…

Персов знает напролет…

На ночь батальоны остановились рядом с рощицей, выросшей на берегу узенькой речки, неспешно струившейся вниз. Солдаты кипятили воду, размачивали в ней затхлые сухари и хлебали несытную тюрю. Потом укладывались, надеясь хотя бы сном отвлечься от не слишком веселых мыслей.

Орлов же до утра сидел у небольшого костра и черкал, черкал карандашом на листках, которые всегда на такой случай таскал с собою в мешке. Когда же проиграли, простучали подъем, он смело подошел прямо к батальонному командиру. И когда колонна уже снова вытянулась по шоссе, унтер шел в ее голове и залихватски выводил чуть надтреснутым, но еще сильным и верным голосом:

Буря брани зашумела,

Поскорей, друзья, к ружью,

В чисто поле поспешайте

Защищать страну свою.

Мы не в ней хотя родились,

Она наша – в ней живем,—

И равно, что за отчизну,

За нее пойдем, умрем… [31]

Стучали барабаны, свистели флейты, и ноги двигались уверенней, глаза глядели куда веселей…

Глава пятая

I

«…Рационы уполовинены и тем не менее запасов в крепости хватит только лишь на пять дней».

Комендант Челяев закончил доклад и сел. Полковник Реут сидел неподвижно более полуминуты, затем кивнул Миклашевскому. Подполковник вскочил и заговорил горячо, быстро, напористо.

– Пороха, свинца и ядер в Шуше достаточно. Сама природа помогает нам против персов. Приступ этой ночью был отбит всего лишь двумя залпами.

– На такой круче дольше и не продержишься, – вставил Лузанов, потирая голову, туго перебинтованную после контузии.

– Об этом я и говорю, майор, – обронил в сторону Миклашевский, не слишком довольный тем, что его перебили. – Дорога надежно перекрыта орудиями Васильева. Приступы к стенам больше опасны для осаждающих. Дважды неприятель пытался пойти на штурм, и оба раза мы отбрасывали его немедленно. Крепость стоит, крепость приковала к себе огромную армию, крепость может и должна еще продержаться.

Остальные участники, даже Челяев согласно кивнули. Никто не собирался сдаваться, все уверены были, что могут сопротивляться, и главный вопрос заключался в том, чтобы выжить, не умереть с голоду.

Реут вздохнул, оперся руками на стол, как бы собираясь подняться, но остался сидеть. Он был ранен в голень неделю назад во время очередной бомбардировки и, хотя рана уже заживала, не хотел бередить ногу без надобности.

– Мы удерживаем крепость более трех недель. И тем самым сковываем действия Аббаса-Мирзы. Известий из Тифлиса у меня нет. Первое и последнее доставлено было тому назад уже дней шестнадцать. Приказ командующего ясен и толкований не предполагает. «Есть лошадей, но держаться…»

Казацкий майор недовольно покрутил головой. Реут покосился в его сторону.

– Но я надеюсь, что до этого не дойдет. Пока мы притягиваем на себя персов, в Тифлисе, конечно, собирают войска. Бомбардировки нам не страшны. Кинули они вчера четыре ядра, и что же с того?

– Зажгли дом и убили корову, – ухмыльнулся Лузанов, превозмогая боль в левом виске.

– Дом потушили, корову разделали и раздали по ротным артелям, – продолжил Челяев. – Есть одно соображение, Иосиф Антонович.

Реут повернулся к нему всем телом.

– Изволите видеть, – продолжал комендант Карабага, – стоит поблизости Шуша-кент. Деревушка армянская с мельницами.

– Как же персы до нее не добрались? – живо заинтересовался Михайлов.

– А подходы к ней, капитан, еще неудобнее, чем к Шуше. Пробовали сарбазы к ней подойти, но армяне завалили ущелье камнями и отсиделись, отстрелялись за баррикадой. Ночью вчерашней прибежал ко мне их старшина Тарханов Ростом. Предлагает послать к ним солдат с мешками и смолоть наше зерно. То, что собрали в первый же день осады. Не дробленым будем питаться, а мукой молотой. И сытнее это, и экономнее. А кроме того, говорит Тарханов, у них свои запасы еще имеются. Они нам их отдадут. Даже не продадут, а подарят. Говорит – вы стоите, и мы держимся. Вы уйдете, и мы совсем пропадем.

– Что же нужно для экспедиции в этот ваш Шуша-кент? – спросил Реут, наклоняясь в сторону коменданта.

– Время! – немедленно ответил Челяев. – Ночь, затишье. Транспорт организовать невозможно. Придется посылать взвод за взводом с ранцами.

– Рота Михайлова, – повернулся командир полка к капитану, и все поняли, что решение принято. – Вы привезли это зерно в крепость, вам и продолжать трудиться над ним.

– Ну а Клюгенау тогда сопровождать их, как и в первый же день, – предложил Миклашевский с дружелюбной ухмылкой.

Клюки фон Клюгенау флегматично кивнул и ответил коротко:

– Jawohl![32]

Но Реут покачал головой.

– Нет, господа, прикрывать экспедицию за мукой будет майор Лузанов. А для Клюки у меня особое поручение. Сегодня утром прибыл парламентер от Аббаса. Предлагает снова устроить переговоры, но уже у него в лагере. И я думаю, что пойдет к персам именно майор Клюгенау.

Австриец невозмутимо выслушал командира и только пригладил поочередно волосы на висках.

– Думаю, они не сразу будут… возводить меня… на шест…

– На кол, на кол, майор, – поправил его полковник. – Сажать на кол парламентеров не принято. Аббас дает всяческие гарантии. Да и что ему жизнь одного человека, когда он может выиграть большую кампанию. Сдайте роту, майор, полковнику Миклашевскому и поезжайте. Ваша задача – узнать все и не обещать ничего. К вечеру жду с докладом. Все, господа, вы свободны. Челяев, Михайлов, Лузанов готовят ночную вылазку. Остальные – внимательнее на стенах.

Миклашевский остался сидеть, поджидая, пока остальные уйдут, а потом обратился к Реуту:

– Иосиф Антонович, и зачем ты только Клюки послал? Он стойкий, он храбрый, он отличный командир роты. Он может даже со временем получить полк. Но здесь, – Миклашевский покрутил у виска пальцем, – он очень тяжелый. А дипломатам соображать надо быстро.

Реут откинулся на стену, к которой была приставлена его лавка, и аккуратно обеими руками вытащил из-под стола и распрямил ногу. Потом перевел взгляд на Миклашевского и прищурился весело.

– А мы ведь и не политики. Мы – солдаты. Наше дело – не переговоры вести, а нападать и держаться. А Клюки, он, Павел Афанасьевич, упрямый. Его с места не очень-то и подвинешь. Он этих персов до самой души достанет. Боюсь, как бы у Аббаса родимчик не приключился. Ты бы поехал, начал выгадывать, да где-нибудь, глядишь, поскользнулся. А у Клюки на всё только два слова: «да» и «нет». Ja – будем драться. Nein – не отступим. Вот именно такой переговорщик мне ныне и надобен…

Парламентер Аббаса-Мирзы, высокий и смуглый хан в роскошно расшитом халате, ждал русского майора в тени от нависшей над дорогой скалы. Клюки фон Клюгенау ехал верхом в парадной егерской форме – зеленый мундир, белые панталоны. Увидев нарядно одетого перса, Франц Карлович подумал, что можно было бы задержаться на полчаса, дать денщику время еще основательней почистить каждый предмет, проутюжить швы и разгладить складки. За Клюки, держась вплотную к майору, ехал казак, возвышая на пике квадрат белого полотна чистоты довольно сомнительной. Реут, впрочем, провожая посланца, успокоил его, сказав: «Пусть видят, что сигналов для сдачи у нас не заготовлено».

По раскаленной крутой дороге они спустились в лагерь персидской армии. Клюки держался в седле довольно свободно, но сам чувствовал, что посадка его не столь естественна, как у природных наездников: хана, его сопровождающих и приданного ему казака. Мысль эта была ему неприятна, но он только больше прямил спину, колени и упрямо выпячивал челюсть.

Аббас-Мирза приказал встретить русского парламентера с возможно большими почестями. Батальоны джамбазов стояли двумя шеренгами, образовав довольно узкий проход, по которому двое служителей вели лошадь Клюки, взяв ее под узцы. Развевались знамена, трещали дудки, стучали огромные барабаны: музыка не европейская, но и не слишком чуждая военному человеку. У шатра командующего процессия остановилась, и майор медленно спустился на землю. Он хотел было молодцевато спрыгнуть, но вовремя рассудил, что лучше ему будет принять величавый вид. Тем более что один из служителей уже взялся за стремя, а явившийся из толпы третий упал на колени, явным образом подставляя как опору сильную спину. И так по живой ступеньке майор сорок второго егерского Франц Карлович Клюки фон Клюгенау сошел с коня и направился ко входу в шатер.

По обе стороны от плотной завеси стояли нарядно одетые люди, щеголяя дорогими тканями, драгоценными камнями и хорошим оружием. Клюки, не дожидаясь указаний придворных, сам отстегнул шпагу и отдал ее, не глядя кому. Он знал, что в такой толпе непременно найдется человек, которому поручено принять оружие у посланца.

– Сапоги? – достаточно чисто произнес один из дежуривших у входа. – Сапоги снять надо.

Клюки уже знал о таком обычае персов и решил, что не подчинится ему ни при каких обстоятельствах. Он сделал нетерпеливый жест рукой, словно отгоняя назойливо жужжащее насекомое, и решительно шагнул вперед. Завесь раздалась в обе стороны, и Клюки стал на ковер.

Аббас-Мирза сидел прямо против входа, опираясь на высокие подушки. При виде русского парламентера он поднялся. Клюки прошел маршевым шагом по густому высокому ворсу, остановился, откозырял и ровным лающим голосом произнес свои имя и звание. Командующий персидской армией кивнул и показал майору на табурет, возникший словно из воздуха.

Сиденье показалось длинному майору Клюки низким, и он опустился достаточно осторожно, стараясь двигаться степенно и аккуратно.

– Я рад встретить столь храброго офицера, – проговорил Аббас-Мирза.

Толмач, не военный, не перс, передавал его речь отчетливым русским языком и без лишних задержек.

Клюки тоже высказал свое удовольствие встречей, полагая необходимым соблюсти требования церемониала. Но наследник персидского трона продолжил:

– Это ведь вы, майор, держали своей ротой моих людей в день первого подступа.

Клюгенау кивнул, стараясь не выказать удивления. Про себя же подумал, что, пожалуй, перс слишком хорошо знает, что происходит в Шуше. И он сделался еще осторожнее.

– Я уверен, – полилась дальше свободная, цветистая речь Аббаса-Мирзы, – в том, что мужественные и опытные русские офицеры собираются отстаивать Шушу до последней капли своей благородной крови. Я убежден, что их великолепно выученные солдаты останутся послушны своим командирам до последнего выстрела, удара и крика. Но подумайте о жителях города, майор! Они и так достаточно претерпели во время осады. Неужели вы хотите подвергнуть их ужасам штурма?

Клюгенау дослушал переводчика, рассудил, что последний вопрос – риторический, ответа не требует, а потому промолчал. Не дождавшись его реплики, Аббас-Мирза заговорил снова:

– Я слишком долго ждал, майор, я старался быть снисходительным. Но больше я уже не могу усмирять дух своего войска. Солдаты требуют штурма, они готовы ринуться к стенам крепости.

– Пусть подходят, – проронил Клюгенау.

Аббас-Мирза наклонился вперед. Спокойная уверенная приветливость, с которой он встретил русского парламентера, слегка поколебалась, словно бы съехала набекрень, как плохо закрепленные тюрбан или чалма.

– У меня шестьдесят тысяч войска против ваших двух. Когда заревет сотня моих орудий, никто и не услышит лепета ваших четырех жалких пушечек.

– О них узнают те, кто попадет под их залпы, – спокойно возразил Клюгенау.

– Я зажгу этот город со всех четырех сторон, – прорычал наследник персидского трона. – И, клянусь Аллахом, не выпущу ни одного человека, пока внутри стен не остынет пепел пожарищ!

– Вы пытаетесь это сделать уже с трех фасов, – ответил ему Клюгенау. – Неужели Ваше высочество думает, что четвертый наш бастион укреплен хуже?

Франц Карлович уже понял, что разговаривать с командующим персидской армией не страшнее и не сложнее, чем стоять с ротой под огнем его топчу и сарбазов. Надо только выдержать первый решительный натиск, а потом можно и осмотреться, поискать слабое место в порядках противника. И оно непременно найдется.

– Вы больше не можете рассчитывать на мою снисходительность! – повысил голос Аббас-Мирза. – Неужели вы думаете, что я буду тратить недели и месяцы, уговаривая сдаться кучку неприятельских воинов?!

«Ach, so?[33] – мелькнуло в голове Клюки. – Во-первых, Ваше высочество, вы все-таки не уверены, что сможете взять Шушу штурмом. А во-вторых, вы очень торопитесь. Следовательно, нам нужно остановиться…» Он оставался недвижен и безмолвен, слушал тираду Аббаса-Мирзы, в которой уже начал различать нотки бессильной ярости.

– Вы ошибаетесь, майор. Вы и полковник Реут, если думаете, что я пришел сюда только ради Шуши. Впереди у меня Гянджа, Тифлис, Кавказские горы, Терек… Я уведомляю вас и вашего командира, что буду подписывать мир только на берегах вашей Москвы-реки.

Клюгенау удержался от смеха, но Аббас-Мирза заметил тень улыбки, скользнувшей под щеточкой усов русского офицера.

– А! Вы еще на что-то надеетесь! Клянусь Аллахом, клянусь чистотой помыслов двенадцати святых имамов, что Ермолов не пришлет вам на помощь ни одного солдата. В Тифлисе все сейчас смотрят на север. Там, в Петербурге, ваш император ведет войну против своего старшего брата. Ваша ошибка, майор, ошибка вашей страны в том, что вы позволяете жить слишком многим претендентам на трон.

О том, что творится сейчас в столице, Клюгенау имел представление самое приблизительное. За последний год он присягнул уже дважды и надеялся, что третьей церемонии в ближайшее время не будет. Большая политика занимала его куда меньше, чем свои непосредственные обязанности. Но он понял, что своим упрямым молчанием добился всего, на что только мог рассчитывать. Теперь понятно, что принц-главнокомандующий торопится и не уверен в собственных силах. Сердить его далее было бы по крайней мере не слишком разумно.

– Ваше высочество, – заговорил Клюгенау, роняя слова одно за другим, словно процеживая нечистую воду. – Вы как генерал, надеюсь, вполне поймете меня. Мы, солдаты, подчиняемся не обстоятельствам, а приказам.

– Ага! – живо подхватил Аббас-Мирза, едва дождавшись окончания перевода. – Конечно же, я понимаю, майор, и высоко ценю вашу стойкость и храбрость. Но если генерал Ермолов прикажет вам оставить Шушу…

– Мы сразу же подчинимся, – ответил Клюгенау, стараясь выглядеть подавленным и угрюмым. – Но это должна быть почетная капитуляция, а не безусловная.

– Конечно же! – радостно подхватил персидский командующий. – Гарнизон Шуши выходит со всеми почестями, знаменами, оружием…

– И орудиями, Ваше высочество.

Заметив, что Аббас-Мирза замялся, Клюгенау сказал с усмешкой:

– Что вам наши четыре шестифунтовки. На пути к Москве вы возьмете в десятки раз больше…

К его удивлению, Аббас-Мирза согласился почти немедленно. Тут же решили установить перемирие сроком на девять дней. Столько, заявил Клюки, потребуется посланцу гарнизона, чтобы пробраться в Тифлис, провести переговоры с Ермоловым и вернуться обратно. Для соблюдений условий соглашения осажденные и осаждающие должны будут обменяться заложниками.

Когда Клюгенау уже поднимался в седло, один из персидских офицеров обратился к нему на почти чистом немецком. Клюки внимательно оглядел незваного собеседника и понял, что перед ним европеец.

– Кемпбелл. Ричард Кемпбелл, – представился тот. – Британец на службе Фетх-Али-шаха.

– Хорошо платят? – спросил Клюки фон Клюгенау, чуть усмехаясь.

– Хотите переметнуться, майор? – ответил Кемпбелл вопросом, также подкрашенным иронической легкостью.

– Я уже выбрал свою сторону, – сухо ответил Клюки.

– Бросьте, майор, – сердечно рассмеялся Кемпбелл. – Мы с вами люди одной профессии. Верно служим тому, кто предлагает условия лучше.

Клюки выпрямился в седле, разбирая поводья.

– Я солдат, а не дворовый пес на цепи. Служу под свое честное слово, а не за конуру и миску с костями. Прощайте. Не скажу, что рад был знакомству.

Он поскакал рысью из лагеря, а Кемпбелл долго смотрел ему вслед, соображая услышанное. Вечером на совете он высказал уверенное предположение, что перемирие – только уловка русских. Они упорные, упрямые люди. Они не будут капитулировать, они только потянут время.

– Зачем? – спросил его Аббас-Мирза, которого очень привлекала возможность взять красавицу Шушу, и бескровно. – Я имею точные сведения, что через неделю русским уже придется резать коней. А их желудки вряд ли смогут переварить эту пищу. Либо они выйдут сами, либо ослабеют от голода так, что мы возьмем их без выстрела. Но и ты прав – их нужно поторопить. Пошлем гонцов к нашему сыну. Пусть он и Амир-хан оставят за спиной Гянджу и пойдут на Тифлис. Ермолов прочтет это послание, и оно покажется ему достаточно убедительным…

Вечером того же дня собрал своих офицеров и Реут. Решено было воспользоваться предложенным перемирием, подлатать стены, поврежденные персидскими ядрами, и смолоть зерно на мельницах Шушакента. Бросили жребий, и заложником к персам выпало отправиться коменданту Карабаха Челяеву. В Тифлис же поехал майор Клюки фон Клюгенау…

II

Валериан остановил вороного саженях в пятидесяти от берега. Не широкая и, по видимости, не слишком глубокая речка быстро катилась, чуть пенясь и кружась узкими воронками, спешила на север, к Куре, струилась мимо тысяч людей, собравшихся по ее берегам. Сюда, к берегам Шамхора, генерал Мадатов привел небольшой свой отряд. Здесь он встретил авангард персидской армии; здесь, у последнего водного рубежа перед Тифлисом, и должен был решиться ход если не всей войны, то по крайней мере первой ее кампании.

Оставалась, правда, позади еще Храми, но Валериан понимал, что если он проиграет это сражение, то у Красного моста ему уже не зацепиться. Две с половиной сотни пеших ополченцев, оставшихся прикрывать переправу, разбегутся при первых же вестях о неудаче русских. А тогда до самой грузинской столицы персы не встретят ни одного заслона. Валериан почти физически, до явственной боли в плечах, ощущал, как давит, гнетет, сгибает его необходимость решиться. Выжидать, отступать, ударить – выбирай любую из трех возможностей, а результат один и тот же: ты либо выиграл, либо же проиграл.

Левый берег Шамхора, к которому подошли русские, спускался к урезу воды полого, плавно переходя в галечную плоскую отмель. Правый же берег забирался достаточно круто вверх. Атаковать пехоте придется в гору, да еще после того, как она одолеет брод в виду неприятеля и его орудий. Персы подошли к реке раньше его, Мадатова, но тоже не торопились, копали с вечера и до утра землю, а теперь стояли уверенно в земляных шанцах. Атака представлялась делом довольно трудным. Но отступать, даже в порядке, выставляя временные заслоны, значило лишь раздражать зверя; почувствовав слабость противника, он немедленно навалится всею силой. Выжидать?.. Валериан покачал головой. Время будет работать на персов. В конце концов, Аббас сообразит, какую он сделал глупость, оставив армию под Шушой.

Нынешнее положение неприятеля достаточно подробно обрисовал ему майор сорок второго егерского, встреченный позавчера после сражения у речки Таус. Тогда Валериан взял половину отряда и повернул от Елизаветпольской дороги налево, ближе к Кахетии. Лазутчики донесли, что почти две тысячи конницы направляются в Алазань, желая провести царевича Александра в бывшее его царство. Одно появление сына покойного царя Ираклия могло возмутить местных, привести к будущему мятежу. Большой же отряд персов сделался ядром, на которое налипли бы массы опрометчиво взявшихся за оружие.

Валериан взял два батальона, орудия и скорым маршем повел пехоту и артиллерию в темноте, по местности, ему отлично знакомой. Зураб-хан, начальник персов, по-видимому не ожидал от него такой прыти и едва-едва успел сняться с лагеря. И Валериан атаковал сразу, не давая времени коннице развернуться. Шесть орудий закидали толпу персов гранатами, а пехота прямо в походном порядке пошла двумя колоннами, уставив штыки. Грузинский царевич со своими придворными метнулся наутек, подавая неверный пример и самому Зураб-хану, и его всадникам. Валериан подумал, что, будь у него хотя бы казацкий полк, половина бегущих легла бы трупами. А сейчас все эти почти двадцать сотен подошли к Амир-хану и ждут его, генерала Мадатова, на берегу Шамхора. Но врага лучше иметь перед собой, чем сзади.

Валериан зацепил поводья за луку и потянулся за подзорной трубой. Василий тотчас же выехал вперед и, нагнувшись, твердо ухватил вороного у самой морды. Кто-то из конвойных офицеров заворчал недовольно, но верный слуга только передернул плечами: мол, умейте угадывать, чего желает его сиятельство, еще раньше, чем он сам догадается, чего хочет. Валериан раздвинул трубу и повел взгляд через реку, по берегу, забирая все выше: через толпы кавалерии и батальоны сарбазов, туда, на край плоскости, где под балдахином скрывались от поднимавшегося солнца два сегодняшних его соперника – Мамед-мирза и Амир-хан.

Клюки фон Клюгенау, ехавший в Тифлис к Ермолову с предложениями Аббаса-Мирзы, задержался с Мадатовым ровно настолько, чтобы рассказать и о разграбленном Чинахчи, и об осаде Шуши. Слушая о гибели Петроса, Валериан молчал и бурел лицом, упирая тяжелые кулаки в бедра. Как часто бывает в жизни, только со смертью близкого человека он понял, как привязан был к этому словно высеченному из камня немногословному, упрямому, храброму и дельному человеку. «Судьба такая, – подумал он, – встречать таких людей и терять. Под Борисовым остался Фома, под Шушой – Петрос». Валериан понимал, что на выбранной им дороге и должны ему встречаться подобные люди. Они заметны, они живут ярко и быстро. Умом он мог объяснить их судьбу, но примириться с ней до сих пор не сумел. Но за долгие годы военной службы приучился отодвигать горе в дальние уголки души и сознания; привык хоронить мертвых лишь после того, как позаботится о живых.

Слушая рассказ о бедах осажденного гарнизона, Валериан корил себя за то, что не позаботился укрепить стены города, что не заложил в крепости два-три дополнительных магазина. Он вспомнил, что советовался с Ермоловым, и Алексей Петрович убедил его не тратить силы на ненужную нынче Шушу и обещал в ближайшие годы выстроить сильный укрепленный пункт у Аракса. Но и новое укрепление осталось в проектах, и о старом не позаботились, а война не то чтобы у самого порога, она уже расположилась посередине дома.

Клюки уехал в Тифлис, а Валериан повел свой отряд дальше на Елизаветполь. Что ждало его две с половиной тысячи при встрече со всеми силами Аббаса-Мирзы, он хорошо понимал и старался об этом не думать. Но и оставаться на месте также казалось бессмысленным. По опыту он знал, что не только сухой расчет значит в соотношении сил, но дух войска да и просто удача придут на помощь тем, кто не отчаивается, не смиряется, а продолжает сопротивляться и пробует все возможные средства, чтобы достичь успеха. Когда ему доложили, что авангард персов вышел из Елизаветполя и двигается навстречу, в то время как основная армия продолжает караулить Шушу, Валериан понял, что судьба все-таки взглянула на него хотя бы искоса, показала ему узкую тропку к победе. Оставалось решить – с какой ноги шагнуть и как остеречься возможной засады, притаившейся за кустами. Сына Аббаса, толстого, самоуверенного ленивца, он презирал, но его наставник Амир-хан был противник во всяком случае равный…

– Чего мы ждем?! – недоумевал Мамед-мирза. – Почему медлим?! На каждого гяура у нас пять-шесть воинов. На каждую их пушку наших две.

– Три. На каждые их две, – почтительно, но твердо поправил внука Фетх-Али-шаха его наставник – старый, опытный полководец.

Обеими руками он разгладил седую ухоженную бороду, что вилась тщательно уложенными колечками по груди золоченого панциря.

– Но и так девять против шести. У них нет кавалерии. Мы обрушимся на них всею силой и растопчем, как муравьев. Пусть атакует конница. Я поведу ее сам!

Мамед-мирза попробовал приподняться, но Амир-хан положил ему на плечо свою тяжелую руку, и принц рухнул опять на подушки. Сардарь усмехнулся в усы, видя, как заколыхался большой живот командующего авангардом. Он любил этого мальчика, собирался передать ему все, что знал, чему научился за полвека боев и походов, но пока доверил бы ему командовать разве что тысячей всадников, да и то поставил бы приглядывать за ним хорошего сотника. Мальчик был смел, азартен, легко двигался, несмотря на необычайную свою толщину, но не любил оглядываться и не умел ждать. То есть никак не мог приобрести навыков, что отличает полководца от простого солдата. Но он был сыном Аббаса-Мирзы, и нынешний наследник персидского трона видел в нем будущего преемника. Амир-хан не доверял царственному ученику, но оберегал его, учил и обращался с искренней любовной почтительностью.

– Не спеши, о светоч моего сердца! Во имя Аллаха милостивого я спрошу – зачем торопить неизбежное? Ты говоришь – нас двенадцать тысяч против их двух с половиной? Но ты видишь всадника на той стороне? На вороном жеребце, что так же спокойно стоит под выстрелами, как и его хозяин? Это генерал князь Мадатов. Он хитер, зорок и рассудителен. И так же, как ловчий сокол, умеет ударить, когда его не ждут и не видят. Не веришь мне, спроси Зураб-хана.

– Где Зураб-хан? – закричал Мамед-мирза. – Где это нечистое отродье грязной матери? Мы послали его поднять кахетинцев, чтобы они ударили русским в спину! А он…

– Не он, – перебил принца сардарь, опасаясь, что тот в ярости может опять оскорбить Зураб-хана. – Это генерал Мадатов провел два батальона горными тропами. Никто не мог ожидать от него такой прыти.

– Даже ты?

Амир-хан прищурился, стараясь разглядеть за солнечными лучами статную фигуру противника, стоявшего неподвижно, словно конный памятник своим победам, прошлым и будущим.

– Я бы… Я бы знал, что он решится на такую атаку, на фланговое движение. И я бы принял нужные меры. Но тогда… – Он выдержал паузу, но ответил все-таки честно. – Тогда Мадат-паша придумал бы совершенно другое… Ты говоришь – наши девять пушек против шести. Но если бы при них был тот англичанин! Его же оставил при себе твой великий отец пробивать стены Шуши… Ты говоришь – у русских нет конницы. Но я знаю, что у Мадатова есть несколько сотен грузин и казаков. Он спрятал их в той небольшой рощице слева от своей батареи. Но всех ли оставшихся людей он вывел на берег Шамхора? Как думаешь, Абдул-бек?

Табасаранец стоял рядом с балдахином, не обращая внимания на палящее солнце, что поднималось у него за спиной.

– Мадат-паша опытен и умен. Он не станет показывать все, что приготовил для боя. И я бы не стал кидаться верхом на русские батальоны. Они слишком хорошо выучены. Может быть, если бы нас было больше…

– А почему нас меньше? – язвительно спросил табасаранца Мамед-мирза. – Где же твои люди, о могущественный Абдул-бек? Ты заверял отца страшными клятвами, что только мы перейдем Аракс, как весь Кавказ поднимется против русских. Но где же воины Дагестана? Или, может быть, это ваши женщины резали солдат Надир-шаха?

Табасаранец не торопился с ответом, дав сначала гневу утихнуть:

– Я редко клянусь, о славный Мамед-мирза. Тем, кто знает меня, достаточно одного моего слова. Я говорил, что люди поднимутся, и что же? Ширванское и Шекинское ханства в огне, в Карабахе и Гяндже режут русских, Нуха, Баку и Дербент также ждут первой нашей победы.

– А чего ждут в Тарках, Акуше и Казикумухе? – требовательно допрашивал его сын Аббаса-Мирзы.

– Я думаю, что они ждут от твоего отца более высокого слова. Они хотят знать: не окажется ли лапа тегеранского льва тяжелее лапы северного медведя.

– Мой отец сказал старейшинам все слова, что они хотели услышать!.. – взвизгнул раздосадованный Мамед-мирза. – Но, может быть, их уши заложило ревом пушек генерала Ермолова?!

Намек на дагестанские победы русских разозлил Абдул-бека. Он хотел было спросить Амир-хана, почему этот жирный щенок позволяет себе тявкать на воинов, но все же нашел силы сдержаться.

– А какая нам разница, о славный Мамед-мирза, – спросил он, еще более растягивая слова, – чьи ядра крошат наши сакли и чьи шашки убивают наших детей?

Амир-хан понял, что пришло время вмешаться. Нельзя было оскорблять и отталкивать одного из немногих союзников, что появились у него за Кавказским хребтом.

– Я прошу тебя, Абдул-бек: возьми своих людей, обе сотни, перейди реку чуть выше и посмотри – какую неожиданность приготовил нам хитрый Мадат-паша.

– Ты сказал, – ответил табасаранец, помедлив. Поклонился Мамед-мирзе и, прихрамывая, направился к своему белому жеребцу…

Три батальона русской пехоты стояли колоннами, готовые к атаке, и ждали сигнала. Спины солдат потели под мундирами и мешками, и не капли, а ручьи катились из-под киверов на небритые щеки. Посвистывали над головами пули, пущенные с того берега. Слабые, неточно направленные, они и на излете иной раз находили неподвижную цель. Уже четверо херсонцев, держась кто за плечо, кто за бок, выбрались из рядов и нетвердыми шагами направились назад, в третью линию, где под тентами, натянутыми на вырубленных шестах, наскоро был развернут госпиталь Мадатовского отряда.

– Ну что твой храброй генерал! – ворчал Изотов, провожая глазами очередного раненого. – То же, что и прочие – в походе боек, а лишь персов увидел, так и застыл.

– Только дураки не смотрят на кулаки, – спокойно ответил ему Орлов. – Не вертись, Осип, держись спокойно. Тебе, понятное дело, жизнь – копейка. Ну, так ты только за себя и стоишь.

– Вона как! – протянул ошарашенный Осип. – Ну а ты, умник, за кого же стоишь? Если не за себя, за кого же?

– Я и за себя стою, Осип, и за Алешу. Да ведь и за тебя, чай, все же товарищи. Да и за всю нашу шеренгу мне надлежит думать. Ведь не задаром лычки мне нацепили. А генерал наш за отряд, почитай, в ответе. Подумай, товарищ, легкое ли дело?

Нетерпение и недовольство солдат, азарт офицеров словно пропитывали воздух, накатывались волна за волной. Валериан ощущал словно всем телом чувства не каждого человека, но сотен людей. Он не оборачивался на своих, он приглядывался к чужим, знал, что не пришло еще время атаковать. Он снова поднес трубу к глазу и повел вверх по противоположному берегу. Не толпы кавалерии его интересовали, не роты сарбазов и даже не орудия, стоящие на выведенных наспех барбетах[34]. Он хотел увидеть Амир-хана хотя бы издали и понять, что же приготовил ему знаменитый сардарь? Поднимется ли он по предложенной дорожке или попробует протоптать свою в обход увязших в сражении русских?..

– Все готово, князь, – услышал он сзади. – Мои люди стали рядом с казаками и ждут твоего сигнала.

Князь Шалва Панчулидзев остановил коня рядом с Мадатовым. Несмотря на жару, он накинул на плечи бурку, скрывая под толстой шерстью богатые доспехи, начищенные до зеркального блеска. Валериан оценил скрытность старого воина. Ни к чему людям с той стороны было показывать, с кем именно беседует в эти секунды Мадат-паша. Тогда они могли бы догадаться – о чем. Но Валериан также маленьким свободным уголком мозга отметил и тон, который взял командир грузинской милиции. Старый аристократ говорил с ним как равный с равным. «Слышал бы нас сейчас дядя Джимшид, – мелькнуло в его сознании. – Как он сказал мне тогда в зимнем заснеженном Петербурге: ты должен таким приехать в Шушу, чтобы никто и не подумал спросить: почему сын медника держится князем?..»

– Хорошо, князь, – ответил Валериан, легко попадая в тон грузинскому воину. – Возвращайся к своим людям и жди моего сигнала. Теперь не долго.

Он смотрел за реку на толпы разряженных, легко гарцующих всадников. «А ведь кто-то, – подумал Валериан, – увел лошадей из моих конюшен». И он, человек не особенно верующий и суеверный, вдруг взмолился Господу, чтобы тот затмил глаза врагам гордостью и наполнил сердца их бахвальством. И словно в ответ его жаркой надежде отряд сабель в двести двинулся вверх по берегу. За ними потянулись и другие, растягивая, истончая линию, давая шанс, который Валериан ждал уже более часа.

– Тимофеев! – крикнул он, не оборачиваясь. – На батарею!

Конвойный офицер унесся, взяв с места в галоп. И через несколько минут артиллерийский майор выплюнул травинку и, мигом потеряв скучный вид, запел, приподнимаясь на носки в радостном напряжении.

– Первое и второе! Картечью по кавалерии!..

Залп хлестнул как раз в центр истончившейся первой линии персов. Покатились из седел раненые, закричали люди, завизжали лошади. Второй залп ударил почти в ту самую точку; ему последовал третий. Валериан поднял руку, и еще один адъютант, воздев пику с привязанным к ней красным лоскутом, дважды качнул сигнальный шест из стороны в сторону.

И тотчас же из рощицы с гиканьем, улюлюканьем вынесся казачий полк, а вслед ему и милиция князя Шалвы Панчулидзева.

Уставя пики, донцы перемахнули Шамхор, ударили, разорвали истончившуюся цепочку кавалерии персов, а в образовавшуюся брешь ворвались, размахивая шашками, милиционеры и стали выдавливать всадников Мамеда-мирзы прочь от брода.

Валериан чуть выждал и, уже не подавая другого сигнала, просто толкнул вороного коленями, посылая жеребца в воду.

– Батальон! – запел радостно подполковник Ромашин.

– Батальон! – отозвался граф Симонич.

– Батальон! – подхватил и егерский полковник Попов.

Громыхнули барабаны, и пехота тронулась с места. Вода была людям выше колена, но против быстрой струи солдатам приходилось усиленно упираться: каждая шеренга шла, взявшись под руки, и принимала боевой порядок только уже на отмели. А сверху, повинуясь приказу спохватившегося Амир-хана, уже торопились вниз персидские пехотинцы.

– На руку! – приказал Ромашин.

Шесть сотен штыков свернули на солнце и застыли, словно бы тело батальона ощетинилось в ярости.

– Ну что скажешь, унтер? – спросил Изотов, перехватывая ружье поудобней.

– Что скажу, Изотов? – Орлов посмотрел на солнце, медленно поднимающееся в зенит, на товарищей, на толпы сарбазов. – Так тебе скажу, Осип: хорошо жить, да умирать, видимо, надо.

Изотов зарычал гневно:

– Да ты что, унтер?! Как умирать?! Жить, только жить! Верно ведь, косопузый?!

– Да! – взвизгнул Алексей, зажатый мощными телами товарищей.

Валериан выхватил саблю и показал острием на наступающего врага.

– Ребята! Вперед!

– Ура! – ответили ему сотни глоток, и шеренга метнулась вверх, разгоняясь на десятке саженей, что отделяли русских от персов…

Мамед-мирза вскочил с подушек, выбежал из-под балдахина и, судорожно вцепившись в рукоять сабли, наблюдал за боем, бурлившим внизу. Пять тысяч сарбазов обрушились на две тысячи русских мушкетеров и егерей. Но пробиться к воде, напасть с тыла, сдавить фланги им мешала своя же конница, связанная казаками и грузинской милицией. Персам оставалось только атаковать с фронта, и тогда их превосходство в массе казалось уже не таким явным. Им оставалось надеяться на одно: что они смогут перемолоть русскую пехоту ряд за рядом, разменивая своих воинов на чужих. Но пока что их яростный напор разбивался, разлетался, опадал, урезоненный точной работой хорошо обученных батальонов.

– Ступи! – кричал унтер-офицер Орлов. – Коли!

Два десятка штыков слитно наносили удар, будто одна мощная рука выбрасывала вперед необычайно широкое лезвие.

– Колено вперед! Стой!

– Места не хватает, Орлов! – выдохнул Осип Изотов. – Негде мне развернуться!

Штык его покраснел от неприятельской крови, но самого великана дважды уже уколола чужая сталь. Рукав мундира был порван и покраснел; такая же отметина виднелась и на левом боку. Но Изотов обращал внимания на раны не больше, чем на укусы пчелы.

– Подожди, Осип, – бросил ему Орлов. – Потерпи. Тут, сам ведь знаешь, такое дело: кто выдюжит, того и верх.

– А долго нам еще дюжить, дяденьки? – робко спросил молодой Поспелов, воспользовавшись небольшой передышкой. Это было его второе сражение, но первый штыковой бой, и он плохо понимал, что происходит вокруг: шагал, когда слышал приказ, выбрасывал ружье вместе со всеми, но, кажется, так и не успел задеть ни одного из врагов.

– Тебе что, косопузый, уже невтерпеж?! – обрушился на него Изотов, радуясь, что есть на ком сорвать злость и помимо персов. – Клади в штаны, коли приспичило. Река за спиной, отстираешь!

Амир-хан тоже поднялся и приблизился к принцу.

– Почему они стоят? Почему дерутся? – вскрикнул Мамед-мирза. – Надавить еще раз, и мы сломаем хребет этой падали!

– У них крепкие спины, о светоч моего сердца, и они упорны в сражении, – спокойно ответил опытный воин. – Мы приступали трижды и трижды откатывались обратно. Люди не могут постоянно глядеть в глаза смерти. Пусть отдышатся, наберут воздух в грудь и ударят на них с новой силой.

– Новая сила! – подхватил и внук шаха. – У нас ведь есть еще силы. Два батальона, больше тысячи человек отдыхают в укрытии. Пошли их в атаку. Пусть они растопчут неверных.

– Это наш резерв, – возразил Амир-хан. – Мы должны поберечь его на случай…

– Но у Мадатова нет никаких резервов. Все его люди уже в сражении. Нам осталось только лишь додавить!..

Сардарь хотел было вставить слово, но Мамед-мирза не желал никого слушать.

– Кто командует отрядом? Ты или я?

Амир-хан покорно склонился перед сыном наследника трона.

– Тогда посылай наших людей в атаку. А когда русские побегут, я сам поведу конницу рубить их длинные шеи…

Абдул-бек вырвался из толчеи конной схватки и поднялся выше по склону. Он проклинал тупоголовых персов, что вдруг потянулись вслед его небольшому отряду. Ему, ему одному приказано пройти дальше и разведать, какой сюрприз затаил в рукаве хитрый Мадат-паша. А эти… он процедил сквозь зубы ругательное слово, которому научился от пленных русских, решили, что он, волк-разбойник, учуял уже большую добычу. И сами разошлись перед Мадатовым, раздвинули ноги, как покорная женщина, когда спускаешься к ней за полночь. И конница, которая должна нападать, рвать, оказалась скученной на небольшом пространстве, лишенной разбега, а потому совершенно бессильной.

Табасаранец свистнул и, когда Белый послушно замер, вспрыгнул ногами на седло и выпрямился в рост. Он надеялся углядеть ложбинку, по которой мог вывести верящих ему горцев из сутолоки, спуститься к реке и обойти русских, так чтобы не попасть при том под огонь их орудий.

И тут он увидел Мадатова. Всадник в черной бурке на вороном жеребце стоял почти у самой воды. С ним было только десять нукеров – разве так охраняют командующего войском!.. Абдул-бек скользнул в седло и пустил Белого параллельно склону, окликая по имени самых верных своих людей. Десятка три всадников поскакали к беладу…

Среди отчаянного рева, криков, лязга Валериан оставался совершенно недвижим и безмолвен. Тем не менее несмотря на внешнюю свою неподвижность он ощущал внутри напряжение боя, чувствовал как натянутые скрытые нити схватки. Он знал, что достаточно одного движения, чтобы решить исход сражения. Только нужно было выбрать точный момент, рассчитать время и расстояние, чтобы подготовленный заранее выстрел не выпалил мимо цели.

И когда он увидел, как сверху, выбегая из укреплений, азартно вопя, размахивая ружьями, точно дубинками, катятся вниз сотни свежих сарбазов, торопясь ворваться в толчею боя, Валериан понял, что дождался-таки своей минуты. Махнул рукой, конвойный покачал сигнальным шестом, и тотчас в ответ ему грянуло «ура!», пока еще еле слышное, звучащее отголоском сражения. Облако пыли взвилось вдали, там, за рекой, за батареей. Вырвалось из-за холма и покатилось к Шамхору, мелькая конскими мордами, оглушая радостным атакующим воплем.

Амир-хан схватился обеими руками за бороду, словно намереваясь разорвать ее надвое.

– Откуда?! Откуда пришли эти всадники? У Мадатова не было другой конницы!.. Зураб-хан! Ай-ай-ай, Зураб-хан! Ты нужен был мне не здесь! Ты должен был перекрыть дорогу и отрезать Мадат-пашу!..

А Мамед-мирза в ужасе смотрел на поле сражения, где еще колыхались тела двух армий, напирали друг на друга, подобно борцам, сцепившимся на травяном ковре. Но хотя у обоих набухли мышцы и упрямо напружены толстые шеи, вдруг зрителям становится понятно, что один из них проиграл. Потерял поле, потому что сам уже не верит в свою победу.

– Бегут! Нечестивые отродья, они бегут! – закричал принц, срываясь на фальцет, подобно евнухам в своем же гареме. – Останови их, учитель! Останови же немедленно!

Сарбазы и конники отряда Мамед-мирзы по одному, по двое выходили из боя. Новая угроза со стороны русских, свежие сотни конницы, мчавшиеся к Шамхору, охладили их пыл, высушили яростную отвагу. Персы думали уже не о победе, а о спасении.

– Как я остановлю их? – сурово ответил Амир-хан своему ученику и начальнику. – У меня не осталось ни одного человека, кроме твоих телохранителей. Но может быть…

Но договорить он не успел. В этот момент армия персов треснула, словно надрезанная ножом ветка. Тоненькие ручейки бегущих вдруг слились в мощный вал хлынувшей в панике армии. Опытный Амир-хан понял, что вот-вот эта волна накроет и его с принцем.

Он подал установленный знак, и один из телохранителей подбежал к Мамеду-мирзе, ведя на поводу лошадь командующего.

– Спасайся! Мы проиграли этот бой, но он не последний. Скажешь отцу – пусть отводит войско от крепости и идет к Гяндже. Там встретите русских. Там есть место для конницы. Все. Прощай!

Он хлестнул лошадь сына Аббаса-Мирзы, и та понеслась прочь. Следом поскакали двое телохранителей. Оставшиеся пятьдесят выстроились в две шеренги: правые рукава закатаны, кривые сабли лежат обухами на плече. Бегущая армия обтекала их с обеих сторон. Следом персам, улюлюкая, уже неслись грузины с казаками, рубили бегущих. А в центре, уставя штыки, ровным шагом поднимались русские пехотинцы.

Амир-хан стал в середину первой шеренги, одернул кольчугу, поправил панцирь, не спеша закатал рукав и обнажил саблю.

– Ну что, молодцы! – крикнул он зычно и весело. – Кто из вас напоследок рассмешит меня своей робостью?!

– Ар-агх! – зарычали обозленные воины и ринулись навстречу набегающему противнику.

Алешка Поспелов оказался как раз против высокого седобородого старика и ткнул быстро штыком навстречу. Но тот неожиданно ловко отвел удар своей саблей и сам рубанул, странно вывернув кисть. Алексей принял лезвие на ложе ружья, но от толчка поскользнулся и упал на спину. Старик крикнул коротко, будто бы выхаркнул, и приготовился ударить беззащитного уже молодого солдата. Алексей закатил глаза в ужасе.

В последний момент Изотов заметил неладное и, прыгнув в сторону (времени разворачиваться уже не было), оттолкнул Амир-хана. А тот, промахнувшись мимо упавшего русского, продолжил движение клинка и вогнал его в бок другому, подбежавшему слева. Осип крякнул, уронил ружье и осел вниз, увлекая за собой Амир-хана.

– Не трогай! Возьмем живого! – крикнул бежавший мимо командир роты.

Но Орлов, ослепленный, оглушенный гневом и ненавистью, уже ударил острием ниже панциря, разрывая звенья кольчуги. Вдвоем с выправившимся Алексеем они подняли убийцу Осипа на штыках. Амир-хан закричал от нестерпимой боли, разрывавшей все его внутренности, но, даже умирая, старался извернуть голову, посмотреть: как там Мамед-мирза.

А за принцем уже гнались полдесятка казаков. Лошадь под его весом скакала медленно, преследователи приближались неотвратимо. Телохранители переглянулись, поворотили коней и кинулись навстречу русским. Они только разменяли свои жизни на смерть двоих казаков да смогли задержать оставшихся невредимыми. Мамед-мирза нахлестывал лошадь с обоих боков, страшась обернуться и увидеть острие пики, летящее в его спину. Он, может быть, и ускакал, пожертвовав спутниками, да уставшее животное оступилось, и всадник, вылетев из седла, покатился клубком по утоптанной копытами и ногами земле.

Он тут же вскочил, готовясь к защите, но три пики против одной сабли – бой совершенно неравный. Казаки перешли на шаг и разъехались, окружив несчастного пешего. И тут стукнул выстрел. Один из конных всплеснул руками, роняя оружие, и запрокинулся головою на круп. Второй кинулся на стоящего, третий повернулся навстречу новому неприятелю.

Абдул-бек погнал Белого бешеным намётом. Пустую винтовку он держал в левой руке, шашку – в правой. Стволом он легко отвел пику и, проносясь мимо, полоснул врага наотмашь. Тот охнул и сунулся головой вниз. Третий уже остался без пики – Мамед-мирза ловко умудрился срезать саблей стальной наконечник. Казак бросил бесполезное древко, выхватил шашку и поскакал навстречу беладу. Два клинка состукнулись, разошлись, свистнули еще раз, и рука казака, отрубленная у плеча, упала в дорожную пыль. Следом за ней покатился и раненый. Абдул-бек остановил Белого и, свесившись с седла, рубил упавшего, вымещая на нем ярость и боль поражения.

Мамед-мирза, успевший взобраться на лошадь, окликнул табасаранца. Тот опомнился. Убрал винтовку в чехол, шашку в ножны, и оба они поскакали дальше, норовя опередить бегущую армию.

Валериан все не двигался с места, зная, что кость уже разгрызена, а преследовать хромого пса его люди сумеют и без него. Он приказал трубачу сыграть «отбой», рассчитывая собрать под руку хотя бы две роты на случай какой-нибудь неожиданности. «Амир-хан уже поскользнулся, – подумал он, усмехнувшись. – Зачем же и мне наступать на ту же арбузную корку?..»

Конвойный поручик, тот, что подавал сигналы шестом, несмело обратился к нему, выкатывая коричневые глаза:

– Как, ваше сиятельство, вовремя они подскакали. А я уже думал – нас обратно сейчас в реку столкнут. Только что же за кавалерия, думаю? Драгуны подоспели. Или, может быть, еще казаков генерал Давыдов прислал…

Конный резерв, одним своим появлением решивший исход сражения, не торопился переходить реку. Облако пыли докатилось до берега Шамхора и там же остановилось. Постепенно оно опустилось вниз, и все, обернувшись, разглядели сюрприз, подготовленный генералом Мадатовым Мамед-мирзе и Амир-хану. Несколько десятков обозных верхом на неоседланных лошадях. Каждый держал в поводу еще животное, а то и два. И к репице каждого хвоста, к подпругам, удерживавшим потник, привязаны были длинные ветки, поднимавшие облака пыли…

III

«…Я рискнул. Я все поставил на одну решительную атаку. Но, зная горячность персов, надеялся, что смогу выманить их и связать упорным сражением. И подготовил заранее хитрую уловку, которой надеялся смутить нестойкого неприятеля. Вышло по-нашему. У персов был перевес в людях более чем пятикратный, но Бог стал на сторону правого дела. Мы гнали неприятеля десять верст и остановились в виду Елизаветполя. Лагерь разбили у реки, а завтра по солнцу двинемся к городу. У персов только убитых – две тысячи человек. Наши потери – двадцать семь. Пятнадцать раненых, двенадцать убитых. Ваше Превосходительство! И от себя, и от всего вверенного мне войска поздравляю Вас с этой славной победой!..»

