Лев Шильник

Черные дыры российской истории

Черная дыра — область пространства-времени, из которой ничто, даже свет, не может выбраться наружу.

Стивен Хокинг

Предисловие

Время от времени приходится слышать, что процесс возникновения и оформления исторических мифов есть нечто потаенное и трансцендентное, всецело находящееся в руце Божией. Рискуя навлечь на себя громы и молнии отечественного пассионарного клира, внезапно ощутившего себя на коне, мы тем не менее вынуждены скорбно констатировать, что сие лихое утверждение весьма и весьма далеко от истины. Иногда ситуация один в один напоминает блистательный эпизод из популярного романа Михаила Булгакова:

«— Ну, конечно, это не сумма, — снисходительно сказал Воланд своему гостю, — хотя, впрочем, и она, собственно говоря, вам не нужна. Вы когда умрете?

Тут уж буфетчик возмутился.

— Это никому не известно и никого не касается, — ответил он.

— Ну да, неизвестно, — послышался все тот же дрянной голос из кабинета, — подумаешь, бином Ньютона! Умрет он через девять месяцев, в феврале будущего года, от рака печени в клинике Первого МГУ, в четвертой палате.

Буфетчик стал желт лицом».

Точно так же рождение историософского мифа. Здесь нет ничего потаенного — это сплошь и рядом кристаллизация доисторической басни усилиями потомков в длинном ряду поколений. Когда нехорошие древляне (одно из славянских племен) жестоко убили доверчивого князя Игоря, его верная жена Ольга придумала хитрый ход. Явившись к непокорным древлянам и лицемерно посетовав на неумеренные аппетиты мужа, коварная киевская княгиня потребовала совершенно несерьезную дань — пару птиц из-под застрехи каждой избы. Просимое было доставлено ей немедленно. По распоряжению Ольги к лапкам несчастных птичек привязали горящую паклю и отпустили их на волю. Обезумевшие от огня пернатые ринулись к родным гнездам и спалили поселок дотла. И хотя с тех пор тысячу раз было говорено, что птицы с огнем на лапах не летят в гнездо (закоренелые скептики даже проверяли этот тезис на практике), красивая легенда о страшной мести княгини Ольги до сих пор исправно кочует по страницам учебников.

Одним словом, многое известно, уважаемые читатели, а кое-что известно даже очень неплохо, и совсем не обязательно быть булгаковским Коровьевым, чтобы без особого труда разделать под орех пару-тройку курьезных исторических анекдотов. Рождение мифа как такового большого удивления не вызывает, поскольку изящная басня всегда значительно привлекательнее утомительного жонглирования датами и именами. Яркая и броская легенда почти наверняка даст сто очков вперед сухому и недоверчиво-взыскательному источниковедению. Замечательный ученый М. И. Стеблин-Каменский определял миф как «повествование, которое там, где оно возникало и бытовало, принималось за правду, как бы оно ни было неправдоподобно». Разумеется, он имел в виду прежде всего классическое мифотворчество, неотвратимо и неизбежно возникавшее у всех без исключения народов на определенном этапе их социально-исторического развития. Однако современное мифопродуцирование странным образом подчиняется в точности тем же самым законам. Всевозможная летающая посуда, телепатия вкупе с ясновидением, допотопные чудища, скрывающиеся в глубинах морей или таежной глуши, сегодня у всех на слуху, а исторические мифы, плодящиеся как грибы после дождя, достойно пополняют сей внушительный список.

Думается, что всему виной своеобразный дефект логического чувства, сидящий у нас в печенках. Законы формальной логики откровенно пасуют перед сочной метафорой. Поэтому Иван Сусанин будет по-прежнему топить проклятых поляков в болоте, Михаил Илларионович Кутузов с блеском выиграет Бородинское сражение, которое он на самом деле вчистую проиграл, бестолковые жители Трои втащат в город дурацкого деревянного коня, а Моисей станет сорок лет таскать по совершенно незначительной пустыне свой богоизбранный народ единственно с тем, чтобы выдавить из каждого его представителя раба по капле. По всей видимости, так устроен этот кривой мир: неубедительный, но живой образ легко подминает под себя безупречные построения скептиков. Поверить гармонию алгеброй, к сожалению (или к счастью), пока никому еще не удалось.

Гораздо интереснее другое — поразительная живучесть исторических мифов. Казалось бы, продвинутые специалисты давным-давно разобрали по косточкам худосочную легенду и вынесли окончательный вердикт. Тишь, гладь и божья благодать. Штанов нет, и граждане довольные расходятся по домам. Но не тут-то было! Стоит только профессионалу прикоснуться к проблеме хотя бы кончиком пальца, как миф немедленно обретает второе дыхание. Отныне можно громоздить нелепость на нелепость без зазрения совести, поскольку глупая формальная логика публику ничуть не занимает. В свое время Ильф с Петровым блестяще спародировали рождение легенды из ничего:

«Старый кара-калпак Ухум Бухеев рассказал мне эту легенду, овеянную дыханием веков. Двести тысяч четыреста восемьдесят пять лун тому назад молодая, быстроногая, как джейран (горный баран), жена хана красавица Сумбурун горячо полюбила молодого нукера Ай-Булака. Велико было горе старого хана, когда он узнал об измене горячо любимой жены. Старик двенадцать лун возносил молитвы, а потом со слезами на глазах запечатал красавицу в бочку и, привязав к ней слиток чистого золота весом в семь джассын (18 кило), бросил драгоценную ношу в горное озеро. С тех пор озеро и получило свое имя Иссык-Куль, что значит „Сердце красавицы склонно к измене“».

А теперь скажите, положа руку на сердце: чем эта байка так уж сильно отличается от летописного рассказа об ужасной мести княгини Ольги? Интеллектуалы, конечно, понимающе усмехнутся, но мы готовы побиться об заклад, что большинству слушателей сия немудрящая сказка придется куда больше по душе, чем сухой научный экскурс в подлинную этимологию гидронима «Иссык-Куль». Почему так происходит, мы не знаем. Пусть в этом разбираются психологи, им, в конце концов, за это деньги платят.

Русь изначальная

Так называется увлекательная книжка русского советского писателя Валентина Дмитриевича Иванова (1902–1975), в которой описываются «дела давно минувших дней, преданья старины глубокой». В нашем случае, слова великого поэта следует понимать буквально, ибо в романе В. Д. Иванова предпринята попытка беллетристической реконструкции ранней истории славян. Хронологические рамки своего повествования автор отчетливо не обозначил, но по некоторым признакам можно догадаться, что речь идет о VI–VII веках после Рождества Христова, когда поднепровские славяне жили еще родовым строем и ни сном ни духом не помышляли о создании собственного государства. При этом боевая подготовка славянских дружин не оставляла желать лучшего: если верить Иванову, то русичи бесперечь тревожили рубежи могучей Византии и вполне успешно противостояли Хазарскому каганату, который в то время был безусловным гегемоном в Северном Причерноморье.

Мы не знаем, на какие источники опирался В. Д. Иванов, но в хрониках имеются отдельные глухие упоминания о воинственных северных варварах. Например, в 1901 году в церковный музей грузинского экзархата поступил пергаментный манускрипт 1042 года об осаде Царьграда русскими в 626 году. В ветхозаветной книге пророка Иезекииля (VI–VII веков до н. э.) упоминается загадочная «страна Рош», которую некоторые ученые идентифицируют со славянскими племенными объединениями в низовьях Днепра. А вот академик Б. А. Рыбаков был убежден, что славяне как минимум дважды подступали к стадии формирования государственности — в VI–IV веках до Рождества Христова и в III–IV веках после. Наш соотечественник, выдающийся ученый-энциклопедист Михаил Васильевич Ломоносов, полагал, что Рюрик, основатель первой русской династии, царствовавшей на Руси до самого конца XVI столетия, происходил из рода римского императора Августа. Многие наверняка слышали о так называемой «Велесовой книге», в которой подробно описана древняя история славян. В последнее время сие крайне сомнительное сочинение охотно поднимается на щит некоторыми историками: дескать, давным-давно пора отрешиться от навязших в зубах мифов о сравнительно позднем начале государственности на Руси и повнимательнее присмотреться к деревянным дощечкам с руническими письменами. К сожалению, адепты славянских древностей очень часто забывают о том, что появление «Велесовой книги» самым непосредственным образом связано с именем Александра Ивановича Сулакадзева (1771–1832), собирателя древних рукописей, мистика и поклонника графа Калиостро. Отделить подлинники от фальсификатов в его богатейшем собрании не представляется никакой возможности, поскольку хозяин с самым серьезным выражением лица демонстрировал гостям камень, на котором отдыхал Дмитрий Донской после Куликовской битвы. Если же наивный гость по простоте душевной желал получить более весомые доказательства, А. И. Сулакадзев обижался смертельно: «Помилуйте, сударь, я честный человек и не стану вас обманывать!» Кроме того, он увлекался воздухоплаванием и вообще наукой и техникой, хотя и не получил систематического образования. Между прочим, нашумевшая история с рязанским подъячим Крякутным, якобы взмывшем в небо за полсотни лет до братьев Монгольфье на пузыре, надутом «поганым и вонючим дымом», тоже его милая шутка.

Не лишним будет заметить, что подлинник «Велесовой книги» так и не был никогда представлен на суд ученого сообщества, равно как и единственный экземпляр «Слова о полку Игореве», сгоревший, как известно, в московском пожаре 1812 года. При всем при этом отношение филологов и фольклористов к этим двум крайне сомнительным памятникам диаметрально противоположное. «Велесова книга» объявлена официальной исторической наукой фальсификатом, а вот на «Слово о полку…» чуть ли не молятся. Налицо политика двойных стандартов в чистом виде. Да что там доисторические дощечки с рунами! Некоторые исследователи запросто оперируют документами вроде «Сказания о Словене и Русе и граде Словенске», где датой основания легендарного Словенска значится 2409 год до Рождества Христова. Комментировать этот бред у нас нет никакого желания, точно так же, как туманные предания о Гостомысле (легендарном предводителе новгородских словен в первой половине IX века) или измышления современных историков о мифической Гиперборее.

Перейдем к более или менее достоверной истории государства Российского.

Начать наш рассказ имеет смысл с Крещения Земли Русской, которое состоялось, как нас уверяют, в конце X века. Во всяком случае, Русская Православная Церковь совершенно солидарна с мнением историков и поэтому в 1988 году с великой помпой отметила тысячелетие Крещения Руси. Сие эпохальное событие пришлось на годы правления Владимира Святого (Владимира Красное Солнышко). Однако даже самое поверхностное знакомство с русским летописанием заставляет усомниться в точности этой даты. Летописи сообщают, что почти за сорок лет до канонической даты христианизации Руси княгиня Ольга приняла крещение по византийскому обряду в Константинополе (источники называют даже точную дату — 957 год). Именно в этом году киевская княгиня прибыла с официальным визитом ко двору византийского императора, который, очаровавшись прекрасной варваркой, тут же предложил ей руку и сердце. Но хитрую Ольгу на мякине было не провести. Справедливо заподозрив в гладких речах греческих умников далеко идущий политический расчет, ушлая княгиня моментально отыграла назад. Ход ее рассуждений был безупречен: поскольку император отныне является ее крестным отцом, а она, соответственно, его крестной дочерью, то поднимать вопрос о брачном союзе как-то даже и неприлично. Устыдившись, император отступил. Ольга вернулась в Киев и стала насаждать новую веру среди своих подданных. История умалчивает, насколько велики были ее успехи на миссионерском поприще. И хотя в летописях имеются глухие упоминания о том, что церковь Святого Ильи в Киеве была отстроена еще до 955 года (ее принадлежность константинопольской патриархии до сих пор не доказана), факт остается фактом: сын Ольги, великий и ужасный князь Святослав, ходивший походами на хазар и на вятичей и преизрядно пощипавший византийские владения на Дунае, не принял заморской веры. Да и сын его, князь Владимир Красное Солнышко, очень долго оставался вполне равнодушным к блеску греческого богослужения.

Имея стратегической целью консолидацию славянских земель, он прекрасно понимал, что такая задача не может быть решена без общепонятной национальной идеи. Вряд ли стоит напоминать, что в ту далекую эпоху цементирующим составом для разношерстного населения огромной страны, раскинувшейся от Балтийского до Черного моря, могла быть только конфессиональная общность. Первоначально была сделана попытка отстроить государственную религию на основе традиционных верований. Археологи раскопали под Киевом грандиозное языческое капище, которое исправно функционировало на протяжении многих лет. И только потом, когда Владимир понял, что побитый молью языческий пантеон не в состоянии обеспечить должного единения, был сделан решительный разворот на сто восемьдесят градусов. Только тогда и потянулись ко двору великого киевского князя посланцы, исповедующие разные веры: мусульмане, «немцы из Рима», евреи и греки. Что было дальше, помнит любой прилежный ученик средней школы. Владимир Святой, подробно расспросив высоких гостей относительно особенностей их вероучения, остановился на христианстве православного толка. И хотя сия душещипательная история, подробно изложенная в «Повести временных лет» — основе основ отечественного летописания, считается вполне легендарной (что с готовностью признают даже официальные историки), резюме остается без изменений: Киевская Русь приняла христианскую веру по греческому образцу. Опережая события, скажем сразу и без обиняков: византийский извод христианства на Руси вызывает очень серьезные сомнения. Но прежде чем с головой погрузиться в конфессиональные головоломки призвания разномастных попов, не помешает вернуться на несколько десятилетий назад и поговорить о крещении княгини Ольги.

Как мы помним, в 957 году византийский император Константин VII Багрянородный с почетом принимал киевскую княгиню Ольгу. Сомневаться в историчности этого события не приходится, поскольку существует официальное описание приема Ольги при дворе византийского императора, составленное не кем иным, как самим императором Константином. Можно в пух и прах разругать русское летописание (а оснований к тому имеется немало), но проигнорировать столь авторитетное мнение мы просто не вправе. Так вот, император Константин черным по белому пишет, что стать крестным отцом княгини, пришедшей с севера, он не мог ни в коем случае. Причина этого казуса лежит на поверхности. Она настолько элементарна, что попусту ломать копья и ломиться в открытую дверь просто смешно. Оказывается, что на момент прибытия ко двору Константина Ольга уже была христианкой. Более того — в ее свите находился духовник великой княгини! Поэтому несостоявшееся бракосочетание объясняется, вероятнее всего, предельно просто: император был давно и прочно женат и при всем желании не мог предложить руку и сердце гиперборейской красавице.

Не верить императору Константину глупо. В описываемую эпоху Византия переживала далеко не лучшие времена, и событие такого масштаба, как приобщение к истинной вере северных варваров, бесперечь тревоживших рубежи империи, просто не могло остаться без комментариев. Обращение в истинную веру вчерашних недругов — это, без дураков, событие эпохальное, и о таком феноменальном внешнеполитическом успехе следовало бы кричать на всю ивановскую. Но хронисты молчат как партизаны и только скупо цедят сквозь зубы, что Ольга приехала в Царьград уже крещеной.

Но если дело действительно обстояло так, и русская княгиня уже давно была крещена, то возникает закономерный вопрос: а кто ее крестил? И почему, собственно говоря, мы решили, что крещение было совершено по византийскому обряду? Между прочим, не лишним будет заметить, что христианская вера в описываемое время представляла собой пока еще достаточно монолитное образование. Раскол некогда единой церкви, сопровождавшийся взаимным анафемствованием, произойдет только через столетие — в 1054 году, а в середине X века отношения римских понтификов и константинопольских патриархов если и не были райской идиллией, то по крайней мере допускали корректное сосуществование. Сказанное, конечно, не означает, что западная и восточная церковь души не чаяли друг в друге. Противостояние нарастало исподволь, пока не увенчалось окончательным и бесповоротным размежеванием в середине XI столетия.

История великой схизмы — предмет отдельного разговора. Нас же сейчас занимают вещи более прозаические. Итак: какие мы имеем основания предполагать, что Ольга могла обратиться в христианскую веру за тридцать лет до официального крещения Руси? К сожалению, в нашем распоряжении имеются только косвенные аргументы. О храме Святого Ильи, поставленном в Киеве в незапамятные времена, мы уже упоминали. А вот еще одно весьма любопытное летописное свидетельство: оказывается, в 959 году (если верить западноевропейским хроникам) послы Ольги прибыли ко двору германского императора Оттона с просьбой направить на Русь епископа и священников. Бивших челом послов приняли со всей душой, и в самое ближайшее время рукоположенный в епископы Руси монах монастыря в Трире Адальберт убыл в стольный град Киев. Справедливости ради стоит сказать, что миссия святого отца не увенчалась успехом: буквально через год он был вынужден покинуть русские пределы и вернуться восвояси. История, что и говорить, темная. Сторонники византийского Крещения Земли Русской усматривают в этом оборвавшемся на полпути вояже дополнительный аргумент в свою пользу, толкуя о неприятии приверженцами «древлего благочестия» папежского гостя. Версия, надо сказать, более чем сомнительная.

Мы уже не раз говорили о том, что в X веке противостояние западного и восточного христианства переживало, если можно так выразиться, внутриутробный период. Того накала страстей, который впоследствии обуял сторонников истинного православия, не было и в помине. Вспомните «Тараса Бульбу»: настоящий казак, от души хвативший горилки, не делал разницы между «клятым латынцем» и «поганым татарином» — всю эту публику надлежало безжалостно «мочить в сортире». Окончательный разрыв между Русской Православной Церковью и западным христианством произошел не ранее второй половины XV века, когда в 1439 году Московское государство заявило о своем решительном неприятии так называемой Флорентийской унии. Здесь не место подробно разбирать этот вопрос; скажем только, что в 1448 году Собор русского православного духовенства по прямому предложению Василия II Темного избрал митрополитом епископа Рязанского и Муромского Иону, разумеется, без санкции константинопольского патриарха. Тем самым греческое православие тоже оказалось в оппозиции к русской церкви, и московские государи, разорвав все отношения с другими православными церквами, отныне не уставали клеймить константинопольских патриархов за латынство. Своя версия православия была провозглашена единственно верной, а разрыв, таким образом, произошел не только с католицизмом, но и с Византией и всем европейским православием.

В X веке, повторяем, до этого было очень далеко. Поэтому отъезд Адальберта из Киева ни в коем случае не может быть истолкован как результат непримиримых противоречий между восточной и западной церквями. Вполне вероятно, что он мог покинуть Киев по причинам, так сказать, организационного порядка. Историк М. Д. Приселков в свое время полагал, что Адальберт был направлен на Русь с ограниченными полномочиями, поэтому стороны просто не сошлись во мнениях. Миссия немецкого монаха предполагала организацию русской церкви в форме обыкновенной епархии с подчинением германскому духовенству. Ольга же легко могла потребовать для киевской церкви статуса диоцеза, т. е. самостоятельной единицы под руководством автономного епископа или митрополита. По крайней мере именно такой путь избрали правители Польши и Чехии, принявшие христианство от Рима, и в конце концов добились своего. Поэтому нам представляется, что спешный отъезд Адальберта объяснялся на тот момент вполне прозаическими причинами и только впоследствии был истолкован как неприятие Киевом римского варианта. Между прочим, вся эта запутанная история — дополнительный аргумент в пользу того, что «Повесть временных лет», переполненная яростными выпадами в адрес «папистов», приобрела окончательную редакцию не ранее XVI века, когда размежевание восточной и западной церквей стало свершившимся фактом.

Давайте оставим в покое Ольгу с ее невразумительным крещением и обратимся к событиям, имевшим место без малого за сто лет до начала ее княжения. Мы имеем в виду предысторию христианизации Руси, которая крепко-накрепко связана с деятельностью двух братьев-просветителей — Кирилла и Мефодия. Именно они составили новую азбуку — «кириллицу», которая пришла на смену древнему славянскому письму (так называемым «чертам» и «резам» — примитивной рунической азбуке), и перевели на славянский язык Священное писание и богослужебные книги. Из отечественных летописных источников можно понять, что братья проповедовали в духе восточной церкви и были ее представителями. Традиционно их принято именовать «православными византийского обряда». Присмотримся к их миссионерской деятельности повнимательнее.

Тот факт, что братья были славянами по происхождению, сомнению не подлежит. Они действительно родились в македонском городе Солуни (современный греческий Салоники), но из этого никоим образом не следует, что они были адептами патриаршества. Между прочим, самое главное их изобретение — знаменитую «кириллицу» — следовало бы именовать «константиницей», потому что брат Мефодия звался на самом деле Константином, а монашеское имя Кирилл получил много лет спустя, когда незадолго до смерти ушел в монастырь. Но это так, к слову.

Дальше начинается самое интересное. Братья долгое время жили в Константинополе, где были даже не священниками, а самыми обыкновенными учеными книжниками-мирянами. Затем в их судьбе наступил решительный перелом. Моравский князь Ростислав в 862 году прибыл ко двору византийского императора Михаила и заявил, что вверенная ему Моравия отринула язычество и хочет обратиться к истинной вере. Посему он бьет челом императору, чтобы тот направил в моравские земли учителей, которые вели бы проповедь на славянском языке.

Просьба без ответа не осталась. Император повелел — и братья Константин и Мефодий, составив новую азбуку, прибыли в Моравию и более трех лет проповедовали там христианство, распространяя Священное писание, начертанное упомянутой «кириллицей». Справедливости ради следует сказать, что у специалистов нет единого мнения относительно того, кто именно является автором этой азбуки. Дело в том, что от братьев остались два алфавита — «кириллица» и «глаголица». Многие исследователи считают Константина (в монашестве Кирилла) создателем глаголической азбуки, а вот изобретение «кириллицы» приписывается болгарскому ученику Мефодия и датируется концом IX века. Предполагается, что «кириллица» была составлена на основе греческого алфавита с использованием некоторых дополнительных знаков для передачи звуков, которых нет в греческом языке. Что касается глаголического алфавита, то его происхождение покрыто мраком. Высказывалось мнение, что он произошел от греческой скорописи.

Как бы там ни было, но эти азбучные тонкости прямого отношения к теме нашего разговора не имеют. Гораздо важнее другое. Едва приступив к славянской проповеди в Моравии, братья были вынуждены оперативно свернуть дела и в срочном порядке ехать в Рим по требованию понтифика Николая. Последнего возмутило, что они в своей миссионерской деятельности пользуются не латынью, а славянским языком. В связи с этим возникает естественный вопрос: если братья подлежали юрисдикции константинопольского патриарха, то с какой стати римская церковь суется не в свое дело? Константину с Мефодием следовало просто-напросто проигнорировать вздорное требование. Но ничего подобного! Братья отнеслись к высочайшей просьбе вполне серьезно и выехали в Рим, попутно захватив с собой откопанные ими в Херсонесе мощи святого Климента. Самое любопытное заключается в том, что они не сочли необходимым поставить в известность константинопольского патриарха о таком пустяке. И последний штришок: византийское богослужение тоже велось исключительно на греческом, а национальные языки в ту пору были под запретом. Но патриарху и в голову не пришло поставить лыко в строку землякам-просветителям. Так кто же все-таки был начальником наших братьев?

В Рим Константин с Мефодием прибыли в 869 году. Пока они были в дороге, понтифик Николай благополучно отдал Богу душу, а сменивший его новый понтифик, Адриан II, не только не устроил братьям разноса за неподобающее поведение, а напротив, принял их весьма ласково и рукоположил в сан священников. Сохранилось письмо папы моравским князьям, где в частности говорится: «Мы же, втройне испытав радость, положили послать сына нашего Мефодия, рукоположив его и с учениками, в Ваши земли, дабы учили они Вас, как Вы просили, переложив Писание на Ваш язык, и совершали бы полные обряды церковные, и святую литургию, сиречь службу Божью, и крещение, начатое Божьей милостью философом Константином» (цитируется по книге А. А. Бушкова «Россия, которой не было»). Создается впечатление, что Константин с Мефодием, отправляясь в Моравию, ни секунды не сомневались в том, что эти земли относятся к римскому канону, а потому и вели себя соответственно. Между прочим, вышеупомянутые мощи святого Климента, найденные в Херсонесе, они передали отнюдь не в Константинополь, а отвезли в Рим. Для полноты картины остается добавить, что через некоторое время папа сделал Константина епископом, а для Мефодия специально восстановил Сремскую митрополию…

Что же мы имеем в сухом остатке? Невооруженным глазом видно, что в землях западных славян с благословения Папы Римского и трудами его миссионеров идет полным ходом распространение христианства апостольского (т. е. римского) канона. Вполне естественно предположить, что бурная деятельность Константина и Мефодия не ограничивалась исключительно Чехией и Моравией (в конце концов, мы до сих пор пользуемся кириллической азбукой, как и некоторые прочие братья-славяне). Таким образом, возведение христианских храмов в Киеве в годы правления Ольги не представляет из себя ничего из ряда вон выходящего, равно как и обращение самой киевской княгини к христианству западного образца. Остается только ответить на простой вопрос: нет ли в нашем распоряжении аргументов (пусть даже косвенных), которые бы свидетельствовали в пользу принятия ею христианства римского толка? Такие доказательства есть.

Сразу следует оговориться: мы ни в коем случае не настаиваем на западном изводе христианства на Руси, тем более что существует огромное количество исследований, посвященных греческим корням русского православия. Безапелляционность и твердокаменность вообще никогда и никого до добра не доводили. Но эта формула имеет и обратную силу. Сторонники Крещения Руси по византийскому обряду тоже нередко грешат однобокостью, когда настаивают на своей версии как истине в последней инстанции, сплошь и рядом выплескивая вместе с водой ребенка. Поэтому хотя бы справедливости ради следует привести доказательства в пользу латинского происхождения русской религии, которых (и это весьма симптоматично) при ближайшем рассмотрении оказывается более чем достаточно.

Начнем с того, что календарь — основа богослужения — у нас в ту далекую эпоху был латинский, а вовсе не греческий. В наши дни новый год принято считать с января. Но это позднейшее нововведение, получившее права гражданства только при Петре Великом (с 1700 года). До знаменитого петровского указа год, в полном соответствии с византийской традицией, отсчитывали с сентября, а еще раньше — с марта, как и было принято в то время на западе. Из-за этого работать с русскими летописями часто бывает очень трудно, так как сплошь и рядом неизвестно, как именно считал время летописец. Приходится постоянно иметь в виду, по какому стилю в данном конкретном случае идет датировка — мартовскому или сентябрьскому. Проще пояснить эту неразбериху на примере. Византийцы, как мы уже сказали, считали начало года по сентябрю. Предположим, речь идет о 5600 годе, тогда в августе это еще 5599 год. Если отечественный хронист (считающий год по марту) работает с византийскими документами, то новый 5600 год он начнет со следующего марта, тогда как на самом деле, по нормальному — мартовскому — стилю, август 5599 года есть уже 5600 год.

Но не будем утомлять читателя арифметической путаницей, а скажем только одно: можно считать надежно установленным тот факт, что отсчет начала года вели в Киевской Руси по марту, о чем в частности говорят и латинские названия наших месяцев (в Византии они были совсем другими). Сентябрь, октябрь, ноябрь и декабрь — это седьмой, восьмой, девятый и десятый месяцы, так что одиннадцатый приходится на январь, а двенадцатый — на февраль. Таким образом, отсчет нового года начинается с первого марта. Имеется и еще одна косвенная улика, свидетельствующая о римском происхождении нашего календаря. Значительная часть астрономических датировок солнечных и лунных затмений, упоминающихся в русских летописях, согласуется с современными расчетами только в том случае, если мы будем считать летописный год не по-византийски (т. е. с первого сентября), а с первого марта, как это было принято в Риме.

Пойдем дальше. Само собой разумеется, что если бы христианская вера пришла на Русь из Византии, то большая часть терминов, относящихся к церковному культу и вопросам богослужения, неизбежно имела бы греческое происхождение. Но на практике мы видим принципиально иную картину, поскольку наш церковный словарь буквально переполнен латинизмами. Впрочем, судите сами. Ниже приводится раскавыченная цитата из работы С. И. Валянского и Д. В. Калюжного «Другая история Руси» в сопровождении наших комментариев.

1. Почему русское слово «церковь» созвучно латинскому cyrica (круг верующих), а не греческому «эклесия», откуда, между прочим, происходит французское eglise? Правда, М. Фасмер в «Этимологическом словаре русского языка» полагает заимствование через народнолатинское cyrica неприемлемым и считает более обоснованным происхождение из готского или древневерхненемецкого. Так или иначе, но и у авторитетнейшего Фасмера о греческой этимологии слова «церковь» нет ни звука.

2. Почему русское слово «крест» восходит к латинскому crucifixus (распятие) и не имеет ничего общего с греческим «ставрос»?

3. Почему русские священники в летописях всегда называются попами (древнерусское «попъ»), тогда как в Византии клирики испокон веков звались иереями? По мнению авторов «Другой истории Руси», русское «поп» является искажением слова «папа», тем более что по-английски Папа Римский и сегодня называется pope. Фасмер, разумеется, не столь категоричен и усматривает аналоги в готском и древневерхненемецком, но о греческом происхождении слова «поп» не говорит ничего.

4. Почему русское слово «пост» (старославянское «постъ») того же корня, что и немецкое fasten, тогда как по-гречески пост называется совсем иначе — «нестейя»?

5. Почему русское слово «алтарь» восходит к латинскому altare (от altus — высокий), а вовсе не к греческому «бомос»?

6. Почему в церковнославянском вместо слова «уксус» регулярно употребляется слово «оцет», происходящее, вне всякого сомнения, от латинского acetum, тогда как по-гречески уксус звучит как «оксос», то есть почти как сегодня по-русски?

7. Почему язычник испокон веку назывался на Руси поганином (от латинского paganus — сельский, языческий), тогда как по-гречески язычник именуется совсем по-другому — «этникос»?

8. Почему вино, употребляемое при причащении, происходит от латинского vinum, а не от греческого «ойнос»?

9. Почему, наконец, само слово «вера» восходит к латинскому verus (истинный, правдивый), но не имеет ничего общего с греческим словом «докса»?

Разумеется, этот длинный список (при желании его совсем нетрудно расширить) еще не дает оснований для однозначного утверждения, что Киевская Русь получила крещение от Ватикана. Но, во всяком случае, он заставляет задуматься и не отвергать с ходу непривычных версий, которые только на первый взгляд представляются откровенной ересью.

Между прочим, любопытные вещи открываются в отечественной версии Священного писания, которое, как утверждают дипломированные историки, было переведено на русский язык с греческого. Даже при самом поверхностном прочтении вы без труда обнаружите в русском переводе Третью Книгу Ездры, которой нет ни в греческом варианте Библии (так называемой Септуагинте), ни в еврейском, но которая спокойно присутствует в Вульгате (Библии на латыни). На наш непросвещенный взгляд, двух мнений тут быть не может: первые переводы Библии на старославянский язык были сделаны именно с Вульгаты, то есть Библии римского канона. Канонической всегда считалась только Первая Книга Ездры, Вторая существует лишь на греческом, а вот Третья — исключительно на латыни. Выводы, уважаемый читатель, делайте сами.

Можно привести еще один косвенный аргумент в пользу римской основы нашей веры. Если бы Русь была крещена по византийскому обряду, то наши князья с самого начала просто обязаны были бы носить имена греческих святых. В реальности ничего подобного мы не видим. В ранней истории Киевской Руси мы натыкаемся исключительно на славянские имена — косяком идут Владимиры, Святославы, Ярославы, Изяславы, Всеволоды и так далее. Но ведь славянских имен нет в греческих святцах! В русских летописях даже Владимир и Ольга — первокрестители Руси — не называются своими крестильными именами. А вот в униатских славянских государствах, принявших крещение от Рима, дело как раз обстояло в точности так, поскольку западная традиция не настаивала на перемене имени. С. И. Валянский и Д. В. Калюжный совершенно справедливо отмечают, что последний великий князь со славянским именем (Ярослав III Ярославич) родился вскоре после падения Латинской империи (государства, возникшего на территории Византии после взятия крестоносцами Константинополя в 1204 году). Исконные славянские имена, словно по мановению волшебной палочки, канули в небытие, а их место заняли имена греческие. «После трех киевских и владимирских Святославов, четырех Изяславов, трех Мстиславов, четырех Владимиров, трех Всеволодов и так далее мы видим с этого времени и до перенесения столицы в Петербург (и начала в нем новой русской культуры) пятерых Василиев, пятерых Иванов (Иоаннов), пятерых Дмитриев, двух Федоров, да и остальные одиночки оказываются с греческими именами, свойственными тому самому периоду». Авторы объясняют это своего рода культурологическим сломом: западноевропейское влияние сошло на нет, что не в последнюю очередь было вызвано падением Латинской феодальной империи в греко-славянском мире. В скобках заметим, что желающие более подробно ознакомиться с весьма любопытной историей Латинской империи и семейными связями русских князей могут обратиться к нашей первой книжке «А был ли мальчик?».

Возвращаясь к истории крещения Ольги, поинтересуемся, не имеется ли в каких-нибудь западноевропейских источниках информации, работающей на нашу еретическую гипотезу о римском изводе русского христианства? Очень долго искать не придется. В хронике францисканского монаха Адемара (XII век) читаем: «У императора Оттона III было два достопочтеннейших епископа: святой Адальберт и святой Брун. Брун смиренно отходит в провинцию Венгрию. Он обратил к вере провинцию Венгрию и другую, которая называется Russia. Когда он простерся до печенегов и начал проповедовать им Христа, то пострадал от них, как пострадал и святой Адальберт. Тело его русский народ выкупил за дорогую цену. И построили в Руссии монастырь его имени. Спустя же немного времени пришел в Руссию какой-то епископ греческий и заставил их принять обычай греческий». Любопытно, а что говорят современные отечественные историки по поводу этого пассажа? Миссию Бруна к печенегам российская историография худо-бедно признает, а вот все остальное — отрицает начисто. Аргументация убийственная: «летописец заблуждается». Ясное дело — из двадцать первого века оно как-то виднее…

Еще раз подчеркнем: мы не считаем безусловно доказанной версию о крещении Руси по римскому обряду. Но в той же самой мере это относится и к ортодоксальной концепции принятия христианства византийского образца. Ничего не утверждая наверняка, мы призываем историков к элементарной научной порядочности: будьте добры объяснять неудобные факты, не укладывающиеся в схему, а не отмахиваться от них, как от надоедливой мухи. Критикуйте и опровергайте сколько душе угодно — на то полное ваше право. Только делайте это аргументированно, взвешенно, без возмутительной залихватской легкости — летописец, дескать, заблуждался.

А между тем фактов, подтверждающих латинские притязания, рассыпано в западноевропейских хрониках предостаточно. Например, еще в X веке в Магдебурге была учреждена епископия для обращения славянских земель в христианскую веру по римскому образцу. Можно усомниться в дате, но то, что такие попытки делались, сомнению не подлежит. Римский понтифик Николай I в послании константинопольскому патриарху Михаилу III еще в 865 году живо интересовался вопросами христианизации Восточной Европы. Этот пристальный интерес настолько обеспокоил византийское духовенство, что двумя годами позже сменивший Михаила Фотий опубликовал «Окружное послание», в котором специально предупреждал об агрессивных намерениях Ватикана. Хорошо известно, что испытывать острейшую нехватку в свободных землях Западная Европа стала давным-давно, поэтому попытки окатоличивания восточных славян предпринимались неоднократно. Не менее хорошо известно, что католические миссионеры приходили на Русь не раз и не два, так что с ходу объявлять о том, что римско-католические и униатские историки просто-напросто сфабриковали миф о крещении восточных славян по латинскому обряду, как пишут некоторые отечественные специалисты, было бы по меньшей мере неосмотрительно. Во всяком случае, уже в 1634 году католическая церковь по декрету папы Урбана XIII признала князя Владимира святым, считая его крещеным «по латинскому обряду».

Еще несколько слов о великой княгине Ольге, точнее, о загадочной смерти ее сына Святослава, который, как нас уверяют, был убежденным язычником и не разделял легкомысленных авансов своей матери в сторону греческой церкви. Согласно официальной версии он был предательски убит печенегами, когда возвращался из победоносного похода против византийских греков. Великий князь киевский Святослав был мужем строгим, суровым и отважным. Когда он затевал очередную войну, то выступал воителем бескомпромиссным и последовательным. Греческого лукавства прямолинейный Святослав не выносил на дух. «Иду на вы», — говорил великий князь, и неприятель, сраженный его благородством, начинал спешно вооружаться. Скупые строки хрониста донесли до наших дней аскетический образ этого рыцаря без страха и упрека: невысокий бритоголовый мужчина запросто сидит на веслах, и только рубаха ослепительной белизны да рубиновая серьга в ухе выделяют его среди рядовых дружинников.

Но коварные греки перехитрили простодушного Святослава. После двухмесячных непрерывных боев под стенами болгарской крепости Доростол Святослав заключил с византийским императором Иоанном Цимисхием почетный мир. Вслед за этим начинается непонятное. Большая часть дружины во главе с воеводой Свенельдом степью уходит в Киев, а Святослав остается зимовать на одном из днепровских островов с горсткой бойцов. Зима выдалась лютой — оголодавшая дружина была вынуждена платить «по полгривны за конскую голову». Весной Святослав двинулся к Киеву, но почему-то не степью, как его воевода, а вверх по реке, хотя русичи прекрасно знали (если верить летописям), что на днепровских порогах печенеги устроили засаду. Дальнейшее хорошо известно: в ожесточенной схватке отряд Святослава был полностью уничтожен, а сам князь убит. По преданию, печенежский каган Куря сделал из черепа Святослава чашу.

История, как мы видим, достаточно темная и весьма напоминает заказное убийство. Первоначально роль заказчиков отводили византийцам, но со временем было доказано, что коварные греки никакого отношения к заговору не имели. Известный питерский историк Л. Н. Гумилев предложил другую версию, согласно которой во всем виноват старший сын Святослава Ярополк, возглавлявший киевскую христианскую партию. Получается, что мы имеем дело со своего рода конфессиональным конфликтом: набиравших силу христиан откровенно не устраивал князь-язычник, решительно с ними боровшийся. Вдобавок нам известно, что киевский воевода Претич был побратимом печенежского кагана Кури и таким образом вполне мог организовать и спланировать акцию по устранению неугодного князя. Работает на версию Л. Н. Гумилева и Иоакимовская летопись, в которой прямо сказано, что смерть Святослава явилась божьей карой за гонения на киевских христиан и разрушение некоей церкви. С другой стороны, очень многие историки (в том числе академик Б. А. Рыбаков) полагают Иоакимовскую летопись источником крайне ненадежным и компилятивным, составленным никак не ранее XVII века.

Зададимся простым вопросом: а какие у нас основания считать, что разрушение церкви и расправа над христианами непременно дело рук Святослава? Откуда нам вообще известно, что в отличие от своей матери Ольги и сына Ярополка Святослав был закоренелым язычником, особенно если Иоакимовская летопись доверия у специалистов не вызывает? А источник, толкующий о язычестве Святослава, один-единственный — пресловутое сочинение Нестора, почитаемое большинством современных историков едва ли не как откровение свыше. Между тем «Повесть временных лет» грешит огромным количеством нелепостей и несообразностей (о них мы писали в книге «А был ли мальчик?»), а замечательный русский историк В. Н. Татищев (1686–1750) вообще отзывался о труде Нестора крайне нелестно. А вот в некоторых других летописях сказано открытым текстом, что Святослав своим людям креститься не запрещал. Не утверждается, правда, что сам он был ревностным христианином, но и подданным своим и соратникам не препятствовал выбирать веру по собственному усмотрению. Так прямо и написано: «не бороняше». Согласитесь, что подобная веротерпимость как-то не очень хорошо сочетается с рассказами о разрушении храмов и гонениях на киевских христиан.

Кроме того, имеются и другие свидетельства, не оставляющие от официальной версии камня на камне. А. Т. Фоменко и Г. Н. Носовский в своей книге «Империя» приводят впечатляющие отрывки из труда Мауро Орбини, посвященного славянской истории. Упомянутое сочинение было опубликовано в 1601 году, а его автор опирался на огромное количество средневековых источников, которые просто не дошли до нашего времени. Так вот, Орбини пишет буквально следующее: «После смерти Ольги правил ее сын Святослав, шедший по стопам матери в благочестии и христианской вере». Не правда ли, любопытно, уважаемый читатель? Оказывается, существовали (да и поныне существуют) хроники, рассматривавшие князя Святослава и его деятельность несколько иначе, чем это сделано в трудах Нестора. И даже если пренебречь недвусмысленным указанием Орбини, летописный рассказ о Святославе в «Повести временных лет» все равно вызывает справедливое недоумение. Судите сами: мать Святослава — ревностная христианка, его сын — тоже христианин, а вот сам Святослав мало того что язычник, но вдобавок еще и неугомонный гонитель христиан. Но с какой стати, спрашивается, мы должны безоговорочно верить Нестору, допустившему в своем сочинении столько «проколов», и столь же безоговорочно отвергать сообщения других хронистов?

Таким образом, события, приключившиеся у днепровских порогов, в свете вновь открывшихся фактов можно истолковать совсем по-другому. Святослав не торопится в Киев как раз потому, что подозревает угрозу, исходящую от языческой партии, во главе которой стоит Владимир. В дружине князя происходит раскол, и Свенельд, бывший, по всей видимости, сторонником киевских язычников, бросает Святослава на произвол судьбы и благополучно возвращается в стольный град. Не исключено, что и воевода Претич тоже принадлежал к языческой партии, — и тогда все становится на свои места. В Киеве полным ходом идет подготовка к антихристианскому перевороту, поэтому Святослава как последовательного и влиятельного сторонника христианской партии надо во что бы то ни стало убрать. Заговорщики, через Претича, сносятся с печенегами, и те устраивают засаду на берегу Днепра. Попутно отметим и такую любопытную деталь: если бы дело обстояло с точностью до наоборот (т. е. киевские христиане «заказали» язычника Святослава в полном согласии с традиционной версией), то логично предположить, что привлеченные в качестве исполнителей печенеги должны быть если и не христианами, то по крайней мере относиться к христианству вполне лояльно. В таком случае печенежский каган Куря вряд ли повелел бы изготовить для себя чашу из черепа поверженного врага, поскольку такой насквозь языческий обряд, напоминающий ритуальное жертвоприношение, мог быть воспринят в Киеве весьма и весьма неоднозначно. Если же Святослав — христианин, а его противники в Киеве — язычники, поступок Кури получает вполне естественное объяснение.

Не лишним будет отметить, что и другие летописные свидетельства также укладываются в нашу реконструкцию безо всяких натяжек. Христианин Ярополк был вероломно убит по приказу своего родного брата Владимира — сей медицинский факт никто сегодня всерьез не оспаривает. Правда, один историк заявил, что князь Ярополк был, дескать, «злопамятным и завистливым», но не уточнил при этом, откуда он извлек столь ценную информацию. Как бы там ни было, представляется крайне маловероятным, чтобы одни только личные качества Ярополка стали достаточным основанием для его устранения. С другой стороны, не менее хорошо известно, что еще до принятия христианства в его греческом исполнении Владимир пытался сплотить своих подданных под эгидой традиционных верований. С этой целью в Киеве было сооружено грандиозное языческое капище, где разместился весь многоликий славянский пантеон — от громовержца Перуна до загадочного Симаргла. Если хроники не врут, и христианские храмы были действительно порушены, чтобы использовать их камни и фрески для создания постамента языческого святилища, то это могли сделать только по прямому указанию князя Владимира. Ведь что там ни говори, а наш Владимир Красное Солнышко точь-в-точь святой Мика до его приобщения к вере из романа братьев Стругацких «Трудно быть богом» — многоженец, пьяница и сквернослов. Его даже похоронили по языческому обряду, о чем мы в свое время еще расскажем.

Таким образом, не составляет большого труда догадаться, кому понадобилось записывать Святослава в язычники. Когда спустя много лет князя Владимира канонизировали в качестве крестителя Земли Русской и его жития хлынули бурным потоком, а Московское государство было объявлено третьим Римом и оплотом православия, фигура христианина Святослава оказалась ни к селу ни к городу. Цензорские ножницы поработали на славу — отныне упорствующий в своих языческих заблуждениях Святослав должен был выгодно оттенять светлый образ Владимира Святого. Попутно безжалостная редактура летописного наследия успешно разрешила проклятые вопросы Крещения Руси: у потомков уже не оставалось сомнений в том, что свет истинной веры воссиял из Византии, а на римской версии происхождения христианства был поставлен жирный крест. Поработать столь же плодотворно в европейских архивах не получилось, да и христианку Ольгу вымарать из хроник оказалась кишка тонка — как никак прах княгини покоится в Десятинной церкви. А вот Святослав, сгинувший неизвестно где, как нельзя лучше подходил на роль идолопоклонника и жестокого гонителя христиан…

Давайте повнимательнее присмотримся к религиозной реформе Владимира Крестителя. Из «Повести временных лет» следует, что незадолго до принятия Владимиром христианства на Русь косяком повалили священнослужители самых разных конфессий: были тут и мусульмане, и евреи, и греки, и загадочные «немцы из Рима». Удивительным образом все они собрались при дворе великого князя в один и тот же день и час, словно явились по некоему предварительному сговору, и каждый стал расписывать достоинства своего вероучения, не жалея красок. История эта, как мы уже говорили, насквозь легендарна, подобными байками переполнены хроники всех стран и народов. Но мы с фактами в руках хотим доказать нечто принципиально иное: летописный рассказ Нестора ни в коем случае нельзя датировать XII веком («Повесть временных лет» оканчивается 1106 годом). По нашему мнению, этот текст был написан (или, по крайней мере, основательно переделан и отредактирован) никак не ранее XVI века, и это обстоятельство меняет всю картину. Хрониста окружали совсем другие реалии, поэтому не подлежит сомнению, что при составлении своего труда он не мог не учитывать изменившейся политической ситуации и пожеланий начальства. Даже если автор и опирался на какие-то не дошедшие до нас источники, то исказил их до неузнаваемости, поскольку Несторова летопись несет на себе несомненную печать социального заказа.

Итак, послушаем беседу Владимира с посланцами разных вер. Первым взял слово мусульманин. На вопрос, какова ваша вера, он ответил: «Веруем Богу, и учит нас Магомет так: совершать обрезание, не есть свинины, не пить вина, зато по смерти, говорит, можно творить блуд с женами». В ходе разговора постепенно выясняется, что и в этой, земной жизни, можно, оказывается, «невозбранно предаваться всякому блуду». Не правда ли, мило, уважаемый читатель? Ревностный миссионер, облеченный высокими полномочиями и, надо полагать, прекрасно понимающий лежащую на нем ответственность (как-никак не каждый божий день приходится общаться с владетельными особами), едва ли не центральным пунктом своего вероучения и главным его достоинством выставляет одобренное свыше разрешение «предаваться всякому блуду». Понятно, что такой белиберды не могло быть не только в X веке, но даже в XII, ибо бесповоротное размежевание между христианством и исламом произошло не раньше 1453 года, когда турки-османы овладели Константинополем. А вот если мы предположим, что Нестор сочинял свою летопись веке в XV, а то и XVI, то тогда все становится на свои места. Нараставшее исподволь противостояние христианства и мусульманства достигло критической величины, поэтому хронист был просто обязан выставить иноверцев-магометан в самом невыгодном свете. А если при этом вспомнить, что русское летописание никак не отреагировало на крестовые походы, то остается только растерянно развести ручками. Согласитесь, уважаемый читатель, что все это выглядит довольно странно: с одной стороны, яростные выпады в адрес магометан, а с другой — полная безмятежность относительно войны западных единоверцев за гроб Господень (крестовые походы не нашли в русских летописях ровным счетом никакого отражения). А ведь такая война должна быть священной для всех христиан без исключения…

Еще одна весьма пикантная деталь. Нестор говорит, что ходоки-мусульмане пришли к Владимиру из Болгарии, не уточняя, правда, при этом из какой — Волжской или Дунайской. Годом раньше Владимир воевал с болгарами и победил их, о чем в летописи имеется соответствующая запись. Д. С. Лихачев в своих комментариях к «Повести временных лет» полагает, что речь в данном случае идет о дунайских болгарах. Но вся беда в том, что турки-османы завоевали Болгарию только в XIV веке, поэтому принять ислам за четыреста лет до этих событий дунайские болгары никак не могли. Тогда, быть может, летописец имеет в виду Волжскую Болгарию? К сожалению, тоже не получается, поскольку Волжская Болгария (или Булгария) была страной, лежавшей на самой периферии цивилизованного мира, при слиянии Камы и Волги. Почти невозможно себе представить, чтобы ислам проник так далеко уже в X столетии.

Вернемся, однако, в Киев. Пристыженный мусульманин ушел не солоно хлебавши, так как Владимир без обиняков заявил, что такое безобразие никуда не годится и его подданным не подходит, потому что «на Руси веселие есть пити». «Немец из Рима», приняв к сведению прокол своего торопливого коллеги, был, напротив, сух и строг и объяснил, что их религия предусматривает «пост по силе; если кто пьет или ест, то все это во славу Божию, как сказал наш учитель Павел». Что же ответил великий князь папежским посланникам? «Идите вы к себе! — сказал Владимир. — Отцы наши не приняли этого». Не правда ли, любопытно? Оказывается, русским уже когда-то предлагали римскую веру, но они ее не приняли. Что здесь имеет в виду Владимир?

Но интереснее всего даже не это, а летописный текст, именующий римских посланцев «немцами». Дело в том, что слово «немец» имеет сравнительно более позднее происхождение: в XVI веке так стали называть всех западных европейцев, говорящих «не по-нашему», то есть не знающих языка, немых. А до этого пришельцев из Европы обозначали совсем не так. Узнав о взятии Константинополя, другой летописец в 1206 году пишет, что «Царьград завоеван и частью сожжен фрягами, или латинами». О «немцах из Рима» не говорится ни слова, поскольку соответствующая терминология еще не родилась.

Засим Владимир приступил к иудеям, спросив их: «А где земля ваша?» Ушлые раввины отвечали, что как она была в Иерусалиме, так там и осталась. «А точно ли она там?» — засомневался недоверчивый князь. Тут послы засуетились и начали юлить, но в конце концов выложили всю правду-матку Дескать, земля-то она землей, только вот какая незадача приключилась: разгневался Бог на отцов наших и рассеял народ израильский по разным странам, а землю нашу отдал христианам. Разумеется, после такого откровенного признания Владимир прогнал и евреев, справедливо заметив, что если бы Бог их любил, то не разогнал бы по чужим странам.

Этот отрывок производит очень странное впечатление. Во-первых, иудеев Владимир, в отличие от всех прочих, на диспут не приглашал — они явились сами. Во-вторых, это были хазарские евреи, каковое обстоятельство летописец специально подчеркивает. Все правильно, иудаизм был государственной религией в Хазарском каганате, о чем историкам прекрасно известно. Но если Владимир беседует с хазарскими миссионерами, то почему они толкуют об утрате своих земель? Никакие христиане никогда и ничего у хазар не отнимали. Если же речь идет о Палестине, вопрос запутывается окончательно. С VII века Палестиной владели арабы, а под власть христиан она попала только в 1099 году, когда завершился первый крестовый поход. В Палестине возникли многочисленные христианские государства, просуществовавшие до 1187 года. Владимир умер в 1015 году, а разговор с послами, как мы помним, вообще происходит то ли в 986, то ли в 988. Получается какая-то нелепая картина. Большинство специалистов полагают, что летописный свод «Повесть временных лет» составлен во втором десятилетии XII века. Таким образом, летописец был современником первого крестового похода, результатом которого стал захват Палестины христианскими рыцарями, и должен был прекрасно знать, что двести лет тому назад, в годы правления князя Владимира, христиан в земле обетованной не было и в помине. С другой стороны, если он современник такого эпохального события, как первый крестовый поход, то почему ни единым словом о нем не обмолвился? Мы уже не раз говорили, что русские летописи самым загадочным образом вглухую молчат о крестовых походах. Если вслед за историками классического направления мы признаем, что русское летописание началось в XII веке, то как объяснить все эти несообразности?

Выбраться из порочного круга, оставаясь в рамках традиционной истории, невозможно. А вот наша версия сводит концы с концами. Если первые летописные своды начали составлять не ранее XVI столетия, то все встает на свои места. Крестовые походы были к этому времени полузабытой древностью и не занимали хрониста. Все эти события стали уже такой седой стариной, что он мог легко перепутать, когда именно христиане овладели Палестиной — при князе Владимире или двумя сотнями лет позже. Находит естественное объяснение и ненависть к мусульманам, поскольку XVI век — это время османской экспансии на запад и пик противостояния христианского мира и мира ислама. А вот в X и даже XII веке этого не было и в помине, потому что Магомет и его учение были преданы византийской церковью анафеме только в 1188 году. Наконец, в рамках нашей версии получают непротиворечивую трактовку и разнообразные летописные «блохи», вроде «немцев из Рима» и болгар магометанской веры.

К слову сказать, если бы хронист ориентировался в геополитической ситуации X века, он бы никогда не написал о том, как Владимир выясняет у иудеев, в чем заключается их вера. В описываемую эпоху Хазарский каганат занимал все Северное Причерноморье, да и в самом Киеве иудеев было более чем достаточно. Давайте послушаем известного русского историка-эмигранта Г. В. Вернадского: «Еврейская колония существовала там (в Киеве. — Л. Ш.) с хазарского периода. В двенадцатом веке одни из городских ворот Киева были известны как Еврейские ворота, что является свидетельством принадлежности евреям этой части города и значительного их количества в Киеве. Евреи играли значительную роль как в коммерческой, так и в интеллектуальной жизни Киевской Руси. По крайней мере, один из русских епископов этого периода Лука Жидята из Новгорода был, как мы можем полагать, еврейского происхождения. Иудаизм имел сильное влияние на русских в этот период, в результате чего русские епископы, подобно Илариону Киевскому и Кириллу Туровскому, в своих проповедях уделяли значительное внимание взаимосвязи иудаизма с христианством».

Конечно, вряд ли разумно (вслед за Л. Н. Гумилевым) представлять дело таким образом, что некие пришлые иудеи захватили власть в тюркской Хазарии, а затем и в Киев просочились. На протяжении последних двух тысяч лет таких подвигов за евреями историки не числят: почему-то нигде, кроме Хазарии, власть им захватить не удалось. Гораздо более вероятно предположить, что Хазарский каганат населяли родственные славянам народы, часть которых приняла иудаизм. Такие вещи сплошь и рядом случались в Средние века. Западные славяне, как известно, приняли христианство от Рима, но это вовсе не означает, что римляне переселялись в Польшу и Чехию. В ту далекую эпоху ареалы мировых религий еще не приобрели современных очертаний, поэтому в таком смешении вер нет ничего удивительного. Ну приняли западные славяне христианство от Рима, а восточные — то ли от Рима, то ли от греков, и что из того? А вот часть славян-хазар обратилась в иудаизм. В конце концов, даже в сегодняшней России есть несколько деревень, жители которых, будучи по крови русскими, исповедуют классический иудаизм.

Кстати, не помешает напомнить, что ортодоксальный иудаизм строго-настрого запрещает миссионерскую деятельность среди иноверцев, поэтому летописный рассказ о захожих послах-иудеях не выдерживает никакой критики хотя бы уже поэтому. Иудейская обрядность предельно ритуализована, и даже в наши дни желающего обратиться в веру Авраама, Исаака и Иакова трижды уговаривают отказаться от своего решения. Посему не подлежит никакому сомнению, что обращение в иудаизм хазар или киевлян было исключительно актом доброй воли. Между прочим, историк В. Н. Татищев, опиравшийся в своих изысканиях на безвозвратно утраченные материалы, полагал, что хазары — это славяне, а киевские иудеи, по его мнению, говорили на славянском языке.

Так что «киевские евреи» — это почти наверняка славяне по крови, принявшие иудейскую веру. Уже поминавшийся нами епископ Лука Жидята происходил, скорее всего, из рода славян-иудеев и поэтому получил такое прозвище. К этому можно добавить, что отчество «Жидиславич» было достаточно распространенным в Киевской Руси. Наши былины тоже пестрят еврейской ономастикой: в них действует богатырь по имени Саул, а Илья Муромец сражается с богатырем Жидовином из земли Жидовинской. Обратите внимание: речь идет не о ростовщиках и купцах, а о доблестных витязях, с которыми не зазорно померяться силой славянским удальцам.

У неподготовленного читателя может вызвать недоумение то обстоятельство, что автор этих строк ничтоже сумняшеся населяет Хазарию славянами, словно бы забывая о том, что государство называлось Хазарским каганатом, и, следовательно, во главе его должен был находиться каган. А каган — это вроде бы прозвание тюркское. Поспешим сие недоумение развеять. Изучая историю в средней школе и высших учебных заведениях, мы привыкли иметь дело с адаптированными текстами, в которых славянские владыки именуются князьями, в отличие от многочисленных сопредельных степняков, управляемых ханами и каганами. К сожалению, живая историческая реальность, как правило, всегда сложнее примитивных кабинетных схем. Как бы странно это ни прозвучало, но каганами были правители авар, болгар, славян и венгров. Академик Б. А. Рыбаков, которого ни в коем случае не заподозришь в приверженности к альтернативным историческим построениям, пишет буквально следующее (цитируется по книге А. А. Бушкова «Россия, которой не было»): «Византийский титул (царь. — Л. Ш.) пришел на смену восточному наименованию великих князей киевских „каганами“. В том же Софийском соборе на одном из столбов северной галереи была надпись: „Кагана нашего С…“ Заглавная буква „С“, стоявшая в конце сохранившейся части надписи, может указывать на Святослава Ярославича или Святополка Изяславича».

Киевский митрополит Иларион, написавший знаменитое сочинение «Слово о законе и благодати», говорит: «…великие и дивные дела нашего учителя и наставника, великого кагана нашей земли Владимира…» Да и сама глава, откуда сия цитата позаимствована, называется внятно и четко: «Похвала кагану нашему Владимиру». Не хотелось бы ломиться в открытую дверь: любой непредубежденный читатель, хотя бы вскользь ознакомившийся с отечественным летописанием, прекрасно знает, что титулование владетельных особ в Киевской Руси не имело ничего общего с той дистиллированной выжимкой, которую преподносят нам авторы учебников по русской истории. Западноевропейские хронисты, нимало не озабоченные чувствительной русской ментальностью, добавляют лишнее лыко в строку. Скажем, так называемая Бертинская летопись повествует о прибывшем ко двору императора Людовика Благочестивого в 839 году посольстве от русского кагана как о чем-то само собой разумеющемся.

Вернемся, однако, в родные пенаты, то бишь в терем великого князя киевского Владимира. Прогнав магометан, немцев и евреев, он обратился к грекам-византийцам. Быть может, хотя бы в этом ключевом эпизоде летопись свободна от нестыковок? Как бы не так, уважаемый читатель! Блаженны верующие, ибо их есть царствие небесное…

Слушая греческих послов, великий князь убеждается, что наконец-то он разыграл нужную карту. Долгие периоды велеречивых византийцев приводят его в некое подобие гипнотического транса, и Владимир уже не сомневается, что поступил абсолютно правильно, когда вдребезги разрушил созданное собственными руками языческое капище и утопил деревянных идолов в Днепре. Славянские Перун и Стрибог лежат на золотом песочке бок о бок с индоиранским Хорсом и финно-угорской Мокошью. Спалив за собой все мосты, князь Владимир поворотился лицом к истинной вере. Но он не был бы великим государем, если бы удовольствовался только пустопорожней беседой с посланцами константинопольского патриарха. Тщательно взвесив все pro et contra, предусмотрительный Владимир направляет делегацию «из мужей славных и умных, числом десять», чтобы те посмотрели, как молятся Богу в мусульманских землях и у немцев, а также обратили особое внимание на греческое богослужение. Стоит ли говорить, что пышная византийская служба согрела душу великого князя более всего? Несторова летопись повествует об этом в таких выражениях: «И ввели нас туда, где служат они Богу своему, и не знали — на небе или на земле мы, ибо нет на земле такого зрелища и красоты такой, и не знаем, как рассказать об этом».

Если вдуматься, бестолковая какая-то история. Владимир со своими приближенными предстает в этом эпизоде дремучим дикарем, с восторгом взирающим на небывалые заморские чудеса. Складывается впечатление, что они слыхом не слыхивали, что существуют на свете иудаизм, ислам и христианство, и потому ведут себя как дети малые, рассматривающие блестящую игрушку с полуоткрытым ртом. Ну скажите на милость, уважаемые читатели, для чего нужно было посылать соглядатаев в «греческую землю» и транжирить казенные деньги, когда у тебя под боком, в родном Киеве, христианские храмы исправно функционируют по крайней мере с середины X века? Более тридцати лет назад твою родную бабку крестил чуть ли не сам византийский император, а теперь ты терзаешь каких-то заезжих проходимцев по поводу греческой веры.

Наконец еще одно немаловажное обстоятельство. По логике вещей, следовало бы ожидать, что князь, совершивший деяние такого размаха, должен быть признан святым вскоре после своей смерти. И хотя летописцы нас уверяют, что он был весьма почитаем людьми первого после него поколения, на практике мы видим совсем другую картину. До 1240 года Владимира никто не именовал Святым, а его имя даже не было внесено в месяцеслов или святцы. Канонизация Владимира состоялась только в XIII веке, причем первоначально лишь в Новгороде, а всероссийское прославление Крестителя Руси началось еще позже. Невольно закрадывается крамольный вопрос: а был ли такой князь вообще? Почему он носит языческое имя даже в церковных документах? При ближайшем рассмотрении оказывается, что культ святого Владимира имеет очень позднее происхождение. Его стали усиленно насаждать после 1888 года, когда Русская православная церковь торжественно отметила 900-летие Крещения Руси. Как грибы после дождя, стали появляться возведенные в его честь храмы и получили широкое распространение иконы святого Владимира как «прадеда Руси». Весьма любопытно, что традиционно в сонме православных святых почетное место занимал вовсе не князь Владимир, что было бы вполне естественно, а чудотворец Никола, едва ли не ставший вровень с Христом и Богородицей. Например, в XVII веке в одной только Москве было 128 церквей, посвященных Николаю Чудотворцу, а иностранцы даже величали его в своих записках «Русским Богом». Историки объясняют, что культ Николая Чудотворца получил такое распространение потому, что этот святой почитался первым помощником в делах земледельческих. Как бы там ни было, но такое наплевательское отношение к памяти Крестителя Земли Русской все же представляется чрезвычайно странным.

Весьма примечателен и тот факт, что Владимир Святой был, оказывается, похоронен по языческому обряду: его тело вынесли через пролом в стене княжеского дворца в Берестове и «въялож ше на сани». Надо сказать, что ранний период христианизации Руси вообще вызывает очень много вопросов. Например, совершенно неясны первоначальная организация русской церкви и характер ее отношений с Константинополем. Историкам хорошо известно, что первым Киевским митрополитом, рукоположенным византийским патриархом, был некто Феотемпт, который приехал в Киев около 1037 года. Ученые говорят, что до этого события никаких прямых отношений между константинопольским патриархом и русской церковью не было. Это может означать только одно из двух: или Русь еще не была крещена вовсе, или крещение первоначально пришло не из Византии.

С. И. Валянский и Д. В. Калюжный полагают, что ложность раннего оформления русской церкви самым непосредственным образом вытекает из княжеского указа о десятине. Согласно этому указу князь гарантировал церкви десятину со всех Русских земель, выплачиваемую из княжеской казны: «из (доходов) княжих дворов, десятая векша; из таможенных сборов (собранное) каждой десятой недели, и из земельных владений (десятина с продукта) каждого стада и (десятина с уродившегося) с каждого урожая». По мнению авторов «Другой истории Руси», при таком раскладе сам князь должен был остаться без штанов, потому что производительность труда в те стародавние времена была такова, что девять работников едва могли прокормить десятерых едоков, а избыток как раз составлял десять процентов. Когда через двести с лишним лет пришлось действительно платить десятину монголам, да еще и князя своего содержать, народ буквально взвыл от непомерности таких поборов.

Таким образом, мы вынуждены констатировать, что предание о Крещении Руси насквозь легендарно, а летописные источники не содержат практически ни одного надежного факта, на который можно было бы опереться для построения сколько-нибудь достоверной версии. Быть может, такой вывод может кому-то показаться излишне категоричным, но мы тут не открываем никаких Америк. Состояние русского летописания всегда вызывало справедливые нарекания. Например, когда в 1735 году Академия наук приняла решение публиковать летописи, это вызвало сильнейшее беспокойство в Синоде: «…В Академии затевают историю печатать… отчего в народе может произойти не без соблазна», поскольку в летописях «не малое число лжей, басней», а поэтому «таковых историй печатать не должно» (цитируется по книге С. И. Валянского и Д. В. Калюжного «Другая история Руси»).

К сожалению, средневековые летописцы были самыми обычными пристрастными людьми. Добросовестное и максимально объективное воспроизведение событий далекого прошлого волновало их в самую последнюю очередь, а на передний план выдвигались дела сегодняшние, среди которых социальный заказ и политические пристрастия занимали, быть может, первое место. Прекрасной к тому иллюстрацией является Лицевой летописный свод — самое крупное летописно-хронографическое произведение средневековой Руси, охватывающее события с 1114 по 1567 годы. Он создавался по прямому заказу Ивана IV Грозного в Александровской слободе, ставшей к этому времени политическим центром Русского государства. Поэтому понятно, что специфика подачи материала была нацелена на укрепление самодержавной власти и создание представления о том, что Русь является легитимной наследницей древних монархий и оплотом православия. Около 1575 года уже подготовленный текст и иллюстрации к нему с изложением истории правления Ивана Грозного в 1533–1568 годах подверглись по личному указанию царя существенному пересмотру; на полях рукописи сохранились многочисленные приписки, содержащие обвинительные материалы против лиц, подвергшихся опричному террору. Таким образом Иван Грозный пытался оправдать кровавые расправы над непокорным боярством.

Подведем итоги. Ни в коей мере не настаивая на латинской версии принятия христианства как на истине в последней инстанции, мы посчитали необходимым обратить внимание читателя на слабости и неувязки ортодоксального греческого варианта. Полагая себя людьми здравыми и непредвзятыми, мы не видим ровным счетом никаких оснований канонизировать одни хроники и напрочь игнорировать другие, не укладывающиеся по каким-то причинам в официальную доктрину. На поверку живая реальность оказывается куда сложнее примитивных кабинетных построений. Детская игра в бирюльки, которой с упоением заняты узкие специалисты, с очевидностью заводит нас в глухой тупик. Пора когда-нибудь повзрослеть и раз и навсегда осознать, что бывают ситуации и вопросы такого уровня сложности, на которые можно дать несколько равновероятных ответов.

Ордынские страсти

Один из самых устойчивых мифов отечественной истории — это миф о глубокой взаимной неприязни Руси и Орды. И в школьных учебниках, и в популярных изданиях, и в серьезных исторических трудах продолжают рассказывать сказки о непосильном бремени монгольского ига, под гнетом которого несчастная Русь изнемогала чуть ли не два с половиной века. При этом упорно игнорируются исследования других ученых (в частности, работы замечательного историка Льва Николаевича Гумилева), убедительно показавших, что реальные отношения Руси и Орды были много сложнее той примитивной схемы, которая выдается за истину в последней инстанции. Имеются серьезные основания полагать, что наделе это был, по всей вероятности, взаимовыгодный союз, в рамках которого Русская земля рассматривалась ордынцами как один из улусов своего государства, требующий охраны и защиты от внешних врагов. Разумеется, были и сожженные города, и поражение русской дружины на реке Сить, и баскаки, и дань, но при всем при этом Русь сохранила свою национальную идентичность, известную самостоятельность и православную веру. Монгольские гарнизоны никогда не стояли в русских городах, а сбором дани занимались сами русские князья. С другой стороны (и это хорошо известный факт), монгольские отряды входили в состав войск Александра Невского и оказали ему неоценимую помощь в борьбе с ливонскими и тевтонскими рыцарями.

Однако прежде чем перейти к изложению альтернативных версий русско-ордынских отношений, имеет смысл коротко остановиться на официальной, общепринятой трактовке нашествия монголов на Русь. Первое столкновение русских князей с «безбожными моавитянами» — а именно так характеризует неведомый народ, появившийся из глубин Азии, «Повесть о битве на Калке, и о князьях русских, и о семидесяти богатырях» — произошло еще в 1223 году на реке Калке. Объединенное русско-половецкое войско было вдребезги разбито, а монгольские отряды двинулись вверх по Днепру, но, не доходя до Переяславля, повернули обратно. Современные историки считают, что это была глубокая стратегическая разведка, призванная всесторонне оценить будущий театр военных действий. После этого знаменательного события о монголах на Руси прочно забыли на десять с лишним лет.

Осенью 1236 года огромная 150-тысячная (!) конная армия монголов под командованием Бату-хана (Батый — в русских летописях) — сына Джучи и внука покойного Чингиса обрушилась на Волжскую Булгарию, сожгла ее столицу, разорила страну и, форсировав Волгу весной 1237 года, начала затяжную и кровопролитную войну с половцами и аланами, населявшими причерноморские степи. Жестокая война на истребление продолжалась все лето. Зимой 1237 года (по другим данным — глубокой осенью) монгольские войска через мордовские земли вторглись в пределы Рязанского княжества. Один за другим пали рязанские города. Сама Рязань была взята штурмом в конце декабря 1237 года после упорной шестидневной осады. Дальше события развивались стремительно.

В январе 1238 году великий князь Юрий Всеволодович, собрав полки в сопредельных землях, попытался остановить неприятеля под Коломной, прикрывавшей удобный зимний путь к стольному граду Владимиру. Попытка успехом не увенчалась: великокняжеская рать была перебита, Коломна — сожжена, а монгольские отряды двинулись на Москву. После взятия Москвы монголы в начале февраля 1238 года осадили Владимир. Через восемь дней ожесточенных боев Владимир пал, и монгольские части рассредоточились на огромном пространстве от Торжка до Вологды. Были захвачены Переяславль, Юрьев, Дмитров, Тверь, Суздаль и многие другие русские города. После двухнедельной осады пал Торжок. Свежие полки, собранные великим князем Владимирским Юрием Всеволодовичем, потерпели сокрушительное поражение на берегу реки Сить 4 марта 1238 года. Сам князь погиб в этом сражении. «Убиен великии князь Юрий Всеволодович на реке на Сити и вои его мнози погибоша» — пишет летописец. Монгольским отрядам открылся путь на Новгород, они находились не более чем в ста верстах от него. Внятного ответа на вопрос, почему уцелела северная столица, не существует. Виной ли тому весенняя распутица или ожесточенное сопротивление населения, но как бы там ни было, монголы повернули обратно. Разорив земли Смоленского и Черниговского княжеств и стерев с лица земли «злой град» Козельск после упорной семинедельной осады, Батый ушел за Волгу. В ходе войны образовалась полуторагодовалая передышка.

С лета 1238 года и до осени 1240 года большая часть ордынских войск пребывает в Дешт-и-Кипчак (так восточные историки называют половецкие степи), где ведет непрерывные войны с половцами, аланами и черкесами, попутно совершая походы на порубежные русские крепости. В конце 1239 года монгольская конница, преследуя отступающих половцев, ворвалась в Крым и дошла до Сурожа (современный Судак). В том же году ордынские отряды окончательно подчинили мордовскую землю, сожгли Муром и разорили Переяславль в Черниговском княжестве. Затем приступом был взят Чернигов, а осенью 1240 г. главные монгольские силы двинулись к Киеву. «Матерь городов русских» продержалась недолго — 6 декабря 1240 года Киев пал. Разорив Киевскую землю, монголы устремились далее на запад, в Галицко-Волынскую Русь, захватили Галич и Владимир-Волынский, а весной 1241 года обрушились на Венгрию и Польшу. Но это уже совсем другая история…

Прежде чем коснуться проблематики русско-ордынского альянса по Гумилеву, имеет смысл, на наш взгляд, задаться простым вопросом: а могла ли в принципе возникнуть на излете XIII века грандиозная Монгольская империя, раскинувшаяся от Тихого океана на востоке до Адриатики на западе и от Владимирского княжества на севере до Бирмы и Индокитая на юге? Причем следует иметь в виду, что необозримые евразийские просторы — это еще далеко не все. Подчинив Китай, монголы, как известно, организовали две морские экспедиции — в Японию и Индонезию. Каким образом немногочисленный кочевой народ, еще вчера живший родовым строем, пусть даже и создавший самую совершенную военную машину своего времени, мог за несколько десятков лет завоевать полмира? Такой размах оказался не по плечу даже гитлеровцам семьсот лет спустя, хотя в их распоряжении были танки, авиация, артиллерия и моторизованные соединения. Вести боевые действия одновременно на двух, а то и трех фронтах, разделенных несколькими тысячами километров, — задача едва ли выполнимая и в XX веке. Во всяком случае, у Германии ничего не вышло, несмотря на помощь союзников. А вот непобедимые монголы, действуя в одиночку, без труда добились успеха. Между прочим, население Китая на рубеже христианской эры (т е. за тысячу с лишним лет до монголов) составляло, по некоторым оценкам, 50 миллионов человек, а население современной Монголии не превышает двух миллионов. Китай, как известно, был богатым и процветающим государством с практически неисчерпаемыми ресурсами, в то время как Монголия представляла собой нищую периферию дальневосточной ойкумены. Поэтому имеются самые серьезные основания полагать, что мировая Монгольская империя — не более чем миф и никогда не существовала в действительности. Впрочем, в наши задачи не входит подробное рассмотрение деяний Чингиса и его потомков. Желающие ознакомиться с точкой зрения автора этих строк на монгольские походы XIII века могут обратиться к уже упоминавшейся книге «А был ли мальчик?». Итак, вернемся к противостоянию Руси и Орды.

Давайте попробуем вдумчиво и без спешки разобраться в событиях 1237–1240 годов. Прежде всего: сколько было монголов к началу Батыева похода? Мнения историков по этому поводу расходятся. Ранее, как вы помните, мы говорили о 150-тысячной конной армии — эта цифра приводится отечественным историком В. В. Каргаловым и получена расчетным путем. Существуют и другие оценки. Российские дореволюционные источники упоминают о полумиллионной монгольской армии. Талантливый писатель В. Ян, автор знаменитой трилогии «Чингисхан», «Батый» и «К последнему морю», называет иную цифру — четыреста тысяч. Если обратиться к другим сочинениям, то выяснится, что численность ордынских войск «плавает» в широких пределах — от ста до трехсот тысяч. В общем и целом тенденция здесь такова: чем современнее исторический труд, тем меньше оказывается цифра, которой оперирует его автор. Владимир Чивилихин в своей книге «Память» говорит, например, всего-навсего о тридцати тысячах монгольских захватчиков.

Историков понять можно: и пятьсот, и четыреста, и триста тысяч всадников — это вопиющая, невообразимая нелепость. Дело в том, что любой кочевник, отправляясь в поход, имеет при себе три лошади — вьючную, походную и боевую. Первая несет весь потребный ему инвентарь, начиная от конской упряжи и оружия и заканчивая провиантом, а со второй на третью он время от времени пересаживается на марше, чтобы одна лошадь всегда была более свежей. На войне случается всякое, поэтому никогда не помешает иметь под рукой неутомленную, отдохнувшую лошадь. В самом крайнем случае можно обойтись двумя лошадьми. Несложный расчет показывает, что полумиллионная конная армия должна располагать гигантским табуном в полтора миллиона голов. В реальности эта цифра будет еще больше, потому что у такой махины непременно должен быть обоз и, смеем полагать, весьма немалый. Не забудем и про осадные орудия, которые тоже должен кто-то тащить — невозможно себе представить, чтобы монгольские инженеры строили свою камнеметную артиллерию каждый раз заново, обложив очередной неприятельский город. Что мы видим на этой интересной картинке, как говаривал в свое время один учитель французского языка? А видим мы очень простую вещь: мобильность такой армии неудержимо стремится к нулю. Несметный табун в полтора миллиона голов далеко не уйдет: передовые отряды моментально истребят всю траву на огромном пространстве, так что двигающиеся следом попросту передохнут от бескормицы. С другой стороны, альтернативы подножному корму в нашем случае не существует, потому что запасти фуража на такую прорву скотины — задача нереальная. Рассчитывать на запасы неприятельского фуража тоже проблематично: во-первых, никто в точности не знает, сколько его там имеется, а во-вторых, вражеские города еще только предстоит взять, имея при этом в виду, что в пламени пожаров многое погибнет.

Обратим внимание и на такой пикантный момент — все крупные военные кампании монголов на Руси были зимними. Это очень странно и подозрительно, поскольку хорошо известно, что практически всегда кочевые народы начинали военные действия ранней весной, когда степь покрывается свежей зеленью. В нашем же случае картина прямо противоположная: поход на Волжскую Булгарию Батый начинает поздней осенью, в Рязанское княжество монголы вторгаются в начале зимы 1237 года, да и южнорусская кампания, увенчавшаяся взятием Киева в декабре 1240 года, тоже началась осенью. Вы представляете себе, уважаемые читатели, что это такое — прокормить полтора миллиона лошадей на необозримых просторах Восточно-европейской равнины, занесенных глубоким снегом? Да будь даже этих несчастных лошадок в пять раз меньше — такая задача все равно не решается. К тому же не помешает напомнить, что XIII столетие, по мнению многих авторитетных климатологов, это начало так называемого малого ледникового периода, когда климат был заметно суровее современного. А теперь отложите в сторону ветхие летописи и пухлые исторические труды, писанные в теплых кабинетах, и представьте вживе трескучие морозы, глубокий снег, в котором лошади тонут по брюхо, и деревянные города, затерявшиеся в непроходимых лесах, уходящих до самого горизонта. Плюс практически полное отсутствие сколько-нибудь приличных дорог. Плюс крайне скудная и отрывочная географическая информация относительно этой чужой и холодной страны. Представили? Прониклись? И если ваш наступательный порыв не угас, если вы по-прежнему рветесь вперед, «разя огнем, сверкая блеском стали», тогда что ж… Тогда дерзайте, воюйте, рассылайте свои непобедимые тумены по всем четырем сторонам света — и Бог вам в помощь…

А что говорят по этому поводу сторонники классической версии? Как правило, ничего — подобные мелочи наших ортодоксов не занимают. Есть документы, есть толстые труды предшественников — чего ж вам боле? А провиант, фураж, состояние дорог, географические карты — все это низко, скучно, все это такая презренная проза… Вот уловить геополитический расклад сил и наметить тенденции — это совсем другое дело, это достойная задача для специалиста. Справедливости ради следует сказать, что иногда историки-небожители все-таки снисходят до нас, грешных, давая скупые чеканные пояснения. Например, приуроченность военных кампаний монголов к зиме объясняют тем, что ордынская конница использовала замерзшие реки в качестве дорог, стремительно проникая в глубь русских земель. При этом, правда, забывают о том, что такие лихие марши имеют какой-то смысл только при наличии достаточно подробных карт или прекрасного знания неприятельской территории.

С кормом для скотины еще проще. Всем же известно, что лошади монгольской породы — это очень выносливые и неприхотливые животные, способные самостоятельно добывать корм даже зимой. У себя дома, в степях Онона и Керулена, они разбивают корку наста копытом и преспокойно питаются прошлогодней сухой травой. Все было бы просто замечательно, но вот беда: специалисты по коневодству на основе анализа дошедших до нас миниатюр и других источников чуть ли не в один голос утверждают, что монгольская кавалерия воевала на «туркменах» — лошадях совсем другой породы, которые зимой без помощи человека прокормиться не могут. К тому же тяжеловооруженных латников (а все историки сегодня признают, что помимо легких конных лучников монголы располагали латной кавалерией, составлявшей основную ударную силу их войска) на «монголок» уж никак не посадишь. Но — допустим. Допустим, что коневоды все-таки ошибаются, и ордынцы ездили на лошадях монгольской породы. К сожалению, и в этом случае концы с концами не сходятся. «Монголки» действительно на удивление выносливые создания, все так. Но упомянутый способ добывания пищи они практикуют исключительно у себя на родине, в степях и полупустынях, где за счет сильных постоянных ветров снежный покров очень тонок, поэтому лошади не составляет большого труда добраться до прошлогодней травы, разбив наст копытом. Иное дело — лесные русские земли, тонущие в глубочайшем снегу. В наших краях огромные сугробы могут заносить дома до крыш, и никакой лошади сквозь снежный покров такой толщины, разумеется, не пробиться. Кроме того, согласитесь, существует все-таки разница между лошадью, которая вольно бродит в степи, пощипывая прошлогоднюю травку, и ее товаркой, испытывающей все тяготы походной и боевой жизни. Такие сверхнагрузки, вне всякого сомнения, требуют совсем иного рациона.

Получается любопытная картина. С одной стороны, прокормить огромную конную армию в снежной России — задача исключительной сложности. Если не кривить душой и говорить откровенно, это попросту невозможно. Мы тешим себя надеждой, что сумели достаточно убедительно сие показать. С другой стороны, нельзя же уменьшать силы иноземных захватчиков до бесконечности. Многие современные историки скрепя сердце сходятся сегодня на цифре в тридцать тысяч всадников (смотри мнение Владимира Чивилихина). И даже в этом случае они вынуждены признать, что ордынская конница двигалась не единой массой, а так называемой облавой, разбившись на несколько отрядов и по разным направлениям. Понятно, что численность каждого такого отряда следует еще значительно уменьшить. Тогда сразу же возникает другой неудобный вопрос: как такая сравнительно немногочисленная армия могла в считанные месяцы опустошить огромную многолюдную страну? Куда ни кинь, всюду клин: полчища «безбожных моавитян» просто не выживут зимой на Руси, а небольшая мобильная армия не сумеет добиться поставленной цели. Противоречие представляется неразрешимым. И, в конце концов, как все же быть с тем упрямым фундаментальным фактом, что кочевники всегда начинали свои военные предприятия весной?

А ответ, между прочим, лежит на поверхности. Стоит только избавиться от эпициклов и поставить вслед за Коперником на место Земли Солнце, чтобы увидеть, насколько картина сразу же упростится. Зима — это излюбленное время военных походов русских князей. Вот они, прекрасно зная географию своих владений, действительно использовали замерзшие реки в качестве торных дорог, которые надежно выводили их дружины к намеченной цели кратчайшим путем. По сути дела, это единственно разумный способ ведения боевых действий в огромной, заросшей дремучими лесами стране. Стоит лишь на мгновение допустить, что никаких «злых татаровей» и в помине не было, что не приходили на Русь неизвестные пришельцы из неведомых глубин Азии, как все сразу становится на свои места. В стране идет гражданская война (назовем для простоты это так), а боевые действия ведут сравнительно немногочисленные отряды, прекрасно ориентирующиеся в своей стране. Они не испытывают никакого недостатка в продовольствии, фураже и оружии, потому что действуют не в отрыве от собственных баз, а опираясь на свои города и запасы там накопленные. Княжеские воеводы, собаку съевшие на лесной войне, прекрасно себя чувствуют в непроходимых чащобах, и им вполне по силам спланировать и осуществить военную операцию вроде той, в которой полегли доблестные ратники князя Владимирского Юрия Всеволодовича. Не правда ли, уважаемый читатель, такое допущение позволяет одним махом избавиться от множества нелепостей и неувязок?

Вдумчивый читатель вправе спросить: если автор настоящего сочинения постулирует факт гражданской войны на территории Русских княжеств (или борьбу за передел власти — называйте сие, как хотите), то имеются ли в его распоряжении какие-нибудь более веские доказательства именно такого развития событий, помимо туманных рассуждений о невозможности зимней кампании со стороны пришлых кочевников? Отвечаем: таких доказательств более чем достаточно, и только поразительная зашоренность историков традиционной ориентации позволяет их игнорировать. Сама география Батыева похода не оставляет от ортодоксальной версии камня на камне.

География монгольских походов и в самом деле удивительна. В рамках традиционной версии найти ей объяснение весьма непросто. События развивались так: Батый, взяв штурмом Рязань, обрушился вслед за тем на Коломну, Москву и стольный Владимир. Основательно опустошив Владимиро-Суздальскую Русь, разорив Суздаль, Ярославль и Тверь, он двинулся к Новгороду, но не доходя каких-то жалких ста верст (один дневной переход одвуконь) до богатейшего русского города, у Игнач-креста повернул обратно. Две недели кряду с упорством, достойным лучшего применения, монголы штурмовали ничем не примечательный Торжок, и вот теперь, когда дорога к Новгороду была открыта, они неожиданно поворачивают коней. Сторонники классической версии теряются в догадках. Одни говорят о чувствительных потерях ордынцев, другие — о весенней распутице, которая якобы преградила монголам путь на север (дело происходило в начале марта). Что касается «чувствительных потерь», то скажем сразу: такая гипотеза не выдерживает никакой критики. Повернув на юг, Батый на семь недель (!) застрял возле Козельска, где войска монголов действительно понесли ощутимые потери. Для чего, спрашивается, нужно было терять драгоценное время и класть людей, чтобы овладеть крохотным заштатным городом, когда на расстоянии одного дневного перехода лежал один из самых богатых городов земли Русской?

Версия с весенней распутицей ничем не лучше. Во-первых, март на севере России (начало марта!) не такая уж и весна, а если принять во внимание, что в XIII веке начался малый ледниковый период, то вариант с распутицей рушится с оглушительным треском. К тому же Новгород лежит к северу, так чего ж бояться? Вот путь на юг действительно чреват неожиданностями, там можно столкнуться и с распутицей, и с разливом рек. Во-вторых, в то время с Волги к Новгороду уже вели большие торговые дороги, неплохо, по российским меркам, обустроенные. Так что монголы, будь на то их добрая воля, могли бы добраться до Новгорода, пожалуй, быстрее, чем за один дневной переход. А в-третьих, несколько лет спустя в том же месяце марте младший брат Александра Невского Андрей, спеша с ратью на помощь брату, в кратчайшие сроки прошел тысячу (!) километров. Такие вещи возможны только в том случае, если конница шла по замерзшим рекам, так что распутицей, как мы видим, в марте еще и не пахло.

Нелепая какая-то получается картина. Разыгранная как по нотам и с исключительным блеском осуществленная зимняя кампания заставляет, с одной стороны, предполагать прекрасное знакомство монголов с географией русских земель. С другой же стороны, получается черт знает что: вместо того, чтобы идти на богатый Новгород, который у них буквально под носом, ордынцы на три с лишним месяца застревают у стен ничтожного Козельска. Вы уж, господа историки, выбирайте что-нибудь одно: или Батый толком не знает, где что находится, но тогда летит в тартарары вся его пресловутая молниеносная война, или все-таки знает, но тогда… Тогда будьте добры объяснить нам, неразумным, все эти несообразности, причем объяснить толково, без реверансов в сторону виртуальной распутицы. Кстати, дополнительная пикантная деталь: небольшие Торжок и Козельск монголы осаждали две и семь недель соответственно, а вот Рязань пала на шестой день, стольный град Владимир продержался восемь суток и даже Киев — мать городов русских — защищался все те же несколько дней. А Киев, по свидетельству современников, был одним из крупнейших городов Европы… Об этих любопытных неувязках мы в свое время еще поговорим.

История с Новгородом только подливает масла в огонь. Орда вообще действовала с какой-то загадочной избирательностью. Скажем, князья Южной Волыни не пострадали вовсе: спокойно присягнули на верность Батыю и остались целы и невредимы. Торговый Углич отделался сравнительно небольшой контрибуцией (лошади и провиант). Ничуть не пострадал стольный град Смоленск, уступавший по богатству и торговле только Великому Новгороду. В пределах Смоленского княжества татары иногда показывались, а вот на Смоленск не нападали ни разу — ни в 1237, ни в 1238 году, ни позже. Не было ни единой попытки! И примерам такой поразительной избирательности несть числа. Как по-вашему, уважаемые читатели, нуждаются подобные вещи в разумном истолковании? А вот историки-ортодоксы считают, что дело выеденного яйца не стоит, поэтому проходят мимо таких фактов с удивительной безмятежностью. На душе спокойно. Ну захотел Батый один город разорить до основания, а другой оставить в целости и сохранности. Кто там его разберет — это его сугубо личное Батыево дело. Восток, господа, восток, ничего не попишешь…

Похоже, что читатели уже с откровенным раздражением ждут не дождутся нашей версии, многажды им обещанной. Минуту терпения, и она будет представлена, а читатели — вознаграждены за терпение. Начать, пожалуй, надо с того, что Батый вторгся на Русь в точности в тот момент, когда Русские княжества находились в состоянии перманентной междоусобной борьбы. Факт, хорошо известный всем историкам. Гораздо менее известно то обстоятельство (то есть специалистам, безусловно, известно, но они его стараются изо всех сил не замечать), что Русь пребывала в состоянии острейшего внутриполитического кризиса, вызванного неразберихой в системе престолонаследия. На первый взгляд, стройнее системы не придумаешь, поскольку наследование стола шло по старшинству. Все предельно просто: старший сын правящего князя становится его наследником еще при жизни отца. По смерти родителя он с полным правом занимает пустующий стол.

Четко и ясно. Но эта ясность сохранялась на Руси только до тех пор, пока наследников было мало. Мало было городов, уделов, земель. А вот в XIII веке, к сожалению, «дробление княжеств достигло крайней степени» (М. Ф. Владимирский-Буданов). В наши задачи не входит подробное рассмотрение системы престолонаследия в Древней Руси. Интересующиеся этим вопросом могут обратиться к специальным исследованиям, которые имеются в изобилии, или опять же к нашей книге «А был ли мальчик?», где запутанные межкняжеские отношения изложены несколько основательнее. Скажем только, что сложилась такая ситуация, когда количество претендентов значительно превысило число столов. Именно это обстоятельство и положило начало пресловутым княжеским усобицам. В годы, предшествовавшие монгольскому вторжению, на Руси царила исключительная неразбериха — различные системы наследования работали параллельно. Русские княжества буквально захлебнулись в крови.

Послушаем Александра Бушкова («Россия, которой не было»): «Стольные города прогоняли правящих князей и приглашали новых — изгнанные, собрав подмогу (у соседей, а то и у половцев), пытались под звон мечей и посвист стрел „восстановиться“ на понравившемся престоле. Князья свергали друг друга, ослепляли и убивали (причем никакие родственные узы сердец не смягчали: брат шел на брата, а дядя — на племянника), годами и десятилетиями держали конкурентов в „порубах“, подземных темницах. В Киеве горожане, взбунтовавшись против князя Игоря Ольговича, так увлеклись, что нечаянно убили его до смерти. В Галиче в 1208 году бояре, устроив заговор против князей Игоревичей, призвали мадьярских наемников, каковые князей и убили… Когда Юрий Долгорукий провозгласил, что Киев принадлежит ему по праву наследования, захвативший там власть Изяслав Давидович, не моргнув глазом, заявил: поскольку лично его киевляне провозгласили князем „по избранию“, стол он освобождать не намерен. Конечно, кончилось кровью.

Новгород и Псков заявили, что отныне намерены признавать только избранных ими князей, а все прочие правила на их территории отныне не действуют. Дошло до того, что в Галиче княжеский стол под шумок захватил некий „боярин Владислав“. По меркам того времени, это было вопиющим нарушением всех и всяческих обычаев: впервые на столе сидел правитель не княжеского рода… Свергали с превеликим шумом, призвав на помощь венгров и поляков.

Как легко догадаться, все эти усобицы и войны сопровождались погромами, разорением, убийствами и насилием. И дело, отметим, не ограничивалось борьбой князей друг с другом. Роман Галицкий, предвосхищая практику Иоанна Грозного, зарывал живьем в землю и жег на кострах своих бояр, рубил „по суставам“, сдирал с живых кожу. По Червоной Руси разгуливала банда князя Владимира, выгнанного с Галицкого стола за пьянство и разврат. Как свидетельствуют летописи, эта удалая вольница „тащила на блуд“ девиц и замужних женщин, убивала священников во время богослужения, а в церквах ставила коней…»

И вот вдруг появляются «татары» (мы не случайно берем их здесь в кавычки) и начинают стремительно наводить порядок. Невольно возникает крамольный вопрос: а были ли у Золотой Орды интересы, лежащие вне русских княжеств? Неужели внутренняя политика русских князей занимала золотоордынских ханов больше всего на свете? В очередной раз складывается донельзя нелепая ситуация. Огромное государство, раскинувшееся от Волги до Иртыша, занято исключительно русскими делами. Давайте разберемся. Итак, во времена, непосредственно предшествовавшие приходу татар, Русь погружена в пучину жесточайших усобиц. С появлением ордынцев все меняется, словно по мановению волшебной палочки. Возникает строгий и ненарушаемый порядок. Среди бесчисленного множества князей один назначается старшим. Получив ярлык на великое княжение в Орде, такой князь становится полновластным хозяином всех Русских земель. Сепаратистские поползновения отныне пресекаются на корню. Если некто, понимающий о себе очень много, лезет поперед батьки в пекло, его тут же берут к ногтю. Ордынская конница обрушивается на таких выскочек с завидной регулярностью.

В который уже раз складывается уникальная ситуация. Нигде, кроме Руси, монголы не проявляют такой исключительной озабоченности наведением порядка. А ведь под их высокой рукой, если верить историкам традиционной ориентации, находится половина тогдашнего цивилизованного мира. Наши дикие степняки не ограничиваются банальным взиманием дани с покоренных территорий. Вместо того чтобы заниматься решением насущных геополитических вопросов (полагаем, никто не сомневается, что у покорителей полумира — хлопот полон рот), ордынцы выстраивают строгую и стройную систему великого княжения в лесном захолустье Восточной Европы. Самое забавное заключается в том, что нигде больше (ни в Средней Азии, ни в Иране, ни в Китае) они не озабочены в такой степени наведением порядка.

Давайте зададимся простым вопросом: можем ли мы увидеть параллели между деятельностью ордынцев и внутренней политикой некоторых русских князей? Другими словами: нет ли таких князей на Руси, влияние которых резко усилилось бы после объявления в наших пенатах «безбожных моавитян»? Даже самый поверхностный анализ летописного наследия позволяет с легкостью ответить на сей сакраментальный вопрос. Имя этого князя историкам прекрасно знакомо. Даже люди, далекие от проблематики отечественной средневековой истории, смогут его вспомнить, сделав небольшое умственное усилие. Это Всеволод Юрьевич Большое Гнездо — дедушка Александра Невского. А теперь давайте сравним политику Всеволода Юрьевича с деятельностью ордынцев на российских просторах.

Официальная история нас учит, что Всеволод Юрьевич Большое Гнездо первым из русских князей попытался объединить русские земли вокруг своего княжества — Владимиро-Суздальского. Он овладел стольным градом Владимиром и занял великокняжеский стол. Потом он ходил походами на волжских булгар, мордву и Рязань, подчинил себе Киев, Чернигов и Галич. Что делает «безбожный» хан Батый? Вы не поверите, уважаемые читатели, но он тоже идет походами на волжских булгар, мордву и Рязань, а потом подчиняет Киев, Чернигов и Галич… Но самое интересное даже не это. Что он делает потом? А потом он овладевает Владимиром и передает ярлык на великое княжение внуку Всеволода — Александру Невскому. К слову сказать, не помешает вспомнить, что упомянутый Александр был своим человеком в ставке золотоордынского хана, так как являлся названным братом сына Батыя Сартака. Сей высокий союз был торжественно скреплен кровью по древнему монгольскому обычаю. Реплика в сторону: нигде и никогда (кроме Руси) монголы не были замечены в особом тяготении к властной верхушке покоренных стран.