Валериан положил перо, перечитал написанное и позвал адъютанта. Поручик Белаго тотчас вбежал в палатку, посыпал депешу песком, стряхнул, сложил и тут же кинулся прочь, запечатывать послание и отправлять спешно в Тифлис. Мадатов вышел следом, с удовольствием разминая затекшие ноги и спину.

– Легче рубиться, чем писать, господа! – весело сказал он поджидавшим его снаружи командирам частей. – Надеюсь, командующий будет доволен.

– Славное было сражение, князь, – ответил ему Панчулидзев. – Большое дело ты сделал – спас Тифлис да и всю Грузию. Это сражение долго будут помнить – и мы, и дети, и внуки. Внуки наших внуков будут помнить – кто победил при Шамхоре.

Валериан внимательно посмотрел на начальника грузинской милиции. В неверном свете факелов, воткнутых рядом с палаткой, он не мог толком разглядеть лицо грузина, но в голосе старого князя не было и тени насмешки, что почудилась Мадатову несколько дней назад перед атакой на позиции Зураб-хана. Он понял, что спесивые аристократы не просто признали его равным, но и поставили в первый ряд среди родовой знати. «Никто не должен спросить: почему сын медника держится князем… – услышал он издалека назидание дяди Джимшида, и сам ответил старому мелику и себе самому: – Теперь никто и не спросит…»

– Твое имя, – продолжал Панчулидзев, – будет вечно стоять в веках, как эта башня, что встретили мы на пути к победе.

Он показал за спину, где, невидимый в черноте сентябрьской ночи, возносился на высоту сорок саженей огромный столб, поставленный, говорили, еще во времена Александра Великого.

Валериан кивнул старому воину, показывая, что оценил его похвалу.

– Ваше сиятельство, – заговорил граф Симонич, командир Грузинцев. – Нам бы сняться с лагеря да двинуться в Елизаветполь. Большой успех, надо бы развить его поскорей.

– Это Ганнибалу говорили, что он-де не умеет пользоваться победой, – рассмеялся Валериан, вспомнив рассказы Софьи. – Но, господа, у нас другой случай. Ночью входить в незнакомый город, теряться в узких улочках, рискуя ежеминутно попасть в засаду!.. Нет, нет и нет. Дадим людям передохнуть, а поутру, по первому свету, по холодку и кинемся к Елизаветполю.

– Они успеют подготовиться, – продолжал настаивать подполковник.

– Кто? Амир-хан мертв. Мамед-мирза напуган, думаю, до смерти. Кто командует гарнизоном в Гяндже? Назар-Али-хан? Я слышал о нем. Думаю, что он поспешит доставить сына Аббаса-Мирзы живого, невредимого и – чисто вымытого.

Офицеры расхохотались.

– В самом деле, господа, – продолжил Валериан, – разойдемся и мы. Четыре-пять часов сна, и на марш с новыми силами…

Лагерь победителей затихал понемногу, а в роще у берега Орлов и Поспелов при свете круглой луны копали могилу Изотову. Унтер стоял в яме уже по пояс и сильными взмахами рубил шанцевой лопаткой твердую землю.

– Все, Алеша, выравнивай.

Орлов выпрыгнул на поверхность, отер тряпкой потное тело, надел рубаху, мундир и прошел туда, где у ствола чинары лежало замотанное в шинель тело товарища. Воротник закрывал лицо, а полы доходили гиганту едва ли до середины бедер.

– Не ладно, оно, – заговорил Орлов, – и гроб смастерить не из чего, и батюшки нет в отряде… Ладно – как уж сумеем.

Он встал в ногах Осипа, словно самому себе приказав – «смирно», и продолжил, поднимая лицо к звездному небу:

– Господи! Прими душу раба твоего рядового Изотова… Знаю, умер без покаяния, да времени ему в сражении не хватило, товарища, видишь, спасал, Алешку нашего молодого… Прими его, Господи!.. Прошу тебя: пусти Осипа в царство свое по-хорошему. А то ведь, неровен час, осерчает, так ворота, поди, разнесет, да привратника повредит… Скрывать не буду, утаивать нечего, Господи, сам ведь знаешь – грешный был человек… Много на нем крови: и вражеской, и невинной… Но воин же, не монах! Солдат русской армии!.. А не тобой ли сказано: аще кто положит живот за други своя…

С минуту он стоял молча. А после просто сказал:

– Прощай, Осип!

Вдвоем они аккуратно спустили тело Изотова в яму, и шмыгающий Алешка стал забрасывать могилу землей. Орлов же отошел в сторону – связать крест из присмотренных им уже стволиков, однако, их нужно было еще и срубить, и окорить…

Глава пятая

I

Едва увидев за спиной адъютанта, входившего в кабинет Новицкого, Ермолов вскочил, быстро обошел, почти обежал стол и облапил Сергея за плечи.

– Ну, здравствуй, гусар! Ох, до чего же тонок ты стал! Ветром не качает хворостинушку?!

– Пригибает, Алексей Петрович!.. – засмеялся Новицкий, стараясь не показать командующему, как больно ему в этих дружеских лапах. – Пригибает порой до самой земли. Но мы такие – не переломимся.

– Точно, точно! – раскатился смехом Ермолов. – Такие, как ты, всегда поднимаются. Ну садись, гусар! Сюда – здесь удобнее будет.

Он показал Новицкому на глубокое кресло с высокими подлокотниками и вернулся на свое место. Сел, уставил локти в столешницу и опер подбородок на сжатые кулаки.

– О делах я наслышан. Князь Меншиков мне тут более трех часов рисовал картинки ваших злоключений. О персидских интригах рассказывал и о твоих геройствах… Как, кстати, болезнь твоя? Прошла?

– Отступила, – коротко ответил Сергей, понимая, что командующего Кавказским корпусом не слишком занимают личные проблемы одного из своих подчиненных.

Ермолов покрутил головой.

– Желтую лихорадку перебороть – это, гусар, пожалуй, сложнее, чем персов. Что отступила, это отлично. Но не давайся ей больше в осаду! Слышишь?!

– Я постараюсь, – совершенно серьезно ответил Новицкий.

– Он постарается, – фыркнул Ермолов. – Забыл уже, как во фронте надлежит рявкать. Ладно, сиди, я так пошутил. А вот орел, что из самого Санкт-Петербурга к нам прилетел, шутить не будет, как я. Клюнет сразу и не то что до крови, а до смерти. Генерал-адъютант Иван Федорович Паскевич. Слыхал о таком, а?

– Знакомы никогда не были, а слышать, конечно, слышал, – осторожно ответил Новицкий. – Он также был на турецкой кампании. Той, что закончилась перед самой наполеоновской. Служил при Михельсоне, Прозоровском, Багратионе, Каменском. Был послан с поручением в Стамбул, исполнил и сумел воротиться, ускользнув от турецкой стражи. При Кутузове командовал полком, потом отдельным отрядом. Храбр, распорядителен, предприимчив.

– Вот-вот, – подхватил Ермолов. – И Раевский о нем такого же мнения. Он же при Салтановке целый день французов удерживал. А я помню его при Бородино. Тогда он с дивизией при батарее Раевского насмерть держался. Но после этого, братец, пятнадцать лет пролетело. И теперь он прибыл сюда с особыми полномочиями. О чем тебе, должно быть, уже известно.

– Ваше Превосходительство… – начал было Новицкий, выбираясь из кресла, но Ермолов сердито мотнул головой, так что львиная грива его встопорщилась.

– Сиди, гусар, смирно! Ни в чем я тебя, – он сделал особенное ударение на тебя, – не подозреваю и не обвиняю. Знаю, давно знаю, какую ты службу несешь, и уверен, что делаешь ее честно. Но кто-то здесь за каждым шагом моим следит и шлет в Петербург депеши одну за другой. А оттуда проверяющие зачастили один другого настырнее и пронырливей. А что проверять – как горы пушками будим да персов на штык принимаем? Нет – пытаются они докопаться до самой сути: а удобно ли будет им в моем кресле сидеть? Что генералу Дибичу, что генералу Паскевичу. Ладно, поглядим еще, как Россия на двух ваньках выедет.

Новицкий не стал удерживать улыбку, понимая, что командующий ждет такой реакции на свой каламбур. Оба столичных гостя были тезки – генерал Иван Иванович Дибич и генерал Иван Федорович Паскевич.

Ермолов также заулыбался, но как-то криво, и тут же стер усмешку с лица своей мясистой ладонью.

– Давай о делах, гусар. Не сплетничать я тебя сюда вызвал. Хочу, чтобы отправился ты в передовой наш отряд к однополчанину твоему. Здоровье позволяет?

– А я его и спрашивать не собираюсь, – совершенно серьезно ответил Новицкий.

Ермолов оглядел его внимательно и, не спеша, кивнул, будто признавал основательность ответа своего визави.

– Ты, я думаю, уже знаешь, что Мадатов наш учинил очередное лихое дело.

– Не только я, Алексей Петрович. Весь корпус, весь Тифлис лишь об этом говорят.

– Да – с тремя тысячами опрокинул двенадцать, наголову разбил, уничтожил. А на следующий день кинулся к Елизаветполю, персов выгнал, татарам же напомнил, кто здесь хозяин. Что важно – Аббас-Мирза снял осаду с Шуши… А что тебе об этом известно?

Новицкий спокойно встретил испытующий взгляд командующего.

– То же самое, что и вам, Ваше Превосходительство. Мои источники сообщают, что персы отошли от Шуши, не оставив даже заградительного отряда. И теперь всеми силами спускаются к Елизаветполю.

Ермолов вскочил и быстро прошел от стола до стены, а там развернулся к Сергею.

– Сиди, говорю! – прикрикнул он, заметив, что Новицкий пытается приподняться. – Мне, знаешь ли, гусар, на ходу думается легче… Так, говоришь, даже двух батальонов не оставил он под Шушей?! Значит, боится. И Реута он боится, и, конечно, Мадатова. Один больше месяца крепость удерживал, другой его авангард в пыль дорожную стер. Теперь, мыслю я, Аббас-Мирза все поставит на одно решительное сражение. И нам расстроить шахского сына никак невозможно.

– В каком смысле? – осторожно поинтересовался Новицкий.

– А в таком, что не будем мы уклоняться от боя, встретимся и решим – мы или они управляться будут здесь, за Кавказом.

– Конечно же, мы, – спокойно заметил Новицкий.

– И я думаю, что уходить нам отсюда никак нельзя. Сколько наших могил уже здесь отрыто. А сколько еще отрывать придется. Твой отец, Новицкий, здесь лег, значит, считай, ты уже здешний. И народ этот никак нельзя оставлять на расправу персам и туркам. Они, может быть, этого еще сами не понимают, но у них – грузин, армян, татар – выбор маленький. Россия, Иран или Турция.

– Европейцы сюда уже пробираются, – вставил Сергей.

– Ты еще сказал бы американцы, – отрезал Ермолов. – Европе эти места без надобности. Присылают эмиссаров народ возмущать, чтобы мы здесь поглубже завязли.

– Англичане боятся за Индию.

– Это я понимаю. Сам ходил вместе с Зубовым. Да слышал, как Павел Петрович казаков вокруг Каспия посылал. Но боле, уверен, ни один государь наш не сподвигнется на подобную авантюру. Нам не нужна Индия, нам не нужен Иран, не нужна Анатолия. Но те области, что лежат перед Кавказским хребтом, должны быть нашими. Им просто некуда больше деваться. Кавказский хребет – естественная граница России. А защищать свои границы лучше с внешней их стороны. И мы сейчас здесь должны приложить все усилия, чтобы отогнать персов. Татар они пока не трогают, но христиан будут резать без жалости. А коли разгорится здесь, то полыхнет и у Каспия, и у Терека, и по Кубани покатится к Азовскому морю, в Крым. Бить надо, бить, Новицкий, беспощадно и быстро.

Он замолчал и остановился посередь комнаты, опустив голову, уронив тяжелый подбородок на грудь. Сергей тоже не осмелился заговорить, прервать молчание, понимая, что командующий Кавказским корпусом слушает сейчас лишь самого себя. Наконец Ермолов встрепенулся и заговорил снова, уже тише и медленнее.

– Руки мои связаны, понимаешь, гусар? Прислали генерала петербургского, гвардейца, паркетчика с предписанием взять под себя весь Кавказский корпус. Мои полки заберет, кляузник. По уму да по справедливости вести войско на Аббаса должен был князь Мадатов. Победившего полководца не меняют, не отставляют. Я сильный отряд ему собирался отправить. Один Ширванский полк двух других стоит, а то и трех. С такими силами Мадатов не то что Мамедку, а и самого Аббаса погонит прочь. Да вот незадача – принесло этого гвардианца. Задержись он еще на неделю, Мадатов возглавил бы войско. А сейчас – генерал-адъютант Паскевич поведет нас на персов.

Ударение в фамилии генерала Ермолов поставил на первый слог, так что она прозвучало как оскорбление.

Сергей заворочался в кресле.

– Но… Ваше Превосходительство… Алексей Петрович… может, оно к лучшему…

Ермолова словно выдернули из забытья. Он вскинул свою гордую голову и забасил негодующе:

– Что лучше?! Где лучше?! Ты к чему это, гусар, а?!

– Я к тому, Алексей Петрович, – принялся объясняться Новицкий, – что присланный из Петербурга генерал-адъютант Паскевич опыта сражений с персами не имеет, мест здешних не знает, полкам практически не знаком. Оставленный на самого себя, он…

– Таких дров наломает, гусар, а?! – подхватил живо Ермолов.

Видно было, что идея, подсказанная Новицким, его немало развеселила.

– В самом деле, пустить его на свободу, он так здесь накуролесит, что придется его снова в Петербург отзывать. Ему не то что с Аббасом не совладать, его любой хан опрокинет. Из тех, что нынче на прежние места пробираются, – что Сурхай, что Мустафа, что Гуссейн…

Он снова зашагал по комнате.

– Да, да, тогда они там, – Ермолов махнул рукой на север, – поймут, что Ваньки эти их никак уж не вывезут.

Он засмеялся резко, высоко, почти визгливо, радуясь грубоватой собственной шутке. И вдруг, остановившись, резко развернулся к Новицкому и впечатал кулак правой руки в раскрытую ладонь левой.

– Ну а кто же, спрошу тебя, от этой пертурбации в выигрыше останется? Персы! Аббас-Мирза! То-то, гусар! Понимаешь, что значит – сражение проиграть? Это не только твоей карьере угроза, это смерть для тысяч людей. Смерть ненужная, зряшная. Помнишь, мы с тобой по лагерю бродили перед Парос-аулом?[35]

– Такое, Алексей Петрович, не забывается, – почтительно и твердо ответил Сергей.

– Вот и помни, о чем мы тогда говорили. Полководец за все в ответе – до самого последнего мальчишки в обозе… Нет, я не дам Паскевичу моих людей положить. Я отправлю с ним лучших моих генералов. Мадатов уже под Елизаветполем, а с отрядом отправится Вельяминов. Вдвоем они этого паркетчика из любой ямы вытащат.

Новицкий откашлялся. Ермолов, огибая стол, поднял голову.

– Что там еще, гусар?

– Алексей Александрович Вельяминов выполнит любое ваше распоряжение. Что же касается князя…

– А что Мадатов? До сих пор исполнял все быстро, со рвением.

– До сих пор, Ваше Превосходительство, он не был поставлен в такие условия. Вы же знаете, Алексей Петрович, – очередное производство ему задержали. А князь – человек с большими амбициями.

– Да уж не большими, чем у всех нас, – проворчал угрюмо Ермолов.

– Но прибавьте сюда горячность чисто восточную. Только вообразите: он выиграл такое сражение, чувствует себя спасителем Тифлиса и Грузии. Резонно рассчитывает получить подкрепление, развить успех, может быть, выиграть всю кампанию. И вдруг – его подчиняют, даже не вам, а совершенно незнакомому ему человеку.

Ермолов помотал головой.

– Ну, знаешь ли, для человека служивого ситуация обыкновенная. Если всем нам воздавали должное за наши заслуги, то… Но в главном ты прав: может, может он взъерепениться. Был бы наш князь такой… – Ермолов замялся, подыскивая подходящее слово, не нашел и только ладонью нарисовал в воздухе извилистую замысловатую линию… – Тогда можно было бы ему приказать, показать выгоду и в этом положении дел. Но он же рыцарь! Благородное существо! Я его так Закревскому[36] рекомендовал в письмах. Сначала с усмешкой, а потом уже и совершенно серьезно. Не только по рождению, а по характеру благороден. То едет на встречу с мятежниками один, без оружия; то отпускает пленных женщин без всякого выкупа; то вдруг милует половину разбойников, что сам же и захватил… Знаешь, гусар, такие люди опасны. Опасны тем, что совершенно непредсказуемы. Кто знает, что ему почудится за очередным поворотом… Вот потому-то я тебя и позвал. Сначала хотел, чтобы только письмо мое свез и передал его князю из рук в руки. Я, видишь ли, сейчас уже не на каждого могу положиться. Но раз уж мы с тобой так в одну сторону смотрим, прошу: приготовь ему на словах резон убедительный. Чин, орден – это пустое: не поверит Мадатов и не поймет. Думай, гусар, думай. Дней пять у тебя еще точно есть – думай…

II

Утром двенадцатого сентября тысяча восемьсот двадцать шестого года отряд генерала Мадатова вышел из Елизаветполя и построился, ожидая прибытия новых сил из Тифлиса и нового же командующего. Еще с вечера Валериан отправил квартирмейстерскую команду – разбить лагерь и подготовить встречу генерал-лейтенанта Паскевича.

Два последних дня шел сильный дождь, но сегодня облака разогнало ветром еще с полуночи, и солнце старательно сушило промокшую землю. Тонкие струйки пара поднимались чуть выше лошадиных бабок, смешивались, сплетались, расплывались, и серая вьющаяся подушка висела над полем. Издали казалось, что люди, животные, повозки, палатки, орудия не опираются на землю, а прорастают из нее, подобно деревьям, кустам и скалам.

Вороной оскользнулся и фыркнул, будто бы извиняясь. Валериан потрепал жеребца по шее, ободряя умного и чуткого зверя. Трое суток люди отдыхали, отходя после Шамхорской битвы, и следовало, пожалуй, еще продлить отдых дня на два, на три. Но так мог думать князь Валериан Григорьевич, рачительный хозяин Закавказских провинций. Генерал Мадатов знал, что у него нет больше и лишнего часа.

Он вошел в Елизаветполь в полдень следующего дня после сражения при Шамхоре. Вошел без единого выстрела тремя пехотными колоннами, в которые выстроил свои батальоны. Один раз только отряду пришлось остановиться в виду городских стен, когда навстречу ему вышла процессия христианских священников. Армяне, грузины в белых одеждах несли навстречу русскому войску кресты и хоругви.

Валериан поднял руку, давая команду стоять, спрыгнул с коня, кинул поводья Василию и пошел навстречу вышедшим к нему людям. Шедший в первом ряду невысокий плотный старик с замечательным, словно вырезанным из камня лицом вдруг упал на колени и обнял ноги русского генерала. Валериан смутился, подхватил священника под локоть и потянул вверх.

– Ну что ты! Что ты! – приговаривал он укоризненно.

– Ты не знаешь, – шепнул ему старик, поднимаясь. – Ты не знаешь, что здесь было.

– Больше не будет, – уверенно обещал Валериан.

Лицо священника исказилось, он опустил веки, словно намереваясь удержать слезы. Но две крупные капли все же выскользнули по одной с каждой стороны и поползли по щекам, окаймленным белой окладистой бородой.

– Верю тебе, – произнес он тихо, а потом, обернувшись, закричал сильным молодым голосом. – Кгчах, генерал Мадатов!

– Кгчах, Мадатов! – подхватила толпа.

«Молодец, Мадатов!» – летело над Елизаветполем, над всем Закавказьем, и Валериан, не стесняясь никем, расплылся в широкой улыбке.

Все следующие дни Валериан проводил в седле. Ему сообщили, что Аббас-Мирза уводит войско от Шуши и направляется к Елизаветполю. Шестьдесят тысяч человек собирались всей массой своей навалиться на три тысячи русских. Но Валериан даже не думал о неудаче и не допускал такие разговоры среди офицеров. Разбив Мамед-мирзу с Амир-ханом, он сделался вдруг совершенно уверен в собственных силах. До Шамхора он еще сетовал, конечно, наедине с собой, что Ермолов оставался в Тифлисе, тогда как одно его появление могло одушевить свои войска и смутить персов. Теперь он знал: и его имя так же действует и на своих, и на чужих. В эти дни он даже хотел, чтобы Ермолов так и остался в Грузии. Пусть бы командующий только собрал подкрепление, направил бы их скорым маршем к Елизаветполю, а уже здесь он, Мадатов, сам сумеет распорядиться войском. Он объездил окрестности города, выбирая место, где мог бы встретить персов. Где можно будет поставить тех, кто у него уже под рукой, а где можно расширить фронт, имея в виду подходящие батальоны. Валериан знал, что уничтожит Аббаса-Мирзу, иного исхода он не мог себе и представить. Он уже понял, что судьба предназначала его именно для этого часа. Берегла его в десятках сражений, вела его, закаляла, напутствовала. Он и только лишь он должен был сделаться спасителем Закавказья. И когда ему стали поступать донесения о том, что командующий персов медлит, поздно снимается с лагеря, двигается осторожно, становится на ночь рано и укрепляется очень старательно, тогда он понял, что и Аббас верит в его, Валериана, победу. Боится его, Мадатова, трусит, имея у себя двадцать человек на одного русского. И тогда Валериан понял, что он уже выиграл и второе сражение, и всю кампанию в целом. И он позволил своим мечтам заноситься куда выше Карабахского плоскогорья, перелететь снеговые вершины Большого Кавказа, допустил их парить над широкими и медленными русскими реками. Допустил их повернуть на Запад, мимо столицы Российской империи, над европейскими городами, в которые он входил всего лишь пятнадцать лет назад…

Но позавчера прискакал десяток казаков, и урядник вручил ему пакет, скрепленный хорошо знакомой печатью. Генерал Ермолов извещал генерала Мадатова, что обещанные подкрепления направляются скорым маршем к Елизаветполю. Но с ними движется и генерал Паскевич, только что прибывший из Петербурга. Более того, именно ему, генералу Паскевичу, и надлежит командовать сводным отрядом…

Они стояли часа два с половиной, пока прискакавший разъезд казаков не возвестил, что – идут. И почти сразу же показался эскадрон нижегородских драгун – авангард сил, прибывших из Тифлиса. А через полчаса подъехал и сам генерал Паскевич.

Он двигался шагом, окруженный свитой штаб-офицеров, среди которых Валериан с удивлением увидел и Вельяминова. Со всех сторон Паскевича прикрывали драгуны, образовавшие плотный квадрат. Внешние ряды держали наготове сабли, внутренние – карабины, снятые с панталёров[37].

Генерал Шабельский[38], командир Нижегородцев, проехал мимо Мадатова, отсалютовав ему мрачно и коротко. Валериан сделал было попытку пробиться к Паскевичу, но никто не скомандовал драгунам расступиться. Тащиться же сбоку, а тем более сзади Валериан не желал. Он хлестнул вороного и поскакал рысью к большой палатке, ранее приготовленной для командующего. Паскевич продолжал ехать шагом, внимательно разглядывая шеренги Херсонцев, Грузинцев, егерей, выстроенных на встречу.

Напротив палатки, прямо напротив Мадатова драгуны остановились. Паскевич подъехал к Валериану, уже стоявшему на земле, и спустился с седла. Его красивое лицо несколько отяжелело за те десять лет, что прошли со дня их последней встречи в Санкт-Петербурге, щеки обвисли, а уголки четко вырезанного, чувственного рта опустились. В седле, заметил Валериан, он держался неплохо для пехотного офицера, но было заметно, что долгий переход верхом его утомил. Он был мрачен и нервно похлопывал хлыстом по голенищу высокого сапога.

Паскевич ответил на приветствие генерала Мадатова, но, не протянув руки, заговорил вдруг бурно и раздраженно:

– Я неприятно удивлен, генерал! В каком виде находятся ваши войска?! Это ли парадная форма, в которой положено приветствовать командующего?!

Валериан был столь ошарашен неожиданным натиском, что не мог подыскать ответа достойного. Ни слова о Шамхоре, никакого упоминания о Елизаветполе, о Шуше. «А имеет ли понятие этот петербургский пришелец, – мелькнуло у него в голове, – знает ли он вообще что-нибудь о земле, расположенной за Кавказским хребтом? Понимает ли он, что такое боевые действия в Азии?..»

Паскевич же продолжал изливать накопившийся гнев, все повышая голос:

– Это солдаты российской армии?! Что за опорки у них на ногах, что за кацавейки вместо мундиров?!

– Чувяки, – начал было Валериан, но командующий тут же перебил его, не собираясь выслушивать оправдания:

– Тюфяки?! Да-да, именно тюфяки, а не егеря, не мушкетеры. Я проверял по пути, как они умеют совершать элементарные перестроения. Это же срам, господа! Из колонны в каре, из каре в колонну они перебираются в течение месяца! Вы думаете, неприятельская конница будет ждать, пока последний солдат займет свое место?!

«Пока не ждали – ни мы их, ни они нас, – опять ответил Валериан, не разжимая губ. – Это же не пруссак и не француз – это черкесы, дагестанцы и персы. И много ли тебе поможет каре в лесу, среди деревьев, среди густого подлеска…»

– Я не знаю, как можно вести в сражение это первобытное стадо! Государь рассчитывает на нас, на Кавказский корпус. Он надеется, что мы сумеем вытеснить вторгнувшегося врага.

«Да, и мы двигаемся не к Тифлису, а от него. Подожди, не торопись, присмотрись к нам, дай и нам к тебе приглядеться…»

– Я поражен существующими здесь порядками. Майор егерского полка вдруг получает под команду батальон карабинеров, которых совсем не знает…

«Это он о Клюки фон Клюгенау. Клюки не вернулся в Шушу, а получил под начало шесть рот другого полка. Но такому офицеру достаточно несколько дней, чтобы самому привыкнуть к новому месту и приучить к себе подчиненных. Но ведь и вы, Ваше Превосходительство, получили вдруг даже не батальон, а корпус…»

Но тут Паскевич, сам что-то сообразив, вдруг умолк, отвернулся от Мадатова, не прощаясь, и быстрым шагом проследовал внутрь полотняного дома. За ним ринулась свита, в которой Валериан заметил Сергея Новицкого, истончавшего, высохшего, но, безусловно, живого.

Вельяминов задержался перед Валерианом и в безмолвии развел руки, поднял плечи и брови. Затем скрылся за пологом тента. Валериан шагнул было следом, но вдруг остановился, скрипнул зубами и пошел прочь, туда, где Василий держал вороного.

Между тем подходила пехота. Солдаты Ширванского полка, карабинеры, егеря сорок первого, херсонцы, остававшиеся в Тифлисе, шли легко, весело, перекликались с егерями же, грузинцами, херсонцами отряда Мадатова. Офицеры, видя, что генералы разошлись по палаткам, не одергивали нижних чинов да сами кричали из рядов, если видели вдруг в стоящих шеренгах своих хороших знакомых.

Батальон Херсонского полка проходил мимо херсонцев, выстроенных для встречи.

– Ну что? – кричали вновь прибывшие. – Как они, персиянцы? Говорят, тучею дуют?

– Дуют, дуют, – отвечали победители при Шамхоре. – Да только в другую сторону.

– А в какую другую? – закричал ражий весельчак. – Покажи мне, чтобы я в иную не побежал.

– Да тебе, Сидоркин, только в одну сторону нужно! – кричали херсонцу. – Туда, где бабы!

Хохотали идущие шеренги, стоящие, смеялся со всеми и сам Сидоркин, широко разевая щербатый рот и смахивая поминутно пот, катящийся на глаза из-под козырька кивера.

Вдруг он увидел Орлова. Тот стоял на правом фланге первой шеренги своей роты и молча, без улыбки, оглядывал проходящих мимо товарищей, изредка кивая особенно знакомым ему солдатам и унтерам.

– Орлов! Эй, Орлов! – завопил неугомонный Сидоркин. – Здорово, унтер! И тебе, молодой, здорово! А куда Изотыча дели?

Он, как и все в полку, привык видеть эту троицу вместе.

Орлов сжал зубы, вытянулся и расправил плечи, чувствуя, как дрожит прижавшийся к нему Лешка Поспелов.

– Орлов! – закричал Сидоркин еще громче, срываясь на фальцет в конце выдоха. – Где Изотов?!

Батальон, маршируя, уносил его от Орлова все дальше, он изгибался, выворачивая шею, пытаясь рассмотреть сурового унтера, напрягался, стараясь поймать ответ и холодея внутри, понимая еще не умом, но сердцем, что может узнать он о судьбе приятеля.

– Орлов! – заорал Сидоркин, надсаживаясь что было мочи. – Где Осип?

Он запнулся, замедлил шаг, и кто-то в следующей шеренге пихнул его в спину, беззлобно, но сильно, так что Сидоркин проскочил полторы-две сажени махом.

– Иди, иди! – проворчали сзади. – Чего митусишься?! Не понял еще, где твой Осип? Да там же, где и мы будем. Кто завтра, кто через день…

Сидоркин стал прямо и двинулся вперед, подравнивая шаг под идущих справа и слева. Лицо его почернело от горя и ярости, а пальцы, впившиеся в приклад, казалось, могли расщепить старое дерево не хуже долота или стамески…

Через несколько часов прибывшие войска поставили палатки, равняясь на уже стоящие, и, разбившись по артелям, варили обед. Новицкий ехал по лагерю, разглядывая слабенькие костры, нагревавшие огромные котлы, из которых питалась целая рота. По недостатку топлива в цене были каждая щепочка, каждый прутик, и котлы не висели над бледным пламенем, но прямо садились в него, приплющивая огонь широким чугунным днищем.

Доехав до палатки Мадатова, он спустился на землю и привязал поводья к столбику, врытому слева от входа. Вороного зверя, на котором ездил генерал, не было видно, и Сергей на миг испугался, что опоздал, но тут же откуда-то из-за тента послышалось ржание, похожее больше на рык. Жеребец почуял рыжую кобылу, на которой приехал Новицкий.

Ни часового, ни адъютантов у входа не было видно. Один только Василий сидел на земле, подстелив под себя кусок пестрой тряпки, подогнув ноги, и чинил какой-то элемент формы. Закончил стежок, закрепил аккуратно иголку, поднялся.

– Как прикажете доложить?

– Скажи, что надворный советник Новицкий просит принять его с письмами из Тифлиса.

Василий вгляделся в него и вдруг совершенно по-бабьи всплеснул руками.

– Ваше благородие… Сергей Алексаныч… Ай, не узнал… Долго жить будете…

– Надеюсь, Василий, надеюсь, – усмехнулся Новицкий, глядя вслед денщику, проворно нырнувшему за опущенный полог.

А всего лишь полминуты спустя и сам он уже шагнул в приоткрытую щель, торопясь поскорей скрыться от лучей раскаленного солнца, повисшего над равниной. Мадатов ожидал его стоя, и, только Сергей появился, шагнул навстречу, и крепко схватил за плечи.

– Рад, рад видеть тебя живым. Но – пожелтел, исхудал! Счастливчик ты, Новицкий, что из такой болезни все-таки выбрался! Ну а сейчас откуда? Куда?

– Да вот выезжал за лагерь. Повидал кое-кого. Решил по пути к вам наведаться, передать письмо.

Мадатов впился в него острым колючим взглядом.

– Ну?! Что же доносят?

– Да все то же, ваше сиятельство. Аббас ушел от Шуши и всей армией движется к Елизаветполю. Идет крайне медленно, осторожничает, держит все силы свои в кулаке. Но завтра уже будет здесь.

– Завтра, – отозвался Мадатов эхом и на несколько мгновений задумался, словно повернув глаза внутрь; однако же быстро встряхнулся. – Ну, да это уже и не мне решать. Говоришь, письма?!

Валериан взял у Новицкого три пакета, скрепленных разными печатями, и быстро взглянул на почерк. Одно было от Софьи, и он отложил его на кусок доски, закрепленной на двух чурбачках, заменявшей ему стол. Он решил, что с женой поговорит позже, когда решит остальные дела и останется с нею наедине.

Второе было из штаба, надписанное ровной, привычной к перу рукой. Он знал, что в нем: официальное уведомление в том, что ему, генерал-майору Мадатову, надлежит поступить под команду генерал-лейтенанта Паскевича. Он фыркнул и небрежно отбросил пакет на застеленную складную койку. Третье пришло ему от Ермолова. Он разорвал плотную провощенную бумагу вместе с суровыми нитками, развернул бумагу и подставил лист под небольшой конус света, проникавший в крохотное отверстие, прорезанное вверху полотняной стены.

Командующий писал, что счастлив был известию о Шамхорской победе, что еще раз уверился в способности его, генерала Мадатова, превосходить любые, самые неблагоприятные обстоятельства. Читать такое было приятно, но привычно. Подобные письма Ермолов посылал в ответ на реляцию о каждом успешном деле. Сколько их было за минувшие десять лет кавказской службы, Валериан не смог бы ответить даже и приблизительно: дюжина? полторы? две? Отдельные сражения и походы сплелись в его памяти в единую цепь действий, которые, в сущности, и составляли всю его жизнь.

Но далее за привычными полуофициальными фразами вдруг следовала горькая сентенция о том, что своих зачастую опасаться следует больше, чем чужих, и побеждать их куда труднее. Но в следующем абзаце Ермолов, словно бы спохватившись, принялся убеждать Валериана не принимать случившееся чересчур близко к его большому горячему сердцу, взглянуть на случившееся как на… случайность, обычную и неизбежную в их общем деле.

«Таковы уж причуды воинского счастья, князь!» – восклицал Ермолов, и Валериан тут сделал паузу, усмехнулся, покрутил головой и продолжал читать дальше:

«Не оскорбляйтесь, Ваше Сиятельство, что Вы лишаетесь случая быть начальником отряда, тогда как предлежит ему назначение блистательное. Конечно, это не сделает Вам удовольствие, но случай сей не последний, и Вы, без сомнения, успеете показать, сколько давнее пребывание Ваше здесь, столько знание неприятеля и здешних народов может принести пользы службе государя. Употребите теперь деятельность Вашу и помогайте всеми силами новому начальнику, который по незнанию свойств здешних народов будет иметь нужду в Вашей опытности. Обстоятельства таковы, что мы все должны действовать великодушно…»

Последнее слово поразило Валериана. Он перечитал предложение еще раз и убедился, что ошибся при беглом взгляде. Единодушно, действовать единодушно, вот как заключал пассаж свой Ермолов. Слова великодушие не было в его обыденном словаре.

Валериан сложил лист, тщательно разгладил его по сгибам и положил на импровизированный стол, накрыв им письмо от Софьи.

– Я благодарен Алексею Петровичу за все теплые слова, что мне довелось от него услышать, – начал он медленно, оглядываясь через плечо на Новицкого. – И в другом положении я, разумеется, принял бы над собой команду любого… не только…

Он запнулся, не решаясь произнести слова, что подкатывались ему на язык, и, не желая затруднять себя, подыскивая более подходящие к месту эпитеты. Разозлился на самого же себя и хлопнул тяжелой ладонью по листкам, над которыми трудился до прихода Новицкого.

– Вот, сочиняю рапорт об отставке своей по причине единственной – нездоровья. Я болен, Новицкий! Да, можешь вообразить – болен! Так и передай Алексею Петровичу: генерал-майор Мадатов – болен! У меня кровохарканье! Грудной кашель и боли в сердце! Пожалуйте убедиться, господин надворный советник!

Он выхватил из рукава черкески носовой платок тонкой дорогой ткани, подаренный, видимо, Софьей Александровной. Скомканная материя на треть была окрашена красным от кровавых поплёвков. Валериан развернул ее и потряс перед едва не отпрянувшим Новицким.

– Алексей Петрович выдернул меня, почитай, из госпиталя. Некому больше было прикрыть Тифлис, кроме больного Мадатова. И он сделал то, о чем его просили, что от него ждали. С тремя тысячами человек я разгромил Мамед-мирзу, я не пустил его в Грузию! А теперь я возвращаюсь на воды. Прибыл новый начальник, молодой и здоровый. И он лучше меня знает, как справиться с Аббасом-Мирзой и его многотысячным войском.

– Он ваш ровесник, ваше сиятельство, – тихо заметил Сергей, воспользовавшись первой же паузой. – И он никогда не был за Кавказским хребтом.

– О возрасте судят не по годам, а по амбициям, – выпалил Мадатов фразу, которой Новицкий никак не мог от него ожидать. – И уж коли государь прислал его сюда командовать нашим корпусом, стало быть, уверен, что генерал Паскевич управится с персидской армией лучше кого другого.

– Командующий не может драться один. Ему нужны помощники: генералы, офицеры, солдаты.

Валериан смерил Новицкого взглядом, хотел было сказать нечто резкое и обидное, но сдержался, вздохнул и отвернулся к оконцу. Он представил вдруг на мгновение, как славно было бы утром в Горячеводске поскакать втроем в степь: он, Василий и Софья в амазонке на смирной выезженной лошади, что он сам подготовил ей, приучил ходить под дамским седлом.

– Я устал, Новицкий, – произнес он глухо, едва размыкая губы. – Я служу уже двадцать семь лет. Я дрался с турками, французами, поляками, саксонцами, с каждым из народов, что пришел в Россию вместе с Наполеоном. Я усмирял табасаранцев, аварцев, казикумукцев. Я громил разбойничьи шайки в Карабахском ханстве, Шекинском, Ширванском. Да, я был ранен только единожды, под Лейпцигом, где чуть не лишился руки. И я теперь остановил персов в двух-трех днях от Тифлиса, заставил их снять осаду с Шушинской крепости и спуститься всей армией на равнину. И что же…

Он сделал паузу, и Сергей было решил, что Мадатов снова начнет говорить о новом командующем и о своих обидах. Но тот лишь приподнял плечи и продолжил размеренным, бесцветным голосом:

– Я совершил все, что мог, Новицкий. Все, что был должен. Теперь войско остается в надежных руках, а я возвращаюсь лечиться. Еще раз прошу – передай Алексею Петровичу мою благодарность и мои сожаления.

– Алексей Петрович… – начал было Сергей.

– Что такое? – обернулся к нему Мадатов.

Новицкий собрался с духом и мыслями.

– Алексей Петрович просил передать вам, ваше сиятельство, кое-что на словах. То, что он никак не мог доверить бумаге.

– Но решился доверить тебе, – хмыкнул Мадатов. – Однако продолжай, Новицкий, что же умолк?

– Знаю, князь, что поступили с вами несправедливо: обошли и чином, и назначением, – начал Сергей тихо и медленно, но постепенно голос его окреп, зазвучал объемно и сильно, словно не он сам произносил придуманные слова, а из самых глубин его существа взревел вдруг грозный и свирепый Ярмул-паша, Алексей Петрович Ермолов. – Но что же делать, ваше сиятельство, если в мире этом достигают одни дураки и мерзавцы. Скорблю и я вместе с вами. Да будь на то одна моя личная воля, завтра уже бросил бы все и уехал к себе в Тверскую. Пусть владеют всем и командуют, пусть на деле покажут – чего стоят их эполеты! Все бы бросил, обо всем бы забыл без сожаления, ровно как ваше сиятельство, понимаю, и вы… Но армия, князь!.. Грузия! Россия! Солдаты!..

Голос Новицкого задрожал и треснул, словно он взял слишком высокую ноту. Он замолчал было, но вдруг, по наитию, добавил тихо и укоризненно:

– Ведь стыдно будет, ваше сиятельство! Стыдно!

Валериан вздрогнул. Неожиданно вместо выжженных солнцем степей, тесных ущелий, снеговых гор ему привиделась холодная вымокшая болотистая равнина за Минском[39]. И щелястый навес над длинным дощатым столом, уставленным кружками да бутылками. И офицеры Александрийского гусарского, поминающие храброго Кульнева, и генерал Ланской, еще живой, еще в силе и славе, произносит последний тост, вколачивая в хмельные и бесшабашные головы то самое слово, что напомнил ему нынче Новицкий, тогда еще не надворный советник, а гусарский штабс-ротмистр.

Валериан сцепил руки, и мышцы на плечах его вздулись, едва не разрывая старое обветшавшее полотно.

– Уйди, Новицкий, уйди! – выдавил он, боясь обернуться.

Но вместе с угрозой Сергею почудилось в голосе князя чувство, которое он меньше всего ожидал обнаружить в генерале Мадатове. Он поклонился безмолвно, глядя в широкую мощную твердую спину, поворотился и вышел…

III

Паскевич собрал военный совет вечером того же дня. В большой шатровой палатке командующего собрались его помощники, командиры полков, отдельных батальонов, все, кто мог и имел право высказывать суждение о ближайшем будущем русской армии в Закавказье. Среди прочих Валериан увидел Новицкого. Господин надворный советник сидел в торце импровизированного стола, в дальнем его конце, как раз напротив командующего. Сидящие уже на лавке потеснились было, освобождая генералу Мадатову место слева от Паскевича, но Валериан помотал головой и, перешагнув доску, опустился в самой середине, рядом с Шабельским. Вельяминов, заметил он с неудовольствием, сидел по правую руку от генерал-адъютанта.

Валериан появился последним, но Паскевич не стал ему выговаривать. После дневного взрыва Иван Федорович, словно выпустив пары, распиравшие его тело, высох, посуровел, сделался даже с виду сдержанней. Другие мысли занимали его. Он подождал, пока Валериан опустится, кивнул ему коротко и придвинул к себе бумажки, на которых была набросана первая речь в роли командующего здешнего войска.

– Господа! – начал он звучным, хорошо поставленным и отработанным генеральским баритоном. – Я собрал вас на совет, чтобы окончательно решить наши шаги в самом ближайшем будущем. Главный вопрос я бы поставил так: давать ли нам решительное сражение персам. Нам достоверно известно…

Паскевич взял паузу и взглянул через весь стол на Новицкого, едва освещенного стоящим перед ним шандалом и больше походившего на собственную же тень. Сергей Александрович приподнялся и коротко поклонился, что должно было означать подтверждение.

– Нам достоверно известно, – повторил командующий, – что Аббас-Мирза отвел армию свою от Шуши и спускается к Елизаветполю. То есть навстречу нам. Движется медленно, осторожно, но завтра окажется в пределах артиллерийского выстрела. С ним до шестидесяти тысяч войска. Восемнадцать батальонов…

Он пригнулся к бумагам и поднес ближе свечку, чтобы разобрать неизвестное слово.

– Восемнадцать батальонов сарбазов, то есть пехоты. Два батальона джамбазов, то есть гвардии. До тридцати тысяч конницы. Двадцать пять полевых орудий плюс полк горной артиллерии – фальконеты, укрепленные на верблюдах… Наши силы…

Паскевич поднял голову и обвел глазами присутствующих генералов, полковников, майоров, что и представляли вживую ту самую русскую силу.

– Ширванский полк полковника Грекова…

Коренастый усатый Греков, сидевший слева от Валериана, неуклюже привстал, повертел головой по сторонам и нырнул обратно на лавку.

– Грузинский полк полковника графа Симонича… Херсонский полк полковника Ромашина… Сорок первый егерский полковника Попова… Батальон карабинерского полка под командованием майора Клюки фон Клюгенау… Нижегородский драгунский полк генерала Шабельского… Два казачьих полка майоров Костина и Иловайского… Грузинская и армянская милиции… Четыре артиллерийских дивизиона…

Командующий выпрямился и медленно обвел глазами присутствующих, призывая их быть предельно внимательными к следующим его словам. Убедившись, что все лица повернуты в его сторону, Паскевич подытожил сказанное, отстукивая мерный ритм костяшками пальцев.

– Итого мы имеем в общем – до восьми тысяч пехоты… Полторы тысячи всадников… двадцать два орудия… То есть чуть больше десяти тысяч… Против шестидесяти у Аббаса-Мирзы…

Валериан подумал, что соотношение сил разве что несколько хуже того, что было у него неделю назад при Шамхоре. Десять тысяч – кулак увесистый, и с ним можно, пожалуй, драться и против более сильной армии. Но мысль свою развить не успел, поскольку командующий продолжил:

– В настоящих условиях, учитывая соотношение сил, неудивительно, что Аббас-Мирза ищет сражения. Он рассчитывает в генеральной схватке решить задачу своей кампании в целом: раздавить нашу армию и расчистить путь на Тифлис. Тем самым лишив нас плодов Шамхорской победы.

Он со значением поглядел на Валериана, и тот, как и другие, коротко, на мгновение, но согнул шею.

– Считаю, что нам нет смысла идти навстречу желаниям неприятеля. Напротив, по моему убеждению, следует оставить нынешний лагерь, отвести армию к Елизаветполю, занять и укрепить крепость. Там мы сможем остановить персов и продержать их в бездействии до подхода подкреплений. Защищался же полковник Реут более месяца… Впрочем, я жду от каждого из вас, господа, четкого обоснованного суждения: давать ли генеральное сражение персам, удержать ли их перед крепостью, а может быть, отыщется третий вариант действий, пока не видимый нами. Слушаю вас, господа. Начинайте. Кто первый?

Валериан подумал, что по всем правилам военных советов первым высказывается самый младший по чину и должности. В противном случае майорам и полковникам трудно будет противоречить генерал-лейтенантам. Сейчас Паскевич прямо пошел против установившегося обычая, дал понять, что он против сражения. И пожалуй, остальные примкнут к мнению командующего, объявив свое согласие хотя бы безмолвием.

Клюки разглядывал щербатый край доски, служившей столешницей, граф Симонич уже преданно заглядывал в глаза новому командующему, драгун Шабельский недовольно сопел у плеча, но никак не собирался обнародовать свою точку зрения. Валериан встретился взглядом с Ромашиным, тот тяжко вздохнул и опустил голову.

«Стыдно, гусары, стыдно!» – услышал вдруг Валериан укоризненный голос и понял, что слышит себя самого. Молодого полковника, призывающего в атаку Александрийских гусар. «Бог мой, – подумал он, – как давно это было! Полтора десятилетия просвистело над головой. Чего я тогда опасался? Смерти? Никогда не думал о ней всерьез? Гнева начальства? А что Чичагов или Ланжерон поскакали бы вместо меня на кирасир полковника Дюбуа? Что же грозит мне теперь? Еще раз задержат чин? Снимут с должности? Отправят в отставку? Велика ли потеря по сравнению с армией. Эполеты против жизни солдат, офицеров… И не только своих же товарищей… Стыдно, генерал-майор князь Мадатов, стыдно!..»

И он начал говорить прежде, чем осознал, что голос, поднявшийся над столом, уже его собственный.

– Я согласен с тем, что риск генерального сражения велик. Особенно учитывая соотношение сил. Но еще опаснее нам уклоняться от боя. Да, заперевшись в крепости, захватив город, мы перекроем персам главную дорогу в Грузию. Но будет ли Аббас долго сидеть под стенами? Он уже ошибся с Шушей и не повторит собственную оплошность. Немало есть в окрестностях троп и через Карабах, и через Кахетию, немало найдется в здешних местах людей, что согласны послужить персам хотя бы проводниками. Аббас обойдет нас и двинется на Тифлис, а мы останемся здесь стреноженные, как кони на пастбище. И кто переймет персов далее? Давыдов? У него отряд раз в пять меньше нашего, и он из последних сил удерживает Эриванского хана.

Валериан остановился перевести дыхание и взглянул на Паскевича. Тот сидел, набычившись, опустив голову, упираясь кулаками в разбросанные листы. «Он уже все решил, – мелькнула мысль. – По крайней мере со мной. Ну да и…» Он загремел снова.

– Но предположим, что Аббас все же окажется столь туп, что станет перед городом неподвижно. Любое промедление сейчас играет на персов. Провинции еще выжидают. Они услышали о Шамхоре и хотят посмотреть – чья же возьмет. Но Суркай уже снова движется в Казикумух. Я прав?

Валериан посмотрел на Новицкого, и тот согласно кивнул.

– Три ночи назад прошел Кубу и начал подниматься к Хозреку.

– Вот-вот, а дальше Авария, которая тоже мечтает отомстить нам за поражение под Лавашами[40]. Если заполыхает Кавказ, мы все сгорим здесь, рядом с Курой. И еще одно – Реут в Шуше мог рассчитывать на помощь, что придет из Тифлиса. Нам ожидать подкреплений неоткуда. Мы – все, что есть в России здесь и сейчас. Я уверен, что мы должны принимать бой. И более того – атаковать сами.

Он оборвал сам себя на высокой ноте и выпрямил спину.

– Но наши силы, ваше сиятельство, – начал несколько робко Симонич; полковник уже вполне переметнулся на сторону генерала Паскевича и старался проявить свое усердие на глазах будущего командующего корпусом. – Какое превосходство у персов. Да они задавят нас одной массой.

– У Котляревского при Асландузе соотношение казалось еще худшим, – отрезал Валериан. – Однако же он опрокинул того же Аббаса-Мирзу. Да и мы с вами, граф, при Шамхоре тоже не считали противника.

Паскевич поднял голову и пристально посмотрел на Мадатова. И взгляд его в полумраке шатра, едва освещенного несколькими свечами, показался Валериану столь же темным, сколь и его собственное будущее.

– Итак, мы поняли, что генерал Мадатов предлагает решительное сражение. Какие еще существуют точки зрения, господа?

Алексей Александрович Вельяминов понял еще в Тифлисе, что время Ермолова на Кавказе прошло и более не вернется. С новым государем судьба империи поворачивалась, увлекая за собой каждого человека. Во всяком случае тех, кто оказывался в поле внимания государства. С новой эпохой приходили новые люди, вытесняя на обочину тех, кто не был готов следовать им. С точки зрения карьеры, он это хорошо понимал, куда выгодней было принять сторону пришлого генерала. Его успехи, его удача потащат за собой все окружение; а в случае провала один он, генерал Паскевич, окажется виноватым перед Санкт-Петербургом.

Но генерал Вельяминов четверть века отдал русской армии, и военное дело стало не просто его профессией, а частью его существа. Он уперся кулаками в стол, как совсем недавно Паскевич, и заговорил мрачно, тяжело, глядя поверх голов туда, где в полутора десятках верст грузно ворочалась персидская армия.

– Я полностью согласен с генералом Мадатовым. К сказанному могу добавить только, что, заперевшись в городе, мы лишаем себя одного из наших важнейших тактических преимуществ – энергии штыкового удара.

Вельяминов замолчал. Паскевич, уже не спрашивая, повел взгляд вокруг стола, и все собравшиеся в шатре кивали, показывая, что солидарны с генералами Мадатовым и Вельяминовым. Все – Шабельский, Греков, Попов, Ромашин, Новицкий, казаки, артиллеристы, все офицеры Ермоловской выучки. Даже Симонич, покрутив головой, возвел глаза к полотняной крыше и вздохнул, показывая, что и для него дело превыше всего.

– Решено!

Паскевич хлопнул ладонью по столу и поднялся.

– Завтра мы дадим персам сражение, которого они так добиваются. Господа Вельяминов и Мадатов, через час жду от вас диспозицию. Остальные свободны. Готовьте войска.

Офицеры также вскочили и заторопились к выходу. Вельяминов пробился к Валериану и положил тому руку на плечо у эполета.

– Рано радуетесь, князь. Подождите. Вот поколотят нас завтра, достанется на орехи именно вам и мне.

Валериан вывернул шею и свирепо усмехнулся в лицо начальнику штаба Кавказского корпуса.

– А вот это завтра мы и узнаем. Командиры полков, – повысил он голос, – прикажите выдать людям двойную порцию водки!

– И трубите отбой! – добавил столь же решительно Вельяминов. – Всем отдыхать. Подъем в четыре. Надо успеть подойти туда затемно…

Глава шестая

I

Персы появились, когда солнце уже довольно поднялось над горизонтом и палило почти в полную свою силу. Показались, как всегда бывает, мгновенно и неожиданно, хотя тысячи пар глаз, десятки подзорных труб выглядывали их с мучительным напряжением. Еще секунду назад равнина была чиста, и вдруг она зачернела, покрылась массой людей, животных и орудий. И вся эта масса быстро расходилась по сторонам, захватывая пространство вправо и влево, насколько хватало взгляда, и так же споро приближалась к русскому войску.

Через четверть часа Валериан уже наверняка мог оценить и планы, и намерения Аббаса-Мирзы. Командующий армией неприятеля решил в полной мере использовать свое превосходство в силе. Он выставил в одну линию восемнадцать батальонов сарбазов, «головой играющих» пехотинцев, растянув их, как только мог. В разрывах стояли орудия группами по три и четыре ствола. Всего в первой линии Мадатов насчитал двадцать пять пушек.

Кавалерию Валериан оценил тысяч в тридцать. Конники вились и клубились, поднимая тучи красноватой пыли; шах-заде разделил их на две примерно равные части и поставил прикрывать оба фланга. Во второй линии персов шли части горной артиллерии – сотни верблюдов, несших на специальных седлах бронзовые фальконеты, орудия небольшие, но способные выбрасывать десятки свинцовых пуль. Где-то вдали оставался резерв Аббаса-Мирзы. Валериан предполагал, что тот непременно удержит при себе два батальона гвардии джамбазов – «душой играющих», и сколько там у него было эскадронов кавалерии, обученной европейскими инструкторами. По тому, что он видел год назад у Худоперинского моста, Мадатов заключил, что регулярной конницы у персов никак не больше четырех тысяч.

Намерения же наследника персидского трона были просты, но основательны. Насиб-султанэ предполагал воспользоваться своим шестикратным перевесом в численности, охватить русских с флангов и раздавить их, оказавшихся в кольце, навалившись всей массой своего войска. Валериан подумал, что, будь он на месте Аббаса-Мирзы, тоже, наверное, не стал бы искать сложных путей к победе, выбрав самый простой и короткий. Но никогда бы он не стал так рисковать, растягивая первую линию, истончая ее почти до прозрачности. Слабый центр у неприятеля – вот что сразу заметил Валериан. «И не похоже, – заметил он себе самому, – чтобы особенно были усилены фланги».

Паскевич же, посоветовавшись с ним и Вельяминовым, напротив поставил русский отряд компактно, словно бы сжав одним кулаком. В первой линии стали полки Ширванский, Грузинский, Херсонский. В центре между ними выставила жерла артиллерийская батарея; двенадцать орудий, также готовых обрушить картечь, гранаты и ядра едва ли не в одну точку. Во вторую линию стали егеря и карабинеры. Два каре, по две роты в каждом, выдвинулись на флангах уступами, готовые принять на себя удар вражеской кавалерии. Нижегородский драгунский полк оказался в третьей линии, а батальон гренадеров и еще шесть орудий русский командующий оставил в резерве.

Десять тысяч против шестидесяти. Восемнадцать орудий против двадцати пяти полевых, и кто считал, сколько там верблюдов ревело и бесновалось, вырываясь из рук прислуги. Превосходство персов в коннице было просто ошеломляющим: оставив в стороне резерв – драгун Шабельского, казаки и милиция, которую Мадатов привел из Тифлиса, взятые вместе, едва ли насчитывали одиннадцать сотен. И эту малость пришлось еще делить надвое и ставить по флангам.

На одно короткое мгновение Валериан ощутил вдруг ледяной комок где-то чуть выше пупка и чуть было не пожалел, что так категорично и резко высказался вчера на совете. Но тут же решительно тряхнул головой, прогоняя ненужную мысль. «Яйца разбиты, пора жарить омлет», – сказал он себе и вдруг почувствовал, как пересохший рот наполняется слюной при одном воспоминании о еде; о блюде, к которому пристрастился, когда стоял вместе с Воронцовым в Париже.

Паскевич отошел в сторону от штабных офицеров и, вдавив окуляр подзорной трубы в правую глазницу, водил зрительным прибором по всему фронту надвигающейся армии Аббаса-Мирзы. Валериан недоумевал – что же командующий надеется высмотреть в боевых порядках персов, за их линиями. Разве только рассчитывает встретиться взглядом с иранским принцем, прочитать его мысли. Но о чем сейчас было расспрашивать и своих, и чужих? Единственное возвышение на поле заняли русские. Вельяминов поднял войска еще затемно, торопясь успеть к месту будущего сражения раньше противника. Но теперь и пехота могла атаковать сверху вниз, набирая дополнительную энергию удара, и артиллерии легче становилось бросать снаряды через колонны своих батальонов. А дальше простиралась равнина почти совершенно плоская. Неглубокие овраги, в которых не скрыть движение даже пехотной роты; редкие невысокие холмы, за которыми вряд ли укроется даже эскадрон кавалерии. На одном из таких пригорков и стоял шатер насиб-султанэ. Валериан вдруг подумал – где же сейчас потрепанный им при Шамхоре Мамед-мирза? Стоит рядом с отцом в толпе разряженных вельмож или же продавливает своей тушей спину бедной лошади, готовясь рубить побежавших русских?..

«Не получишь такого удовольствия, щенок!» – пообещал врагу Валериан и пошел по направлению к командующему. Не дойдя пяти саженей до застывшей спины генерал-адъютанта, повернул и, так же сцепив сзади ладони, направился к штабу. Опять-таки не дойдя, остановился и посмотрел на Паскевича.

Между тем фронт персов замер на расстоянии чуть больше версты. Масса чужой пехоты, заполонившая всю равнину, в самом деле могла смутить непривычного человека. «А как бы вы себя чувствовали на месте Паскевича?» – спросил себя Валериан почему-то голосом Сергея Новицкого и ответил себе самому, смешивая сожаление и злость, что на месте Паскевича ему уже не бывать.

Он снова оказался рядом со штабом. Тишина упала на поле такая, что слышно было лишь, как звенят в траве энергичные кузнечики, не утомившиеся пока жарой. Вельяминов поймал взгляд Валериана и едва заметно пожал плечами. Мадатов развернулся на каблуках и энергично пошел к Паскевичу.

– Ваше превосходительство! – сказал он, глядя прямо в скошенный затылок, прикрытый надвинутой треуголкой. – Не прикажете ли начать? А то ведь эта золотая сволочь нас шапками закидает.

Паскевич обернулся к нему, опустив руку с трубой вдоль бедра. Несколько мгновений они смотрели друг другу в глаза, и за эти секунды Валериан успел узнать все о будущей своей судьбе, во всяком случае, в том, что касалось военной карьеры. Но именно сейчас личная жизнь беспокоила его меньше всего.

Командующий хотел сказать что-то резкое, но сдержался, прикусил пухлую губу, обнажив самые кончики белых, крепких зубов, и замер. А потом, указав на противника повелительным жестом, произнес ясным и твердым голосом:

– Начинайте, князь! С Богом!..

Валериан, придерживая шашку, пустился широким шагом, почти бегом, к вороному, которого держал под уздцы Василий. Увидев торопящегося к нему хозяина, жеребец вскинул крупную голову и заржал, совершенно довольный. Валериан, не останавливаясь, замахал Вельяминову, и тот так же поспешил подняться в седло.

Уже верхами оба генерала съехались и еще раз наскоро проговорили обязанности и ответственность. Вельяминов занимается артиллерией, третьей линией и резервом; Мадатов отправляется в первую линию и ведет за собой вторую. Подробно они расписали диспозицию еще до полуночи, и, по мнению Валериана, долго толковать тут было и не о чем. Мадатов готовился было уже отъехать, как вдруг, повинуясь вспыхнувшему неожиданно чувству, обернулся и крепко стиснул ладонь Вельяминова, которую тот в тот же момент выкинул ему навстречу. Они скрестили руки, словно вдруг решив помериться силой, и, едва не уперевшись лбами, несколько долгих мгновений глядели глаза в глаза. Подчинившись тому же внутреннему импульсу, Валериан в самый последний момент, перед тем как ослабить хватку, подмигнул Вельяминову, будто уговаривая такого же, как он сам, мальчишку пуститься на очередную проказу. И ему показалось, что по сухому тонкогубому лицу генерала-плижера, рыжего генерала вдруг промелькнула тень искренней, сердечной улыбки.

Расстояние в сотню саженей вороной одолел в десяток секунд. Персидская армия остановилась к этому времени, закрыв совершенно горизонт, и, протянувшись через всю долину, соединила отроги Карабахских гор и предгорья Кавказа, переметнувшиеся за Куру. Огромная дуга воинства Аббаса-Мирзы готовилась охватить крошечный русский отряд с обоих флангов, намереваясь сокрушить нас, смять, уничтожить.

Мадатов остановил жеребца боком к передовой линии и легко, словно в юности, подскочил кверху, став на седло обеими ступнями прочно. В первой линии стояли три колонны: херсонцы полковника Ромашина, ширванцы полковника Грекова и грузинцы графа Симонича. К ним и обращался Валериан, подымая голос над полем будущего сражения:

– Солдаты! Друзья мои!..

Он вдруг вспомнил, как уговаривал александрийских гусар под Борисовым, как боялся, что не найдет верные слова, что не пойдут за ним эскадроны, и – сам поразился своей бесшабашной уверенности в эту секунду.

– Солдаты! – повторил он, объединяя в одном звании и низших чинов, и унтеров, и обер-, и штаб-офицеров. – Верные мои товарищи! Перед нами враг!

Он, не глядя, кинул руку назад, показывая на роившиеся у него за спиной тучи сарбазов.

– Мощный, сильный, жестокий и наглый враг! Но мы уверены, что победим! Уверены, потому что нам есть что и кого защищать! Мы не одни и деремся не только за свои жизни. За нами Грузия!.. За нами Кавказ!.. За нами Россия!..

Он помедлил, пытаясь припомнить, не упустил ли чего-либо в спешке. Решил, что прокричал уже все нужные нынче слова, и добавил только, уже не так форсируя голос:

– Командиры полков! Прикажите людям снять ранцы!

Прыгнул на землю, уверенно спружинив коленями. Вороного подхватил Василий и повел в сторону.

Солдаты полков первой линии шеренга за шеренгой отбегали в сторону, стаскивали с плеч лямки заплечных мешков и складывали заспинный груз в кучу. Живые вернутся победителями и заберут оставленное имущество, а мертвым и побежденным лишняя ноша уже не нужна.

Валериан прошел к херсонцам, поздоровался за руку с Ромашиным и стал с ним рядом, обнажив шашку. Все приказы уже были отданы, все слова сказаны, оставалось лишь действовать. По прошлому опыту дружинника в отряде деда Джимшида, командира роты в батальоне Буткова, командира эскадрона в полку Ланского он знал, что никакие убеждения, награды, розги, шпицрутены, даже пуля не понуждают так солдата идти вперед, как пример командира, рвущегося в самую гущу боя. Он взглянул на тьмы, тьмы и тьмы персов, заполонивших равнину, и ему показалось, что темная линия войска Аббаса-Мирзы зашевелилась и продвинулась несколько ближе.

– Ваше превосходительство! – услышал он справа хрипловатый густой голос. – Прощеньица просим, но интересуюсь спросить: как же так – вы и в пехоте?!

Валериан обернулся, раздосадованный и тем, что оторвали его от мыслей, и тем, что низший чин осмелился заговорить с ним во фронте. Но, едва увидев, кто его окликнул, расслабился и усмехнулся. Таким солдатам он прощал все, ну – практически все. Он помнил этого сурового кряжистого унтера еще по сражению под Хозреком и сам бы повесил ему на грудь крестик солдатского Георгия, если бы тот уже не был отмечен этой наградой.

– А я, Орлов, – объяснил унтер-офицеру генерал-майор князь Мадатов, – вступил в службу подпрапорщиком в гренадерском полку. Гвардии Преображенском. Слыхал? Да потом еще егерем верстами у Дуная кружил. Вот, видишь, и пригодилась наука.

Он отвернулся, пригляделся к лохматой туче персидского войска, что грозно нависала над небольшим русским отрядом, и хотя медленно, но неуклонно продвигалась вперед. Встряхнулся и бросил Ромашину:

– Начинайте, полковник!

Ромашин вытянулся, приподнимаясь на носках, взмахнул шашкой и закричал, запел на высокой ноте, раскатываясь на гласной:

– По-о-олк!

– По-о-олк! – вторил ему граф Симонич.

– По-о-олк! – отозвался подполковник Греков.

– Марш! – слитно ударили командиры полков Херсонского, Ширванского, Грузинского.

И тут же резким стаккато пробежались по натянутой коже барабанные палочки. Три полковые колонны зашевелились и, сдвинувшись с места волевым усилием командиров, медленно покатились вперед.

Генерал Вельяминов стоял верхом у батареи и руководил огнем артиллерий так же спокойно, как если бы сидел в деревянном кресле за столом в штабе корпуса. Двенадцать пушек отряда, разделившись на три дивизиона, били по очереди через головы штурмовых колонн первой линии. Вельяминов знал, что после каждого залпа в линии вражеской армии появляются страшные бреши. Но пока пороховой дым рассеивался, неприятельские раны успевали затянуться, и Алексей Александрович видел вдали все ту же стену, составленную из человеческих тел, сурово щетинившуюся отточенной сталью.

Артиллерия Аббаса-Мирзы тоже начала посылать гранаты и ядра. Одно ударилось в землю у ног кобылы Вельяминова и запрыгало дальше чугунным тяжелым мячиком. Лошадь нервно перебрала ногами, и всадник ободряюще похлопал ее по шее. Уже и фальконеты верблюжьей артиллерии принялись осыпать пулями наступающих русских. Животные ревели, стоя на коленях, вытягивали шеи, стараясь отвернуться от дымящих и гремящих чудовищ, притороченных к их горбам.

Персидская граната лопнула, не долетев, подняв с места удара ошметки земли и мелкие камушки, сыпанувшие по наступающим шеренгам. И тут же вдогон снаряду уже свинцовыми прутьями хлестнул по русским рой пулек, посланных фальконетом горной артиллерии. Закричали люди, падая на твердую землю; барабаны на миг сбились с ритма, но тут же выправились и затрещали угрюмо, выводя угрожающие слова:

– Бу-де-те – у-би-ты! Бу-де-те – у-би-ты!..

«Кому они каркают, сучьи дети? – подумал Валериан. – Неужели своим же?»

Он измерил взглядом дистанцию до персов, накатывавшихся навстречу, и пошел быстрее, подчиняясь знакомому импульсу боя, уже поднимавшемуся к сердцу. Колонны потянулись за ним, и барабаны радостно зарокотали в новом темпе.

– Бу-де-те – у-би-ты! Бу-де-те – у-би-ты!.. Все – ос-та-не-те-сь здесь!..

Годы службы приучили Валериана не пригибаться при выстрелах, не кланяться свистящим пулям. При новом залпе чужой артиллерии он только приподнял чуть плечи и упрямо наклонил голову, словно набычился. А идущий справа ражий унтер Орлов вдруг охнул и мешком осел вниз. Валериан поймал движение боковым зрением и, задержавшись на мгновение, нагнулся и выхватил ружье из ладоней, раскрывшихся словно бы нехотя. Бросил шашку в ножны и вскинул ружье, оперев ложе солдатского оружия на генеральские эполеты.

– Бу-де-те – у-би-ты! Бу-де-те – у-би-ты! Все ос-та-не-тесь здесь!..

Вельяминов наблюдал, как удаляются от него колонны, и прикинул в уме, что через два залпа придется переносить огонь дальше. Он подумал, что, может быть, стоит отдать приказ немедля и потревожить персидскую легкую артиллерию, что безостановочно била по русским колоннам, осыпая их смертоносным градом.

Шестьдесят тысяч против двенадцати? Что толку лупить ядрами прямо по фронту, когда образовавшиеся бреши тут же заполняются ступившими вперед из задней шеренги. Он вдруг подумал, что с тем же успехом его двенадцатифунтовые могли бы бить по валам, накатывающимся на берег из моря. На мгновение вода расступается перед падающим ядром и тут же смыкается, не оставляя никакого следа человеческого усилия. «Прилив времени, – подумал Алексей Александрович, усмехнувшись. – Ни Клаузевиц, ни Жомини никогда не имели дело со временем. Враг страшный, против которого бессильны увертки тактики и стратегии. Можно только держаться и надеяться, что когда-нибудь череда валов вдруг отхлынет и можно будет как-то занять освободившееся место…»

Треуголка слетела у него с головы, будто бы какой-то невежа сорвал ее в приступе неуместного мальчишеского веселья. Оказавшийся рядом артиллерийский поручик подхватил шляпу с земли, осторожно стряхнул с нее пыль обшлагом мундира, впрочем, тоже уже закопченного, и подал Вельяминову. Тот расправил убор, покосившись на пулевое отверстие, зиявшее под верхним углом, надел и, еще расправляя, вдруг закричал в полный голос. Огромная масса конницы выдвигалась из-за правого рога персидской пехоты. Намерения ее были очевидны: пройти вдоль горных уступов и, развернувшись, навалиться массой на левый наш фланг.

Офицеры подхватили команду, прислуга забегала, занося лафеты, разворачивая жерла орудий…

– Бу-де-те – у-би-ты! Бу-де-те – у-би-ты!.. – продолжали угрожать барабаны. – Все – ос-та-не-тесь здесь!..

Полковник Ромашин вдруг схватился за лицо и закричал отчаянно высоким голосом. Тыльная сторона ладоней мигом окрасилась кровью. Офицер постоял две-три секунды, раскачиваясь, а потом рухнул со всего роста, гулко ударив своим большим телом об убитую землю. Солдаты замялись, не решаясь переступить тело своего командира.

– Сомкнись! – гаркнул Валериан, с трудом задавив желание броситься к человеку, с которым столько верст прошел по военным тропам Кавказа.

Молодой круглолицый солдат, ставший на место Орлова, подался к генералу, прижимаясь будто бы жеребенок-стригунок к опытному вожаку табуна.

– Бу-де-те – у-би-ты! Бу-де-те – у-би-ты!.. – частили барабанные палочки.

И персы уже приближались неудержимо, все убыстряя шаг. Валериан уже явственно видел их лица под высокими бараньими шапками, мрачные усатые физиономии, распяленные в воинственном кличе.

– На руку! – скомандовал Валериан и сам четко исполнил приемы, затверженные еще четверть века назад.

Все три атакующие колонны словно встопорщились стальной щетиной

– Бу-де-те – у-би-ты! Бу-де-те – у-би-ты!.. Все – ос-та-не-тесь здесь!.. – рокотали барабаны совсем уже нестерпимо.

До неприятеля оставалось чуть более десяти саженей.

– Вперед! – загремел Валериан, чувствуя, что голос его перекрывает все остальные звуки. – Ура-а!!!

И сам побежал первым, ощущая с радостью, как послушно потянулось за ним тело колонны. Сбил в сторону штык перса, летевший ему в лицо, ударил сам, почувствовал сопротивление человеческой плоти, дернул оружие на себя, высвободил, прыгнул вперед и ударил снова, уже совершенно охваченный хорошо знакомым ритмом сражения…

II

Абдул-бек ехал впереди своих нукеров бок о бок с Мамед-мирзой. С того дня, как он выручил шахского внука, увез от наседающих казаков отряда Мадатова, тот не отпускал табасаранца, удерживая при себе, словно амулет против возможных несчастий.

Аббас-Мирза простил сыну поражение при Шамхоре. Опытный полководец знал, как быстро меняется военное счастье, и не видел никакого резона наказывать своего наследника слишком жестоко. Он видел, что тот и так переживает и позор своего бегства, и мученическую смерть наставника – Ахмед-хана-сардаря. Хотя когда Мамед-мирза показал на Абдул-бека и воскликнул: «Вот мой спаситель!», на один краткий миг наследник персидского трона заколебался. «Стоило ли спасать эту колышащуюся груду мяса? – мелькнуло у него в голове. – Может быть, лучше бросить его, как поживу, ненасытным врагам? И тогда Аллах, смилостивившись, даровал бы мне победу в обмен на такую жертву…»

Но тут же отогнал эту мысль как недостойную.

Зато Аббас-Мирза обратил гнев свой против Назар-Али-хана, коменданта Гянджи, отступившего перед Мадатовым. Его объявили ничтожным трусом, нарядили в женское платье, помазали седую бороду свернувшимся молоком, посадили на осла лицом к хвосту и провезли перед фронтом армии, выстроившейся для сражения. Об этом несчастьи храброго, опытного командира и беседовали дагестанец с персом, увлекая за собой многотысячную кавалерию правого фланга.

В нескольких сотнях саженей от них три плотные колонны русских упрямо и твердо впечатывали шаги в утоптанную землю долины. Они двигались в обратном направлении, нацелившись в центр гигантского полумесяца, в самую середину фронта Аббаса-Мирзы. Ружья плотно лежали на широких плечах солдат, и две с половиной тысячи штыков колыхались в воздухе, словно лапы сказочного чудовища, щетинящегося перед броском. То и дело в рядах атакующих колонн взвивалось темно-серое облачко: падало ядро или разрывалась граната. Абдул-бек знал, что в это мгновение страшно кричат люди, изуродованные горячим металлом, и каждый раз довольно щурился и усмехался, представляя мучения своего врага.

– Жалею об одном, – сказал вдруг Мамед-мирза. – Что с тобой, славный Абдул-бек, не пришли воины Дагестана.

– Я привел с собой хороших людей, – осторожно ответил табасаранец. – Искусных, храбрых и стойких.

– Но если бы их были не сотни, а тысячи, как ты обещал моему отцу, сейчас бы за нами скакали не три тысячи конных, а в два, может быть, в три раза больше.

Абдул-бек отклонился в сторону и сплюнул на землю.

– Я обещал Аббасу-Мирзе привести в его войско мужчин. Тогда я не мог еще знать, что аварцы и казикумухцы превратились в хныкающих старух. Их руки и сердца сделались подобны застывающему жиру.

– Колдовство? – покосился на него начальник конницы правого фланга.

Абдул-бек слишком поздно сообразил, что замечание о грудах жира тучный Мамед-мирза может принять на свой счет. Но оправдываться, поворачивать жеребца мысли вспять значило еще больше испортить неудобную ситуацию.

– Два великих кудесника явились к нам с севера, – сказал он мрачно, словно ударив наотмашь шашкой. – Два могущественных мага – Ярмул-паша и Мадат-паша. Их заклинания тяжелы, как свинец, и остры, подобно стали.

– Эти два металла умеют убеждать, – согласился Мамед-мирза. – Но ты забыл еще третий.

– Вместо мешков с золотом я привез только рассказы о подвалах, где они сохраняются тысячами.

– Отправленные наудачу монеты могут расплавиться в пожаре войны.

– Но люди больше верят тому, что видят и могут потрогать. Они побоялись уколоться о слишком острые штыки русских. Теперь затаились в своих ущельях и ждут того дня, когда кто-то из нас возьмет верх… Смотри, о Мамед-мирза, – крикнул табасаранец, обрывая свою же речь. – Они атакуют! Пока твой отец угадал!

Все три колонны русских полков уставили ружья и перешли на бег, набирая энергию перед столкновением с персидской пехотой.

– Хорошо шли, теперь хорошо дерутся, – заметил Мамед-мирза, наблюдая за рукопашной схваткой, закипевшей в центре позиции.

– И я могу спорить на своего Белого, что знаю человека, который повел их. Генерал Мадатов, тот самый, что опрокинул нас у Шамхора. Прошу тебя, славный Мамед-мирза, отдай мне его после сражения!

Шахский внук отвернулся, чтоб не видеть, как оскалилось хищно рябое лицо белада.

– Это будет твоя единственная награда? – осведомился он, уже уходя от беседы и оглядывая поле сражения.

– Да! – прохрипел Абдул-бек, задыхаясь от ненависти.

– Хорошо. Ты сказал, я запомнил. Но – нам пора.

Мамед-мирза приподнялся на стременах и завопил зычным голосом:

– Иншалла! За мной, храбрые воины! Убивайте неверных!

Три тысячи всадников Мамед-мирзы, яростно вопя, полосуя воздух изогнутыми саблями, обрушились на левый фланг русских. Роты карабинеров, прикрывавших здесь нашу позицию, дрогнули и смешались. Они потеряли строй, они смешались, они подались назад почти к самым пушкам, которыми командовал Вельяминов.

– Куда бежаль?! Пошоль назад! Стоять крепко! – вопил Клюки фон Клюгенау.

Он командовал батальоном карабинеров, но солдаты и офицеры не успели еще привыкнуть к новому командиру и не очень ему доверяли. И все-таки ему удалось собрать вокруг себя приблизительно полторы роты, выстроить их в каре и сдержать напор персидской конницы.

В эту паузу Вельяминов сумел развернуть пушки и приказал бить по кавалерии поверх голов карабинеров. Он вполне понял замысел Аббаса-Мирзы: дать первой линии русских увязнуть в штыковой схватке, потом бросить конницу на уязвимый фланг, смять охранение, прижать к горам и, навалившись всей массой, уничтожить небольшую армию, посмевшую перевалить Кавказские горы.

Алексей Александрович не мог видеть, насколько успешно пробиваются полки генерала Мадатова. Но он был намерен исполнить взятую на себя обязанность – удержать центр позиции. Про себя он решил, что если карабинеры побегут вовсе, если персы раздавят слабое каре Клюки, он, генерал Вельяминов, прикажет снизить прицел и бить прямой наводкой прямо в самую гущу боя. Впрочем, на этом участке будет уже не сражение, а резня. И какая разница, от чего умереть трусу – от чужой сабли или от своей же картечи? Будь что будет, но он, генерал Вельяминов, останется на своем месте до последнего заряда, до последней пули в его седельных пистолетах. А там уж пусть его судят люди, Бог, государь, Алексей Петрович Ермолов… Лошадь всхрапнула и попятилась, когда пуля ударила в камень рядом с ее копытом и отскочила, визжа от бессильной злобы. Вельяминов сжал бока животного коленями и потрепал по шее.

– Беглый огонь! – крикнул он артиллерийскому подполковнику. – И не уменьшайте прицела.

«Пока», – добавил он про себя.

Паскевич уже скакал сюда вместе со своим штабом. Он тоже вполне понял замысел командующего персов и оценил опасность фланговой атаки кавалерии. Сомнения его рассеялись с первыми залпами пушек. Теперь он точно знал, как ему надлежит действовать, и сделался совершенно спокоен, бодр и энергичен, каким его привыкли видеть товарищи по оружию, те, кто мог помнить его под Смоленском и при Бородино.

– Стоять! – гаркнул он бешено, поднимая над головой шпагу. – Куда пятитесь?! Забыли, как люди ходят?! Вперед и только вперед!

Ближние солдаты останавливались, придвигались к генеральской лошади, и так образовалось ядро, вокруг которого кристаллизовалась аморфная масса сбитых с позиции карабинеров. Иван Федорович наскоро выстроил колонну и сам повел ее дальше, на выручку фон Клюгенау.

Одновременно он выкрикнул короткое предсказание, и один из адъютантов, наспех притронувшись рукой к киверу, рванул поводья, развернул жеребца и погнал его с места галопом. Но не успел отскакать и пятидесяти саженей, как вдруг взмахнул руками, словно намереваясь отбить что-то невидимое, просвистевшее мимо, и спиною вперед полетел из седла вниз, на землю, убитую до твердости камня. Это заметил один лишь Новицкий.

Сергей повернул в сторону от колонны и подскакал к раненому офицеру. Спрыгнул на землю и, держа лошадь на поводу, нагнулся к поручику. Тот умирал. Два черных пятна расплывались по зеленому драгунскому мундиру; ниже колена правой ноги торчала, проткнув панталоны, кость, сломанная при падении. Сергей взял поручика за руку, намереваясь пощупать пульс, и тот, ощутив прикосновение, с усилием приподнял веки.

– Пожалуйста, поспешите… – он не говорил, а шептал, и Сергею пришлось еще более наклониться, почти приникнув к щеке говорящего. – Командующий… драгунам… атаковать…

– Я передам. Сейчас только позову доктора.

Сергей выпрямился, оглядываясь вокруг. «Какие здесь доктора?!» – прикрикнул он сам на себя. Перевязочный пункт на холме, за третьей линией, за драгунами. А здесь только пыль, пороховой дым клубами, свинец, сталь и смерть. Там, впереди, он не видел, но ощущал, неукротимый Мадатов ломится через центр войска Аббаса-Мирзы. Здесь Вельяминов с Паскевичем, напрягая все силы, удерживают слабый наш фланг. Все зависло в неустойчивом равновесии, и командующий прав: удар нескольких сотен драгун может решить сражение в нашу пользу.

– Не надо… доктора! – выкрикнул вдруг поручик; от страшного усилия на губах у него вздулся и лопнул розовый пузырь, и струйка крови потекла из уголка рта. – Надо… спешить!

– Я вернусь! – пообещал Новицкий, поднимаясь в седло, хотя знал, что вряд ли ему удастся это исполнить.

Найти нижегородцев было нетрудно. Полк стоял на пологом склоне, выстроившись в две линии по три эскадрона в каждой. Сергей погнал кобылу вдоль фронта, а генерал Шабельский, заметив скачущего всадника, сам выехал ему навстречу. Он знал Новицкого, встречал его у Ермолова, теперь у Паскевича, поэтому Сергей не тратил времени, представляясь.

– Командующий послал адъютанта, но тот тяжело ранен. Я привез сообщение. Противник теснит нас на левом фланге. Командующий предлагает вам атаковать.

Лицо Шабельского хищно ощерилось. Он развернул коня и погнал его рысью к центру фронта. Сергей держался рядом и слышал привычные слова строевых команд. Майоры и ротмистры, не дожидаясь приказа, сами ровняли шеренги, готовясь к давно ожидаемой ими атаке.

– Что еще просил передать командующий? – крикнул Шабельский, уносясь дальше.

Сергей натянул поводья, давая рыжей передохнуть и не желая более мешать командиру полка.

– Он сказал – истребите всех! – пустил он вдогон генералу первое, что подвернулось ему на язык; то единственное, что было в мыслях каждого из десятков тысяч людей, сошедшихся, столкнувшихся на равнине к востоку от древнего города Гянджа.

Шабельский довольно всхрапнул и унесся далее. Сергей видел, как он вертится перед фронтом, воздев к небу руку, свободно удерживающую тяжелый палаш.

– Драгуны!.. – доносились до Сергея отдельные слова. – Враг… без пощады… Бог и государь… Марш!

Генеральский приказ подхватили трубы, литавры. Четкая линия фронта Нижегородского драгунского полка качнулась, сдвинулась и направилась вниз, по ходу заворачивая налево. И Сергей вдруг понял, что и его захватывает это движение, набирающее энергию с каждым шагом. Он намеревался проскакать мимо, добраться до походного госпиталя и вернуться с санитарами к раненому адъютанту. Но было уже слишком поздно. Тяжелые драгунские лошади смяли бы его вместе с кобылой, вздумай он продвигаться поперек движения.

Сергей повернул кобылу и поехал в первых рядах атакующего полка чуть позади эскадронного командира. Сначала двигались шагом, потом постепенно перешли на быструю рысь.

Мамед-мирза, увидев надвигающуюся русскую кавалерию, принялся отгонять своих всадников от грозно ощетинившихся карабинеров, разворачивая их навстречу драгунам. И Сергей вдруг сообразил, что несется в конную атаку почти безоружным. Винтовка висела у него в чехле за спиной, но она была бесполезной в тесном строю; кинжалом, подарком Семена Атарщикова, он так и не научился пользоваться толком; ольстры, седельные кобуры, были пусты, поскольку пистолеты в горах не могли защитить владельца. Только один небольшой пистолет вроде дорожного Сергей постоянно носил под черкеской на всякий случай. И теперь одна-единственная пуля могла стать перед ним и смертью. Да и принести пользу она могла, только если выпустить ее в упор на расстоянии не более трех саженей.

А между тем обе конные массы сблизились. Огромный перс, закрывавший своей широкой грудью полнеба, летел прямо на Новицкого, яростно визжа и занося гигантскую саблю. Сергей знал по своему немалому опыту, что размеры противника увеличены его пылким воображением. Что и он, возможно, кажется этому коннику таким же великаном, спустившимся из заоблачных гор.

Он согнул руку с пистолетом, укрепив ее в локтевом суставе, и держал лошадь ровно, надеясь, что она не отпрянет в последний момент, не собьет ему прицел напрочь.

– Двенадцать… десять… восемь… шесть…

Он потянул за крючок. Выстрела он не услышал за лязгом и грохотом, с которым столкнулись две огромные массы конницы. Но на месте рта персидского всадника, где только что блестели крепкие желтые зубы, вдруг образовалась черная дыра, тут же залившаяся кровью. Перс опрокинулся навзничь, а Сергей, проносясь мимо, свободной левой рукой вырвал из разжавшейся ладони саблю. Бросил бесполезный уже пистолет за пазуху, перекинул трофейное оружие в правую руку, завопил нечто грозно-бессвязное и азартно ринулся в самую гущу кавалерийской схватки…

III

В четыре часа пополудни Новицкий ехал шагом, направляясь к Куракчайскому ущелью. Левая кисть его, державшая поводья, обмотана была куском лишней рубахи, когда-то белой, а теперь побуревшей от запекшейся крови. Правая рука бессильно свисала вдоль бока, а дальше продолжением ее раскачивалась кривая персидская сабля, прихваченная за красный темляк.

Сражение под Елизаветполем уже было выиграно нами решительно и бесповоротно. Трещали еще в отдалении ружейные выстрелы, проносились группы всадников – драгун, казаков, милиционеров, – но войско Аббаса-Мирзы, все его главные силы, все шестьдесят тысяч пеших и конных уже думали об одном: о спасении собственной жизни. А десять тысяч русских преследовали их, гнали, рубили и кололи нещадно.

Атака Нижегородского драгунского полка, в которой принял участие и Новицкий, сломала боевой дух персов. Конница Мамед-мирзы была опрокинута и истреблена на треть. Оставшиеся в живых унеслись так быстро, что смели по пути собственную пехоту. В эту брешь рванулись эскадроны Шабельского и очень скоро соединились с пехотными полками первой линии. Колонны, которые повел за собой Мадатов, прорвались через неприятельский центр и, разделившись надвое, погнали обескураженные батальоны сарбазов.

Аббас-Мирза еще пробовал выправить положение, бросив против нашего правого фланга свой резерв – батальоны джамбазов и несколько тысяч отборной конницы. Персидским гвардейцам удалось потеснить херсонский полк и казаков. Но потом пехота уперлась, не позволила персам прорваться в тыл русской позиции. А там уже Вельяминов развернул нижегородцев направо, приказав отразить новый опасный наскок неприятеля. Вслед же им послал карабинеров Клюки фон Клюгенау – отрезать увлекшихся атакой гвардейцев. Персы, заметив опасный маневр русской пехоты, даже не пытались отразить атаку драгун, а загодя показали им спины. На том сражение и закончилось. Началось избиение спасавшихся бегством.

В последней фазе сражения – кровавой и беспощадной – Сергей участвовать не хотел. Воспользовавшись своим свободным положением и штатским костюмом, он выехал из рядов нижегородцев и отправился на поиски раненого поручика, от которого перенял приказ командующего генералу Шабельскому. Он не надеялся спасти юношу, тот был слишком жестоко ранен, но Сергей обещал ему, что вернется, и намеревался сдержать данное слово.

Он помнил точку, где был сбит с лошади адъютант Паскевича, – дальше и левее батареи, которой управлял Вельяминов, но не нашел ни человека, ни трупа. Это обстоятельство его обнадежило – мертвые хранят свое место долго после окончания боя, но проверять свою догадку не стал. До перевязочного пункта было достаточно далеко, а сражение еще не закончилось. Новицкий повернул усталую лошадь и тронулся не спеша на восток, туда, где долина суживалась, переходя в каменистое ущелье, узкое горлышко, через которое пыталась улизнуть разбитая армия Аббаса-Мирзы.

Сергей не торопил лошадь, она и так достаточно набегалась за сегодняшний день, и животное двигалось неспешным и ровным шагом, аккуратно перешагивая тела. Сергей уже пересек невидимую границу, разделявшую поутру обе армии, ту линию, на которой столкнулись в яростной штыковой атаке батальоны персов и русских. И дальше путь его лежал в буквальном смысле слова по трупам. За четверть века без малого воинской службы Сергей так и не приучился наблюдать с равнодушием человеческие останки. Искалеченные, истерзанные тела, покрытые страшными ранами – колотыми, резаными, пулевыми, – не пугали его, но возмущали. Всю свою сознательную жизнь он силился отыскать причины, по которым молодые сильные люди вынуждены были убивать себе подобных, уничтожать их самыми изощренными методами, и никак не продвинулся далее пункта, на котором остановился более десяти лет назад. Тогда он принялся сочинять записки отставного штаб-ротмистра о двух кампаниях, в которых ему довелось участвовать. Но от тихого кабинетного занятия его отвлек Артемий Прокофьевич Георгиадис.

«Сначала познай себя, – укорил полковника русской армии, сотрудника секретной службы его собственный, хрипловатый внутренний голос. – Пойми, почему тебе не сидится за столом ни дома, ни в канцелярии. А тогда, возможно, сумеешь осознать побуждения и других людей, иного цвета кожи, разреза глаз, но думающих и чувствующих, как и ты сам…»

Садящееся за спиной Новицкого солнце отбрасывало длинную тень лошади с всадником. Косые лучи играли медными обручами на стволе искалеченной пушки, уткнувшейся дулом в землю. Здесь стояла персидская артиллерия, сюда прилетело удачно нацеленное ядро, выпущенное русским орудием.

Вдруг Сергею почудилось какое-то движение за разбитым лафетом. Он поддернул саблю, обхватив эфес отдохнувшими пальцами, и повернул рыжую, стараясь высмотреть, кто притаился за развороченными остатками пушки.

Там, привалившись к искореженному металлу, лежал персидский артиллерист. Он был, очевидно, тяжело ранен, но жив и постанывал сквозь сжатые зубы. Куртка его из темно-синего сукна была разодрана в клочья, и сквозь лохмотья Сергей видел ужасную рану. Панталоны перса, когда-то белые, теперь приняли цвет невообразимый, недоступный никакому словнику: все они были облеплены грязью, а от пояса до колен залиты еще и кровью. Также перепачкано, перемазано было лицо умирающего. Высокая баранья шапка лежала рядом, и на ней покоился небольшой пистолет, похожий на тот, что Новицкий держал за пазухой.

Сергей достал левой рукой перезаряженное оружие и, направляя лошадь одними коленями, осторожно поехал вокруг орудия. Он не отрывал глаз от перса, готовясь стрелять при первом его угрожающем движении. Но тот, видимо, боролся с болью и ничего не замечал из того, что творилось вокруг. Волосы раненого, грязные и взлохмаченные, все же, казалось, были светлее, чем можно было ожидать от выходца из Тебриза, Казвина, пришельца из Хорасана. Не открывая глаз, лежащий пробормотал несколько слов на языке, совсем не похожем на фарси или тюркский, и в этот момент Новицкий узнал его.

Он спрыгнул с лошади, обмотал повод вокруг расщепленного колесного обода и подбежал к Кемпбеллу. Тень его упала на лицо Ричарда, тот вздрогнул и поднял веки. Рука его поползла к пистолету, но замерла.

– Hello, Serge! – произнес он тихим, тихим сдавленным голосом. – Is it you, my friend?[41]

– Да, это я, Дик, – ответил Сергей по-французски.

Он осторожно опустился рядом с Кемпбеллом, снял с пояса фляжку и осторожно смочил англичанину запекшиеся губы.

– Спасибо, Серж. Видите, как я неаккуратно подставился. Одним вашим ядром совершенно разбило одновременно и орудие, и меня.

– Сюда упало немало ядер, – заметил Новицкий, оглядываясь.

– О, да! Ядра, пули, а потом еще и штыки, сабли. Я понимаю, что вы который раз взяли верх в извечном споре – кому же владеть Закавказьем.

– Да. Армия Аббаса-Мирзы совершенно разбита и спасается бегством.

– Помоги им, Господь, в которого, впрочем, они не верят. Я и сам бы улепетнул, если бы меня слушались ноги.

– Полежите спокойно, Дик, – сказал Сергей, готовясь подняться. – Я привезу доктора.

Но Кемпбелл с неожиданной силой ухватил его за рукав.

– Не уходите, Серж, не тратьте впустую время. С такой раной не выживают. Все, что может сделать ваш врач, даже если он лучше, чем наши, – заставит меня промучиться на сутки или двое больше.

Сергей знал, что Ричард был прав, и потому молчал.

– Помогите мне, Серж. Я устал от боли и скоро начну кричать. А это, знаете, как-то неприлично для выпускника Хэрроу, джентльмена и – журналиста. Мой пистолет заряжен. Я, собственно, и сам мог потянуть за крючок, но, понимаете – какие-то идеи нам вбивали в голову с детства. Меня уверили, что Господь не любит самоубийц. Я готовлюсь к нашей неминуемой встрече, и мне не хочется проверять, насколько Он их не любит.

Новицкий смотрел в полуприкрытые глаза Кемпбелла, еще не желая осознавать, о какой услуге просит его британец.

Дик усмехнулся:

– Ну же, смелее, Серж. Одно маленькое движение пальцем. Сколько раз вы наводили ствол на врага, можете один раз доставить это удовольствие другу. Хотя я так и не знаю, кто же мы с вами – друзья или враги. То мы палим друг в друга, бросаем чугунные бомбы, строим козни, готовим ловушки. А потом встречаемся в странных местах: в горской лачуге, борделе, на поле, заваленном трупами, и беседуем, как ни в чем не бывало… А! Одно упустили мы, Серж: мы ни разу не наполнили наши стаканы, не выпили за здоровье Его Величества короля, Его Величества императора. Кстати, я уверен, что ваш Николай охотно оказал бы нашему Георгу услугу, о которой я вас прошу. Охотно и без всякого колебания. Ну, Серж, вот пистолет, вот моя голова… Одно движение пальцем и – вечный покой… Очень больно, мой друг, очень больно.

Новицкий в отчаянии отвернулся, глотая ком, вдруг распухший у него в горле, и пытался сообразить, что же ему надлежит предпринять. И вдруг, к своему счастью, увидел вдали небольшую группку драгун, едущих шагом назад от ущелья. Он вскочил на ноги и замахал рукой. Конные заметили его и повернули к нему.

Первым подъехал вахмистр, кряжистый унтер уже в годах. Они сразу узнали друг друга. Всего лишь несколько часов назад им довелось скакать колено к колену, торопясь в атаку, приказ о которой Новицкий привез Шабельскому.

Сергей подошел к вахмистру и положил руку ему на колено.

– Здесь человек мучается. Персиянин, но – человек. Надобно избавить его от страданий. Как лошадь. Сделаешь?!

– Отчего ж не сделать-то, ваше благородие, – ответил вахмистр, разглядывая через голову Сергея сидящего Кемпбелла. – Очень нам даже понятно. Что лошадь, что человек – все одно пожалеть нужно.

Он слез на землю и отцепил карабин от панталёра. Другой драгун перехватил его лошадь. Вахмистр взвел курок и пошел обходить Кемпбелла, норовя подойти к тому сзади. Дик поднял руку.

– Подожди! – крикнул Новицкий вахмистру и склонился над Ричардом.

Тот показал глазами на грудь.

– Письмо, Серж, слева.

Сергей вытащил из-под разодранной куртки аккуратно свернутый и запечатанный пакет. Поверх него бежало несколько строк, выписанных ровным и твердым почерком.

– Можете проглядеть, Серж, если вдруг захотите. Но это не моим… читателям. Это – моей… вдове. Немного помялся пакет, немного запачкался. Но ничего. Может быть, она и прочтет, может быть, она и поплачет. Женские слезы, Серж, знаете… высыхают так же быстро, как ручейки в пустыне… Как хорошо, друг мой, что женщинам не добраться в эти места. Есть только мы и то, что лежит между нами… Но довольно. Дальше – тишина. Forward!

Вахмистр шагнул ближе, поднося карабин к самому уху умирающего. А Кемпбелл, ровно и мягко улыбаясь, смотрел на Новицкого.