Как вам, уважаемые читатели, такие совпадения? Подчеркнем на всякий случай, что мы не привлекали никаких дополнительных материалов, а опирались на те же самые источники, которыми оперируют официальные историки. Если посмотреть на вещи непредвзято, то остается сделать элементарный вывод, что все, совершенное на Руси «безбожным» ханом Батыем, было, во-первых, буквальным повторением политики Всеволода Юрьевича по укреплению единоличной власти, а во-вторых, открыло дорогу к великому княжению Ярославу Всеволодовичу (его сыну) и Александру Ярославичу (его внуку). Не лишним будет заметить, что потомки этого упорного племени стали сначала великими князьями Московскими, а потом царями Руси. Кстати, монгольское нашествие сплошь и рядом имело весьма любопытные последствия. Судите сами. Вы, быть может, думаете, что разоренное Батыем Рязанское княжество пребывает в упадке, отстраиваясь из руин? Да ничего подобного! Все происходит с точностью до наоборот: Рязанское княжество (и официальная историческая наука это признает) значительно расширило свою территорию за счет половецких земель и владений Чернигово-Северского княжества. Вот такие пироги с котятами…

Давайте повнимательнее присмотримся к деятельности Ярослава Всеволодовича и его сына Александра, получившего впоследствии прозвище «Невский». Кто такой князь Ярослав в 1238 году? Он правит в глухой дыре — крохотном, богом забытом Переславле-Залесском. Перспектив у него никаких, поскольку на великокняжеском столе во Владимире сидит его родной брат Юрий. Что происходит с появлением монгольских орд на рубежах земли русской? По Владимиро-Суздальской Руси проносится ордынская конница, сея смерть и разрушение. Пылают города и веси. Падает стольный град Владимир. Великий князь Юрий Всеволодович на берегу речки Сить терпит сокрушительное поражение и гибнет в бою. В разоренный Владимир приезжает его брат Ярослав. Как вы думаете — для чего? Может быть, он хочет собрать новую рать и дать отпор супостату? Отомстить, так сказать, за брата? Да ничего подобного! Ярослав приказывает хоронить убитых и восстанавливать порушенное, а сам прочно усаживается на великокняжеском столе. Раздает своим родственникам сопредельные земли в управление. С этого момента начинается стремительное возвышение Ярослава. Русские летописи пишут, что Батый приглашает его в Орду и выдает ярлык на великое княжение. На что это похоже, уважаемый читатель? Правильно. Это весьма напоминает элементарный захват власти и передел собственности. Могут возразить: как же так, неужели Ярослав… единокровного брата — да помилуйте! Что поделаешь, получается так. История для Средних веков вполне типичная. Перечитайте написанное о княжеских усобицах несколькими абзацами выше.

А вот дальше происходят уже совсем невероятные вещи. В далеком Каракоруме (это монгольская столица, находящаяся где-то в Забайкалье) умирает великий хан. Монголия в трауре и готовится к выборам, в которых должен принять участие в том числе и Батый. Но Батый в Каракорум не едет, а посылает туда представлять собственную персону Ярослава Всеволодовича. Чего, дескать, попусту мотаться в такую даль, своих дел по горло… Вот такую удивительную историю рассказывает нам итальянец Плано Карпини. У нас нет комментариев. Измыслить такую бредятину, находясь в здравом уме и трезвой памяти, невозможно. Где, когда, в истории какого народа мы можем откопать такую вопиющую нелепость? Вы только вдумайтесь на мгновение в то, что происходит. Победитель приближает к себе уездного князька покоренной страны и настолько проникается к нему доверием, что посылает его выбирать собственное начальство, нимало не заботясь о том, как отнесутся к этой милой шутке другие ханы, беки и нойоны, которые будут принимать участие в выборах. Уж не сошел ли Батый с ума?

Хорошо, а как по-другому можно истолковать сообщение Карпини? Да просто не всякому хронисту можно верить. Если летописный рассказ находится в разительном несоответствии с элементарной человеческой логикой, такой рассказ следует со спокойной душой отложить в сторону. Надо почаще вспоминать золотое правило старых юристов: врет, как очевидец. Вышеописанное объясняется предельно просто. Нет никаких «безбожных моавитян» и нет никакого Батыя. Великого Каракорума и справедливых выборов с участием всей монгольской знати тоже нет. На территории Владимиро-Суздальской Руси происходит элементарная борьба за власть, в ходе которой возвышается один из князей, жжет города других претендентов, устраняет опасных соперников, громит галичан, черниговцев, киевлян и прочих. Собирает вокруг себя значительную часть русских земель и железной рукой наводит порядок. Боярская вольница с ожесточенной войной всех против всех постепенно уходит в прошлое. Есть в его войске, по всей видимости, и татары, но это не пришельцы из неведомых глубин Азии, а наши старые знакомые, живущие испокон веков бок о бок с русскими где-нибудь за Волгой. А разнородные сообщения провинциальных летописцев, собранные воедино, стали со временем выглядеть как повесть о разорении земли Русской…

Если вас не устраивает эта версия, что ж, воля ваша. Тогда исповедуйте официальную, в рамках которой ничтожный князек покоренной страны отправляется выбирать великого хана Монголии и запросто усаживается за один стол с самыми знатными монгольскими вельможами. Только помните, что такого не бывало нигде и никогда. Наша матушка Россия и тут в очередной раз демонстрирует городу и миру свой особый путь. Мало-мальски критический взгляд на монгольскую политику в русских землях заставляет признать, что вся деятельность Батыя сводится к возвышению князя Ярослава и его потомков и созданию для них режима наибольшего благоприятствования. Своих собственных, ордынских, дел у Батыя, по-видимому, нет. Да и к чему они ему, если это фигура вымышленная, лица не имеющая, которой приписаны деяния Ярослава и Александра?

Присмотримся, кстати, к Александру Невскому, сыну Ярослава. До монгольского нашествия он сидит в Новгороде, откуда его неоднократно выгоняют (новгородцы отстаивали право выбирать князей по своему усмотрению). После того как ордынские отряды огнем и мечом прошли по русской земле, начинается его стремительное возвышение. Он получает в полное распоряжение Киев (!), по смерти отца занимает великокняжеский стол во Владимире, ставит своего сына князем в Новгороде и приобретает огромное влияние на Руси. После смерти канонизируется как святой Русской Православной Церковью, невзирая на совсем его не красящее побратимство с родным сыном разорителя земли Русской. Нужно ли сие комментировать?

Все нелепости и неувязки Батыева похода получают в рамках нашей версии простое и естественное объяснение. Монголы поворачивают на юг, не дойдя ста верст до Новгорода (не забудем, что никаких монголов нет, а по русской земле гуляют дружины Ярослава и Александра, усмиряя непокорных). А зачем, скажите на милость, Александру брать приступом свой собственный город? Конечно, отношения с новгородцами у него сложные — и собачиться приходилось, и выставляли его за ворота неоднократно. Но ведь милые бранятся — только тешатся. К тому же в описываемый период отношения новгородцев с Александром складывались достаточно гладко. Одна из летописей сообщает, что Всеволод Большое Гнездо добился от новгородцев обещания впредь призывать на княжение исключительно его потомков.

Столь же безболезненно разрешается и смоленская невнятица. Смоленск, как мы уже говорили, был одним из самых богатых и благополучных русских городов. Возникает резонный вопрос: если Батый — иноземный захватчик и супостат, озабоченный исключительно грабежом и закабалением покоренной страны, то как могло получиться, что Смоленск уцелел. Ежу понятно, что никак. А вот если у стен Смоленска стоит с дружиной Александр, то выходит совсем другой коленкор. Во-первых, богатейший Смоленск, почти не уступавший в торговых делах Великому Новгороду, практически не пострадал в усобицах и был хорошо укреплен. А во-вторых (и это самое важное), он был важным центром международной торговли. Весьма влиятельные иностранные купцы имели там свою недвижимость: лавки, дома, склады, не говоря уже о товарах. А самих заморских купцов в Смоленске обитало столько, что для них были даже выстроены храмы «латинского обряда». Процитируем еще раз Александра Бушкова: «Как написано в „Договоре“ 1229 г., русские купцы держали образцы употреблявшихся в торговле весовых мер (т. е. гирь, аршинов, других эталонов) в православном Успенском соборе, а иноземные купцы — в храме Немецкой богородицы». Понятно, что при штурме все это добро неминуемо пострадало бы, что вызвало бы бурю возмущения среди иностранных купцов. Штурм Смоленска был чреват далеко идущими последствиями — от разрыва дипломатических связей до серьезных осложнений в торговых делах. Выражаясь современным языком, обострение международной напряженности при таком развитии событий было Александру гарантировано.

Могли ли такие соображения остановить степняка и супостата Батыя? Да ни в коем случае — богатство города только бы подхлестнуло его пыл. Какое дело Батыю до международной политики и чьих-то обид и протестов, особенно если принять во внимание, что в перспективе он планировал продолжение похода дальше на запад — к последнему морю. Реальные монголы разграбили бы Смоленск подчистую, наплевав на все международные соглашения. А вот если у городских стен стоит Александр, то он десять раз подумает, прежде чем решиться на штурм. И в самом деле: зачем русскому князю международные осложнения? Цель-то у него совсем другая — захват и упрочение собственной власти, а головная боль с европейскими нотами протеста ему совсем ни к чему. В конце концов, Русь является составной частью единой экономической системы Европы, зачем же рубить сук, на котором сидишь?

А теперь давайте поговорим о Козельске. Вы припоминаете, уважаемые читатели, этот захолустный городок, возле которого тумены доблестного Батыя застряли аж на целых семь недель? Богатейший Новгород его не заинтересовал. Чуть менее богатый Смоленск тоже не привлек высокого ханского внимания. А вот заурядный Козельск (поищите его на карте) встал у него как кость в горле. Вынь да положь, и никаких разговоров! Небольшой штришок: знаменитая монгольская осадная техника (пороки, баллисты и прочие катапульты), так замечательно себя проявившая под стенами других русских (да и не только русских) городов, оказалась совершенно бессильной. Драгоценного времени было затрачено почти два месяца (а ведь распутица на носу), людей положили без счета, а в результате — пшик. Но в ставку можно отрапортовать с чистой совестью: так, мол, и так, взяли штурмом злой уездный град Козельск. Людишек частью избили, частью взяли в полон, а хаты пограбили. И уже летят в далекий Каракорум гонцы с радостным известием…

Лакомые куски вроде Новгорода Великого и стольного Смоленска могут и обождать. Пущай готовятся к обороне, дойдет и до них очередь. Скоро только кошки родятся. Воля ваша, но сия шизофреническая ситуация целиком и полностью укладывается в бородатый анекдот: маразм крепчал, и танки наши быстры. Что говорят по этому поводу историки традиционной ориентации? Вы не поверите — ничего. А чего тут, в самом деле, рассусоливать? Захотел Батый остановиться под стенами Козельска — и остановился. Искать логику в поступках азиатского владыки — дело безнадежное. Восток, как известно, дело тонкое, об этом еще товарищ Сухов говорил.

К слову сказать, а почему так долго ковырялись? Целых семь недель, это вам не фунт изюму, особливо на фоне ордынского блицкрига. Вон другие города — любо-дорого посмотреть! Сдаются за милую душу — ни один больше недели не продержался. Даже Киев взяли в несколько дней. А Киев это вам не Козельск, его сравнивали с Царьградом, и по свидетельствам иностранных путешественников, там было четыре рынка и более четырехсот церквей. Стольный Владимир тоже недолго трепыхался — всего-навсего восемь денечков. Правда, Владимир Чивилихин считает, что все дело заключалось в особом географическом положении древнего Козельска. Городок был расположен так удачно и укреплен так основательно, что представлял собой совершенно неприступную крепость. Знаменитые стенобитные машины монголов оказались совершенно бесполезными. Полемизировать с Чивилихиным мы не будем, поскольку не имеем возможности провести рекогносцировку окрестностей Козельска и воочию удостовериться в неприступности его оборонительных сооружений. К великому нашему сожалению, это ровным счетом ничего не объясняет. Если все обстояло действительно так, то возникает резонный вопрос: для чего штурмовать неприступную твердыню, в которой явно нечем поживиться, когда рядом находится сколько угодно городов, овладеть которыми можно с несопоставимо меньшей затратой сил? Неужели ордынские полководцы (а среди них был гениальный Субудай, проявивший себя еще в Китае) не смекнули сразу же, что овчинка не стоит выделки? А если Козельск, кровь из носу, все-таки зачем-то нужен, то почему не оставить возле него сравнительно небольшой и надежный отряд, который возьмет город в плотное кольцо осады и будет дожидаться окончания естественного развития событий? Пройдет совсем немного времени, когда жители, поев всех собак и кошек, добровольно сдадутся на милость победителя. Увы, приходится констатировать: если мы хотим оставаться в рамках традиционной версии, то с неизбежностью, в который уже раз, упираемся в непроходимый тупик.

Но спешу вас утешить, уважаемые читатели: не так все безнадежно. Есть еще порох в пороховницах! Лев Николаевич Гумилев, пустив побоку официальную историографию, в свое время популярно нам объяснил, почему Батый вдруг так прикипел душой к Козельску. Ларчик, оказывается, открывался просто. Гумилев полагает, что монголы мстили. Повод был самый что ни на есть серьезный: пятнадцать лет тому назад князь Черниговский и Козельский Мстислав, будучи на Калке, принимал активнейшее участие в убийстве татарских послов. Правда, к моменту описываемых событий он уже давно умер, но монголов сие остановить никак не могло: они свято исповедовали принцип коллективной ответственности за совершенные преступления. Суровые, но справедливые законы неукротимые степняки, если верить Гумилеву, блюли неукоснительно. Вспомним среднеазиатский Отрар, где в 1219 году убили мирных монгольских послов. Когда эта возмутительная весть дошла до ушей «Потрясателя Вселенной» Чингисхана, он рвал и метал. Хорезм-шах Мухаммед получил от него грозное и лаконичное, в духе древних спартанцев, письмо в шесть слов: «Ты хотел войны — ты ее получишь». Так что с монголами шутки плохи.

Версия Гумилева, безусловно, имела бы полное право на существование, если бы не одно «но». В числе всяких разных прочих на Калке воевал и принимал самое непосредственное участие в убийстве татарских послов (там же он и погиб) смоленский князь Мстислав-Борис Романович Старый. Если принцип коллективной ответственности не знает исключений (а все, что нам известно о монгольской ментальности, не оставляет места для дискуссий), то Смоленск может молиться всем святым. Впрочем, о Смоленске повторяться не будем.

Что у нас в результате в сухом остатке? Только наша версия. Если у стен «злого города» стоит дружина Александра, то упорство «ордынцев» объясняется легко и непринужденно. Дело в том, что в Козельске в ту пору сидел князь из черниговской династии, с представителями которой Ярослав и Александр боролись последовательно и беспощадно. Претенденты на великокняжеский стол подлежали бесповоротному искоренению. Изгнанный «татарами» из Чернигова князь Мстислав Глебович закончил свои дни в Венгрии. При штурме Рязани погиб не только сам князь, но и его молодая жена с малолетним ребенком. Таким образом, настойчивость Александра при осаде Козельска не должна нас удивлять. Политика в отношении возможных соперников была последовательной, безжалостной и исключительно жестокой.

Остается прояснить еще одну маленькую штучку. Почему все-таки незначительный Торжок держался две недели, а неугомонный Козельск — целых семь, в то время как стольные грады рассыпались в прах в несколько дней? В чем тут дело? А ведь ответ лежит на поверхности. Не нужно быть семи пядей во лбу и измышлять экстравагантные гипотезы, достаточно просто внимательно перелистать русские летописи. Вся вторая половина XII столетия и добрая треть XIII — это сплошная череда кровавых междоусобиц, в ходе которых едва ли не все крупные русские города оказались разграбленными и разоренными не по одному разу. Достаточно сказать, что Киев в промежутке между 1169 и 1204 годами штурмовали пять раз, причем трижды только на протяжении одного 1174 года. Интересующихся отсылаем к специальной литературе. Остановимся только на последнем разорении стольного града в 1204 году, когда в Киев нагрянул Рюрик Ростиславович с половецкой ратью. Лаврентьевская летопись пишет об этом так: «Сотворилось великое зло в русской земле, какого не было со времен крещения Киева; случались и прежде напасти, но такого зла доселе не свершалося: не только Подол взяли, а после сожгли, но и Гору взяли, и митрополию Святой Софии разграбили, и Десятинную святую церковь Богородицы разграбили, и монастыри все; и иконы захватили, и кресты честные, и сосуды священные, и книги, и платье блаженных первых князей, что висело в церквах святых памяти ради… Монахов и монашенок почтенных годами изрубили, а попов старых, и хромых, и слепых, и иссохших в трудах — всех тож изрубили, а иных монахов и монахинь, и попов с попадьями, и киевлян с сынами их и дочерями похватали и в полон увели…»

Если вы думаете, что на этом все закончилось, то сильно ошибаетесь. Рюрик Ростиславович овладел-таки Киевом, но долго там не усидел: вышибли его стремительно и постригли в монахи. Но Рюрика голыми руками не возьмешь. Не прошло и года, как, скинув монашеское облачение, он собрал дружину и вновь уселся на Киевском столе. Дальше началась какая-то уже совсем неприличная чехарда. Рюрика вышвыривают, а он возвращается опять, вышвыривают еще раз, он лезет снова, пока вся эта бодяга не приобретает привкус дурной бесконечности. Наконец в 1212 году Киевский стол занимает Всеволод Большое Гнездо (действуя, надо полагать, недобрым уговором), но и он долго тут не засиживается. Его с треском выгоняют Смоленские князья и сажают в Киев Мстислава Романовича в нарушение всех законов престолонаследия. Надеюсь, читателям уже понятно, что город, беспощадно разграбленный на протяжении полусотни лет бессчетное число раз, вряд ли мог оказать достойное сопротивление «ордынским» полкам. Легко сделать вывод, что оборонительные сооружения многих других городов земли Русской тоже находились не в лучшем состоянии. А вот Торжок и Козельск счастливым образом избежали междоусобной неразберихи. По крайней мере в летописных сообщениях о разорении этих городов не сказано ни слова…

В заключение еще немного Александра Бушкова. Речь пойдет об «ордынских» военачальниках, имена которых остались в русской истории. Итак, приступим.

«Алын — ордынский мурза. Упоминается в летописях как участник похода князя Андрея Городецкого на князя Дмитрия Переяславского. Ектяк — царевич казанский. В 1396 году командует частью войск Суздальского князя Симеона при нападении последнего на муромских сепаратистов. Кавгадый — ордынский чиновник. Участвует в походе городецкого князя на переяславского (1281). Уговаривает князя Михаила Тверского уступить великое княжение князю Московскому Юрию Даниловичу (1317), командует частью московской рати при нападении на Тверь. Присутствует при суде русских князей над Михаилом Тверским. Менгат — воевода Батыев. В 1239 году пытается уговорить Киевского князя Михаила сдать город без боя — и после убийства киевлянами его послов уходит от города.

Неврюй — царевич татарский. Командует войсками Александра Невского, посланными против княжеского брата Андрея, пытавшегося развязать очередную усобицу. В 1296/97 годах, по сообщениям Никоновской, Симеоновской и Лаврентьевской летописей, проводит княжеский съезд».

Возникает закономерный вопрос: а чем все эти люди занимались в Орде? Или они были заняты исключительно обустройством земли Русской, а перед своими соплеменниками не несли ровным счетом никакой ответственности? История об этом умалчивает. Все эти ордынские чиновники, мурзы и царевичи известны нам только в связи с русскими делами. А ведь чины занимали не маленькие. И напоследок одна небольшая цитата из В. Чивилихина (он был горазд цитировать летописи): «В лето 6805 бысть рать татарская, прииде Олекса Неврюй». Не правда ли, мило? У татарского царевича, оказывается, славянское имя…

Автор этих строк прекрасно отдает себе отчет, что вышеизложенная версия монгольских походов на Русь может показаться непривычной, излишне экстравагантной и даже еретической, поэтому ни в коем случае не настаивает на ней как на истине в последней инстанции. Разумеется, это не более чем гипотеза, но гипотеза, имеющая полное право на существование. Во всяком случае, она привлекательна уже тем, что непротиворечиво объясняет многие темные места русско-ордынских отношений XIII века. Что же касается воссоздания исчерпывающей картины «преданий старины глубокой», то подобная задача представляется совершенно утопической. Каноническая трактовка событий далекого прошлого просто невозможна. Любой хронист, как мы уже отмечали, был лицом заинтересованным и не просто механически фиксировал исторические события (современником которых, как правило, не был), а вольно или невольно их интерпретировал. Хорошо известно, что даже элементарный отбор фактов (выпячивание одних и замалчивание других) уже содержит в себе некий зародыш концептуального подхода. На практике же картина сплошь и рядом оказывалась еще более сложной. Неудобные факты безжалостно вымарывались, а пробелы заполнялись авторскими домыслами, в зависимости от политических или идеологических пристрастий хрониста. Очень часто присутствовал откровенный социальный заказ, когда летопись подвергалась тотальной переработке по команде сверху.

Отсюда с неизбежностью следует, что чем дальше во времени отстоит от нас то или иное историческое событие (а в особенности значимое историческое событие), тем большим искажениям оно могло подвергнуться. Чем глубже в прошлое — тем вариативнее история. Именно поэтому реконструкция древней и средневековой истории сопряжена с такими трудностями. Количество бифуркаций нарастает лавинообразно, и построить одну-единственную непротиворечивую историческую версию очень часто попросту не представляется возможным. И надо всегда помнить, что никакая, даже самая совершенная реконструкция не сможет прояснить все без исключения темные места.

Прекрасно понимая, что столь радикальный пересмотр средневековой русской истории едва ли сможет в обозримом будущем просочиться в учебники, мы хотели бы чуть подробнее остановиться на теории своеобразного альянса Руси и Орды в духе Л. Н. Гумилева. Покойный питерский историк был, конечно же, личностью увлекающейся, но его всеобъемлющая эрудиция заслуживает всяческого уважения. Если официальная историческая версия настаивает на чудовищном разорении монголами земли Русской с последующим ее закабалением, то Л. Н. Гумилев утверждает, что никакого ига на Руси и в помине не было. В реальности существовало нечто принципиально иное: усилиями русских князей и золотоордынских ханов на просторах Восточной Европы постепенно сложился своего рода взаимовыгодный симбиоз.

Гумилев полагает, что в великом западном походе участвовало не более 30–40 тысяч воинов, причем основные силы монголов под командованием Мункэ-хана сражались с половцами в причерноморских степях. Таким образом, в распоряжении Батыя было примерно пятнадцать тысяч всадников. Косвенным аргументом в пользу именно такой оценки могут послужить чувствительные неприятности, доставленные монголам отрядом Евпатия Коловрата. Если верить хроникам, его дружина насчитывала не более двух тысяч бойцов, но даже с этими крайне незначительными силами удалец Евпатий сумел задержать продвижение монгольской армии. Понятно, что если бы в рядах монголов находились десятки и сотни тысяч солдат, подобный подвиг не удалось бы совершить ни при каких условиях.

По мнению Гумилева, поход Батыя на Русь правильнее следовало бы назвать пусть очень масштабным, но все-таки набегом, поскольку ни о каком завоевании Русских земель не шло даже речи. Монголы нигде не оставили гарнизонов, не озаботились установлением постоянной власти и даже взимать дань с побежденных не торопились: северные Русские княжества начали регулярно выплачивать дань только через 20 лет после известных событий. Наконец, сразу же по окончании похода Батый, как мы знаем, ушел на Волгу, где и основал свою ставку — город Сарай. Принято считать, что после монгольского нашествия чуть ли не все русские города лежали в руинах, а на Руси наступили небывалые разор и запустение. Увы, сие не более чем расхожий пропагандистский штамп, ничего общего не имеющий с реальным положением вещей. Очень многие города отделались малой кровью, а богатые Новгород и Смоленск или, скажем, торговый Углич не пострадали вовсе. Согласно некоторым данным серьезным разрушениям подверглись от силы 14 городов земли Русской. К тому же не следует забывать, что городское население на Руси в те стародавние времена отнюдь не преобладало (даже в петровскую эпоху горожан было не более 3 процентов), поэтому сельские жители Волго-Окского междуречья или глухих заволжских лесов, вероятнее всего, никаких татар и в глаза не видели.

Читатели вправе спросить: а разве четырнадцати уничтоженных городов недостаточно? Разве уместен тут такой циничный арифметический подход? Кто же спорит — русским людям в XIII веке пришлось несладко. Да, лилась кровь, горели грады и веси, гибли и оставались без крова люди. Что поделаешь — a la guerre, comme a la guerre (на войне, как на войне). Но ведь все познается в сравнении. Вспомните кровавые междоусобицы русских князей, сопровождавшиеся такой исключительной жестокостью, что куда там монголам… Вспомните Столетнюю войну (1337–1453), когда англичане десятки лет хозяйничали во Франции, как у себя дома, а французские короли утратили едва ли не все свои владения, так что от страны остались рожки да ножки. Но разве хоть один человек слышал об английском иге во Франции? Вспомните, наконец, Тридцатилетнюю войну (1618–1648), в ходе которой Германия подверглась чудовищному опустошению и чуть ли не полностью обезлюдела. А ведь эти зверства происходили через сотни лет после походов безбожных монголов и творились ревностными христианами. О крестовых походах и разграблении Константинополя в 1204 году лучше вообще умолчим. В сущности, мы хотим сказать очень простую вещь — нужно изучать историю, хорошенько думать и не спешить наклеивать ярлыки.

Вернемся, однако, к концепции Льва Николаевича Гумилева. Не без оснований он полагает, что в XIII столетии гораздо более серьезную угрозу для Руси представляла Западная Европа. На протяжении всей первой половины XIII века давление немецкого крестоносного рыцарства на восток перманентно усиливается, а к 1237 году достигает своего пика, когда в результате слияния двух орденов — Тевтонского и Меченосцев — возникает мощный и агрессивный Ливонский орден. Если безбожные монголы, как мы помним, отличались редкой веротерпимостью и почти не вмешивались во внутренние дела русских княжеств, ограничиваясь взиманием дани и выдачей ярлыков на великое княжение, то целью Ливонского ордена стали захват Прибалтики и продвижение в русские земли, сопровождающиеся насильственным окатоличиванием покоренного населения. Угроза потери национальной идентичности сделалась для Руси как никогда реальной.

Борьбу с немецко-шведской агрессией возглавил молодой князь Александр Ярославич. Когда в 1240 году у слияния Невы с Ижорой шведы высадили десант, готовясь начать наступление на Новгород, Александр с небольшим отрядом форсированным маршем достиг Невы и атаковал шведский лагерь. Застигнутые врасплох войска ярла Биргера были разбиты вдребезги, Александр же, говорят, потерял всего 20 человек убитыми. Именно после этой блестящей победы молодой князь получил прозвище Невский. Откровенно говоря, сия героическая история больше похожа на красивую легенду. Очень трудно себе представить, чтобы в ожесточенном рукопашном бою (а поскольку огнестрельного оружия в то время, как известно, еще не изобрели, то сражение на Неве должно было быть рукопашным) потери одной из сторон оказались столь незначительными, даже если принять во внимание фактор внезапности. Поэтому скептиков, справедливо полагавших, что дело тут зело нечисто, хватало всегда, особенно когда выяснилось, что в старых летописях имя предводителя шведов не упомянуто вообще. Более того, хроники дружно свидетельствуют, что в 1240 году Биргер еще не был ярлом и получил этот титул только в 1248 году. Выдающийся историк Д. И. Иловайский, например, считал, что вооруженное столкновение на Неве есть не что иное, как небольшой пограничный инцидент. Спорить с ним трудно — количество полегших в бою русских ратников говорит само за себя. Но не будем придираться, исторические мифы — вещь, к сожалению, практически неизбежная.

В 1242 году тевтонские рыцари захватили Псков, Ям и Копорье и стали угрожать Новгороду. Зимой того же года Александр Невский во главе своей верной дружины и новгородского ополчения стремительным броском освободил Псков и, преследуя немцев, столкнулся с основными силами ордена на западном берегу Чудского озера у Вороньего камня. И хотя рыцарей было всего несколько десятков, каждый из них был штучным профессиональным бойцом, представлявшим собой грозную силу. Кроме того, рыцарей поддерживали пешие наемники и союзники ордена — ливы. Пятого апреля 1242 года Александр одержал убедительную победу, что позволило на некоторое время приостановить орденский Drang nach Osten. История о том, как закованные в железо тяжеловооруженные конные латники стали проваливаться под лед, тронутый весенним таянием, известна решительно всем. Однако, даже выиграв это сражение, Александр не смог решить всех политических задач. Сил у могущественного Ливонского ордена было все равно значительно больше, чем у новгородцев, а города-крепости Рига, Кёнигсберг и Ревель, полностью подконтрольные немцам, являлись готовыми и удобными плацдармами для развертывания масштабных военных операций против Прибалтики и северо-западных русских княжеств. Сильный и надежный союзник был необходим Александру как воздух. И такого союзника не пришлось долго искать.

Л. Н. Гумилев полагает, что Александру удалось блестяще разобраться в непростой этнополитической обстановке. Решительно и бесповоротно поставив на Восток, он в 1252 году приехал в Орду, где сначала подружился, а потом побратался с сыном Батыя Сартаком, сделавшись таким образом приемным сыном хана Золотой Орды. Понятно, что такой заковыристый кульбит великого князя ни в коем случае не мог найти единодушной поддержки, поскольку большинство новгородцев твердо придерживались прозападной ориентации. Даже среди близких родственников Александр не нашел понимания. Достаточно сказать, что его родной брат Андрей, убежденный западник, заключил союз со шведами, ливонцами и поляками, дабы извести «безбожных моавитян» на корню. Почти не подлежит сомнению, что так называемая Неврюева рать обрушилась на русские княжества с подачи Александра Невского. Выполняя свои союзнические обязательства, монголы в 1252 году разгромили войска князя Андрея, а сам он был вынужден эмигрировать в Швецию. Между прочим, по мнению большинства современных историков, ущерб, нанесенный Руси царевичем Неврюем, не идет ни в какое сравнение даже с походом Батыя.

С точки зрения Гумилева, к середине XIII века идея объединения Руси давным-давно стала насквозь иллюзорной, поэтому попытки антитатарских выступлений Даниила Галицкого или того же князя Андрея были заранее обречены на провал. Некогда единое Русское государство окончательно развалилось на Юго-Западную, Северо-Восточную и Новгородскую земли. Сепаратистские устремления русских князей не оставляли надежды на то, что набирающую обороты дезинтеграцию удастся остановить изнутри. Обращение к внешней силе сделалось насущной необходимостью. Когда в 1256 году Батый приказал долго жить, Александру пришлось искать нового покровителя. Он снова поехал в Орду, бил челом новому хану и договорился об уплате дани в обмен на военную помощь против литовцев и немцев. Но всякое соглашение непременно имеет и обратную силу. Взялся за гуж — не говори, что не дюж. В нашем случае это означает, что Александр был сплошь и рядом вынужден принимать непопулярные решения. Когда в Новгород явились монгольские переписчики, чтобы определить сумму налога, горожане взбунтовались. Князь расправился со смутьянами исключительно жестоко: зачинщикам «вынимали очи», полагая, что глаза этой бестолочи ни к чему, если она не видит, что творится вокруг.

Так или иначе, но союзный договор с Ордой сослужил великому князю неплохую службу. В 1261 году усилиями Александра Невского в монгольском Сарае открылось подворье православного епископа. Отныне все проблемы стали решаться элементарно. Если на Руси вспыхивала очередная княжеская усобица, епископ из Сарая вместе с татарским беком (непременно христианином) немедленно являлся к месту событий, чтобы утрясти спорный вопрос на месте. Если консенсуса добиться не удавалось, нарушителя урезонивали с помощью татарской конницы. Хитроумный Александр сыграл самой сильной мастью, с татарами никто связываться не рисковал. Рубежи Русского государства получили надежную защиту на много лет вперед. Когда в 1268 году (через шесть лет после смерти Александра Невского) новгородцам довелось неудачно схлестнуться с немцами и датчанами, в Новгород согласно договору немедленно явился татарский отряд. Летопись свидетельствует, что немцы, даже не поинтересовавшись численностью прибывшего подкрепления, тотчас же «замиришася по всей воле новгородской, зело бо бояхуся имени татарского».

Когда в дело вступали монгольские войска, крестоносный натиск моментально ослабевал. Таким образом, на налог, который Александр Невский был вынужден выплачивать в Орду, русский князь умудрился получить весьма изрядный процент. Отныне не только Новгород и Псков могли себя чувствовать в полной безопасности. В 70-е годы XIII века точно так же сумел сохранить независимость Смоленск, которому угрожали литовцы. Смоляне поступили предельно просто: в 1274 году они предложили своему князю добровольно подчиниться Орде, и литовцы не посмели штурмовать город, находящийся под высокой рукой татарского хана. По мнению Гумилева, союз с Ордой во второй половине XIII столетия наконец-то принес Северо-Восточной Руси вожделенные покой и твердый порядок. А вот те русские княжества, которые отказались от союза с татарами, рано или поздно были захвачены частично Литвой, а частично Польшей, и судьба их оказалась весьма незавидной, поскольку в рамках западноевропейского суперэтноса русичей неизбежно ожидала участь людей второго сорта.

Считаем необходимым еще раз подчеркнуть: идея о благотворности русско-ордынского альянса целиком и полностью находится на совести Льва Николаевича Гумилева. Он не уставал напоминать, что национальная ментальность русских имеет много общего с ментальностью степняков и на дух не приемлет стереотипов поведения западных европейцев. Поэтому Александр сделал совершенно правильный выбор. В книге «От Руси до России» Л. Н. Гумилев прямо пишет, что Александр Ярославич «…сумел встать выше своих личных эмоций ради спасения Родины». Надо сказать, что эту точку зрения разделяют далеко не все ученые. Например, красноярский историк А. М. Буровский от действий Владимирского князя далеко не в восторге и справедливо полагает, что своим выбором Александр Невский заложил на северо-востоке Руси тот тип российской цивилизации, который впоследствии назовут азиатским. Не кто иной, как Александр Ярославич, стоял у истоков Московского царства, взлелеявшего и выпестовавшего традиции векового холопства, вошедшие в плоть и кровь россиян. Именно поэтому многие учебники истории предпочитают стыдливо умалчивать о том, как национальный герой России разорял родную страну вместе с монголами. Когда в 1262 году по всей Руси вспыхнуло восстание против баскаков — монгольских сборщиков дани, Александр показал себя достойным выучеником ордынского хана. Восстание было подавлено с исключительной, просто пугающей жестокостью, причем дружинники Александра мало чем отличались от татар: они столь же упоенно резали пальцы, носы и уши, били виновных кнутом и жгли их дома.

А. М. Буровский пишет: «Именно тогда кончился на Северо-Восточной Руси вечевой строй. И удавил самоуправление и демократию на этой части Руси не кто иной, как великий князь Владимирский Александр Ярославич Невский. Ведь это городские вече принимали решение бороться с татарами, вечевые колокола созывали народ на восстание». Так что не нужно валить все шишки с больной головы на здоровую: отнюдь не татары принесли на русские земли азиатские методы управления; это наш героический Александр, «железом и кровью» насаждавший режим личной власти, использовал по полной программе ордынцев, подвернувшихся как нельзя кстати.

Между прочим, новгородцы трижды давали Александру от ворот поворот, несмотря на все его ратные заслуги, о чем в учебниках тоже писать не любят. Выходит, национальным героем его там никто не считал. Правда, Л. Н. Гумилев винит во всем самих неразумных новгородцев: «К сожалению, среди современников, безвозвратно терявших пассионарность (небезупречный термин Л. Н. Гумилева. — Л. Ш), политический курс Александра Ярославича популярностью не пользовался. Никто не думал благодарить князя за его героические усилия по спасению Русской земли. Большинство новгородцев твердо придерживались прозападной ориентации. Как следствие этого — после Невской битвы Александру „указали путь“ из Новгорода».

А чем, собственно говоря, так уж плоха прозападная ориентация? Почему, спрашивается, поляки и немцы много хуже татар? Ведь до возвышения Владимиро-Суздальского княжества вся Русь знала вечевой строй отнюдь не понаслышке. А в Западной Руси, отошедшей под руку Литвы и Польши, вечевые традиции продолжали успешно развиваться, сменившись со временем более совершенными формами самоуправления, вроде магдебургского права. И только Переяславская Рада (воссоединение Украины с Россией в 1654 году) поставила на русской демократии жирный крест. Так что отказ от вечевого строя и союз с Ордой были сознательным и глубоко продуманным решением Александра, необходимым ему для укрепления своей самодержавной власти. А через сто с небольшим лет после смерти Александра Невского этот союз принес новые неожиданные плоды.

Русское поле

Смеем надеяться, что читатель уже сообразил что к чему. Речь пойдет о событиях 1380 года, когда русские и татары схлестнулись не на жизнь, а на смерть у слияния Дона с Непрядвой. Казалось бы, перипетии Куликовской битвы давным-давно изучены вдоль и поперек, но версии эпохального противостояния Руси и Орды продолжают множиться, как грибы. Разобрать их все нет никакой возможности — это заняло бы слишком много места, поэтому мы вынуждены ограничиться необходимым минимумом.

Сначала — версия официальная. Итак, на протяжении всей второй половины XIV века Московское княжество продолжало усиливаться. В 1359 году на Московский стол садится внук Ивана Калиты Дмитрий Иванович, прозванный впоследствии Донским. Его основными соперниками в борьбе за великое княжение были Суздальско-Нижегородский и Тверской князья. С запада русским княжествам постоянно угрожали могущественные Литва и Польша, ну а сама Русь продолжала оставаться данником Золотой Орды. К началу 60-х годов XIV века Суздальско-Нижегородский князь признал права Дмитрия Ивановича на великое Владимирское княжение. Конец 60-х и все почти 70-е годы прошли под знаком противостояния Московского и Тверского княжеств. Причем Москве временами приходилось куда как туго, поскольку тверичи действовали в коалиции с литовцами и смолянами. Литовский князь Ольгерд в союзе с Тверским князем Михаилом трижды ходил воевать Москву, и только после неудачного похода 1372 года признал требование Дмитрия Ивановича о невмешательстве в отношения московского правительства с Тверью. В 1375 году московские войска обрушиваются на Тверское княжество и добиваются успеха. Тверь принимает ряд условий, выдвинутых Москвой, в частности отказывается от самостоятельного ведения внешней политики.

К концу 70-х годов XIV века в Золотой Орде прекращается эпидемия дворцовых переворотов и Орда достигает временного политического единства под властью темника Мамая. Так, по крайней мере, излагает эти события «Всемирная история» в 10 томах под редакцией Академии наук СССР. Со своей стороны отметим, что официальная доктрина сильно упрощает положение дел. По окончании ордынских усобиц ханом Золотой Орды стал Тохтамыш, а Мамай, как справедливо сказано, был темником и наместником хана в Крыму и причерноморских степях. Другое дело, что он самовольно узурпировал власть, воспользовавшись неразберихой в Сарае, и отложился от Орды, провозгласив себя крымским ханом. Таким образом, на Куликовом поле Дмитрий Иванович столкнулся с обыкновенным сепаратистом, а никак не с легитимным правителем Золотой Орды. Между прочим, Мамай, вероятнее всего, не смог бы претендовать на золотоордынский престол даже в случае полного успеха всех своих начинаний, поскольку не был чингизидом.

Однако продолжим пересказ официальной версии. В 1378 году, за два года до Куликовской битвы, русские войска разгромили на реке Воже татарского мурзу Бегича. Стремясь укрепить пошатнувшуюся власть Золотой Орды над Русскими землями, Мамай в 1380 году начинает поход на Москву, в котором приняли участие не только татары, но и многочисленные наемники из числа народностей Северного Кавказа, а также жители генуэзских колоний в Крыму. (В скобках отметим, что как раз о татарах в хрониках нет ни слова, а вот прочей публики — выше крыши.) Заручившись поддержкой литовского князя Ягайло и Рязанского князя Олега, заинтересованных в ослаблении Москвы, Мамай начал с ними переговоры о совместных действиях. Когда известие о выступлении ордынцев достигло Москвы, там стали спешно собирать войско. «Всемирная история» пишет об этом так: «На защиту родины поднялись широкие народные массы. Не приняли участия в борьбе с Ордой из-за сепаратистских тенденций своих правителей Рязань, Тверь и Новгород». На самом деле не принявших участия было куда больше, хотя историки классического направления склонны отстаивать версию общерусской мобилизации. Скажем, В. В. Каргалов в книге «Конец ордынского ига», ссылаясь на летописные источники, перечисляет множество князей, пришедших Дмитрию на помощь. Вся беда в том, что летопись приводит имена мелких удельных князьков, которые все как на подбор были вассалами Дмитрия Ивановича. Из владетельных русских князей на помощь не пришел ни один человек, и даже тесть Дмитрия, Дмитрий Константинович Нижегородский, предпочел остаться в стороне. Потом, правда, подошли четверо литовцев, но русские так и не появились.

После смотра в конце августа 1380 года в Коломне русские войска выступили на Дон. Мамай не успел соединиться с Ягайло, и 8 сентября противники встретились на Куликовом поле, при впадении в Дон речки Непрядвы. Исход боя был решен внезапной атакой засадного полка, которым командовали Серпуховской князь Владимир Андреевич и воевода Дмитрий Боброк Волынец. Какими силами располагал Дмитрий Донской? Точного ответа на этот вопрос нет. Данные летописных источников, вне всякого сомнения, сильно завышены: Устюжская летопись называет цифру в 300 тысяч, а Никоновская говорит о 400 тысячах конного и пешего войска. Мнения историков тоже крайне противоречивы. Численность русских войск оценивают в 40 и в 100 тысяч, а вот академик Б. А. Рыбаков указывает, что на Куликовом поле собралось 150 тысяч русских ратников и 300 тысяч ордынцев. Комментировать эти выкладки мы не станем ввиду полной их фантастичности.

Далее «Всемирная история» сообщает: «Куликовская битва положила начало полному разгрому Золотой Орды и освобождению от татаро-монгольского ига народов Восточной Европы. Еще больше выросло и окрепло значение Москвы как центра национального объединения в борьбе за освобождение от власти Золотой Орды». Все это, конечно, замечательно, а вот как события развивались дальше? Ведь монгольское иго, напомним читателям, просуществовало на Руси еще сто лет, до 1480 года. Вскоре после разгрома на Куликовом поле Мамай потерпел поражение от войск Тохтамыша, бежал в Кафу (Феодосию), где вскоре и умер. А вот Тохтамыш предпринял в 1382 году поход на Москву и сжег ее дотла. Весьма любопытно, что рязанский князь Олег указал ордынцам броды на Оке, а нижегородские князья так и вовсе примкнули к армии Тохтамыша и приняли участие в разграблении Москвы. Историки классического направления, как правило, подобные факты или игнорируют, оставляя без комментариев, или толкуют о родовом проклятии сепаратизма. Так или иначе, но московское правительство было вновь вынуждено собирать ордынский выход и уплачивать дань в Орду. Однако Куликовская битва не могла тем не менее совсем не отразиться на русско-ордынских отношениях. Ее значение все же было чрезвычайно велико, и Дмитрий Донской стал первым Московским князем, который передал по завещанию своему сыну Василию I в качестве наследственного владения Владимирское великое княжество, которым до сих пор имели право распоряжаться исключительно ордынские ханы.

К сожалению, мы никак не можем разделить пафоса патриотически настроенных историков, находящихся в плену официальной версии. Итоги Куликовской битвы следует, на наш взгляд, оценивать куда скромнее. Посудите сами: общероссийское ополчение полегло костьми в Диком поле, Москва сожжена и разграблена, а на выходе мы имеем возможность распоряжаться собственными землями по своему усмотрению, не испрашивая на то разрешения великого хана. Но не слишком ли дорогой ценой куплена эта возможность? Ведь, по сути дела, ровным счетом ничего не изменилось. Самостоятельности русские княжества не обрели и по-прежнему являлись данниками Золотой Орды. Проводить независимую внешнюю политику, не оглядываясь на мнение Сарая, Москва ни в коем случае не могла, поскольку все сколько-нибудь серьезные политические решения неизбежно приходилось согласовывать в ставке великого хана. Спору нет, Московские князья вроде бы стали полноправными собственниками своих владений, но на поверку оказалось, что это не более чем филькина грамота. Если бы Орде пришло в голову восстановить status quo, она без труда это могла сделать, и взятие Москвы Тохтамышем в 1382 году — самое наглядное тому подтверждение. Среди русских князей, как и полтораста лет тому назад, нет даже тени единства, а московская политика собирания земель вызывала только глухое раздражение соседей и способствовала росту напряженности. Поэтому не приходится удивляться, что на призыв Дмитрия Донского почти никто не откликнулся, и ему пришлось управляться в основном собственными силами.

Одним словом, совершенно очевидно, что попытка общенародного сопротивления провалилась по всем пунктам, поэтому точка зрения, согласно которой Куликовская битва положила начало разгрому Золотой Орды, представляется нам весьма неубедительной. Пройдет еще сто долгих лет, прежде чем Русь окончательно сбросит ордынское ярмо, так что началом великих побед с таким же успехом можно считать героическую оборону Козельска или подвиги Евпатия Коловрата. Кроме того, не следует забывать, что Мамай был сепаратистом и персоной нон грата в Сарае, поэтому сокрушительное поражение его войск на Куликовом поле было на руку прежде всего Тохтамышу. Получается, что Москва, сама того не желая, оказала ему серьезную услугу. Таким образом очевидно, что даже в рамках традиционных представлений о завоевании русских земель монгольскими ордами мы не в состоянии непротиворечиво объяснить события второй половины XIV века и элементарно свести концы с концами. Посему давайте обратимся к другим версиям.

Не так давно «Новая газета» предложила свою собственную трактовку событий. Оригинальная версия, вынесенная на суд читателей исследовательской группой под руководством Михаила Кругова, не в пример убедительнее официальной трактует события конца XIV века, хотя и исходит вслед за ней из общепринятого представления о завоевании русских княжеств монгольскими захватчиками. Авторы статьи полагают, что нет абсолютно никаких оснований рассматривать Куликовскую битву как начало борьбы за независимость Московской Руси. Вассальные отношения с Ордой давали Москве огромные преимущества в деле собирания земель, поскольку она не только всегда имела за спиной могущественного патрона, но и во многих случаях прямо опиралась на военную силу татар. К 1380 году Москва была сильнее всех других русских княжеств, но только до той поры, пока они действовали разрозненно. А вот противостоять давлению нескольких объединившихся княжеств Москве вряд ли бы удалось без ордынской поддержки. Поэтому если бы Москва задалась целью свалить Орду и добилась на этом поприще успеха, то неминуемо оказалась бы один на один с многочисленными врагами, у которых претензий к Московским князьям накопилось более чем достаточно. А ведь на западе вдобавок ко всему маячили страшные тени Литвы и Польши, которые не стали бы сидеть сложа руки, а без лишних разговоров тут же вмешались бы в русские дела. Нет никакого сомнения, что в кровавой неразберихе, захлестнувшей Русь при таком повороте событий, от Москвы остались бы только рожки да ножки.

Поэтому авторы приходят к выводу, что в 1380 году борьба с ордынским игом начаться никак не могла хотя бы уже потому, что Москве это было совершенно невыгодно. Тогда возникает резонный вопрос: а что же в действительности произошло на Куликовом поле? Странностей тут видимо-невидимо. Например, интересно, что еще во времена Ивана Грозного прозвище Донской носил вовсе не Дмитрий Иванович, а Серпуховской князь Владимир Андреевич — командир засадного полка. При этом летописи XIV века никаких подробностей о ходе битвы не сообщают, не говоря уже о такой мелочи, как внезапная атака засадного полка. Эта история, известная сегодня каждому школьнику, появилась впервые в «Сказании о Мамаевом побоище», которое, между прочим, было написано в Серпуховском княжестве через полтораста лет после Куликовской битвы. Так что столь пристальное внимание к фигуре Владимира Андреевича нас удивлять не должно. С другой стороны, он все-таки не центральный персонаж, а всего-навсего командир одного из полков, пусть и сыгравшего решающую роль в исходе сражения. А куда, скажите на милость, подевался главнокомандующий?

Авторы считают, что рассказ о Куликовской битве — типичный пример пиаровской акции, а его появление как раз в XVI веке было исторически обусловлено, так как совпало по времени с подготовкой Казанского и Астраханского походов. «Сказание о Мамаевом побоище» писалось в монастыре, поэтому мы вправе предположить, что к созданию этого пропагандистского мифа руку приложила церковь. И в самом деле: вдохновителем похода против татар выступает вовсе не Дмитрий Иванович, а преподобный Сергий Радонежский, главными героями «Сказания» становятся иноки Троице-Сергиевой лавры Пересвет и Ослябя. Таким образом, основной своей задачей анонимный автор полагал превознесение заслуг Русской Православной Церкви.

Далее Михаил Кругов пишет о вещах нам уже знакомых: чехарде дворцовых переворотов в Сарае и сепаратистских устремлениях темника Мамая, отложившегося от Орды. Поскольку угроза распада империи стала вполне реальной, требовались незамедлительные меры по нейтрализации опасного сепаратиста. По причине недостатка сил расправиться с ним сразу Тохтамыш не мог, поэтому дожидался подкреплений, которые должны были подойти из Сибири и Средней Азии. Сыграть ва-банк Мамай не решился. Он мог сразу двинуть свои полки на Сарай и успеть сокрушить Тохтамыша еще до подхода военной помощи. И хотя прав на золотоордынский трон темник Мамай не имел никаких, такой головокружительный успех позволял ему надеяться на признание суверенитета Крымского ханства. Почему Мамай первым делом пошел на Русь, мы уже никогда не узнаем. Возможно, он побоялся оставить в тылу русские княжества, которые находились в вассальной и даннической зависимости от Орды. Ведь Московский князь отказался присягнуть ему на верность. Если бы монгольские отряды, шедшие на помощь Тохтамышу из других улусов, соединились с русскими войсками, Мамаю пришлось бы весьма несладко.

Так или иначе, мятежный темник двинулся сначала на Москву, а Тохтамыш, разгадав его планы, приказал русским князьям выступить против сепаратиста. По мнению Михаила Кругова, только приказ такой авторитетной фигуры, как великий хан Золотой Орды, мог заставить все княжества выставить военные дружины. Разумеется, Тохтамыш опирался на первого среди равных — Московского князя, и Дмитрий Иванович в этом деле активно участвовал, за что и выторговал для себя и своих потомков право на наследственное владение Владимирским княжеством. Таким образом, победоносная Куликовская битва уберегла от распада Золотую Орду и продлила ее относительно стабильное существование на целый век. Именно этого Москва и добивалась, поскольку она не столько страдала под игом, сколько успешно решала свои собственные задачи, опираясь на ордынскую военную мощь. Изменить же положение вещей Московские князья сподобились только тогда, когда все другие русские княжества оказались под рукой Москвы, и она могла больше не опасаться угроз ни с Востока, ни с Запада. Перед нами прекрасный пример абсолютного торжества виртуальности над реальностью: в становлении великорусского национального самосознания громадную роль сыграла не сама Куликовская битва как таковая, а пропагандистский миф о ней, сложенный иерархами православной церкви.

Сразу же возникает вопрос: если Михаил Кругов прав, и князь Дмитрий Иванович Донской оставался верным вассалом золотоордынского хана, то с какой целью через два года после Куликовской битвы Тохтамыш сжег Москву? Ответ звучит следующим образом: когда монгольские войска, посланные на борьбу с Мамаем из других улусов, добрались наконец до Сарая, Тохтамышу нечем было с ними расплатиться, поскольку череда дворцовых переворотов опустошила казну. А Москва от выплаты недоимок за прошлые годы, когда она, пользуясь внутриордынской смутой, не платила дани, откровенно увиливала. Поэтому Тохтамышу не оставалось ничего другого, как послать сибирские и среднеазиатские полки на Москву, чтобы они силой взяли причитающуюся им мзду. Тем самым решались сразу две задачи: с одной стороны, солдаты получали на разграбление богатый город, а с другой — князь Дмитрий Иванович освобождался от задолженности по старым неплатежам. И хотя эта неприглядная история никоим образом не красит Московского князя, в ней нет ничего из ряда вон выходящего: и до Дмитрия, и после него были правители, готовые ценой разорения собственной страны заработать политический или вполне реальный капитал в твердой валюте.

Надо сказать, что ущерб был не очень велик, поскольку из крупных городов пострадали только Рязань и Москва, причем погром практически не затронул князей, бояр и купцов, так как они загодя выехали, имея информацию о предстоящем набеге. Таким образом, по мнению Михаила Кругова, причина похода Тохтамыша и последующая его нелюбовь к Дмитрию Ивановичу коренится не в ордынских интригах, а в традиционной скаредности московских Рюриковичей. По этой же причине Русская Православная Церковь только через 600 лет причислила Дмитрия Донского к лику святых, в отличие, скажем, от Александра Невского.

Что можно сказать о версии Михаила Кругова? Вне всякого сомнения, она гораздо последовательнее, логичнее и убедительнее официальной, но и к ней можно предъявить серьезные претензии, поскольку по крайней мере два ее положения очень и очень уязвимы. Михаил Кругов пишет, что совместное выступление русских князей против Мамая было немыслимо без команды из Сарая. Если бы не жесткий приказ великого хана, Дмитрию Ивановичу никогда бы не удалось подвигнуть своих коллег на такой поступок. Но вся беда в том, что в реальности дело как раз обстояло с точностью до наоборот! На призыв Московского князя не откликнулся буквально никто. Как мы помним, даже его тесть, Нижегородский князь Дмитрий Константинович, и тот оставил просьбу зятя без внимания, не говоря уже о Новгороде, Твери или Рязани. Не явился ни один владетельный князь, и только несколько удельных князьков да вассалы Дмитрия Донского примкнули к москвичам. Да чуть позже присоединились еще четыре князя: два Ольгердовича, Андрей Полоцкий и Дмитрий Корибут Брянский. Как мы видим, все четверо — литвины. Никаких русских князей больше не было и в помине. Так что аргументацию Михаила Кругова приходится пересмотреть. Одно из двух: или никакого приказа из Сарая не поступало, и Дмитрий Иванович действовал на свой страх и риск, или приказ из Орды все-таки был, но Московский князь по каким-то причинам его проигнорировал. Последнее, в рамках концепции Михаила Кругова, крайне сомнительно и начисто разрушает всю его любовно выстроенную версию. Первое же заставляет вернуться к версии официальной, а если мы все-таки хотим рассуждать по Кругову с той только поправкой, что команды из Сарая не было, то остается совершенно непонятным, почему лояльнейший Дмитрий Иванович не обратился за военной помощью в Орду. Ведь он-то прекрасно знал, что имеет дело с самозванцем и сепаратистом!

Второй серьезный минус рассматриваемой концепции — сожжение Москвы Тохтамышем. Согласимся на минуту с Михаилом Круговым в том, что золотоордынский хан действительно решил расплатиться с сибирскими отрядами столь экстравагантным способом. Надо полагать, что это была взаимовыгодная сделка: бояре, купцы да и сам Дмитрий, имея из первых рук надежную информацию о дате набега, заранее покинули город, а монгольские войска сполна получили за труды праведные. Дмитрий Иванович освобождался от старых долгов и не заплатил ни копейки, но и ордынская казна внакладе не осталась. Одним словом, овцы целы и волки сыты, всем сестрам по серьгам. Все, казалось бы, вытанцовывается самым наилучшим образом. К сожалению, безоговорочно принять аргументацию Михаила Кругова нам мешает одно немаловажное обстоятельство. Как мы хорошо помним, к войскам Тохтамыша примкнули нижегородцы и приняли активное участие в грабежах и погромах, да и рязанцы повели себя далеко не самым лучшим образом. Допустить вслед за Михаилом Круговым сделку напрямую между Московским князем и ордынским ханом мы готовы охотно, но вот поверить в то, что и ближайшим соседям обломится при этом жирный кусок, решительно не в состоянии, хотя бы по причине упомянутой скаредности Дмитрия. Если самый влиятельный из русских князей заключает с ордынцами сделку, которая его не красит, он постарается не допустить утечки информации и уж, во всяком случае, на пушечный выстрел не подпустит к Москве ни рязанцев, ни нижегородцев. Так что объяснение грабительского похода 1382 года, предложенное авторским коллективом во главе с Михаилом Круговым, на самом деле таковым не является.

Третий недостаток версии Михаила Кругова роднит ее с официальной. Мы имеем в виду традиционную установку, согласно которой на русские княжества в 1237 году обрушились дикие орды безбожного хана Батыя, разорившие страну до основания. Только если официальная версия исходит из того, что на Руси после монгольского завоевания воцарилось жесточайшее иго, продолжавшееся 240 лет, то Михаил Кругов с соавторами говорит скорее о своеобразном симбиозе Руси и Орды в духе Льва Николаевича Гумилева. Наше мнение по этому поводу читателю уже известно: мы полагаем, что никакие «злые татарове» на Русь не приходили, а события 1237–1241 годов есть нечто иное, как борьба за единоличную власть потомков Всеволода Юрьевича Большое Гнездо.

А теперь давайте обратимся к реконструкции Александра Бушкова, которая нам представляется наиболее убедительной. Если принять за данность, что орды неукротимых степняков, вынырнувшие из глубин Азии и прошедшие огнем и мечом по русским княжествам, есть не что иное, как историософский миф, созданный совокупными усилиями придворных летописцев и их хозяев — московских Рюриковичей, которые всеми правдами и неправдами стремились легитимизировать свои исключительные права на великокняжеский Киевский стол, то картина сразу же значительно упрощается. В середине XII столетия Русь, как мы помним, погрузилась в пучину феодальных усобиц, а первая половина XIII века стала пиком этой кровавой неразберихи. Война всех против всех захлестнула русские земли. Стольный град Киев на протяжении неполных сорока лет (с 1169 по 1204) брали штурмом пять раз, причем трижды — только на протяжении одного 1174 года.

Одним словом, то, что впоследствии назовут татаро-монгольским нашествием, было элементарной междоусобной борьбой за верховную власть. Как мы помним, особенно отличились на этом поприще потомки Всеволода Юрьевича Большое Гнездо — переяславский князь Ярослав Всеволодович и его сын Александр Ярославич по прозвищу Невский. В ходе ожесточенной гражданской войны, сопровождавшейся чудовищными зверствами, отец и сын постепенно прибрали к рукам все русские княжества, сделавшись полновластными хозяевами земли Русской. Александр получил в полное свое распоряжение Киев, а по смерти отца занял великокняжеский стол во Владимире. Оппозиция сломлена, непокорные бояре бьют челом великому князю, а времена кровавых усобиц мало-помалу уходят в прошлое. Уже в годы правления Ивана Калиты, внука Александра Невского, на Руси воцаряются мир и покой. Летопись сообщает: «Сел на великое княжение Иван Данилович, и настал покой христианам на многие лета, и перестали татары воевать русскую землю». И в самом деле, для чего, скажите на милость, Ивану Даниловичу воевать собственную землю, если железной рукой московских Рюриковичей на Руси уже давно наведен твердый порядок? Влияние Московского княжества растет, совершаются все новые и новые территориальные приобретения, и постепенно оно становится самой серьезной политической силой на северо-востоке Руси. И такая идиллия продолжается вплоть до 1380 года.

А в 1380 году на Русские земли вдруг обрушивается злой ордынец Мамай, вознамерившийся «истребить веру христианскую, дабы заменить ее магометанской». По крайней мере именно так трактует события конца XIV века традиционная историческая школа. Если же предположить, что в реальности никаких татар на Руси сроду не бывало, то неплохо бы выяснить, с кем в таком случае столкнулся Дмитрий Иванович на Куликовом поле. Для начала давайте приглядимся к национальному составу Мамаева воинства. Сколько было татар в ордынских рядах? Извольте, огласим, так сказать, полный список: 1) ясы и аланы (то есть православные аланы и осетины); 2) черкасы (то есть казаки или их предки); 3) половцы и печенеги (то есть славяне с примесью тюркского элемента); 4) фряги (генуэзские наемники). Ни одного татарина и близко нет, не говоря уже о монголах. Правда, походя упоминаются некие загадочные «бесермены», но совершенно очевидно, что это всего-навсего расхожий термин, служащий для обозначения супостата вообще, вроде «злых татаровей». Может быть, вы думаете, что мы исподтишка передергиваем карты, намеренно о чем-то умалчивая? Ничуть не бывало. В этом пункте с нами вполне солидарны многие историки, разделяющие традиционные взгляды. Например, Лев Николаевич Гумилев в книге «От Руси до России» пишет, что войска Мамая состояли из поляков, крымцев, генуэзцев (фрягов), ясов и касогов, а финансовую помощь Мамай получал от генуэзцев. Далее Гумилев пишет: «Волжские татары неохотно служили Мамаю и в его войске их было немного».

А теперь давайте посмотрим, кто сражается под началом Дмитрия Ивановича Донского. Оказывается, русское войско «состояло из княжеских конных и пеших дружин, а также ополчения… Конница… была сформирована из крещеных татар, перебежавших литовцев и обученных бою в татарском конном строю русских» (Л. Н. Гумилев. «От Руси до России»). На помощь Мамаю спешил литовский князь Ягайло (он опоздал всего на сутки), а вот союзником Дмитрия принято считать Тохтамыша с войском из сибирских татар. «Москва… продемонстрировала верность союзу с законным наследником ханов Золотой Орды — Тохтамышем, стоявшим во главе волжских и сибирских татар» (там же). Вслед за летописными источниками мы привыкли именовать армию Мамая ордой, но при ближайшем рассмотрении вдруг оказывается, что и русские полки сплошь и рядом называются точно так же. Открываем знаменитую «Задонщину», воспевающую подвиги князя Дмитрия: «Чему ты, поганый Мамай, посягаешь на Рускую землю? То тя била Орда Залеская». Напомним читателю, что Залесская (Залеская) земля есть не что иное, как Владимиро-Суздальская Русь. Так где же, в конце концов, начинаются татары и кончаются русские? Все смешалось в доме Облонских на этом проклятом Куликовом поле.

Между прочим, имеет смысл присмотреться к древнерусским миниатюрам, посвященным Куликовской битве. Например, на миниатюрах из Лицевого свода XVI века при всем желании невозможно отличить татарина от русского. Противоборствующие стороны выглядят как близнецы-братья. Они одинаково одеты, одинаково вооружены и даже головные уборы у них похожи как две капли воды.

Таким образом, даже традиционный подход к событиям XIV века не дает ровным счетом никаких оснований безапелляционно утверждать, что на Куликовом поле схлестнулись в смертельной схватке татары и русские. Ордынцы Мамая и дружинники Дмитрия перемешаны настолько, что говорить о пришельцах-захватчиках и патриотах-россиянах как-то даже и неловко. Нам осталось сделать один-единственный, самый последний шаг. Стоит только предположить, что Куликовская битва была очередным витком междоусобной борьбы за Московский престол, как все сразу же встает на свои места. В ходе гражданских войн XIII века и последующего собирания земель Владимиро-Суздальская Русь и наследовавшее ей Московское княжество стали первыми среди равных, добившись подавляющего преимущества по всем направлениям. Москва сделалась самой влиятельной политической силой на Руси. Оппозиция была смята и побеждена, но не разгромлена до основания. Угроза сепаратизма и дворцовых переворотов продолжала висеть над Москвой, подобно дамоклову мечу. И взрыв не заставил себя долго ждать.

События на Куликовом поле можно рассматривать как пик противостояния Севера и Юга. Под Севером мы здесь понимаем прежде всего Московское княжество, а под Югом — оппозиционеров и сепаратистов, не смирившихся с гегемонией Москвы. Москва, по всей видимости, была излишне оптимистична и переоценила прочность своего положения, чем не преминули воспользоваться другие претенденты на Московский престол. К 1380 году страсти накалились до предела, что и привело к очередной гражданской войне. Князья Южной Руси двинулись на Москву. В известном смысле можно говорить о борьбе за власть над всей Русью двух династий — новой, в лице потомков Александра Невского, и старой, имевшей ничуть не меньше прав на великое княжение. Во всяком случае, Мамай, возглавивший силы Юга, эти права, похоже, имел, что мы и постараемся сейчас доказать.

О национальном составе русских и татарских войск, встретившихся на Куликовом поле, мы уже рассказали. Напомним читателям еще раз о том, что соседи бросили князя Дмитрия на произвол судьбы. Ему не помогли не только Новгород, Тверь или Рязань, но даже его родственник, Нижегородский князь Дмитрий Константинович. А это означает, что ни один из владетельных князей не рассматривал предприятие Дмитрия Ивановича как общерусское дело. Похоже, соседи прекрасно понимали, что прав у Московского князя не больше, чем у Мамая, поэтому и заняли позицию вооруженного до зубов нейтралитета. Если бы ордынский поход угрожал всем без исключения русским землям, а не единоличной власти Дмитрия, то совершенно невозможно себе представить, чтобы от него отвернулись решительно все. По крайней мере, на Руси такого не бывало ни до, ни после Куликовской битвы.

Заслуживает всяческого внимания и беседа преподобного Сергия Радонежского с князем Дмитрием. Дело в том, что история с живейшим участием церкви и благословением Московского князя «на бой кровавый, святой и правый» имеет более позднее происхождение, а из летописных источников нам известно, что сначала Сергий уговаривал Дмитрия уступить татарским требованиям. Скажите на милость, уважаемые читатели, разве мог подобным образом, да еще публично, повести себя православный священник, если бы целью Мамая в действительности было упразднение христианской веры и замена ее на магометанскую? Очевидно, преподобный Сергий тоже хорошо знал, что претензии у Мамая к Дмитрию совсем иного свойства.

Двигаемся дальше. Из хроник известно, что Московский князь взял с собой в поход десять купцов-сурожан, имевших торговые представительства в крымском городе Суроже (современный Судак), колонии генуэзцев. В. Н. Татищев полагал, что сурожские купцы финансировали поход Дмитрия. Авторы «Другой истории Руси» разделяют точку зрения русского историка. Но если обратиться к летописным источникам, дело предстает совсем в другом свете. Хронист специально уточняет, что купцов взяли для того, чтобы они «рассказали в дальних странах, как люди знатные», то есть рассказали о грядущей битве с Мамаем. Нелепая какая-то вытанцовывается история. Неужели в других странах и без того не узнали бы, кто с кем сражался и кто победил? Зачем из-за такого пустяка тащить за собой специальных людей? Вы только представьте себе на минуту: занятых людей отрывают от серьезного дела, приказывают собраться в 48 часов и выступить в поход с княжеским войском, а потом рассказать без утайки, чем на Куликовом поле дело кончилось. Бред какой-то.

А если все-таки не бред? Если на мгновение допустить, что Дмитрия занимает не исход битвы как таковой, а нечто совсем другое? Ведь согласно нашей реконструкции у Мамая на московское княжение прав не меньше, чем у Дмитрия. Кроме того, не исключено, что на российских просторах есть и другие силы, не стесняющиеся высказывать соответствующие претензии. То есть у Мамая есть своя правда, у Дмитрия — своя, а у кого-то еще — и вовсе третья. В этой ситуации Московский князь крайне заинтересован, чтобы «мировая общественность» узнала именно его версию событий, что автоматически означает, что существуют иные, неправильные (с точки зрения Москвы) версии. Сражение еще даже не началось, а Дмитрий уже подготовил людей, готовых о нем поведать, так сказать, urbi et orbi, ибо опасается, что хождение может получить версия ему невыгодная. Как иначе можно объяснить присутствие в войске московского князя серьезных людей с весом и репутацией, которые должны рассказать все как следует? Похоже, хитроумный московит загодя позаботился о пропагандистском обеспечении своего предприятия.

Между прочим, денежную сторону дела при этом выкидывать за борт нет никакой необходимости. Одно другому ничуть не мешает. Поражение Москвы наверняка не лучшим образом отразилось бы на бизнесе купцов-сурожан, поэтому они вполне могли финансировать проект Дмитрия.

Еще загадочнее история, приключившаяся с иеромонахом Даниилом. В рамках традиционной версии она вообще не имеет никакого разумного объяснения. Упомянутый иеромонах долго служил при храме в Орде, на дух не выносил Дмитрия Ивановича и яростно с ним спорил. Причиной этой затянувшейся тяжбы стало стремление Московского князя назначить митрополитом всея Руси своего собственного кандидата — протопопа Митяя, что Даниила, разумеется, решительно не устраивало. А вот затем происходит странное. Задолго до Куликовской битвы Даниил оставляет Орду и поселяется в Троице-Сергиевой лавре, где сразу же занимает жесткую и последовательную антиордынскую позицию. Развернув кипучую проповедническую деятельность, он призывает князей забыть старые обиды, прекратить распри и выступить единым фронтом против ненавистной Орды. Было бы логично предположить, что такой несгибаемый борец за правое дело примет живейшее участие в готовящемся походе и займет в стане Дмитрия подобающее ему место.

Однако наш иеромонах неожиданно проделывает головокружительный финт. Когда полки Дмитрия Ивановича приходят на Куликово поле, Даниил странным образом вдруг обнаруживается в свите великого князя литовского Ольгерда, который изо всех сил спешит на помощь безбожному хану Мамаю. Прямо перекати-поле какое-то, а не иеромонах. Сторонники классической версии растерянно разводят руками, не в силах объяснить метания святого отца. А если на минуту предположить, что войско Дмитрия как раз и есть Орда? Или, если выразиться определеннее, тоже Орда? В книге «А был ли мальчик?» мы немало места уделили происхождению этого слова и пришли к выводу, что «орда» — понятие емкое и весьма многозначное. Оно переводится как «стан», «военный лагерь», «множество», «большое войско» и т. д. В «Задонщине» рать Дмитрия Ивановича, как вы помните, прямо названа Залесской Ордой. Если дело обстоит именно таким образом, то картина существенно проясняется. Историки безо всяких на то оснований почему-то считают, что Московский князь сражался на Дону за торжество православной веры против магометанина Мамая. Если же слово «орда» означает всего-навсего «войско», а Куликовская битва — династические разборки, «спор славян между собою», по меткому выражению поэта, то поведение иеромонаха Даниила получает вполне разумное объяснение. Мамай, возглавивший антимосковскую коалицию, имел точно такие же права на московское княжение, как и Дмитрий, и православному священнику было совсем не зазорно прибиться к его лагерю из каких-то неведомых нам политических соображений. Более того, этих самых прав у Мамая, возможно, было даже ощутимо больше, поскольку летописи сообщают о князьях и боярах в его войсках. А вот Дмитрия сопровождают разбойники: «…некий муж, именем Фома Кацибей, разбойник, поставлен был в охранение великим князем на реке…» Тогда и резоны преподобного Сергия, отговаривавшего Московского князя от похода на Дон, становятся более чем понятны…

Между прочим, версия о магометанстве Мамая серьезных документальных подтверждений не имеет. Процитируем в очередной раз «Сказание о Мамаевом побоище»: «Безбожный же царь Мамай, увидев свою погибель, стал призывать богов своих: Перуна и Салавата, и Раклия, и Хорса, и великого своего пособника Магомета». Магомет, как видим, оказался на последнем месте, а вот Перун с Хорсом — это древние славянские боги, да и Раклий, по некоторым данным, просто-напросто другое имя Семаргла, языческого божества Древней Руси. Кто такой Салават, неведомо, но уж точно не мусульманский святой. Мамай, между прочим, назван в этом фрагменте царем, а отнюдь не ханом. Заодно отметим, что казак Мамай — один из любимых героев украинского фольклора, да само это имя нередко встречается у запорожских казаков. «Сказание о Мамаевом побоище» — документ вообще весьма любопытный, хотя и сочиненный через много лет после Куликовской битвы. Александр Бушков в книге «Россия, которой не было» приводит из него интересные выдержки. Собираясь в поход на Русь, Мамай говорит: «Я не хочу так поступать, как Батый, но когда приду на Русь и убью князя их, то какие города наилучшие достаточны будут для нас — тут и осядем, и Русью завладеем, тихо и беззаботно заживем». И далее: «Пусть не пашет ни один из вас хлеба, будьте готовы на русские хлеба». Не правда ли, мило? Оказывается, подданные степняка Мамая занимаются землепашеством. Да в конце-то концов, кто же они, эти загадочные татары (среди которых ни одного татарина нет), привечающие православных попов и поклоняющиеся языческим древнерусским богам, — земледельцы или скотоводы-кочевники?

Итак, что мы имеем в итоге? Если Мамай представлял людей, имеющих законные права на Московский престол, или сам обладал такими правами, то все нелепости ортодоксальной трактовки событий конца XIV столетия разрешаются весьма просто. Теперь понятно, почему другие русские князья оставили Дмитрия на произвол судьбы, почему преподобный Сергий Радонежский отговаривал его от похода на Дон, почему Мамай окружен князьями и боярами, а в его ставке вдруг оказывается русский священник, почему в войске Мамая нет татар, почему, наконец, его подданные сеют хлеб и пашут землю. Одним словом, никакие это не кочевники-степняки, а типичные оседлые земледельцы, причем славяне по преимуществу. Некоторое недоумение может вызвать длинный перечень языческих божеств, но, по большому счету, и здесь нет ничего странного. Во-первых, пережитки язычества на Руси сохранялись очень долго — по некоторым данным, вплоть до начала XIX века, а в описываемую эпоху православное христианство затронуло только самую верхушку русского общества. Во-вторых, нельзя исключить, что события на Куликовом поле были последней попыткой приверженцев старой веры упразднить на Руси христианство и возродить славянский языческий пантеон. Как бы там ни было, но одно можно сказать совершенно определенно: официальная версия, трактующая Куликовскую битву как борьбу русского народа за освобождение от проклятого ордынского ига, не выдерживает самой элементарной критики. Имеющиеся в нашем распоряжении факты делают эту идиллическую картину абсолютно недостоверной. Вероятнее всего, коалиция южнорусских князей в конце XIV века предприняла попытку сковырнуть ненавистных московских Рюриковичей и утвердиться на великокняжеском престоле. Реакция на эти события новгородцев, тверичей, рязанцев и нижегородцев, не поддержавших Дмитрия, свидетельствует о том, что претензии южан на московское великое княжение были отнюдь не беспочвенны. По всей видимости, Юг имел совершенно законное право на власть над всей Русью.

В свете вышеизложенного давайте еще раз обратимся к разорению Москвы ханом Золотой Орды Тохтамышем в 1382 году. Когда Дмитрий узнал о приближении татар, он бросил город на произвол судьбы и выехал сначала в Переславль, а затем в Кострому. Вслед за ним из Москвы бежали великая княгиня Евдокия, супруга Дмитрия, глава Русской Православной Церкви митрополит Киприан и некоторые бояре. Татары ворвались в город, разграбили его до основания и учинили жуткую резню. Примерно так излагает события 1382 года классическая версия. Стремясь оправдать неприглядное поведение Дмитрия, историки утверждают, что иначе он поступить не мог, поскольку сил для отражения внезапного удара в Москве было все равно недостаточно, и он выехал в Кострому для сбора рати. Как хотите, но на наш взгляд, отъезд великого князя в столь трудный для родного города момент больше похож на обыкновенное бегство. А если вспомнить поведение Дмитрия на Куликовом поле, когда он переоделся в доспех простого ратника, то возникают серьезные сомнения по поводу его личного мужества. Но не будем ставить это лыко в строку московскому князю, а лучше посмотрим, как события развивались дальше.

В Москве при приближении татар вспыхивает бунт. Простонародье громит боярские и купеческие дома, взламывает винные погреба, убивает и грабит. Великую княгиню еще кое-как из города выпустили, но забрать с собой драгоценности и казну не разрешили. Бояр, стремившихся выехать из Москвы, забрасывали камнями и избивали. Вволю пограбив, собрались на вече и провозгласили воеводой литовского князя Остея, неведомо как оказавшегося в городе. Между прочим, Никоновская летопись называет его внуком Ольгерда, а Литва в те годы, напоминаем читателям, была злейшим врагом Москвы. Не менее интересно и то обстоятельство, что митрополит Киприан поехал вовсе не к Дмитрию в Кострому, а умчался в Тверь, опять же вечную соперницу Москвы. После этого в город, уже основательно пожженный и разграбленный, врываются татарские войска, к которым по пути присоединились нижегородцы.

Но вот Дмитрий наконец закончил сбор рати и выступил в поход. Быть может, вы полагаете, что всей своей свежей силой он обрушился на безбожных татар, вырезавших его стольный град? Ничуть не бывало. Тохтамыша Дмитрий даже не пытается преследовать, а идет прямиком на Рязань. Историки объясняют, что Московский князь хотел отомстить Олегу Рязанскому, который указал татарам броды на Оке. Воля ваша, но картина получается какая-то уж очень нелепая. Поредевшие и обремененные добычей войска Тохтамыша откатились от Москвы, а Дмитрий, во главе отборной дружины, не прилагает ни малейших усилий, чтобы догнать измотанного боями неприятеля. Пусть Олег Рязанский предатель, но неужели нельзя разобраться с провинившимся князем потом? Наконец, если уж на то пошло, то куда серьезней вина примкнувших к татарам нижегородцев, которые приняли в грабежах и резне живейшее участие. Мстительный Дмитрий в первую голову должен был наказать мятежный Нижний Новгород.

Неувязок в это путаной истории столько, что закрадывается крамольный вопрос: а был ли мальчик? Стоит только в очередной раз отказаться от вездесущих татар, как картина решительно упрощается. В Москве вспыхивает бунт, но направлен он не против бояр, уносящих ноги из города, а против самого князя Дмитрия. Можно сказать и определеннее: московские события 1382 года — это даже не стихийный бунт, а тщательно спланированный заговор, во главе которого стоят Рязань, Тверь и Литва, да и Нижний в стороне не остался. Все загадочные события сразу же получают простое и естественное объяснение. Воеводой избирают чужака-литовца. Митрополит Киприан едет не куда-нибудь, а в Тверь, где на Москву уже давно поглядывают весьма косо. Между прочим, в летописях имеется интересное сообщение, связанное с бегством Киприана. Рассказывается, что почти сразу после этого между митрополитом и Дмитрием возник серьезный конфликт, и Киприан надолго перебрался в Киев, а Киев в ту пору, как известно, находился под властью литовских князей.

Поскольку Тохтамыш в нашей реконструкции не более чем фикция, то штурм Москвы есть не что иное, как жестокое подавление восстания войсками князя Дмитрия, а смысл его последующих маневров теперь полностью проясняется. Преследовать татар он не спешит (да и как можно преследовать пустое место?), а, не долго думая, обрушивается на Рязань, где окопались заговорщики. Историки чуть ли не в один голос говорят, что после сожжения Москвы Тохтамышем Рязань и Тверь отказались признавать старшинство Дмитрия, каковой факт прекрасно укладывается в нашу схему. Совершенно очевидно, что мы имеем дело с очередной попыткой сепаратистского выступления, которая, по всей видимости, увенчалась успехом. А начало этой акции неповиновения было положено московским восстанием 1382 года. Напоследок процитируем Г. В. Вернадского: «…из персидских источников известно, что в 1388 году русские войска составляли часть великой армии Тохтамыша». Вот такие пироги, уважаемые читатели. Откровенно говоря, мы будем не особенно удивлены, если вдруг неожиданно выяснится, что хан Золотой Орды Тохтамыш и великий Московский князь Дмитрий Иванович Донской — это одно и то же лицо.

Разумеется, автор этих строк не настолько самонадеян, чтобы полагать, будто ему удалось расставить все точки над «i». В меру своих скромных способностей мы постарались наглядно продемонстрировать, что реконструкция событий далекого прошлого сопряжена с огромными трудностями, и если нам удалось донести до читателей эту простую истину, то мы считаем свою задачу выполненной. Будь на то наша воля, мы бы предуведомляли каждое историческое сочинение аннотацией примерно следующего содержания: редакция предупреждает, что всякая историческая реконструкция неполна и приблизительна, и допускает иные прочтения и подходы.

Это смутное смутное время

Под Смутным временем на Руси принято понимать насыщенный разнообразными событиями непродолжительный исторический период от смерти сына Ивана Грозного Федора Иоанновича в 1598 году до воцарения первого Романова (Михаила Федоровича) в 1613. За эти 15 лет на русском престоле успели посидеть Борис Годунов, его сын Федор Борисович, Лжедмитрий I и Василий Шуйский. Лжедмитрий II (знаменитый Тушинский вор) взять Москву не сумел, но изрядно потрепал нервы боярам, простояв на ближних подступах к столице в течение года. Дальше события развивались стремительно. Когда бездарного интригана Шуйского в июле 1610 года сбросили наконец с трона и насильно постригли в монахи, боярская дума обратилась к польскому королю Сигизмунду, заявив, что согласна избрать русским царем королевича Владислава. Между прочим, среди присягнувших Владиславу был и будущий царь Михаил Романов. Дело закончилось тем, что польский гетман Ходкевич захватил Москву, а Русское государство окончательно развалилось на удельные земли, управляемые крайне сомнительными личностями. Кроме поляков в Москве и так называемого Ярославского ополчения под командованием князя Пожарского и торгового человека Кузьмы Минина, по святой Руси гуляли казацкие атаманы Заруцкий и Трубецкой, а во Пскове и Астрахани укрепились невесть откуда вынырнувшие еще два Лжедмитрия — Третий и Четвертый. На севере хозяйничал разграбивший Новгород авантюрист Делагарди во главе отряда шведских кондотьеров. Вся эта разномастная публика ощущала себя полновластными суверенами, издавала указы, карала и миловала по своему усмотрению и жаловала сподвижников землями. А вдоль больших дорог хаживали никому не подконтрольные ватаги так называемых «шишей», грабивших и резавших всех подряд. Все воевали против всех. Поля зарастали сорной травой, пустели грады и веси, а народ разбегался неведомо куда. Казалось, наступал конец света. В конце концов Минин с Пожарским во главе народного ополчения вышибли из Москвы поляков (среди которых решительно преобладали немецкие наемники), а Земский Собор абсолютным большинством голосов избрал на царство 16-летнего Михаила Федоровича Романова, сына Федора Никитича Романова — бывшего митрополита ростовского Филарета и двоюродного брата царя Федора Иоанновича. Но долгожданный мир на Руси не воцарился: военные действия против поляков и шведов продолжались еще пять лет, до Деулинского перемирия 1618 года.

В наши задачи не входит обстоятельный разбор всех перипетий великой российской Смуты, так как это заняло бы слишком много места. Посему мы ограничимся рассмотрением ключевых эпизодов той непростой эпохи — восшествием на престол первого Самозванца и путаных политических интриг митрополита Филарета — фигуры загадочной, неоднозначной и чрезвычайно влиятельной. Но сначала необходимо вскрыть причины небывалого разора и безвластия, постигшего многострадальную Россию в начале XVII столетия.

Вне всякого сомнения, прологом к Смуте стало почти сорокалетнее правление Ивана Васильевича IV Грозного с его кошмарной опричниной, бездарной Ливонской войной и настоящим геноцидом собственного народа. Надо сказать, что XV–XVI века русской истории — это время, когда все население огромной страны, включая родовитую аристократию, постепенно превращалось в холопов государевых. Еще при деде Ивана Грозного, Иване Васильевиче III, позорная торговая казнь — битье кнутом — стала повсеместным явлением: теперь от нее не были избавлены ни духовные особы, ни богатые вельможи, ни князья. Допросы сопровождались жуткими пытками. Самовластие Ивана росло день ото дня — почтенный боярин в государевых глазах был таким же быдлом, как самый последний смерд. Историк Н. И. Костомаров пишет: «Возвышая единовластие, Иван не укреплял его чувством законности. По произволу заключил он сначала в тюрьму сына, венчал на царство внука, потом заточил внука и объявил наследником сына; этим поступком он создал правило, что престол на будущее время зависит не от какого-нибудь права, а от своенравия лица, управляющего в данное время государством…»

При Иване Грозном процесс превращения свободных людей в бесправных слуг и холопов государевых близился к окончательному завершению. Австрийский дипломат Сигизмунд Герберштейн, дважды посещавший Московию уже в XVI столетии (при Василии III), свидетельствует: «Властью, которую он (Московский князь. — Л. Ш) имеет над своими подданными, он далеко превосходит всех монархов мира. Всех одинаково гнетет он жестоким рабством… Все они называют себя холопами, то есть рабами государя…» Другие иностранцы рассказывают, что боярин и последний крестьянин равны перед ним и одинаково безответны перед его волей: «Никто из подданных, как бы он ни был высоко поставлен, не смеет противоречить воле государя или не соглашаться с его мнением; подданные открыто говорят, что воля государя — Божия воля, и государь — исполнитель воли Божией». А ведь совсем под боком неподвижного Московского царства лежали Литва и торговый Новгород с его древними вечевыми традициями. Стоило только бесправному и унижаемому на каждом шагу «холопу государеву» пересечь литовскую границу, как он сразу же преображался в гордого шляхтича, имеющего право отправлять посольства к иностранным дворам и открыто высказывать претензии королю в лицо.

При Иване Грозном волна свирепого первобытного зверства захлестнула страну. Людей сажали на кол, жарили на сковородах, травили медведями, резали по суставам, варили в котлах и перетирали специальными веревками. Больная фантазия полубезумного царя не знала границ. Н. И. Костомаров пишет: «…на Красной площади поставлено было 18 виселиц и разложены разные орудия казни: печи, сковороды, острые железные когти („кошки“), клещи, иглы, веревки для перетирания тела пополам, котлы с кипящей водой, кнуты и пр. Народ, увидев все эти приготовления, пришел в ужас и бросился в беспамятстве бежать куда ни попало. Купцы побросали в отворенных лавках товар и деньги». Когда на площадь вывели триста осужденных, она была совершенно пуста. Царю это не понравилось, и он приказал насильно согнать народ на площадь. Изобретательный Иван едва ли не каждому осужденному придумал особую казнь: одних рассекали на части, подвесив вверх ногами, других попеременно обливали холодной и кипящей водой, так что кожа сходила чулком, и т. п. Говорят, царь смеялся до слез, глядя на мучения своих жертв.

В декабре 1564 года начался опричный террор. Царь-батюшка зело прогневался на бояр, детей боярских, дворян, приказных людей, духовенство — на всех, одним словом, и уехал в Александровскую слободу. Идея опричнины незамысловата: вся территория Московского царства отныне разделялась на земщину, где продолжали действовать прежние органы власти, и на опричнину (все, что опричь земщины, то есть кроме нее), где правит царь собственной персоной. В опричнину в основном отошли земли, где располагались вотчины бояр и князей. Таким образом, был окончательно поставлен крест на остатках самоуправления, и вся жизнь Московского царства попадала под тотальный государственный контроль. Проводником этого контроля стало опричное войско «кромешников», набранное из верных царю людей, среди которых были и родовитые бояре-карьеристы, и всякий полууголовный сброд.

Советские историки предпочитали не упоминать обо всех этих неаппетитных деталях, толкуя о процессах централизации и борьбе царя с боярской оппозицией. Товарищ Сталин, например, с полным одобрением относился к деятельности Ивана и любил посокрушаться: «Недорубил Ивашка, недорубил…» Да и сегодня нередко можно прочитать, что число погибших в годы опричного террора не превышает трех-четырех тысяч человек, в то время как в просвещенной Европе истребили около 100 тысяч гугенотов. Спору нет, в тот жестокий век всюду было несладко, но только в России могли в два счета извести абсолютно любого, ничуть не озаботившись его социальным статусом. И потом, откуда вообще взялась эта странная цифра — 3–4 тысячи человек? Достоверно известно, что Иван Грозный уничтожил 3 тысячи одних только бояр и князей, а общее число жертв колеблется, по разным оценкам, от 70 до 200 тысяч. Причем следует иметь в виду, что это прямые жертвы опричного террора, то есть те, кого непосредственно пытали и убивали. Между тем непосильные налоги в годы Ливонской войны (1558–1583) и насильственный вывоз крестьян опричниками из земель опальных бояр привели к массовым побегам, чудовищному разорению, голоду и мору. Имеются основания полагать, что от голода и болезней умерло никак не меньше миллиона человек. Если же принять во внимание, что население Московского царства в ту пору не превышало 4–5 миллионов, эти цифры говорят сами за себя.

О каких 3 тысячах может вообще идти речь, если в одном только Новгороде истребили людей без счета? Как известно, богатый и самостоятельный торговый Новгород был у Ивана костью в горле, и православный царь-батюшка расправился с горожанами с исключительной жестокостью. Послушаем Н. И. Костомарова: «Вслед за тем Иван приказал привести к себе в Городище тех новгородцев, которые до его прибытия были взяты под стражу. Это были владычные бояре, новгородские дети боярские, выборные городские и приказные люди и знатнейшие торговцы. С ними вместе привезли их жен и детей. Собравши всю эту толпу перед собой, Иван приказал… раздевать их и терзать „неисповедимыми“, как говорит современник, муками, между прочим, поджигать их каким-то изобретенным им составом, который у него назывался „поджар“; потом он велел измученных, опаленных привязывать сзади к саням, шибко везти вслед за собой в Новгород, волоча по замерзшей земле, и метать в Волхов с моста. За ними везли их жен и детей; женщинам связывали назад руки с ногами, привязывали к ним младенцев и в таком виде бросали в Волхов; по реке ездили царские слуги с баграми и топорами и добивали тех, которые всплывали. „Пять недель продолжалась неукротимая ярость царева“, — говорит современник». По некоторым данным, за пять недель кровавых Ивановых забав было уничтожено не менее 40 тысяч новгородцев. И нелепо сравнивать этот кошмар с Варфоломеевской резней или ужасами Тридцатилетней войны: на войне случается всякое, а тут монарх безжалостно истребляет десятками тысяч своих собственных, абсолютно лояльных подданных.

А вот с внешними врагами у царя Ивана все получалось далеко не так гладко, как с внутренними. Изрядно трусоват был наш затейник и мало преуспел на военном поприще. Его опричная гвардия «кромешников» была зело горазда сажать пленных на кол и насиловать девиц, а вот сражаться в чистом поле — извини-подвинься. Ливонскую войну Иван бесславно проиграл. Поначалу дела у московитов продвигались неплохо, но как только королем Речи Посполитой стал трансильванский господарь Стефан Баторий, человек энергичный, решительный и вдобавок блестящий полководец, все сразу же пошло вразнос. Ливонию Иван потерял, а Баторий требовал еще 400 тысяч червонцев контрибуции. Малодушие царя возмутило даже его противника. Сохранилось резкое письмо, направленное Стефаном Баторием царю Ивану, где он, в частности, пишет: «И курица защищает от орла и ястреба своих птенцов, а ты, орел двуглавый, прячешься». Итоги Ливонской войны были для России форменной катастрофой. Население за 30 лет сократилось почти на четверть, в стране разразился голод, многие города обезлюдели совершенно, и даже население Москвы уменьшилось втрое.

Всерьез потягаться с татарами у царя Ивана тоже была кишка тонка. Когда крымский хан Девлет-Гирей в 1571 году напал на Русь, бравое опричное войско во главе с Иваном улепетывало, потеряв штаны, едва только татарские полки показались на горизонте. Девлет-Гирей без труда взял Москву и сжег ее дотла. Современник говорит, что в огне пожаров и резне, затеянной татарами, погибло 80 тысяч москвичей, хотя эти цифры, возможно, и преувеличены. Между прочим, Девлет-Гирей тоже не испытывал никакого трепета перед Грозным царем и написал ему откровенно оскорбительное письмо. Там есть такие слова: «Я в Москве посады сжег и город сжег и опустошил, много людей саблею побил, а других в полон взял, все хотел венца твоего и головы; а ты не пришел и не стал против меня. А еще хвалишься, что ты московский государь! Когда бы у тебя был стыд… ты бы против нас стоял!» А что же Иван Васильевич? А Иван Васильевич, как водится, утерся… Совершенно очевидно, что воинская доблесть и даже самое элементарное мужество, которое первое лицо государства должно было, кровь из носу, продемонстрировать, не входили в список добродетелей Ивана Грозного. Государственная мудрость тоже обошла его стороной, и переписка с Курбским элементарно сие доказывает. Когда князь Андрей Михайлович (1528–1583), участник казанских походов, член Избранной рады и воевода Ливонской войны, в 1564 году убежал в Литву, справедливо опасаясь государевой опалы, Иван Васильевич потерпеть такого самоуправства, разумеется, никак не мог. Он моментально затеял велеречивую переписку, дабы устыдить и призвать к порядку неверного и нерадивого холопа. Стилистические выверты царя, до сих пор приводящие почему-то в восторг потомков (ах, как был начитан Иван Васильевич!), ровным счетом ничего не доказывают и не стоят даже выеденного яйца. Неужели царю в расползающейся по швам стране было больше нечем заняться? Ведь трепаться — это не мешки ворочать. Эпистолярные упражнения можно было легко отложить на потом. Серьезный человек не станет попусту сотрясать воздух, а займется делом. Одним словом, мы вынуждены констатировать: безумная внутренняя и внешняя политика царя Ивана стала самой непосредственной причиной обвала страны в Смуту.

Иван Грозный умер в 1584 году. Умирал он настолько тяжело, что верующие люди могут без особого труда усмотреть в его мучительной кончине перст Божий. Царь буквально гнил заживо: все его тело покрылось отвратительными волдырями и язвами, распространяющими невыносимый запах. Конец наступил 17-го марта в 3 часа пополудни за шахматной доской после бани. Рассказывают, что Иван никак не мог поставить на свое место шахматного короля. Но даже на смертном одре Иван Васильевич не изменил своим людоедским привычкам. Англичанин Горсей пишет, что, почувствовав себя лучше, Иван послал Бельского объявить колдунам, напророчившим ему смерть, что он зароет их живьем в землю или сожжет за ложное предсказание. «Не гневайся, боярин, — отвечали невозмутимые волхвы, — день только что наступил, а кончится он солнечным закатом».

Наследовал Ивану Грозному его второй сын Федор (старшего, Ивана, отец убил в припадке гнева в 1581 году), личность которого почти все современники оценили на редкость единодушно и весьма невысоко. Вот, например, мнение польского посла: «Царь мал ростом, довольно худощав, с тихим, даже подобострастным голосом, с простодушным лицом, ум имеет скудный или, как я слышал от других и заметил сам, не имеет никакого, ибо сидя на престоле во время посольского приема, он не переставал улыбаться, любуясь то на свой скипетр, то на державу». Н. И. Костомаров прямо называл Федора Иоанновича слабоумным и писал, что ни в каком случае самостоятельно править он не мог. Относительно умственных способностей царя Федора существуют разные мнения. Например, шведский посланник рассказывал, что юный царь, сидя на троне, как-то раз обмочился. Как бы там ни было, но уже к 1587 году все государственные дела прибирает к рукам царский шурин Борис Годунов, родной брат жены Федора Иоанновича. Правда, из наследников Грозного оставался в живых еще малолетний Дмитрий, но на момент смерти Ивана Васильевича ему было всего два года. Он жил вместе с матерью, седьмой женой Ивана Грозного Марией Нагой, в Угличе, пожалованном царевичу в удел.