В самый последний момент Сергей не выдержал и опустил глаза. А после стукнувшего выстрела сразу же отвернулся, не в силах заставить себя взглянуть на то, что стало с головой умного, веселого, отчаянного Ричарда Кемпбелла.

Вахмистр вернулся к лошади и принялся прочищать карабин, намереваясь зарядить его перед тем, как трогаться дальше. Новицкий порылся в карманах, выудил серебряный рубль и протянул унтеру. Но тот отшатнулся от денег.

– Ваше благородие, – протянул он укоризненно. – Нешто мы не люди, нешто совсем без понятия.

Но Сергей поймал его руку и сунул в ладонь монету.

– Бери, бери, вахмистр. Выпьешь с товарищами за упокой… всех душ, что нынче полегли здесь.

Вахмистр покачал головой.

– Это – да. Сколько народу положили сегодня – ужасть. И наших, и ихних. Утомился народишко уже убивать. Загнали там персов на холм, наверное, около батальона. Сначала хотели штыками переколоть – да одумались. Своих-то сколько еще поляжет. Орудия подвезли – решили перемолотить. Пока наводили, начали думать – может, сдадутся. Генерал наш подъехал…

– Шабельский?

– Нет. Тот все еще персов гонит. Все еще не насытился. Князь Мадатов случился. Хочет уговорить персов сдаться.

– Где? – встрепенулся Новицкий. – Покажи.

Он сорвал поводья и поднялся в седло. Взглянул в последний раз в сторону Кемпбелла и наклонил голову.

– Я отправлю, Дик, это письмо. Обещаю, – произнес он громко, словно мертвый мог его слышать, и сразу же крикнул драгуну: – Веди, вахмистр! Скачем!..

Скакать измученные лошади не могли, но за четверть часа бодрой рысцой донесли всадников до горловины ущелья. Почти весь отряд Паскевича втянулся в проход, преследуя убегающих персов, а здесь остались лишь карабинеры Клюки фон Клюгенау. Роты поставлены были во фронт, так что они плотным полукольцом охватывали участок склона, по которому вилась вверх хорошо различимая тропка. В разрывах пехотного строя уставлены были четыре орудия; у каждого дежурил фейерверкер с горящим пальником.

Сергей спрыгнул с лошади и отдал поводья вахмистру. Темиру он еще до начала сражения приказал оставаться у перевязочного пункта. Он не хотел, чтобы молодой горец оказался в массе войска, где каждый мог принять его за врага. Юноша подчинился ему весьма неохотно. Он узнал, что Абдул-бек идет с персами во главе нескольких сот нукеров, и надеялся встретить кровного врага среди боя. Новицкий же доказал товарищу, что среди десятков тысяч людей, палящих, колющих, рубящих, отыскать одного-единственного будет невероятно сложно. Также трудно будет пробиться к нему во время сражения, когда рядом с беладом скачут десятки преданных воинов.

– Если Аллах захочет оказать нам такую милость, – сказал Сергей без тени улыбки, уперевшись взглядом в черные глаза Темира, – тогда он сохранит жизнь Абдул-беку и подведет его потом под твою пулю.

Сам же он знал определенно, что не будет вставать между кровниками. Но хочет ли он с прежней страстью отнять жизнь у виновника смерти своей жены – этого он не мог уверенно сказать и себе самому…

Перед фронтом карабинеров Новицкий увидел группу офицеров, в центре которой высилась сухопарая фигура Клюки фон Клюгенау. Рядом с ожесточенно жестикулирующим майором стоял Мадатов, едва перерастая головой плечо австрийца, и слушал объяснения командира пехотного батальона.

– Я бы взял их штыками! – горячился Клюки. – Но солдат наш, говорит Алексей Петрович, дорог. Нельзя терять людей после такой победы. Думаю забросать их ядрами. Когда надоест умирать, вылезут сами.

Сергей придвинулся вплотную к ближайшему офицеру, спросив почти в ухо:

– Что случилось? Кого стережем?

Штабс-капитан лет сорока с лишним обернулся и, увидев штатского, нахмурил круглое лицо, испещренное оспинами, и хотел отвернуться. Но Сергей придержал его за предплечье, и что-то в его поведении подсказало опытному кавказцу, что незнакомец в черкеске имеет право расспрашивать.

– Да, видите ли, – ответил он достаточно вежливо, – до тысячи персов поднялись в скалы. Выше им не уйти – там расщелина. А спускаться – только на наши штыки. Нам же атаковать их в лоб нет никакого резона: столько людей положим…

Карабинер недовольно покрутил головой и продолжил:

– Тут генерал Мадатов подъехал. Говорит, что пойдет наверх и предложит персам капитуляцию. Да он не говорит даже, а только сипит – сорвал голос в сражении. А Клюки не хочет его пускать. Персы и так свирепые, а от поражения только сильнее озлобились. Пальнет кто-то остервенев, так и Мадатова жалко, да и нам дедушка по первое число всыплет. Пока они спорили, артиллерия подошла. Дивизион шестифунтовок. Как начнут ядрами сыпать, тем наверху станет несладко.

Новицкий кивком поблагодарил офицера и протиснулся мимо него ближе к Мадатову. Тот как раз заговорил, но голос едва был слышен, сипел, обрываясь на верхних и нижних нотах.

– Я пойду… – Мадатов сделал паузу и откашлялся в сторону, помассировав пальцами онемевшее горло. – Там несколько сот человек, здесь у тебя шесть рот. Сколько народу положим с обеих сторон, что и за неделю в этом камне не захороним.

– Ваше превосходительство! – огорченный Клюки хлопнул себя по бедрам ладонями и на мгновение сделался очень похож на длинноногую африканскую птицу, которую Новицкий видел как-то в петербургском зверинце. – Вы же и говорите так, что никто, кроме вас самих, не услышит. Ей-богу, шестифунтовки наши кричат куда убедительней.

– Дай человека. Он за меня все расскажет.

– Да нет у меня такого, – огорчился опять майор. – Есть такие, что понимают. Есть и те, что два слова могут связать. Но там же хорошо говорить надо. Доходней, чем пушки.

«Доходчивей», – поправил Сергей немца в уме, а вслух произнес громко и твердо другое:

– Я пойду с вами, ваше сиятельство!

Все обернулись на голос, прозвучавший так неожиданно. Мадатов цепким колючим взглядом схватил разом всю фигуру Новицкого, не упустив из внимания правый рукав черкески, запачканный кровью, и, кажется, остался доволен.

– Вот, майор, и толмач нашелся.

– А он сможет? – засомневался Клюки, видевший до этого Сергея раза два-три и то – в канцелярии.

– Сможет, сможет, – просипел натужно Мадатов. – Говорить, впрочем, буду я. А он только усиливать голосом.

Наверх они пошли втроем. Третьим был тот самый драгунский вахмистр, что привел Новицкого к карабинерам. Он нес импровизированный белый флаг – чью-то нижнюю рубаху, привязанную к обломку казацкой пики. Сергей подумал, что рубаху расторопный унтер содрал с мертвого тела, возможно, что бывшего хозяина той самой пики. Впрочем, трупов и русских, и персов лежало на поле в избытке: запасливый и небрезгливый солдат вполне мог и переобуться, и переодеться, и запастись впрок, имея в виду наступающую зиму.

Сначала драгун шел сзади, но, воспользовавшись уширением тропки, извернулся боком и проскочил вперед. Затем так и пошел, заслоняя собой генерала от случайно пущенной пули.

Новицкий и Мадатов поднимались молча, берегли дыхание. Один раз только Валериан спросил, показывая глазами на замаранный рукав черкески Сергея:

– Ранен?

– Чужая, – так же коротко ответил Новицкий.

– Правильно, – усмехнулся Валериан. – Свою беречь нужно. Да и чужую… иногда…

Он замолчал, не желая без нужды напрягать голос, но Сергей понял старого товарища так же хорошо, как и себя.

Они поднялись саженей на сто от долины, и Сергей подумал, что, пожалуй, полевым орудиям не так-то просто будет закидывать сюда бомбы. А вот чужой пуле лететь и свистеть будет куда как удобней.

Они ступили за перегиб и тут же остановились. Впереди тропинка была перегорожена баррикадой, наспех возведенной из скальных обломков. За укрытием стоял ряд персидских стрелков. Сергей видел только высокие бараньи шапки да десятка три с половиной стволов, уставленных ему в грудь. Он вдруг почувствовал себя невероятно огромным, мягким и беззащитным. Больше всего на свете ему хотелось сейчас свернуться клубочком и быстро-быстро покатиться вниз под защиту своих штыков и орудий. Но Мадатов, шедший справа, продолжал идти так же ровно, без напряжения, и Сергей подстроился под шаг военного правителя Закавказских провинций.

Не дойдя шагов двадцати до баррикады, Валериан скомандовал: «Стой!» и приказал вахмистру пристроиться рядом.

– Я хочу говорить с командиром, – сказал он вполголоса на фарси.

Сергей прокричал эти слова, выдохнув полной грудью.

Никто не пошевелился. Валериан недовольно хмыкнул и повторил:

– Генерал-майор Мадатов хочет говорить с храбрым начальником отряда войск Аббаса-Мирзы.

Сергей прокричал и эти слова, бросая их в раскаленный дрожащий воздух. На этот раз одна из шапок качнулась и поплыла в сторону. Высокий и стройный офицер вышел из-за баррикады, подошел и стал напротив русских парламентеров. Пола куртки перса была разорвана словно бы скользнувшим ударом штыка, и правая рука висела на перевязи.

Офицер назвал себя: «Сулейман-мирза, командир одиннадцатого батальона».

– Скажи – они храбро сражались, – просипел Валериан.

Сергей повторил сказанное, постаравшись расцветить короткую фразу всеми известными ему сравнениями. Ему показалось, что по лицу перса скользнула довольная усмешка. Но Сулейман-мирза приструнил самого себя и спросил довольно сердито:

– Почему Мадат-паша не хочет говорить со мной?

– Генерал-майор Мадатов оставил голос на поле сражения, выкрикивая команды, – ответил Сергей, не раздумывая. – Сейчас я его язык. Только язык и не больше.

Командир персидского батальона кивнул и повернулся к Мадатову. На Новицкого он более не смотрел, только слушал, как подставляют ухо толмачу на сложных переговорах.

– Я видел, как Мадат-паша вел своих людей, атакуя наш центр. Нам повезло – мы стояли левей.

– И нам повезло. Если бы батальон Сулеймана-мирзы оказался на нашем пути, он мог бы и отразить удар.

Польщенный перс кивнул, показывая, что принимает вежливый ответ русского полководца.

– На этот раз не повезло нам.

– Все, кто сражается, знают, как непостоянно военное счастье, – повторил Сергей слабый шепот Мадатова. – Достоинство солдата в том, чтобы принять и перенести поражение.

– Достоинство солдата в том, чтобы принять последний удар врага.

– Обязанность командира – сохранить жизни своих людей. Аббас-Мирза будет доволен, узнав, что к нему вернутся десять сотен обученных воинов.

Перс задумался, подняв глаза к выжженному небу, а потом резко взглянул в лицо Валериану.

– Может быть, славный Мадат-паша согласится разделить мою скромную трапезу. А за это время мои посланцы отправятся к русскому офицеру, оставшемуся внизу, и, уверен, сумеют найти приятное решение наших сложных проблем.

Валериан усмехнулся, помассировал пальцами горло и принялся говорить уже громче и довольно сердито.

– Мадат-паша с удовольствием принял бы приглашение храброго Сулеймана-мирзы. Но он обещал своим офицерам вернуться в течение ближайшего получаса. Кроме того, зная о разного рода случайностях, что подстерегают путников на сложных опасных склонах, Мадат-паша приказал своим людям не только не вступать в переговоры с кем бы то ни было, но и по истечении указанного времени немедленно начать бомбардировку всеми орудиями.

Сергей и сам удивился тому, что смог достаточно верно, не запинаясь, передать такую сложную фразу. Когда он замолк, Сулейман-мирза опустил голову и принялся рассматривать камушки, что пылились у него под ногами.

Новицкий ощутил, как тело его начинает стынуть от внутреннего холода. Иранский офицер вполне мог задержать их с Мадатовым как заложников, и тогда судьба всех троих русских представлялась весьма и весьма неясной. Но он покосился на товарища и успокоился почти совершенно. Все существо князя излучало безусловную уверенность в своих силах; он держался абсолютно спокойно, как человек, который не допускает и мысли о том, что его слова могут быть не услышаны или истолкованы неверно, а с ним самим кто-то может вдруг решиться поступить неподобающим образом. Валериан заговорил снова, и Сергей принялся усиливать голос генерал-майора российской армии.

– Мадат-паша обещает, что будут соблюдены все условия почетной капитуляции. Одиннадцатый батальон сохранит свой значок, его офицеры – оружие. Солдатские ружья сохранят до той минуты, когда батальон вернется на родину. В этом русское командование готово дать письменные гарантии.

Перс выслушал, выждал несколько секунд, а потом вздернул голову.

– Не надо. Мне достаточно одного слова Мадат-паши.

Отсалютовал и пошел обратно, придерживая саблю и отмахивая свободной рукой.

Через полчаса, уже спустившись вниз, уже верхами, Мадатов и Новицкий стояли бок о бок и следили за длинной вереницей сарбазов, сходивших по склону. Они несли ружья прикладами вверх и также, не перехватывая, отдавали их карабинерам, поджидавшим у начала тропы. Командира сдавшегося батальона еще не было видно, и Сергей озабоченно поглядывал вверх по склону.

– Не застрелился бы, ваше сиятельство, – озабоченно бросил он вбок, даже не глядя на князя.

Но Валериан только хмыкнул в усы.

– Поляков вспомнил, Новицкий? – спросил он, выдержав паузу.

Обоим тут же представилась памятная сцена из осени двенадцатого года: площадь небольшого белорусского городка, колонна пленных французской армии в мундирах польского легиона и капитан, заставивший сдаться своих подчиненных, спасший жизнь трем с половиной сотням чьих-то мужей, сыновей, братьев, сам падает в схватившуюся ледком лужу, рушится навзничь с простреленным сердцем, роняя маленький пистолет, хранившийся под мундиром 1.

– Не бойся и не надейся: эти стреляться не будут.

– Думаете, у них нет чести?

– Есть, Новицкий, есть, но другая. Это Азия, а не Европа. Они знают, что каждый из них – ничто. Только часть организма. Человек принадлежит толпе, толпа – городу, город – державе. Да и страна, народ тоже встроены в общее течение времени. Можешь ты отделить каплю от летящей струи? Можешь сказать, что она мокрее других? Так же и человек в Азии. Мы ищем убийцу, они вырезают селение, где он, может быть, затаился.

– Может быть? – переспросил Новицкий.

– Да, им достаточно одного подозрения. А если виноватого даже не случилось в этот момент, то наказаны его родственники, друзья. Все равно, что он сам. Я смотрю на эту толпу и думаю: а ведь среди них, возможно, есть те, кто кинул в огонь моего Петроса. Ты знаешь, как он погиб?

Сергей молча кивнул. Ему представилась кряжистая фигура управляющего княжеским замком, и он вдруг ощутил себя на его месте. Будто бы это его, Сергея Новицкого, простреленного, обездвиженного, беззащитного, хватают чьи-то грубые руки, волокут по каменистой земле и швыряют лицом вперед в самые языки разгорающегося пламени. И до того явственно он ощутил на своем теле жар занявшегося костра, что рука его невольно потянулась к рукояти трофейной сабли.

Валериан приметил это движение.

– Вот-вот, так же и мы хватались за эфесы и у Дуная. Помнишь, когда капитулировал великий визирь. А командир приказал не рубить, а приветствовать-салютовать храбрым турецким воинам. Помнишь, Новицкий?

– Помню, – коротко ответил Сергей.

И обоим им почудилось одновременно, будто бы тень генерала Ланского скользнула поверх их голов, легко коснувшись крыльями щек, забрызганных грязью и чужой кровью.

– Ну да, победили, – сказал Валериан, отвечая уже не Новицкому, а своим мыслям. – В который раз отогнали персов от ворот Грузии. Бог даст, выгоним из Закавказья. Но что же дальше, Новицкий, как нам привязать к себе эти народы? Кто был с нами на этом поле? Эскадрон армян да две-три сотни грузин. Я тебе точно скажу: они и дальше останутся в ожидании. Будут высматривать и считать – от кого же им достанется больше. А я сейчас размышляю, Новицкий, – стоила жизнь одного Петроса судьбы, скажем, всего Тифлиса? Взяли бы всех своих и отошли, скажем, за Терек.

Новицкий облокотился о переднюю луку и повернулся к Валериану. Впервые за долгие годы знакомства он видел князя в таком меланхоличном настроении. В первый раз слышал, как Мадатов произносит тирады столь длинные и не относящиеся прямо к устройству роты, батальона, полка, дивизиона или провинции.

– За Терек нам нельзя, князь. На том рубеже нам никого не сдержать.

– Так, стало быть, за главный хребет. Поставить сильные посты на всех перевалах, и пускай они здесь, внизу, творят, что им вздумается.

– А мы будем смотреть, – осторожно ответил Новицкий. – Будем смотреть, как горят дома, и слушать, как кричат дети и женщины.

Лицо Мадатова сморщилось, но он упрямо наклонил голову, словно набычился.

– Я, Новицкий, слышу, как кричит Петрос, Может быть, если закричат сотни этих сарбазов, их вопль заглушит тот единственный голос.

Сергей выпрямился.

– Одиннадцатый батальон не стоял под Шушой. Они обогнули горы и шли скорым маршем на Гянджу.

Мадатов покосился на него, но не стал спрашивать, откуда у Новицкого такие сведения. Он, как и многие в штабе Ермолова, уже успел привыкнуть к тому, что худощавый невысокий чиновник из канцелярии Рыхлевского знает все, что творится вокруг Кавказа. Если и не все, то многое.

– Значит, они невиновны?

– Они солдаты, но не убийцы. Во всяком случае, пока мы не доказали обратное.

– Стало быть, мы с тобой сделали правильно.

Мадатов потер пальцами горло, показывая, что утомлен разговором, откашлялся и толкнул вороного вперед, туда, где майор Клюки фон Клюгенау уже беседовал с командиром персидского батальона.

Рыжая лошадь Новицкого также переступила ногами, но Сергей удержал животное. Он смотрел в спину удаляющегося генерал-майора и размышлял над тем, как забавно и непросто проложен наш путь в этом мире. Полководец, увлекший за собой полковые колонны в яростную и жестокую штыковую атаку, через несколько часов рискует собственной жизнью, чтобы оставить в живых какое-то количество солдат им же разбитой армии. А потом неожиданно задается вопросом: не лучше ли вырезать их всех поголовно?

Он, Новицкий, никогда бы не смог отдать такой страшный приказ. Но он, Новицкий, никогда бы по собственной воле и не решился бы подняться к сотням разъяренных сарбазов. Даже под белым флагом.

– Об этом, Сергей Александрович, мы подумаем после, – сказал он себе. – А пока война не закончена, не время разрешать моральные антиномии.

Он поворотил лошадь, махнул рукой вахмистру и поехал назад через огромное поле, заваленное трупами персов и русских. В полутора-двух верстах на холме стоял санитарный пункт. Там ждал его Темир с запасной лошадью, и нужно было срочно намечать ближайшие действия. Командующий ожидал его донесений не позже следующего утра…

Часть третья

Глава седьмая

I

Патимат, горничная, давно уже ставшая если не подругой, то компаньонкой, накинула шаль на плечи Софьи Александровны. Княгиня улыбнулась и, полуобернувшись назад, кивком поблагодарила ее. Вошел лакей с лучиной и, тихо ступая, зажег поочередно свечи: и те, что висели у стен в светцах, и те, что стояли на столе в шандалах. Новицкий отпил горячего сладкого чая и едва не зажмурился от удовольствия. Петербургская зима выдалась в двадцать восьмом году холодной, и Сергей Александрович, успевший уже привыкнуть к кавказскому климату, чувствовал себя неуютно.

Патимат обошла комнату, еще раз проверила – все ли убрала после обеда, придвинула ближе к Новицкому вазочку со сладким печеньем и вышла. Сергей смотрел ей вслед, завидуя тому, как тихо и плавно несет эта женщина свое огромное тело.

– Ведь не побоялась, а! – сказал он, кивая вслед удалившейся компаньонке.

– О чем вы, Сергей Александрович? – вздрогнула Мадатова; вопрос Новицкого настиг ее посредине невеселых размышлений.

– Патимат ваша, Софья Александровна. Решилась оставить горы и отправиться с вами в эти болота. Климат для нее здесь не совсем подходящий.

– Мне кажется, что она боится лишь одного: вдруг я взбрыкну и уеду одна, вырвавшись из-под ее заботы.

– Не вздумайте! – совершенно серьезно предостерег княгиню Новицкий. – Она этого не переживет.

– Я знаю. Точно как ваш Темир.

Сергей улыбнулся. Помощник, перенявший эту службу у казака Атарщикова, так же, как Патимат, проследовал за ним в столицу Российской империи. Теперь он сидел в кухне, отпивая маленькими глотками горячий чай, и рассказывал Патимат последние новости Карабахского ханства да и всего Закавказья; а также Дагестана, Чечни, Черкессии, Адыгеи. Отсюда, из Петербурга, вершины казались низкими, долины – близкими, а перевалы между ними – совсем простыми.

– Ну, нас с Темиром связывают общие дела и заботы.

– А нас с Патимат – любовь и дружба. Эти узы куда прочнее.

Новицкий покачал головой:

– Смелое утверждение, Софья Александровна. Не так много встречал я на свете женщин, изменивших удобствам ради своего долга.

– Бросьте, бросьте, Новицкий! А эти несчастные, что пустились за Урал вслед за своими мужьями? Как жаль, что мы разминулись с Зинаидой Григорьевной! Это чудовище мог бы смягчить свой приговор. Хотя бы ради их жен.

Новицкий догадался, что Мадатова говорила о Зинаиде Трубецкой, уехавшей в Сибирь вслед за мужем, бывшим полковником Генерального штаба, осужденным на каторгу по делу о декабрьском возмущении. А чудовищем она бесстрашно именовала императора Николая, которого ненавидела с давних пор.

– Что же вы молчите, Сергей Александрович? – продолжала княгиня. – Вы теперь как государственный служащий не решаетесь иметь собственное мнение? Или смущаетесь его высказать? Вам нечего опасаться: все, что вы скажете, останется в этих стенах.

– Во-первых, и у стен имеются уши… – начал Новицкий.

– Кому же это и знать, как не вам, – перебила его Мадатова.

Сергей поклонился, но решил пропустить эту колкость. Слишком много им нужно было сказать друг другу, чтобы обращать внимание на лишний укол. «Всякая служба имеет свои теневые стороны, – философически заключил он, придерживая, впрочем, губы сомкнутыми. – Мы стараемся не замечать их сами, и не слишком любим, когда на них обращают внимание другие. Мужчину своих лет и положения я позвал бы к барьеру… А решился бы? – спросил он себя. – При теперешнем императоре? Другое время пошло, совсем другое…»

– Времена меняются, а люди должны оставаться прежними. Должны быть верны прежде всего самим себе, – услышал Новицкий голос Мадатовой и понял, что последние слова произнес вслух.

Он еще раз склонил голову.

– Я безусловно верен, княгиня. Видите – только успел появиться в столице и сразу же к вам.

– Да, Сергей Александрович, в смелости вам не откажешь. Решиться навестить жену опального генерала, врага вашего принципала – в наше время совсем непросто… О Господи! – перебила она себя раздраженно. – Да что же я такое говорю нынче! Простите меня, дорогой мой! Это не я говорю, это обида моя бормочет.

Сергей мягко улыбнулся и поднял обе руки ладонями вперед.

– Что вы, Софья Александровна! За годы нашего знакомства, в самом деле счастливого, мы наговорили с вами друг другу такого, что посторонний человек не выдержал бы и одной трети.

– Если слушать меня, то и одной десятой, – рассмеялась Мадатова, легко переменив тон. – Но мы же с вами еще и родственники. Четвероюродные, кажется.

– Да, соединены не только дружбой, но и кровью. И как родному человеку хочу вам признаться со всей откровенностью. Не боюсь я иметь собственное суждение не в пример персонажу комедии нашего общего знакомого. Не настолько я глуп и труслив. Но и не настолько тщеславен, чтобы таскать его по московским гостиным и петербургским салонам. Подобно другому персонажу той же комедии. Да, сейчас состою при штабе генерала Паскевича. Кстати, как и тот же господин Грибоедов… Да, живу в империи, престол которой занимает человек не слишком симпатичный. Хотя знаю его более понаслышке…

– Ваше счастье, – не удержалась Мадатова.

Новицкий продолжил, словно и не заметив ее сарказма:

– Но что с того. Я жил во времена императора Александра. Я служил в штабе генерала Ермолова. Но и тогда, и сейчас я исполняю свои обязанности, и мне в общем-то безразлична и фамилия моего непосредственного начальника, равно как имя российского императора. Нет, конечно, они, безусловно, значимы, но только лишь для моих личных успехов, но не для моего дела.

Он говорил уверенно и обстоятельно, как высказывается человек, много думавший и наконец решивший больную проблему, словно взрезавший нарывавшую рану. Но Софья Александровна не намерена была отступать. События последних месяцев: отставка мужа от службы, поспешный переезд в Петербург – не придавили ее, а, напротив, привели в гневное расположение духа.

– Ваш Паскевич! – сказала она, презрительно изгибая уголки рта. – Этот полководец залов, генерал банкетов. Когда он заехал в Тифлис зимой, так хвалил князя мне и Алексею Петровичу. Валериан остался тогда в Карабахе, приводил к порядку возмущенное население. Паскевич Ермолову расхваливал несомненные воинские способности и князя, и Вельяминова. Говорил, что непременно напишет обо всем государю. Проводил меня до коляски, усадил и сказал на прощание: «Мы обязаны вашему мужу решительно всем». Да – а потом вместо похвалы отправил сюда, в столицу, донос.

– Но и похвальное слово тоже сюда долетело, – возразил ей Новицкий. – Я это знаю наверняка.

Княгиня зажала в кулачке платочек, которым только что промокнула уголки глаз, и наклонилась к Сергею.

– Вы знаете о похвалах, стало быть, осведомлены о доносе. Да уж не сами ли вы его сочинили, Сергей Александрович?

Новицкий спокойно положил на стол ножичек, которым собирался очистить яблоко, и поднялся.

– Прошу прощения, княгиня, я думаю, что мне следует удалиться. Очевидно, мы стали плохо понимать друг друга.

Мадатова тоже вскочила. Их взгляды скрестились примерно на одном уровне.

– Нет, Сергей Александрович, это я должна попросить прощения. Пожалуйста, останьтесь. Я стала вздорной, сварливой, безумной. Но, повторяю, это не я говорю – это обида моя шевелится. Останьтесь.

Сергей без колебаний опустился в кресло. Так же не раздумывая, как хватался за пистолет или кинжал в горах, лесах, на равнинах больших сражений, он отмел в сторону несправедливые слова расстроенной женщины.

– Я действительно знаю о похвале, поскольку помогал командующему готовить реляцию для Петербурга. Что же касается доноса, то к политическим своим делам Иван Федорович меня не только не приглашает, но даже не подпускает. Он знает о моих отношениях с князем, знает о моих докладах Алексею Петровичу. И он давно бы отправил меня вон с Кавказа, если бы… Если бы его не попросили оставить меня на привычном месте.

Новицкий перевел дыхание, взял с блюда отложенные было ножик и яблоко и заговорил снова.

– Но давайте отдадим должное генералу Паскевичу. Да, под Елизаветполем ему поначалу не хватило решительности. Но он не остался простым наблюдателем. Когда князь решительной атакой прорвал центр персов, сражение еще не закончилось. Конница Аббаса-Мирзы надавила на левый наш фланг, и все могло пойти прахом. Иван Федорович метнулся туда, остановил бегущих, дал возможность Вельяминову перегруппировать артиллерию и дождаться атаки нижегородцев.

– Которых привели вы, – перебила его Мадатова.

Новицкий поклонился учтиво, но ответил просто и коротко:

– Я только исполнял свои непосредственные обязанности. Что же касается Ивана Федоровича, то… мне кажется, что вы чересчур пристрастны. Карьеру свою он делал не на паркете, не в салонах, не в будуарах. Ведь мы – и князь, и я – слышали о нем еще во времена турецкой кампании, там, за Дунаем. Я, повторю, только слышал о нем, а вот князь, кажется, даже участвовал с ним в одном деле. Сводный отряд Ивана Федоровича удерживал тогда позицию весьма неудобную, турки подступали уверенно, и тут появился князь. Не один, разумеется, с двумя эскадронами, и атаковал так, знаете, по-гусарски. Незаметно подобрался каким-то оврагом и – лихо, коротко, отчаянным броском – ударил во фланг, в самое слабое место, как только он умеет его отыскивать. Турки бежали, Паскевич поблагодарил александрийцев, обещал, что напишет в рапорте о подвигах майора Мадатова.

– И – не написал, – не удержалась княгиня.

Новицкий надул губы и печально пожал плечами.

– Увы, увы. Все мы, в конце концов, лишь человеки. Не любит, не любит Иван Федорович признавать, что обязан кому-то и победой, и славой, и самой жизнью. Да услуга, которая уже оказана, не стоит решительно ничего.

– Князь Мадатов не торговец. Он – воин, – отрезала Софья Александровна. – Так, значит, сейчас Паскевич сводит счеты с Валерианом и за победу при Елизаветполе, и за то давнее дело в Турции.

Новицкий взял паузу на несколько секунд, пытаясь в последний раз решить: стоит ли посвящать княгиню во внутренние распри их сугубо мужского кружка? Стоит ли показывать ее мужа человеком не слишком-то ловким? «Honesty is the best policy»[42],– сказал бы покойный Кемпбелл, да еще бы ухмыльнулся довольный. Сергей подумал, что о сопернике своем он никогда бы не рассказал такого его жене. Но Софья Александровна, женщина проницательная и упорная, уже почувствовала, что у собеседника кое-что припрятано в глубинах души. И она уж не остановится, пока не вытащит на свет очередную историю.

– Понимаете, Софья Александровна, – начал он, отводя взгляд книзу и упираясь глазами в темное пятно на скатерти, там, куда отбрасывала тень его чашка. – Князь, вы же знаете, – человек верный и себе самому, и друзьям, и…

– И жене, – перебила его, улыбнувшись, княгиня.

Сергей поежился внутренне и постарался как можно быстрее перескочить опасную трещину. В своем поместье, как ему было известно, Мадатов вел себя, как истинный феодальный властитель, под стать своему своенравному деду.

– …и сослуживцам. В том числе и людям, под чьим началом он имеет честь находиться. Я имею в виду Алексея Петровича Ермолова. Князь понял, что генерал Паскевич послан на Кавказ с целью заместить нынешнего командующего. И как внутренне честный почёл обязанностью поддержать Алексея Петровича. Но как человек… скажем, восточный… избрал методы… не совсем…

– Вы хотите сказать… – начала было Мадатова, наклоняясь к столу и впиваясь взглядом в Новицкого.

– Я говорю, – поправил ее Сергей, – что он попытался заступиться за Алексея Петровича, навредив его вероятному сопернику.

– Этого не может быть, – возразила княгиня, впрочем, не слишком уверенно.

– Тем не менее так случилось. На совете перед сражением князь выступил совершенно открыто. Но после, когда армия начала преследовать отступающих персов, он затеял… извините, интригу. Он подумал, видимо, что если Паскевичу придется вернуться в Тифлис… Вернуться, не завершив кампании разгромом Аббаса-Мирзы и договором с шахом… Тогда у Ермолова будут основания посетовать на некомпетентность Ивана Федоровича.

– И что же, – покривила губы княгиня. – Он проиграл сражение?

– Нет! В любом бою, любой стычке князь действует не как политик, а как солдат. Проигранное сражение означает гибель людей. Он не может позволить себе рисковать жизнями своих подчиненных. Но князь попытался заставить Паскевича отказаться от поисков неприятеля. Дело в том, что Иван Федорович назначил генерала Мадатова провиантмейстером армии.

– Да знаю я! Сколько раз Валериан жаловался мне на дурацкое свое положение. Гусара – интендантом! – всплеснула руками Мадатова. – Да он ничего не понимает в людях, этот Паскевич!

– Да, князь был оскорблен таким назначением. Но, с другой стороны, надо понимать, что Иван Федорович по-своему отметил, выделил генерала Мадатова. Он считал, что, напротив, поставил человека на самый ответственный пост. Без хорошего снабжения невозможна никакая кампания. На энтузиазме можно выиграть сражение; можно – два. И мы это видели. Но голодная, разутая армия, лишенная боеприпасов, не выиграет войну. Она просто не дойдет до ее конца.

– И вы хотите сказать, что генералу Мадатову это неведомо?

Софья Александровна откинулась в кресле и стянула на груди синюю шерстяную шаль, будто ей сделалось зябко от напряженного разговора.

– Генерал Мадатов, – осторожно двинулся дальше Новицкий, – слишком хорошо понимал, как важно снабжение в полевых условиях. Мы с ним испытали все недостачи еще в начале карьеры, в турецкую кампанию. Точно так же, как Иван Федорович. И князь знал, что отсутствие еды для солдата, корма для лошадей вынудит армию вернуться в пределы Грузии.

– Вы хотите сказать, что Валериан… князь… генерал-майор Мадатов… нарочно лишил свою армию продовольствия?!

– Я говорю, – повторил Новицкий удачно найденный оборот, – что команды, посылаемые князем за продовольствием, раз за разом возвращались ни с чем. И на совете князь доложил командующему, что снабжать армию продовольствием невозможно. И все уже были готовы поверить его словам. Тем более что мы еще не покинули границ Карабахской провинции. Но следующим утром люди известного всем Карганова пригнали в лагерь стадо овец и привезли подводы с овсом и хлебом.

– Это он, Ванька-Каин! – вскричала княгиня, вскакивая с кресла. – Он, Иван Карганов, подстроил такой конфуз. Он ненавидел Валериана за то, что тот не дал ему подряд, выгодный для него и неудобный для края. Но он боялся князя, а потому затаил злобу. И только теперь, после приезда Паскевича, понял, как может немедленно отомстить!

– Возможно, – охотно согласился Новицкий. – Карганов человек неприятный, и Алексей Петрович не зря прозвал его Каином. Я вполне допускаю, что он способен на действие неприличное – скупить все продовольствие, придержать, а потом представить в нужный момент. Впрочем, подобный шаг вполне допускается купеческой этикой… Но объясните мне, дорогая Софья Александровна, как мог военный правитель Карабаха не знать, что происходит в его провинции?

Мадатова опустилась в кресло и снова сложила руки крест-накрест, сводя концы шали.

– Наверное, вы правы, Сергей Александрович. Должно быть, правы. И Паскевич подвинул Валериана на чуждое ему место, и сам он решился принять на себя роль совершенно ему негодную.

– Не дело солдата заниматься политикой, – кивнул Новицкий. – Нам приказывают, мы исполняем. А кто там стоит у власти и почему…

– Нет, но каков Паскевич! – снова перебила его Мадатова. Софья Александровна так взволновалась, что уже забыла о правилах и манерах. – Только подумайте – он послал в Шушу команду с барабанами. Они ходили по городу и приглашали жителей подавать жалобы на Мадатова.

Сергей повел головой, будто уголок воротника мундира натирал ему шею.

– Иван Федорович – человек мстительный. Если он кого невзлюбит, будет уничтожать совершенно. Он враг серьезный.

– Но хорошо, что остаются еще друзья. Вот вы, например… Да не удивляйтесь так, Сергей Александрович, вы же посоветовали князю быстрей покинуть Тифлис и просить покровительства в Петербурге.

– Мне казалось, что такое действие совершенно естественно.

– Да и по счастью здесь оказался и граф Воронцов, с которым муж был в Париже в пятнадцатом. И – Иван Артемьевич Земцов, его сослуживец еще по егерскому полку. Земцов сейчас в Генеральном штабе…

– Ходит?

– Да, деревянную ногу ему сделали довольно искусно. Он-то и помог князю получить назначение. Снова в Турцию, за Дунай.

Новицкий покрутил головой и улыбнулся довольно.

– Я рад. Князь опять на своем месте и при любимом деле. Кампания обещает быть весьма напряженной. Турки – противник давний, известный, и очень опасный.

Княгиня отпустила правую руку, обернулась в угол и медленно, истово перекрестилась.

– Храни, Господь, всех храбрецов… А что вы, Сергей Александрович? Тоже собрались в места знакомые?

Новицкий вздохнул, прежде чем собрался ответить.

– Увы, увы, увы. Я же в Петербург прискакал только на время, привезти бумаги да доложить об исходе персидской кампании.

– Но мир еще не подписан.

– Договор уже составлен… Видите, княгиня, открываю вам важнейшие государственные секреты, – Новицкий улыбнулся. – Сидят они в маленьком селении рядом с Тебризом и проговаривают одну статью за другой. Я же докладывал о делах сугубо военных. Сейчас же возвращаюсь на службу. В Азиатской Турции тоже найдется дело для русской армии…

II

Валериан сидел у низенького дощатого стола и, сгорбившись, медленно выводил на бумаге высокие и острые буквы.

«Дорогая Софья! Я стою с отрядом в местечке Праводы…»

Последняя буква вышла чересчур бледной. Валериан прошипел короткое слово и обмакнул перо в чернильницу. В который раз он позавидовал Сергею Новицкому, для которого писать было делом столь же естественным, как скакать, стрелять или колоть кинжалом. И в десятый, наверное, раз он подумал: а не позвать ли сюда отрядного писаря, чтобы тот записывал под диктовку мысли генерал-майора князя Мадатова. И как всегда прихлопнул эту мысль, точно муху. Он не хотел, чтобы посторонние мешались в его отношения с Софьей, слышали то, что говорит он своей жене, единственной женщине, по которой он тосковал, которую каждый день хотел бы видеть рядом с собой. Но почему-то те слова, что теснились в его душе, никак не хотели выстраиваться на чистом листе. Вместо них появлялись другие фразы, короткие, отрывистые, словно команды, что он отдавал каждый день офицерам.

«Праводы – небольшой городок в Европейской Турции. Лежит на полпути между крепостями Шумлой и Варной, а посему крайне важен в стратегическом отношении…»

Он знал, что его жена, несомненно, понимает, что значит стратегический, но засомневался – стоит ли подробнее объяснить, что это означает, в его, генерала Мадатова, случае.

«Ты же знаешь, Софья, что не люблю я сидеть на месте. И поначалу шли мы достаточно быстро, ломая крепости одну за другой. Генерал Рудзевич поручил мне командовать авангардом своего корпуса и – могу сказать прямо – не прогадал…»

Он тронул усы, выписывая эти слова, и усмехнулся довольно. Два пехотных полка у него было с начала мая, три сотни казаков да конно-артиллерийская рота. И с этими силами он за полмесяца сощелкал две крепости, сдавив их в кулаке точно два спелых ореха. Сначала обложил Исакчи: небольшой, но хорошо укрепленный город, прикрывавший одну из возможных переправ через Дунай. Он попробовал штурмовать стены с ходу, но турки отбили приступ. Собственно, Валериан и не упирался, не желая тратить людей понапрасну. «Господа генералы! Вы зачем же своих людей понапрасну кладете?!» – вопль майора Буткова после несчастного Браиловского штурма звучал у него в ушах почти двадцать лет. Валериан приказал обложить город, оборудовать позиции для своих двенадцати пушек и начал, не спеша, примерно раз в полчаса, кидать каменные ядра через не слишком высокие стены. Через два дня он взял казацкого есаула с белым флагом и верхом подъехал к воротам. Там его уже поджидали командиры гарнизона – Гассан-паша и Эйюб-паша.

Валериан сказал, что счастлив видеть перед собой двух столь знаменитых воинов. Поздравил обоих с отличной выучкой гарнизона и надежной фортификацией. Он говорил по-турецки совершенно свободно, льстил, не стесняясь, и очаровал обоих пашей с первых же слов. Он сказал, что не решится сам более штурмовать, приступать к столь надежным оборонительным сооружениям. Но – он улыбнулся, поклонился вежливо и повторил еще раз, но – и не позволит никому выйти из крепости до подхода основных сил русской армии. Как псы, обложившие черного медведя, его люди будут держать Исакчи в осаде, пока не представится возможность установить две брешь-батареи – на том холме и на этом. Он небрежно показал хлыстом через плечо, не оборачиваясь. А после того момента не пройдет и двадцати четырех часов, как крепость будет взята на штык и разграблена. Должен ли смертный сопротивляться неизбежному, тому, что уже предначертано, взвешено и исчислено? Паши переглянулись и отъехали посовещаться. Валериан крикнул вдогон, что личное оружие каждого воина может остаться при нем…

На следующее утро гарнизон крепости выступил из ворот, сохранив при себе скимитары, ятаганы[43] и длинноствольные винтовки потрясающей точности боя. Отряду Мадатова остались знамена, орудия, ядра и пуды пороха.

Еще через неделю Валериан привел своих людей к Гирсову. Но там он даже не делал попыток приступа, а сразу вызвал коменданта на переговоры. Мегмет-паша поначалу заупрямился, Валериан решил не настаивать, договорился встретиться через день, а потом еще через день… После трех встреч гарнизон покинул Гирсов на тех же почетных условиях, что и Исакчу. Валериану остались четырнадцать знамен, сотня орудий и три с половиной тысячи пудов пороха.

«И после этого, Софья, я думал идти скорым маршем к Шумле или под Варну, но меня остановили ровно посредине. Добавили людей и посадили в Праводы…»

Валериан подумал было исправить «ровно посередине», но решил оставить как есть. Сорок верст от Шумлы, пятьдесят от Варны – разница, которую из Петербурга заметить попросту невозможно. Существенней было другое – именно через Праводы тянулась дорога, что соединяла две мощные турецкие крепости – «Врата Царьграда», как называли их европейцы и те же османы. И если Великий визирь решит двинуться на помощь осажденной русскими Варне, пойдет он несомненно через Праводы.

«Жалко, Софья, – продолжал выписывать Валериан, – что не видела ты этого городка до войны. Небольшое поселение в глубокой лощине. Река течет через город, делит его на две части. Кругом сады, виноградники, прохлада, вода из колодцев чистая. Говорят, жены турецких сановников съезжались сюда, как мы когда-то в Горячеводск. Домишек здесь едва ли более полутысячи…»

И опять перо его замерло. Стоило ли рассказывать Софье, что население городка убежало, что дома солдаты порушили, что сады он сам, генерал Мадатов, приказал вырубить на одну треть, чтобы дать возможность стрелять собственной артиллерии. А реку приказал запрудить, чтобы вода поднялась и прикрыла город разливом саженей в двести длиной. Вал присыпали к старинной ограде, поставили три редута и мощный блокгауз. Два жарких месяца было у людей Валериана на то, чтобы укрепить бывший курорт, и теперь он определенно мог сказать, что потратил время не зря. Но, конечно, расписывать Софье все эти подробности он не намеревался.

«Сколотили мне умельцы отрядные домик…»

Валериан перескочил с военной стратегии на военный же быт, надеясь, что Софья не задумается над тем, почему же генерал Мадатов не занял лучший дом в городке, а поселился в самодельном строении.

«Климат здесь неприятный. Днем жарко, а ночью сыро. Василий расстарался – нашел мастеровых среди солдат, таких же рукастых, как сам, и сколотили они впятером балаган из досок. Крышу покрыли гонтом[44], стены обшили камышом. Такой получился домик, что если перенести его к нам в Россию да представить при нем десятин двадцать земли, – доживем век свой, Софья, благополучно, спокойно…»

«Не надо, может быть, писать ей о доме, – мелькнула у Валериана запоздалая мысль. – Вспомнит Чинахчи, Шушу, тифлисский наш дом, отнятый неизвестно за какие мои грехи. Плакать будет. Или не будет. Все-таки жена генерал-майора князя Мадатова. А мы умеем держаться…»

За стеной прокашлялись, и кто-то осторожно постучал в тонкую щелястую дверь.

– Входи! – крикнул Валериан, бросая перо.

В дверь просунулась голова Василия.

– Их благородие майор Толкунов…

– Зови!

Командир казачьего полка говорил собранно, четко, но был явно обеспокоен.

– Вернулись разъезды, ваше сиятельство. По дороге на Шумлу встретили конный отряд турок сотен в шесть-семь. А за ним дальше – пехоты многие тысячи.

Валериан положил перо, поднялся и еще несколько секунд смотрел на исписанный почти полностью лист бумаги. Решился, сложил письмо вчетверо и – поднес уголок к треугольному пламени свечи. Подождал, пока бумага разгорится, и сунул ее в квадратный зев небольшой печурки, стоявшей в углу. Тяга была хорошая, и письмо вспыхнуло, забормотало, точно торопясь пустить на ветер запасенные за день слова.

«Пусть летят, – подумал Валериан. – Отобьемся, стало быть, напишу другие. А если что случится, так никто посторонний и не прочтет…»

Он надел шинель в рукава, туго перетянулся ремнем, подвесил саблю и шагнул к двери. Майор уже ждал его снаружи. Василий держал под уздцы оседланную лошадь. Вдвоем они поехали рысью по городку, по сути русскому военному лагерю, где уже закипала обычная тревожная суета, что следует известию о приближении неприятеля. Проскакали десятка четыре казаков, быстрым шагом пробежала рота мушкетеров, еще не примкнувших штыки к ружьям. Туда же на запад неспешным аллюром потянулись две упряжки конной артиллерии. Следом за ними отправились и Мадатов с майором.

У вала их уже ожидал генерал-майор Купреянов[45]. Валериан спрыгнул с вороного, бросил поводья Василию и пожал твердую, шершавую, как доска, ладонь своего помощника.

– Что же, Павел Яковлевич, вот и дождались. Стало быть, великий визирь решился все-таки помочь Варне.

– Азбука войны, Валериан Григорьевич. Деблокирующий удар по войскам, осаждающим крепость. Странно только, что он так долго решался.

– Вы же в прошлую кампанию здесь не были?.. Тогда бы знали, что турки медлят еще больше и чаще, чем мы. Что нам, собственно, только на руку. Майор, повторите генералу Купреянову ваше сообщение.

Пока Толкунов докладывал, Валериан присел на поставленный стоймя чурбачок и склонился над картой, расстеленной по столешнице, сбитой из трех наспех обстроганных досок. Собственно, он знал окрестности города наизусть и с закрытыми глазами мог, кажется, нарисовать схему укреплений, которые прикрывали Праводы.

Дыздаркиойский редут смотрит в сторону Варны. Самая высокая точка их обороны и, можно сказать, ключевая. Возьмут турки редут, и Праводы уже будет не удержать. Но до него еще надобно добраться, еще надо пройти по гребню под огнем кронверка, что вынесли прямо на север.

Южная часть фронта прикрыта цепью люнетов, протянувшихся от склона до склона. За этот участок Валериан был относительно спокоен. Вряд ли визирь решится обходить город, уклоняясь так далеко от цели.

Самое опасное направление – западное. Здесь подходит дорога из Шумлы, по ней приближаются полчища великого визиря. Хорошо, что не пожалели они с Купреяновым солдатских спин и плеч да поставили три бастиона с куртиной. Кронверк нависает над дорогой и плоскостью. А чуть дальше сбит из мощных бревен еще и блокгауз. Чтобы соорудить его, пришлось разобрать десятка полтора домов в городишке; ну, да на войне как на войне. Зато теперь, пожалуй, этому сооружению и ядра уже не страшны. Хорошие инженеры, эти турки, но ведь и мы не чувяком щи хлебаем.

– Что значит тысячи?! – скрипучий раздраженный голос Купреянова вырвал Валериана из тяжелых раздумий. – Две тысячи? Четыре? Семь? Неужели трудно было, майор, подойти поближе и посчитать повернее?

– Конница, ваше превосходительство, – пробормотал Толкунов. – Дорога узкая, не обойти. А напролом лезть – так у них столько сотен, сколько у нас десятков.

– Оставь казака, Павел Яковлевич, – вступился Валериан, все еще вглядываясь в карту. – Я тебе и так скажу, что привел с собой Гуссейн-ага-паша тысяч сорок, и орудий с ним около сотни. А с меньшими силами смысла нет под Варну соваться.

– Похоже, что так, – проворчал, остывая, Купреянов. – А стало быть…

– Стало быть… – заключил Валериан почти весело, – на каждого нашего солдата турецких – семеро. И на каждое наше орудие у турок – три.