Годунов оказался умным и осторожным правителем. Именно при нем в Казани, Астрахани и Смоленске приступили к возведению каменных кремлей, да и Москва украсилась стенами Белого и Земляного городов. Служилый люд был частично освобожден от уплаты податей. Но до конца Годунову все равно не доверяли, подозревая хитрого татарина в двуличии и коварстве. Ситуация особенно усугубилась после трагической гибели в Угличе царевича Дмитрия в 1591 году. По Москве сразу же поползли нехорошие слухи, что смерть царевича была на руку Борису И хотя следственная комиссия, которую возглавлял злейший враг Бориса князь Василий Шуйский, вынесла оправдательный вердикт, не сумев накопать достаточно компромата на серого кардинала, неприятный осадок все равно остался. Комиссия пришла к выводу, что царевич не был убит, а зарезался сам в припадке падучей болезни. Но семена раздора были посеяны. (Справедливости ради отметим, что фактов, говорящих о том, что Борис имел хоть какое-то отношение к смерти Дмитрия Ивановича, не обнаружено до сих пор.)

В январе 1598 года царь Федор Иоаннович почил в бозе бездетным, и династия Рюриковичей, управлявшая Русским государством с IX века, пресеклась. Жена Федора, Ирина, ушла в монастырь (обычная практика вдовствующих цариц в те времена), а Борис Годунов, воспользовавшись поддержкой сестры и опираясь на своих сторонников и веское слово патриарха Ионы, решительно утвердился на Московском престоле. Земский Собор избрал его на царство без разговоров. Надо сказать, что Борис был совсем неплохим царем. Он завел патриаршество на Руси, впервые за много лет поднял «железный занавес» и отправил за границу учиться боярских детей, развернул во многих городах типографии и даже планировал открытие школ и университетов на европейский манер. Он свободно разрешил передвигаться по стране немецким купцам, предоставил им немалые ссуды и открыл лютеранскую церковь на Кокуе. В немецкой слободе начали практиковать врачи и аптекари из Европы. Даже личную свою охрану осторожный Годунов стремился набирать из немецких наемников. Современник писал о Борисе так: «Во всей стране не было равного ему по мудрости и уму».

У нас нет намерения идеализировать царя Бориса. Выросший при дворе Ивана Грозного и вскормленный с его жесткой недружелюбной руки, он был плоть от плоти пресмыкающейся царской свиты и просто не мог не интриговать. Пресловутые «мальчики кровавые в глазах» пускай останутся на совести А. С. Пушкина, но и без того у Годунова было по крайней мере три слабых позиции. Во-первых, он постриг в монахи Федора Никитича Романова (будущего патриарха Филарета), отца Михаила Федоровича, который вступит на престол в 1613 году. Во-вторых, разговоры о том, что царевич Дмитрий, законный государь земли Русской, вовсе не умер, а дожидается своего часа в потаенном месте, по-прежнему передавались из уст в уста. Слухами, как известно, земля полнится, а к выводам следственной комиссии, как это обыкновенно водится на Руси, отношение было самое скептическое. Досужие языки утверждали, что убит был вовсе не царевич, а совсем другой мальчик; Дмитрия же надежно спрятали до поры до времени. Наконец, третье — Борис Годунов не был законным царем. Ведь Россия — очень патриархальная страна. Федор Иоаннович мог мочиться под себя хоть каждый день, но при этом он оставался государем от Бога, потомком Рюриковичей. И хотя Бориса избирал на царство Земский Собор, его права на престол в глазах современников все равно оставались очень и очень сомнительными.

А тут еще как на грех в стране разразился голод. Понятно, что Борис в этом виноват не был (в отличие, между прочим, от Ивана Васильевича Грозного, разорившего страну до основания), но даже самый дремучий мужик не сомневался, что хляби небесные с бухты-барахты не разверзаются. А хляби, надо сказать, разверзлись на совесть и от души. Это мы сегодня знаем, что Северное полушарие нашей планеты накрыл малый ледниковый период, а в те времена при монарших дворах климатологов не водилось. Катаклизм удался на славу. Летом 1601 года над обширными территориями Восточной Европы пролились холодные дожди. Они шли безостановочно двенадцать недель, а уже в июле выпал первый снег. Рассказывают, что в конце августа по Днепру ездили на санях, «яко посреди зимы». Излишне говорить, что весь урожай погиб. Весной 1602 года погода вроде бы разгулялась, но ненадолго. В середине мая снова грянули морозы, уничтожив все озимые, а яровые хлеба погубили невероятная жара и засуха, так как за все лето не выпало ни одного дождя. Послушаем Костомарова: «Уже в 1601 году от дождливого лета и ранних морозов произошел во многих местах неурожай; зимой в Москве цена хлеба дошла до пяти рублей за четверть. В следующем 1602 году был такой же неурожай. Тогда постигла Московское государство такая беда, какой, говорят современники, не помнили ни деды, ни прадеды. В одной Москве, куда стекались со всех сторон толпы нищих, погибали десятки тысяч, если верить русским и иностранным известиям. Бедняки ели собак, кошек, мышей, сено, солому и даже, в припадке бешенства, с голоду пожирали друг друга. Вареное человечье мясо продавалось на московских рынках. Дорожному человеку опасно было заехать на постоялый двор, потому что его могли зарезать и съесть». Жак Маржерет, оставивший любопытнейшие заметки о России, писал: «Я был свидетелем, как четыре крестьянки, брошенные мужьями, зазвали к себе крестьянина, приехавшего с дровами, как будто для уплаты, зарезали его и спрятали в погреб про запас, сначала намереваясь съесть лошадь его, а потом и его самого. Злодеяние это тотчас же и открылось: тогда узнали, что эти женщины поступили таким образом уже с четвертым человеком». Обезумевшие от голода люди поедали лошадиный навоз и собственный кал; сохранились свидетельства о помешавшихся матерях, которые грызли собственных детей.

Справедливости ради следует сказать, что не вся страна была поражена голодом в равной степени. Например, в окрестностях Курска и в Северской земле урожаи были весьма хороши и даже близ Владимира-на-Клязьме стояли немолоченные с прошлых годов хлеба. Но толку от этого было чуть. Хлеботорговцы придерживали запасы, дожидаясь «настоящей цены». Хлеб прятали все — бояре, купцы, монастыри — и все пытались им спекулировать. Свидетельствует Н. И. Костомаров: «Нередко зажиточный крестьянин выгонял на голодную смерть свою челядь и близких сродников, а запасы продавал дорогой ценой. Иной мужик-скряга боялся везти свое зерно на продажу, чтобы у него по дороге не отняли голодные, и зарывал его в землю, где оно сгнивало без пользы». И хотя власть принимала драконовские меры, рубила головы спекулянтам и пекарям, добавлявшим в ковриги воды для веса, особенного воспитательного значения это не имело. Закалившийся в невзгодах российский мужик продолжал беспардонно красть и обманывать. Борис Годунов пошел на крайние меры: он велел отворить все свои житницы, продавать хлеб дешевле ходячей цены, а бедным раздавать деньги. Костомаров рассказывает, что из этой филантропической затеи ничего не вышло: чиновники раздавали деньги своей родне, близким приятелям и подельникам, а сообщники должностных лиц, от которых зависела бесплатная раздача милостыни, переодевались в лохмотья, разгоняли настоящих нищих палками, а всю выручку забирали себе.

Говорят, что в эти годы вымерла треть населения России, а из 250 тысяч москвичей в живых осталось не более 130 тысяч. Режим Бориса Годунова отсчитывал последние дни. Царем были недовольны решительно все. Люди знатные и родовитые оскорблялись тем, что на Московский престол сел потомок татарина, а в народе крепло убеждение, что правление Годунова не благословляется Небом. «Казни египетские», обрушившиеся на русскую землю, не оставляли сомнений, что Бог окончательно отвернулся от несчастной Руси.

Слухи о том, что царевич Дмитрий жив, начинают гулять по Москве еще в 1598–1600 годах. В 1601 году чудом воскресший царевич объявляется в Речи Посполитой, а в 1604 в Москве уже не таясь говорят, что агенты царя Бориса на самом деле убили в Угличе подставного царевича, а настоящий, которому заботами добрых людей удалось спастись, идет из Литвы добывать родительский престол, по праву ему принадлежащий. Когда Годунову доложили, что в Польше объявился человек, называющий себя Дмитрием Ивановичем, чудесно спасшимся сыном Ивана Грозного и Марии Нагой, царь Борис отреагировал незамедлительно. Под предлогом борьбы с моровым поветрием на литовской границе поставили крепкие заставы, а страну наводнили шпионы, старательно вынюхивающие, не говорят ли нехорошего против Бориса. Свидетельствует Н. И. Костомаров: «Обвиненным резали языки, сажали их на колья, жгли на медленном огне или по одному подозрению засылали в Сибирь, где предавали тюремному заключению. Борис становился недоступным, не показывался народу».

Но помогало это плохо — популярность Бориса в народе стремительно падала. Вдобавок в Москву приходили тревожные известия, что под знаменами Дмитрия собирается ополчение и буквально со дня на день надо ожидать вторжения Самозванца в московские пределы. Понимая, что промедление смерти подобно, Борис обратился за советом к патриарху Иову. Так была сфабрикована легенда, согласно которой Самозванец — это вовсе не Дмитрий, а бежавший еще в 1602 году из Чудова монастыря монах Григорий Отрепьев, некогда служивший секретарем у патриарха Иова. До поры до времени власти не решались заявлять об этом во всеуслышание, а предпочитали исподволь распространять в народе слух о беглом монахе. Но когда Лжедмитрий в октябре 1604 года пересек границу Московского государства, а русские города стали сдаваться ему один за другим, Борис решил сделать, так сказать, официальное заявление. Щекотливое дело поручили послушному патриарху, и он обнародовал грамоту, в которой говорилось, что обманщик, называющий себя царевичем Дмитрием, есть не кто иной, как беглый монах Гришка Отрепьев. При этом патриарх ссылался на свидетельские показания трех бродяг, а также доводил до сведения православной публики, что он со священным Собором проклял Гришку и всех его соучастников. Но положения это не спасло. Отношение к Борису и патриаршей грамоте было в народе весьма и весьма скептическим. Н. И. Костомаров пишет: «Насчет проклятия говорили: „Пусть, пусть проклинают Гришку! От этого царевичу ничего не станется. Царевич — Дмитрий, а не Гришка“».

Сделаем небольшое отступление. В дореволюционной российской и советской историографии отношение к личности первого Самозванца всегда было очень прохладным. Его называли польским ставленником, говорили о тайном принятии Лжедмитрием католичества и, разумеется, ни на грош не верили в его подлинность. Даже в современных учебниках по истории нередко можно прочитать, что Лжедмитрий I был беглым монахом Гришкой Отрепьевым, а уж если речь заходит о его царском происхождении, эти слова неизменно берутся в кавычки. Скажем сразу же и без обиняков: кем на самом деле был этот человек, точно не установлено до сих пор. Но зато вполне определенно установлено другое: уж кем-кем, а Григорием Отрепьевым он не мог быть ни при каких условиях. Сие весьма убедительно показал еще Н. И. Костомаров. К вопросу о подлинности первого Самозванца мы еще в свое время вернемся, а пока отметим, что версия Дмитрия-Отрепьева идет прямиком от Годунова, и историкам это прекрасно известно. Неужели можно хотя бы на мгновение допустить, что царь Борис, неуверенно сидящий на Московском троне, будет настаивать на подлинности Дмитрия?

Давайте вспомним, при каких обстоятельствах впервые заговорили о Самозванце, а попутно развенчаем несколько дежурных исторических мифов. Вопреки расхожему мнению, названный Дмитрий впервые объявился отнюдь не в Польше и даже не в Литве, а в самых что ни на есть русских землях — на Киевщине. Правда, Литва и Западная Русь входили в то время в состав федеративного государства под названием Речь Посполита, но это предмет отдельного разговора. На непростых русско-польско-литовских отношениях мы чуть подробнее остановимся в следующей главе, а в данном случае нас интересует только лишь география: где, когда и каким образом Самозванец впервые заявил о себе? Это событие произошло в 1603 году в имении всесильного магната Адама Вишневецкого, где будущий царевич Дмитрий числился одним из работников (поступил в «оршак», то есть придворную челядь князя, как свидетельствует Н. И. Костомаров). Правда, тот же Костомаров рассказывает, что за некоторое время до этого молодой человек, представившийся впоследствии сыном Ивана Грозного, учился в арианской школе на Волыни, но это обстоятельство мы спокойно можем опустить, потому как особых амбиций он в ту пору, очевидно, не обнаруживал. Не случайно Костомаров так и пишет: «назвавшийся впоследствии».

Итак, что мы имеем в итоге? Назвавшийся царевичем Дмитрием загадочный молодой человек сначала служит у Адама Вишневецкого, потом переезжает к его брату Константину, тот знакомит его с собственным тестем — Юрием Мнишеком, в результате чего юноша без памяти влюбляется в одну из его дочерей, Марину. Это то немногое, что мы знаем наверняка. Все остальное — от лукавого: домыслы, версии и реконструкции, более или менее убедительные. При каких обстоятельствах Дмитрий открылся Вишневецким, в точности неизвестно. По одной версии, это произошло в бреду, во время его болезни, а по другой — Дмитрий прямо сказал Вишневецким, кто он такой на самом деле. Но все это не суть важно. Самое удивительное, что Вишневецкие — богатейшее семейство Речи Посполитой, люди, мытые-перемытые в семи водах, — сразу же ему поверили. Причем их даже трудно заподозрить в каких-либо корыстных соображениях. В деньгах они, ясное дело, не нуждались. Между прочим, Самозванец, раздававший направо и налево с легкостью необыкновенной соблазнительные обещания, Вишневецким не посулил ничего. Тем не менее они приняли его сторону безоговорочно. Поэтому вполне можно допустить, что союз был заключен по идейным соображениям.

А вот у Юрия Мнишека корыстный интерес, вне всякого сомнения, был. Юрий слыл крайне нечистоплотным и неразборчивым в средствах человеком и присосался к Самозванцу как клещ, не веря ему, конечно же, ни на грош. Дмитрий обещал жениться на его дочери Марине, отдать ей во владение Новгород и Псков и выплатить немалые долги самого Мнишека. В марте 1604 года названного Дмитрия привезли в Краков и представили польскому королю Сигизмунду. Рассказывают, что Самозванец пообещал королю посодействовать в приобретении шведской короны и возвратить польской короне Смоленск и Северскую землю. Н. И. Костомаров пишет, что Сигизмунд объявил, что верит ему, и даже вроде бы выделил Дмитрию 40 тысяч злотых. Вот последнее крайне сомнительно: положение короля было стабильным, и портить отношения с Москвой из-за шляхетских амбиций ему было решительно незачем. Очень многие польские аристократы не верили Дмитрию и не одобряли действий короля, так что он вряд ли осмелился бы на открытую поддержку Самозванца. В частности, гетман Ян Замойский, человек весьма влиятельный, говорил, что «кости в игре падают иногда и счастливо, но обыкновенно не советуют ставить на кон дорогие и важные предметы. Дело это такого свойства, что может нанести и вред нашему государству». При этом надо заметить, что польская родовитая шляхта — это не боярские холопы государевы на Москве, и король к их мнению не мог не прислушиваться.

Так что практически не подлежит сомнению, что Сигизмунд не оказал никакой помощи ополчению Лжедмитрия. Но и без короля у последнего хватало спонсоров из числа польских магнатов. Между прочим, католической эту «армию вторжения» можно назвать с большой натяжкой. Константин и Адам Вишневецкие исповедовали православие, а поляков в войске Дмитрия было меньше всего. Среди его сторонников решительно преобладали выходцы из Западной Руси, литвины и казаки — донские, запорожские, волжские и яицкие. Ну а наобещать он действительно успел выше крыши — и Мнишеку, и королю, и даже кое-что иезуитам. Правда, забегая вперед, скажем, что из всех своих многочисленных обещаний Дмитрий выполнил только одно — женился на Марине. Но нам давно уже пора вернуться на Русь…

Итак, Самозванец пересек границу Московского государства с ничтожным ополчением в 4 тысячи человек, но это не помешало его триумфальному шествию. Ворота русских городов гостеприимно перед ним распахивались, ликующие жители воздавали ему царские почести, а правительственные войска дружно переходили на сторону Лжедмитрия. Через короткое время в его войске насчитывается уже около 15 тысяч человек, а сохранившие верность Борису уезды съеживаются, как шагреневая кожа. В течение двух недель Самозванца безоговорочно признали Путивль, Рыльск, Севск, Курск, Кромы и ряд других городов. В обширной Комарицкой волости вспыхивает восстание в поддержку Дмитрия, подавленное войсками Годунова с исключительной жестокостью. Н. И. Костомаров пишет: «…за преданность Дмитрию мужчин, женщин, детей сажали на кол, вешали по деревьям за ноги, расстреливали для забавы из луков и пищалей, младенцев жарили на сковородах». Но зверства годуновцев были уже не в состоянии переломить ситуацию. Вскоре Лжедмитрию присягнули на верность Рязань, Тула, Алексин, Кашира, а остатки царских войск, стоявшие под Кромами, приняли сторону Самозванца. Путь на Москву открыт.

В апреле 1605 года от апоплексического удара неожиданно умирает царь Борис. Его шестнадцатилетнему сыну, полному, румяному, черноглазому юноше, народ присягнул вроде бы без ропота, но повсюду на Москве шептались: «Недолго царствовать Борисовым детям! Вот Димитрий Иванович приедет в Москву…» И действительно — Федор Борисович не процарствовал и двух месяцев. После того как в Москву пришло известие о переходе правительственных войск на сторону Самозванца, над городом повисла гнетущая тишина. Затворившиеся в кремлевских палатах Годуновы приказывали по наветам доносчиков хватать и мучить распространителей Дмитриевых грамот. Взрыв не заставил себя долго ждать. Московские бояре подняли восстание и жестоко расправились с семьей Годунова: вдову Бориса и царя Федора удавили, а сестру, Ксению, заточили в монастырь. Тело Бориса выбросили из царской усыпальницы и вместе с телами вдовы и сына закопали во дворе беднейшего Варсонофьевского монастыря.

В Серпухове Самозванца ожидал богатый шатер, специально привезенный из Москвы, в котором Дмитрий дал первый пир и щедро угощал встречавших его бояр, окольничих и думных дьяков. Дальше он продолжал путь уже в богатой карете и в сопровождении знатных особ. 20-го июня 1605 года молодой царь торжественно въехал в Москву. Ликующие толпы радостно приветствовали нового государя и с интересом его разглядывали. Н. И. Костомаров пишет: «Он был статно сложен, но лицо его не было красиво, нос широкий, рыжеватые волосы; зато у него был прекрасный лоб и умные выразительные глаза. Он ехал верхом, в золотом платье, с богатым ожерельем, на превосходном коне, убранном драгоценной сбруей…» Московский люд обратил внимание, что царь как-то не так прикладывается к образам, но объяснение нашлось быстро. «Что делать, — говорили русские, — он был долго в чужой земле».

А теперь давайте повнимательнее присмотримся к деятельности Лжедмитрия I после его триумфального въезда в Москву в июне 1605 года. Первым делом он выплатил долги Ивана Грозного, как и подобало почтительному сыну. Когда горячо возлюбивший Самозванца Басманов доложил новому царю о безобразных интригах князя Василия Шуйского (князь откровенно мутил народ, утверждая, что царь вовсе не Дмитрий, а Гришка Отрепьев, продавшийся королю Сигизмунду и польским панам, и намеревается разорить церкви и извести веру православную), Лжедмитрий решительно отказался судить смутьянов. Дело передали суду, составленному из лиц всех сословий, который приговорил Василия Шуйского к смертной казни, а его братьев к ссылке. Самозванец рассудил иначе. В последний момент к Лобному месту на Красной площади прискакал вестовой из Кремля и остановил казнь. Шуйского помиловали и заменили смертный приговор ссылкой в Вятку. Народ, не привыкший к такому великодушию, отчаянно рукоплескал государю. Надо сказать, что Дмитрий вообще не преследовал тех, кто сомневался в его подлинности. Астраханский владыка Феодосий не уставал проклинать царя, величая его Гришкой Отрепьевым и призывая на его нечестивую голову все кары — небесные и земные. В конце концов Дмитрий призвал к себе распоясавшегося владыку. «За что ты, — спросил его царь, — прирожденного своего царя называешь Гришкою Отрепьевым?» Феодосий отвечал: «Нам ведомо только, что ты теперь царствуешь, а Бог тебя знает, кто ты такой и как тебя зовут». Дмитрий пожал плечами и отпустил дерзкого попа на все четыре стороны, не сделав ему ничего дурного.

В конце июля Дмитрий венчался царским венцом от нового патриарха Игнатия. Не будет преувеличением сказать, что царствование нового государя началось с небывалых на Руси милостей. Едва ли не всех опальных прежнего царствования вернули из ссылки. Уцелевшие Романовы удостоились неслыханных почестей: Ивана сделали боярином, а Филарету (отцу будущего царя Михаила) был пожалован сан ростовского митрополита. Дмитрий простил не только всех Годуновых, угодивших в немилость в самом начале царствования, но даже возвратил из ссылки Шуйских, вернув им прежние почести. Современник свидетельствует, что когда иной карьерист, желающий выслужиться, заговаривал дурно о Годунове, Дмитрий неизменно отвечал: «Вы ему кланялись, когда он был жив, а теперь, когда он мертвый, хулите его. Другой бы кто говорил о нем, а не вы, когда сами выбрали его». Поразительное благородство и вместе с тем удивительная безмятежность. На Руси так нельзя: на Руси нужно сечь головы, не разбирая правых и виноватых, и только тогда тебя признают своим, имеющим право судить да рядить по своему и Божескому усмотрению. Только тогда любой встречный-поперечный мужик будет бухаться перед тобой на колени, швыряя свой засаленный картуз в непролазную московскую грязь. Во всяком случае совершенно очевидно по крайней мере одно: царь Дмитрий Иванович не притворялся и не играл роль. Кем бы он ни был в действительности, в глубине души он ни на миг не сомневался в своем высоком предназначении, ибо с такой великолепной небрежностью может вести себя только человек, твердо знающий о своих неотчуждаемых правах на престол.

Царь Лжедмитрий I был на Московском троне совершенно необычным явлением. Впервые в истории России была сделана попытка привить к московскому дичку пышную розу европейской культуры. Косные порядки вековой неподвижной старины отступили в тень. Обладающий живым и гибким умом, молодой государь был прост в обращении, не спал после обеда (старая добрая московская традиция) и запросто ходил пешком по городу, толкуя с мастерами и прохожими на улицах. Он великолепно ездил верхом, самостоятельно вскакивая в седло, что тоже выглядело несколько необычно: царствующих особ на Руси было принято подсаживать под руки, а то и скамеечку подставлять — степенному человеку суета не к лицу. За обедом у Дмитрия играла музыка, чего тоже не водилось при прежних царях, да и сам он прекрасно танцевал. Народ развлекали скоморохи с волынками, не преследовались ни карты, ни шахматы, ни пляска, ни песни.

Разумеется, дело не ограничивалось исключительно внешним блеском. Дмитрий реформировал Боярскую Думу и назвал ее сенатом, причем ежедневно там присутствовал, разбирая иногда самые мелочные и пустячные дела, удивляя думных людей быстротой соображения. Была объявлена свобода торговли, промыслов и ремесел, сняты любые ограничения на свободу передвижения — каждый мог свободно выехать из России или въехать в нее. Н. И. Костомаров свидетельствует: «Свобода торговли и обращения в какие-нибудь полгода произвела то, что в Москве все подешевело и небогатым людям стали доступны такие предметы житейских удобств, какими прежде пользовались только богатые люди и бояре». Дмитрий убеждал бояр в необходимости народного образования, а им самим рекомендовал путешествовать по Европе и посылать детей учиться за границу. Отличался редкой веротерпимостью и не делал особой разницы между католиками, лютеранами и православными. Когда же ему говорили о семи Соборах и неизменяемости их постановлений (имеются в виду первые семь Вселенских Соборов. — Л. Ш.), вполне резонно возражал: «Если было семь Соборов, то отчего же не может быть и восьмого, и десятого, и более? Я хочу, чтобы в моем государстве все отправляли богослужение по своему обряду».

Между прочим, Дмитрий недолюбливал монахов, называя их тунеядцами и лицемерами, «приказал сделать опись всем монастырским имениям и заранее заявлял, что хочет оставить им необходимое на содержание, а все прочее отберет в казну». Многим боярам вернули имения, отобранные еще при Иване Грозном. Всем служилым людям удвоили содержание, ужесточили наказания для судей за взятки и сделали судопроизводство бесплатным. В Россию стали во множестве приглашать иностранцев. Очень важны были новые законы о холопстве. Отныне запродаться в кабалу человек мог только сам, дети его при этом оставались свободными. Точно также по смерти хозяина холоп автоматически получал свободу, а не переходил по наследству к его потомкам, как это было заведено при Годунове. Англичане того времени, пишет Костомаров, замечают, что это был первый государь в Европе, который сделал свое государство в такой степени свободным. Между прочим, такое замечание дорогого стоит…

Упрек в изничтожении православной веры и насаждении католичества на Руси вообще не стоит выеденного яйца. Когда от польского короля Сигизмунда прибыл посол, чтобы напомнить о территориальных уступках, обещанных Речи Посполитой, Лжедмитрий виновато и простодушно развел руками. Он, дескать, «недостаточно крепко сидит еще на царстве, чтобы принимать такие решения». Посол уехал несолоно хлебавши. Обещанную королю войну со Швецией Самозванец тоже не торопился развязывать, отговариваясь теми же причинами. Вслед за Сигизмундом глубокое разочарование в своем протеже постигло и папу. Племянника папского нунция, Алессандро Рангони, встретили на Москве со всеми возможными почестями, колокольным звоном и пушечной пальбой и быстро спровадили домой, ничего не пообещав наверняка. Н. И. Костомаров пишет: «…в дошедших до нас письмах Димитрия к папе нет даже намека, похожего на обещание вводить католичество в Русской земле». И далее: «…предоставляя католикам свободу совести в своем государстве, Димитрий равным образом предоставлял ее протестантам всех толков. Домашний секретарь его Бучинский был протестант. Относясь к папе дружелюбно, Димитрий посылал денежную помощь и ласковую грамоту русскому львовскому братству, которого задачею было охранять в польско-русских русскую веру от покушений папизма. Ясно было, что Димитрий не думал исполнять тех обещаний иезуитам, которые он поневоле давал, будучи в Польше».

Первый Самозванец просидел на московском троне около года, а если точно — 331 день. Русскому европейцу, милующему своих политических противников, вместо того чтобы рубить головы, сажать на кол и закапывать живьем в землю, нечего ловить в дикой Московии. Его судьба была заранее предрешена. Он был человеком, который пришел слишком рано. Боярский заговор зрел исподволь, а главным вдохновителем и организатором переворота был князь Василий Шуйский, легкомысленно помилованный Лжедмитрием в начале своего царствования. Возможно, Самозванец и в самом деле поступил неосторожно. Второго мая 1606 года в Москву приехала невеста Дмитрия Марина Мнишек в сопровождении 2 тысяч поляков. Польскую карту Шуйский сумел разыграть безупречно.

Только не надо рассказывать сказки про дубину народного гнева! Это был типичный дворцовый переворот, инспирированный кучкой высокородных заговорщиков и поддержанный всякой сволочью.

Историкам прекрасно известно, что на рассвете 17-го мая Шуйский приказал отомкнуть двери тюрем, выпустить преступников и раздать им топоры и мечи. Стыдно читать в уважаемом академическом издании такие строки: «Во время празднества (имеется в виду бракосочетание Марины и Дмитрия. — Л. Ш.) наехавшие в Москву польские паны и солдаты бесчинствовали и грабили жителей. Разнузданное поведение шляхты в русской столице ускорило взрыв народного восстания» («Всемирная история» в 10 томах). Не было никакого взрыва. Была незатейливая, с душком, старая как мир история, выросшая из подковерных интриг.

На трупе царя потом насчитали 22 огнестрельных ранения. Напоследок еще одна цитата из Костомарова, замечательно характеризующая московские нравы: «На грудь мертвому Димитрию положили маску, а в рот воткнули дудку. В продолжение двух дней москвичи ругались над его телом, кололи и пачкали всякой дрянью, а в понедельник свезли в „убогий дом“ (кладбище для бедных и безродных) и бросили в яму, куда складывали замерзших и опившихся. Но вдруг по Москве стал ходить слух, что мертвый ходит; тогда снова вырыли тело, вывезли за Серпуховские ворота, сожгли, пепел всыпали в пушку и выстрелили в ту сторону, откуда названный Димитрий пришел в Москву».

День завершился польско-немецким погромом. Убили то ли две, то ли три тысячи человек — на святой Руси, как водится, считать не любят. Заодно перебили всех игравших на свадьбе музыкантов. И, разумеется, долго и от души насиловали женщин. А на Московский трон вскарабкался интриган и предатель Василий Шуйский, очень быстро прозванный в народе «царем Васькой».

Кто же он был такой, этот загадочный европеец, нежданно-негаданно очутившийся на престоле государства Российского? Как мы уже говорили, внятного ответа на этот вопрос не существует до сих пор. Но по крайней мере одно можно утверждать совершенно определенно: беглым монахом Гришкой Отрепьевым он не мог быть никак. Мы уже писали, что Н. И. Костомаров в свое время убедительно продемонстрировал несостоятельность этой версии. Во-первых, если бы названный Дмитрий был беглым монахом, он никогда не сумел бы столь блистательно сыграть роль высокородного шляхтича. Хорошо известно, что Дмитрий прекрасно ездил верхом, великолепно танцевал, метко стрелял в цель, с большим искусством владел саблей и безупречно говорил по-польски; современники утверждали, что в его речи был отчетливо слышен не московский выговор. Кроме того, напомним, что при вступлении в Москву в июне 1605 года Самозванец молился в Успенском соборе и прикладывался к образам совсем не так, как это принято на Руси (этому быстро нашли объяснение — царевич много лет провел на чужбине). Если же он действительно был беглым монахом Отрепьевым, скрывшимся из московского Чудова монастыря в 1602 году, как гласит каноническая легенда, запущенная в оборот Годуновым, совершенно невозможно себе представить, чтобы за два неполных года сын захудалого галицкого дворянина Юрий Отрепьев (в иночестве — Григорий) освоил все эти непростые штуки. Мы уже не говорим о том, что православный монах без труда сумел бы приложиться к образам как полагается.

Во-вторых, Дмитрий привел с собой подлинного Григория Отрепьева и показывал его народу. На Москве его все знали великолепно, поскольку он был крестовым дьяком (секретарем) патриарха Иова и вместе с ним наведывался с бумагами в Думу. Все без исключения бояре знали его в лицо. Кроме всего прочего, реальный Григорий Отрепьев был по крайней мере лет на двадцать старше царевича. Наконец, в-третьих, в Загорском монастыре, что на Волыни, хранится книга с собственноручной подписью Отрепьева. Эта подпись не имеет ничего общего с почерком Самозванца.

Все, что мы знаем о Лжедмитрии I, однозначно свидетельствует: этот человек воспитывался в Западной Руси, а отнюдь не в Московии. Был ли он при этом царского рода — дело десятое. Самое главное, что сам он в этом ничуть не сомневался. А без такой, сидящей глубоко в печенках, уверенности играть на протяжении многих лет роль монарха в изгнании — вещь почти что немыслимая. Во всяком случае, недоверчивые и осторожные Вишневецкие поверили ему сразу и бесповоротно. У него все получалось легко и непринужденно. Вспомним ту очаровательную небрежность, с какой он вел себя на Руси. Это немного напоминает поведение Бонапарта после Эльбы. Когда Наполеон с горсткой людей высадился в Южной Франции, им преградил дорогу пехотный батальон правительственных войск. Спутники императора заколебались, но невозмутимый Бонапарт спокойно приблизился вплотную к солдатам, замершим с ружьями наперевес. Процитируем Е. В. Тарле: «„Солдаты пятого полка! — раздалось среди мертвой тишины. — Вы меня узнаете?“ —„Да, да, да!“ — кричали из рядов. Наполеон расстегнул сюртук и раскрыл грудь. „Кто из вас хочет стрелять в своего императора? Стреляйте!“ Очевидцы до конца дней своих не могли забыть тех громовых радостных криков, с которыми солдаты, расстроив фронт, бросились к Наполеону».

В сущности, мы хотим сказать элементарную вещь. Без харизмы, без абсолютной уверенности в себе даже помыслить нельзя вступить в пределы Московского государства с четырехтысячным ополчением. Самозванцы, знающие, что они самозванцы, так себя не ведут. Они всегда играют наверняка, потому что самозванцы, а не самоубийцы. Дмитрий же не колебался ни минуты и не прогадал: городские ворота распахивались перед ним сами собой, а московские войска дружно переходили на его сторону.

Иногда приходится читать, что названного Дмитрия вырастили и выпестовали иезуиты. Дескать, реальный царевич благополучно упокоился в Угличе, а первый Самозванец — не что иное, как проект Ватикана, призванный совершить католическую революцию на Руси. Все бы ничего, да вот только одна незадача. Лжедмитрий хорошо говорил по-польски и сносно — по-немецки, а вот латынью владел из рук вон плохо, делая совершенно анекдотические ошибки (сохранились его автографы на латыни). Трудно себе представить, чтобы отцы-иезуиты, запуская столь многообещающий проект, не удосужились хорошенько выучить мальчика — ведь латынь в то время была языком международного общения. Между прочим, тут имеется еще одна специфическая тонкость, на которую не принято обращать внимания. Если настоящий царевич убит, а его ровесник (кто бы он ни был) воспитывается в убеждении, что именно он и есть подлинный наследник, необходимо ответить на следующий сакраментальный вопрос: царевич Дмитрий погиб (или был убит), когда ему уже исполнилось восемь лет — маловероятно, чтобы человек не помнил, что с ним происходило в восьмилетнем возрасте и без умышленного обмана рассказывал о том, что с ним стряслось.

Одним словом, ответа на вопрос, кем был первый Самозванец в действительности, мы, скорее всего, никогда не узнаем. Почти с одинаковым успехом он может оказаться подлинным царевичем Дмитрием или подставной фигурой, рожденной в ходе хитроумной политической интриги.

Бездарный интриган Василий Шуйский был личностью во всех отношениях жалкой, ничтожной и пакостной, однако вцепившись мертвой паучьей хваткой в Московский трон, сумел просидеть на нем четыре года. За эти четыре года на Руси произошло много событий: восстание Болотникова, поход на Москву Лжедмитрия II, бои со шведскими наемниками и т. д. Когда летом 1610 года осточертевшего всем царя Ваську наконец сковырнули и насильно постригли в монахи, власть захватила группа бояр во главе с Ф. И. Мстиславским. Впоследствии это правительство, состоявшее из семи бояр, получило название Семибоярщины. Боярская Дума обратилась к королю Сигизмунду и заключила с ним договор о призвании на русский престол его сына, королевича Владислава.

Мы не станем в подробностях разбирать историю Тушинского вора, больше известного под именем Лжедмитрия II, перипетии так называемой Семибоярщины и польско-литовской интервенции, а остановимся на несправедливо обойденной вниманием весьма примечательной фигуре Федора Никитича Романова (1554–1633). Авторы учебников, будто сговорившись, уделяют ему в своих сочинениях от силы полторы строки. Между тем Федор Никитич, он же патриарх Филарет, был не только отцом Михаила Федоровича, первого царя из династии Романовых, но и сыграл важную роль едва ли не во всех событиях Смутного времени.

Познакомимся с этим человеком поближе. Мать царя Федора Иоанновича и первая жена Ивана Грозного Анастасия Романовна Захарьина-Юрьева была родной сестрой Никиты Романовича Захарьина, от которого весь род начал называться Романовыми (в полном согласии со старой русской традицией — Никита Романов сын). Таким образом, Федор Никитич Романов, сын Никиты Романовича, приходился государю Федору Иоанновичу двоюродным братом. При Грозном он особенно заметен не был, а вот при царе Федоре сделал блистательную карьеру: в 1586 году ему пожаловали боярство и он почти сразу же занял должность дворового воеводы и псковского наместника. Федор Никитич получил неплохое образование (выучился даже латинскому языку), прекрасно ездил верхом и был изрядным щеголем. Современник-голландец рассказывает, что если портной, пошив и примерив кому-нибудь платье, хотел похвалить свою работу, то говорил заказчику: теперь ты просто вылитый Федор Никитич. После смерти царя Федора в 1598 году по Москве пронесся слух, что якобы покойный государь прочил в преемники Федора Никитича. Слух, как водится, не подтвердился, а вот Романовы еще до коронации Бориса Годунова затеяли невнятную интригу, вознамерившись посадить на трон вместо Бориса некоего Симеона Бекбулатовича, которого Иван Грозный в свое время пожаловал титулом великого князя и сделал номинальным правителем Русского государства, а в 1576 году даже пожаловал ему в удел Тверь. Иван Васильевич, как мы помним, был вообще большой шутник и затейник. Прямо скажем, история малопонятная, но так или иначе, никаких санкций в отношении Романовых со стороны Бориса не последовало. В течение первых двух лет царствования Бориса они чувствовали себя совершенно спокойно.

Ситуация решительно переменилась после того, как на рубеже веков московский люд уже во весь голос заговорил о том, что царевич Дмитрий жив и здоров, причем первое упоминание о Самозванце пришло из имения боярина Федора Никитича. В 1601 году Лжедмитрий объявился в Польше, а донской атаман Заруцкий, безоговорочно признав в нем законного государя, гарантировал наследнику поддержку казаков. И сразу же после этого на Романовых обрушиваются репрессии. Невозмутимый и сравнительно мягкосердечный, Борис вдруг в одночасье сделался круче вареного яйца. Многочисленному клану Романовых всыпали на всю катушку. Сыновьям Никиты предстояло пережить тяжелые времена. Летописцы рассказывают, что Александра удавили на берегу Белого моря, Василия и Ивана сослали в Пелым, велев содержать их строго, а Михаила Никитича посадили в земляную тюрьму в окрестностях Чердыни (север Пермской земли). Все они, кроме Ивана, сгинули в ссылке. Нашему герою Федору Никитичу повезло больше: первого московского щеголя упекли в Сийский монастырь под именем Филарета, а его жену, Ксению Ивановну Шестову, постригли в монахини в Заонежье под именем Марфы. Их малолетних детей (будущего государя российского Михаила и его сестру) сослали в Белоозеро на Вологодчине.

Не правда ли, странно? Откровенная попытка дворцового переворота почему-то прошла незамеченной и не вызвала ровным счетом никаких последствий, а одно только упоминание о живущем в чужих краях царевиче спровоцировало настоящий взрыв. Надо полагать, многоопытный царедворец Борис прекрасно понимал разницу между неуклюжей интригой, затеянной из пустой молодеческой удали, и реальным покушением на престол. Донесения своих шпионов он не прятал под сукно, а изучал самым тщательным образом. По всей видимости, немедленно было проведено следствие, в ходе которого связь между Самозванцем и Романовыми если и не стала неопровержимо ясной, то, во всяком случае, заставляла о многом задуматься. А тут еще донские казаки, присягнувшие Лжедмитрию на верность... Между прочим, это лишний раз говорит о том, что Годунов не до конца доверял донесениям своих агентов из Углича: у него имелись серьезные основания полагать, что законный наследник престола может запросто обнаружиться в сопредельных странах. Отсюда и скоропалительно сфабрикованная деза, выдающая царя Бориса с головой: дескать, это не царевич Дмитрий, которого давным-давно нет на свете, а подлый обманщик и беглый монах Гришка Отрепьев.

Однако вернемся к нашему герою. Поначалу Федора Никитича содержали весьма строго — к нему был приставлен пристав Воейков, обязанный доносить Годунову о каждом шаге и слове узника. Но в 1605 году, когда борьба Бориса с Самозванцем была в полном разгаре, Филарет неожиданно воспрянул духом и стал себя вести очень дерзко, отгоняя от себя палкой монахов, которые приходили за ним следить. Воейков доносил государю: «Живет старец Филарет не по монастырскому чину, неведомо чему смеется; все говорит про птиц ловчих да про собак, как он в мире живал. Старцев бранит, и бить хочет, и говорит им: увидите, каков я вперед буду». Как мы помним, шествие Самозванца было триумфальным — по мере его приближения к Москве русские города один за другим признавали его законным государем. Ситуация стремительно выходила из-под контроля. Одним из первых указов Лжедмитрия после коронации (еще раз напомним, что в его войске решительно преобладали казаки: донские, запорожские, волжские и даже яицкие, а отнюдь не поляки) было возвращение из ссылки всех оставшихся в живых Романовых. Иван Романов был пожалован боярским титулом, а чернец Филарет возведен в сан Ростовского митрополита. Что и говорить — карьера, дай бог каждому! Из простых монахов, минуя все промежуточные ступеньки, сразу же в митрополиты. После этого вряд ли можно сомневаться, что между Самозванцем и Федором Никитичем существовали давние и устойчивые связи. Между прочим, отметим еще одно немаловажное обстоятельство: если бы Борис Годунов в духе людоеда Ивана Грозного извел весь род Романовых под корень, возвращать из ссылки было бы попросту некого. Но это так, замечание на полях к вопросу о роли личности в истории.

Об одиннадцатимесячном царствовании Лжедмитрия I мы в свое время уже писали, поэтому повторяться не будем. Напомним только читателям, что кончил он плохо: прах Самозванца всыпали в пушку и пальнули в сторону Польши. Такая вот незатейливая метафора: откуда, дескать, пришел незваным, туда и убирайся к чертовой матери. Московские жители всегда были неравнодушны к карнавалу и примитивной символике. Самое интересное, что свержение Лжедмитрия и воцарение Василия Шуйского ничуть не поколебало положения Ростовского митрополита Филарета, преспокойно отъехавшего в свою епархию. Между тем политические горизонты государства Российского снова заволокло тучами. Тушинский вор, более известный под именем Лжедмитрия II, уже пересек границы Московского княжества и расположился лагерем в 12 верстах от стольного града. Армия Самозванца номер 2, которую отечественные историки до сих пор привычно называют польской, в действительности состояла из русских, донских, запорожских и волжских казаков, а также из татар и литовской шляхты, то есть тушинский лагерь представлял собой многонациональное образование, собранное с бора по сосенке. Не менее любопытно, что и противостоящий тушинцам царь Васька искал помощь отнюдь не в России, а в магометанском Крыму. Отряд под командованием Кантемир-мурзы, прибывший на Русь по призыву Шуйского, нанес чувствительное поражение сепаратистам, и те едва «усидели в своих таборах на реке Нара». Так что размежевание тяжущихся сторон происходило совсем не по национальному признаку.

Когда русские города, в который уже раз, стали один за другим признавать Тушинского вора (чествование самозванцев сделалось доброй русской традицией), несгибаемый Филарет продолжал удерживать Ростов в повиновении Шуйскому. Но в октябре 1608 года тушинские отряды все-таки ворвались в город, облачили митрополита в сермягу и отвезли его в Тушино, в насмешку посадив на воз вместе с ним какую-то приблудную девку. Против ожиданий, Лжедмитрий II, признанный к этому времени Российским самодержцем уже многими русскими городами, встретил Филарета со всеми почестями и провозгласил патриархом. Если вы думаете, что после этого Филарет впал в немилость у московских властей, то жестоко ошибаетесь. Удивительным образом новоиспеченный патриарх умудрился усидеть на двух стульях: выставив себя пленником, он одновременно сумел сохранить доверие Самозванца. Во всяком случае, дюже строгий к изменникам патриарх Московский Гермоген отзывался о Филарете в том духе, что он не по своей воле находится в Тушине, а потому патриарх его не порицает, но молит за него Бога. Разумеется, все это говорит о незаурядных дипломатических способностях Филарета: оставаться «своим» в Москве и одновременно отправлять богослужение, поминая Тушинского вора царем Дмитрием, получится не у всякого встречного-поперечного.

В июле 1610 года Филарет опять на коне: он принимает самое непосредственное участие в отрешении Василия Шуйского от власти и сразу же устанавливает дружеские отношения с Семибоярщиной. Самозванец уже давно вышел в тираж и серьезных людей не занимает, поэтому решено наладить отношения с Речью Посполитой и призвать на российский престол польского королевича Владислава. Сверху последовала команда — и сначала Москва, а следом за ней и другие русские города тут же взяли под козырек. В осажденный поляками Смоленск срочно направили «великое посольство» числом в 1200 человек, а возглавил его не кто иной, как наш старый знакомец Федор Никитич. Основной целью представительной депутации было соглашение о призвании на российский престол королевича Владислава в качестве конституционного (а не самодержавного) государя. Российской стороной было выставлено несколько условий, в числе которых едва ли не на первом месте стояло обязательное принятие юным поляком православия.

Здесь необходимо сделать небольшое отступление и сказать несколько слов о небывалой косности московитов и их далеких потомков. С легкой руки некоторых историков стало доброй традицией именовать Смутное время не иначе, как «национальной катастрофой», а призвание на русский престол королевича Владислава — «предательством национальных интересов». При этом как-то забывают, что Смутное время — единственный период в истории государства Российского, когда царей выбирали путем свободного волеизъявления. Почему на российском престоле мог сидеть почти чистокровный татарин Борис Годунов, а через двести с лишним лет после него — сплошные немцы? В обеих Екатеринах нет ни капли русской крови, а последний российский император Николай II был почти чистокровным немцем. Быть может, дело в католическом вероисповедании польского царевича? Тоже не получается. Достоверно известно, что огромная многонациональная страна исповедовала все на свете — ислам, буддизм, иудаизм, поклонение небу, разнообразные шаманские культы. Почему вдруг именно католицизм сделался непроходимой костью в горле? А если вспомнить, что первым и необходимым условием приглашения Владислава на царство было принятие им православия, тогда вообще непонятно, из-за чего разгорелся весь сыр-бор. Почему та же самая Польша могла запросто пригласить французского принца? (Правда, он не поладил со своенравной шляхтой и уехал восвояси, но это уже другой разговор.) Почему трансильванского (румынского) господаря Стефана Батория могли без долгих слов объявить королем Речи Посполитой и даже кандидатуру Ивана Грозного на польский престол рассматривали вполне серьезно? Почему всем можно, а нам нельзя? Должно быть, страна у нас такая особенная, что иноземцы в ней не приживаются.

Между тем коронация Владислава московским государем сулила России блестящие перспективы. Хотя и говорят, что история сослагательного наклонения не имеет, давайте все-таки рассмотрим эту гадательную виртуальность. Итак, Владислав становится русским царем, а через какое-то время по праву наследования — еще и королем Речи Посполитой. Мечта славянофилов сбывается еще в XVII веке. Проклятый польский вопрос уничтожен в зародыше. Огромная империя, простершаяся от Черного до Балтийского моря и от Карпат и Вислы до Дальнего Востока, существует не на бумаге геополитиков, а в самой что ни на есть реальности, заставляя с собой считаться сильнейшие монархии Западной Европы. Межнациональные трения — пустяки, ибо польско-русско-литовские связи и без того давным-давно стали свершившимся фактом: большая часть русской аристократии имеет либо литовское, либо польское, либо татарское происхождение. Жупел католицизма тоже от лукавого: когда спустя полтора века Польша была разделена и вошла в состав России, население святой Руси не сильно озаботилось присутствием католического элемента.

Вернемся, однако, к Филарету. С поляками Федору Никитичу договориться не удалось. Согласно канонической версии он наотрез отказался подписать договор, ущемляющий права России, за что был арестован и девять лет провел в плену, живя в доме Льва Сапеги. Говорят, что об избрании своего сына на царский престол он тоже узнал, находясь в польском плену. Неискушенному читателю может показаться, что Филарета чуть ли не на цепь посадили, ибо слово «плен» всегда вызывает самые неприятные ассоциации. Между тем историки, как правило, забывают напомнить, что Лев Сапега был отнюдь не тюремщиком, а государственным канцлером. Понятно, что и дом его, где томился несчастный патриарх, был не пыточным застенком, а представлял собой роскошный дворец. Во всяком случае, достоверно известно, что Филарет не сидел в яме на хлебе и воде, а вел оживленную переписку с Шереметевым, который стоял во главе партии, прочившей Михаила на Московский престол. Для того чтобы контролировать кремлевскую ситуацию и вовремя дергать за ниточки, совсем не обязательно находиться в Москве. Более того — как раз присутствие в Москве могло выйти Филарету боком. Для чего дразнить гусей? Поляков на Руси и без того с некоторых пор недолюбливали, а тут вдруг является человек, просидевший в неволе у проклятых латынцев несколько лет, и начинает что есть силы пихать на российский трон своего отпрыска. Православные ведь могут и осерчать. Так что хитроумный дипломат Федор Никитич Романов все рассчитал безупречно и вернулся в родные Палестины только после того, как его послушный и нерассуждающий сын взошел по воле батюшки на московский престол.