Два егерских полка стояли гарнизоном в Праводах, Полоцкий мушкетерский да один казачий донской.

– И отступать уже некуда, – Купреянов тоже наклонился к карте, уменьшившись в росте наполовину.

– Какое – отступать, Павел Яковлевич! Не затем нас сюда поставили. Три тысячи солдат, сто двадцать офицеров, два генерала, тридцать шесть пушек. Держаться будем, дорогой мой, до последнего… генерала. Потому как пустить визиря к Варне нам никак невозможно.

Где-то далеко впереди ударил одинокий пушечный выстрел. Это, понял Валериан, то ли кронверк, то ли блокгауз пугает турок и предупреждает своих в городе. Осада Правод началась.

Ночь прошла достаточно спокойно, но утром, только лишь солнце поднялось над восточным гребнем, турки начала бомбардировку. За десять часов темноты они сумели поставить две батареи и принялись методично крушить кронверк, блокгауз и город. Вначале кронверк пробовал отстреливаться, но Валериан отправил туда адъютанта с приказом – молчать. По их с Купреяновым расчетам выходило, что у гарнизона Правод оставалось едва ли сто пятьдесят зарядов на каждое орудие, что для артиллерийской дуэли было запасом скудным. Следовало терпеть удары и не огрызаться, а ждать, когда турки решатся, соберут мужество и полезут на штурм.

Пока же оба генерала сидели под западным валом и вместе с офицерами да нижними чинами наблюдали, как летают ядра над домами, садами, площадями и улицами болгарского городка.

– Что они делают?! – возмущался генерал Купреянов. – Лупят, лупят, лупят, и все без толку. Три четверти ядер в противоположный склон. Да если уменьшить заряд вполовину, надо только подбросить ядро, и оно точнехонько шмякнется если не на кронверк, то уж наверняка на город.

Валериан усмехнулся и похлопал товарища по плечу.

– Не так громко, Павел Яковлевич. А то топчи-баши вдруг услышит. Вообще-то турки – артиллеристы отличные. Это у них от волнения. Торопятся нас смять поскорее. Скоро сообразят, и худо нам с тобою придется.

Себя же Валериан несомненно похвалил за то, что успел перевести госпиталь с центральной площади к самому валу. Здесь было не так удобно, но куда безопаснее. Собственно, пока и раненых было не так уж и много – десятка полтора нижних чина да два обер-офицера, посеченные осколками. Но к вечеру турки, словно подслушав советы Павла Яковлевича Купреянова, начали попросту опускать ядра с господствующих высот в лощину, и Праводы тотчас же заволокло дымом.

К счастью, до захода солнца оставалось всего полтора часа, но и за это время неприятель успел навредить городку немало. Треть Правод лежала в развалинах после русского штурма, вторую треть успели перемолоть турки.

Когда бомбардировка закончилась, Василий отправился на рекогносцировку и вернулся с неприятным известием: одна из бомб угодила аккурат в Мадатовский балаган, и теперь от обустроенного жилища остались лишь обугленные разнокалиберные щепки.

Более всего Валериану было жаль расстроенного Василия.

– Ладно, брат, не горюй. Не первый дом наш горит и рушится. Боюсь, что даже и не последний. Найди квартирмейстера и узнай – может быть, палаточку какую можно для меня натянуть. А то, сам понимаешь, как бы мне в такой сырости не… раскашляться…

Василий, как всегда, расстарался, но улечься в новом жилище Валериан смог только под утро. Все темное время они с Купреяновым ходили по городку, обсуждая возможные повороты будущего сражения. Валериан чутко вслушивался в звуки, доносящиеся от турецких позиций. Неприятель явно занимался земляными работами, но неясно было пока, куда же они собираются вести траншеи.

– Хорошо, что грунт здесь тяжелый, – сказал он Купреянову. – Вспомните, сколько наши солдаты киркой намахались. Так-то и у турок дело не слишком быстро пойдет.

– Да-да, конечно, – согласился Павел Яковлевич, но слишком быстро, словно бы размышлял он совсем о другом. – Я вот думаю, что за дровами надо, пожалуй, людей к редуту отправить, а не по Варнской дороге. Наверху, конечно, только кусты да терновник, но и опасности меньше. А заодно могут, пожалуй, и лошадей с волами на пастбище отогнать. На обратном пути заберут.

Валериан поддакнул и был очень доволен, что в черной ночи не видно, как зарделось его лицо. Почему, укорил он себя, такие соображения приходят ко мне в последнюю очередь. Знаю, что не будет воевать голодный солдат и замерзший, но вспоминаю о еде и тепле в последнюю очередь. Да-да, и сам готов обходиться одним сухарем в день, и ночевать на промерзшей земле, но ведь не каждому досталось в наследство такое здоровье. Да и от моего здоровья осталась доля совсем небольшая. Он ощутил знакомое щекотание в горле и старательно задышал, пытаясь подавить кашель. А Купреянов тем временем продолжал:

– Кухню я тоже приказал перевести под вал, ближе к госпиталю. Не нравится мне городишко. С любой высоты его насквозь видно. Воду тоже надо запасать с ночи. Я уже отправил егерей – пусть расстараются. Успеют еще днем отоспаться.

Валериан хотел возразить, но, подумав десяток секунд, согласился.

– Пожалуй, вы правы. Не решится Гуссейн-паша завтра на штурм. Будет еще стрелять. А вот послезавтра… Послезавтра может все и решиться…

Часов в пять он вернулся под вал, где уже ждал его верный и расторопный Василий. И палаточка была натянута из цельного тента, и постель сложена из широких досок, и два разогретых на костре валуна светились в ямке, обдавая роскошным жаром. Валериан выпил чаю, упал на постель, натянул шинель на ухо и проспал на одном боку до первого выстрела…

III

При свете выяснилось, что турки прошли по гребню и построили редут еще ближе к Варнской дороге. И поставили укрепление свое столь удачно, что простреливали оттуда всю переднюю часть города, ту, что обращена на запад, к дороге на Шумлу. Они так и не решились уменьшить заряды, но теперь целиться им сделалось куда проще. Дома падали один за другим, трое неосторожных солдат погибли, и еще с десяток раненых переволокли на шинелях в госпиталь.

– Славно, – сказал Купреянов, едва завидев Валериана. – Славно, что решили перенести еще и кухню под вал. А то ведь голодными бы люди остались.

– Ваша заслуга, Павел Яковлевич, – легко и быстро ответил Валериан.

В эту минуту кряжистый, словно топором вытесанный Купреянов вдруг показался ему двойником Вельяминова – худощавого, с тонким лицом и руками, отполированного снаружи и изнутри долгой штабной работой. Валериан порой даже завидовал этим людям, их умению схватывать, держать, складывать мельчайшие частички быта. Сам же он видел прежде всего главное, то есть направление немедленного удара.

– В кронверке, в блокгаузе людям придется до темноты потерпеть. Как турки перестанут стрелять, пошлю им туда горячее.

– Мне скажешь, – решился вдруг Валериан. – Я с ними пойду.

Купреянов недовольно покачал головой. Он не видел смысла начальнику отряда отправляться в передовое укрепление. Валериан чувствовал его правоту, но сам он уже изнемогал после двух суток практического бездействия. В первый раз за всю свою военную жизнь он сам оказался в осаде, и ощущение постоянной стесненности доводило его до исступления.

День он ходил под валом, слушая, как свистят и грохочут турецкие ядра, отмечал столбы пыли, поднимавшиеся над очередным взорванным домом. К обеду они снова сошлись с Купреяновым.

– Я подсчитал – около пяти тысяч снарядов турки уже отправили к нам.

Валериан на несколько секунд задумался, прикидывая в уме собственные запасы.

– Больше, чем у нас изначально.

– Да, – согласился Купреянов, – и когда-то же должны и у них ядра закончиться.

– А тогда они и пойдут на штурм. Сорок тысяч против трех наших.

– Бомбардировку-то они свою впустую прохлопали. Город только измолотили. Наши потери минимальные. А что, ваше сиятельство, неужели Рот из Козлуджи нам никак не поможет?

Валериан задумался, представляя в уме карту, а потом решительно покачал головой:

– Нет, ничего он делать пока не будет. Сил у него против визиря не так уж много. Идти по дороге – рисковать получить удар с фланга. Нет – он будет ждать до последнего. А если мы не удержимся, если нас здесь все-таки перемелют, тогда визирь кинется к Варне и сам подставит свой левый фланг. Так что наша задача, Павел Яковлевич, оттянуть этот момент как можно дальше.

– Что и в наших собственных интересах, – ухмыльнулся генерал Купреянов, кидая ложку в опустевшую тарелку.

Оба денщика тут же вынырнули словно из небытия и забрали посуду.

Еще полдня Валериан маялся бездельем и ожиданием. А когда на горы и город спустилась ночь, и турки прекратили бомбардировку, отправился в кронверк вместе с небольшим отрядом, несшим еду голодным солдатам.

Внутри кронверк являл картину не менее печальную, чем сами Праводы. Почти все казармы лежали в руинах, так что двигаться между бастионами следовало с большой осторожностью. Но потери в людях были минимальные, и только одно орудие лежало рядом с барбетом, десятки пудов литого металла, уже совершенно ни на что непригодные.

Капитан Ключарёв, комендант кронверка, докладывал обстановку коротко, точно и очень уверенно. В темноте Валериан видел только контур его фигуры, но чем-то офицер этот напоминал ему другого капитана – Овечкина, того, что больше недели удерживал Чираг против полчищ Сурхай-хана.

«Все толковые офицеры похожи один на другого, – подумал Валериан. – Может быть, в этом и состоит суть нашей армейской службы…»

По словам Ключарёва, они исполняли приказ держаться и молчать до сегодняшнего вечера. А в четыре часа пополудни турок совсем обнаглел – при свете начал земляные работы, придвигаясь к кронверку только что не вплотную. Тогда он, комендант гарнизона, приказал своим артиллеристам ударить картечью и ядрами. Большого урона неприятелю он не нанес, но, во всяком случае, турки убрались на гребень. В темноте уже, правда, спустились и снова орудуют кирками с лопатами.

Валериан прислушался и точно различил удары инструмента о каменистую землю. Он похвалил Ключарёва за стойкость и за распорядительность. Капитан довольно покивал, видимо, опасался все-таки выговора за самовольный приказ стрелять. И тут же поднес Валериану подарок – сказал, что сразу по темноте прибежал к ним слуга турецкого офицера и говорит, что есть у него важные слова для главного командира.

Валериан приказал привести перебежчика. Оказался он греком, поступившим в услужение к бим-паше, полковнику, за давний свой долг отцу офицера. Он был уже немолод, худ, одет в лохмотья и неожиданно феску. Русского он не знал, равно как и Валериан греческого, так что объясняться им пришлось на языке неприятеля.

Грек подтвердил оценку Валериана, сказав, что у визиря здесь сорок тысяч человек. Правда, число пушек он снизил до полусотни, и Мадатов подумал, что, возможно, турки куда лучшие артиллеристы, чем он предполагал. Еще десять тысяч человек ожидают завтра-послезавтра из Шумлы. И это будет назим – новое войско, регулярная пехота, командует которой Галиль-паша, человек суровый, умный и храбрый. Тогда, может быть, Гуссейн-ага-паша и решится на штурм Правод. Пока что великий визирь дважды объявлял приступ, обещал каждому добровольцу полтысячи левов, но смог собрать не более двух-трех сотен охотников. Остальные отмалчивались, отворачивались и бормотали, что, мол, русские молчат, молчат, не отвечают и ждут неизвестно чего. Что, может быть, подбежишь к валу, а там огненная река и пасти драконов.

Валериан усмехнулся и подумал, что тактику сдерживания он выбрал правильную. К ядрам и пулям турецкий солдат привык, а вот молчание может его испугать. Воображение – злейший враг воина, оно покажет ему не только то, чего нет, но и то, чего быть уж никак не может. А это нам на руку.

Он отправил грека к солдатам, сказав, что заберет его на обратном пути в Праводы. А Ключарёву сказал, что хочет еще осмотреть блокгауз. Комендант начал было возражать, объясняя, как опасно даже ночью продвигаться вплотную к туркам: могут и ядро бросить, а могут и поисковую группу отправить. Но Валериан заявил с нажимом, что турок знает достаточно хорошо, и ночью этот народ воевать не любит. А ему, генералу Мадатову, непременно надо самому увидеть, что творится во всех укреплениях.

Комендант вздохнул и отправил с генерал-майором поручика с полувзводом.

До блокгауза добрались быстро и беспрепятственно, проникли один за другим в узкий проход, проделанный в частоколе, который тут же забрали снова. За оградой стоял приземистый бревенчатый каземат. Валериан заскочил внутрь, конвой остался за стенами. Потолок был низок, так что Валериану пришлось снять треуголку. Две сальные свечи выхватывали из темноты фигуры солдат, поднявшихся у стен. Валериан скомандовал «вольно», и люди опустились на земляной пол.

– Так и спите у амбразур?

– Что делать, ваше превосходительство. Мы самые ближние, – ответил поручик, единственный офицер на этом маленьком посту. – Если турок решится вдруг приступить, счет на секунды пойдет. Только бы успеть до крючка дотянуться.

Здесь уже Валериан и не знал, что сказать. Пожелал всем удачи и вышел на воздух. После спертой духоты каземата даже сырая холодная балканская ночь была ему в удовольствие. Свистел над головой ветер, слетая с вершин и гребней. Крупные гроздья звёзд висели над головой, стремительно сближая небо и землю. И вдруг совсем недалеко, левее и выше, послышался голос.

– Эй! Эй! Слушайте там! Слушайте!

Голос говорил на чистом русском языке, и солдаты заволновались.

– Свои, что ли? Свои?

– Нет, это никак не свои, – сказал Валериан, отдельно отчеканивая каждое слово. – Свои здесь стоят. Свои в кронверке, в городке. А это – чужие.

Он слышал, что часть некрасовцев[46] перебежала из Персии к туркам и теперь сражается против русской армии с двойной яростью и умением.

– Эй! – продолжал взывать неизвестный. – Убирайтесь отсюда! Оставьте туркам, что ихнее, и бегите! А то всех вырежут!

Солдаты заволновались, но не от страха, как понял Валериан, а от злости.

– Ответить, ваше сиятельство? – несмело спросил кто-то невидимый в темноте.

– Давай, – согласился коротко Валериан.

– Слушай и ты! – закричал пронзительно тот, кто испрашивал разрешения. – Мы пятками вперед бегать не можем. Не приучены. А маршруты нам присланы только в Царьград. И повернуть нам никак невозможно.

Но голос сверху продолжал взывать с упрямством муэдзина, собирающего правоверных к молитве.

– Отдайте нам генерала! Одного Мадатова, и всех пощадят! Выдайте туркам Мадат-пашу, и все остальные уйдут невредимыми.

Валериану хотелось крикнуть в ответ что-нибудь едкое, но он сдержался.

– Уходить надо, ваше сиятельство, – тихо, но настойчиво сказал поручик, посланный с ним Ключарёвым. – Может быть, так кричат, а может, прознали что-то. Кинут бомбу, а то и отряд пошлют. А нам сейчас хорошую драку не выстоять.

Валериан и сам понимал, что оставаться дольше в блокгаузе совершенно бессмысленно. Они быстро и беспрепятственно переметнулись до кронверка, а дальше Мадатов забрал своих людей, перебежчика-грека и спустился к Праводам.

Утром Валериан проснулся от совершеннейшей тишины. Было часов девять, потому что валуны, нагретые заботливым Василием, уже успели остыть. Да и солнце поднялось над гребнем и высветило крышу палатки. Мадатов быстро натянул сапоги и откинул полог.

– Что не разбудил? – окликнул он денщика.

– Так, ваше сиятельство, турка бомбов пока не бросает. А вы небось под самое утро легли, да и то долго ворочались и пёрхали так тяжело.

– Тише ты! – обрезал его Валериан. – Никто не слышал, и ты молчи!

– Пока молчу! – бесстрашно ответил Василий, раздуваясь от сознания собственной важности. – Но ужо Софье Александровне обо всем доложу. И нате-ка, Валериан Григорьевич, чайку попейте с отваром.

Валериан схватил жестяную кружку и, глотая на ходу обжигающую жидкость, быстро пошел вдоль вала навстречу прихрамывающему Купреянову.

– Что стряслось, Павел Яковлевич?

– Снайперы. Пушки молчат, а винтовочки щелкают. Свинец мимо просвистел, так камнем в коленку ударило.

– Откуда же бьют?

– Извольте посмотреть – за ночь поставили.

Большой земляной редут стал много ниже гребня, развернув стены свои и к городу, и к кронверку, и к блокгаузу. Что турки сильны в фортификации, он знал и раньше, но тут ощущалась еще чья-то сильная воля.

– Хорошо стоит. А я-то думаю – что же это они не стреляют?

– Я посчитал, – ответил педантичный, рассудительный Купреянов. – За два дня они не меньше шести тысяч снарядов бросили. А у них запас тоже не бесконечный. Думаю, что остаток приберегают они для штурма. Подойдет этот ваш Галиль-паша, сядет со своим низамом в редут и в нужный момент кинется волком. А пока они еще цепочку потянут по гребню к Варнской дороге. Сил у нас на два фронта не хватит. Если даже кронверк и вал удержим, то Дыздаркиойский редут точно упустим. Тогда же с той высоты мы все точно на блюдце. Час-полтора хорошей бомбардировки, и нет нас вовсе, до последнего генерала.

– Что думаешь делать? – спросил Валериан, отдавая кружку держащемуся рядом Василию.

– Думаю, что редут этот надобно уничтожить. Он еще не совсем готов, и людей туда посадили они немного. Возьму два батальона – егерей и полоцких мушкетеров. Короткий бросок – и мы там. Прогоним, сроем, вернемся.

Валериан подошел к ближайшему орудию и выглянул в амбразуру.

– Да, такой наглости они явно не ожидают, – пробормотал он вполголоса, оценивая высоту стен турецкого укрепления, вдруг на самом деле выросшего за ночь на пустом месте.

И, решившись, обернулся вновь к Купреянову.

– Так и сделаем, Павел Яковлевич. Только батальоны поведу я. И не спорь! С контуженной ногой тебе на вылазку не стоит соваться. Останешься здесь. А в крайнем случае, что делать, знаешь не хуже меня. Ты и будешь – последним генералом. Давай команду – строй батальоны. Да и засиделся я в городе. Хочется уже и размяться.

О том, что кричали некрасовцы ночью, Валериан Купреянову не сказал. Но слова, долетевшие из черной ночи, помнил отлично.

– Я вам покажу, как меня покупать! – приговаривал он, поспешая к воротам, у которых формировались штурмовые колонны. – Мадат-паша нужен?! Так он сам к вам в гости идет. Берите, но уже цену настоящую запрошу.

Само дело оказалось быстрым и почти бескровным именно в силу своей невероятной дерзости. Турки, представлявшие себе силу Праводского гарнизона, даже помыслить не могли, что кучка русских решится еще и на вылазку. В редуте сидели несколько сотен пеших и до сотни кавалерии. Обычное ополчение, не новое войско, чего втайне опасался Валериан. Храбрые воины, отчаянные бойцы, но легко паникующие и совершенно не способные держать сильный удар.

Перед колонной Валериан отправил роту егерей, рассыпав их несколькими цепями. И те, двигаясь «перекатом», вели огонь на ходу, сбивая с брустверов возможных турецких снайперов. Да еще оба орудия, проскакав вперед и развернувшись, ахнули картечью опять же поверх стен. А после еще и бросили несколько бомб в центр редута. Основная же колонна шла ускоренным маршем, держа на плечах ружья с примкнутыми штыками. Ошалевшие от неожиданности турки пытались отстреливаться, но второпях били поверх голов быстро приближающихся русских.

А когда до редута оставалось чуть больше пятидесяти саженей, Валериан подал команду «на руку» и с громким «ура!» повел свой отряд бегом. Турки не выдержали. Сначала из горжи[47] метнулась прочь конница, а затем побежали и пешие. По убегающим ахнул залпом еще и кронверк.

Два с лишним часа они потратили на то, чтобы срыть стены до основания. И за все это время турки даже не посмели их потревожить.

Когда колонна вернулась назад, Купреянов встречал ее у ворот. Мадатов шагнул ему навстречу и отрапортовал будто бы старшему:

– Дело исполнено, Павел Яковлевич! Потери наши – один раненный в руку. Турок же, пока бежали, легло десятка три. Может быть, больше. Но главное – нет больше редута. Спасибо тебе и за идею, и – что отпустил меня.

Купреянов коротко мотнул головой и развернулся. Только сейчас Валериан заметил стоявшего за ним незнакомого егерского полковника.

– Вот, ваше сиятельство, полковник Галафеев, командир двадцатого егерского. Только что прошли по горам от Козлуджи и готовы усилить Дыздаркиойский редут.

Валериан шагнул к Галафееву и сдавил плечи егеря тяжелыми руками.

– Спасибо тебе, полковник.

И, обернувшись, погрозил кулаком в сторону турок.

– Что, паши Гуссейн и Галиль?! Взяли?! Попробуйте-ка теперь нас выковырять отсюда. Надорветесь, мерзавцы!..

Глава восьмая

I

Лагерь русской армии, осаждающей Варну, походил на все прочие, виденные Новицким, – шумный, грязный и на первый взгляд совершенно бестолково устроенный. Утром Сергея разбудил невероятный шум, гомон, нестройный топот и лязганье металла. Он схватил пистолет и метнулся к выходу из палатки, уверенный, что турки сделали диверсию из ворот крепости. Но, выглянув, удостоверился, что всего лишь две роты гренадеров перемещаются между неопределенными пунктами.

– Спокойно, – кинул он через плечо Темиру, державшему наготове карабин и кинжал. – Спи дальше. А впрочем, нет. Давай, брат, чаю попьем. Солнце поднялось, и нам залеживаться более нечего.

Говоря так, Новицкий несколько покривил душой, поскольку с удовольствием отправил бы небесное светило гулять в одиночестве, а сам бы провалялся на койке весь день. Недельное путешествие сушей, морем, опять сушей изрядно его утомило. Но сегодня вечером его должен был принять государь. А перед тем ему следовало встретиться с Георгиадисом и отчитаться за месяцы, промелькнувшие с последней их встречи.

Темир выбрался за тент и ловко развел костерок из припасенных с вечера щепочек и сучков. Небольшой котелок в две кружки закипел сравнительно быстро, и Сергей с удовольствием глотал горьковатую горячую жидкость, подхрустывая еще сухарем.

– Я уйду на весь день, лошадь возьму, – сказал он Темиру. – Обед, ужин на меня не готовь – накормят. О себе позаботься.

Горец кивнул и безмолвно, глазами, показал Новицкому на ружье, приставленное к изголовью постели. Но Сергей так же молча покачал головой, заткнул за пояс кинжал, взял два заряженных пистолета с целью оставить их в ольстрах. Да прихватил еще тросточку – давний подарок Георгиадиса, – скрывавшую в себе обоюдоострый клинок испанской работы.

Артемий Прокофьевич встретил Новицкого, как договаривались, у первых же палаток унтер-штаба[48]. Он тоже был верхом и, только поздоровавшись с Новицким, поворотил свою гнедую кобылу и погнал ее размашистой рысью по убитой многими подошвами земле, разделявшей строевую и нестроевую части русского лагеря.

– Времени мало, а дел, чтобы обсудить, много, – кинул он через плечо Новицкому, поспевавшему следом.

Кончился унтер-штаб, и началось нечто такое, чему Сергей сразу и не мог придумать название. Сотни, а может быть, тысячи людей в разноцветных отрепьях толпились на небольшом пространстве ровной земли, стояли, сидели на корточках над кучками каких-то предметов, горланили, тянули друг друга за рукава, жестикулировали, понятно, что торговали, только зачем и с кем?

– Вольный рынок, – бросил Георгиадис. – Цыгане, болгары собрались. Все продают, что может понадобиться солдату. Да православные наши шляются здесь не только как покупатели. Нахватали трофеев – мундиры, оружие, теперь надеются продать своим же. Что только здесь не увидишь – сапоги, рейтузы, фуражки простреленные. Последние – на счастье. Мол, пуля два раза в одну точку не ляжет. Хотите осла или мула – рубль медяками, и животное ваше. А в том балагане вино зеленое под оладьи. Болгарин замешивает тесто в яме, да жарит на сковороде на бараньем сале. Грязь, изволите видеть, страшная. Но наш солдат ничего не боится. Однако же нам не сюда, а несколько дальше.

Примерно через половину версты снова стали ровными рядами палатки, а между ними даже иногда попадались аккуратные дощатые домики.

– Вон там, – показал Георгиадис хлыстом на самое большое строение, – ресторан Вебера. Заведение для господ офицеров, тех, кто роится в Ставке. Кормят неплохо, кормят всем: от булок восьмикопеечных до французских паштетов. Поят тоже неплохо. Однако цены против столичных раз в десять больше. Сюда вас не приглашаю. Не оттого, что мало казенных денег, но место больно уж неудобное… Это палатки купцов Белевских. Цены умеренные, но опять-таки слишком много лишних ушей и глаз… А вот этот сарай – трактир Зеленкова, купца из Санкт-Петербурга. Шумно и грязно, но зато цены почти приличные – обед с кофеем за четыре рубля. Да каждый посетитель занят только собой. Нам же большего и не надо.

Слуга, парень лет тридцати, в замызганном переднике, встретил их около входа, поздоровался с Георгиадисом, как с хорошим знакомым, и провел их в дальний угол, где усадил за узкий, короткий столик, накрытый нечистой скатертью. Исчез, тут же вернулся, поставил небольшой графин с водкой и два блюда: одно с небрежно накромсанным хлебом, другое – с крупно накрошенными овощами. Достал из кармана две стопки, протер их изнаночной стороной передника, поставил, поклонился и исчез, на этот раз, кажется, навсегда.

– Я недоволен вами, Сергей Александрович, – начал без предисловия Георгиадис, после того как они, чокнувшись, опрокинули первую. – Скажу честно – даже более чем недоволен. Расстроили вы меня.

Новицкий потупился. Как человек служащий и тем паче военный, он привык к неожиданным выговорам начальства. Но сейчас не мог даже предположить, что в его действиях вызвало такое неудовольствие Георгиадиса. А тот продолжил:

– Ну, для чего вам понадобилось лезть на стены этого Карса? Что за мальчишество такое, что за гусарство – со штыком наперевес скакать вприпрыжку вслед гренадерам и егерям? Пусть Вадбольский[49], Вольховский[50] да Муравьев молодой соревнуются в храбрости. У нас с вами другие задачи. Да, риска в нашем деле больше, чем славы. Но ведь для дела стараемся, не для наград.

– Взятие Карса… – начал было Новицкий, но Георгиадис отвел его возражения резким жестом руки.

– Стратегическое значение этой крепости понимаю не хуже, чем вы. Но штурм – задача армии, а вовсе не нашей службы. Что вы со мной творите, Сергей Александрович? Вы шлете прекрасные донесения, я хвастаю перед графом, какой замечательный агент действует у нас за хребтом. И вдруг узнаю, что вы рветесь в конную схватку вслед драгунам Шабельского. Но там у вас был хотя бы веский резон – без вас они бы не узнали о приказе командующего. Ну а сейчас – под Карсом, под Ахалцихе? Вы приписаны к штабу графа и будьте любезны держаться в рамках своих должностных обязанностей!

– Поручик Ратаев… – пробормотал Новицкий.

– Что?! – вскинулся Георгиадис, уже взявшийся за графин.

– Поручику, совсем юноше – двадцати еще не было, оторвало руку турецким ядром в десяти шагах от командующего. Сам накладывал ему жгут. Но – напрасно. К утру умер от потери крови и от гангрены.

– Что ж сказать? – нахмурился Артемий Прокофьевич. – На войне как на войне. И, пробираясь от селения к селению, вы рискуете больше, чем маршируя в общем строю под ядрами и картечью. Но этот риск входит в условия нашей с вами работы. А что сверх этого – излишне и вредно. Или же вам, дорогой мой, не дают спать лавры вашего друга, князя Мадатова? Вообразите, какую он выкинул штуку. Три дня упорно держался с тремя тысячами против пятидесяти. Не дал великому визирю ударить нам в спину. Все замечательно. Но на четвертый день выводит за вал два батальона и сам ведет их в штыковую атаку на какой-то случайный редут. Вышел, так сказать, поразмяться.

Новицкий расхохотался совершенно искренне.

– Узнаю князя. Да ему и день просидеть взаперти, что другому год или два. Но и кроме того, уверяю вас, Артемий Прокофьевич, что цель такой диверсии была далеко не случайна. У генерал-майора Мадатова ничего случайного не бывает.

– Возможно, вы правы. Но – государь Мадатовым весьма недоволен. Рот, командир корпуса, представил его к следующему чину, но государь не хочет подписывать указ. Имейте это в виду, когда будете представляться. Ну, давайте-ка за вашу удачу, за то, что вы до сих пор живы. При ваших-то эскападах…

Они чокнулись, выпили, закусили ломтиками сладкого красного перца.

– Впрочем, – продолжил Георгиадис, – если бы не ваши, так сказать, подвиги, вряд ли бы граф направил вас с донесением к государю. Кстати, насколько я понимаю, среди прочих бумаг лежит еще и представление к ордену.

– Да, – отозвался беззаботно Новицкий, – кажется, так.

– Ох-ох-ох! – покрутил головой Георгиадис. – Пресытились вы, Сергей Александрович, наградами. Ну, со своей стороны сообщу, что в ближайшее время пойдет в дело бумага о присвоении вам очередного чина. Полковник для тех, кто в курсе всех наших дел, и коллежский советник для остальных. Только будьте внимательны и осторожны – еще раз прошу вас. Кстати, как служится вам у Паскевича? После Ермолова.

Новицкий поднес ко рту ломтик перца, на этот раз желтого, и захрустел, выгадывая время. Секунд через двадцать заговорил:

– С Ермоловым было проще. С Паскевичем, наверное, интереснее. Алексей Петрович – жестче, прямее, великодушнее. Граф – гибче, изворотливей, непредсказуемей, опаснее для врагов, но, увы, и для друзей тоже. С Алексеем Петровичем можно было говорить начистоту, прямо. Графу любую мысль нужно доносить путем весьма и весьма окольным. Например, два года назад присвоили известному вам Муравьеву генеральский чин. И понятно, что такому славному офицеру нужно дать под начало бригаду. Но как к графу с этим подступиться? Он же подозрителен, он же везде видит интриги, стрелы, в себя направленные. Прямо сказать – откажет. Посидели мы, обсудили неприятное дело и нашли выход. На одном из докладов тот же Вольховский возьми да скажи графу: «Вообразите, ваше превосходительство, Муравьев не успел генералом сделаться, как уже просит бригаду. А я считаю, что рано ему еще на бригаду». – «Как это рано! – закричал граф. – Самое время командовать. Дать немедленно Муравьеву бригаду!..» А у них уже и приказ приготовлен.

Артемий Прокофьевич рассмеялся заливисто, запрокидывая курчавую голову.

– Узнаю вас, Сергей Александрович. Остроумие, достойное греческого Улисса. Прекрасная история. Ну давайте еще по одной и – последней. К докладу у государя надобно быть чистым и свежим. Но время у нас еще есть. И за оставшиеся часы осветите мне подробности, которых я в ваших письмах, увы, не обнаружил…

II

К удивлению Новицкого государь выглядел еще моложе, чем ему представлялось. Николай был высок и худощав, оттого казался по-мальчишески узким, особенно в сравнении с окружающими его придворными и генералами. Двое из них были весьма хорошо знакомы Сергею: граф Ланжерон, в чей корпус входил Александрийский гусарский полк и в прошлую турецкую кампанию, и в наполеоновскую, а также граф Воронцов, которого Новицкий также помнил по войне с турками.

Государь принял Новицкого в огромном шатре, плотно охранявшемся гвардейскими караулами. Сергей, как и все в армии, знал, что ночи Николай проводит на корабле, стоявшем на Варненском рейде, но утром в любую погоду перебирается на берег и проводит дни в лагере. Наблюдал, как ведутся осадные работы, посещал госпитали. С одной стороны, все подтягивались ввиду Николая, с другой – суетились излишне и во многом без толку.

Последним у входа в шатер стоял пикет высоченных кавалергардов. Флигель-адъютант, сопровождавший Сергея, сказал им негромко нужное слово, и они ловко расступились, образовав недлинный коридор, по которому Новицкий прошел в шатер. Каждый из кирасир был выше его примерно на голову, и оттого у Сергея возникло вдруг ощущение, что двигается по узкому и весьма опасному ущелью. Он подавил желание взяться за рукоять кинжала, которого при нем, конечно же, не было, скомкал губы, расползавшиеся в улыбке, и вслед адъютанту вошел в шатер.

Николай сидел за столом, остальные стоя роились вокруг, и в первую минуту Сергей решил, что им никогда не пробиться сквозь эту массу аксельбантов, эполетов, треуголок. Но адъютант только приостановился и сильным голосом возвестил как человек, имеющий право и сознающий его:

– Надворный советник Новицкий с донесением от его превосходительства графа Паскевича Эриванского!

Толпа немедленно раздалась, как и кавалергарды всего лишь минуту назад, и Новицкий оказался лицом к лицу с государем.

Николай показал Сергею ослепительную свою улыбку, которую всегда надевал, желая кого-то очаровать, привлечь к себе ближе. В этом он старался походить на старшего брата, но Александру благожелательность и великодушие давались естественно. Николаю же больше подходила суровость.

– Мы уже слышали, – начал он неторопливо, но голосом чрезвычайно высоким. – Мы уже знаем, что войска под предводительством графа Паскевича нанесли туркам сокрушительные удары.

Он сделал паузу, и толпившиеся вокруг генералы вытянулись еще более и застыли. Никто из них не мог похвастать успехами, равными тем, о которых докладывал любимец фортуны Паскевич. И оттого каждый слышал в словах государя плохо скрытый упрек.

– Мы считаем, что главный наш враг на ближайшее десятилетие – Турция. А потому и Кавказ, и прилегающие к горам земли – место борьбы с этим страшным противником. Пока мы не отодвинем наши границы, Порта постоянно будет нависать над нашими землями, угрожать Грузии и черноморскому побережью. А стало быть, успехи нашей кавказской армии столь же важны для всей кампании, как и действия сил, собранных здесь, на Дунае… Ты привез письма от графа?

Новицкий, ждавший этого вопроса, шагнул вперед и протянул пакет, который держал до сих пор под мышкой. Но ему не дали дотянуться до государя. Несколько рук встретили его на пути, привычно вынули бумаги из вспотевшей ладони и тут же положили перед Николаем, уже вскрытые.

Пока Николай читал письма, остальные в шатре стояли в положении «вольно», и голоса зашуршали, проскальзывая в толпе мышиной пробежкой. Император поднял голову, и снова сделалась тишина.

– Мы уже знаем, что Карс был взят после многодневной осады и жестокого штурма. Но граф представляет вас к ордену и пишет, что вы принимали в приступе самое деятельное участие. Мы хотели бы знать подробности.

Новицкий набрал воздуха и расправил плечи. Он чувствовал, что Николай с недоверием поглядывает на его штатское платье, и старался показать ему все, что еще сохранилось в нем от бывшей военной выправки.

– Ваше величество, после трехдневной осады день двадцать третьего июня был назначен командующим для решительного штурма…

Уголком глаза он поймал невозмутимое лицо Георгиадиса, стоявшего даже не в первых рядах и вдруг случайно показавшегося в просвете. Сергей сделал паузу и подумал, что в этом шатре, среди этой расфранченной толпы, послушно внимающей каждому его слову, только они с Артемием Прокофьевичем знают наверное: только что высказанное им решительное утверждение есть такая же решительная неправда.

С двадцатого июня войска рыли параллели, ставили брешь-батареи, вступали в скоротечные стычки с турками. Приближенные графа знали, что штурм он назначил на двадцать пятое. В этот день родился государь Николай Павлович, и генерал Паскевич хотел сделать императору роскошный подарок. Но случилось все не так, как видел он в своем воображении, – резче, жестче, суетней и печальней.

С утра двадцать третьего русские батареи открыли огонь по турецкому лагерю, стоявшему перед стенами. В ответ загрохотали орудия крепости. Карс обнесен был двойными стенами высотой до четырех саженей. По стенам шел парапет, меж зубцами которого располагались орудия. А над стенами еще возвышались башни. Они выступали из стен подобно эркерам, так что могли обстреливать подходы к стенам. Да еще благодаря своей высоте способны были держать под огнем всю плоскость, примыкающую к Карсу. В углу же крепости, на сплошной скале, устроена была трехъярусная цитадель, казавшаяся с первого взгляда совсем неприступной.

И в ответ на выстрелы осаждающих ударила вся артиллерия крепости, угрожая перемолоть ядрами русское войско. И тут же двинулась неприятельская пехота. Сильный отряд спустился из лагеря, занял позицию над нашими траншеями и открыл снайперский огонь. Егеря тридцать девятого полка пытались отвечать, но их ружья били слабее. И тогда поручик Лабинцев повел свою роту в штыковую атаку. Так невзначай и загорелся бой, который закончился падением Карса.

Рукопашная шла с переменным успехом, но прибежали на помощь три роты сорок второго егерского. Турок выбили и на их плечах ворвались в лагерь. Офицеры еще помнили, что у них не было приказа атаковать, но солдат было не удержать.

Паскевичу донесли, что разгорелось жаркое дело, и он вместе со своим штабом кинулся на центральное место нашей позиции – четвертую батарею, которой командовал генерал Муравьев. Батарея уже несколько часов стояла под сильнейшим огнем, с трудом держась и отвечая турецким орудиям. С этой высоты была отлично видна схватка, что происходила на берегу реки Карс-чай: массы атакующих турок, островки нашей пехоты. Паскевич вышел за бруствер, смотрел вперед, вниз, обращая внимание на падавшие ядра не больше, чем на скакавшие бы вокруг детские мячики. Он стоял, молчал, словно не в силах был выговорить ни слова.

Между тем князь Вадбольский, начальник русской пехоты, отправил на помощь зарвавшимся егерям еще один батальон сорок второго под командой полковника Реута, того, что держал Шушу против персов. А после и сам собрал всех, что остались еще в траншеях, повел за реку.

Паскевич между тем все молчал. Ведя свой рассказ, Новицкий, разумеется, умолчал об очередном приступе нерешительности, которым был подвержен наш полководец. Но Георгиадису он обрисовал ситуацию как крайне тяжелую: в такой острый момент командующий словно не знал, на что же ему решиться. В подобном состоянии Паскевич находился и перед началом сражения при Елизаветполе до тех пор, пока к нему не обратился Мадатов.

На этот раз в роли раздражителя выступил генерал Муравьев. Но получилось у него это не слишком удачно. Не успел он подойти к графу, как тот, резко обернувшись, обрушился на Муравьева с упреками. Он кричал о каких-то интригах, что плетутся в армии за его спиной, что он будет выжигать ермоловскую разгульную вольницу, и все прочее, что только может прийти на ум взбалмошному, не слишком уверенному в себе человеку, в секунды, когда нужно действовать быстро и четко, принимая в соображение и свои планы, и неожиданно возникшие обстоятельства.

Муравьев опешил. Он ожидал благодарностей за то, что держал центр под страшным огнем, а получил лишь упреки за чужие действия. Он откозырял и отошел в сторону.

А крепость все усиливала огонь. Именно в эту минуту и оторвало руку князю Ратаеву. Новицкий опустился на колени наложить несчастному жгут и вдруг услышал над головой сбивающуюся, не слишком чистую речь. По акценту он узнал графа Симонича, командовавшего Грузинским полком. Паскевич привечал его, очевидно не видя в сербе будущего соперника. Симонич просил командующего разрешить ему выйти из резерва и ударить на турок. Муравьев, услышавший разговор, превозмог раздражение и поддержал командира Грузинцев.

– Пусть идет! – крикнул Паскевич. – Пусть! Но под вашу ответственность, генерал Муравьев! Вы отвечаете за все головой!

Новицкий затянул последний узел на обрубке руки, вскочил на ноги и попросил Паскевича отпустить его вместе с Грузинцами.

Государю он ничего не сказал, Георгиадису же признался, что хотел в тот момент одного – убраться куда подальше от командира, который не может найти в себе достаточно сил, чтобы сказать «да» или «нет».

– Что же касается опасностей, – добавил Сергей, – отдадим Паскевичу должное: оставаясь рядом с ним, шансов погибнуть всегда ровно столько же, сколько и в первой линии…

Услышав просьбу Новицкого, граф только махнул рукой:

– А! Делайте что хотите!

Но тут же спохватился и крикнул в спину убегающему Сергею:

– Будьте моими глазами там, за рекой! И донесение! Донесение!..

На ходу Новицкий нагнулся, забрал пригоршню пыли с песком и вытер руки от крови несчастного князя Ратаева. Догнал двинувшихся уже Грузинцев и стал в колонну, в первые ее ряды. До реки он шел безоружный, зная, впрочем, что если останется в живых после первых турецких залпов, то подхватит ружье кого-либо из убитых.

Карс-чай Грузинский полк перешел по узкому мосту, почти не замедлившись. Река под аркой была неширокая, мелкая и неслась не столь быстро, как те потоки, что в Кавказских горах прыгали от уступа к уступу. На том берегу Симонич выровнял колонну и, взмахнув саблей, повел ее скорым шагом, торопясь на выручку изнемогавшим егерям.

Они быстро поднялись по каменистому склону и – оказались перед бруствером, плетенным из длинных прутьев и заваленным щебнем. Поверх укрепления торчали чалмы и винтовки. Новицкий не пригибался, но все же зажмурился. Слитно ударил залп почти сотни ружей, и раскаленный воздух ошпарил правую щеку Сергея. Он открыл глаза. Десятка полтора-два Грузинцев упали на землю. Кто лежал, кто корчился от боли. Сергей поднял ружье одного из убитых и незабытым еще движением взял оружие «на руку». Полковник взмахнул саблей, грохнули барабаны, гренадеры пошли на приступ.

Что было дальше, Сергей мог восстановить в памяти едва ли отрывками. Он помнил толпу турецких солдат, ощетинившихся штыками. Но уже не он сам, а руки его помнили мышечные усилия, с которыми он отбил лезвие, направленное в его грудь, и тут же, с шагом, выбросил вперед свое ружье. Острие пробило мягкое, уперлось в твердое. Он рванулся назад, высвободил штык, и огромный турок свалился ему под ноги. Новицкий перепрыгнул упавшего и снова заработал штыком в полном согласии с теми, кто был с ним в этой шеренге.

Донесение, о котором просил Сергея командующий, ему пришлось составлять с чужих слов. Он был занят своим делом и никак не мог отвлечься на то, чем занимались другие. Он не видел атаки егерей Реута, он не заметил марша Вадбольского, разбившего ворота форштадта. Только на следующий день ему рассказали, как полковник Бурцев взял башню Темир-Паша и через ее бойницы начал громить картечью проходы Армянского предместья Карса. А затем ударили батальоны ширванцев и эриванцев, которых повел Муравьев. И этот бросок стал решающим в кровопролитной жестокой битве за крепость Карс.

Новицкий рассказал обо всем государю так, как если бы он сам, оставшись рядом с Паскевичем, наблюдал за перипетиями приступа. Но он знал, что именно этого ждет от него император и те из свиты, что интересовались делом, а не собственным положением. Сам же он мог выделить для себя два эпизода, о которых никак не мог рассказать в шатре императорской ставки.

Ворвавшись в предместье, Грузинцы двинулись по узким улочкам, гоня неприятеля перед собой. Турки не могли устоять перед фронтальным ударом, зато умело прятались за любыми укрытиями и, выскочив обратно сбоку, сзади резали раненых и отставших. Новицкий быстро понял, что его место в третьей шеренге, может быть, одно из безопаснейших, и напрягал все силы, чтобы удержаться между своими. Рядом с ним бежал штабс-капитан Гринфельд, квартирмейстер Грузинцев, почему-то перешедший недавно в пехоту. Сергей помнил его на этой же должности в Нижегородском драгунском. Квартирмейстер был коротконог, полноват и с трудом выдерживал темп и ритм бешеного танца со штыками и саблями. Он пыхтел, задыхался, но поспевал за соседями по шеренге; но вдруг охнул и схватился за ногу ниже колена, очевидно, контуженную турецкой пулей.

Сергей упустил штабс-капитана из виду, как вдруг услышал его отчаянный крик. Взглянув в сторону, Новицкий увидел Гринфельда, борющегося с двумя турками. Те успели уже согнуть несчастного офицера вдвое и резали ему шею кривым огромным ножом.

Сергей заверещал бешено и кинулся на помощь, но его опередили. С десяток штыков вонзились в турок, подняли палачей кверху и перебросили через дувал. Впрочем, бедного квартирмейстера это уже не спасло. Голова его покатилась в пыли и уткнулась в сапог Новицкого.

– Да, чтоб вас!.. – Сергей выругался так страшно и сложно, как никогда еще не приходилось ему за все время службы.

Один из гренадер, возвращавшихся в строй, услышал его слова и остановился перед Новицким.

– Ваше благородие, – сказал он укоризненно, – не дело такие слова повторять. И нам-то негоже, а вам-то тем более. И чёрта поминать нам не нужно. Вдруг лечь придется, как этим туркам, так придется отвечать перед Господом за мысли и слова греховодные.

Сергею сделалось стыдно солдата.

– Ладно, брат, – сказал он, ударив гренадера по плечу, что было вровень с его глазами. – Спасибо за наставление. Впредь буду помнить.

Он перехватил ружье поудобней, и они побежали догонять батальон.

Улочка была столь узка, что дома в обеих сторон, казалось, упирались друг в друга решетчатыми окнами. И вдруг в одном проеме лопнула с треском бумага, и в отверстие выглянуло дуло, направленное прямо Сергею в лоб. Он застыл, как завороженный, и вдруг получил сильный толчок в плечо, от которого отлетел шага на два. Тут же ударил выстрел, рот и нос Новицкого забило густым едким дымом, Но он остался стоять на ногах. А вот оттолкнувший его гренадер рухнул замертво.

Новицкий вышиб решетку прикладом и заглянул в комнату: стрелявший турок отскочил в дальний угол и, торопясь, заряжал винтовку. Сергей выхватил из-за пояса пистолет, взвел курок, вытянул руку, едва ли не коснувшись врага, и выстрелил. Турка бросило на стену, и он пополз медленно вниз, царапая штукатурку ногтями. Сергей кинулся к своему спасителю. Это был тот самый гренадер, что несколько минут назад упрекал его за богохульство и сквернословие. Он был ранен в шею навылет, и жизнь быстро уходила из него вместе со струей алой крови. Новицкий перекрестил его и закрыл остановившиеся глаза…

Закончил свой рассказ Новицкий описанием церемонии сдачи Карса, которую он уже сумел увидеть воочию. Командующий остановился на мортирной батарее, за бруствером которой стояли разноцветные турецкие знамена – трофеи, захваченные при штурме. От батареи к крепости, от крепости к батарее скакали ординарцы. В самом Карсе тяжелые переговоры с пашой вел начальник штаба армии барон Остен-Сакен[51]. Он прошел прямо в цитадель и своим мужеством сломил упрямство Эмин-паши. Прямота генерал-майора была, впрочем, усилена рядами штыков полков Ширванского и Грузинского, уже подступивших к последнему рубежу обороны турок.

И паша дрогнул. Условия капитуляции предполагали, что сам комендант, его штаб и те войска, что были захвачены во время приступа, признавались военнопленными. Те же, кто держался до последнего в цитадели, только обязаны были сдать оружие и не воевать против русских в эту кампанию.

Толпы турецких солдат потекли вон из крепости. Паскевич сел на коня и въехал в Карс. Пробрался узкими улочками до цитадели, там спешился и поднялся на самый высокий ярус, где стояла турецкая батарея. Рядом с собой граф приказал поставить знамя Грузинского гренадерского полка. Подошли генералы Остен-Сакен и Муравьев. Командующий обнял обоих, после взял Муравьева за руку, подвел к краю и показал за реку, где еле-еле виднелся вдали бруствер четвертой батареи.

– Кто бы мог подумать, – сказал Паскевич, – что именно от этой черной полоски решится участь Карской твердыни!

Муравьев поклонился и ничего не ответил…

Когда Новицкий закончил, в шатре несколько минут стояла мертвая тишина. Свита молчала, боясь сказать что-то вперед императора, а Николай, сжав пухлые губы, всматривался в лицо Новицкого, точно пытаясь еще раз увидеть глазами посланца страшную картину отчаянного, кровавого штурма. Наконец он заговорил:

– Граф пишет, что вы сопровождали Остен-Сакена в цитадель.

– Его превосходительству было угодно, чтобы именно я переводил его требования Эмин-паше.

– Опасное предприятие. Ведь комендант мог взять вас заложниками, а то и вовсе приказать умертвить парламентеров.

Новицкий едва удержался от того, чтобы не пожать плечами. Речь государя обличала в нем человека не слишком опытного, хотя и облеченного генеральским чином. В другом месте он просто бы промолчал, но императору следовало ответить.

– Ваше величество, турки – народ вполне цивилизованный и о парламентерах имеют представления европейские. Что же до остального – то ядра, пули и ятаганы куда как опаснее. Кроме того, смею вас уверить, что генерал-майор барон Остен-Сакен – человек мужественный и находчивый. Я ни секунды не сомневался, что он найдет средства… словесные средства, чтобы принудить Эмин-пашу к сдаче.

– Видите, господа! – воскликнул Николай, поднимаясь из-за стола и выпрямляясь во весь свой саженный рост. – Не только граф Паскевич, которому мы, конечно, во многом обязаны столь славной победой… Не только командующий, но и все начальники, все командиры бригад и полков действовали при штурме с полной ответственностью. Господа, я ожидаю от вас того же и здесь, под Варной.

Все подтянулись и послушно склонили шеи в коротком кивке. И почти тотчас же граф Ланжерон, оказавшийся ближе всех к государю, вдруг заговорил, словно продолжая беседу, прерванную приходом Новицкого.

– Простите, Ваше Величество, но ваш покорный слуга удивлен одним обстоятельством. Вы совершенно справедливо увлечены храбростью генералов Вадбольского, Муравьева, полковников Вольховского, Симонича, Реута… И в то же время отказываетесь увидеть примеры, более близкие вам в пространстве.

Николай резко развернулся и, склонив голову, уперся взглядом своих выпуклых глаз в бледное лицо Ланжерона.

– Вы все о своем Мадатове, граф?

– Так точно, Ваше Величество, – ответил генерал по-солдатски. – Беру на себя смелость еще раз напомнить, что генерал-майор князь Мадатов не только удерживает важный пункт перед противником много сильнейшим, но и…

– Именно, граф, не только! – перебил его Николай, повышая в раздражении голос. – Но и рискнул отправиться лично в рискованную диверсию! А что, если бы его нашла там случайная пуля?! Праводы падают, и визирь всем своим войском ударяет нам в спину. Вы просите этому безумцу награды, граф?! Да пусть он радуется, что хотя бы останется в прежних чинах!.. И вы что-то хотели добавить, граф?

Генерал-лейтенант Воронцов вздрогнул и ступил шаг вперед. Он вовсе не собирался вмешиваться в это неясное дело, но, видимо, острый взгляд Николая выхватил какое-то движение на его лице. Сначала он хотел уклониться от прямого ответа, но заставил себя встряхнуться и развернуть плечи. Он вспомнил вдруг, как с тем же Ланжероном они стояли против турок под Рущуком семнадцать лет назад[52]. А дикие всадники Ахмед-паши были куда страшнее государева гнева.

– Ваше Величество, так же, как и граф Ланжерон, я знал князя Мадатова еще офицером Александрийского гусарского. И тогда уже он выказал себя человеком смелым и предприимчивым. После он служил под моим началом в Парижском оккупационном корпусе. И я имел немало случаев увидеть в нем распорядительного начальника. Уже тогда, в шестнадцатом году, он был генерал-майором. А после этого он одержал ряд славных побед на Кавказе. Теперь он снова дерется с турками с тем же умением и отвагой. Ваше Величество, неужели такой человек не заслужил за двенадцать лет хотя бы производство в следующий чин?

Николай отвернулся от Воронцова.

– Генералы! – произнес он почти с презрением. – Вам все бы только какую-то дерзость произвести. Вот мы, инженеры, знаем, что делать надо прочно и основательно.

Взгляд его случайно упал на Новицкого.

– Ну а вы, господин дипломат. Знаете ли вы генерала Мадатова, и какого же мнения вы об этом герое?

Сергей уголком глаза увидел вдруг застывшее лицо Георгиадиса.

– Ваше Величество! Так уж случилось, что я знаю князя по совместной службе еще… в Александрийском гусарском.

О Преображенском полку он в последнюю секунду решил не говорить, потому как не знал, как подействует на Николая это упоминание. Конечно, в 1801-м император был еще только ребенком, но детская память могла оказаться болезненной.

– Я могу уверить вас, что князь был, есть и остается верным слугой императора. Он отличный офицер, смелый, стойкий, распорядительный. Солдаты доверяют ему безоговорочно и решительно идут вслед ему на любое опасное дело. Возможно, что генерал Мадатов посчитал, что только он может увлечь батальоны на предприятие, о котором я уже столько слышал. Но в любом случае я уверен, что князь отдал все необходимые распоряжения на случай… неприятного поворота.

Николай дождался, пока Новицкий закончит, поджал губы, поднял плечи и возвел глаза к тенту шатра.

– Vox populi – vox dei[53],– проговорил он, не опуская взгляда. – Все, все решительно заступаются за этого… гусара. Я не удивлюсь, если вдруг и камни начнут отвечать подковам лошади: Ма-да-тов.

Новицкий постарался не улыбнуться, но подумал, что природа была бы в этом случае справедлива.

Николай вернулся за стол.

– Господа, вы свободны. Останутся только князь Меншиков, принц Евгений, генералы Воронцов, Ланжерон.

Бывший посол в Персии даже не взглянул в сторону своего переводчика. Зато Ланжерон остановил Новицкого у самого выхода.

– Вы служили в Александрийском, господин надворный советник? Что-то мне знакомо ваше лицо.

Сергей едва удержался от того, чтобы не встать «смирно».

– Так точно, ваше сиятельство. Штабс-ротмистр Новицкий. В ноябре двенадцатого года, переплыв Березину, докладывал вам о готовящейся атаке князя Мадатова, тогда еще только полковника.

– Помню, – сказал Ланжерон и добавил с удовольствием: – Помню. Какой храбрец-молодец был ты тогда. И сейчас остался таким. Жаль, что с мундиром расстался. Так бы за Карс Георгия третьей степени получил. Ну да Владимир тоже неплохо…

Георгиадис нагнал Новицкого, когда тот уже успел отъехать достаточно от императорской ставки.

– Что же до Георгия, – сказал он, поравнявшись с Сергеем, будто бы продолжая прерванный разговор, – то он от вас, полковник, никуда не уйдет. Но должен вам заметить, Сергей Александрович, что со стороны складывается ощущение, будто вы своей карьерой не озабочены.

– Я не делаю карьеру, – сухо ответил Новицкий. – Я служу отечеству и государю.

Артемий Прокофьевич усмехнулся.

– Государи любят, чтобы их ставили на первое место.

– Да, отечество не столь требовательно.

– Но оно и не всегда умеет быть благодарным…

III

Через неделю Варна сдалась. Сильная приморская крепость не могла дольше противостоять осаждающей ее русской армии. Юсуф-паша, комендант крепости и начальник десятитысячного гарнизона, решил не подвергать город ужасам штурма и подписал капитуляцию 29 сентября. Подтолкнул его еще и приступ, который за несколько дней до этого предпринял небольшой отряд охотников. Смельчаки-добровольцы ворвались в первый бастион и продержались там несколько часов. Турки сумели уничтожить передовой наш отряд и снова завладеть укреплением, но на следующий день Юсуф-паша прислал в русский лагерь парламентеров.

Условия капитуляции были достаточно почетны для побежденных. Восемьсот человек во главе с комендантом даже сохранили оружие, но дали клятву больше не сражаться в этой войне. Четыре тысячи отпустили, но без оружия, шесть тысяч остались в плену. Только капудан-паша, собрав еще несколько сотен таких же непримиримых, заперся в цитадели, но и его упорства достало лишь на два дня.

По настоянию Георгиадиса Новицкий держался вдали от траншей. Да ему самому, пережившему поход Паскевича, штурмы Карса и Ахалцихе, не слишком-то хотелось стоять под ядрами, слышать, как взвизгивают пули и лязгает сталь о сталь. Он чувствовал, что устал, утомился душой, не телом, и рад был небольшой передышке перед очередным путешествием, которое замышлял для него Артемий Прокофьевич.

Он валялся днями в палатке, то спал, то листал потрепанный французский роман, доставшийся ему в наследство от прежнего хозяина койки. Майор Самсонов был убит за неделю до приезда Новицкого в сражении при Курт-тепе[54].

Сергей переворачивал страницу за страницей, скользил глазами по тексту почти бездумно. Главная интрига повествования заключалась в том, сумеет ли бедняжка Аннет устоять перед домогательствами графа Анри. Богатый и родовитый негодяй вел приступ по правилам своего соотечественника инженера Вобана. Рыл траншеи, подводил мины, укреплял параллель за параллелью. Ресурсы же осажденных были уже, кажется, на исходе. И только память о наставлениях покойной матушки укрепляла дух героини, бедной, честной, но, увы, глуповатой.

Дважды в день Темир готовил ему еду, с трудом разживаясь зерном и сухарями все на том же Вольном рынке. Новицкий постарался одеть горца в русскую форму, чему молодой воин поначалу противился. Однако Сергей строго-настрого приказал непременно носить шинель, форменные сапоги и фуражку. Под Карсом он, как и под Елизаветполем, просто оставил Темира в лагере, опасаясь, что солдаты в пылу сражения могут запросто принять дагестанца за турка. Правда, в войске Паскевича был соединенный татаро-грузинский эскадрон общей численностью аж сто три человека, но и они принимали участие лишь во вспомогательных операциях. И здесь, под Варной, горец по настоянию старшего друга держался настороже, хранил в газырях черкески, которую все-таки надевал под шинель, две записки, набросанные Новицким. Тексты должны были убедить офицера, что Темир – слуга чиновника по особым поручениям, прикомандированного к армии и состоящего при Ставке. Что случится, если в патруле не найдется ни одного грамотного, об этом Сергей старался не думать. Тем более что удержать Темира рядом с палаткой было уже немыслимо.

Однажды он вернулся с рынка страшно возбужденный и, быстро дробя мамалыгу в ступе, рассказал Новицкому, что встретил в рядах знакомого черкеса, с которым даже как-то успел переметиться пулями на одной из узких тропинок в Кавказских горах. Черкес этот служил туркам, был ранен, попал в плен, отпущен под честное слово и теперь еле таскается, волоча плохо срастающуюся ногу. Но язык и ум у него сохранились прежние. И он сказал Темиру, что убийца его братьев заперт здесь, в Варненской крепости. Абдул-бек командует одним из отрядов турецкой конницы и участвовал в нескольких вылазках, где действовал с присущими ему жестокостью, умелостью и отвагой.

После такого известия Сергею с Темиром было не справиться. Каждый день юноша отправлялся к траншеям, и Новицкий мог лишь только надеяться, что природная сообразительность парня не позволит ему появляться там, где его очень легко могут принять за шпиона.

Когда же в лагере стало известно, что и капудан-паша сдался и открыл ворота последнего укрепления Варны, тогда уже и Новицкий поднялся в седло и отправился в город.

Навстречу ему тянулись горбы – болгарские повозки, запряженные каждая парой буйволов. Гружены они были не зерном, не птицей, не прочей домашней живностью, но трофейным оружием. Ружья и сабли, набросанные неровными кучами, поднимались выше бортов. Сначала их принимали по описи, но потом решили отставить бумажки и забирать железо просто по счету.

Новицкий смотрел на трофейное оружие, разглядывал крепостные укрепления и поражался, как легко, сравнительно легко достался нам этот город. Взглядом военного человека, военного разведчика он охватывал главный вал, протянувшийся на несколько верст, четырнадцать бастионов по десятку орудий в каждом, куртины с парапетами, закрывавшими ружейных стрелков, и думал, что Карс, конечно, выглядит куда как мощнее, но и здесь, в Румелии, можно было при неудачном стечении обстоятельств положить народ тысячами.

Внутри стен Варна выглядела много лучше, чем Карс. Юсуф-паша вовремя прекратил бесполезное сопротивление, спас город и его жителей, хотя, возможно, запятнал свое имя, свою честь полководца. Тем не менее, груды неубранных тел так же валялись в узких улочках, на площадях. Живые уходили из крепости, оставляя победителям мертвых. Даже те, кого успели наскоро похоронить, выкидывали из-под тонкого слоя земли почерневшие конечности. Лошадь под Новицким шла осторожно, тщательно выбирая свободное место, куда можно поставить копыто мимо головы, ноги или руки. А всадник оглядывался по сторонам, морщась от трупного запаха, уже перебивавшего пороховой дым. Город казался изрядно потрепан бомбардировками. Там и здесь торчали полуразрушенные мечети, целые кварталы превратились в руины.

Так Новицкий доехал до цитадели и там совершенно нечаянно вдруг нашел Абдул-бека. Узнал его, правда, с трудом. Когда-то щеголеватый белад был завернут в лохмотья, еле прикрывавшие его исхудавшее тело. Оружия на нем уже не было никакого. Он сидел на груде щебня, бывшей, наверное, совсем недавно стеной богатого дома. На коленях Абдул-бек держал голову белого жеребца. Конь тоже исхудал до крайности, как и его хозяин. Ребра коня были словно обтянуты шкурой, будто бы присохшей к лощинкам между костями. На крутой шее зверя Новицкий увидел рану от пули. Дыра была заткнута грязной ватой, выдранной из-под подкладки бешмета хозяина, но кровь все равно просачивалась сквозь тампон и сбегала вниз узкой дорожкой.

Сергей спешился, взял в руку поводья, подошел к Абдул-беку и опустился на корточки. Белад взглянул на него, узнал, но остался равнодушно-спокоен.

– Будешь звать своих солдат, русский? Подожди, пока Белый умрет. Осталось уже недолго.

Новицкий поднялся, развязал седельную сакву[55] и высыпал в фуражку пару горстей овса, запасенного им для своей рыжей. Подошел к Белому и подсунул зерно жеребцу под морду. Тот уткнулся в фуражку и медленно, тяжело двигая челюстями, захрупал.

– Ты хорошо сделал, – сказал Абдул-бек. – Пусть поест перед смертью. Я не смог кормить его до конца. Сначала делился своим, потом отдавал уже то, что должен был оставить себе. Сколько раз он уносил меня от врагов. Я надеялся, что мы вырвемся вдвоем и сейчас. Но последние дни он ходил только шагом. И когда капудан-паша приказал нам открыть ворота, я радовался в душе, что от моего Белого остался только костяк. Никто из ваших не захотел отнять его у меня. Да я бы и не отдал.

Он сделал паузу, и Новицкий подумал, что под остатками черкески или бешмета наверняка скрывается небольшой нож, опасный в руках разбойника почти так же, как и кинжал.

– Я отдал ружье, кинжал, саблю, – продолжал Абдул-бек, – и хотел идти дальше. Но тут вдруг кто-то выстрелил. Не знаю зачем – может быть, просто хотел разрядить ружье. Но Белый попятился и стал оседать на задние ноги. Если бы я видел, чья пуля попала в коня, он бы не пережил и двадцати ударов своего мохнатого сердца. Но вокруг было слишком много людей. Ты же знаешь, как это бывает, русский.

Новицкий кивнул безмолвно. Его слова были бы здесь совершенно лишними. И Абдул-бек замолчал. Так они сидели друг против друга еще около получаса, разделенные телом умирающего коня. Сидели и думали каждый о своем. А им было что вспомнить.

Новицкий отвлекся и только услышал, как коротко всхрапнул жеребец. Абдул-бек поднялся и бережно опустил мертвую конскую голову на острые камни.

– Я готов, русский. Зови же своих солдат.

Сергей тоже выпрямился.

– Я не буду звать солдат, Абдул-бек. То, что есть между нами, пусть и останется между нами. И я не так глуп, чтобы попытаться задержать тебя в одиночку. Уходи!

Абдул-бек не тратил зря времени. Он шагнул назад и еще несколько саженей прошел боком, сторожко косясь на Новицкого. Тот стоял прямо, опустив руки, стараясь держаться ровно. Потом вдруг вспомнил, что должен еще сказать абреку. Окликнул белада, и тот остановился, выставив плечо для защиты.

– Будь осторожен, Абдул-бек. Здесь Темир, брат Бетала и Мухетдина. Он знает, что ты в крепости, и ищет тебя.

Абдул-бек сделался очень серьезен.

– Мальчик вырос и стал мужчиной. У него хороший глаз, у Темира. Хороший глаз и твердая рука, так же как у его братьев. Жаль, что Элдар промахнулся тогда, в своем последнем бою[56]. Мне в самом деле лучше идти. Прощай!

Он повернулся и тут же растворился в толпе турецких солдат, бредущих к воротам крепости. Новицкий поднял фуражку, ссыпал остаток зерна в сакву, поднялся в седло и тоже поехал прочь…

Глава девятая

I

В конце сентября ночами стало изрядно примораживать. Перед тем как отправиться осматривать лагерь, Валериан поддел под мундир вязаный шерстяной жилет. Обычно он ругал офицеров, когда замечал у них неформенные части костюма, считал, что все – и нижние чины, и унтер-, и обер-, и штаб-офицеры – должны одинаково чувствовать непогоду. Но в последние дни его особенно донимал кашель с мокротой, донимал до того, что порой он вдруг даже хватался за бок, чувствуя колотьё справа, чуть ниже ребер. И Василий настоял, чтобы генерал хотя бы ночью надевал теплое, угрожая, что в противном случае все отпишет княгине.

Ввиду такого демарша Валериан отступил и послушно позволял денщику застегивать и оглаживать тонкую, почти невесомую материю. И мундир даже с жилеткой сидел на нем совершенно свободно, может быть, еще от того, что за время приступа великого визиря Мадатов отощал изрядно и никак не мог откормиться.

Василий расправил мундир, осмотрел князя при тусклом свете оплывавшей свечи, остался доволен своей работой и подал хозяину бурку. Мадатов завязал привычным движением узел шнурка и вышел из балагана, где его уже ожидал конвой: двое молодых офицеров, которых он выбрал в качестве адъютантов, и десяток казаков.

После капитуляции Варны визирь удалился в Шумлу, где ожидал, как разрешится гнев султана. С других сторон диверсий опасаться было вроде бы нечего, и генерал Рот, командир шестого корпуса, забрал из Правод присланное им подкрепление да заодно уж увел и 20-й егерский полк. Валериан не протестовал, понимая, что кампания 28-го года уже закончилась. По опыту прошлой войны он знал, что зимой на Балканах никто воевать не будет. Турки затворятся в оставшихся у них крепостях, а русская армия оттянется ближе к Дунаю, оставив сильные гарнизоны в Варне и Базарджике.

Генерал-майор Купреянов, впрочем, предложил уже Мадатову план зимовки в Праводах. Валериан и сам понимал, что оставлять до весны столь важное место крайне опасно. В снежные месяцы, разумеется, и турки не рискнут привести сюда войска. Но как только солнце пригреет, и сугробы начнут проседать, обеим сторонам придется гнать людей в эту долину, соревнуясь в скорости и выносливости на раскисших дорогах.

Однако, чтобы продержать гарнизон до весны в разрушенном городе, следовало обеспечить людей жильем, животных – стойлами, тех и других – довольствием. Купреянов представил расчет, из которого следовало, что за октябрь возможно собственными силами и устроить казармы, и запасти амуницию, зерно, сухари и фураж.

Валериан уже дважды просмотрел бумаги, поданные Купреяновым. На письме все выглядело гладко и убедительно. Но по многолетнему опыту Мадатов знал, что все рассчитанные затраты при исполнении увеличатся в два, а то и в два с половиной раза. И теперь он должен был сам решить – отправляться ли с таким предложением в штаб корпуса или же придержать инициативу, которая вдруг может показаться неуместной командиру корпуса, а то и командующему армией.

Пока что ему необходимо было заботиться о безопасности городка и редутов хотя бы на то время, что оставалось до эвакуации. Серьезного нападения он не опасался, но несколько тысяч солдат гарнизона Варны уходили окружными дорогами к Шумле и могли вдруг оказаться довольно опасными. Юсуфа-пашу и тех, кто выходил с оружием, конвоировали войска. Тех же, кто отпущен был под честное слово, оставили на собственное попечение. И здесь, Валериан был уверен, фельдмаршал Витгенштейн ошибся. Сам Валериан ни на минуту, ни на секунду не поверил бы самой страшной клятве, которую принес бы ему мусульманин. «Аллах не слышит слов, сказанных перед неверными», – такую сентенцию повторяли муллы на всех языках от Измира и до Дербента. Отвести гяуру глаза, заставить его повернуться, а затем поразить в спину ножом, спрятанным в рукаве, считалось не только вынужденной хитростью, но – доблестным поступком настоящего воина.

Кроме того, что можно было еще ожидать от голодных, измерзших, отчаявшихся людей? Да сам бы Валериан, очутившись в таком положении, собрал бы вокруг себя несколько десятков вояк посильнее и поотчаянней и начал бы с таким отрядом нападать на небольшие посты, захватывая оружие и продовольствие.

Потому-то он и не спал ночами, рассылал разъезды вдоль реки и по дорогам, разбегавшимся во все стороны света. И сам с небольшой свитой проезжал вдоль периметра и с внутренней стороны, и с внешней. Возвращался и ложился, когда уже совсем светало, а до полудня снова был на ногах, принимая рапорты, и снова объезжал все порядки своего гарнизона.

Крупные звезды повисли над склонами. Луна, полная на три четверти, уже заливала бледным светом долину реки Праводы, высвечивая вершины, поднимавшиеся над северным гребнем. Валериан повел свой разъезд прямо к воротам, обменялся несколькими словами с начальником караула и первым проскакал мимо открывшихся створок.

Часа через два, покружив вокруг дороги, ведущей на Айдос и далее в Бургас, они подъехали к кронверку. Капитан Ключарёв, комендант укрепления, сам встречал их у входа. Тринадцать лошадей гуськом въехали за стены под внимательными взглядами караула. Все знали, что веселый и храбрый генерал Мадатов замечает все упущения по службе и взыскивает очень сурово. Ну и что с того, что сам Мадатов ведет разъезд, но кто там пристроился к его группе, еще неизвестно. Двенадцать всадников проехали на открытое место перед домиком коменданта и спешились. Тринадцатая лошадь несла тело, завернутое в шинель и перекинутое через седло. Страшный сверток сняли и положили на землю.

Мадатов кинул поводья вороного одному из казаков.

– Выведи, оботри, накорми.

– Не извольте беспокоиться, ваше превосходительство! – ответил казак с веселой готовностью. – Да такому коню со всем удовольствием.

Ключарёв подошел ближе и спросил, показав на труп:

– Турки?

– Турки, – неохотно ответил Валериан. – В трех верстах заметили группу на дороге. Крикнули остановиться, они побежали. Мы поскакали за ними. А у поручика подпруга, наверное, расстегнулась. Мы сразу и не заметили. Турок не догнали, они кинулись наверх по склону между камней. Повернули, начали искать Уржумцева. Да его кто-то раньше нашел. Покажи ему, Дмитрий.

Второй адъютант, оставшийся в живых, подошел с видимой неохотой и развернул шинель. Ключарёв нагнулся, вгляделся и ахнул. Адъютант тоже бросил невольный взгляд на изуродованное тело товарища и, хотя уже знал, что он увидит, не выдержал. Отбежал в сторону, в темноту, и слышно было, как его там выворачивает наизнанку.

Валериан смотрел на останки того, кто еще несколько часов назад был красивым и милым, полным молодой жизни, многообещающим офицером, и в который уже раз поражался жестокости людей, с которыми его сводили дороги войны. Те же мысли бродили в голове Ключарёва.

– Ну что за народ, ваше сиятельство?! Понятное дело – зарубил, застрелил, заколол, зарезал. На то и война. То мы их, то они нас. Но чтобы так над мертвым изгаляться! Как и не люди.

– Он еще живой был, когда они его резали, – сказал Валериан, стараясь изо всех сил, чтобы голос его звучал размеренно и спокойно. – Видишь, рот у него землею забит? Это чтобы не кричал. Все, насмотрелся, я думаю. Закрывай шинель, вернемся в лагерь, похороним по-человечески. А теперь покажи, что у тебя здесь творится.

Ключарёв был офицером надежным, и Валериан ему вполне доверял, но не считал возможным выделять кого-то из подчиненных. Проверять, так проверять всех, а если уж человек хорош, то следует дать ему возможность отличиться в сражении – поставить на опасное место, скажем, рядом с собой.

В кронверке служба тянулась по заведенному порядку. Часовые стояли в назначенных им местах и ловко брали оружие на руку, едва заслышав крадущиеся шаги. Пушки на барбетах казались вычищенными и исправными. Свободные от дежурства спали в домах и землянках. Только у северного бастиона Валериан вдруг заметил солдат, толпившихся у костра, и немедленно повернул к толпе.

Заметив подходящего генерала и поспешающего за ним коменданта, солдаты замолчали и подтянулись. Совсем еще юный прапорщик выскочил вперед и начал рапортовать срывающимся голосом. Валериан досадливо отмахнулся.

– Что у вас тут?

Ключарёв немедленно ступил вперед, заслонил растерявшегося юношу.

– Изволите видеть, ваше сиятельство, турки. Гарнизон Варны, те, которых отпустили под честное слово, уходят через горы. А погоды уже не летние. Они же без еды, без зимней одежды. Солдатики тут приняли двоих, обогрели.

Валериан резко шагнул вперед, точно прыгнул. Стоящие рядом попятились.

Пристроившись у костра, двое турецких солдат уплетали из одной миски горячую мамалыгу. Один был выше, выглядел изможденнее. Второй был – Абдул-бек. Впрочем, Мадатов никогда не сталкивался с ним вплотную и не смог бы узнать в лицо, даже если бы тот и был одет, как подобает знаменитому и могущественному беладу. Сейчас грязный, оборванный, осунувшийся бек походил на огородное пугало. Оба приблудившихся турка никак не походили уже на солдат. Но у обоих еще могло хватить сил и желания надругаться над пленным.

Валериан положил руку на эфес и потащил саблю из ножен. Он уже не помнил себя от гнева, да и мало что видел вокруг. Красный туман вдруг стал перед глазами, и только одно желание – мстить – распирало его широкую грудь.

Абдул-бек бросил ложку и медленно встал, не отрывая глаз от вынырнувшего из темноты кровника. Второй турок, не выпуская миску из рук, засучил ногами, пытаясь отползти от неминуемой смерти. Но Абдул-бек одной рукой, не глядя, схватил его за шиворот и вздернул на ноги. Несколько долгих секунд они с Мадатовым упирались друг в друга глазами.

– Ваше сиятельство, – негромко и не очень уверенно заговорили те, кто остался за спиной генерала. – Ну – нехристи, ну – бусурмане, но – тоже ведь люди.

Валериану сделалось стыдно, что он так вспылил на глазах у своих солдат. Разжал пальцы, и клинок мягко скользнул снова в ножны. Мадатов развернулся и пошел прочь. Ключарёв ускорил шаг, стараясь держаться рядом.

– Вот что, капитан, – сказал Мадатов, решившись. – Прикажите людям жечь ночью костры и варить кашу в котлах. Много еще будет выходить на нас этаких… В городке я то же скажу. А утром пошлю разъезды подбирать ослабевших и еще не замерзших. Зерна должно нам хватить. Днями отправлюсь в Козлуджу, поговорю с командиром корпуса. Думаю, нам помогут. Действуйте!

– Слушаюсь! – Ключарёв, видимо, был доволен, что самовольство его людей откликнулось и в душе генерала.

Высокий турок повалился на землю и принялся жадно добирать кашу. Абдул-бек продолжал стоять, вглядываясь в спину удаляющегося Мадатова.

Прапорщик осторожно, почти робко тронул его за рукав.

– Пожалуйте ко мне в палатку, бей.

Абдул-бек не отвечал, продолжая следить за скрывающимся в темноте кровником.

– Вы понимаете по-русски?

– Да, – ответил Абдул-бек неожиданно чисто. – Понимаю…

II

Дорога на Козлуджу втянулась в лощину, поросшую густым лесом. Листья с большинства деревьев уже облетели, и склоны просматривались на большом расстоянии, но Новицкий на всякий случай развязал ремешки на ольстрах и постоянно обводил глазами окружающее пространство. Впрочем, то же самое делали его спутники.

Сразу за Сергеем, как обычно, ехал Темир, а следом вытянулся цепочкой десяток казаков. Это был весь конвой, который Георгиадису удалось выпросить в штаб-квартире армии. Узнав о целях поездки, генералы всех родов и должностей отмахивались обеими руками. Мол, какая разведка, господин тайный советник, о чем вы, к чему? Нам не хватает людей прикрывать операционную линию, а вы собираетесь загнать своего человека прямо в турецкое логово, где его сразу же цапнут, разжуют и то ли проглотят, то ли выплюнут.

Но Артемий Прокофьевич умел быть весьма убедительным. И в конце концов Сергей отправился из Варны на северо-запад высмотреть дороги, по которым отряд генерала Рота мог безопасно пройти к Силистрии, крепости на правом берегу Дуная, которую командующий намеревался взять еще до зимы.

Теперь он возвращался под Варну, где, надеялся, Георгиадис даст ему возможность передохнуть несколько дней. Отдых даже в холодной сырой палатке представлялся ему самым роскошным вознаграждением за месяц с лишним, что он провел в седле, исследуя дороги и тропинки Дели-Орманского леса. Дорог, впрочем, в придунайской Болгарии было немного, и все они были хорошо известны как нам, так и туркам. Но мелкие тропинки, дорожки, бегущие через лесистые холмы от селения к селению, не были нанесены ни на одну карту. Теперь же Новицкий вез в своем чемодане кроки значительной части местности, раскинувшейся между Варной, Силистрией, Шумлой, бумаги, как он сам сознавал, бесценные.

По пути в Ставку он, впрочем, намеревался провести сутки в Козлудже, показать Роту схему путей, по которым он мог при необходимости отойти к Базарджику, или же неожиданно двинуться вперед, к деревне Кулевчи и далее к Шумле. Кроме того, Сергей надеялся дать хотя бы небольшой отдых спине. Поясница, поврежденная французской картечью под Борисовым, время от времени напоминала о себе весьма остро. С утра Новицкий надеялся, что пересилит боль, но после полуденной остановки начал уже ерзать в седле, перенося тяжесть то на левую, то на правую половину. Он надеялся, что его перемещения незаметны, но, как-то оглянувшись, поймал встревоженный взгляд Темира и постарался держаться прямо хотя бы последние несколько верст.

Чтобы отвлечься, Сергей принялся вспоминать все, что знал о сражении, которое дал туркам примерно в этих местах Александр Васильевич Суворов. Будущий генералиссимус вел небольшой отряд по лесистой дороге и вдруг натолкнулся на авангард турок, для которых эта встреча также была случайной. В скоротечном бою передовой полк Суворова был опрокинут, и сам генерал спасся только благодаря быстроте своей лошади. Но чуть отбежав, оторвавшись от неприятеля, Суворов решился атаковать, даже не дожидаясь подхода Каменского-старшего, с кем обязан был действовать в связке. Турки были ошеломлены яростным ударом русских, которых считали уже разбитыми, и остановились. Когда же к нам подтянулись десять орудий, остававшихся поначалу в дефиле, неудобном и неизвестном, тогда турки и вовсе смутились под картечным огнем, расстроились и вовсе бежали. Позже выяснилось, что против восьми тысяч Суворова стояли войска в пять раз сильнее. Во всяком случае – многочисленней.

Размышляя, Новицкий не переставал крутить головой. Турецкая засада была не слишком-то вероятной в этих местах, но с такой возможностью приходилось все же считаться. Дюжина хорошо вооруженных людей смутит разбойничью банду, но башибузуки Кадыр-аги вполне могут рискнуть пробраться сюда из Шумлы – взять «языка» и стяжать себе славу.

Нынешнюю кампанию русские начали, отрядив войско, увы, недостаточное. Первоначально Дунай перешла одна только 2-я армия генерала Петра Христиановича Виттенштейна. Когда-то он умело прикрыл Петербург от наполеоновских маршалов Удино и Виктора, за что ему в столице были до сих пор благодарны. Но время не молодит человека, и нынче генерал-фельдмаршал, прежде чем шагнуть, два раза оглядывался на государя и его приближенных. А султан Мехмед II набрал в европейской части своей империи силы изрядные. Одна только регулярная армия нового типа – низам доходила до восьмидесяти тысяч воинов. А кроме нее, пришло еще стотысячное ополчение. Строй эти люди держать по-прежнему не умели, но с детства привыкли сидеть в седле и атаковали врага с отчаянной свирепостью.

Мы же вынуждены были делить силы между тремя крепостями, теми, что считались главными препятствиями нашего движения на Константинополь, «красное яблоко», как любовно его называли турки. И в каждой из трех – Шумле, Силистрии, Варне – гарнизон значительно превосходил численностью своей осаждающих. Варну сумели взять, потому что все-таки подошла из России гвардия. Но Силистрия и Шумла еще держались, а гвардия вслед за государем вернулась в Россию. Первый год войны заканчивался, и никто не мог с уверенностью сказать, кому благоволила богиня Фортуна? Но еще ужаснее был следующий вопрос: чем будем воевать в следующем, 1829-м году?

Занятый невеселыми мыслями Новицкий забыл о разболевшейся пояснице. А еще через час они въехали наконец-то в Козлуджу. Маленький городок из нескольких сотен домов походил на десятки других, виденных Сергеем и в Болгарии, и в Валахии. Узкие улочки, стесненные одно-двухэтажными строениями. Стены оштукатуренные, но крыши плоские; а редкие четырехскатные крыты хорошо если гонтом. Население – в основном мусульмане, и русскую армию здесь не жалуют. Болгарские семьи турки с началом войны вытеснили из селений, и теперь те кочевали в горах, лесах, лощинах, кормясь тем, что успели захватить из оставленных в спешке домов.

Улицы были забиты войсками. Где-то ротные артели готовили на кострах еду скудную, но все же горячую. Где-то гусары или уланы терли скребницами бока лошадей, помня золотое солдатское правило: хорошая чистка – половина дачи. Сергей остановил ехавшего навстречу ему офицера и спросил, где стоит штаб. Штабс-ротмистр с подозрением оглядел незнакомого ему штатского, но, успокоенный видом конвойных казаков, показал нужное направление.

Генерал Рот занимал, разумеется, лучший дом в городе. В заполненный, захламленный двор Сергей заезжать не стал. Спешился перед забором, отдал поводья Темиру, а сам, захватив из чемодана сверток с кроками, прошел в ворота. Караульный офицер метнулся ему навстречу, но, выслушав несколько слов, брошенных Новицким вполголоса, кивнул и исчез за дверью. Через минуту вернулся и вежливо показал внутрь дома.

– Заходите! Дежурный адъютант ждет вас.

Сергей потоптался еще на крыльце, освобождая сапоги от налипшей грязи, и прошел в помещение. Адъютант, капитан в мундире Вятского, кажется, мушкетерского, поднялся ему навстречу, выслушал и просил подождать, сказав, что доложит через пятнадцать минут.

В приемной кроме Сергея был еще один посетитель. В наброшенной на плечи старой шинели он сидел за вторым столом, сколоченным, видимо, наспех из подобранных где-то обрезков. Сидел спиной к двери, лицом к оконцу, затянутому плотной бумагой, пропускавшей немного света. Сидел на неудобном, рассохшемся табурете, скрипящем при каждом движении большого, плотно сбитого тела. Сидел, сгорбившись, и вписывал нечто ему неприятное в лежащие перед ним бумаги. Новицкий всмотрелся и с радостным удивлением узнал в этом человеке Мадатова.

Они не встречались почти два года, и Сергей поразился перемене, случившейся в князе. Он не поседел, не сгорбился, но как-то осунулся, опустился даже не внешне, а как-то внутренне. Что-то подтачивало изнутри большое, сильное, ловкое тело; то ли болезнь, о которой Новицкий наслышался от Софьи Александровны, то ли душевное расстройство, разлад в душе, который мучает и угнетает человека порой куда как сильнее, чем любое физическое нездоровье.

– Ваше сиятельство! – негромко промолвил Новицкий, зайдя сбоку стола.

Мадатов резко обернулся к нему, вгляделся, сначала не узнавая, но потом губы его дрогнули, он бросил перо.

– А-а, Новицкий! Ну, здравствуй, здравствуй! Какими судьбами здесь, на Дунае? Ты же был с Паскевичем в Анатолии.

Сергей наскоро пересказал князю свой доклад государю. Подробнее перечислил действия армии при Карсе, чуть быстрее проскочил штурм Ахалцихе и вовсе не упомянул о своих приключениях. Мадатов слушал и кивал головой.

– Да, этот хочет и вовсе один остаться. Никак не поймет, что не стоит гора на равнине. Как кукушонок – всех братьев своих из гнезда вон. Чуть появится рядом человек посильнее – сразу вытолкнет. Боится, что неровен час подсидит. Помяни мое слово, Новицкий, Муравьев с ним тоже не уживется. Слишком умен, слишком талантлив и – слишком горд. Ну а ты? С кем на стены ходил?

Новицкий замялся, и Мадатов, видя его смущение, расхохотался в голос, показывая завидно крепкие, белые зубы.

– Что молчишь? Будто бы я тебя за столько лет не узнал! Так с кем, с Муравьевым?

– Нет, с Симоничем.

Мадатов одобрительно кивнул головой.

– Хорош полковник, хорош. Помню его и по Шамхору и при Гяндже. С ним если и пропадешь, то уже не зазря… Да что ты стоишь, как на докладе. Вон у стены лавка, присаживайся.

Новицкий шагнул назад и опустился на широкую доску, положенную на невидные козлы. На ощупь доска была плохо строгана, шершавая, занозистая. Так что Сергей постарался сразу принять положение поудобней, чтобы после не ерзать; лопатками оперся о стену, а сверток с кроками положил на колени.

– Мучает поясница? – сочувственно спросил князь. – Так же у меня и рука. Сколько лет дрался – нигде не царапнуло. А под Лейпцигом в самом начале случайная пуля, и после почти полгода в постели. И до сих пор ноет, как погода меняется. Ну а та дырка внизу, чеченский подарок, не тревожит?

Новицкий насупился и покачал головой. Та рана, которую он получил при бегстве из плена, и все, что было с ней связано, до сих пор переживалось им слишком болезненно. Он вспоминал о недавнем прошлом лишь наедине с собой и не желал говорить о том ни с кем другим, даже с Темиром.

– А что вы здесь, ваше сиятельство? – осторожно осведомился он, меняя тему беседы. – Я слышал, вы стоите в Праводах. Хотел заехать, но маршруты все в другие стороны уводили. Говорят, вы славно там визиря по носу пощелкали.

Мадатов ухмыльнулся, польщенный.

– Да, Новицкий, славное было дело. Три наших тысячи против их сорока. Ну да после Кавказа нам такое и не в диковинку. А все же скажу тебе честно: не мое это, не мое. Конь мне нужен, Новицкий, полк гусар за спиной, и чтоб ветер в ушах свистел. А меня, понимаешь ли, посадили в пехоту. Ну, пока от Дуная шли, я две крепости взял – может быть, слышал?

Об этих подвигах генерала Новицкий еще не успел узнать, но покивал утвердительно, знал, как по-мальчишески самолюбив бывает Мадатов.

– Две взял, третью отстоял. Ну, думаю, и хватит с меня, пора к гусарам проситься. Тем более, у меня Купреянов – превосходнейший генерал. Я же не Паскевич, Новицкий, я соперников не боюсь. Павел Яковлевич гарнизоном может командовать не хуже меня. И план у него уже разработан – как весны дождаться и Праводы не упустить. Я и приехал с докладом. А тут – точно меня и ждали. Как мышь за кусочком сыра полез.

Он хлопнул тяжелой ладонью по бумажным листам, лежавшим перед ним на столе.

– Что же случилось? – встревожился и вытянул шею Новицкий.

Мадатов повернулся к нему совершенно и растерянно развел руки.

– Ты понимаешь, меня здесь словно бы поджидали. Захожу к Роту, а там сидит этот… наш с тобой знакомец по Петербургу да по Тифлису. С кем мы пулями переведывались.

– Бранский?

– Ну да, он самый. Я уже имя его забыл. Ко мне в Праводы ехать он побоялся. И подвел дело так, чтобы командир корпуса меня сюда вызвал. А тут я сам и прислал доклад о зимовке. Приезжайте, отвечают, ваше сиятельство, поговорим, обсудим. И, бах, кляузы мне эти под нос.

Он сильно припечатал бумаги мощной ладонью так, что подпрыгнула чернильница, едва не свалившись за край стола.

Новицкий был совершенно обескуражен.

– Да что же за кляузы, ваше сиятельство? Откуда и на кого?

– Да на меня же! Из Карабаха! Ты понимаешь, Новицкий, они по Шуше с барабанами шли, призывали жителей писать жалобы на меня. На меня! Который… Ар-х…

Он остановился, словно бы поперхнувшись, и вдруг страшно, отчаянно закашлялся, будто бы собирался вывернуться весь наизнанку. Быстро поднялся и стал лицом к стене, упираясь лбом в черные бревна сруба. Новицкий и адъютант тоже вскочили с места, готовясь кинуться князю на помощь. Но тот, не оборачиваясь, погрозил им мощным кулаком, густо поросшим черным волосом. Постепенно спазмы утихли, Мадатов достал из кармана шинели несвежую тряпицу, сплюнул в нее, посмотрел на мокроту, мрачно завернул тряпицу, обтер губы и сунул обратно.

– Может быть, вам чаю, ваше превосходительство? – спросил адъютант.

– Принеси. Только горячего… Сам горяч, – усмехнулся Мадатов. – И люблю кипяток… Так они и набрали! Одни Шахназаровы десяток жалоб прислали, что я незаконно присвоил себе имение. Да мне его хан еще в восемнадцатом году отдал. Ермолов разрешил, и государь утвердил. А теперь, видишь ли, новая власть, и можно старые счеты свести. Но дальше и вовсе смешно: у кого-то я виноградный сад отобрал, у кого-то – два зимних пастбища. У кого-то одолжил тысячу червонцев и не отдал. Кого-то записал в крестьяне не по закону. Где-то присвоил четырех ишаков, где-то надгробие разорил. У какой-то бабы забрал восемь шалей, у другой – тридцать штук посуды серебряной… Новицкий, они привезли сюда двадцать жалоб и говорят, что будет еще два раза по стольку! Я боевой офицер! Мне воевать надо, а не бумаги расписывать. Честно тебе скажу, я этих людей и не помню. Вот поставь нас лицом к лицу, мы разберемся. А так, что же… Читаю – паша-бек Асид Бала-султан-оглы! Кто он? Из какого он рода? Никогда не встречал. Мелкий жулик какой-нибудь, которого все на базаре называют позорной кличкой. А в бумаге одно имя на полторы страницы…

Мадатов схватился за отвороты шинели, и Сергей испугался, что у князя опять вдруг случится приступ. Но генерал удержался, а тут и подоспел адъютант с жестяной кружкой, над которой клубился пар. Мадатов принял ее в обе руки и начал отпивать жидкость большими глотками, жадно, увлеченно и быстро, как все, что он делал в жизни.

Капитан тем временем исчез за дверью, тут же вернулся и поманил Новицкого:

– Господин надворный советник! Вас приглашают.

– Иди, иди, – угрюмо кинул Мадатов. – Посмотри, понюхай, может, до чего и договоришься.

В комнате, которую занимал командующий седьмым корпусом генерал-лейтенант Рот, сидели двое. Хозяин – короткий круглый человечек, больше похожий на провинциального русского помещика, чем на потомственного прусского офицера, и граф Бранский. Он еще более растолстел, щеки его словно стекали на воротник, а между ними торчал длинный нос, прямой и неожиданно тонкий, как писарское перо.

Увидев Новицкого, он привстал и поклонился учтиво. Сергей сухо кивнул в ответ и занял место, указанное ему Ротом. Сам генерал дочитывал некую бумагу, делая в ней пометки карандашом. Сергей молчал и разглядывал Бранского, который смущенно вертел толстой шеей, делая вид, что рассматривает потолок, побеленный недавно, но наспех и плохо. Новицкий же вспоминал все главные точки их знакомства, проведенного словно бы штрих-пунктиром по долгой жизни. Дуэль с Мадатовым в Красном Селе, где он был секундантом князя. Свой поединок с графом уже под Тифлисом, стычку в Грозной, когда Бранский отказался выдать деньги, положенные проводникам; и, наконец, взгляд его в то раннее утро, когда Новицкий вновь отправлялся в горы…

Рот наконец дочитал бумагу и поднял голову:

– Я, господин Бранский, с уважением отношусь к резонам, выставленным здесь графом Иваном Федоровичем, но неужели это расследование невозможно отложить до конца кампании?

Бранский улыбнулся умильно.

– Ваше превосходительство! Преступления, в которых обвиняют генерала Мадатова, столь существенны, что замолчать их более невозможно. Волнуется Карабах, волнуются и прочие провинции Закавказья.

Новицкий почувствовал, что ему становится трудно дышать. Он вцепился пальцами в пакет с кроками и процедил сдавленным голосом:

– Из-за чего же волнуются Шуша, Шемаха, Нуха? Из-за восьми шалей и четырех ишаков, которых якобы присвоил военный правитель трех Закавказских провинций?

Бранский улыбнулся еще шире, еще слаще, и у Новицкого заныло предплечье, то самое, куда всадил свою пулю граф около десяти лет назад.

– Я вижу, господин Новицкий, что вы успели переговорить с вашим давним знакомым. Но, уверяю вас… и вас, ваше превосходительство, что все имущественные проблемы ничтожны перед действительными преступлениями, в которых обвиняется князь Мадатов. Ему вменяется покушение на жизнь Джафара-кули-аги, полковника русской службы, племянника Карабахского хана. А также в устройстве заговора против самого Мехти-кули-хана.

– Восточные интриги, – скривил губы Новицкий. – Хан с племянниками постоянно ссорились между собой. Князь же, вмешиваясь в их усобицы, преследовал одну цель – сохранение мира и установление порядка, подобающего части Российской империи.

Бранский продолжал, словно не слыша его:

– Кроме того, князя обвиняют в том, что именно по его приказу был отравлен Измаил, князь Шехинский.

– Отъявленный мерзавец, – заметил Новицкий.

– Но все же законный правитель ханства.

– В любом случае Мадатов не отравитель и не имел никакого отношения к кончине Измаил-хана.

– Вы так уверены? – прищурился Бранский.

– Господа, господа, – вмешался Рот, которому в тягость была и эта перепалка, и все дело, в котором он, по несчастью, оказался замешан. – Кто же через столько лет, за столько вёрст может утверждать что-то наверняка?

– Я могу, ваше превосходительство, – учтиво, но твердо сказал Новицкий. – Я утверждаю наверняка, что князь Мадатов не имел никакого отношения к смерти Измаил-хана, даже если она случилась… безвременно.

В комнате повисло неловкое молчание. Первым его нарушил Сергей:

– Ваше превосходительство! По поручению… – он покосился на Бранского, – имею честь доложить вам…

Рот обрадованно повернулся на стуле.

– Да, разумеется. Сейчас и займемся. Вы очень вовремя. А вы, граф, можете уже, наверное, собрать ваши опросные листы. Я же напишу Ивану Федоровичу и попрошу его более не трогать моих генералов. Хотя бы до самой победы.

Бранский поднялся, но нерешительно смотрел в сторону двери.

– Идите, идите, – снисходительно кинул ему Сергей. – У князя сейчас совсем другие дела на уме, кроме как сводить старые счеты.

«Равно как у меня…» – хотел добавить, но удержался…

III

Валериан расписался на последнем листе и вручил его Бранскому. Граф сидел на лавке, на том же месте, что час назад занимал Новицкий, и старательно смотрел поверх головы Мадатова в угол дома, низкий, грязный, наверняка затянутый паутиной. Получив опросный лист, он тщательно вкладывал бумагу в коричневый бювар, который держал на коленях. Увидев, что стол перед князем очищен, Бранский поднялся, поклонился и вышел, не проронив ни единого слова. Валериан даже не повернулся в его сторону.