После воцарения Михаила дела на Руси снова пошли вкривь и вкось. Многие города были сожжены дотла, Москва лежала наполовину в развалинах, а две трети крестьянских хозяйств находились при последнем издыхании. Королевич Владислав, которому во времена Семибоярщины успели присягнуть многие русские города, воспользовавшись разрухой и народным недовольством, открывает военные действия. В 1617 году его войска захватывают Дорогобуж и Вязьму, а в конце 1618 года он уже стоит у Арбатских ворот Москвы. Тяжелые бои сопровождаются большими потерями с обеих сторон. В декабре 1618 года, в трех верстах от Троице-Сергиева монастыря, в селе Деулино, наконец заключается перемирие сроком на 14 лет и 6 месяцев. Через год в Россию возвращается Филарет и вплоть до своей смерти (в 1633 году) фактически управляет страной от имени «великого государя». Но это уже совсем другая история.

Полтора Ивана

На этот раз речь пойдет не о венценосных московских Иванах, угнездившихся в кремлевских палатах, а о людях попроще — первопечатнике Иване Федорове (ок. 1510–1583) и крестьянине Костромского уезда Иване Сусанине (?–1613). Эти имена хорошо известны любому выпускнику средней школы. Первый Иван создал отечественное книгопечатание, а второй прославился тем, что завел польский военный отряд в непроходимую чащобу и таким образом спас ценой собственной жизни затворившегося в Костроме Михаила Федоровича Романова. Иной читатель наверняка спросит: а почему глава называется так странно? Что это за легкомысленные упражнения с дробями, когда разговор идет о двух национальных героях земли Русской? Спешим сие недоумение рассеять. Дело в том, что погубитель поляков Иван Сусанин — это своего рода подпоручик Киже, бумажный персонаж, фигура, лица не имеющая, что мы и постараемся доказать. Но начать придется все-таки с Ивана Федорова, потому как он на полвека старше своего костромского тезки.

«Мы все учились понемногу чему-нибудь и как-нибудь», — сказал в свое время наш великий поэт. К этим золотым словам можно добавить, что нас еще вполне определенным образом учили. Многие ли знают, что первопечатника Ивана Федорова в Москве откровенно травили, и он был вынужден бежать в Литву, спасая свою жизнь? На чужбине он проработал много лет и умер во Львове в 1583 году.

Но сначала — несколько слов об истории книгопечатания. Назвать Ивана Федорова первопечатником могли только в Московии, поскольку к тому времени, когда он выпустил свою первую печатную книгу, книгопечатанию исполнилось чуть больше ста лет. Как известно, в середине XV века Иоганн Гутенберг из Майнца изобрел типографский способ набора книг подвижными литерами, причем шрифты уже отливались массами из сплава свинца, олова и сурьмы. В 1455 году Гутенберг выпустил первую печатную Библию. Еще в XIV веке в Европе научились делать дешевую бумагу из растительных волокон, которая быстро вытеснила хотя и более прочный, но очень дорогой пергамент. Типографское дело развивалось стремительно. В 1465 году печатные книги появляются в Италии, в 1468 — в Чехии и Швейцарии, в 1469 — в Голландии, в 1470 — во Франции, в 1473 — в Польше и Венгрии, в 1474 — в Испании и Бельгии, в 1477 — в Англии. На протяжении XV века в Европе открылось не менее 1100 типографий, причем только в Венеции около 150. Разумеется, это была печать латинским шрифтом, но и русское книгопечатание возникло задолго до Федорова. По некоторым данным, первые книги, отпечатанные кириллическими литерами, появились в Кракове в 1491 году. А в самом начале XVI столетия книгопечатанием на русском и церковно-славянском языках вплотную занялся сын полоцкого купца Франциск Скорина (до 1490 — не позднее 1551), личность чрезвычайно любопытная. В 1504 году он получил степень бакалавра философии в Краковском университете, а в 1512 году в Падуанском университете (Италия) сдал экзамены на степень доктора медицины. Энциклопедический словарь сообщает, что в 1517–1519 годах Скорина выпустил в Праге «Псалтирь» и 20 отдельных книг Библии на славянском языке. В начале 20-х годов XVI века он перебрался в Вильно, где основал типографию и издал на церковно-славянском языке «Апостол» и еще несколько книг. Как пишет красноярский историк Андрей Буровский, своей задачей Скорина видел просвещение всего народа — «своей братии Руси».

А теперь вернемся к Ивану Федорову. В 1563 году ему была поручена организация «государева Печатного двора», причем имеются основания полагать, что распоряжение исходило от самого Ивана Грозного. Чем занимался Федоров до 63-го года и какое образование получил, мы не знаем. Не исключено, что его специально выписали из-за границы как продвинутого в печатном деле мастера, но ровно с таким же успехом первопечатника можно считать московским уроженцем. Во всяком случае, сохранились свидетельства, что он начинал свою деятельность как дьякон церкви Николы Гостунского в Кремле. А вот его ученик, Петр Тимофеевич Мстиславец, с которым они работали на пару, был совершенно определенно выходцем из Западной Руси, поэтому некоторые исследователи полагают, что идею книгопечатания в Московию принес именно он.

Как бы там ни было, но Иван Федоров, вне всякого сомнения, был очень талантливым человеком. На основе московского полуустава он самостоятельно разработал оригинальный печатный шрифт, получивший впоследствии название старопечатного стиля, и выпустил в марте 1564 года роскошно орнаментированный «Апостол», а годом позже — два варианта «Часовника». Справедливости ради следует отметить, что по некоторым сведениям первая типография в Москве заработала еще в 1553 году, то есть по крайней мере за десять лет до открытия «государева Печатного двора». Тем не менее большинство специалистов считает, что первой русской датированной печатной книгой все-таки был федоровский «Апостол». Гораздо более любопытно другое: хотя первопечатник получил полный карт-бланш от самого Ивана Грозного, его судьба складывалась куда как непросто. Кипучая деятельность Ивана Федорова встретила ожесточенное сопротивление со стороны части бояр и духовенства. Сегодня трудно сказать, почему мастер не апеллировал к царю. Вероятнее всего, переменчивый Грозный попросту махнул рукой на затейливую заморскую забаву, не видя в ней большого смысла, и с головой погрузился в любимые опричные дела и перипетии Ливонской войны. Так или иначе, но в конце концов типографию Федорова сожгли, а сам он вместе со своим помощником Петром Мстиславцем в 1566 году был вынужден бежать в Литву. Оголтелые московиты показали себя во всей красе. Потрудиться на ниве отечественного книгоиздания первопечатнику не довелось и двух лет.

Причастность православной церкви к этому безобразию почти не вызывает сомнений, поскольку противниками печатного дела в ту пору выступали богатые монастыри, державшие в своих руках монополию на переписывание церковных книг. Это была едва ли не важнейшая статья их дохода, расставаться с которой за здорово живешь они не собирались. Хорошо известно, что на переписывание одного-единственного экземпляра Библии уходило около года (над так называемой Острожской Библией работали несколько мастеров в течение 203 дней). Это был невероятно трудоемкий и кропотливый процесс — ежесуточно переписывалось не более ста строк. Малейшая ошибка, и испорченный лист летел в корзину: все нужно было начинать сначала. Поэтому мастера получали за свою работу огромные по тем временам деньги — до четырех тысяч рублей серебром. Готовый текст стоил безумно дорого. Достаточно сказать, что цена рукописной Библии была вполне сопоставима со стоимостью дворянского поместья вместе с титулом. Понятно, что нарождавшееся книгопечатание многократно удешевляло этот процесс, лишая монастырских монополистов удобного источника шальных денег. Сегодня уже почти никто не сомневается, что за разгромом первой русской типографии стоял высокопоставленный клир богатейших монастырей, видевший в подвижных литерах Ивана Федорова непосредственную угрозу своему экономическому благополучию.

В скобках заметим, что сие немаловажное обстоятельство следовало бы иметь в виду поборникам широкого распространения грамотности в античном мире. Нас уверяют, что за много веков до Рождества Христова просвещенные греки и римляне запросто сочиняли увесистые фолианты по всем областям знания. История, философия и медицина, математика, астрономия и геометрия — все было по плечу нашим далеким предкам. Об изысканной лирической поэзии и безупречной светской прозе лучше вообще умолчим. Например, «Римская история от основания города» Тита Ливия (59 год до н. э. — 17 год н. э.) насчитывала ни много ни мало 142 тома (до наших дней дожили всего 35, что, согласитесь, тоже весьма неплохо). Пыльные книгохранилища, надо полагать, ломились от изобилия пергаментов и папирусов (бумаги в античном мире не знали). А как же иначе? Если одни только властители дум умудрились понаписать столько, то что говорить о тысячах или десятках тысяч безвестных книжников и интеллектуалов? А ведь были еще и рядовые потребители этого моря разливанного письменной продукции. Или мастера писали исключительно «в стол» и друг для друга? Каким образом при крайней дороговизне писчего материала и отсутствии типографского станка решалась проблема тиражей, уважаемые историки нам почему-то не сообщают… Но все это так, к слову. Желающие ознакомиться с вопросами античного книгоиздания более подробно, могут обратиться к нашей книге «А был ли мальчик?», мы же с вами вернемся в Московию XVI столетия.

Убежавшие в Литву подельники недолго проработали вместе. Петр Мстиславец стал печатать книги в Вильно, а Иван Федоров, приняв приглашение гетмана Ходкевича, основал в его имении типографию, где в 1569 году напечатал «Евангелие учительное», а в 1570 — «Псалтирь». Через некоторое время он переехал во Львов, где основал еще одну типографию и издал в 1574 году «Азбуку» с грамматикой — первый русский печатный учебник. Неутомимый книгоиздатель, Федоров много чего еще успел напечатать — не станем перечислять. Вот только к Московии это не имело ровным счетом никакого отношения. Он был чрезвычайно одаренным человеком и необыкновенно разносторонним мастером — не без успеха занимался пушечным делом и придумал многоствольную мортиру. Основатель русского книгопечатания умер во Львове в 1583 году и похоронен в Онуфриевском монастыре.

Нам представляется, что у читателей успело накопиться немало недоуменных вопросов. Почему автор все время разграничивает Московию и Литву, она же Западная Русь? Почему народ бесперечь бегает туда и обратно, и почему в этой непонятной Литве говорят по-русски и издают книги на русском языке? Почему, наконец, в имении литовского гетмана исправно функционирует типография, печатающая книги на языке злейшего врага, ибо московско-литовские распри были основным содержанием российской внешней политики едва ли не на протяжении трех веков? Вопросы и в самом деле резонные, особенно если принять во внимание вопиющую неинформированность большинства наших сограждан относительно средневековой российской истории. Но их вины в том нет — их просто-напросто так учили. Сей печальный «медицинский» факт, как любил шутить незабвенный Остап Бендер, мы вынуждены принять как должное и не особенно удивляться.

Граждане, прилежно учившие в школе отечественную историю, наверняка хорошо помнят, что в состав домонгольской Киевской Руси входили обширные западные земли. Прежде всего, это Галицко-Волынское княжество, имевшее выход к Черному морю, а также территории современной Западной Украины и Белоруссии. Северо-восточная экспансия в те далекие времена переживала внутриутробный период — бедное Владимире-Суздальское княжество было захудалой периферией могучей державы. Но вектор заволжской экспансии обозначился уже вполне отчетливо: князь Андрей Боголюбский, сын основателя Москвы Юрия Долгорукого, прочно усевшись во Владимире, первым делом упразднил вечевой строй, а затем попытался утвердить режим личной неограниченной власти, за что его в конце концов и убили. Но децентрализация русских земель, изящно называемая современными историками периодом феодальной раздробленности, все равно постепенно набирала обороты, а монгольское нашествие решительно подвело под надеждами русских князей жирную черту. Некогда единое русское государство окончательно развалилось на Запад и Северо-Восток. И хотя монголы прошли огнем и мечом в том числе и по юго-западным землям, последние по неведомым причинам прикипели душой к Литве, а съежившаяся Северо-Восточная Русь (зародыш будущей Московии) выстроила сложную систему даннических отношений с Ордой.

С этого момента отечественные учебники предпочитают описывать исключительно историю Владимиро-Суздальского княжества и сопредельных ему земель. Густонаселенная Западная Русь как будто бы проваливается в огромную «черную дыру», откуда даже виртуальные частицы вылететь не в состоянии. Невольно складывается впечатление, что такие города, как Галич, Львов, Чернигов и даже Киев, растаяли без следа, а огромную разоренную страну пересекают взад и вперед свирепые банды лихих людей да матерые волки, тяжелеющие с каждым днем. И только по мере западной экспансии московитов, а в особенности после Переяславской Рады (напомним, воссоединение Украины с Россией в 1654 году), процветающие южные города начинают выныривать из небытия, как чертик из табакерки. Андрей Буровский совершенно прав: это провал не в истории, а в историографии и даже более того — провал только и исключительно в российской имперской и советской историографии.

Излишне говорить, что в реальности никакого апокалипсиса не было и в помине. Территории Западной, Юго-Западной и Галицко-Волынской Руси благополучно влились в состав Великого княжества Литовского. Историей Литвы и ее непростых взаимоотношений с Московией мы здесь заниматься не станем — об этом можно написать отдельную книгу. Достаточно сказать, что средневековая Литва имела весьма мало общего с Литвой современной. И хотя она выступала против немецких рыцарей и татар Золотой Орды, но в то же время проводила и антимосковскую политику. При этом древнерусский язык был официальным языком Великого княжества Литовского — на нем составлялись летописи и велось все делопроизводство. В первой половине XV века территория Литвы простерлась от моря до моря — Балтийского на севере и Черного на юге. Девяносто процентов ее подданных говорили по-русски и исповедовали православную веру. Западная Русь превратилась в одну из самых могущественных европейских держав и оставалась таковой до Унии Великого княжества Литовского с Польшей в 1569 году, в результате чего возник польско-литовский симбиоз — Речь Посполита (польское Rzeczpospolita — республика), просуществовавший до 1795 года.

Это было государство, жители которого пользовались неслыханными на Москве свободами. Во-первых, все русские княжества включались в состав Литвы на основаниях строгого вассалитета, то есть договорных отношений с обоюдными обязательствами сторон. Разумеется, вассальные отношения всегда можно было разорвать, как и любые другие договорные отношения. Как и во всей средневековой Европе, в Литве неукоснительно соблюдался принцип «вассал моего вассала — не мой вассал». На практике это означало, что если киевский князь становился вассалом великого князя литовского, это ровным счетом не имело никакого отношения к подданным киевского князя. Во-вторых, заносчивая литовская шляхта даже отдаленно не напоминала московских бояр — холопов государевых. Шляхтич (причем любой шляхтич, даже обнищавший и лишившийся средств к существованию) имел право на конфедерацию, то есть на создание коалиций, направленных против короля. Более того, шляхтич имел право на рокош — официальное вооруженное восстание против короля. В 1505 году была принята так называемая Радомская конституция, согласно которой король не имел права издавать какие-либо законы без сената и шляхетской посольской избы. Диаметральную противоположность московской и литовской ментальности лучше всего пояснить на примере. Андрей Буровский описывает, как московский государь публично одернул литовского князя, недавно переметнувшегося на Русь и пока не усвоившего кремлевских реалий: «Цыц! Молчи, дурная борода! — заорал Государь Московский и Всея Руси Иван III на старого, всеми уважаемого князя Воротынского». Государева вспышка была вызвана совершенно невинным возражением Воротынского: бедняга не знал, что перечить царю негоже даже в мелочах.

Наконец, в-третьих, альфой и омегой городской жизни в Литве было так называемое магдебургское право. Здесь не место подробно разбирать этот свод основных законов, сложившихся в Магдебурге еще в XIII веке. Скажем только, что это были настоящие вольные европейские города, исповедующие принцип самоуправления. Всеми городскими делами ведал выборный совет во главе с бурмистром, а для решения важных вопросов собиралась сходка всех горожан. Город имел собственные финансы и отчитывался за расходование денег перед горожанами. Излишне говорить, что в Московии ничего подобного не было и в помине. А теперь скажите, уважаемые читатели: следует ли удивляться, что замордованные до потери инстинкта самосохранения московиты косяками убегали в Литву?

Чересчур увлекшись литовскими делами, мы напрочь забыли о тезке нашего первопечатника — костромиче Иване Сусанине. В свое время мы вознамерились доказать, что это насквозь дутая и пустая фигура, в действительности, вероятнее всего, никогда не существовавшая. Красивые легенды на богато унавоженной почве наших палестин сплошь и рядом вырастают как на дрожжах. Однако все по порядку.

Вот что написано о национальном герое земли Русской в 10-томной «Всемирной истории»: «Имена многих героев, отдавших жизнь для защиты родины, не сохранились. Народная память сберегла лишь имя крестьянина села Домнина, Костромского уезда, Ивана Сусанина, заведшего польский отряд в глухие леса и ценою своей жизни сорвавшего попытку интервентов выйти к Костроме». Авторы академического десятитомника стыдливо умалчивают, что дело происходило зимой, и поступают так отнюдь не случайно: совершенно непонятно, каким образом польские супостаты могли заблудиться в зимнем лесу. Представляете, какой величины шлях должен был протоптать в снегу вооруженный до зубов отряд, намеревающийся взять приступом хорошо укрепленный город? И нас хотят уверить, что эти горе-вояки, злодейски умучив Сусанина, не смогли выйти из лесу по собственному следу? Советский энциклопедический словарь излагает сию душещипательную историю куда как суше: «Сусанин Ив. Осипович (? —1613), герой освободит. борьбы рус. народа нач. 17 в., крестьянин Костромского у. Зимой 1613 завел отряд польск. интервентов в непроходимое лесное болото, за что был замучен (подвигу С. посвящена опера М. И. Глинки)». Здесь по крайней мере хотя бы концы с концами сходятся — в болоте можно утонуть и зимой. Правда, все равно непонятно, каким образом там умудрился сгинуть большой военный отряд.

Давайте назовем вещи своими именами — мы имеем дело с банальной патриотической выдумкой, призванной героизировать путаные события на излете Смутного времени, предшествующие воцарению династии Романовых. Версия о спасении царя Михаила Федоровича простым русским мужиком впервые появилась в учебнике Константинова в 1820 году, а в дальнейшем получила свое развитие в учебнике Кайданова (1834 год), работах Устрялова и Глинки и в «Словаре достопамятных людей России», составленном Бантыш-Каменским. Со временем договорились до того, что тело Сусанина, положившего жизнь за други своя, было захоронено по повелению молодого царя в Ипатьевском монастыре.

Имеет смысл задаться простым вопросом: а что говорят хроники по поводу столь эпохального деяния? Воцарение новой династии — это вам не фунт изюму, и такое значимое событие, как спасение царя от неминуемой смерти, не могло не оставить следов в летописях и исторических документах. Мы вынуждены разочаровать пытливого читателя: не существует в природе ни единого официального документа, в котором бы шла речь о покушении на царя Михаила Федоровича. Ничего нет, даже самой малюсенькой корявой строчки. Абсолютная пустота. Ни словом не обмолвился о Сусанине и попытке пленить в Костроме царя митрополит Филарет (между прочим, отец Михаила), хотя в его обстоятельной речи весьма подробно исчислены все безобразия, сотворенные в России польско-литовскими интервентами. Вглухую молчит о Сусанине и так называемый «Наказ послам», отправленный в 1613 году в Германию, в котором опять-таки скрупулезнейшим образом изложены «все неправды поляков». В монастырских хрониках (а это очень серьезные и основательные документы, сохранившиеся до наших дней) тоже не удалось отыскать хотя бы беглого упоминания о якобы имевшем место захоронении Сусанина в Ипатьевском монастыре. И так далее, и тому подобное, список можно продолжать бесконечно.

Впрочем, удивляться тут особенно нечему, ибо сия невразумительная история выглядит на редкость нелепо. Достойно удивления совсем другое — упорное тиражирование этой бестолковой басни учебниками и даже энциклопедиями, хотя известный русский историк С. М. Соловьев (1820–1879) давным-давно убедительно доказал, что регулярных войск интервентов в то время поблизости от Костромы не было и в помине, а Сусанина замучили, вероятнее всего, обыкновенные разбойники. А уж какой они были национальности — это одному Богу известно… Вторит ему и Н. И. Костомаров: «В истории Сусанина достоверно только то, что этот крестьянин был одной из бесчисленных жертв, погибших от разбойников, бродивших по России в Смутное время; действительно ли он погиб за то, что не хотел сказать, где находится новоизбранный царь Михаил Федорович, — остается под сомнением…» Под очень большим сомнением, добавим мы. На кой, спрашивается, ляд разбойникам понадобился царь? Или, быть может, шайка лихих людей рассчитывала захватить Михаила, чтобы потом сплавить его полякам за приличное вознаграждение? Уважаемые читатели, нас откровенно держат за дураков. Неужели головорезы, промышляющие элементарным грабежом на большой дороге, сумели бы взять штурмом хорошо укрепленный город, где сидел сильный гарнизон? Это же бред сивой кобылы в чистом виде! Извините, но реальные разбойники так себя не ведут. Реальные, а не выдуманные разбойники поступили бы с точностью до наоборот: едва прознав, что в двух шагах от них стоят правительственные войска, они должны стремглав улепетывать в прямо противоположном направлении, дабы не угодить на виселицу раньше срока. Все это настолько очевидно, что подобные вещи даже обсуждать неловко.

Но как же так? Неужто все врут календари? Ведь выпорхнул откуда-то этот рыцарь без страха и упрека, бесстрашный погубитель поляков Иван Осипович Сусанин! А ларчик между тем открывается предельно просто. Единственный имеющийся в нашем распоряжении источник, из которого, собственно говоря, и вырос красивый патриотический миф, — это так называемая жалованная грамота царя Михаила от 1619 года, выданная им по просьбе матери крестьянину Костромского уезда села Домнино Богдашке Собинину. Процитируем сей примечательный документ: «Как мы, великий государь, царь и великий князь всея Руси Михаил Федорович, в прошлом году были на Костроме, и в те годы приходили в Костромской уезд польские и литовские люди, а тестя его, Богдашкова, Ивана Сусанина литовские люди изымали, и его пытали великими немерными муками, а пытали у него, где в те поры мы, великий государь, царь и великий князь всея Руси Михаил Федорович были, и он, Иван, ведая про нас, великого государя, где мы в те поры были, терпя от тех польских и литовских людей немерные пытки, про нас, великого государя, тем польским и литовским людям, где мы в те поры были, не сказал, и польские и литовские люди замучили его до смерти» (цитируется по книге А. А. Бушкова «Россия, которой не было»).

Слог, конечно, тяжеловат, но чтение того стоит. Теперь все встает на свои места как нельзя лучше, поскольку царская милость заключалась в том, что Богдану Собинину и его жене, дочери Сусанина Антониде, пожаловали в вечное владение деревушку Коробово с освобождением от налогов, крепостной зависимости и воинской обязанности. Впоследствии права уже овдовевшей Антониды пытались ущемить, и она снова била челом великому государю, но мы все эти детали разбирать не станем. Ей выдали новую грамоту, где о Сусанине говорилось в точности то же самое: мол, его спрашивали, а он не проронил ни слова. О покушении на царя даже речи нет. Между прочим, если бы эта история была подлинной, а в Костромском уезде хозяйничали реальные интервенты, разыскивавшие царя, вряд ли допрос с пристрастием учинили бы только одному Сусанину. Или кроме него ни единая живая душа не ведала, где ховается Михаил?

Так что же в действительности приключилось в Костромском уезде в достопамятном 1613 году? А ведь история проще пареной репы, и Александр Бушков убедительно сие показал. По всей видимости, на деревню Домнино напала шайка самых обыкновенных разбойников, которых в Смутное время на Руси развелось видимо-невидимо. Царь им был, разумеется, до лампочки, а вот крестьянское добро очень даже кстати. Были ли еще жертвы или пристукнули одного Сусанина, история умалчивает. О жестоких пытках мы знаем исключительно со слов сусанинского зятя, так что этот чувствительный рассказ целиком находится на его совести. Через несколько лет сообразительный Богдан, вероятно, смекнул, что из смерти тестя не только можно, но и должно извлечь выгоду. Адресовавшись к матери царя, добрейшей Марфе Ивановне, он растрогал старушку до слез и получил желанную грамоту, в которой так и говорится: «…по нашему царскому милосердию и по совету и прошению матери нашей, государыни великой, старицы инокини Марфы Ивановны». Хорошо известно, что Михаил выдал немало подобных грамот, ибо желающих поправить свое имущественное положение за счет казны и царского милосердия было сколько угодно. В начале XVII века (как, впрочем, и в любые другие эпохи) на Руси существовало множество самых различных способов уклонения от налогов и податей — от банального подкупа писцов и бегства до выколачивания царских льгот за мнимые заслуги перед престолом. Понятно, что Богдан Собинин преследовал сиюминутные цели, но… причудливо тасуется колода и неисповедимы пути Господни. В последний раз привилегии его далеких потомков «на вечные времена» подтверждал государь император Николай I в 1837 году, а «подвиг» Ивана Сусанина к этому времени уже давным-давно стал хрестоматийным сюжетом школьных учебников.

Петровские реформы до Петра

Если спросить человека с улицы, чем более всего знаменит первый российский император Петр Великий, то почти наверняка вы услышите в ответ, что этот государь «прорубил окно» в Европу, построил отечественный флот, перевооружил армию на западный манер и выиграл Северную войну. В этом коротком списке не вызывает никаких возражений только последний пункт, что же касается остальных деяний убежденного западника, то все обстоит далеко не так просто и однозначно. К сожалению, большинство наших современников, не имеющих специального исторического образования, знают родную историю из рук вон плохо. Впрочем, это не столько наша вина, сколько беда — просто-напросто нас так учили. Допетровская Россия нередко предстает в учебниках чем-то замшелым, сонным, неподвижным, безнадежно плетущимся в хвосте прогресса. Принято считать, что только при Петре I европейские новшества хлынули широкой рекой в родные пенаты, а до него города и веси необъятной страны населяли угрюмые бородатые мужики в долгополых кафтанах. Эта примитивная, как апельсин, мысль давным-давно сделалась расхожим штампом, чему в свое время немало поспособствовали не только отечественные историки, но и многие русские писатели и поэты — от А. Н. Толстого с его талантливым романом «Петр I» до В. Я. Брюсова, написавшего в стихотворении «Петербург» буквально следующее:

Остановив в болотной топи

Коня неистового скок,

Он повернул лицом к Европе

Русь, что смотрела на Восток;

Сковал седым гранитом реки,

Возвысил золоченый шпиль,

Чтоб в ясной мгле, как призрак некий,

Гласил он будущую быль.

Слов нет, Петербург — дело рук Петра целиком и полностью, а вот что касается поворота лицом к Европе и прочих рискованых телодвижений, тут есть о чем поговорить и поспорить. Факт, как известно, самая упрямая в мире вещь, и факты в нашем случае таковы, что Петр практически ничего не придумал самостоятельно. Все его шумные прозападные реформы — это не более чем продолжение политики его отца, Алексея Михайловича Тишайшего. Причем Петр и здесь изрядно напортачил: если при Алексее Михайловиче европейские новшества просачивались на Русь постепенно и внедрялись исподволь, осторожно и бережно, с учетом далеко идущих последствий, то Петр, никогда и ни в чем не знавший меры, рубанул сплеча. В результате несчастная Россия попросту надорвалась, будучи не в силах переварить тьму-тьмущую нововведений, хлынувших вдруг как из рога изобилия. Чужеродная ткань всегда отторгается, если не соблюдать необходимых правил. У нас нет ни малейшего сомнения, что многие беды современной России имеют своим истоком петровскую эпоху бури и натиска, и мы в меру своих скромных сил постараемся доказать этот нехитрый тезис.

К слову сказать, невежество наших граждан столь велико, что многие искренне полагают, что Петр Великий непосредственно сменил на троне Алексея Михайловича. Да разве может быть иначе? Ведь отчество Петра, как известно, Алексеевич, следовательно, именно он наследовал своему собственному отцу. Между тем Алексей Михайлович почил в бозе в 1676 году, а Петр Алексеевич реально сел на царство только в 1689. Что же происходило на Руси в течение этих тринадцати лет? Ларчик открывается просто. Покойный государь был женат дважды. От первой жены, Марии Милославской, родились трое сыновей — Алексей, Федор и Иван, да еще шесть дочерей, среди которых была хорошо известная Софья. Петр же был сыном второй жены Алексея Михайловича — Натальи Нарышкиной. Так вот, в 1676 году на царство был помазан Федор Алексеевич, а после его смерти в апреле 1682 года наследниками были назначены 16-летний брат Иван и 25-летняя царевна Софья. Весьма примечательно, что Федор, никак не оговорив судьбу 10-летнего Петра, фактически лишил его права на престол. Тем самым у нас появляются самые серьезные основания полагать Петра Великого узурпатором и самозванцем…

Как бы там ни было, пора вернуться к нашим баранам и поговорить о предшественниках Петра. Вопреки распространенному мнению, допетровская Россия отнюдь не была гнилым болотом, намертво отгороженным от динамично развивающегося Запада неким подобием железного занавеса. Европейские инновации исправно текли в нашу страну всегда и благополучно приживались на русской почве. Другое дело, что процесс этот был медленным, неспешным, эволюционным — новшества усваивались избирательно и применялись в ограниченных масштабах. Между прочим, точно такую же картину мы наблюдаем и в западноевропейских странах — неторопливость и полное торжество естественности, и только безумный Петр погнал коня исторического прогресса вскачь.

Создатель русского централизованного государства Иван III Великий (женатый, кстати говоря, на дочери последнего византийского императора Софье Палеолог) еще в XV веке охотно привечал иноземных архитекторов и инженеров. Московский Кремль был построен по чертежам Аристотеля Фиораванти, ученика гениального Леонардо да Винчи. Сын Ивана III и отец Ивана Грозного, Василий III, не только впервые завел полки иноземного строя, пригласив на службу немецких наемников, но даже сбрил бороду, и катастрофы при этом не произошло — мир не провалился в тартарары. При Борисе Годунове русские дворяне ездили учиться в Англию, а Лжедмитрий I собирался открыть в России университет по европейскому образцу. Что же касается Алексея Михайловича, то во второй половине его царствования заморские новинки стали настолько заурядным делом, что сознательная прозападная политика второго Романова не оставляет почти никаких сомнений.

Вот что говорит немецкий ученый Адам Олеарий в своем «Описании путешествия в Московию»: «Его царское величество содержит также, с большими расходами, много толмачей для разных языков, а также много других слуг из немцев и иностранцев. В особенности много у него высших военных офицеров, частью оставивших свою религию и перекрестившихся; они и в мирное время получают большое вознаграждение. У его царского величества между другими его толмачами имеется прекрасный человек по имени Иоганн Беккер фон Дельден, родом из Копенгагена. Он получил хорошее университетское образование, совершил замечательные путешествия и знает много языков». Разумеется, дело не ограничивалось только лишь присутствием иноземных специалистов при дворе. Именно в годы правления Алексея Михайловича начинают строить первые корабли западного образца, а немец Грегори заводит на Руси европейский театр. Иностранцы в Москве открывают аптеки, где латыни и фармацевтическому делу обучаются в том числе и русские (среди таких учеников больше всего известен стрелецкий сын Дмитрий Евдокимович Дерюжкин). Симеон Полоцкий (1629–1680), писатель, проповедник, общественный и церковный деятель, а также наставник Федора и Софьи, сочиняет пьесы для театра и переводит иностранные драмы. Он организует в Кремле типографию, и по царскому указанию в Посольском приказе приступают к переводу на русский язык книг по космографии, риторике и фортификации. Вместе со своим учеником, Сильвестром Медведевым, Симеон Полоцкий справедливо считается зачинателем русской силлабической поэзии и драматургии. Им нередко приходилось сочинять вирши «по случаю», воспевая знаменательные события в жизни государства, каковая традиция была в следующем столетии подхвачена Сумароковым, Ломоносовым и Тредиаковским.

Не все знают, что Алексей Михайлович, как и другие дети первого Романова, Михаила Федоровича, носил в детстве немецкое платье. Справедливости ради следует отметить, что при восшествии на престол он был вынужден вернуться к дедовским обычаям и одеваться более традиционно. Ношение немецкого платья при дворе было запрещено — но только при дворе, все прочие москвичи были вольны одеваться кто во что пожелает. Например, дворня боярина Никиты Ивановича Романова, дяди царя, охотно щеголяла в немецких ливреях, а в рядах московского Гостиного двора можно было без особого труда приобрести одежду европейских фасонов. Во всяком случае, большое количество немецких и польских портных, проживавших тогда в столице, красноречиво говорит само за себя. Совершенно очевидно, что спрос на их товар был, причем немалый. А вот придворных, военных и государственных чиновников переоденет в «иноземное» платье сын Алексея Михайловича, царь Федор…

Хотя официальная историография приписывает заслугу основания медеплавильного производства Петру I, на самом деле первые заводы в Невьянске заложил еще медеплавильщик Тумашев. Так что приоритет в развитии промышленности и горного дела опять-таки принадлежит Алексею Михайловичу, а вовсе не Петру. На поверку оказывается, что и военная реформа на европейский лад — детище допетровских времен. Александр Бушков в своей книге «Россия, которой не было» рассказывает, как еще в 1646 году (Алексей Михайлович сел на трон в 1645) князь И. Д. Милославский отправился в Голландию с поручением пригласить «мастеров железного дела, опытных капитанов и солдат человек 20 добрых самых ученых». Весьма характерно, что военная реформа осуществлялась исключительно бережно, ибо царь Алексей Михайлович, в отличие от своего непутевого младшего сына, никогда не стремился все разнести в клочья, а потом с упоением строить на пустом месте. Так называемые полки «иноземного строя», «солдацкие» и «рейтарские» благополучно сосуществовали бок о бок со старым стрелецким войском, а в документах той далекой эпохи полным-полно имен иностранных офицеров — полковник Гамильтон, капитан Реттих… Удельный вес полков нового образца постепенно увеличивался, и к моменту воцарения Петра они составляли уже больше половины всех русских вооруженных сил (63 полка, 90 тысяч солдат). Между прочим, широкое введение иностранных воинских званий тоже не является заслугой Петра. Процитируем Александра Бушкова: «Практически все иностранные воинские звания, чье введение приписывается Петру I, существовали уже при Алексее Михайловиче: полковники, майоры и ротмистры, поручики и прапорщики, сержанты и капралы, квартирмейстеры и каптенармусы. В 1674 году стрельцами, посланными осадить взбунтовавшийся Соловецкий монастырь, командовали майор Иван Березников, ротмистр Иван Порошин и поручик Оксен Сипягин — бок о бок с сотником Клементием Иевлевым, служившим в „старых“ подразделениях».

Тридцатого января 1676 года царь Алексей Михайлович Тишайший благополучно отошел в мир иной, и его место на троне по праву занял шестнадцатилетний Федор Алексеевич. Юный самодержец был по-европейски образованным и развитым молодым человеком. Уроки Симеона Полоцкого не пропали даром: Федор Алексеевич хорошо знал польский и латынь, ценил музыку и живопись, сам писал недурные стихи и даже сочинил песнопение «Достойно есть», которое и по сей день часто исполняется. Он реформировал нотную грамоту, заменив старинную крюковую запись музыки на общепринятую линейную. Личная библиотека царя насчитывала двести томов — богатейшее по тем временам собрание, а первую книжку с картинками ему подарили еще в двухлетнем возрасте. В детстве у него была заводная музыкальная шкатулка с танцующими человечками и маленький орган. В годы его правления многие палаты Кремля украсились затейливым орнаментом и росписями на библейские темы, наметился поворот от иконописи к реалистической живописи.

Историки пишут, что все мальчики от первого брака Алексея Михайловича были весьма слабого здоровья, особенно на фоне подвижного и резвого Петруши. Это правда — похвастаться крепким здоровьем никто из них не мог, и они все как один умерли молодыми. В день похорон Алексея Михайловича пришлось нести Федора на носилках — у него сильно отекали ноги. Сегодня за давностию лет поставить надежный диагноз едва ли возможно, но некоторые ученые полагают, что Федор Алексеевич страдал редкой формой наследственного авитаминоза. Как бы там ни было, но преувеличивать его хвори тоже не следует: тяжелые приступы посещали юного царя не так уж часто, а в светлые промежутки он оставался энергичным и деятельным человеком. В скобках заметим, что здоровье Петра (как физическое, так и психическое) тоже было далеко не идеальным, о чем мы в свое время поговорим отдельно. Несмотря на болезнь, Федор Алексеевич любил верховую езду, охоту с ловчими птицами и прекрасно стрелял из лука. Предвосхищая военные забавы Петра Алексеевича, он первым завел маленький потешный отряд с игрушечным оружием, изготовленным лучшими мастерами Оружейной палаты. Между прочим, маленького Петра Федор Алексеевич очень любил, был его крестным, учил стрелять из лука и подарил ему целую игровую комнату с походным шатром, игрушечной лошадкой и полковым барабаном.

Мы уже упоминали о том, что реформа одежды была проведена именно в годы правления Федора Алексеевича. Отныне всем чиновникам, придворным и служилым людям было приказано переодеться в иноземное платье. Тем же, кто упорно не желал расставаться с дедовскими охабнями и однорядками, вход во дворец специальным царским указом строго-настрого воспрещался. Одновременно было рекомендовано бритье бород (силком никого не обривали!), что, как мы помним, не являлось великим новшеством уже во времена Алексея Михайловича. Современник писал: «…на Москве стали волосы стричь, бороды брить, сабли и польские кунтуши носить, школы заводить». В этой малости, как в капле воды, отразилась принципиальная разница двух царствований: если Петр проводил все свои реформы, что называется, «железом и кровью», то нововведения Федора Алексеевича зачастую носили рекомендательный и ненасильственный характер. Таким образом, вместо бездумного заимствования зарубежного опыта во всей его полноте умница Федор практиковал осторожные преобразования с учетом их уместности и органичности. Другое важное отличие — ориентация преимущественно на католическую Польшу, которая русскому человеку была, конечно же, куда как ближе, чем чужая и непонятная протестантская Голландия.

Федор Алексеевич был вообще мягким и рассудительным правителем, что для того жестокого века не совсем типично. Как известно, смена власти почти всегда сопровождается удалением бывших приближенных и призванием новых. Новый руководитель обязательно приводит во власть свою команду — это почти что прописная истина. Последняя четверть XVII века прошла на Руси под знаком ожесточенной борьбы двух влиятельных кланов — Милославских и Нарышкиных. После воцарения Федора Милославские стали требовать удаления от двора царицы-вдовы Натальи Кирилловны Нарышкиной и ее детей. Совершив ряд необходимых перестановок, Федор Алексеевич все же не пошел на крайние меры, а по отношению к мачехе и единокровным брату и сестре повел себя совершенно безупречно. Они продолжали жить в Кремле, в царском дворце, а десятилетний Петруша, как мы помним, был и вовсе его любимцем. Когда же спустя некоторое время Милославские вновь потребовали отселения Натальи Кирилловны с детьми, Федор Алексеевич после непродолжительного размышления просто-напросто выстроил для себя новые палаты, куда и переехал ничтоже сумняшеся. Думается, что примеров такого благородного поведения по отношению к своим политическим противникам в русской истории с ее кровавой династической неразберихой найдется не так уж много.

Разумеется, реформаторская деятельность Федора Алексеевича не ограничивалась исключительно бритьем бород и переодеванием подданных в польское платье. Подобно тому, как весь Конан Дойль, заполонивший мир бесчисленными рассказами о приключениях Шерлока Холмса, умещается, как в шкатулке, в небольшой новелле Эдгара Аллана По «Убийство на улице Морг» (вольное переложение известного высказывания А. И. Куприна), точно так же почти все петровские преобразования выросли из реформ Алексея Михайловича и его старшего сына. Царь Федор начал с того, что решительно (почти на треть) увеличил количество заседателей в Боярской Думе, тем самым разбавив неофитами косные думские группировки. Кроме того, Дума отныне перестала собираться от случая к случаю, а превратилась в постоянно действующий орган, ибо молодой самодержец повелел: «Боярам, и окольничим, и думным людям съезжаться в Вверх в первом часу (с рассветом) и сидеть за делами». Точно так же были реорганизованы Приказы, а чтобы укрепить авторитет руководителей, Федор Алексеевич разрешил судьям и думным дьякам незнатного происхождения именоваться с «вичем» (то есть по имени и отчеству), что было по тем временам неслыханной и небывалой честью. Срок рассмотрения дел в судах был ограничен 100 днями, причем в случае проволочек царь имел право затребовать дело к себе, а на нерадивого судью налагался солидный штраф. Ощутимо смягчилось уголовное законодательство: ворам перестали рубить шаловливые ручки и запретили ссылать в Сибирь малых детей, что раньше было обычной практикой.

Налоговое законодательство тоже не избежало пристального внимания государева ока. Великое множество прямых и косвенных поборов (налоги в XVII веке обозначились словом «тягло») было решительно упразднено; царь провел перепись населения и четко определил, кто, за что и какое должен нести тягло. Отныне вводился единый налог — «стрелецкие деньги и хлеб», причем, что интересно, царь не просто повелевал, а разъяснял подданным, почему все устроено именно так, а не иначе (что, разумеется, тоже было совершенно не в духе времени): «чтобы богатые и полные люди перед бедными в льготе, а бедные перед богатыми в тягости не были». Именно Федор отменил так называемое местничество — предельно архаичный институт, мешавший нормальной организации армии и государственных учреждений. Суть этого замшелого порядка заключалась в том, что знатность рода напрямую связывалась со служебным чином или должностью. А вот молодой царь хотел, чтобы присвоение чинов определялось исключительно личными заслугами претендента. Включив в состав представителей разных сословий и служб выборных офицеров новых полков, Федор Алексеевич без труда добился желаемого, поскольку последние были кровно заинтересованы в получении чинов по заслугам. Интересно, что патриарх и церковь без колебаний поддержали начинание юного государя, несмотря на то что патриарху Иоакиму, венчавшему Федора на царство, европейская образованность и прозападные настроения царя были как нож острый. Старые разрядные местнические книги были торжественно сожжены, а Федор Алексеевич распорядился составить так называемую родословную книгу, содержащую подробную опись боярства и дворянства.

Очень серьезные перемены были затеяны в сфере образования. Прекрасно понимая, что многие беды России произрастают из векового невежества (на Руси, как мы знаем, две печали — дураки и дороги), царь распорядился об открытии на Печатном дворе вольной типографии, свободной от церковной цензуры, которую возглавил уже известный нам Сильвестр Медведев. Его трудами творились вещи, доселе небывалые: впервые в родных пенатах увидели свет переводы латинских авторов, появились светские книги и даже первый научный труд по истории России — «Генеалогия» архимандрита Игнатия Римского-Корсакова (предка великого русского композитора). Медведев, вместе со своим учителем Симеоном Полоцким, разработали проект Славяно-греко-латинской академии, учениками которой могли стать люди любых сословий и возрастов (там, спустя много лет, учился великовозрастный поморский сын Михайло Васильевич Ломоносов). Предприятие было задумано с размахом: науки предполагались как гражданские, так и духовные — грамматика, риторика, пиитика, диалектика, богословие, философия; кроме того, предусматривалось изучение нескольких языков — славянского, греческого, латинского и польского. Этот первый в России университет европейского уровня получал к тому же небывалые для нашей страны вольности и привилегии, совсем не случайно и сам проект так и назывался — «Привилегия». К сожалению, из-за ранней смерти Федора он остался неосуществленным, и потребовалось еще четыре года, чтобы Академия наконец начала работу. Но кое-что Федор Алексеевич все же успел: на собственные средства он основал Славяно-латинское училище — своего рода первую ступень духовно-светского образования.

Военные и внешнеполитические успехи царя Федора тоже трудно переоценить. Хотя российская армия была одной из сильнейших в Европе, а первые «полки иноземного строя» появились еще при Михаиле Федоровиче Романове, деде Федора Алексеевича, по-настоящему боеспособных частей, действующих на постоянной основе, насчитывалось сравнительно немного. Молодой царь озаботился военной реформой всерьез. В годы его правления пехотные полки, организованные по европейскому образцу и находящиеся под командованием иностранных офицеров, а также драгунские и рейтарские части (тяжелая кавалерия в кирасах и шлемах) составляли уже внушительную часть войска. В пограничных регионах были сформированы военные округа со своими штабами, регулярные части отныне подразделялись на тысячные полки, а всем командирам и офицерам присвоены общевойсковые звания. Именно при царе Федоре появился на русской службе никому не известный швейцарец Франц Лефорт, сделавшийся впоследствии любимцем Петра, а полковник (позже — генерал) Патрик Гордон, сыгравший видную роль в реформировании российской армии на европейский манер, начинал служить еще при Алексее Михайловиче.

Но военная реформа настоятельно требовала более полного привлечения служилого дворянства, что невозможно было сделать без земли, поскольку государство расплачивалось с дворянами за службу поместьями. Эту землю Федор Алексеевич решил взять в так называемом Диком поле — обширной степной стране, примыкавшей к южным российским рубежам. С этой целью линию пограничных укреплений переместили далеко на юг, прирезав таким образом к российской территории тридцать тысяч квадратных километров ценнейших черноземов. А чтобы обезопасить население новообретенного края от набегов крымцев, здесь же была расквартирована большая часть реорганизованной армии.

Дикое поле и южные рубежи России исстари были областью стратегических интересов Османской империи и ее верного вассала — Крымского ханства, поэтому решительные действия Федора Алексеевича сделали столкновение с агрессивной Турцией неизбежным. Бои развернулись на широком фронте от Днестра до Азова. Отразив натиск неприятеля, русские войска сумели прорваться к Азовскому морю. На воду впервые был спущен галерный флот, построенный на воронежских верфях, и десант украинских казаков совершил дерзкий рейд в Крым, вынудив хана отвести свои войска. В наши цели не входит подробное изложение событий так называемой «неизвестной» русско-турецкой войны 1672–1681 годов, по сей день остающейся белым пятном отечественной историографии. Отметим только, что успех российских войск был полным, и это произвело на татар и турок поистине ошеломляющее впечатление. И хотя крепость Чигирин, ставшую таким же символом войны с Турцией, как Очаков в следующем столетии, в конце концов пришлось отдать, Россия внакладе не осталась. В дополнение к Левобережной Украине, отошедшей к России по Андрусовскому перемирию 1667 года еще при Алексее Михайловиче, царь Федор теперь получал права и на Правобережную ее часть. Внешнеполитические достижения Федора Алексеевича выглядят тем более впечатляющими, если вспомнить, что Османская империя располагала в то время одной из сильнейших армий в Европе. Турецкий флот хозяйничал в Средиземном море, как у себя дома, непрерывно тревожа прибрежные города. По самым скромным оценкам, с XVI по XVIII век на невольничьих рынках Северной Африки было продано не менее миллиона угнанных в полон европейцев. Остановить неудержимое продвижение Оттоманской Порты на запад удалось только в 1683 году, когда под стенами осажденной Вены польские гусары Яна Собеского нанесли турецким войскам сокрушительное поражение. А «неизвестная» русско-турецкая война закончилась несомненной победой россиян, как мы помним, в 1681 году… Так что это была первая чувствительная военная катастрофа Османской империи. К слову сказать, знаменитый Прутский поход Петра Великого, предпринятый тридцатью годами позже, закончился полным разгромом российской армии: она была окружена и вдребезги разбита, а сам император едва не попал в плен…

За неполные шесть лет своего царствования Федор Алексеевич немало поспособствовал и украшению столицы. Деревянная Москва часто горела, и убытки от этих пожаров, повторявшихся с убийственной регулярностью, были чудовищны. Царь Федор не стал сидеть сложа руки. Он предоставил москвичам льготный кредит на возведение каменных домов, сам определил надежных поставщиков и подрядчиков и впервые ввел строительные стандарты на каменные блоки, кирпичи и размеры строений разных типов. Между прочим, он же первым распорядился мостить улицы, которые до того утопали в непролазной грязи. У Федора Алексеевича не было явных фаворитов, что тоже не вполне типично для русских самодержцев. На поприще славных преобразований царя Федора выдвинулось много незнатных дворян, наиболее известны среди них Иван Языков и Алексей Лихачев. Из представителей старинных родов возвысились Василий Голицын, европейски образованный вельможа, и Григорий Ромодановский, сделавшийся впоследствии одним из ближайших сподвижников Петра.