Несколько минут он еще посидел, уперевшись взглядом в столешницу. Посчитал обломки перьев, валявшиеся на доске. Их оказалось четырнадцать. Подумал – не попросить ли адъютанта принести еще кружку даже не чаю, а хотя бы сладкого кипятка, но решил, что лучше быстрей доберется в Праводы и напьется горячего там. А после уляжется в балагане под бурку и попробует унять озноб, тревоживший его с утра, прямо с подъема.

Командующему докладывать об отъезде ему было не нужно. Дела отряда они с Ротом обговорили еще до того, как лоснящийся от удовольствия Бранский разложил перед ним бумаги, догнавшие его из Закавказья. Плохим, стало быть, он оказался правителем, если посылают ему вдогон не благословенье, а жалобу. «Женщина… с золотым блюдом… без всякой охраны», – вспомнил он слова Новицкого и усмехнулся. Нет такого, никогда не было и не будет. Всегда найдутся охотники взять чужое, и постоянно они будут тянуть свои жадные лапы, если только не преградить им путь свинцом и железом. Ты защищаешь слабых и праведных, караешь жестоких и сильных – тебя назовут палачом. Ты отойдешь в сторону, оставишь толпу саму выяснять отношения – тебя окрестят предателем. Если справедливость не сила, то что же она такое?..

Он поднялся и прошел к двери мимо подскочившего офицера. На дворе окунулся в ледяной, стального отблеска свет, что предшествует сумеркам. Нужно было спешно седлать лошадей и ехать, чтобы успеть добраться до лагеря дотемна. Василий увидел вышедшего князя и опрометью кинулся назад, в конюшню, окликая по пути есаула, командовавшего конвоем. Валериан прошел к забору, раздраженно откидывая по дороге охвостья соломы, и вдруг замер.

По улице, идущей мимо штабного здания, ехал эскадрон александрийских гусар. За высоким глухим дувалом Валериан почти не видел коней, и только всадники в черных доломанах плыли в пепельном воздухе. Вел отряд ротмистр, немолодой уже человек, побывавший в сражениях: левую глазницу его прикрывала широкая повязка черного цвета, из-под которой змейкой сбегал к подбородку красный неровный шрам. Проезжая мимо штаба, он небрежно глянул поверх забора из одного любопытства, но увидел Мадатова и точно застыл в седле.

Алексей Замятнин с первого взгляда узнал своего бывшего командира. Он знал, что Мадатов в Дунайской армии, но, занятый делами войны, не смел даже надеяться, что пути их когда-либо пересекутся. Последний раз они виделись ровно шестнадцать лет назад, после лихого боя под Борисовым, у самой Березины. Тогда его, раненого корнета, везли к мосту на носилках, растянутых между лошадиными спинами[57]. А полковник Мадатов в разорванном французскими палашами мундире подъехал к страдающему мальчишке и сказал ему несколько слов утешения.

Но еще памятней Алексею была ночь после Минска, когда полковник и покойный Фома Чернявский повезли его в темноте за несколько верст извиняться перед командиром егерского полка. Просить прощения за то, что он, корнет Замятнин, оскорбил своего сверстника, поручика того же седьмого полка. И дали ему, нагловатому гусарскому фендрику, такой урок, который он не мог забыть по сей день.

Замятнин вскинулся и обернулся в седле.

– Эскадрон! – рявкнул он голосом, отработанным в манеже, на плацу и в полях. – Равнение!..

Дремавшие в седлах гусары встрепенулись, выпрямились и взяли коней в поводья. Все они пришли в полк, когда Мадатова уже не было, и не могли взять в толк, кого же так вздумал приветствовать суровый их командир. Но ротмистра в эскадроне любили и повиновались ему охотно.

– Сабли вон! – прогремела команда. – Подвы-ы-ысь!

Лязгнула сталь, извлекаемая из ножен, и почти сотня клинков стала в воздухе, оказавшись эфесами на уровне подбородков, как предписывал этот прием устав.

Валериан, разумеется, не узнал Замятнина, но ему было лестно, что его еще помнят в полку. Он тоже вытянулся и приложил руку к фуражке, держа положение «смирно», пока поручик, ехавший в замке эскадрона, не исчез за изгибом улицы. Тогда он повернулся и пошел к вороному, которого уже держал под уздцы Василий. По пути он стащил перчатки и потер глаза, щипавшие, видимо, от дыма разложенного неподалеку костра.

Он не заметил, что сцену его встречи с гусарами наблюдал вышедший на крыльцо Новицкий. Когда же Мадатов поднялся в седло, Сергей повернулся и снова вошел в штабное помещение, осторожно притворив за собой дверь…

Глава десятая

I

С холма, на котором стояли Новицкий и Георгиадис, было хорошо видно движение нашей армии. Батальонные колонны егерей, гренадеров, мушкетеров шли не парадным шагом, но легко и ровно. Стальная щетина штыков над головами колыхалась согласно и грозно.

– Научились ходить, – заметил Новицкий. – Сто двадцать верст по горам, при страшной жаре и все за четыре дня.

– Не хуже ваших кавказцев, – поддразнил его Артемий Прокофьевич. – Но что же дальше? Ну, прибежали мы сюда. А что же турки?

– Турки возвращаются из-под Правод. А как мы их встретим – решит новый командующий.

Зимой 1829 года генерал Виттенштейн попросился в отставку, ссылаясь на годы и расстроенное здоровье. Император согласился с его просьбой, тем более что втайне считал результаты кампании предыдущего года ничтожными. И это несмотря на взятие Варны. Командовать второй армией назначен был граф Дибич[58], молодой и решительный генерал. Он составил план, по которому весной нового года собирался взять крепости Силистрию и Щумлу, а потом перейти Балканские горы и решительно направиться к Константинополю.

Но султан Мехмед II не намеревался стать одним лишь свидетелем этих действий. Он также сменил командующего. Гуссейна-пашу отослали в Рущук, а на его место сел Решид-Мехмед-паша.

– Новый великий визирь, как я понял из слов перебежчиков и агентов, – человек решительный, твердый, храбрый. Да и сил у него сейчас несколько больше, чем смогли собрать мы. Трудновато придется.

– Решительный, твердый, – хмыкнул Георгиадис. – А что же он так бездарно простоял под Праводами почти две недели?

В начале мая русская армия опять подошла к Силистрии. Великий визирь решил воспользоваться этой возможностью и – выведя армию из Шумлы, быстро направился к Праводам. Но там и застрял. Генерал Купреянов, ставший начальником гарнизона вместо Мадатова, держался так же отважно и стойко. Отразил несколько приступов, да к тому же, вспомнив уроки предшественника, сам решился на ночную атаку и отогнал неприятеля, расположившегося чересчур уж беспечно.

– Вы же отлично знаете сами, Артемий Прокофьевич, – на войне, как и в жизни, мы действуем обычно не так, как сами хотим, а как нам позволяют. Твердость генерала Купреянова оказалась под стать лихости Решид-паши. Турецкая коса наткнулась невзначай на наш камень и если не сломалась, то затупилась изрядно. А ночная наша атака – совершенно лихое дело. Просто скажу – гусарское.

– Да, это ваш приятель князь Мадатов умудряется всех заразить своей удалью. Вы-то, надеюсь, на этот раз смогли побороть искушение?

– Ну, что вы, Артемий Прокофьевич, – легко ответил Новицкий. – Меня там и близко не было.

Георгиадис фыркнул, да так громко, что лошадь под ним нервно переступила.

– Близко – это как? Полверсты? Полторы?

Новицкий взял паузу и отвернулся, сделав вид, что закашлялся.

– Ровно настолько, – ответил он дипломатично, – чтобы суметь оценить ситуацию утром.

– Я рад, что вы делаетесь благоразумны, – проворчал Артемий Прокофьевич. – Поймите, что одно ваше донесение стоило куда больше, чем даже тысяча новых штыков в Праводском гарнизоне.

Узнав, что Решид-Мехмед-паша застрял под Праводами, как его предшественник, Дибич решился на отчаянный ход. Он снял половину осадного корпуса из-под Силистрии, оставив Красовскому[59] тысяч семнадцать, и быстро пошел на юг, рассчитывая отрезать визиря от Шумлы. Отчасти его ожидания оправдались. Решид-Мехмед-паша досадовал, что не может раздавить небольшой отряд русских, занявших столь важный узел, и – задержался у Правод. За это время Дибич сумел пройти к дороге, соединявшей Праводы с Шумлой, и стать на ней у деревни Мадара. Командовал главными силами русской армии граф Пален[60].

Генерал Рот с двумя корпусами сдвинулся западнее и стал у села Таушан-Козлуджи. Генерал Купреянов остался в Праводах, готовясь преследовать арьергард турок со своим небольшим отрядом.

– Дибич тоже по-своему лих, – сказал Новицкий. – У него здесь и тридцати пяти тысяч не наберется. А у визиря – сорок. Да еще пятнадцать стоят за стенами в Шумле.

– Да, дело ожидается весьма жаркое, – отозвался Георгиадис. – А знаете что, Сергей Александрович, уезжайте-ка вы отсюда подобру-поздорову.

Сергей попробовал возражать, но Георгиадис замотал головой.

– Нет, нет и нет! Слушать даже не буду. Останетесь здесь, так, чего доброго, за штык схватитесь или за саблю. А я не хочу видеть, как погибает один из лучших моих агентов. Я вами очень доволен. Очень. И доложу об этом по возвращении в Петербург. А вы уезжайте к Паскевичу. Доберетесь до Варны, подхватите вашего черкеса…

– Темир – аварец, – поправил Новицкий, но Георгиадис продолжал, будто бы не расслышав:

– И на попутном судне в Анапу. Далее оцените ситуацию сами. Спасибо вам за то, что вы совершили и там, и здесь… Сегодня, я думаю, дело уже не начнется, так, постреляют немного разъезды и разойдутся. А завтра вы отправитесь с раннего утра, по холодку, тропочками вам известными на Таушан-Козлуджу, в расположение Рота. Конвой вам не обеспечат, у графа, думаю, каждая пика сейчас на счету. Но думаю, что и визирь зря людьми раскидываться не будет. А разбойников вы не боитесь.

Новицкий ухмыльнулся, но Георгиадис, словно бы не заметив, продолжил:

– Казаков с вами не будет, но дам вам коляску. Пройдет она лесом?

– Орудия проходили, значит, и коляска пройдет, – ответил, недоумевая, Новицкий. – Только зачем она мне?

– А затем, дорогой Сергей Александрович, что в седле вы за последние месяцы уже измотались. Тяжело мне на вас смотреть. Болит поясница?

Новицкий попытался объясниться, но получилось так путано, что сам он махнул рукой и рассмеялся.

– И отлично, – заключил Георгиадис. – Поедете с удобствами, а рыжая ваша побежит следом. Человека я дам вам надежного, что и перед тремя не спасует. И арсенал в кузовок вы положите основательный. Так что возвращаемся в лагерь, спим, а затем вы уедете. Не печальтесь, Сергей Александрович. Вы свое дело сделали – вы армию сюда привели. А дальше они и без вас управятся…

II

На дорогу, ведущую в Козлуджу, они выбрались, когда уже совсем рассвело. А до того часа три ехали по дорожкам, протоптанным в лесу такими же путниками, как они сами. Пара лошадей, запряженных в коляску, шла шагом, сама повозка переваливалась с боку на бок, раздраженно поскрипывала, словно кряхтя от натуги. Возница, которого отправил с Новицким Георгиадис, напряженно вглядывался вперед, отыскивая путь среди темных силуэтов деревьев, кустов; короткий егерский карабин лежал у него на коленях.

Сергей же вольготно развалился на мягком сиденье. Вся сеть дорог и тропинок висела у него в голове так отчетливо и спокойно, что ему даже ни разу не пришлось обращаться к карте. Точнее, к крокам, набросанным им более чем за полгода путешествий по придунайской, причерноморской Болгарии. Только на развилках он наклонялся вперед и касался плеча кучера тростью. Если повернуть следовало влево, отполированные ножны узкого, тщательно заточенного клинка касались левого плеча; а вправо, соответственно, – правого. Говорить они оба остерегались, предпочитая слушать лесные шумы и шорохи.

Остальное время Сергей наслаждался относительным бездействием и покоем. Рыжая, оседланная, но незамундштученная, шла за коляской, фыркая время от времени в затылок хозяину. А тот вольно откинулся на высокую спинку и завернулся в шинель, под которой, впрочем, держал заряженный пистолет. Кроме этого оружия, на сиденье еще лежал открытый ящик с двумя седельными пистолетами, под ногами два карабина таких же, как у возницы, а у борта коляски лежала тяжелая кавалерийская сабля. Случайностей Сергей не любил и вполне воспользовался советом Георгиадиса – в коляске увезти можно было арсенал много больший, чем верхом.

Дорогу на Козлуджу они услышали задолго до того, как разглядели ее с лесной опушки. Стучали деревянные колесные ободы, звенело железо, фыркали и ржали лошади, переговаривались, а то и перекрикивались люди. Все эти хорошо знакомые звуки то выплывали на поверхность, то опускались и пропадали в общем тяжелом гуле. Новицкий понял, что это подтягиваются из Козлуджи отставшие части корпусов генерала Рота.

Когда же коляска, протащившись полтораста саженей по осыпающейся песчаной колее, выехала наконец на дорогу, сердце Новицкого вдруг пропустило удар, два, а потом застучало раза в полтора чаще. Навстречу ему, вытянувшись в колонну по три, эскадрон за эскадроном шли шагом гусары в слишком памятной ему форме. Черные доломаны, черные же чакчиры, черные ментики, брошенные небрежно на левое плечо всадника. Александрийский полк выдвигался к селу Таушан-Козлуджи. Там, на западе, уже раздавались редкие орудийные выстрелы.

Возница, звали его Николаем, свернул на обочину и остановился, пропуская войска. Новицкий же вглядывался в лица под киверами, искал физиономии, памятные ему уже лет пятнадцать, и не находил ничего похожего. Другое было время, и люди были совершенно другие.

Но прошел один батальон, а за ним ехала группа офицеров, окруживших высокого генерала, также одетого в александрийский мундир. При виде этих усов, черной копны непокорных волос, вырывающихся из-под форменного кивера, Новицкий почувствовал, что сердце застучало быстрее.

Он привстал и махнул рукой проезжавшим, но и Мадатов уже заметил коляску, узнал ее седока и повернул к ней вороного. Другой масти, сколько помнил его Сергей, он не признавал.

– Здорово, Новицкий! – громыхнул голос человека, привыкшего перекрикивать шум сражения. – Ты куда и откуда?

– Ваше сиятельство!.. Господа офицеры!.. – Новицкий коснулся пальцами козырька фуражки. – Я так, проездом. Думаю вернуться в Варну через Козлуджу. Не подскажете – дорога там безопасна?

На лицах молодых офицеров Мадатовского конвоя, обступивших коляску вслед генералу, он видел лишь снисходительное презрение к штатскому, убегающему прочь от боя. Но Мадатов его и не слушал.

– А я, видишь, вновь в седле. И снова с Александрийцами. Только теперь у меня уже не один полк, а три. Звание мне дали, которое десять лет как зажиливали, и сразу же на дивизию. Вторая гусарская. А корпус того же Рота. Осмотрелся – и знакомых нашел. Помнишь Замятнина? Корнетом с нами был под Борисовым.

Он показал рукой на одноглазого ротмистра, в котором Новицкий никак не мог разглядеть черты шестнадцатилетнего мальчика, которого и видел, может быть, раза два и то мельком.

– А это же Новицкий, Алексей, неужели не узнаешь? Адъютантом полка был в двенадцатом. При Березине его ранили, он с тех пор вроде в отставке, но, скажу я тебе…

Сергей покачал едва заметно ладонью, и Мадатов оборвался на полуслове.

Замятнин тоже не мог увидеть в постаревшем, выцветшем уже господине того щеголеватого штабс-ротмистра, которым помнился ему за давностью лет Новицкий. Но подъехал ближе, склонился с седла, и они с Сергеем пожали друг другу руки с видимым удовольствием.

– А то давай с нами, – не унимался Мадатов, разгоряченный близостью схватки да еще, возможно, стаканом вина, выпитого за завтраком. – Отвязывай и мундштучь свою рыжую, саблю к поясу, пистолеты в ольстры и: марш – марш!

Князь так залихватски подал команду, что Сергей на мгновение ощутил подъем, памятный ему еще по годам службы в Александрийском, а после вспыхивавший иногда, как в поле под Гянджей или перед стенами Карса. Но он заставил себя расслабиться и только плотней привалился к спинке.

– Да нет уж, господа, куда нам, старикам. Ваше дело молодое и шумное, наше – тихое и неспешное. Дипломатия, знаете, перо да бумага. Кстати, помните Ланского, Замятнин?

Суровый ротмистр только укоризненно покачал головой, показывая, что такой вопрос можно было не задавать.

– Так вот, слышал я от него не раз и не два присказку: Россия-матушка, говорил командир, уже одним тем хороша, что в каком-нибудь ее уголке непременно дерутся…

Мадатов с Замятниным чуть улыбнулись, вспоминая отчаянного гусара, а молодые поручики и корнеты захохотали в голос, уже вполне примирившись со штатским видом Новицкого.

– Вы здесь пока заканчивайте, а я поеду дальше. По свету искать для вас другой такой уголок. Думаю, что на наш век хватит с лихвой, да и потомкам нашим останется. Прощайте, ваше сиятельство. Поздравляю вас с давно заслуженным званием! Удачи вам и вашей дивизии!..

«Уголок… по свету…» – повторил он в уме и нахмурился, вспомнив вдруг другой голос, произносивший эти слова. Он встал в коляске и окликнул Мадатова:

– Князь, князь! Помните ли вы Грибоедова?

Мадатов, собравшийся уже отъезжать, обернулся.

– Кажется, да. Он помощником был у Алексея Петровича. История у него еще была с Якубовичем. Стрелялись из-за чего-то. Софья говорила, что пьески какие-то он писал.

– Писал, – согласился Новицкий. – И читал нам у Терека.

– Но потом остался, как и ты, у Паскевича. А что с ним случилось?

– Погиб. В феврале. В Тегеране. Был нашим посланником при Фетх-Али-шахе. Городская чернь взбунтовалась и разгромила посольство.

Мадатов нахмурился и взялся рукой за ус.

– Это все Аббас-Мирза воду мутит. Все ему неспокойно. Наверное, помнит, как помяли его и под Шамхором, и под Гянджей, под Эриванью.

– Да, сразу такую вражду не загасишь. А Грибоедов, говорят, стрелял до последнего.

– Славный был человек, – подытожил Мадатов. – Умный и храбрый. Не часто таких встречал… Ну же, прощай и ты…

Коляска Новицкого покатилась дальше, а к Мадатову протолкнулся вдруг неожиданно появившийся есаул одного из казацких полков.

– Ваше превосходительство! Его превосходительство генерал Рот предлагает вам поспешить. Граф Пален у Мадары начал уже дело, но говорит, что турки очень сильны.

Валериан слушал посланца командующего корпусом, но поглядывал через плечо, в сторону, где скрылась коляска Новицкого. Когда есаул замолчал, он повернулся к Замятнину.

– Пошли человека к Арсеньеву. Пусть скажет ему, чтобы поторопился. Версты через три-четыре нас должны ждать ахтырцы. Они подойдут справа. Белорусцы уже на месте. Но я догоню полк еще на марше… А ты возьми четверых и за мной!

Валериан повернул вороного и пустил его ровной рысью. Пять офицеров закачались в седлах следом.

Коляска Новицкого обогнула острый, поросший лесом отрог и неожиданно вкатилась в равнину, достаточно широкую, чтобы пропустить параллельно две войсковые колонны. Но сейчас она была тиха и пустынна. Видимо, все части корпусов Рота уже прошли от Козлуджи, и вторая гусарская замыкала движение.

Николай выпрямился и принялся даже насвистывать, не забывая, впрочем, поглядывать по сторонам. Теплый был день, обещал к полудню стать жарким, выпарить из суставов Сергея остатки осенней и зимней сырости. Пригревшись на солнце, он расслабился, опустил веки и даже попробовал помечтать о том, как славно было бы поддаться уговорам Мадатова, вернуться в полк, занять место в строю да хотя бы каким-нибудь помощником князя и честно исполнять порученное ему дело, простое и понятное, как прочитанный на разводе приказ. Скакать в общей шеренге, чувствуя колени соседей справа и слева, понимая отчетливо и непреложно: друзья рядом, неприятель перед тобой. Исполнять нормальную мужскую работу наравне с такими мужчинами, как ты сам. Выжил в атаке – прими треть манерки перед скудным ужином. Не повезло – засыпят тебя землей, друзья скажут хорошие слова напоследок да помянут твоей же порцией, разделив ее на всех…

От приятных мыслей его оторвал встревоженный голос возницы:

– Там это, Сергей Александрович, конные!

Сергей бросил короткий взгляд через плечо. Группа всадников шла по их следам резвым аллюром, сокращая расстояние с каждой минутой.

– Да, Николай, вижу. Только не торопись, голубчик, а то подумают, что бежим. Все равно ведь догонят, так что поезжай спокойно, как раньше.

Между тем он взвел курок пистолета, лежавшего на коленях, и носком сапога подтащил карабин поближе. Подумал – не подняться ли ему на рыжую, но отказался от этой мысли. В конном одиночном бою он сейчас стоил немного, а вдвоем уж как-нибудь отстреляются.

Николай подобрал вожжи и тоже переложил оружие поудобней. Оглянулся очередной раз и вдруг щелкнул языком, радостно вскрикнув:

– Наши, Сергей Александрович, наши!

– Так придержи лошадей, – отозвался Новицкий, опуская осторожно курок. – Подождем, спросим, чем и кому обязаны.

Но трость с потайным клинком все-таки прихватил левой рукой.

Заметив, что коляска сделала круг и готова остановиться, Валериан показал конвойным, где его ждать, и к поднявшемуся навстречу Новицкому подъехал один и шагом. Прямо с седла прыгнул на подножку и стал рядом с Сергеем.

– Я тебе что хочу сказать, Новицкий… – начал он срывающимся глухим голосом. – Ты там поосторожнее будь со своей дипломатией. Не мальчик уже. Не тридцать ведь лет. Береги себя… Ну, прощай!

Он посмотрел в серые глаза невысокого, ладного человека, с которым прошел бок о бок почти четверть века нелегкой военной жизни, и вдруг страшное чувство пронзило его, подобно клинку или пуле. Он понял вдруг, что им не увидеться более никогда. Валериан порывисто наклонился, стиснул плечи Новицкого своими увесистыми ладонями и трижды коснулся его щек своими.

– Прощай! – повторил чуть слышно и спрыгнул с коляски.

Хотел взметнуться в седло, но вдруг согнулся и с гулким лающим кашлем уткнулся в бок вороного. Встревоженный Новицкий тоже прыгнул на землю, хотел было подскочить, поддержать, но Мадатов, как полгода назад, в штабе корпуса погрозил ему кулаком: мол, не подходи, сам справлюсь… Несколько минут он стоял, припав к конскому боку, и умный зверь не переминался, не фыркал, понимая, что не надо мешать хозяину.

Наконец князь выпрямился, сплюнул на землю комочек красного цвета и не быстро, но уверенно поднялся в седло.

– Мадатов! Валериан! – крикнул ему Новицкий.

Впервые за все годы знакомства он обратился к нему по имени и на «ты», но произошло это так естественно, что ни один, ни другой не ощутили неловкости.

– Ты тоже здесь не слишком геройствуй! Не ротмистр уже – генерал! Лейтенант!.. Не лезь в драку, дружище! Командуй!

Мадатов раскинул руки, будто бы готовясь обнять весь мир.

– Конечно! Конечно, дорогой Сергей! Я буду тихий! Совсем тихий! Как мертвый, да?!..

И оба они рассмеялись, заливисто, громко, с восторженным искренним чувством глядя в глаза друг другу.

Мадатов поворотил вороного и пустил коня размашистой рысью. Адъютанты, увидев едущего генерала, тоже тронулись с места. Валериан припустил, и офицеры тоже пошли быстрее. Пути их должны были сойтись в одной точке, вершине треугольника, который различал, стоя у коляски, Новицкий. И Валериану вдруг сделалось крайне важным опередить молодых желторотых именно сейчас, после приступа, который так некстати схватил его у коляски Сергея.

– Хоп! Хоп! – понукал он рвущегося зверя.

Но и офицеры заволновались, закричали на лошадей, тоже охваченные азартом скачки. Они явно не желали уступать ни возрасту, ни орденам, ни эполетам.

Валериан привстал на стременах и взмахнул хлыстом, не ударив, а только приложив его к конскому крупу. И многопудовая масса мышц и энергии рванулась вперед, выбрасывая мощные ноги, вытягивая гордую шею. И на последних саженях Мадатов все-таки проскочил мимо легкого поручика Мышкина, так поднявшегося над кавалерийским седлом, что казалось – он просто несется по воздуху, словно бестелесный дух скачки.

И увидев впереди одну только сходящуюся лощину, Валериан закинул голову и торжествующе захохотал, с наслаждением ощущая, как рассасывается в груди горячий отвратительный сгусток, едва не задушивший его четверть часа назад…

III

Утро тридцатого мая началось для русской армии неудачно. Как, собственно, неудачна была и занятая ею позиция. Высоты, которые занял граф Пален, расщеплены были на три части рекой Буланлык и ее притоком. Склоны круты, изрезаны оврагами, так что связным офицерам приходилось тратить уйму лишнего времени. Защищаться трудно, атаковать – неудобно, поскольку неприятель стоит много выше. Но и великий визирь долго не мог решиться ни на какие действия. Отойдя от Правод, Решит-Мегмет-паша направился кратчайшей дорогой в Шумлу, но остановился у села Марковичи. Разведка донесла, что русские перерезали путь к крепости, заняв Мадару, Кулевчи и Чирковну. Визирь чувствовал, что превосходит русских и в живой силе, и в артиллерии, но не мог знать этого наверняка. Ночью на военном совете турецкие полководцы решили попытаться использовать слабость русской позиции и обогнуть ее, уклоняясь к востоку.

Граф Дибич считался с такой возможностью, а потому приказал Палену также двинуться на восток, завязать сражение и выяснить силы турок.

В одиннадцать часов утра авангард русских покинул деревню Чирковны и начал подниматься по скатам. У генерала Отрошенко было под началом четыре батальона, три эскадрона иркутских гусар и десять орудий. Как выяснилось, против них стояла вся масса турецкой армии, скрытно переместившаяся и изготовившаяся к сражению.

Визирь приказал встретить наш авангард небольшими силами. Гусары с четырьмя орудиями весело поскакали вперед, сделали несколько залпов. Турки ответили, но очень слабо и поторопились укрыться в лесу. Тогда пошла пехота с оставшимися шестью орудиями. Турки подпустили их почти до самой опушки, а потом неожиданно обрушились огромными силами. Сначала рявкнули полсотни пушек, а после ринулись пехота и конные.

Три егерских батальона успели перестроиться и начали отходить, то отстреливаясь, то бросаясь в короткую штыковую атаку, чтобы несколько охладить пыл преследователей. А вот батальон Муромского полка попал в опасное положение. Поднимаясь, мушкетеры отклонились вправо, потеряли связь с товарищами и были совершенно окружены. Отступать «перекатом» они не умели, каре начали строить, но не успели. Турки смяли позиции муромцев, и началась беспорядочная схватка, где каждый мушкетер оказался один против трех-четырех неприятелей. Весь батальон – шестьсот человек – был вырезан полностью.

Турки оттеснили авангард Отрошенко вниз и – выбили из Кулевчи и Чирковины вовсе. Положение всего отряда Палена сделалось крайне опасным. Граф, с одобрения командующего, решил поддержать свой авангард, прошел вперед с шестью батальонами и удержал турок. Но между ним и батальонами Отрошенко оказался разрыв. Ударь неприятель в этот промежуток, и наша армия была бы разорвана, смята и возможно, что уничтожена. Корпуса Рота стояли у Таушан-Козлуджи более чем в четырех верстах, и, конечно же, не успели бы подать помощь.

К нашей удаче, Решид-Мегмет-паша вновь не решился на энергичные действия. Вместо того чтобы несколькими атаками выявить наши слабые места и нащупать самый короткий путь к Шумле, он вдруг прямо на поле боя собрал помощников и принялся выслушивать советы двух– и трехбунчужных пашей.

А между тем из Мадары уже поспевала помощь. Генерал Арнольди привел конную батарею. Дюжина орудий стала на фланги Отрошенко и открыла жестокий огонь картечью. Турки, пытавшиеся атаковать от Чирковны и Кулевчи, остановились и попятились в замешательстве. Тогда же восточнее загрохотала остальная наша артиллерия. А вот массивные турецкие пушки остались на высотах, в лесу и ничем не могли помочь своей пехоте и коннице.

Пока Решид-Мегмет-паша совещался, обстановка изменилась кардинальнейшим образом. Турки потеряли захваченные села и вынуждены были вновь подняться к опушке леса. И совет подсказывает визирю единственное решение: уйти с Праводской дороги, пробиться по Эски-Стамбул и оттуда кружным путем все же вернуться в Шумлу.

Битва при Кулевчи была русскими выиграна. Но если визирь сумеет хотя бы часть своих людей вернуть в Шумлу, осада крепости может затянуться надолго. Отряд Палена догнать визиря уже не может: победа далась армии Дибича слишком большим напряжением и с большими потерями. Тогда командующий послал нарочных к генералу Роту. Он предложил ему покинуть Таушан-Козлуджу, встретить Решида-Мегмет-пашу и атаковать его ослабленное войско на марше…

– Ох уж мне эти штабные. Всегда ждут, что противник будет действовать согласно их диспозиции. А неприятель не побежал. Он отступил. Причем в полном порядке. Да ищет он не спасенья, а обходного пути в Шумлу. Полюбуйтесь-ка, господа, что турки за одну только ночь сотворили.

Генерал Рот указал сложенной подзорной трубой на лагерь армии великого визиря. Оторвавшись от Палена с Дибичем, Решид-Мегмет-паша не позволил своим людям упасть и забыться, но заставил выстроить укрепления. Теперь подход к лагерю турецкой армии преграждали три земляных редута. Фасы их были хоть и невысоки, но грозно щетинились ружейными думали и жерлами пушек.

– Турки – инженеры отличные. Штурмовать лагерь в лоб – только класть людей понапрасну. С флангов горные склоны – тоже не подберешься. Придется брать хитростью. Сил у нас немного, делить их совсем не хочется, но иного пути я не вижу. Господа, дивизия генерала Певцова уже начала обходное движение. Часа через два, думаю, они обогнут отроги и покажутся в тылу турок.

– Там тоже стоит редут, – вставил один из генералов, собравшихся вокруг Рота; Валериан не увидел кто.

– Я не слепой, господа! – повысил голос командующий. – И, повторяю последний раз, не намерен штурмовать укрепленный лагерь. Но рассчитываю, что визирь примет дивизию Певцова за авангард нашей главной колонны. И тогда решится ударить в слабое место – пробиться через наши порядки. Строим полки в каре, готовимся к отражению возможной атаки. А вы, князь, – Рот повернулся к Мадатову, – отведите своих гусар за тот лесной мыс. Турки непременно увлекутся и подставят вам бок. Выберите момент и ударьте. Да посильнее…

Ждать пришлось почти до полудня. Валериан приказал людям спешиться, но лошадей держать на поводу, не размундштучивать и подпруги не ослаблять. Три полка стояли у опушки лесного мыска, изгибавшегося полумесяцем наподобие турецкого ятагана. За черными доломанами Александрийцев виднелись коричневые мундиры Ахтырцев, а дальше красным отливали шеренги полка принца Оранского. Правда, Валериан предпочитал звать его по старой памяти Белорусским.

Когда солнце уже поднималось к зениту, далеко на юге послышались выстрелы. Сначала ружейные, потом глухо ударили несколько раз пушки.

– На-конь! – приказал Валериан негромко, и трое адъютантов помчались передавать распоряжение командирам полков.

Застоявшиеся гусары эскадрон за эскадроном поднимались в седла, разминали руки и плечи, проверяли, как выходит из ножен оружие. Валериан послал Замятнина с двумя взводами вперед посмотреть, что делается на равнине. И когда увидел разведчиков, скачущих опрометью назад, распорядился строиться.

Он решил, что ударит широким фронтом, использует все собранные им силы. Александрийцы остались в центре, Ахтырцы пойдут вправо, а Белоруссцы заедут на левый фланг. Гусары замерли в ожидании боя и открылись неприятелю совсем неожиданно. Когда же турки вдруг увидели свежие силы русских, им было уже поздно что-либо менять в общем плане.

Тысячи и тысячи турецких всадников рвались вперед, норовя добраться поскорей до русской пехоты, смять ее, снести и открыть себе дорогу к спасению. В европейских армиях давно уже поняли, что кавалерия не может одолеть вымуштрованную пехоту. Но турки чаще всего в качестве пехоты знали ополчение свое и таких же восточных империй, разномастное, плохо вооруженное, не обученное ни приемам боя, ни дисциплине. Кроме того, они знали, что почти в два с половиной раза превосходят корпус Рота в общем счете штыков, а того пуще – сабель. И они очень хотели победить и – прорваться в крепость.

Валериан слышал, как гудит земля под десятками тысяч копыт, видел, как мелькают в клубах пыли цветные значки, блестящие одежды турецких конников, и вспоминал атаку анатолийцев под Рущуком. Но сейчас он не испытывал того замешательства, которое охватило его при виде массы коней и людей, сметающих на пути все и всех.

– И ведь белорусцы тоже стояли на том поле, – вспомнил он неожиданно. – Их смяли даже не турки, а свои же казаки, пустившиеся прочь. Не осталось ли в них памяти поражения, робости неудачи?..

Валериан посмотрел налево, поколебался – не проехаться ли ему вдоль фронта, ободрить своих людей, но решил остаться на месте. Он был уверен, что ему уже не нужны никакие речи перед сражением. Его люди так уверены в его храбрости, расчетливости, удаче, что пойдут за ним безоглядно, не рассчитывая ни своих сил, ни чужих.

Он вырвал из ножен саблю и поднял над головой. «Сабли… Сабли вон!.. Эскадрон!.. Эскадрон!.. Эскадрон!..» – закричали, запели радостно за его спиной майоры и ротмистры. Он и сам ощутил внутри сладкую дрожь, предвосхищение бешеной атаки и рубки. Начиналось дело, ради которого он рожден был на этот свет, предстояло счастливое время настоящего испытания. Он давно уже знал это предчувствие боя, но сейчас оно усилилось десятикратно. Не эскадрон, как под Батином, не полк, как под Борисовым, а дивизия стояла за ним, восемь тысяч копыт готовы были ударить в землю.

– Поход! – крикнул Мадатов, и стоящие рядом с ним трубачи подняли к губам горны. Знакомые нотки поплыли по горячей равнине, дрогнули и опустились пики в первых шеренгах.

– Марш! – слитно крикнули командиры полков, эскадронов, и две тысячи лошадей тронулись с места.

Александрийцы пошли прямо, Ахтырский и Белорусский полки заехали каждый на свои места и приняли участие в общем движении.

Сначала шагом, потом рысью, после – размашистой рысью, все убыстряя темп движения, набирая энергию для удара. Валериан гикнул и вовсе ослабил поводья, вывернув левую кисть. Вороной, почувствовав свободу, злобно всхрапнул и рванулся вперед галопом, почти стелясь над землей. Валериан взмахнул саблей:

– Ура!

– Ура-а-а! – ответили ему две тысячи глоток.

Турки – лихие конники, и в одиночной схватке наш обычный гусар, скорее всего, пропадет, сгинет под натиском наездника качеств средних по меркам населения Порты. Русский кавалерист приучался сидеть в седле после набора, в манеже, на учебном плацу. Турецкий держался за гриву лошади едва ли не от рождения. Но удалая, дикая азиатская конница понятия не имела, что значит тактический маневр, в котором участвуют не один, не два, даже не десять всадников, а сотни. Европейские кавалеристы учились воевать строем, выполнять сложнейшие маневры, постоянно ощущая колено соседа.

Что такое заезд, когда весь полк поворачивается под прямым углом к первоначальной линии движения, словно его крутанула вокруг оси невидимая рука, азиатские конники и не слышали. Они набрали скорость, они собрали ярость и мужество, чтобы атаковать русские батальоны, и в тот момент, когда тысячи злых гривастых лошадок отчаянно били копытами землю, с правого фланга вдруг рванулась масса вражеской конницы, показавшаяся туркам неисчислимой.

На случай такой конфузии иррегулярная конница знает только один маневр – полное и всеобщее отступление. Никакой ретирады поэскадронно, полуэскадронами, только повальное бегство. Замысел генерала Рота удался полностью. Турки неслись назад, в лагерь, отчаянно нахлестывая коней, а на их плечах висели гусары, рубившие врага, что едва успевал огрызнуться.

Артиллерия на редутах тоже вступила не вовремя, опасаясь стрелять по своим. Потом все-таки орудия рявкнули, и картечь накрыла шеренги Ахтырцев, взявших чуть вправо, норовя обойти бегущих. Коричневые мундиры укоротили шаг, и в образовавшийся разрыв хлынули турки, стараясь укрыться за фасами укреплений. Зато Александрийцы и Белоруссцы еще наддали, проскочили в мертвую зону у подножия фасов.

– С коней! – крикнул Валериан. – Наверх!

Самые ловкие и молодые посыпались с седел, передавая коноводам поводья, и полезли по утрамбованной наспех земле, всаживая сабли для опоры. Сам же Мадатов повел эскадрон Замятнина в обход, к горже. Но туда уже прежде успели другие, врываясь внутрь редута, рубя защитников, тех, кто не успел бросить оружие. Центральное укрепление досталось Александрийцам, левое – Белоруссцам. А правое собиралось еще держаться. Многие успели засесть за его стенами, и орудия, стоявшие на барбетах, все еще прикрывали подступы к лагерю Решида-Мегмет-паши. Там заметно было движение. Остатки армии снимались с места и уходили в горы под защиту густого леса. Эти тысячи воинов могли добраться до Шумлы.

– Ваше превосходительство! Прикажите атаковать! Сомнем, уничтожим!

Полковник Илларион Васильчиков, командир Ахтырского полка, был расстроен неудачей своих гусар и норовил отличиться.

– Сомнете, если навалитесь! – проворчал вполголоса Валериан. – Да сколько людей на стенах оставите. Сколько турок туда ушло?

– Около пяти сотен, – ответил Арсеньев, полковник Александрийцев.

– Большая сила. И – тоже ведь люди, – сказал Мадатов, вдруг вспомнив фразу, брошенную одним из солдат в ту промозглую осеннюю ночь в Праводах. – Пойду, поговорю. Подайте мне белый флаг!

Валериану подали обломок древка с привязанной к нему светлой рубахой, сорванной, очевидно, с одного из убитых. Возможно, что и с гусара.

Валериан поднял импровизированный флаг, выехал из захваченного редута и направился к тому, что еще удерживали турки. Пока гнали неприятеля, он успел зарубить троих и, продолжая преследование, рубил бы еще, пока поднималась рука. Но сейчас азарт боя перегорел в нем. Дело было им выполнено. Теперь же он хотел сохранить людей: прежде всего своих, но, по возможности, и чужих. Хвастать перебитыми турками казалось им излишним.

Копыта вороного стучали по земле, почему-то отдаваясь двойным эхом. Валериан обернулся и увидел рядом Замятнина.

– Ты куда это направился, ротмистр?!

Тот не ответил, только тверже сжал зубы и прищурил глаза под козырьком гусарского кивера. И Валериан понял, что уговоры и приказы здесь бесполезны. Что Алексей Замятнин, которого он помнил еще безусым пухлощеким корнетом, так и будет держаться у его стремени, пока чужая пуля или клинок не выбьют из седла то ли одного, то ли другого.

– Что ж, коли поехал, так держи…

Валериан кинул ротмистру флаг, и тот ловко поймал древко.

Они подъехали к стенам редута и остановились так, чтобы видеть, что творится на парапете. Валериан заговорил с защитниками редута, свободно выговаривая слова турецкого языка.

– Я, генерал Мадатов, командир кавалерийской дивизии, хочу поговорить с комендантом.

Наверху молчали. Вдруг сухо тутукнул выстрел, и камешки разлетелись в сажени от копыт вороного. Но лошади гусар остались стоять на месте.

– Я предлагаю вам сдаться! – продолжал надсаживаться Мадатов, бросая в горячий воздух слова на хорошо знакомом ему языке. – Условия…

Он не успел договорить, как еще с полдесятка пуль разбросали сухую землю в опасной близости от парламентеров. Валериан поворотил вороного.

– Поехали, Замятнин. Не будут они сдаваться.

– Сволочи! – проворчал ротмистр, держась все так же чуть сзади своего генерала. – По белому флагу стреляют, нехристи!

Валериан хмыкнул и объяснил, не оборачиваясь:

– Они по нам не стреляли, ротмистр. Хотели бы убить – убили. Стрелки у них есть преотличные, и винтовки бьют лучше, чем наши ружья. Просто попытались нас отогнать, показали, что никаких переговоров вести не желают.

– Предпочитают погибнуть?

Валериан выдержал паузу.

– А что бы ты, Замятнин, решил, оказавшись на их месте?

Ротмистр не ответил, и уже по одному этому Валериан понял, что сам Замятнин дрался бы до последнего человека в своем эскадроне, до последней капли крови в собственном теле.

– Видишь, а почему думаешь, что турки тебе сдадутся? Они, брат, вояки славные. Это я еще по прошлой кампании помню. Сдались Кутузову в Слободзее, да только когда уже две трети армии вымерло от холода, голода да болезней. Да и порядки у них суровые. Эйюб-хан сдал мне Исакчу год назад. А через несколько месяцев его удавили в Шумле по приказу султана.

– Так зачем же, ваше сиятельство, вы к ним поехали? Смысла, извините, не вижу. Коль им все равно умирать, могли бы и русского генерала с собой прихватить. Белый флаг над ним или не белый.

Валериан ответил не сразу.

– Понимаешь, Замятнин, у каждого в жизни свой долг, свое назначение. Долг солдата – умирать по приказу. Долг генерала – проследить, чтобы умер он не напрасно. Ну, поскачем мы сейчас на этот редут. Сколько же народу положим? Мы же гусары, легкая кавалерия. Не наше дело укрепления штурмовать. А брать надо. Еще промедлим чуть-чуть, и визирь совсем от нас оторвется. Так что вставай со своим эскадроном в строй. Рванемся вперед, а там уж как Бог положит.

Но навстречу им скакали Васильчиков и Арсеньев.

– Ваше превосходительство! Егеря подошли 31-го и мушкетеры Охотского. Да мы, пока вас ждали, успели орудия развернуть на барбетах.

Валериан облегченно выдохнул.

– Ну стало быть, повезло. Васильчиков! Есть те, кто с пушками может управиться?

– Десятка полтора наберем.

– Их к орудиям. Ядра не тратить. Картечью по парапетам. И вместе с пехотой на приступ. Чтобы никто не ушел. Мы же с Белоруссцами дальше, в лагерь. Пока они еще в панике, пока не опомнились…

Полковники развернулись и умчались выполнять приказание, а Мадатов снова повернулся к Замятнину.

– Я тебе так скажу, ротмистр, за тридцать лет службы водить людей за собой князь Мадатов вроде бы научился. Но посылать их на смерть до сих пор никак не привыкнет…

Глава одиннадцатая

I

Крепость Шумла прикрывала проход через Балканские горы. Природа помогла туркам превратить болгарский город в укрепление почти неприступное. С трех сторон стены его прикрывают крутые лесистые склоны. С востока к городу подходит болотистая равнина, которую перечеркивает земляной вал, протянувшийся от отрога к отрогу. Вал тянется на пять с лишним верст и выдается в середине под острым углом. Ров перед валом достигает пяти аршин в глубину, а также и в ширину. На концах вала, на склонах поставили турки редуты. Третий стоял в середине. Передовых укреплений было два – редуты Мачинский и Ибрагим-назир, возведенный еще двадцать лет назад, когда к крепости подступал генерал Каменский. Город казался защищенным вполне надежно, и на радость защитникам Шумлы, и к неудовольствию армии, к ней приступившей.

Генералы Красовский и Мадатов ехали к центральным воротам, попутно разглядывая передовые редуты, выстроенные еще Гуссейн-ага-пашой.

– Пять редутов, – мрачно проронил Валериан. – Выстроены не наспех. Гусарским наскоком их не возьмешь.

Красовский ответил не сразу. Он вообще был не слишком доволен своим назначением. В июне его отряд осаждал Силистрию, крепость держалась недолго и сдалась, когда комендант ее услышал о поражении великого визиря при Кулевчи. Красовский рассчитывал стать лагерем при Дунае, но получил приказ передвинуться к Шумле.

Командующий нашей армией Дибич решился осуществить, наконец, план, из-за которого и сменил Виттенштейна. Он скрытно вывел главные силы из-под Шумлы и отправился через горы, рассчитывая смелым броском пробраться к Константинополю. Отряды Ридигера, Палена, Рота выступили в начале июля. Вместо тридцати восьми тысяч под Шумлой осталось чуть больше пятнадцати. Но так искусно тасовались полки, что Решид-Мегмет-паша поначалу не заметил подмену.

Вторую гусарскую Рот не взял в горы, а оставил с Красовским. Валериан был этим только доволен. Он хорошо представлял, каково приходится сейчас людям Дибича. Зной, узкие каменистые тропы, вьющиеся по крутым склонам, стрелки, засевшие на гребнях ущелий… Гусарам там было бы нечего делать, некого искать да и незачем.

Зато у Шумлы им работы хватало. Сил, чтобы сокрушить крепость, Красовскому недоставало, а потому легкая конница постоянно была в разъездах, пытаясь перекрыть пути, по которым турецкий гарнизон мог сообщаться с миром, – выходить и привозить продовольствие.

– Не захватить нам Шумлу. И удушить ее не получится. Слишком толстая шея у визиря.

– Большой город, – откликнулся тут же Валериан. – Шесть тысяч домов, две христианские церкви, сорок мечетей. Воды им хватает, зерна и баранов тоже.

– Были уже за стенами? – покосился Красовский.

– Нет. Не привелось. Так же подступали в девятом году, еще с Каменским[61]. Да как подошли, так и отошли подобру-поздорову. Только снаружи я эти стены и видел. А что за ними – так, должно быть, не разгляжу.

– Подождите, князь, может быть, еще удастся уговорить визиря.

Но Валериан замотал головой.

– Не может по турецким законам визирь капитулировать, пока сам сидит в окружении. В одиннадцатом, у Слободзеи, Кутузов Ахмед-пашу выманил хитростью. Едва ли не сам переправил на правый берег. А Решиду сейчас идти некуда.

– Ну, дырок в нашей сети столько, что со счета собьешься, – сказал Красовский со значением.

Мадатов нахмурился и закусил ус. Месяц назад, в июле, два сильных отряда вышли из Шумлы и отправились через горы, чтобы стать против Дибича. Даже вся гусарская дивизия, собравшись в один кулак, не смогла бы им воспрепятствовать. Но плохо было то, что эскадроны Мадатова прохлопали движение турок, и о рейде Галиль-паши русские узнали, только когда он уже перебрался через Балканы. Валериану пришлось объясняться с Красовским, а после он долго распекал своих офицеров. Но все понимали, что сил у нас откровенно мало, хватает только на обсервацию, и две тысячи всадников на голодных, заморенных лошадях не смогут уследить за каждой тропинкой.

Они доехали до мощного редута, носившего имя Ибрагим-назир. Здесь вал выдавался от крепости в поле острым углом, и фасы укрепления грозно оглядывали три стороны света, перекрывая подходы к огромным крепостным воротам. Красовский приподнялся в седле и заглянул в ров, вырытый перед стенами. Валериан отвернулся. Он помнил, как здесь попали в ловушку егеря, которых погнал на штурм почти ополоумевший Каменский-второй. Крепость за прошедшие двадцать лет только усилилась. Но что изменилось в головах людей, призванных руководить осадой, он предсказать точно никак не мог.

Красовский молча махнул рукой, и сопровождавшие их трубач и адъютант, державший в руке белый флаг, выехали вперед. Впрочем, их уже ждали. Не успели звуки горна взметнуться над полем, как со стороны Шумлы показалась турецкая кавалькада. Турецкий офицер в разноцветных одеждах, богато украшенных драгоценностями, верхом на высокой баснословно дорогой лошади. Пересек мост и остановился перед русскими генералами. С ним было пятеро: четверо воинов и еще один человек вида совсем не воинственного.

– Грек-фанариот, – догадался Мадатов.

Они же не взяли с собой переводчика, рассчитывая на знание турецкого языка Валерианом. Но, может быть, серьезно ошиблись. С драгоманом должен говорить драгоман. Генералу русской армии вступить в подобные переговоры было бы унизительно.

Валериан толкнул вороного и, не спрашивая Красовского, проехал вперед, мимо выдвинувшегося вперед грека. Конвой турецкого офицера встревожился, но паша поднял руку, и всадники остались на месте. Мадатов остановил коня и положил руки ему на голову ладонями вверх.

– Я – генерал Мадатов, командир гусарской дивизии. Генерал-лейтенант Красовский, командующий русским осадным корпусом, предложил мне вести переговоры с комендантом крепости Шумла.

– Я – Эссет-Мегмет-паша, – сказал турок, глядя в лицо Валериану. – Моими устами говорит великий визирь. Он хочет знать, что предлагают русские.

– Генерал Красовский предлагает гарнизону крепости капитуляцию на почетных условиях. Таких, которые подписал комендант Варны. Гарнизон выходит из крепости, сохранив личное оружие. Дает клятву не участвовать больше в этой войне и уходит через Балканы.

Турок слегка искривил губы.

– Стены Варны обрушились под русскими ядрами. Стены Шумлы целы, прочны, а люди у парапетов полны ярости и отваги. Решид-Мегмет-паша хотел бы знать – почему генерал Красовский уверен, что может овладеть Шумлой?

Теперь настала очередь Валериана надевать маску.

– Генерал Красовский получил известие, что русская армия подошла к Адрианополю.

– Мало подойти к городу, его надобно взять.

Валериан хорошо рассчитал ответ.

– Вчера прискакал посланец от фельдмаршала Дибича. Галиль-паша сдал Адрианополь. Наша армия движется на Стамбул.

Такое известие оказалось неожиданным ударом для турка, но он продолжал улыбаться, хотя с заметным усилием.

– Его величество султан Мехмед, да продлит Аллах годы его правления, еще не изволил сообщить своим верным слугам, что он решил в своем великом уединении.

– Разве не он назначил Решида-Мегмет-пашу главой своей армии? Она храбро билась и под Праводами, и при Кулевчи. И крепость Силистрия долго сопротивлялась генералу Красовскому. Но и самый храбрый человек должен когда-нибудь принять неизбежное.

Эссет-Мегмет-паша наклонился вперед.

– Мадат-паша умеет склонить врага к неприятным переговорам. Так было у стен Исакчи и Гирсова. Две большие крепости открыли ему ворота. Но в сражении при Эски-Стамбул маленький редут остался глух к увещеваниям русского генерала.

Мадатов пожал плечами.

– И что же случилось с ними?

Турок оскалился.

– Они умерли, Мадат-паша. Это были мои люди. Назим. Новая армия Блистательной Порты. Они научились драться, но – не просить пощады!..

Эссет-Мегмет-паша выпрямился и тяжело перевел дыхание, овладевая собой.

– В редуте их было всего пятьсот. Здесь нас намного больше. Решид-Мегмет-паша согласен отдать генералу Красовскому свою саблю. Пусть придет и возьмет. С мертвого тела великого визиря.

Валериан понял, что далее говорить бесполезно. Турки в смятении, но еще не отчаялись. И они хорошо представляют себе соотношение сил. Гарнизон после ухода Галиль-паши ослаблен и не может атаковать осадный корпус Красовского. Но и у нас недостаточно сил, чтобы штурмовать столь мощную крепость.

«Так и будем стоять, вцепившись друг в друга, как два борца, – подумал Валериан. – И ждать, когда опытный противник вдруг почему-то решит сделать неверный ход…»

Он собирался прощаться, но Эссет-Мегмет-паша опередил его на секунду.

– Этот мундир, что так гордо носит Мадат-паша. Я уже видел его однажды.

– Может быть, на поле при Эски-Стамбуле, – не удержался Валериан.

– Нет, много раньше. Там, на севере, за Дунаем. Почти двадцать лет назад. Я был тогда в войске Ахмед-паши. И только случайно выжил в окруженном лагере под Слободзеей. А когда мы уходили после капитуляции, полк в таких черных мундирах приветствовал нас, будто бы стоял не в оцеплении, а в почетном для нас карауле.

Валериан задохнулся. Он вгляделся в турка и вдруг сквозь меты, заплаты, которые накладывает на лица человеческие нелегкая жизнь, разглядел в собеседнике молодого угрюмого юзбаши. Он вспомнил, как тот шел, держась подчеркнуто прямо и одиноко, подволакивая раненую ногу, изможденный, голодный, но с первого же взгляда вызывал не жалость, а уважение.

– Я был там, – ответил Валериан. – Я стоял рядом с полковником. И я гордился, что вижу перед собой такого врага.

Они встретились взглядом и одновременно отдали друг другу честь, прикоснувшись пальцами к форменным головным уборам.

Теперь Валериан знал наверное, что гарнизон Шумлы никогда не откроет ворота, чтобы впустить русских в крепость…

II

«…Было угодно пожаловать мне орден святого Александра Невского. Теперь я буду носить красную ленту через плечо, крест и восьмиконечную звезду. Орден этот дали мне за сражение при Эски-Стамбуле, и скажу тебе, Софья, вовсе не зря. Не было еще в истории войн случая, чтобы кавалерия брала редуты и укрепленный лагерь с пехотой. А мои гусары за несколько часов совершили и то и другое. Может быть, теперь имя мое войдет в историю русской армии. И ты не смейся – лет через десять – пятнадцать устанет Новицкий от своих скитаний, сядет за стол и напишет историю Александрийцев[62]. Ну а пока я собрал почти все ордена, что только есть в Российской империи. Андрей Первозванный, конечно, не по нашему чину, но Владимира первой степени можем еще получить…»

Вороной оступился, и от толчка Валериан очнулся, поднял голову и огляделся. Сумерки сгущались над редколесьем, эскадрон, выстроенный колонной по три, растянулся далеко по болоту. Заморенные, голодные кони брели в воде, поднимавшейся выше бабок, и усталые всадники сонно покачивались в седлах. Валериан подумал: не подозвать ли Замятнина да приказать отрядить фланкёров, но тут же решил не мучить людей понапрасну. Война уже, считай что закончилась, и турки уже хотят только спокойно дожить до подписания мира. Может быть, и ему, генералу Мадатову, удастся сегодня выспаться в сухой постели, а завтра переложить на бумагу письмо жене, которое он сочиняет в уме последние десять дней.

«…граф Дибич на юге, в Адрианополе, ведет переговоры с дипломатами из Стамбула, а мы здесь все крутимся вокруг Шумлы. Такова уж служба наша гусарская: рейды, разъезды, погони, засады. Приказано нам перехватывать все транспорты с продовольствием, что направляются в крепость. Настигли многих, думаю, чуть больше, чем половину, что по нашим силам совсем и неплохо.

От дивизии у меня осталось разве две трети. Болеют люди, Софья, болеют, а заменить их, конечно, некем. Погода здесь совершенно отвратная: дожди, дожди, дожди, редко когда выглянет солнце. Последние дни, как выехали из лагеря, не только палатки у меня не было, но и вьюка с бельем. Всегда в мокром, разве что под солнцем редким и высыхаем, потому как переменить, Софья, нечем. Слава Богу, что здоровье еще мое хорошо…»

Валериан прошептал последние слова и вдруг ощутил острую боль под ребрами. Подумал раздраженно, что похвастал, не утерпел и опять разбудил болезнь, дремавшую в его сильном теле последние месяцы. После того как его поставили на дивизию, боли почти исчезли. А возможно, ему просто не было времени замечать их за всеми обязанностями, что свалились вдруг на его плечи. И кашель уже не так его мучил: последний приступ случился при встрече с Новицким. А после Кулевчинского боя он носился по лесам и полям, скакал впереди гусар, чувствуя себя и впрямь молодым, как тот ротмистр, что вел эскадрон на Шумлу вслед лихому полковнику Сергею Ланскому.

И сейчас он надеялся, что сумеет договориться с болью, гнездившейся в подреберье. Дотерпит в седле до лагеря, а там отопьется если не чаем, то кипятком и отлежится на зыбкой походной койке под тонким шерстяным одеялом, под суконной шинелью, под буркой.

Они проехали еще версты полторы, а боль не только не утихала, но все раскалялась от злости. Словно бы кто-то ужасно сильный снял с мангала пустой шампур и, пронзив ему, Мадатову, бок, с силой вращал его, не давая и секунды привыкнуть к новому положению.

– Ваше сиятельство! Что стряслось-то? Так болит?

Валериан покосился налево и в пепельном вечернем воздухе увидел встревоженное лицо Василия. Денщик подъехал к нему вплотную и держал наготове правую руку, готовясь подхватить генерала, если тот вдруг начнет клониться с седла. Валериан подумал, что, должно быть, славно он выглядит сейчас – боевой черный гусар, страдающий не от раны, а от нелепой штатской болезни.

Он усмехнулся, вздохнул и – замер, чувствуя, как все та же невидимая рука вогнала в него еще один раскаленный стержень, чуть выше и левей первого.

– Полежать бы! – не проговорил он, а прорычал, озлобясь и стыдясь своей немощи.

Замятнин поднял руку, и десяток всадников тут же разъехались по сторонам, торопясь и разбрызгивая грязную стылую воду. Через несколько минут двое вернулись.

– Здесь, ваше благородие, пригорочек вроде сухой. Недалеко – саженей двести, может быть, триста…

Эскадрон повернул и скоро, в самом деле, выбрался на островок каменистой сухой земли. Василий скатился вниз и расстелил бурку, которую всегда возил, приторочив к седлу. Адъютанты помогли спуститься Мадатову, почти сняв генерала с седла. Замятнин между тем выстроил эскадрон кольцом. Половина гусар осталась в седле, половина спешилась и приготовила карабины. Дождь начал сеять, зашелестев по кронам деревьев, застучал по коже и стали. Ротмистр подъехал к Мадатову и склонился с седла, словно собираясь спросить генерала. Но Василий только покачал головой:

– Не слышит!

Замятнин выпрямился, произнес несколько слов полушепотом, перекрестился и погнал лошадь по внешней стороне оцепления, что выстроил его эскадрон.

Но Валериан слышал. Слышал и слова денщика, и удары копыт лошади Алексея, и шорох мелких капель дождя, скатывающихся по длинным ворсинкам бурки. Он отчетливо различал все внешние звуки, но внутренним, обостренным чувством отталкивал их от себя как наносное, необязательное, ненужное уже более. Он понимал, что умирает, знал, что не переживет эту ночь, и не хотел тратить зря движения и слова.

Он торопился. Торопился вспомнить, перебрать всю свою не слишком долгую жизнь. Он надеялся, что сумеет отпраздновать полсотни прожитых лет, но судьба протянула к нему свои ножницы на целых два года раньше. «Если гусар пережил тридцать лет, это уже не гусар, а дрянь!» – услышал он издалека голос Сергея Ланского и запротестовал беззвучно, но энергично. «Я никогда не был дрянью, господин полковник!» – хотел закричать он, но кто-то грозный спросил его с вышины, из-за туч, что низко ползли над придунайской равниной:

– А что же ты делал в жизни, Ростом Мадатов?

И Валериан, задохнувшись от неведомого ему до сих пор страха, ответил просто и коротко:

– Я воевал!

От кого-то он слышал, что человек в короткий миг перед смертью вспоминает всю свою жизнь. Он же мог вспомнить только войну, которая, наверно, и была всей его жизнью. Он не помнил родителей, которых похитили дагестанские горцы, когда ему не было еще года. У него не было детей, он не любил развлечения: карты, вино, даже женщины оставляли его равнодушным. Он укладывал некоторых в постель, когда этого требовало самовольное тело, но расставался с ними без сожаления. Только Софья задержала его надолго, но сейчас и она ему была более не важна. Он заметил ее краем внутреннего зрения, почему-то одетую в белое, стоящую на краю утеса или обрыва, прижав руки к груди. Он махнул ей, но так и не успел понять – заметила ли она его жест. Другие картины мелькали перед его глазами, обращенными внутрь собственной памяти.

Вот он еще босоногим мальчишкой взбирается на неоседланного коня и гонит его в незапертые ворота селения… А это подросток в круглой шапочке несется вскачь в длинном коридоре, составленном из ивовых прутьев, и рубит их шашкой, склоняясь попеременно то справа, то слева… Он не удивлялся, что видит себя словно со стороны и в пыльном раскаленном ущелье, где они встретили всадников Ага-Мохаммед-хана… И вспоминал заснеженный Петербург, комнату в доме Лазаревых, где дядя Джимшид согласился отпустить его в русскую армию… И виделся ему Михайловский замок в начале марта, караулы преображенцев у покоев великих князей, и сам он, рядовой гвардии, который заставил фрейлину первой сделать глоток из стакана, что та подносит императрице…

– Твое дело – от старшего приказ получить, младшему передать, – услышал он доносящийся издалека голос Ивана Буткова. – И не кланяться – ни пулям вражеским, ни собственному начальству…

– Я так и жил, майор! – закричал он беззвучно. – Я водил людей умирать. Но никогда не посылал их, куда не сумел пробраться сам…

И увидел себя молодым, отчаянным ротмистром, который всего с двумя эскадронами сбил многотысячную колонну албанской конницы… И представилось ему поле у речки Березины, где он повел гусар в самоубийственную атаку против кирасир французского императора… И вспомнились ему европейские города: Вильно, Лейпциг, Париж, в которые въезжал он, лихо сдвинув к затылку тяжелый гусарский кивер… А потом снова горы: Карабах, Табасарань, Авария, Кази-Кумух… Шамхор, Елизаветполь и снова Дунай… Исакча, Гирсов, Праводы, Эски-Стамбул… Шумла!.. Стало быть, здесь и суждено закончить дни свои. Дни, что промелькнули будто бы в бешеной скачке. Он долго мчался, он загнал не один десяток коней. Он хотел бы нестись и дальше, но кто-то сильный распорядился совсем по-другому. Что ж, ему, Ростому, сыну карабахского медника, не в чем себя упрекнуть, ему некого стыдиться и не за что. Теперь он – князь Валериан Мадатов, генерал-лейтенант русской армии, командир гусарской дивизии, кавалер почти всех орденов, существующих в Российской империи. Теперь, когда он попадет туда и найдет дядю Джимшида, ему будет что показать и о чем рассказать мелику гавара Варанда. Он доскакал, он домчался. Осталось одно препятствие, но его тоже надо перемахнуть…

Замятнин еще раз объехал кольцо и вернулся к Мадатову. Вокруг лежащего генерала стояли потерянные адъютанты. Василий сидел на земле и держал на руках башлык, растянув капюшон так, что капли не попадали на щеки и лоб больного.

Алексей потер подбородок ладонью, почесал мозоль, натертую ремешком, но все-таки решился заговорить:

– Что же, господа, ждать? И князю нехорошо на мокрой земле. Да и нам не слишком удобно. Не дай бог, прознает еще кто-нибудь да наскочит сильным отрядом. Свяжем носилки из карабинов, настелем плащи, укроем буркой да повезем между седлами шагом…

Валериан будто бы только и ждал эти слова. Он откинул бурку и сел прямо. Василий тут же кинулся поднимать откатившийся кивер.

– Кому носилки?! Кого между седел?! Из ума выжил, гусар?! Коня!..

В лагерь Александрийцев они добрались примерно за час до полуночи. Ахтырцы и Белоруссцы стояли чуть западнее, в месте более сухом и удобном, но Валериан поставил свою палатку среди черных гусар. Они проехали посты, обменявшись с часовыми назначенным на сегодня словом, и так же шагом проехали мимо костров, навесов, балаганов, палаток. Несмотря на поздний час, гусарский бивак жил полной жизнью. Где-то артельщики варили на огне запоздалый ужин, где-то грели камни, чтобы как-то хотя бы просушить воздух среди полотняных стен; вокруг нескольких костров сидели кружком офицеры, курили трубки, попивали вино или ракию, а откуда-то даже донеслись переборы гитарных струн. Увидев генерала, все поднимались его приветствовать. Валериан отвечал им кивком, с виду высокомерно-суровым. На самом деле все силы его уходили на то, чтобы прямить спину и не потерять случаем стремя.

Он вытерпел путь почти до конца, но у самой палатки, готовясь уже спуститься, князь вдруг тихонько охнул и начал валиться головой вниз. Василий и адъютанты успели подхватить его вовремя и отнесли генерала в палатку.

Весть о том, что с командиром неладно, тут же облетела весь лагерь, и все, кто свободен был от обязанностей на сегодняшний вечер, потянулись к центру. Там их встретило оцепление, которое выставил предусмотрительный Замятнин. Внутрь кольца пускали одних офицеров. Полковой доктор, плотный и невысокий штабс-ротмистр, еле протиснулся сквозь толпу и прошел за полог палатки. Он появился только спустя два часа, но никто еще и не думал убраться к ночлегу.

Стоявшие кучками офицеры обернулись к лекарю, и два-три голоса спросили:

– Николай Иосифович, ну как?..

Доктор раздраженно ткнул пальцем в очки, поднимая оправу на переносицу, но ответил ровным, спокойным голосом:

– Что же вы требуете от меня, господа? Я ведь не Всемогущий и даже не его заместитель по лекарственной части. Плохи дела у князя. Очень плохи. Подумайте сами: разве с его легкими воевать в таком климате? Ему бы сейчас легкую, горячую еду, сухость, тепло да покой. Едой вы поделитесь, палатку нагреете, а вот сухой воздух и тем паче покой совершенно не в вашей власти. Будем надеяться лишь на богатырскую натуру нашего командира. Господа, сколько стычек, сражений, всего одна рана, и на тебе – привязалась чахотка… Пока что он спит. Я тоже пойду, прикорну. Понадоблюсь, сразу зовите…

Толпа раздалась, и доктор, а за ним фельдшер, несший саквояж с инструментами, скрылись из виду.

Но не успел коридор сомкнуться, как из палатки донесся крик, подхваченный собравшимися офицерами:

– Доктора! Доктора!

Штабс-ротмистр развернулся и, быстро перебирая короткими ножками, понесся обратно. Полог палатки откинули, и те, кто стоял поближе, успели разглядеть генерала, полусидящего в койке, полувисящего на руках у Василия. Грудь Мадатова была густо залита черной, блестящей жидкостью, хорошо заметной даже на черном же доломане.

Прошло полчаса. Дождь уже не моросил, а хлестал, костры догорели, все молчали, и никто не уходил от палатки. Вдруг полог откинулся, и показался Замятнин. Офицеры повернулись к нему и подвинулись, но ротмистр только обвел собравшихся диким взглядом, сорвал повязку, прикрывающую выбитый под Борисовым глаз, обхватил голову руками и быстро зашагал, почти побежал, скрываясь за палатку, в темноту, в сырость, в безмолвие…

III

До крепостного вала гроб несли на плечах открытым. Шестеро офицеров второй гусарской дивизии мерно и торжественно печатали шаг, задерживая в воздухе выброшенную ногу на положенные такты. Каждую минуту двое новых выбегали из колонны, двигавшейся следом, и сменяли тех, кто уже простился с Мадатовым.

Вдоль всего пути похоронной процессии выстроены были полки отряда Красовского, по одному батальону от каждого. Когда гроб приближался, прапорщик, державший знамя, и его ассистенты делали шаг вперед, склоняли древко и головы. Командир батальона выхватывал шпагу, и шеренги, стоящие за ним, брали «на караул». Все молчали, только свистел заунывно ветер да порой с шорохом сотни подошв сплеталась резкая дробь барабанов.

Замятнин и два адъютанта мертвого, но еще генерала, шли впереди процессии, придерживая у бедра обнаженные сабли. Лицо ротмистра казалось столь же черным, как и повязка, закрывавшая пустую глазницу. Когда подошли к мосту, переброшенному через ров, Алексей остановился, и так же замерла вся процессия. Полковник Арсеньев, принявший дивизию, поднялся в седло и переехал на ту сторону. След в след за ним двигался вахмистр, державший пику с привязанным к ней белым флагом. Эссет-Мегмет-паша выехал встретить русского офицера. Они постояли рядом очень недолго, потому как все основные переговоры велись вчера, и обе стороны знали условия соглашения.

– Ворота крепости Шумла готовы открыться перед храбрым и благородным Мадат-пашой, – перевел грек-драгоман последние слова командира турецкой пехоты.

Арсеньев козырнул и отъехал. Колонна, шедшая за гробом, расступилась, Василий подхлестнул лошадей и подогнал дроги вперед. Офицеры последней смены аккуратно опустили гроб на повозку и закрыли тяжелой крышкой. Молоток и гвозди Василий держал на козлах.

По условиям, на которых сошлись переговорщики наши с турецкими, в последний путь генерал-лейтенанта Мадатова мог сопровождать взвод Александрийских гусар. Первым поехал Замятнин, за ним четыре трубача в ряд, а дальше два десятка всадников в черных мундирах, тесно окружившие похоронные дроги.

Они проехали мимо редута под неотрывным надзором разнокалиберных пушек и направились к стенам крепости. По знаку Эссет-Мегмет-паши стража забегала, засуетилась. Заскрипели огромные заржавевшие петли, тяжелые створки дрогнули и растворились. Та самая Шумла, что столько лет сопротивлялась живому Мадатову, теперь спокойно приняла его мертвого.

Штабные осадного корпуса собрались вокруг командующего. Когда последний гусар скрылся за стенами и ворота крепости вновь захлопнулись, кто-то сказал:

– Сегодня, господа, мы провожаем Мюрата Российской армии.

Красовский покосился на говорившего.

– Сегодня, господа, – произнес он отчетливо и сурово, – мы прощаемся с нашим Мадатовым!..

После недели дождей вдруг неожиданно выдался солнечный день. Жаркий, безоблачный, словно взятый осенью взаймы у лета. Брусчатка на мостовых высохла, и колеса повозки гремели по камням, издалека извещая о своем приближении. Стучали несколько десятков подков, ибо Замятнин отобрал в последний конвой генералу тех, у кого лошади были подкованы на все четыре ноги.

Трубачи ехали уже по двое в шеренге, чтобы уместиться на узких улочках. Раструбы горнов они упирали в бедра, но время от времени по знаку старшего вскидывали свои инструменты, прижимали мундштуки к пухлым губам, и над турецкой крепостью плыли торжественно-печальные звуки воинского сигнала русской армии.

А в Шумле в этот день, четвертого сентября, пожалуй никто не остался дома. Гарнизон стоял на своих местах, только несколько батальонов комендант распорядился поставить в оцепление на пути следования процессии с телом Мадатова. Зато все многотысячное население города – турки, болгары, армяне, евреи – толпились на улицах, лезли на плоские крыши, чтобы увидеть хотя бы мертвым, хотя бы даже один только гроб одного из самых знаменитых вражеских генералов. Кто ликовал, кто сочувствовал, но никто не кричал, не плакал и не махал кулаками; может быть, еще потому, что все в Шумле знали о строгом приказе великого визиря, и каждый мог видеть штыки и сабли солдат-назим, стоявших двумя шеренгами.

Невысокий плечистый воин поднялся на крышу двухэтажного дома, легко раздвинул сгрудившихся обывателей и подошел к самому краю. Абдул-бек сумел пробраться в Шумлу еще до того, как наступила зима, и добился встречи с Кадыр-агой, отчаянным, храбрым, жестоким командиром иррегулярной конницы башибузуков. Они поняли друг друга с первого взгляда. Абдул-бек получил саблю, ружье, коня, а после нескольких схваток взял под начало сотню «потерянных голов». Одежда и оружие его уже были добротны, богато украшены камнями и золотом, как и подобало знатному и удачливому человеку, привыкшему расчищать себе путь в жизни клинком и пулей. Люди его сегодня отдыхали, а табасаранец надел самое лучшее и нарядное и отправился посмотреть в последний раз на своего кровника.

Со вчерашнего дня, с той минуты, когда он услышал о смерти Мадатова, странное чувство грызло его изнутри. Он вспоминал отцовский дом в Башлы, разрушенный по приказу русского генерала, и сожалел, что не его рука нанесла последний удар противнику, что не сумел он пробиться к нему ни под Хозреком, ни при Шамхоре. А то вспоминал он горящие ненавистью глаза Мадатова той холодной ноябрьской ночью в Праводах, лезвие сабли, медленно выползающее из ножен, и думал: кого же ему благодарить, что пережил он эти минуты?

Люди вокруг переговаривались, теснили друг друга, но вокруг Абдул-бека сохранялось пустое пространство. Белад всегда умел держать окружающих людей на понятном им расстоянии.

– И кто только разрешил пустить этого русского в город? – спросил высокий толстяк с красным лицом, на которое стекал пот из-под фески; судя по виду, торговец зерном, а может быть, тканями.

– Великий визирь, – почтительно ответили ему из толпы. – Говорят, что Эссет-Мегмет-паша уговорил его разрешить похоронить русского на христианском кладбище.

– А я бы не пускал вовсе гяуров в город, – важно произнес лавочник, обтирая платком пухлые щеки. – Пусть бы его закопали на свалке среди отбросов.

Абдул-бек обернулся и выбросил руку с быстротой змеи, метнувшейся из-под камня. Стальные пальцы белада проникли под крашеную бороду и ухватили говорящего за горло. Тот всхлипнул и принялся хватать ртом воздух.

– Это ты будешь гнить среди отбросов, сын свиньи и шакала! А он был один из нас!

– Он был неверный! – крикнули из толпы.

– Он был воин! – прорычал табасаранец, готовый излить свою ярость на любого, кто осмелится приступить к нему хотя бы на шаг. – Мадат-паша был храбрейший из храбрых! Не было у меня лучшего врага и не будет!.. А вы, собаки… вы недостойны даже глядеть на него…

Он швырнул полузадушенного лавочника под ноги толпе, и та попятилась в страхе. А бек безбоязненно повернулся к людям спиной, вытянулся и положил руку на эфес сабли, приветствуя уходящего в последний путь кровника.

А колеса повозки, копыта коней все так же стучали по каменным мостовым Шумлы. И трубачи поднимали горны и бросали в воздух короткие такты траурного военного марша. Василий горбился на козлах, а Замятнин сжимал челюсти и скрипел зубами, не видя уже никого, кроме синей спины провожатого, турецкого офицера, выделенного комендантом.

Гусары конвоя, чувствуя, что на них сейчас направлены тысячи глаз, прямили усиленно спины, зная, что обязаны с честью доставить своего генерала на один из холмов вражеской крепости.

Совсем молодой александриец, державшийся в первой шеренге за дрогами, неожиданно совершенно по-детски шмыгнул вдруг носом, и большая слеза выкатилась у него из глаза.

– Подбери сопли, гусар! – рявкнул вполголоса едущий рядом усатый вахмистр, не замечая, что у самого дрожит подбородок и прыгают стянутые «чешуей»[63] щеки…

Эпилог

Снег падал крупными хлопьями, ложился слоем на плечи и спину извозчика, совершенно уже залепив висевшую на правой лопатке жестяную бляху с выбитым номером. С Конногвардейской улицы санки свернули в переулок того же названия, и здесь ветер начал стегать лицо, словно колючим веником. Софья Александровна поправила платок и сдвинулась вправо, норовя укрыться за широким кучерским армяком. Но затем бодро шагавшая лошаденка взяла левей, на Таврическую, а там, повинуясь громкому чмоканию хозяина, вошла, даже почти вбежала в длинную кишку Сергиевской и остановилась у десятого от угла дома.

Патимат, поджидавшая в арке, выбежала навстречу, большими, почти мужскими рукавицами смела снег с боковин и помогла княгине спуститься вниз. Мадатова вынула руку из муфты, разобрала монетки и протянула извозчику четвертак. Подумала и добавила еще гривенник. Мужик принял монетки в рукавицу, обшитую кожей, и ссыпал в бездонный карман.

– Премного вами благодарен, ваше сиятельство. Как месяц минует, поедем еще князя Валериана Григорьича навестить. Пусть она, – кучер кивнул в сторону Патимат, – отыщет меня на бирже. А мы так завсегда с удовольствием.

Он снова чмокнул и весело потрусил прочь. Софья Александровна направилась было к подъезду, но Патимат ухватила ее за рукав.

– Приехал какой-то, спрашивал вас. Говорит, давно знает, еще с Карабаха. В дом пригласила, не захотел. Сказал, подождет лучше на улице.

На той стороне против следующего дома стояла карета, запряженная четверкой красивых и дорогих, видимо, лошадей. От экипажа легко шагал в глубоком снегу, спешил невысокий человек в генеральской тяжелой шинели. Он широко улыбался, снимая на ходу шляпу почему-то левой рукой, обнажил высокий лоб, продолженный к макушке залысинами, и совершенно седые виски.

Мадатова ахнула, кинулась было вперед, поскользнулась и, если бы не верная и зоркая Патимат, непременно упала бы.

– Сергей Александрович! Дорогой мой! Какими судьбами…

Новицкий пробежал последние несколько шагов и склонился перед княгиней. Та обхватила его застывшими ладонями прямо за щеки и поцеловала в почти голый череп.

– Откуда? Какими судьбами? – живо повторил вопросы Новицкий. – Волею службы да своими желаниями. Приехал получить новое назначение, представиться государю и, разумеется, на вас поглядеть.

– А почему бы не наоборот? – лукаво уколола его Мадатова. – Приехали бы навестить старых знакомых да заодно показались бы при дворе. Но я вас таким экипажем одолжить не смогла бы.

Новицкий улыбнулся почти виновато.

– Карета Георгиадиса Артемия Прокофьевича, если вы еще помните его по Тифлису. Узнав, что направляюсь к вам, почти навязал мне ее силой. Сказал, что это лишь малое проявление чувств, которые он испытывает, когда слышит имя генерала Мадатова.

Софья Александровна почти фыркнула и недовольно поджала губы.

– Но я ее сейчас отпущу. Темир, – он обернулся к высокому мощному человеку, пересекшему мостовую за ним след в след. – Скажи кучеру, что может уже уезжать. А мы с тобой как-нибудь доберемся.

– Конечно, – поддакнула ободрившаяся княгиня. – Не надейтесь, я вас рано не отпущу. А потом найдете себе лихача.

– Разумеется. Но Темира, уж извините, я придержу при себе. Он теперь мне не только друг и помощник, а еще даже нянька.

Он повернулся боком, и Софья Александровна увидела, обомлев, что правый рукав шинели генерал-лейтенанта Новицкого заканчивается протезом, обтянутым черной перчаткой.

Мадатова открыла рот, но Новицкий оказался быстрее.

– Уже привык, – сказал он с очевидной, не напускной веселостью. – И даже почти не болит. Но иногда справляться бывает сложно. Тогда я зову Темира. Или, вернее, он как-то постоянно приходит сам…

Пока обедали, Темир стоял вплотную за стулом Новицкого, готовый при необходимости помочь управиться с ножом, салфеткой, отставить или пододвинуть тарелку. Но Сергей Александрович, отметила Мадатова, и сам обходился почти без его помощи. Присутствие молчаливого горца стесняло ее, она больше расспрашивала, чем рассказывала, и Новицкий отвечал ей охотно. Рассказал, что Ермолов живет в своем имении почти полным затворником; он заезжал к нему, но Алексей Петрович принял его столь холодно, что, кажется, лучше не принимал бы и вовсе.

– Его можно понять, – проронила Мадатова, но Сергей сделал вид, что не разобрал ее слов.

Вельяминов, напротив, вернулся за Кавказские горы и теперь пытается теснить Чечню с Дагестаном. Там после короткого затишья вновь разгорелась война. Некий Шамиль поднимает зеленые знамена мусульманской религии и собрал уже под них изрядное количество воинов.

– А! – оживилась княгиня. – Должно быть, и тот среди них. Тот самый, который вдруг объявил князя своим кровным врагом. И он же…

Она смутилась, потому что вспомнила, как надломил Абдул-бек жизнь самого Новицкого. Но Сергей ответил совершенно спокойно:

– Он умер. Когда подписали Адрианопольский мир, ему уже нечего стало делать в Турции. Узнал, должно быть, что Шамиль собирается воевать с русскими, и пробрался назад, в горы, в Акушу. Темир узнал об этом, выследил его и застрелил.

Горец стоял все так же неподвижно и молчаливо, словно бы говорили и не о нем.

– Вы помогали ему? – спросила Мадатова.

– Не мешал, – усмехнулся Новицкий.

Софья Александровна невольно посмотрела на руку в черной перчатке, тяжело придавившую скатерть. Сергей перехватил ее взгляд.

– Не то, что вы думаете. Стрелять и колоть я давно приучился и левой. Но в самом деле я ему не мешал, то есть не пытался препятствовать. Мы с Абдул-беком давно уже посчитались потерями, но Темир знал, что он-то обязан мстить. Жизнь есть жизнь, знаете ли, и в ней всегда кто-нибудь умирает. Одни уходят сами, других приходится торопить…

Софья Александровна почувствовала, как холодок пробежал по позвоночнику. Ей вдруг почудилось, что за ее столом напротив сидит не старый добрый знакомый, к тому же и дальний родственник, а сильный, мощный и очень опасный зверь. Она встряхнулась, сбросила наваждение и продолжала расспрашивать. Новицкий перечислял знакомые имена, указывал, где, кто и как отличился. С удовольствием упомянул Клюки. Герой обороны Шуши получил генеральский чин, бригаду, но стоит нынче не в Карабахе, а в Грозном…

Но когда Новицкий проглотил последний кусочек жаркого, княгиня спросила: неужели он не способен хотя бы час обойтись без своего телохранителя. Пусть посидит с Патимат, та тоже будет рада услышать последние новости с родины. Она же, княгиня Мадатова, не хуже любого мужчины сумеет поухаживать за Новицким. Сергей ответил, что он в этом нисколько не сомневается.

Короткой анфиладой комнат они прошли в небольшую гостиную, служившую, очевидно, и кабинетом. Или, точнее, переформулировал первую мысль Новицкий, кабинет, превращавшийся в редких случаях в небольшую уютную гостиную. Патимат с кухаркой принесли и поставили на стол самовар, чашки, вазочки с конфетами и печеньем. Сергей придвинул свой стул, поднял левой и положил правую на белую скатерть, левой же взял чашку, налитую хозяйкой, и настроился слушать. Долго, внимательно и участливо. Он не ошибся.

– …Никто, понимаете, Сергей Александрович, никто не захотел принимать в этом участия. Я сама на свои средства, те, что остались после продажи тифлисского дома, перевезла князя в Петербург и захоронила у Лавры. Спасибо, Марк Евстафьевич Коцебу помог и Алексей Хомяков. А более – словно никому нет дела.

– Я бы непременно принял участие, – горячо и вместе с тем виновато отозвался Новицкий. – Но я в эти годы был далеко. В экспедиционном корпусе Муравьева.

– Я, конечно, слышала об этой нашей очередной авантюре. Но не знала, что вы мучаетесь в этих песках. Странная все же судьба у вас, у военных. То вы колотите турок, то помогаете им против египетского паши[64].

– Такова наша общая судьба, – пробормотал смущенно Новицкий. – Люди, партии, государства – все объединяются против кого-то. И на очень короткий срок.

– Разумеется: память о хорошем куда короче, чем о плохом. Так же, как и с князем Валерианом Григорьевичем. Вы уж извините меня, Сергей Александрович. Понимаю: сидит глупая старуха и жалуется, жалуется, жалуется… Но ведь не все же с собой одной разговаривать.

Новицкий хотел было возразить – и на жалобы, и на старуху, но сдержался, понимая, что любые слова сейчас бесполезны.

– Паскевич совершенно очернил его перед государем и перед обществом. Не хочу повторять мерзости, которые сделались мне случайно известны. Но каков же… – Она проглотила грубое слово, подумала и не нашла чем его заменить. – Вы же знаете, что он сказал мне в Тифлисе сразу после Шамхорской победы?

– Нет, но хотел бы услышать…

– Votre mari est brave, je veux allez chez lui, mais je n’ai pas d’equipage[65].

Длинную французскую фразу она произнесла на одном дыхании. Было ясно, что повторяет ее Софья Александровна каждый день, а может быть, и по нескольку раз на дню.

– Я даже предложила ему свою коляску… И после всего пошли вдруг такие доносы. Да-да, не спорьте, Сергей Александрович! Другого имени для его посланий я найти не могу.

– Я слышал, – промямлил Новицкий, – что против князя выдвинули не менее полусотни обвинений в злоупотреблении.

– А! И вы об этом наслышаны. Собирали ябедников по всему Закавказью. Донимали князя даже в Турции, за Дунаем. Может быть, тем и довели его до смерти. Сенатская комиссия поехала проверять злоупотребления властью военного правителя трех провинций. И знаете, сколько она возбудила дел? Че-ты-ре! Да таких, что закрыть можно было простым соглашением обеих сторон. Кузнеца он какого-то переселил в Чинахчи вместе с семьей, не оформив должным образом договор с прежним владельцем. Остальные три примерно такие же.

Новицкий хотел было развести руки, но обрубок правой лежал, словно прикованный к скатерти.

– Никто не хочет более слышать о князе. Написала его биографию. Коцебу с Аксаковым помогли. Издала на свои деньги, так тираж разошелся менее чем за год.

Новицкий радостно удивился.

– А говорите, что никто слышать не хочет.

– Те, кто воевал, помнят. А те, кто правят, – забыли.

Последнее слово княгиня произнесла так твердо, что в маленькую комнату вдруг хлынула тишина.

– Я перебирала недавно бумаги князя, – продолжила Мадатова, убрав носовой платок и постаравшись взять себя в руки. – Перечитала сотни указов обоих государей о награждении орденами или оружием. Все они начинаются удивительно одинаково: в воздаяние отличной храбрости!.. Дюжина орденов, золотые шпага и сабли, производство – от ротмистра до генерал-лейтенанта. Да и на что же эти все кресты, звезды да эполеты, когда человека уже не помнят?! Вы извините меня, Сергей Александрович, дуру старую, но я все-таки спрошу откровенно: ваши эполеты и ордена – стоят они вашей руки?!

Новицкий ответил не сразу. Но когда он заговорил, голос его звучал вполне убежденно. Софья Александровна поняла, что вопрос этот он часто задавал себе сам и давно понял, как на него надобно отвечать.

– Не чинами и не наградами жизнь наша измеряется. И не из них одних состоит. И единственное воздаяние, на которое человек может рассчитывать, – внутреннее сознание, что жизнь свою он прожил недаром… Жил и делал то, что было ему назначено…

Он сделал паузу, рассеянно взял печенье и начал крошить его в чай. Мадатова молчала, не решаясь его перебить.

– Что же касается князя, то человек он был, в определенном смысле, уникальнейший. Я сам, знаете ли, не робок и видал людей мужественных и даже отчаянных. Но храбрость Валериана Григорьевича была совершенно иного рода… Она была – заразительна. Тем, кто стоял с ним рядом, он передавал свою храбрость, как передается… например, насморк.

Услышав такое сравнение, Софья Александровна вспыхнула.

– Вы все видите в нем только одну машину, инструмент, приспособленный для войны. Вот и Доу, живописец заезжий, выписал его генералом, с полным комплектом лент, орденов…

– Меня провели в Военную галерею, – вставил Новицкий, наклонив голову. – И хотя я знаток небольшой, уверен, что портрет князя – самая большая удача англичанина и его русских помощников.

Но Мадатова его вовсе не слушала.

– А знаете, что мне писал князь с Балкан, из того самого городка, что он удерживал против визиря?

Она вскочила, подбежала к бюро и, приподняв крышку, достала несколько сложенных листов писчей бумаги. Развернула один, другой, пробежала глазами третий.

– Вот! Нашла! Слушайте!.. «Я, слава богу, здоров. Недавно укрепил свою позицию, чтобы артиллерия моя могла достойно встретить противника. Пришлось приказать уничтожить фруктовые большие деревья. Хотя ты знаешь два моих правила: не рубить сады, не разорять бедных. Но нарушил одно, потому что война требовала другого. Если бы ты была здесь и видела, как валили яблони, груши, сливы, то – верно заплакала…»

Она замолчала, села и с вызовом смотрела через стол на Новицкого. А тот внутренним взором представлял генерала Мадатова, каким видел друга в последний раз. И слышал густой голос, летящий над выжженной каменистой равниной:

«Я буду тихий, Новицкий! Совсем тихий! Как мертвый, да?!.»

Потом он заговорил, все так же не поднимая глаз, будто продолжал беседу с самим собой:

– Слова его, Софья Александровна, доказывают, что человек… каждый человек куда сложней, чем мы о нем думаем… Но если бы я был на месте этого Доу, то изобразил бы князя вовсе не генералом, нет. А молодым ротмистром, как я помню его при Батине, когда он атаковал албанскую конницу…

Новицкий зажмурился, чтобы ничто не мешало ему представить эту картину, и даже покрутил головой от удовольствия, заулыбался своим мыслям и памяти.

– Вы только представьте, Софья Александровна, у Мухтар-паши албанского было пять тысяч сабель. А у князя – два эскадрона! И четырех сотен не наберется. И ведь Ланской верил в него. Тоже был командир, знающий толк и в лошадях, и в людях!.. И князь ударил, и сбил албанцев, и гнал их, пока лошади не пристали… Таким бы я его написал, если бы только умел… Вороной бешеный конь, тяжелая сабля над головой и холодный ветер в лицо… Да – конь, сабля и ветер. Все состояние, нажитое им за тридцать лет службы. И – достойное воздаяние его изумительной храбрости!..

Конец

Примечания

1

Фетх-Али-шах (1772–1834) – второй шах династии Каджаров, племянник скопца Аги-Мохаммеда. Правил Ираном с 1797 года до самой смерти.

2

Сарбаз – «головой играющий» – солдат персидской армии.

3

См. роман «Время героев».

4

Меншиков, светлейший князь Александр Сергеевич (1787–1869) – адмирал, генерал-адъютант.

5

Аббас-Мирза (1789–1833) – второй сын фетх-Али-шаха. Командовал войсками Ирана в двух войнах с Россией.

6

Ференги – европеец.

7

См. роман «Черный гусар».

8

Casus belli – повод к войне (лат.)

9

Джамбаз – «душой играющий» – солдат шахской гвардии.

10

Белад – в Дагестане и Чечне предводитель шайки удальцов, живущих разбоем.

11

Ханство на юго-западном побережье Каспийского моря. Столица – город Ленкорань. Принадлежность земель талышей служила причиной ожесточенных пограничных споров между Россией и Ираном.

12

Третья английская Ост-Индская компания образована в 1702 году. Вела торговлю и военные действия с индийскими княжествами и французскими конкурентами. Содержала собственные вооруженные силы.

13

Ольстры – кобуры для седельных пистолетов.

14

Малка, Подкумок – реки Северного Кавказа. Малка – приток Терека. На берегах Подкумка стоит Пятигорск (во времена Мадатова – Горячеводск).

15

См. роман «Время героев».

16

Шахназар Второй – мелик гавара Варанда, одного из пяти армянских княжеств Нагорного Карабаха. Правитель сильный, но крайне жестокий.

17

Теперь озеро Севан.

18

См. роман «Черный гусар».

19

Чухта – платок на подкладке, самый распространенный женский головной убор у горянок.

20

Иса – Иисус.

21

Гюлистанский мирный договор подписан в 1813 году и подытожил результаты русско-иранской войны 1804–1813 годов. По договору Иран признал вхождение в состав Российской империи Дагестана, Грузии, Имеретии, Гурии, Мингрелии и Абхазии. А также ханств – Карабахского, Гянджинского, Шекинского, Ширванского, Дербентского, Кубинского, Бакинского и Талышинского.

22

Реут (Реутт) Иосиф Антонович (1786–1855), воевал на Кавказе с 1803 по 1836 год. В 1841 году произведен в генерал-лейтенанты. Член Совета Главного Управления Кавказским краем.

23

Сильная турецкая крепость, взятая генералом Котляревским в декабре 1811 года. Наши потери – 30 человек убитыми и ранеными.

24

Клюки фон Клюгенау, Франц Карлович (1796–1851). В начале карьеры служил в австрийской армии, но с 1818 года уже на Кавказе, где воевал по 1845 год. За заслуги произведен в генерал-лейтенанты. Автор любопытнейших мемуаров.

25

См. роман «Кавказская слава».

26

Мир Хасан – владетель Талышинского ханства. Весной 1826 года, поссорившись с генералом Ильинским, бежал в Иран.

27

Давыдов Денис Васильевич (1784–1839) – генерал-лейтенант, поэт и военный писатель; двоюродный брат А. П. Ермолова.

28

Дефиле – узкий проход.

29

Прозвище А. П. Ермолова, бытовавшее среди солдат Кавказского корпуса.

30

Избиение шприцрутенами. Обычное наказание в русской армии того времени. В британской армии провинившегося рядового хлестали плеткой.

31

Песня, сочиненная унтер-офицером Орловым в августе 1826 года.

32

Так точно! (Нем.)

33

Ах, вот как?

34

Барбеты – фундаменты для орудий, установленных в укреплениях; чаще всего земляные.

35

См. роман «Кавказская слава».

36

Закревский, граф Арсений Андреевич (1783–1865). Генерал-адъютант. С 1823 по 1828 год генерал-губернатор Финляндии. Адресат многих писем А. П. Ермолова.

37

Ремни, на которых кавалеристы вешали карабины.

38

Шабельский, Иван Петрович (1796–1874) – генерал от кавалерии.

39

См. роман «Кавказская слава».

40

См. роман «Кавказская слава».

41

Здравствуйте, Серж! Вы, мой друг? (Англ.)

42

Честность – лучшая политика (англ.).

43

Скимитар, ятаган – разновидности восточного клинкового оружия.

44

Гонт – деревянный кровельный материал.

45

Купреянов, Павел Яковлевич (1789–1874) – генерал от инфантерии. Участвовал в турецкой, польской и венгерской кампаниях.

46

Некрасовцы – потомки казаков, которые ушли с Дона после поражения восстания Кондратия Булавина.

47

Горжа – вход в укрепление; располагался в тыловой его части.

48

Унтер-штаб – нестроевая часть воинского лагеря.

49

Вадбольский, князь Иван Михайлович (1781–1861) – генерал-лейтенант. Участвовал в наполеоновских войнах, после был переведен на Кавказ.

50

Вольховский, Владимир Дмитриевич (1798–1841) – генерал-майор. Лицеист первого выпуска.

51

Остен-Сакен, барон Дмитрий Ерофеевич (1780–1881) – генерал-адъютант, генерал от кавалерии, член Государственного совета. Участвовал в наполеоновских войнах, кампаниях персидской, турецкой, польской, венгерской, Крымской войне.

52

См. роман «Черный гусар».

53

Глас народа – глас божий (лат.).

54

Сражение при Курт-тепе – неудачная попытка турок деблокировать осажденную Варну.

55

Мешок, который возили за седельной лукой.

56

См. роман «Время героев».

57

См. роман «Кавказская слава».

58

Дибич-Забалканский, граф Иван Иванович (1785–1831) – генерал-фельдмаршал. Участвовал в наполеоновских войнах, кампании турецкой и польской.

59

Красовский, Афанасий Иванович (1780–1843) – генерал-адъютант, генерал от инфантерии. Участвовал в наполеоновских войнах, двух турецких кампаниях, персидской, польской.

60

Пален, граф Петр Петрович (1778–1864) – генерал-адъютант, генерал от кавалерии. Участвовал в наполеоновских войнах, кампаниях персидской, турецкой, польской.

61

См. роман «Черный гусар».

62

История Александрийского гусарского полка так и не была до сих пор написана, к глубокому сожалению автора.

63

Подбородочный ремень кивера.

64

В 1832 году в Египет отправили экспедиционный корпус под командованием Николая Николаевича Муравьева. Цель – помочь турецкому султану в борьбе с восставшим пашой Мегмет-Али.

65

Ваш муж – храбрец, я бы отправился к нему, но у меня нет экипажа (фр.).

Content

Владимир Соболь
Воздаяние храбрости

Часть первая

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Часть вторая

Глава четвертая

Глава пятая

Глава пятая

Глава шестая

Часть третья

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Эпилог

Примечания