Конечно, не следует чрезмерно идеализировать царя Федора Алексеевича. Этот мягкий и рассудительный правитель умел при необходимости быть жестким и даже жестоким. Например, по его указу был сожжен знаменитый протопоп Аввакум — признанный глава старообрядчества, идеолог раскола и церковный писатель, автор известного «Жития» и многих других книг. Мера, вне всякого сомнения, крайняя и предельно жестокая. В оправдание царю Федору можно, пожалуй, сказать лишь одно: «огненный протопоп» был фигурой сложной, чрезвычайно влиятельной и не останавливающейся ни перед чем. В своей непримиримой борьбе с «никонианской ересью» (автором церковной реформы был патриарх Никон) он не признавал никаких компромиссов, а в обличительных речах и подстрекательских письмах дошел до того, что желал туркам победы и падения «никонианской» Москвы. Между прочим, тот же Федор Алексеевич и примерно в то же время освободил упомянутого патриарха Никона из заточения в Кирилло-Белозерском монастыре… Одним словом, можно сколько угодно костерить царя Федора за половинчатость его преобразований, но так или иначе опыт ненасильственных реформ старшего сына Алексея Михайловича заслуживает самого пристального внимания и уж во всяком случае разительно отличается от кровавой вакханалии, развязанной Петром, которая ввергла огромную страну в разор и запустение.

Царь Федор Алексеевич преставился в апреле 1682 года, и немедленно у подножия опустевшего трона затеялась совершенно неприличная возня. К тому были все основания: сын Федора от первого брака умер во младенчестве, а второй брак оказался бездетным, поэтому Милославские и Нарышкины схлестнулись с новой силой.

Сегодня вряд ли имеет смысл перебирать по косточкам эти скучные династические дрязги. Совершенно очевидно только одно: оба влиятельных клана интриговали напропалую и были готовы на все, чтобы протолкнуть на царствие своего претендента. Короче говоря, обе тяжущиеся партии замарались по самую маковку, но дело в конце концов повернулось так, что чаша весов стала все более склоняться в сторону Милославских. Казалось бы, бойкий и озорной Петруша имел все преимущества перед болезненным (а то и слабоумным, по мнению некоторых историков) Иваном, но на беду существовали еще законы престолонаследия. При любом раскладе Иван был старшим, поэтому Боярская Дума высказалась за то, чтобы созвать Земский Собор из представителей всех сословий, каковой и должен был вынести окончательный вердикт относительно того, кому быть на царстве — Петру или Ивану. Клан Нарышкиных с этой вопиющей несправедливостью смириться никак не мог и объявил царем сына Алексея Михайловича от второй жены. Попытка этого несостоявшегося дворцового переворота исчерпывающе описана в романе А. Н. Толстого «Петр Первый»:

«К Языкову подошли: братья князья Голицыны, Петр и Борис Алексеевичи, черный, бровастый, страшный видом князь Яков Долгорукий и братья его Лука, Борис и Григорий. Яков сказал:

— У нас ножи взяты и панцири под платьем… Что ж, кричать Петра?

— Идите на крыльцо, к народу. Туда патриарх выйдет, там и крикнем… А станут кричать Ивана Алексеевича, — бейте воров ножами…»

И далее: «Из толпы крикнули:

— Хотим Петра Алексеевича…

И еще хриплый голос:

— Хотим царем Ивана…

На голос кинулись люди, и он затих, и громче закричали в толпе: „Петра, Петра!..“»

Но ведь кроме малолетних Петра и Ивана оставалась еще царевна Софья — женщина умная, энергичная и видящая последствия. Поэтому вышеописанное и абсолютно незаконное по меркам того времени предприятие никак не могло увенчаться успехом. Совсем не удивительно, что стрелецкий полк Карандеева решительно отказался присягать Петру, поскольку «отдали престол малому мимо старого», другими словами — просто-напросто обошли законного претендента на престол. Разумеется, и Софья не сидела сложа руки: слыханное ли это дело — отдать власть за здорово живешь мачехе Наталье Кирилловне, «медведихе», как с почтительным страхом именовало ее окружение? У царевны были на руках все козыри: с одной стороны, ее поддержал просвещенный князь (и по совместительству любовник Софьи) Василий Васильевич Голицын, а с другой — пятидесятитысячное стрелецкое войско, недовольное притеснениями властей. Повод для бунта нашелся быстро. Сторонники Софьи, тоже отнюдь не гнушавшиеся интригами, распустили слух, что нечестивые Нарышкины подло убили «настоящего» царя Ивана. Озверевшие стрельцы ворвались в Кремль. И хотя царица Наталья Кирилловна вывела к ним живых и невредимых царевичей, толпу это уже остановить не могло. Нарышкиных, на глазах малолетних Петра и Ивана, побросали с крыльца на стрелецкие пики, а стрельцы с саблями наголо рыскали по московским улицам, убивая организаторов и пособников переворота. Рассказывают, что убили даже лекаря-немца, у которого нашли сушеную змею — якобы с помощью этого гада он хотел извести царевича Ивана. Софья добилась своего: перепуганные бояре объявили царями обоих братьев (причем Ивана провозгласили «первым» царем, а Петра — «вторым»), а сама царевна стала регентшей до их совершеннолетия. Для Ивана с Петром даже сделали специальный двойной трон, который сейчас хранится в Оружейной палате.

Что же представляла собой эта отчаянная девица, не побоявшаяся заявить во всеуслышание о своих правах на престол в патриархальной неподвижной стране? Надо сказать, что судьба лучшей половины рода человеческого в те баснословные времена была расписана на Руси как по нотам. Царские дочери отнюдь не были исключением: всю свою сознательную жизнь им предстояло провести в тереме, склонившись над вязанием и вышивкой, поскольку даже иноземные принцы не почитались подходящей партией. Выбор был невелик: если тебя не устраивает комфортабельное затворничество, ты можешь отправиться в монастырь и посвятить себя Богу. Сигизмунд Герберштейн писал, что на Руси «женщина считается честной только тогда, когда живет в доме взаперти и никуда не выходит». И хотя Софья получила блестящее образование (как мы помним, ее наставником был Симеон Полоцкий), по большому счету это ничего не меняло. По сравнению с Федором, она была несколько менее успешна в языках, но зато прекрасно знала историю и оказалась завзятой театралкой: сама писала пьесы и даже ставила их в кругу близких, создав домашний театр. Не будет большим преувеличением сказать, что царевна Софья — это типичная self-made woman, женщина, добившаяся всего самостоятельно. После смерти отца и помазания на престол Федора Алексеевича она навсегда оставила терем, выхлопотав себе разрешение неотлучно находиться рядом с больным братом. Ум и начитанность юной царевны произвели самое отрадное впечатление не только на придворных, но и на иностранных послов. Как сказали бы сегодня, царевна старательно зарабатывала политический капитал, и ее усилия не пропали втуне. На похоронах Федора в 1682 году она шла за гробом впереди всех родственников.

В официозных исторических сочинениях нередко принято выставлять Софью своеобразным символом застоя и радетелем «древлего благочестия». Это мнение едва ли справедливо хотя бы уже потому, что сам факт избрания Софьи «правительницей» при малолетних братьях красноречиво свидетельствует о решительном разрыве с прежними традициями или, по крайней мере, о серьезных переменах в общественном сознании, согласно которым место женщины — исключительно в тереме, в стороне от людских глаз. Между прочим, ближайшими сподвижниками Софьи были отнюдь не косные защитники ветхозаветной старины, а люди просвещенные и прогрессивные — князь Василий Васильевич Голицын и Сильвестр Медведев, глава основанной царем Федором вольной типографии. Голицын же, в свою очередь, руководил Посольским приказом (так в ту пору называлось министерство иностранных дел) и, хотя был наследником старинного рода, славился своими прозападными симпатиями. Приезжавшие в Москву иностранцы приходили в восторг от общения с этим умным и начитанным собеседником, чей дом «блистал великолепием и вкусом». Князь знал несколько иностранных языков и владел огромной библиотекой. Именно его стараниями был заключен «вечный мир» с Речью Посполитой, в соответствии с которым Россия получала права на Киев. Сохранились свидетельства о задуманной Голицыным широкой программе социально-экономических преобразований, включавшей, в частности, и проект крестьянской реформы. Как легко догадаться, всех собак на него повесили уже после захвата власти Петром. Сильвестру Медведеву повезло еще меньше — по приказу Петра он был казнен.

Была ли Софья хороша собой? С легкой руки Василия Сурикова мы привыкли представлять ее как толстую неопрятную бабищу, что вряд ли справедливо, поскольку прижизненных портретов Софьи не сохранилось. Мнения современников на этот счет разнятся. Так, посланник французского двора в Москве де Невилль отзывался о Софье следующим образом: «Насколько ее стан широк, короток и груб, настолько ум тонок, остер и политичен». Другие отзывы более благожелательны. Как бы там ни было, нам, в конце концов, с лица воду не пить. Гораздо важнее, что о ее уме, проницательности и государственных талантах все без исключения современники говорят в самой превосходной степени. Даже такой верный сторонник царя Петра, как князь Б. И. Куракин, написал буквально следующее: «Правление царевны Софьи началось со всякой прилежностью и правосудием и к удовольствию народному, так что никогда такого мудрого правления в Российском государстве не было. И все государство пришло во время ее правления через семь лет в цвет великого богатства, также умножились коммерции и ремесла, и науки почали быть латинского и греческого языку… и торжествовала тогда вольность народная» (цитируется по книге Александра Бушкова «Россия, которой не было»). А вот это уже о самой Софье: «Великого ума и самых нежных проницательств, больше мужеска ума исполненная дева».

И в самом деле, в немалом политическом уме и осторожности Софье не откажешь. После стрелецкого мятежа, который привел ее к власти, царевна не дала разыграться стихии народного бунта. Она лично встретилась со стрельцами и заверила, что никто не будет наказан, если они немедленно прекратят бунтовать и вернутся к службе. Не меньше выдержки проявила Софья, когда в Москву хлынули раскольники, недовольные программой реформ и настаивающие на возвращении «древлего благочестия». Царевна и тут не колебалась ни секунды. Она сама отправилась к воинственно настроенным староверам, потребовала встречи с их вождем Никитой Пустосвятом и долго беседовала с ним о новой и старой вере. Последний был настолько поражен ее богословской эрудицией, что согласился увести толпу бунтовщиков от Кремля. Правда, через некоторое время он был схвачен и казнен, однако и здесь Софья проявила разумную предусмотрительность и тонкий политический расчет. Ожидаемых репрессий не последовало, и все без исключения раскольники, принимавшие участие в походе на Кремль, были помилованы. Более того, царевна попутно смягчила наказания и за целый ряд других преступлений. А вот русские женщины должны быть ей особенно благодарны: она не только запретила закапывать мужеубийц живьем в землю, но и освободила их от затворничества в теремах, разрешив посещать всевозможные мероприятия. Известный историк В. О. Ключевский впоследствии написал об этом так: царевна «вышла из терема и отворила двери этого терема для всех желающих». Царевна Софья повела решительную борьбу со взяточничеством, чиновничьим произволом и доносительством, что испокон веков цвели на святой Руси пышным цветом. Отныне было запрещено принимать анонимные доносы, а кляузников, наводнявших судебные присутствия, приказано бить плетьми. В 1687 году наконец открылась задуманная еще царем Федором Славяно-греко-латинская академия. Имеются веские основания полагать, что в планах Софьи было даже открытие школы для девочек. Впечатляющими были успехи и на международной арене — умная и осторожная дипломатия Софьи и Василия Голицына стала приносить свои плоды. Чуть выше мы уже писали о «вечном мире» с Речью Посполитой, узаконившем присоединение к России украинских земель. Но кроме того, был подписан так называемый Нерчинский договор с Китаем, по которому признавались российские интересы на берегах Амура, а в Москве появились посланники французского, австрийского и турецкого дворов.

Разумеется, были у Софьи и неудачи, ведь не ошибается только тот, кто ничего не делает. На излете своего правления царевна основательно прокололась — мы имеем в виду два бездарных похода против Крымского ханства (1687 и 1689 годов), которые окончились форменным пшиком. В первом походе стотысячная русская армия, обремененная огромным обозом, была принуждена двигаться по выжженной татарами степи. Жестоко страдая от отсутствия воды и теряя конский состав, она даже не смогла достичь Крыма и с полдороги повернула назад. Второй крымский поход был предпринят ранней весной, и уже в мае российские войска стояли возле Перекопа. Но неуверенные действия князя Василия Голицына (он командовал русской армией в обоих походах), не решившегося дать генеральное сражение, провалили все дело. К сожалению, опытный и искушенный дипломат оказался никчемным полководцем. По Москве даже поползли слухи, что крымский хан посулил князю два сундука золотых монет, но сия экстравагантная версия не подтвердилась. Некоторые историки полагают, что Софья спровадила князя Голицына на юг, чтобы пресечь толки об их грядущем браке, просочившиеся в высший московский свет. Досужие языки даже поговаривали, что царевна с фаворитом хотят извести Ивана и Петра и обратиться в латинскую веру, то бишь в католичество. В реальности все обстояло куда как прозаичней: антитурецкая коалиция европейских государств (Австрия, Польша и Венеция) стремилась вовлечь в союз и Россию, а русское правительство поставило непременным условием своего участия в Священной лиге заключение «вечного мира» с Польшей, каковой стараниями Василия Голицына и был благополучно заключен. Таким образом, походы русской армии против Крымского ханства были не чем иным, как элементарным выполнением союзнических обязательств. По всей вероятности, у Софьи были просто-напросто связаны руки, а неуспех кампаний 1687 и 1689 годов объясняется еще проще: в конце XVII века европейские армии, способные противостоять вооруженным силам Османской империи и ее вассалов, были наперечет. Напомним на всякий случай, что Прутский поход Петра закончился еще более откровенным провалом. Все прежние завоевания пошли прахом, и по условиям позорного мирного договора от 12-го июля 1711 года Россия обязывалась вернуть туркам Азов, срыть крепости на юге и т. д. Крым же был включен в состав Российской империи только в 1783 году, уже при Екатерине…

Всегда осторожная Софья повела себя крайне непредусмотрительно. Вместо того чтобы покаяться в грехах, она попыталась превратить поражение в победу, повелев служить по всем церквам молебны в честь Голицына. Не исключено, что именно это обстоятельство и послужило расползанию слухов об «особых» отношениях главнокомандующего с турецким султаном. Юный Петр тоже не разделял симпатий своей старшей сестры и наотрез отказался принять вернувшегося из похода Голицына, заявив, что «негоже холоп службу справил». В этой непростой ситуации царевна поступила, быть может, недальновидно, но на редкость порядочно. Когда окольничий Федор Шакловитый, новый командир стрельцов, предложил Софье извести «старую медведиху», Наталью Кирилловну Нарышкину, «а если сын станет заступаться, то и ему спускать нечего», она наотрез отказалась, так и не решившись пролить кровь брата и родственников, чем и подписала себе приговор.

События развивались стремительно. Оба клана — Милославские и Нарышкины — вовсю интриговали друг против друга. Поначалу стрельцы были не очень активны. И только в августе 1689 года, когда из Преображенского стали доходить слухи, что «потешные» полки собираются идти на Кремль, стрельцы начали готовиться к обороне. Перепуганный семнадцатилетний Петр, хорошо помнивший ужасы первого мятежа, бросив мать и беременную жену, в одной сорочке ускакал верхом в Троице-Сергиеву лавру, где его взял под крыло патриарх Иоаким, давно не жаловавший царевну за ее прозападные симпатии. Под крепкие монастырские стены были спешно вызваны потешные Семеновский и Преображенский полки. В рядах стрельцов началось брожение. Два стрелецких полка с развернутыми знаменами пришли в лавру и поклялись царю в верности. Несмотря на старания Софьи, полк за полком уходили к Петру, а оставшиеся в Москве потребовали выдать им Шакловитого и тут же его казнили. К Софье явился боярин Троекуров с царским приказом немедленно отказаться от власти и отбыть в Новодевичий монастырь на вечное жительство. Князя Голицына вместе с семьей сослали в далекий северный Каргополь, где он и умер в 1714 году.

Спустя девять лет, летом 1698 года, когда Петр путешествовал по Европе, стрельцы вновь восстали под лозунгом «Софью на царство!». Стрелецкое войско, находясь на западной границе, в районе Великих Лук, двинулось к Москве, но было разбито правительственными войсками на подступах к столице под Новым Иерусалимом еще до приезда царя. Расследование, проведенное при участии Петра, вроде бы показало, что нити заговора находились в руках царевны Софьи, но как обстояло дело в действительности, сегодня вряд ли возможно установить. Во всяком случае Софья зачинщиков мятежа брату не выдала, хотя по возвращении из-за границы он первым делом явился к ней в келью. Думается, что у стрельцов хватало поводов для недовольства и без опальной царевны — слишком многим костоломные реформы Петра встали поперек горла. Упершееся в тупик дознание не помешало кровавой потехе на Красной площади, в которой сам царь принял самое активное участие, самозабвенно рубя головы направо и налево. В тот день было казнено около 800 стрельцов, а в Новодевичьем монастыре восставших вешали на зубцах крепостной стены, причем троих повесили у самых окон Софьиной кельи. Надо полагать, что царевна не раз пожалела о своем мягкосердечии…

Отныне узницу день и ночь стерегли солдаты, поэтому мы не знаем, как прошли ее последние годы. Быть может, Софья вела дневник, но из ее записей не уцелело ни строчки: Петр хорошо знал силу печатного слова и, скорее всего, позаботился, чтобы до потомков дошла одна-единственная версия событий — его собственная. Черница Сусанна — под таким именем царевна была пострижена в монахини — скончалась 4-го июля 1704 года.

Коротко подытожим достижения России накануне пресловутых петровских реформ. В XVII веке наша страна обменивалась посольствами с крупнейшими государствами Европы и Азии. Особенно оживленными были сношения со Швецией, Речью Посполитой, Францией, Испанией и с австрийским двором. Тесные связи поддерживались с Италией, особенно с римской курией и Венецией. Неплохие отношения России удалось установить с Турцией, Ираном, среднеазиатскими ханствами и Китаем. На протяжении XVII века русские посольства появились почти во всех столичных городах Западной Европы, а русские купцы бойко торговали с Германией, Польшей и Швецией. Приток иностранцев в Россию непрерывно увеличивался, причем многие из них принимали русское подданство и оставались в России навсегда. Быть может, не все знают, что знаменитая Немецкая слобода, откуда царь Петр во множестве черпал сподвижников и идеи, была основана за десятилетия до рождения Петра: еще в середине XVII века за пределами Земляного города, «на Кокуе», возникло поселение, насчитывавшее более 200 дворов. Несмотря на то что слобода называлась Немецкой, немцев как таковых там было сравнительно немного, так как немцами на Руси традиционно именовали всех, говоривших не по-русски, — шотландцев, англичан, голландцев, французов и прочих выходцев из Европы. Большую часть населения Немецкой слободы составляли поступившие на русскую службу военные, а остальные иностранцы были врачами, ремесленниками и торговыми людьми, то есть преобладала в основном зажиточная публика. Поэтому совсем не удивительно, что слобожане возводили дома основательные и добротные, построенные на европейский манер, а для ревностных прихожан была сооружена кирха.

Ничуть не умаляя поползновений Петра Великого, всеми правдами и неправдами рвавшегося к Балтийскому побережью, следует все-таки заметить, что российская торговля с Европой через Архангельск отнюдь не была той полусонной возней, какой ее впоследствии стали изображать пропетровски настроенные историки. Как это ни покажется невероятным, торговый оборот Российского государства по Белому морю не оставлял желать лучшего. Еще более интересно, что идея прорыва России к Балтике впервые родилась вовсе не в родных пенатах. Прибывший в 1676 году в Россию новый датский посол Фридрих фон Габель, будучи ярым ненавистником Швеции, пустился во все тяжкие, убеждая царя захватить Ливонию и вернуть берег Балтийского моря (об «исконно русских» землях на Руси в ту пору успели крепко забыть). Не менее интересно, что авантюрным замыслам прыткого датчанина воспротивились как на грех не заскорузлые думцы, а люди оборотистые и передовые — архангельские купцы. Эти ушлые ребята, прекрасно знающие что почем, совсем не были расположены рубить сук, на котором сидели, ибо знали не понаслышке, что торговля по Белому морю — мощное и хорошо отлаженное предприятие. Процитируем Александра Бушкова: «Только за один год (что полностью подтверждается иностранными источниками) чистая прибыль от архангельского товарооборота дала триста тысяч рублей — сумма по тем временам фантастическая». Отсюда понятно, что к датским прожектам купеческое отношение с самого начала было весьма прохладным, и они благополучно легли под сукно. Ну а то что царь Петр решил, по своему обыкновению, поставить на своем, так куда деваться — охота пуще неволи…

Необыкновенный шохо

«Гусев — это моя фамилия. Гусев — от гусей: здоровенные такие птицы на Земле, вы таких сроду и не видели. Зовут меня — Алексей Иванович. Я не только полком — конной дивизией командовал. Страшный герой, ужасный. У меня тактика: пулеметы не пулеметы — шашки наголо —„даешь, сукин сын, позицию!“ — и рубать. И я весь сам изрубленный, мне наплевать. У нас в Военной академии даже особый курс читают: „Рубка Алексея Гусева“, — не верите? Корпус мне предлагали…»

Это цитата из толстовской «Аэлиты». Бывший красный командир Алексей Иванович Гусев братается с робкими марсианскими солдатами на борту летучего корабля, проплывающего над острыми скалами Лизиазиры. Угостив мелких вояк спиртиком, Гусев закуривает толстую папиросу, извлеченную из заветного портсигара, а востроносенькие марсиане в ужасе от него отшатываются, следя, как «необыкновенный шохо» запросто глотает горячий дым. «Шохо» по-марсиански — это человек.

Царь Петр Алексеевич Романов марсианских наречий не разумел, но рубакой с младых ногтей был изрядным и, в отличие от Алексея Гусева, на мелочи размениваться не любил, предпочитая рубить по-большому «Окно в Европу» — вот достойная цель для венценосного плотника. Посему к деяниям первого русского императора, вздернувшего, по выражению поэта, Россию на дыбы, имеет смысл присмотреться повнимательнее.

Начать придется с самого начала. Прежде всего, имеются серьезные сомнения, что молодой и необразованный Петр мог быть автором дворцового переворота 1689 года. Иной читатель может усомниться и даже возмутиться: с какой такой, дескать, стати великого царя-реформатора опускают, как это принято сегодня говорить, ниже плинтуса? А кипятиться совершенно не след, потому что царевича Петра, как это ни странно, никто и никогда не рассматривал всерьез в роли самодержца всероссийского. Объяснения этому феномену лежат на поверхности. Во-первых, никто не мог предположить, что Федор умрет в двадцать два года. Во-вторых, буде таковое внезапно произойдет, старшим все равно оказывается Иван. В-третьих, напомним читателям, царь Федор, никак не оговорив судьбу юного Петра, фактически закрыл ему путь к престолу. Поэтому совсем не удивительно, что, в противоположность Федору, Ивану и Софье, получившим блестящее по тем временам образование, бойкого Петрушу ничему всерьез не учили. Его воспитанием занимался не эрудит Симеон Полоцкий, а некий дьяк Зотов — личность абсолютно бесцветная, ничтожная и жалкая, к тому же пьяница и придворный шут. Рассказывают, что, назначая его воспитателем Петра, царь и царица поинтересовались только, умеет ли он писать и считать. Между прочим, имеются свидетельства, что Петр освоил четыре арифметических действия лишь к шестнадцати годам… Основательно заниматься арифметикой и геометрией царь начал лишь в 1687 году под руководством голландца Тиммермана. До нас дошли учебные тетради Петра. Послушаем В. О. Ключевского: «Из этих тетрадей прежде всего видим, как плохо обучен был Петр грамоте: он пишет невозможно, не соблюдает правил тогдашнего правописания, с трудом выводит буквы, не умеет разделять слов, пишет слова по выговору, между двумя согласными то и дело подозревает твердый знак: всегъда, сътърелять, възяфъ. Он плохо вслушивается в непонятные ему математические термины: сложение additio он пишет то адицое, то водицыя». Между нами, девочками, говоря, уровень еще тот…

Поэтому почти не подлежит сомнению, что переворотом 1689 года руководила «старая медведиха» Наталья Кирилловна Нарышкина, женщина волевая, деятельная и несгибаемая. Юному Петруше отводилась роль совершенно декоративная. Более того, имеются серьезные основания предполагать, что маман сквозь пальцы смотрела на его воинские потехи и втайне поощряла пьяные загулы Петра в Немецкой слободе и сексуальные забавы с Анной Монс. Чем бы дитя ни тешилось, лишь бы от трона держалось подальше… Только после смерти Натальи Кирилловны в 1694 году Петр начинает сколько-нибудь серьезно заниматься государственной деятельностью. Короткое правление «медведихи» ознаменовалось решительным разворотом российской политики на сто восемьдесят градусов. Все начинания Алексея Михайловича, Федора и Софьи были бесповоротно похерены. При дворе вновь стали носить «старое» платье, «западник» Сильвестр Медведев был казнен, а сменивший Иоакима патриарх Андриан разразился гневным посланием против тех, кто бреет бороду. Этим бритым котам, витийствовал патриарх, суждено вечно гореть в адском пламени. Уже упоминавшийся нами Б. Н. Куракин впоследствии охарактеризовал правление Натальи Кирилловны как «весьма непорядочное, и недовольное народу, и обидимое. И в то время началось неправое правление от судей, и мздоимство великое, и кража государственная, которое доныне продолжается с умножением, и вывести сию язву трудно».

Чуть выше мы уже писали о том, что дети Алексея Михайловича мужского пола, рожденные в первом браке, мягко говоря, не блистали здоровьем. А вот вторая жена царя, двадцатилетняя Наталья Нарышкина, сумела произвести на свет мальчика, который был зело бодр и крепок и, по уверениям современников, «не ходил, а бегал». Физическое здоровье будущего царя Петра — предмет отдельного разговора, что же касается его психического здоровья, то тут есть о чем задуматься. Сегодня ни для кого не является тайной, что великий брадобрей страдал приступами неконтролируемой ярости и тиками, охватывающими половину лица, которые переходили временами в тяжелейшие припадки и заканчивались потерей сознания.

Вот как описывает Алексей Николаевич Толстой, безусловный апологет петровских преобразований, заурядный день российского императора. Пробудившись рано поутру, похмельный Петр привычно скушал свой обычный завтрак, поднесенный ему дворянским сыном Сукиным: стакан водки, огурцы и хлеб. Непритязательная царская трапеза происходила в присутствии бояр, вызванных для отчета. Пьянствовавшие всю ночь придворные выглядели бледно: парики сидели вкривь и вкось, а камзолы были залиты вином. Предоставим слово Алексею Николаевичу:

«Затем царь прищурился, сморщился и с гримасой проговорил:

— Светлейший князь Меншиков, чай, со вчерашнего дебоширства да поминания Ивашки Хмельницкого головой гораздо оглупел. Поди, поди. Послушаем, как ты врешь с перепою.

Потянув со стола листы с цифрами, он выпустил густой клуб дыма в длинное, перекошенное страхом лицо светлейшего. Но улыбка обманула. Крупный пот выступил на высоком, побагровевшем от гнева лбу Петра. Присутствующие опустили глаза. Не дышали. Господи, пронеси!

— Селитра на сорок рублев, шесть алтын и две деньги. Где селитра? — спрашивал Петр. — Овес, по алтыну четыре деньги, двенадцать тысяч мер. Где овес? Деньги здесь, а овес где?

— Во Пскове, на боярском подворье, в кулях по сей день, — пробормотал светлейший.

— Врешь!

Храни Никола кого-нибудь шевельнуться! Голову Петра пригнуло к плечу. Рот, щеку, даже глаз перекосило. Князь неосмотрительно, охраняя холеное свое лицо, норовил повернуться спиной, хоть плечиком, но не успел: сорвавшись со стола, огромный царский кулак ударил ему в рот, разбил губы, и из сладких глаз светлейшего брызнувшие слезы смешались с кровью. Он дрожал, не вытираясь. И у всех отлегло от сердца. Толстой завертел даже табакерку в костлявых пальцах. Шаховский издал некий звук губами. Грозу пронесло пустяком.

Так началось утро, обычный, будничный питерхбурхский денек».

Начало XVIII столетия было, конечно же, грубой и непричесанной эпохой. Пресловутая политкорректность и права человека были тогда явно не в чести. Просвещенные европейцы запросто совершали поступки, способные привести нашего современника в оторопь, но Россия, еле-еле выползавшая из феодализма, находилась по обыкновению впереди планеты всей. Задолго до Петра великий Московский князь Иван III (дед Ивана Грозного), просвещенный реформатор и человек во всех смыслах примечательный, начал приглашать на Русь иностранцев. Почуяв запах «звонких цехинов и светлых рублей», мастера из Италии, Германии и Греции хлынули в Московию бурным потоком. Они лили пушки, добывали руду и даже начали чеканить монету из русского серебра. Аристотель Фиораванти, любимый ученик Леонардо да Винчи, оказался не только замечательным архитектором и инженером, спроектировав и построив московский Кремль, но показал себя знатоком пушечного и колокольного дела. До поры до времени Иван III платил ему за труды праведные весьма изрядно. Но такая идиллия не могла продолжаться вечно, и неизбежный ментальный диссонанс сыграл с иноземным мастером злую шутку. Когда Аристотель попросил отпустить его на родину, царь попросту посадил его в острог. Государь смертельно оскорбился поведением своего «раба» и отобрал у него все заработанное. Между прочим, ученику Леонардо еще крупно повезло: например, лекарю Леону из Венеции, не сумевшему излечить смертельную болезнь сына, Иван III, не долго думая, отрубил голову, а немецкого доктора Антона, не справившегося с хворью татарского князька Каракучи, приказал зарезать на льду Москва-реки, хотя сами татары его простили.

Иван III Великий скончался очень давно — в 1505 году. Разумеется, почти двести лет не могли пройти даром — нравы на святой Руси ощутимо смягчились. Между прочим, далеко не последнюю роль в этом сыграло мудрое правление Алексея Михайловича Тишайшего с его осторожной и вдумчивой ориентацией на Запад. А вот его непутевый сын, привыкший действовать по принципу «раззудись плечо, размахнись рука», дров успел наломать изрядно. Не подлежит почти никакому сомнению, что все реформы Петра Алексеевича Романова несут на себе неизгладимый отпечаток его больной исковерканной личности.

Конечно же, автор настоящего сочинения не столь наивен, чтобы объяснять «свинцовые мерзости» российской жизни исключительно личностными особенностями того или иного государя. Всякому непредубежденному читателю должно быть понятно, что корень зла всегда лежал куда как глубже. Не менее понятно и то обстоятельство, что невесомый флер европейского лоска не мог в одночасье потревожить вековечных тектонических пластов социальной инертности русского общества. А поскольку за истекшие с тех пор два с половиной столетия отношение власти к гражданам не претерпело, по существу, сколько-нибудь серьезных изменений, история, приключившаяся с Василием Кирилловичем Тредиаковским, одним из лучших отечественных поэтов XVIII века, едва ли сможет поразить воображение наших современников. Они без особого труда обнаружат до боли знакомую картину. Дело не стоило выеденного яйца.

Племянница Петра Великого и российская императрица Анна Иоанновна (1730–1740), привыкшая жить широко и весело, задумала справить на потребу великосветской публике шутовскую свадьбу в ледяном дворце. Работами распоряжался влиятельный кабинет-министр Артемий Волынский. Приметив Тредиаковского, он поручил ему сочинить праздничные вирши к сей знаменательной дате. Отказаться вслух поэт не посмел (всесильного вельможу боялись все), но втайне саботировал приказание. Когда же вирши к сроку не поспели, Волынский сначала набил неслуху морду «из собственных ручек», а потом спровадил его в солдатскую караулку, где хлестал несчастного палкой по голой спине до онемения руки. После этого Тредиаковского отдали солдатам, и экзекуция возобновилась уже по строгому воинскому уставу. В общем, Василий Кириллович получил около сотни палок и чудом остался в живых. При этом надо заметить, что Тредиаковский был не только известным придворным поэтом, но и секретарем Академии наук. Волынский же за самоуправство отделался устным внушением…

Кто спорит, в просвещенных европах жизнь была тоже не сахар — безобразия творились изрядные. Например, рассказывают, что оскорбленные Вольтером вельможи не раз подсылали к нему наемных головорезов, чтобы те избили его палками, а с Мольером обошлись еще круче. Говорят, что высмеянный им маршал при встрече обнял драматурга и, прижав к груди, намеренно расцарапал ему лицо орденами. По современным меркам, жуткое унижение, но сравните сию невинную шалость с тем, что предпринял кабинет-министр Артемий Волынский. Выводы каждый может без труда сделать сам.

Однако вернемся к нашим баранам. Эпоха, конечно, эпохой, но и поведение первого лица — тоже не фунт изюму. Написание подробной истории болезни царя Петра не входит в нашу задачу, но тот факт, что первый российский император был человеком психически неадекватным, сегодня не вызывает сомнений почти ни у кого. Вот, например, каким образом характеризует Петра американский историк Р. Мэсси, отнюдь не числящийся среди его противников: «…молодой царь начал страдать досадным, нередко заставлявшим его испытывать мучительные унижения, недугом. Когда Петр возбуждался или напряжение его бурной жизни становилось чрезмерным, лицо его начинало непроизвольно дергаться. Степень тяжести этого расстройства, обычно затрагивавшего левую половину лица, могла колебаться: иногда это был небольшой лицевой тик, длившийся секунды две-три, а иногда — настоящие судороги, которые начинались с сокращения левой стороны шеи, после чего спазм захватывал всю левую половину лица, а глаза закатывались так, что виднелись одни белки. При наиболее тяжелых, яростных припадках затрагивалась и левая рука — она переставала слушаться и непроизвольно дергалась; кончался такой приступ лишь тогда, когда Петр терял сознание». Далее Мэсси на протяжении двух страниц пытается разобраться в недуге русского императора. Истинную эпилепсию он решительно отвергает, поскольку «никто из оставивших письменные свидетельства не видел, чтобы он падал на пол и изо рта у него шла пена или утрачивался контроль над телесными отправлениями». Потрясение, пережитое юным Петром во время стрелецкого бунта, его также не убеждает — он пытается отыскать органические причины. По мнению американца, Петр, скорее всего, страдал так называемыми малыми эпилептическими припадками, а причиной этой болезни послужило перенесенное в ноябре 1693 — январе 1694 года сильное воспаление. Если это был энцефалит, предполагает Мэсси (а тому имеются косвенные подтверждения в виде сильного жара, сопровождавшего болезнь Петра), то он мог вызвать образование рубца в ткани мозга, который, при определенных обстоятельствах, давал припадки именно такого типа. При отсутствии серьезных черепно-мозговых травм это самая вероятная причина болезни. На всякий случай заметим, что травмы у Петра были: во время одной из своих «воинских потех» в опасной близости от него разорвалась граната, и Петр получил сильную контузию.

Как бы там ни было, но ставить диагноз спустя триста лет — занятие достаточно неблагодарное и малопродуктивное. На наш взгляд, вряд ли имеет смысл говорить о травматической эпилепсии или малых припадках неясного происхождения. Вероятнее всего, Петр страдал тяжелой психопатией эпилептического круга, не связанной, как и все вообще психопатии, ни с какими внешними воздействиями. Его брутальность, взрывчатость, гневливость, а также стремление к мелочной регламентации всего и вся, невооруженным глазом различаемая в его многочисленных указах, говорят сами за себя. Вздорное поведение юного царя тоже трудно назвать поведением здорового человека. Достаточно вспомнить хотя бы стремление Петра поить своих собутыльников до «положения риз», причем повод мог быть совершенно ничтожным. Скажем, царь был без ума от оливкового масла и уксуса и не терпел, когда кто-то этими деликатесами пренебрегал. Бывали случаи, когда он самолично вливал в рот такому «отказнику» бутылку оливкового масла или уксуса. Разве это похоже на поведение нормального человека?

Можно вспомнить и так называемый Сумасброднейший, всешутейший и всепьянейший собор — долголетнюю забаву Петра, представлявшую собой жестокую и злую пародию на институты православной церкви. «Князем-папой» этого собора был назначен уже известный нам горький пьяница Никита Зотов, а сам Петр с присущей ему скромностью удостоился всего-навсего титула протодьякона собора. Веселые ребята оттягивались по полной. Поскольку пировать за закрытыми дверьми дело скучное, шумная попойка неизбежно выплескивалась на улицу и превращалась в кощунственное маскарадное шествие. Рассказывают, что при шутовском освящении храма Вакха во дворце Лефорта народ крестили табачными трубками, связанными в форме креста. Царь Петр был зело горазд на выдумки и вел себя как хотел, и именно тогда по Москве поползли упорные слухи, что на престол взошел антихрист. И, разумеется, эти разговоры, осторожным шепотком передававшиеся из уст в уста, отнюдь не прибавляли Петру популярности. Сама по себе секуляризация общественной жизни как таковая объективно была делом разумным и необходимым (скажем, остроумное разоблачение тем же Петром фокуса с мироточащими иконами можно поставить ему только в плюс), но вот методы царя-реформатора, предпочитавшего играть на грани фола, могли вызвать только прямо противоположный эффект. Умный человек не станет дразнить гусей в огромной патриархальной стране.

Гулянки Петра сотоварищи были форменным кошмаром. Перепившаяся толпа, дудевшая в дудки и бившая в литавры, вламывалась в дома богобоязненных горожан, причем хулиганы зачастую намеренно выбирали дома старых бояр. Послушаем Алексея Толстого: «Царя узнавали по росту, по платью голландского шкипера, — суконные штаны пузырями до колен, шерстяные чулки, деревянные туфли, круглая, вроде турецкой, шапка. Лицо либо цветным платком обвязано, либо прилеплен длинный нос.

Музыка, топот, хохот. Вся кумпания, не разбирая места, кидалась к столам, требовала капусты, печеных яиц, колбас, водки с перцем, девок-плясиц… Дом ходил ходуном, в табачном дыму, в чаду пили до изумления, а хозяин пил вдвое, — если не мог — вливали силой…

Что ни родовитее хозяин — страннее придумывали над ним шутки. Князя Белосельского за строптивость раздели нагишом и голым его гузном били куриные яйца в лохани. Боборыкина, в смех над тучностью его, протаскивали сквозь стулья, где невозможно и худому пролезть. Князю Волконскому свечу забили в проход и, зажгя, пели вокруг его ирмосы, покуда все не повалились со смеха. Мазали сажей и смолой, ставили кверху ногами. Дворянина Ивана Акакиевича Мясного надували мехом в задний проход, от чего он вскоре и помер…»

И опять спросим: разве это поведение нормального человека? Просвещенное человечество к этому времени выдумало дифференциальное исчисление, сформулировало закон всемирного тяготения, измерило скорость света и вплотную подобралось к изобретению парового двигателя, а царь Петр продолжал на досуге бить голым гузном своих подданных куриные яйца в лохани. Где, в какой стране (Черная Африка, Оттоманская Порта и Папуасия не в счет) первое лицо государства могло себе позволить такие забавы — и не с черной костью, не со «сволочью», а с приличными и уважаемыми людьми? Если этих примеров читателю недостаточно, то вот навскидку еще одно свидетельство заезжего немца. Взявшись как-то раз распоряжаться танцами, остроумный выдумщик Петр поставил в пары самых дряхлых стариков, дав им в партнерши самых юных дам. И, возглавив пляску, распорядился от него не отставать. Как и следовало ожидать, у несчастных стариков ничего не вышло — бодро выписывать ногами кренделя им было нелегко. Тогда царь вельми осерчал, приказал остановить музыку и велел каждому из неудачливых танцоров выпить по большому штрафному бокалу крепкого венгерского. Что тут скажешь? Не государь, а прямо-таки отец родной. Вошел в положение, уважил стариков. Подумаешь, крепкое венгерское… Будучи сильно не в духе, Петр, как известно, предпочитал оперировать тройной перцовой — смесью крепости необычайной, которая валила человека с ног в пятнадцать минут. А как вам такое милое царское приглашение на ассамблею: «Быть всем, скакать под музыку вольно, пить и курить табак, а буди кто не явится — царский гнев лютый». Справедливо писал Алексей Толстой: «Дела было много…»

Во время визитов за рубеж первый российский император тоже не сильно обременял себя соблюдением приличий. Со школьных лет мы знаем об особом пристрастии Петра к разного рода монстрам и уродам, которое обычно принято выдавать за его врожденные естественно-научные склонности. Поэтому, оказавшись за кордоном, царь первым делом спешил навестить какой-нибудь анатомический театр. Желания его свиты, ясное дело, в расчет не принимались — раз государь повелел, то вперед и с песней. Вот что, например, рассказывает любознательный голландец Яков Номен о посещении русским императором города Утрехта: «Особенно ему понравилось в анатомическом кабинете профессора Рюйша, — он так восхитился отлично приготовленным трупом ребенка, который улыбался, как живой, что поцеловал его. Когда Рюйш снял простыню с разнятого для анатомии другого трупа, — царь заметил отвращение на лицах своих русских спутников и, гневно закричав на них, приказал им зубами брать и разрывать мускулы трупа…»

Невоспитанный Петр был всегда готов вспыхнуть как порох, и то обстоятельство, что он находится не у себя дома, его, как правило, ничуть не озадачивало. Когда во время зарубежной поездки двух дворян угораздило нелицеприятно отозваться о поведении царя, выставлявшего себя, по их мнению, на посмешище, Петр немедленно распорядился их казнить и потребовал, чтобы голландцы предоставили ему плаху с палачом. С превеликим трудом голландцам удалось отговорить русского царя от его кровавой затеи. Но Петр на этом не успокоился: он все-таки добился, чтобы этих наглецов по крайней мере отправили в ссылку. Голландцам пришлось уступить, и оба несчастных поехали в места не столь отдаленные — один на Яву, а другой — в Суринам.

Александр Бушков в книге «Россия, которой не было» цитирует весьма любопытное свидетельство современника, как русский царь и его приближенные проводили время в Англии. Их разместили в поместье известного британского писателя Джона Эвлина, где они от всей души веселились на протяжении трех месяцев. Хозяева были в самом настоящем шоке от увиденного: «…полы и ковры в доме до того перемазаны чернилами и засалены, что надо их менять. Из голландских печей вынуты изразцы, из дверей выломаны медные замки… Окна перебиты, а более пятидесяти стульев — то есть все, сколько было в доме, — просто исчезли, возможно, в печках. Перины, простыни и пологи над кроватями изодраны… Двадцать картин и портретов продырявлены; они, судя по всему, служили мишенями для стрельбы… Лужайка, посыпанные гравием дорожки, кусты, деревья — все погибло. Соседи рассказывали, что русские нашли три тачки (приспособление, тогда еще в России неизвестное) и придумали игру: одного человека, иногда самого царя, сажали в тачку, а другой, разогнавшись, катил его прямо на изгородь (имеется в виду живая изгородь. — Л. Ш)». Этот факт приводит и В. О. Ключевский в работе «Жизнь Петра Великого до начала Северной войны», добавляя, что ущерб был оценен в 350 фунтов стерлингов (в пересчете на отечественную валюту около пяти тысяч рублей). Надо сказать, что Бушков не поленился собрать огромное количество сравнительно малоизвестных фактов, касающихся жизни и деятельности Петра Алексеевича, и мы в той или иной степени их здесь используем. Поэтому всех интересующихся царем-реформатором мы отсылаем к упомянутой книге — они найдут там много поучительного. И хотя в полемическом задоре автор временами, быть может, хватает через край, впечатление все равно складывается жутковатое.

Поражает воображение и невероятная, дикая, первобытная жестокость Петра, ни в малейшей степени не продиктованная необходимостью. Ну для чего, скажите на милость, нужно было вывешивать троих стрельцов напротив Софьиной кельи (мы об этом писали), какой во всем этом был практический смысл? А история с майором Глебовым, который стал любовником заточенной в монастырь Евдокии Лопухиной, первой жены Петра? Когда дело раскрылось, Петр приказал посадить несчастного майора на кол да еще надеть на него тулуп потеплее, чтобы тот не замерз раньше времени (на дворе стояла зима). Глебов умирал на колу восемнадцать часов. Весьма сомнительно, что Петр испытывал к бывшей супруге хоть какие-то чувства. Перед нами поведение не просто самодура, а психически больного человека.

Именно Петру принадлежит честь создания страшной Тайной канцелярии — пыточного учреждения политического сыска, заставляющего вспомнить о застенках инквизиции. Страна наводнилась фискалами, и пышным цветом расцвело знаменитое «слово и дело», когда по доносу или принародно выкрикнутому обвинению человека бросали в каменный мешок. Послушаем Алексея Толстого: «Так царь Петр, сидя на пустошах и болотах, одной своей страшной волей укреплял государство, перестраивал землю. Епископ или боярин, тяглый человек, школяр или родства не помнящий бродяга слова не мог сказать против этой воли: услышит чье-нибудь острое ухо, добежит до приказной избы и крикнет за собой: „слово и дело“. Повсюду сновали комиссары, фискалы, доносчики; летели с грохотом по дорогам телеги с колодниками; робостью и ужасом было охвачено все государство». И вот уже волокут бедолагу «в Тайную канцелярию или Преображенский Приказ, и счастье было, кому просто рубили голову: иных терзали зубьями, или протыкали колом железным насквозь, или коптили живьем». Откровенно говоря, существуют серьезные сомнения, что столь крутыми мерами можно укрепить государство или обустроить землю. Впрочем, в свое время мы покажем читателю, какие плоды принесли знаменитые петровские реформы…

А пока еще несколько слов о пыточной практике Тайной канцелярии. Сохранился интереснейший документ под названием «Обряд, как обвиняемый пытается». Александр Бушков приводит пространную цитату из этой замечательной инструкции, мы же ограничимся несколькими короткими выдержками. Сначала подробнейшим образом разъясняется, как следует пытать упорствующего на дыбе, а если он все-таки не винится, то переходят к более ощутимым мерам воздействия. Рекомендуются четыре следующих способа:

«1. В тисках, сделанных из трех железных полос с винтами. Между полосами кладут большие пальцы пытаемого, от рук — на среднюю полосу, а от ног — на нижнюю. После этого палач начинает медленно поворачивать винты и вертит их до тех пор, пока пытаемый не повинится или пока винты вертеться не перестанут. Тиски надо применять с разбором и умением, потому что после них редко кто выживает.

2. Голову обвиняемого обвертывают веревкой, делают узел с петлей, продевают в нее палку и крутят веревку, пока пытаемый не станет без слов.

3. На голове выстригают волосы до голого тела, и на это место, с некоторой высоты, льют холодную воду по каплям. Прекращают, когда пытаемый начнет кричать истошным голосом, и глаза у него выкатываются. После этой пытки многие сходят с ума, почему и ее надо применять с осторожностью.

4. Если человек на простой дыбе не винится, класть между ног на ремень, которым они связаны, бревно. На бревно становится палач или его помощник, и тогда боли бывают сильнее».

В этом милом документе расписано все: и с какой периодичностью возобновлять пытку, и как вправлять вывернутые суставы, и как ставить клейма на лоб и щеки, как рвать ноздри и так далее, и тому подобное. Откровенно говоря, сии четкие и лапидарные рекомендации долго не давали покоя автору этих строк: с тех пор, как он впервые с ними познакомился, его не оставляла уверенность, что нечто подобное он уже где-то и когда-то читал. И предчувствие, как говорится, не обмануло. Услужливая память с готовностью извлекла на свет божий весьма выразительные эпизоды: «Из классов неслось жужжание голосов, хоровые выкрики. „Кто есть король? Светлое величество. Кто есть министры? Верные, не знающие сомнений…“, „… И Бог, наш создатель, сказал: „Прокляну“. И проклял…“, „Когда же пытуемый впадает в беспамятство, испытание, не увлекаясь, прекратить…“»

Или такой блистательный диалог:

«— Когда жиру много, накалять зубец не след, все одно в жиру остынет. Ты щипчики возьми и сало слегка отдери…

— Так ведь поножи господа Бога для ног, они пошире будут и на клиньях, а перчатки великомученицы — на винтах, это для руки специально, понял?

— Эх, мне бы мясокрутку применить, а я его сдуру ломиком по ребрам, ну, сломал ребро. Тут меня отец Кин за виски, сапогом под копчик, да так точно, братья, скажу вам — света я невзвидел, до се больно. „Ты что, — говорит, — мне матерьял портишь?“»

Это братья Стругацкие, замечательный роман «Трудно быть богом». Недоросли из Патриотической школы готовятся к ответственному экзамену. Печаль в том, что наши фантасты описывали вымышленное Арканарское королевство, пребывавшее в дремучем средневековье. Но даже в этом случае уважаемые авторы не преминули отметить, что в стране произошло некое подобие фашистского переворота, и править бал стали черные роты дона Рэбы. Нормальный уровень средневекового зверства оказался счастливым вчерашним днем Арканара. Трудно сказать, на какие источники опирались братья Стругацкие, сочиняя свою книжку, и имели ли в виду прихотливые изгибы российской истории. Как бы там ни было, но наш герой, Петр свет Алексеевич, жил уже в просвещенную эпоху, когда европейские корабли избороздили все океаны, а сажать на кол политических противников стало среди приличных людей не комильфо. Между прочим, копчение заживо и испытание каленым железом — это еще цветочки. Игорь Бунич утверждает, что на следственных делах первой половины XVIII столетия сохранились такие, например, резолюции царя Петра: «Смертью не казнить. Передать докторам для опытов». Вам это ничего не напоминает, уважаемый читатель?

Слов нет, пытали и до Петра. Неуважение к человеческой личности, всегда и во все времена поражавшее иностранных путешественников, было тем краеугольным камнем, на котором взросло русское государство. Маленького человека втаптывали в пыль запросто. Да и сильные мира сего тоже не чувствовали себя в полной безопасности и ходили с оглядкой. Почти через сто лет после Петра государь император Павел I говаривал: «В моем государстве нет первых и вторых. Есть я и все остальные». И это его заявление отнюдь не было голой риторикой. К чему попусту ломать копья? Даже в современной России власть точно так же продолжает равнодушно взирать с космических высот на суетливое копошение ее подданных. Родовое проклятье неподъемной российской государственности по-прежнему лежит на людях, как помет пресмыкающегося…

Да, повторимся еще раз, пытали и до Петра, и порой очень жестоко. Но именно Петр систематизировал этот привычный хаос, превратив его в самую настоящую индустрию. Согласитесь, есть все-таки разница между эпизодической жестокостью и жестокостью, поставленной на поток. Легче всего этот тезис пояснить на примере антисемитизма, поскольку юдофобия была распространенной практикой у очень многих народов на протяжении веков. Было время, когда евреев преследовали всегда и везде — где-то больше, а где-то меньше. Но до тех пор пока антисемитизм не сделался инструментом большой политики, евреи могли рассчитывать на некоторую нишу, внутри которой они сохраняли национальную идентичность и относительную самостоятельность. Так обстояло дело, например, в средневековой Испании до начала Реконкисты: мавры, евреи и христиане прекрасно уживались друг с другом. Когда же натиск христиан усилился и арабское влияние на Пиренейском полуострове постепенно сошло на нет, национальные меньшинства моментально оказались перед очень жесткой дилеммой. Вопрос ставился предельно просто — жизнь или смерть. Не желавшие сменить свою идентичность или покинуть пределы страны были обречены на неизбежное уничтожение. Между прочим, именно тогда начался грандиозный исход евреев из католической Испании, увенчавшийся образованием иудейских диаспор в странах Западной Европы.

Продолжим нашу аналогию. В царской России жизнь у евреев тоже была не сахар. Над жившими в черте оседлости инородцами (возмутительная практика разделения людей на агнцев и козлищ) все время висел дамоклов меч погромов. И хотя эти погромы повторялись с убийственной регулярностью (возможно, при молчаливом попустительстве властей), теоретически любой погромщик все-таки действовал на свой страх и риск: его не только могли убить потенциальные жертвы (что и случалось время от времени), но и взять к ногтю государственные структуры, обеспечивающие правопорядок, буде такое распоряжение они получат. А вот когда нацисты провозгласили, что любой еврей подлежит немедленному уничтожению по причине неизбывной родовой его ущербности, дело приняло совершенно другой оборот. Теперь евреев стали убивать не за какие-то их вины (пусть даже гипотетические), а единственно потому, что они — люди другой крови. Собственно говоря, этим нехитрым рассуждением мы хотели проиллюстрировать на редкость банальную мысль: теория, возведенная в ранг государственной политики, как правило, всегда значительно хуже элементарной бытовой ксенофобии. К сожалению, эти тонкие материи не всем понятны. Когда писатель Виктор Некрасов призывал к покаянию по поводу безвинно убиенных киевских евреев, ушлые номенклатурщики сразу же взвились на дыбы: дескать, как можно — в Бабьем Яре нашли свою смерть люди самых разных национальностей. Кто спорит, отвечал Некрасов, но, смею вам заметить, что только евреи были убиты исключительно за то, что они евреи…

Глупо ломиться в открытую дверь. Любому непредубежденному человеку должно быть понятно, что система, нацеленная на геноцид, во сто крат опаснее вывертов самого неуправляемого сатрапа. Деяния душевнобольного Ивана Грозного, жарившего людей на сковородах, способны ужаснуть кого угодно, но и они меркнут на фоне замечательных преобразований Петра Алексеевича Романова. Статистика тоже на нашей стороне: если при Алексее Михайловиче количество преступлений, за которые по закону полагалась смертная казнь, приближалось к шестидесяти, то при Петре этот список увеличился аж до девяноста пунктов, то есть вырос, как минимум, в полтора раза. Точно так же трудно согласиться с теми, кто считает пытки в XVIII веке заурядной общеевропейской практикой. Имеется немало свидетельств, что Петр стремился спрятать свои пыточные камеры от глаз и ушей европейцев. Выходит, чуяла собака, чье мясо съела?

Конечно, иной читатель может возразить, что все эти перегибы, перехлесты и перекосы были попросту неизбежны. Что этой дорогой ценой были оплачены грандиозные реформы и небывалые свершения. Дескать, лес рубят — щепки летят… Разве кто-нибудь сегодня вспоминает, какой ценой были куплены успехи промышленной революции в странах Западной Европы? К сожалению, вся беда как раз и заключается в том, что никаких беспримерных прорывов и великих свершений не было и в помине. Итогом скоропалительных петровских преобразований стали не процветание и успех, а чудовищное разорение огромной страны. Стараниями Петра Россия оказалась на пороге национальной катастрофы неслыханного доселе масштаба.

И в этих словах нет даже тени преувеличения. Думается, излишне напоминать читателю, что вовсе не бороды и долгополые кафтаны стали причиной отставания России от западноевропейских стран. Реальные причины такого положения вещей коренятся совсем в другом и были не единожды разобраны по косточкам историками и политологами. На Руси практически полностью отсутствовало третье сословие, поскольку никогда не было сильных независимых городов. Между тем только деятельные и предприимчивые горожане, объединившиеся в торговые и ремесленные гильдии и создавшие органы самоуправления, могут стать той питательной почвой, на которой взрастет крепкое третье сословие. Конечно, города как таковые в наших палестинах были, но они отличались от вольных богатых городов Европы, как небо от земли. Российские города — это, по преимуществу, стольные грады, княжеские и боярские вотчины. Исключение составляли, пожалуй, только торговые республики Новгорода и Пскова, поддерживавшие тесные связи с Ганзейским союзом, но и они были уничтожены в ходе централизации XVI века, которая окончательно законсервировала феодальный тип отношений в обществе. А вот в Западной Европе такие богатые города, как Льеж, Антверпен или Милан, были серьезной и влиятельной силой, с которой не могли не считаться не только герцоги или графы, но и особы королевской крови. Воздух города делает свободным, говорили в то время. Между прочим, именно на горожан, кровно заинтересованных в отмене рутинных феодальных порядков, опирались европейские короли в своей борьбе с баронской вольницей.

Итак, отставание России от Европы, вне всякого сомнения, существовало, но до начала петровских реформ оно не было безнадежным. В предыдущей главе мы много и подробно писали об эпохальных преобразованиях Алексея Михайловича, Федора и Софьи, осуществлявшихся, в противовес Петру, последовательно и бережно. Совершенно очевидно, что Россия, понемногу расставаясь со стариной, стремительно выходила на рыночный путь развития, а торговля, частное предпринимательство и производство были практически свободны от опеки государства. Петр же, быть может, сам того не желая, развернул государственный корабль на сто восемьдесят градусов, загубив на корню всякую частную инициативу. Ту систему тотального поголовного рабства, которую он железной рукой внедрял, можно называть как угодно; хоть социализмом советского образца, хоть государственным капитализмом, — но ее суть от этого не изменится. Озаботившись развитием тяжелой промышленности, царь-реформатор закладывал верфи, строил бесчисленные заводы и фабрики. Но кто работал на этих заводах? Скажем, допетровский Пушечный двор не был, разумеется, частным предприятием, но работали там вольнонаемные и получали очень приличную заработную плату, а мастера имели даже свой цеховой знак. На петровские же фабрики и рудники людей сгоняли насильно, где они были вынуждены вкалывать с утра до ночи за миску баланды. Причем сплошь и рядом в работу отдавали навечно. Например, указ 1721 года гласил, что все промышленники, даже не дворянского происхождения, имеют право покупать деревни с крепостными, которых вправе заставлять пожизненно трудиться на заводах и рудниках. Иногда дело доходило до анекдота: выстроенные за казенный счет фабрики передавали частным лицам и компаниям, не спрашивая на то их желания. Вы думаете, мы шутим? Ничуть не бывало. Вот повеление царя от 1712 года: «завести за казенный счет фабрики и отдать их торговым людям, а буде волею не похотят, хотя бы и неволею». И как вы полагаете, уважаемые читатели, много наработает такой, с позволения сказать, фабрикант?

Давным-давно жил на свете царь Мидас, прославившийся тем, что все, к чему он прикасался, моментально превращалось в золото. В конце концов бедняга умер голодной смертью. История умалчивает, почему подданные легендарного царя не кормили его с ложечки, но миф не подчиняется законам формальной логики. Подобно Мидасу, Петр тоже умел творить чудеса, и прикосновение его длани точно так же бесповоротно меняло суть вещей. Вот только в итоге получалось отнюдь не золото, а совсем другой продукт, неизмеримо меньшей ценности. Едва ли не каждое его деяние почти неизбежно приобретало черты театра абсурда, и указ 1712 года ярчайшее тому подтверждение. Не менее великолепной иллюстрацией нашего незамысловатого тезиса может послужить и другой царский указ (от 1719 года), согласно которому всякий помещик подлежит беспощадному битью кнутом, если не доносит об имеющихся в его землях полезных ископаемых. Ну не бред ли это? Или, быть может, простодушный Петр полагал своих малограмотных помещиков искушенными геологами и рудознатцами? Сомневаемся, что хотя бы один из десяти российских землевладельцев мог ответить на простой вопрос, что такое эти самые полезные ископаемые…

При Петре полным ходом шло закабаление крестьянства. Из ограниченного в правах человека крестьянин превратился в раба. Конечно, и до Петра крестьяне уже были крепостными, но все-таки это был совсем другой статус: за ними сохранялось право перехода, а некоторые зажиточные крестьяне при Алексее Михайловиче имели даже собственных крепостных. Точно так же и в годы правления царя Федора крепостным никто не препятствовал реализовывать свое исконное право — право перехода в другие поместья. День, в который крестьянин мог покинуть одного хозяина и прибиться к другому, получил на Руси название Юрьева дня, а петровские преобразования поставили на нем жирный крест. В 1711 году Петр подписал указ «О крепости крестьянской». Отныне крестьянин превращался в абсолютно бесправного раба, в вещь. Его стало можно продать с землей или без земли, разлучить с родными, обменять на породистую собаку, загнать до конца дней на завод или рудник, даже убить. Помещик становился царем и богом для своих крепостных и был волен распоряжаться их жизнью и смертью, как ему заблагорассудится. В то время как в странах Западной Европы крепостная зависимость давно превратилась в далекое воспоминание, в России рабство только-только получило законодательное оформление. Чтобы читатель мог вживе представить себе цивилизационный разрыв между Востоком и Западом, достаточно сказать, что законы, аналогичные отмене Юрьева дня, появились в Англии еще в XIV веке.

Торопливые и бестолковые реформы царя Петра требовали денег, а денег хронически не хватало. Небывалая в истории страны милитаризация, создание с нуля океанского флота, строительство в пожарном порядке заводов и фабрик, нелепые петровские прожекты, вроде сооружения Волго-Донского канала, были чудовищно затратными мероприятиями. Петр двинулся по испытанному пути усиления налогового бремени — с подданных стали драть семь шкур. Если жалованье государственных служащих при Федоре и Софье регулярно повышалось, то при Петре все происходило с точностью до наоборот. Царь Федор, как мы помним, четко расписал все налоги, существенно уменьшив многие из них, и даже ввел единый налог — так называемые «стрелецкие деньги и хлеб». При Петре же число позиций, подлежащих налогообложению, превысило все мыслимые пределы. По некоторым данным, за годы петровского правления прямые и косвенные налоги выросли минимум в пять с половиной раз, и это еще без учета огромной инфляции. Александр Бушков приводит 28 одних только новых налогов, введенных Петром. Перечислим некоторые из них:

«2. Сбор на рождение (родился ребенок — плати).

3. Сбор на похороны (помер близкий — плати).

4. Сбор на заключение брака. (…)

7. Налог на свечи.

8. Налог на владельца лошади.

9. Налог на конскую шкуру (сдох у тебя конь, ободрал ты его — плати).

10. Налог на конские хомуты.

11. Налог на упряжные дуги.

12. Налог на ношение бороды.

13. Отдельный налог на ношение усов. (…)

16. Налог на ульи (по всей России).

17. Сбор с покупки кровати.

18. Банный сбор (с каждой баньки). (…)

20. Трубный сбор (есть у тебя печь с трубой — плати).

21. Сбор с дров, купленных для собственного употребления. (…)

24. Налог на огурцы.

25. Налог на питьевую воду. (…)

28. Налог на покупку гробов».

Не правда ли, впечатляет? Так и хочется процитировать классика: «О сколько нам открытий чудных готовит просвещенья дух…» Неуемной фантазии и редкой изобретательности Петра Алексеевича может позавидовать любой романист. Но это пока еще цветочки. Помимо поборов с кроватей, конской упряжи и гробов, пышным цветом распустились так называемые «казенные монополии», когда государство по своему усмотрению устанавливало цены на те продукты, производство и распространение которых находились под его контролем. Перечень таких товаров был велик — смола, деготь, рыба, свиная щетина, ворвань, спиртное, табак, игральные карты и многое другое. Была в этом списке и соль, которую, по указу от 1705 года, стали продавать со стопроцентной надбавкой, в результате чего те, кому она оказывалась не по карману, болели и умирали. И, наконец, истинный шедевр налоговой политики Петра. Венец трудов, превыше всех наград, как сказал поэт. Мы имеем в виду подушную подать, которая пришла на смену традиционной схеме российского налогообложения «с каждого двора». Теперь платить должны были все поголовно — от грудных младенцев до глубоких стариков. Между прочим, эту драконовскую систему отменил только Александр III в 1887 году…

Разумеется, выколачивание из подданных всех этих бесчисленных поборов и податей потребовало от государства экстраординарных мер, которые не замедлили явиться. Кто прилежно изучал историю в средней школе, должен помнить о так называемой продразверстке в эпоху военного коммунизма. Крестьяне не желали отдавать зерно Советской республике за бесценок, поэтому его приходилось выбивать силой. За двести лет до большевиков точно такую же практику собирания налогов придумал первый российский император. По всей стране были расквартированы войска, содержание которых тяжким бременем ложилось на плечи местного населения, а специальный комиссар, выбираемый из дворян данной губернии, осуществлял сбор денежных средств. Понятно, что такая политика сразу же обернулась беспрерывными конфликтами между мужиками и солдатами, офицерами и местным начальством, штатскими и военными. Петровская армия хозяйничала с таким размахом, будто находилась в завоеванной стране. Еще раз процитируем Александра Бушкова: «В Костроме полковник Татаринов выгнал за город всех членов городского магистрата — то есть высшего органа городской гражданской администрации. В Коломне генерал Салтыков, будучи там проездом, „бил бургомистра смертным боем“. Другого коломенского бургомистра некий драгунский офицер в невеликих чинах велел своим солдатам высечь, что и было исполнено. В Пскове пьяные солдаты застрелили члена ратуши, а бургомистра били так, что он умер».

Стоит ли удивляться, что прямым следствием этого вопиющего беззакония стали бунты, восстания и повальное бегство крестьян? Слов нет, бунтовали и бегали и до Петра, но только при великом российском реформаторе побеги приобрели массовый характер. Бежали в Сибирь, на Юг, к черту на рога, даже в «басурманскую» Турцию — куда угодно, лишь бы подальше от антихриста на троне. Бежали без оглядки, сломя голову, бросая годами нажитое добро. Страна расползалась по швам. В Казанской губернии через два года налогового беспредела при очередной ревизии не досчитались 13 тысяч душ — народ как в воду канул. В докладной Верховному Тайному Совету в 1726 году Меншиков писал: «Мужикам бедным бывает страшен один въезд и проезд офицеров и солдат, комиссаров и прочих командиров; крестьянских пожитков в платеж податей недостает, и крестьяне не только скот и пожитки продают, но и детей закладывают, а иные и врозь бегут; командиры, часто переменяемые, такого разорения не чувствуют, никто из них ни о чем больше не думает, как только о том, чтобы взять у крестьянина последнее в подать и этим выслужиться». Когда в начале XX века П. Н. Милюков приступил к изучению петровских архивов, на свет божий вылезли ужасающие цифры: к 1710 году податное население (то есть все, кроме высшего духовенства, дворянства и купечества) сократилось на одну пятую. Безусловно, в эту пятую попадают в том числе и беглые, но все же, по самым осторожным оценкам, численность населения сократилась как минимум на пятнадцать процентов. Разве можно это назвать иначе, чем геноцид собственного народа?

А рожденные больным воображением царя безумные петровские проекты, заставляющие вспомнить о великих стройках социализма? Гигантоманию выдумали отнюдь не большевики — героические эпохи «бури и натиска» почти всегда бывают поражены родовым клеймом нелепых преобразований, наподобие пресловутого поворота северных рек. О канале между Волгой и Доном мы уже упоминали: его копали десять лет, а когда после провала Прутского похода Азов пришлось отдать туркам, строительство было заброшено. Сколько в эту дикую затею было вбухано ресурсов и денег — одному богу известно. Похожая история приключилась и с обводным каналом от Волхова к истоку Невы, который начали рыть в 1718 году. На очередной великой стройке века сложили головы семь тысяч подневольных рабочих, а два миллиона рублей казенных денег испарились неведомо куда. Работы пришлось свернуть, а достраивали канал уже при Анне Иоанновне, в 1732 году. А Петербург — любимое детище Петра, выросшее на топких невских берегах наперекор всем стихиям? Этот Парадиз, эту Северную Пальмиру, это восьмое чудо света, стоящее по колено в гнилой воде, строили десятки тысяч рабов, согнанных со всех концов России. Работали под конвоем, часто в кандалах, за миску баланды, и, само собой, мерли как мухи. Одних только пленных шведов погибло на этой стройке века около 40 тысяч. Конечно, со временем царский город на краю земли превратился в конфетку и стал визитной карточкой Российской империи, но когда задумываешься о цене — оторопь берет. Послушаем Алексея Толстого, как строилась русская Венеция: «Многие тысячи народа, со всех концов России — все языки, — трудились день и ночь над постройкой города. Наводнения смывали работу, опустошал ее пожар; голод и язва косили народ, и снова тянулись по топким дорогам, по лесным тропам партии каменщиков, дроворубов, бочкарей, кожемяк. Иных ковали в железо, чтобы не разбежались, иных засекали насмерть у верстовых столбов, у тиунской избы; пощады не знали конвоиры-драгуны, бритые, как коты, в заморских зеленых кафтанах». Между прочим, в целях скорейшего возведения города на Неве Петр запретил каменное домостроение по всей России — поступок для царя-реформатора весьма характерный…

Самое пикантное заключается в том, что Петр совершенно напрасно гнал лошадей. Если рассудить здраво, в северной столице не было ровным счетом никакой необходимости. На побережье Финского залива России была потребна крепость и морской порт, который позволял бы вести торговлю по Балтийскому морю в обход Архангельска. Этим условиям вполне отвечали и Ревель (Таллинн), и Рига, которые всего через год после Полтавской битвы, когда русские войска добились крупных успехов в Прибалтике, оказались в руках Петра. Оба эти города — уже готовые морские порты, а рижская гавань вдобавок на шесть недель дольше остается свободной ото льда по сравнению с петербургской.

Итак, подводя итоги, приходится признать: экономические реформы Петра пошли прахом и не дали стране решительно ничего, кроме разора, запустения и чудовищного казнокрадства. Но чем черт не шутит? Ведь каждому от бога свои способности даны. Быть может, экономика и финансы и не были никогда сильной стороной Петра? Так случается сплошь и рядом: кто любит арбуз, а кто — свиной хрящик. Как мы хорошо помним, юный царь с младых ногтей не шибко дружил с арифметикой, а гораздо больше тяготел к военным забавам с потешными, морским прогулкам под парусом и плотницкой работе на верфях. Саардамский плотник Петр Михайлов был выше всех похвал и всегда на своем месте. Что поделаешь: к сожалению, не дебет и кредит занимали все помыслы Петра, а бастионы, кронверки и куртины: а нарисуй-ка мне, Алешка, наприклад, такую фортецию… Быть может, на военном поприще успехи царя были не в пример основательнее?

Увы и ах, уважаемый читатель, с большим сожалением мы вынуждены признать, что даже в области столь любезного его сердцу военного строительства Петр Алексеевич умудрился наломать дров весьма изрядно. Спору нет, Северную войну он с грехом пополам выиграл, и русские даже умудрились занять Прибалтику. Великолепная и непобедимая Швеция униженно просила о мире. Казалось бы, самое время пропеть осанну русскому оружию. Но зададимся простым вопросом: что из себя представляла Швеция в первой четверти XVIII столетия? Блистательные победы несокрушимой шведской армии на полях Тридцатилетней войны остались в далеком прошлом. К началу Северной войны это была самая заурядная европейская армия, живущая воспоминаниями о былом величии и вдобавок ведомая отчаянным рубакой и политическим авантюристом. И все же начало войны сложилось для России крайне неудачно. В 1700 году под Нарвой дисциплинированные и хорошо обученные шведы опрокинули собранную с бора по сосенке русскую армию. Потеряв почти всю артиллерию, российские войска в беспорядке отступили. Карл XII, считая кампанию выигранной, начал военные действия против союзника Петра — саксонского курфюрста и польского короля Августа II.

Принудив Августа заключить мир и оставив Петра без союзников, Карл XII в 1707 году вновь обрушился на Россию. Плохо подготовленная кампания была заранее обречена на провал. Пока Карл воевал в Польше, Петр не сидел сложа руки. В 1701–1704 годах открылись четыре новых металлургических завода на Урале. Колокольная медь тоже пошла в дело — все для фронта, все для победы, как это спокон веку было принято на Руси. Когда реорганизованная русская армия встретилась в 1709 году со шведами под Полтавой, расклад сил был уже совсем иным. Карл XII не имел ни единого шанса на успех. Предельно измотанная и деморализованная, шведская армия насчитывала едва 30 тысяч человек (в сражении приняли участие не более 16 тысяч) при четырех орудиях. У Петра было 42 тысячи хорошо отдохнувших солдат и 72 пушки. Исход битвы был предрешен с самого начала: не получая в течение длительного времени ни провианта, ни подкреплений, ни боеприпасов, шведы просто физически не могли противостоять русским. Полтавское сражение продолжалось всего два часа. В. О. Ключевский написал о Полтаве так:

«Стыдно было бы проиграть Полтаву… русское войско, им (Петром. — Л. Ш.) созданное, уничтожило шведскую армию, то есть 30 тысяч отощавших, обносившихся, деморализованных шведов, которых затащил сюда 27-летний скандинавский бродяга». Тем более удивительно, что осторожный Петр, имея подавляющее преимущество в живой силе и артиллерии, не преминул подстраховаться в своем людоедском духе: в тылу русских войск были расположены специальные заградительные отряды, получившие от Петра приказ стрелять по своим, если те дрогнут и оставят занимаемые позиции.

Окрыленный таким необычайным успехом, Петр, по всей видимости, решил, что отныне он может все. И хотя Турция в ноябре 1709 года возобновила мирный договор с Россией, сие зыбкое равновесие победителя шведов устроить никак не могло. Пограничные конфликты на южных рубежах продолжали исправно тлеть, а тут вдобавок еще и крымские татары вторглись на территорию Правобережной Украины. А поскольку к тонкой дипломатической игре душа царя-реформатора явно не лежала, он предпочел разрубить запутанный гордиев узел одним ударом. Нахальную Оттоманскую Порту следовало примерно наказать: ее должна была постичь судьба незадачливых шведов, бесславно сгинувших под Полтавой. Эмиссары православных балканских народов только подлили масла в огонь: заверяя Москву в полной своей лояльности, они намеренно преувеличивали размах антитурецкого движения в своих странах.

Петр купился на эти посулы с потрохами. Он писал фельдмаршалу Шереметеву: «Господари пишут, что как скоро наши войска вступят в их земли, то они сейчас же с ними соединятся и весь свой многочисленный народ побудят к восстанию против турок: на что глядя и сербы (от которых мы такое же прошение и обещание имеем), также болгары и другие христианские народы встанут против турок, и одни присоединятся к нашим войскам, а другие поднимут восстание внутри турецких областей; в таких обстоятельствах визирь не посмеет перейти за Дунай, бо́льшая часть его войска разбежится, а может быть, и бунт поднимут». Неуемный Петр был настолько наивен, что даже разослал специальные манифесты с призывом поднять восстание против турецкого ига…

Петровская затея окончилась форменным пшиком. Когда в июне 1711 года русские войска вступили в Молдавию, неожиданно выяснилось, что многотысячные отряды повстанцев канули неведомо куда: господарь Кантемир смог предоставить в распоряжение русского царя всего лишь немногочисленную кучку придворных. С валашским господарем Бранкованом получилось и вовсе худо: он не только не засвидетельствовал почтение старшему брату, но предпочел остаться на стороне турок и даже приложил все усилия, чтобы помешать сербам соединиться с русским войском. Мучительно страдая от сильной жары и испытывая недостаток в продовольствии, русская армия встретилась в первых числах июля 1711 года с турецкими войсками на берегу реки Прут. Соотношение сил говорило само за себя: против 38 тысяч русских было почти 200 тысяч турок, поэтому ни о каком сопротивлении не могло быть и речи. Сидя в осажденном лагере, Петр отправил к великому визирю своего посла, П. П. Шафирова, с наказом добиваться мира любой ценой. Ситуация и в самом деле была аховая. Если турки вдруг упрутся, предполагалось не только отдать все завоеванные на юге земли, но и вернуть шведам Прибалтику, кроме Петербурга (Турция и Швеция были связаны союзным договором), а также отдать Псков с прилегающими землями. Одним словом, было велено соглашаться на все.

Надо сказать, что Петру еще крупно повезло. Визирь не стал вмешиваться в русско-шведские дела, но и без того России пришлось несладко. По условиям мирного договора от 12 июля 1711 года Россия обязывалась вернуть Турции Азов, срыть все свои крепости на южных рубежах, вернуть Таганрог, ликвидировать флот на Черном море, не вмешиваться в дальнейшем в польские дела, а также отказаться от содержания посольства в Стамбуле, что по меркам того времени было чувствительным унижением российской дипломатии. Остается добавить, что в Прутском походе русская армия потеряла свыше 27 тысяч человек, причем только около пяти тысяч погибли на поле брани — остальные умерли от болезней, жажды и голода. Однако сие обстоятельство не помешало вернуться в Петербург русскому царю триумфатором. Дело было подано так, что будто бы Турция подписала акт о полной и безоговорочной капитуляции. Что и говорить, Петр всегда умел делать хорошую мину при плохой игре… В заключение отметим, что военная реформа Петра I, как, впрочем, и другие его реформы, состоялась в основном на бумаге. Так называемые «полки нового строя» в вооруженных силах Российской империи отнюдь не преобладали. Предоставим слово Александру Бушкову: «…в главных военных походах Петра значительную часть армии составляли все же не „полки нового строя“, а те самые стрельцы, которые считаются „отмененными и распущенными“ еще в самом начале XVIII века. К 1708 г. в строю еще было 14 старых стрелецких полков, а многие из тех, что именовались „солдатскими“, на деле опять-таки были старыми стрелецкими…»

Да в конце-то концов, гори она огнем эта пехота с кавалерией и артиллерией вместе! Стрельцы, не стрельцы — кому какая разница? Только ленивый не знает, что Петр был человеком, которого позвало море. Вон и исторический ботик до сих пор болтается на Неве… Флот, флот и еще раз флот — вот где следует искать грядущее величие земли Русской. Будем прирастать океанами и морями, а иначе для чего рубили окно на Балтике? Знаменитым петровским флотом нам сызмальства прожужжали уши. Кто же спорит — было дело. И построили, и на воду спустили, и даже шведам всыпали хорошенько под Гангутом в июле 1714 года. Так и пишут в учебниках: «Но и русский флот имел уже немалое число кораблей, особенно галер». Для справки: галеры — это парусно-гребные суда, рассчитанные исключительно на каботажное (вблизи берегов) плавание. В XVIII столетии они были позавчерашним днем судостроения. Многие отечественные историки склонны неправомерно преувеличивать таланты царя Петра, между тем как его естественно-научная подготовка, вне всякого сомнения, оставляла желать лучшего. Сколько-нибудь приличного образования молодой царь, как мы помним, так и не получил. И хотя неизбежные пробелы могли отчасти искупаться его природной сообразительностью, в таких тонких материях, как морское дело, Петр откровенно плавал. Слов нет, саардамский плотник Петр Михайлов многому научился у дружественных голландцев, но стажировка на верфях ни в коем случае не может заменить фундаментальных познаний. Это скольжение по верхам как в капле воды отразилось в строжайшем петровском указе относительно поморских судов. Как человек увлекающийся и при этом не очень грамотный, Петр нередко переносил выученное на чужую почву совершенно механически. Обводы поморских кочей показались царю неуклюжими, и он повелел строить корабли на «голландский манер». Но поморские суда предназначались для плавания во льдах северных морей, и форма их корпуса явилась отнюдь не «с потолка», а была обкатана столетиями высокоширотных навигаций. Между прочим, прославленный нансеновский «Фрам», безукоризненно показавший себя в полярных плаваниях, воспроизводил конструктивные особенности старинных судов в полной мере. А вот склонный к поверхностным сопоставлениям Петр совершенно упустил из виду, что голландские корабли, столь любезные его сердцу, бороздили в основном тропические моря…

Петровский флот был призван решать сиюминутные задачи, поэтому историки совершенно напрасно упрекают его преемников в том, что они якобы пустили отечественное судостроение на самотек. Сметанные «на живую нитку», петровские корабли успели сгнить гораздо раньше, поэтому версия саботажа или масонского заговора не выдерживает никакой критики. Ларчик открывается предельно просто: до времен Екатерины II у России просто не было масштабных стратегических задач, требовавших океанского флота, а как только такие задачи возникли, немедленно явился и флот. И даже адмирала специально выращивать не пришлось — Федор Федорович Ушаков был уже тут как тут.

При Петре же флот не просто переживал не самые лучшие времена, а откровенно хирел. Вот, например, донесение адмирала Девьера из Копенгагена, датированное 1716 годом (уже после Гангута): «Здесь мы нажили такую славу, что в тысячу лет не угаснет. Из сенявинской команды умерло около 150 человек, и многих из них бросили в воду в канал, а ныне уже покойников 12 принесло ко дворам, и народ здешний о том жалуется, и министры некоторые мне говорили, и хотят послать к королю». У другого царского адмирала, англичанина Паддона, в 1717 году в течение месяца из-за гнилого продовольствия из 500 новобранцев умерло 222 матроса. И хотя Паддон слыл большим гуманистом (что на флотах той эпохи было большой редкостью), он не мог не отметить, что остальные «почитай, помрут с голоду, обретаются в таком бедном состоянии от лишения одежды, что, опасаются, вскоре помрут».

Итак, мы вынуждены констатировать, что на военном поприще Петр Алексеевич тоже не сильно преуспел. А как у него складывались отношения с религией, являющейся становым хребтом всех традиционных обществ? Увы, даже здесь Петр предпочитал рубить сплеча. Царь повелел, что по примеру всех христианских народов лета отныне следует считать не от сотворения мира, а от Рождества Христова, поэтому новый 1700 год должен начинаться не с первого сентября, как это было принято раньше, а с «первого генваря». Разумеется, Петр не мог удовлетвориться голым указом — праздник должен был всколыхнуть всю Россию. Сама по себе реформа календаря, вполне к этому времени назревшая, едва ли могла встретить сколько-нибудь серьезное противодействие даже со стороны церковных иерархов: будучи людьми неглупыми и прагматичными, они не могли не понимать, что их власть на глазах усыхает. Но неуемному Петру простой лояльности было мало — великая забава должна закружить всех. Если уж рубить — так под самый корень: не для того ли создавался кощунственный Всешутейший и всепьянейший собор? Послушаем Алексея Толстого: «Царь с ближними и князем-папой, старым беспутником Никитой Зотовым, со всешутейшими архиепископами, — в архидьяконской ризе с кошачьими хвостами, — объезжал знатные дома. Пьяные и сытые по горло, — все равно налетали, как саранча, — не столько ели, сколько раскидывали, орали духовные песни, мочились под столы. Напаивали хозяев до изумления и — айда дальше. Чтобы назавтра не съезжаться из разных мест, ночевали вповалку тут же, на чьем-нибудь дворе. Москву обходили с веселием из конца в конец, поздравляли с пришествием нового года и столетнего века».

Стоит ли удивляться, что посадские люди, тихие, богобоязненные и воспитанные в совершенно других традициях, смертельно страшились высунуться со двора? Так что забавник на троне по праву заслужил все свои прозвища: в народе про царя говорили, что он подкидыш, враг народа, оморок мирской, антихрист и бог знает что еще. Если бы Петр ограничился шутейными потехами, дело, быть может, удалось бы спустить на тормозах. Но это было не в правилах царя-реформатора — «в моем государстве нет первых и вторых — есть я и все остальные». Русская Православная Церковь, и до того изрядно придавленная самодержавной властью, была окончательно взята к ногтю и потеряла остатки самостоятельности. По указу от 1705 года, архиереи, принимая кафедру, клялись и божились, что «ни сами не будут, ни другим не допустят строить церквей свыше потребы прихожан». Излишне говорить, что необходимый минимум устанавливался самим Петром. Царь подробнейшим образом расписал штаты священников и монастырских служащих, сверх которых строго-настрого воспрещалось рукополагать священников и постригать монахов. Запретив монахам держать в кельях перья и чернила и писать что бы то ни было (во избежание крамолы), Петр озаботился развитием ремесел: «А добро бы в монастырях завести художества, например дело столярное». Церковная реформа постепенно набирала обороты. Решительно ликвидировав патриаршество, Петр, как рассказывают, в ответ на просьбу архиереев дать им нового патриарха бросил на стол кортик и, хватив пудовым кулачищем по столу, рыкнул: «Вот вам патриарх!» А в январе 1721 года открылся Святейший Синод — насквозь бюрократическое и откровенно светское учреждение, призванное отныне заниматься церковными делами, после чего церковь автоматически превратилась в заурядный придаток государственной машины и стала стремительно терять свой авторитет в народе.

Обращение Петра с церковными иерархами (о всешутейших забавах царя мы вообще умолчим) почти не оставляет сомнений в том, что первый российский император был человеком неверующим. Косвенным аргументом в пользу этой точки зрения может послужить его поведение в Англии, когда на словах продекларировав свою приверженность православию, Петр запросто принял причастие по англиканскому образцу. Откровенно говоря, автор этих строк не считает атеизм Петра большим грехом — более всего его изумляет петровская непоследовательность. Играя на руку столь неуважаемой им православной церкви, царь преследовал старообрядцев куда более жестоко, чем, например, его отец Алексей Михайлович. При Петре с них стали брать особый двойной налог, а знаменитую бородовую бляху предписывалось постоянно носить на груди (по периметру шла надпись «Борода лишняя тягота»). А чуть позже всем старообрядцам было приказано носить на спине специальные желтые лоскуты — вам это ничего не напоминает, уважаемый читатель?

Учитывая религиозную индифферентность Петра, было бы естественно предположить, что он не станет ввязываться в конфессиональные дрязги. Но события повернулись по-другому: Петр объявил войну староверам не на жизнь, а на смерть. По всей видимости, причины царской нетерпимости коренились отнюдь не в особенностях вероисповедания, которые Петру были по большому счету до лампочки. Дело заключалось в другом: старообрядцы являлись весомой политической силой, на дух не приемлющей петровских преобразований. Если бы на месте Петра находился разумный и взвешенный политик, он непременно постарался бы найти точки соприкосновения с оппозицией. Но не таков был Петр — «держать и не пущать» были альфой и омегой его внутренней политики. Кто не с нами, тот против нас… В результате трудолюбивые и грамотные старообрядцы побежали из России, что не лучшим образом отразилось на экономическом состоянии страны, и без того дышащей на ладан.

Давайте оставим в покое высокие материи. Богу отдадим богово, а кесарю, как это водится, оставим кесарево. Беда в том, что даже в кесарских устремлениях Петра без труда обнаруживается откровенный шизофренический подтекст. Царь вникал во все. Иные из его указов достойны пера какого-нибудь заштатного полицмейстера. Например, жителям Петербурга строжайшим царским распоряжением запрещалось «ездить на невзнузданных лошадях и выпускать со дворов без пастухов коров, коз, свиней и других животных». Мелочная петровская регламентация способна поразить самое богатое воображение. Процитируем Александра Бушкова: «Предписывалось ткать холсты только определенной ширины, под страхом каторги запрещалось выделывать кожу для обуви дегтем, употребляя для этого ворвань (не иначе, сие мудрое распоряжение было продиктовано казенными монополиями, взявшими под свое крыло основательный перечень товаров первой необходимости. — Л. Ш.), жать было приказано не серпами, а „малыми косами с граблями“, уничтожить окошки для выливания воды в бортах судов, заменив их помпами; жителям Петербурга запретили пользоваться гребными лодками и предписали обзавестись парусными (причем до мельчайших подробностей указывалось, как их красить и чинить). Печи предписывалось ставить не на полу, а на фундаментах, потолки непременно обмазывать глиной, крыши крыть не досками, а черепицей, дерном или дранкой, могилы для умерших устраивать по единому утвержденному образцу, живым обязательно ходить в церковь по праздникам и воскресеньям, а священникам — „во время литургии упражняться в богомыслии“». И после этого мы осмеливаемся ставить лыко в строку Михаилу Евграфовичу Салтыкову (который Щедрин)? О каком гротеске здесь можно вести речь? Самое что ни на есть физиологическое бытописательство…

Религия, военное дело, экономика, Северная Пальмира, задыхающаяся в гнилых испарениях финских болот… Да разве об этом следует говорить в первую очередь? «Начало славных дней Петра мрачили мятежи и казни». Разве не он настежь распахнул окошко, и живительный сквозняк, повеявший с благословенного Запада, выдул без остатка затхлый воздух Московского царства из приземистых теремов? Разве не царь Петр, не щадя живота своего, попытался привить к российскому дичку пышную розу западноевропейской культуры? Ведь он же хотел как лучше — рубя головы, рукосуйничая и обривая упрямых бояр, он всемерно смотрел в будущее. Разве его вина, что получилось как всегда? Разберемся.

Прежде всего: никакой такой особенной «культуры» Петр из Европы не привез. Да он и не ставил перед собой такой задачи — все петровские заимствования носили сугубо технологический характер. Побольше пушек, побольше кораблей, побольше современных ружей и гранат, побольше иностранных специалистов, разбирающихся в тех же пушках, гранатах и кораблях… Внешние приметы цивилизации, вроде голландского платья, поголовного брадобрития или табакокурения, были только фоном военно-технического перевооружения российского государства. Все петровские нововведения были подобны легчайшей ряби на поверхности неподвижных российских вод; глубины народной жизни остались непотревоженными. Для чего попусту ломать копья? Французский куртуазный роман аббата Талемана — «Езда в остров любви» — увидел свет в русском переводе только в 1760 году. Это было первое переводное художественное произведение — при Петре переводились исключительно учебники по артиллерийскому и морскому делу.

Заграничная учеба «птенцов гнезда Петрова», столько раз опоэтизированная в отечественных романах и кинофильмах, — вообще предмет отдельного разговора. Например, посланный учиться за рубеж В. В. Головин вспоминал об этом так: «Был нам всем смотр, а смотрел сам его царское величество и изволил определить нас по разбору на трое: первые, которые летами постарше — в службу в солдаты, средние — за море, в Голландию, для морской навигационной науки, а самых малолетних — в город Ревель, в науку». Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы оценить продуктивность такого, с позволения сказать, педагогического эксперимента. Между прочим, посланные учиться в Испанию не знали ни слова по-испански — российским педагогам петровского призыва как-то не приходило в голову, что в чужих странах разговаривают на другом языке. Да и в самом деле непонятно — оказывается, эти проклятые кафолики не разумеют по-русски. Логика негра Джима из популярного романа Марка Твена: почему этот убогий француз, если уж ему так приспичило, не может поговорить со мной по-человечески? О том, что вынесли русские школяры из лекций своих испанских учителей, история умалчивает.

Помимо всего прочего, денег на содержание ученикам не высылали годами. Русские студиозусы во Франции, стремясь поправить свое пошатнувшееся финансовое положение, пожелали «запродаться в холопы», не ведая, разумеется, ни сном ни духом о том, что подобная практика в прекрасной Франции отсутствует. А другой школяр, изрядно перебрав горячительного (на водку, видимо, еще оставалось), открыл огонь из пищали и ненароком застрелил законопослушного французского гражданина. Но и в родных палестинах учиться было тоже не сахар. Наверняка многие из наших читателей слышали о знаменитой Навигацкой школе, в задачи которой входила подготовка юных мореплавателей. Так вот, в 1711 году все ее ученики попросту разбежались, чтобы элементарно не помереть с голоду. Еще раз обратимся к Александру Бушкову: «Три года спустя из той же школы доносили наверх, что ученики, пять месяцев не получая денег, „не только проели кафтаны, но и босиком ходят, прося милостыню у окон“». Чиновник адмиралтейской конторы так и написал генерал-адмиралу Апраксину: «Ежели школе быть, то потребны на содержание ее деньги, а буде деньги даваться не будут, то истинно лучше распустить, понеже от нищенства и глада являются от школяров многие плутости». Как в воду глядел чиновник — являются и будут являться. И неужели генерал-адмиралу было невдомек, что на содержание учебного заведения следует выделять деньги?

Славяно-греко-латинская академия, открытая трудами Федора и Софьи, при Петре совершенно захирела, превратившись в своеобразный оплот православной державности. Основной ее целью сделалось выявление и преследование инакомыслящих. За академией закрепили монопольное право на обучение иностранным языкам. Всякому, захотевшему частным образом нанять учителя греческого, латинского или польского языка, следовало предварительно заручиться поддержкой академии. Отступникам грозила конфискация имущества. Более того — только окончившим полный академический курс дозволялось держать у себя книги на иностранных языках и дискутировать на религиозные темы. Не внявшие и провинившиеся рисковали не только имуществом, но и жизнью.

Пришла пора подвести итоги. Иному читателю наша оценка более чем тридцатилетнего царствования Петра I может показаться излишне резкой и даже несправедливой. Но если мы немного и перегнули палку, нарисованная нами картина все равно неизмеримо ближе к реальности, чем иконописный благостный портрет выдающегося реформатора и законодателя, предлагаемый учебниками отечественной истории. Кто спорит, Россия на рубеже XVII–XVIII веков настоятельно нуждалась в модернизации общественной жизни и государственного устройства. Реформы давным-давно назрели. Но необходимо раз и навсегда усвоить, что известная формула «цель оправдывает средства» непременно оборачивается своей жутковатой изнанкой и почти обязательно заводит страну в непроходимый тупик. В меру своих скромных сил мы постарались показать, что допетровская Россия развивалась вполне динамично, с разумной ориентацией на Запад, и не было ровным счетом никакой надобности ломать страну через колено. Ведь совсем не случайно петровские преобразования вызвали такое бешеное сопротивление в народе, в отличие от осторожных реформ Алексея Михайловича и царя Федора. Россия буквально не вылезала из непрерывной череды бунтов и восстаний, подавляемых правительственными войсками с исключительной жестокостью. Кроме знаменитого стрелецкого бунта 1698 года стране довелось пережить Астраханское восстание 1705–1706 годов, Булавинское восстание на Дону 1707–1709 годов, Башкирское восстание 1705–1711 годов и несколько других, менее значительных, вооруженных выступлений.

Последующая судьба реформ Петра Великого тоже весьма незавидна. Василий Осипович Ключевский совершенно справедливо отмечал, что промышленность после Петра не сделала заметных успехов, внешняя торговля как была, так и осталась пассивной, в руках иноземцев, а внутренняя падала, подрываемая нелепым способом взыскания недоимок. Армия, призванная стоять на страже внешней безопасности, всем фронтом повернулась внутрь страны и стала видеть свою основную задачу в сборе податей и борьбе с крестьянскими побегами и волнениями. Городское население, по данным как первой, так и второй ревизий, застыло на величине три процента от всего податного населения страны. Одним словом, хвастаться особенно нечем. Между прочим, упомянутый В. О. Ключевский, признавая прогрессивный характер петровских реформ, резко отрицательно относился к методам их проведения. В научном архиве Академии наук сохранились неопубликованные работы Ключевского, в которых оценка петровских преобразований предельно резка. Есть среди них совершенно замечательная статья под названием «Значение Петра I», не так давно опубликованная. Дабы остудить неумеренный пыл петровских апологетов, нам представляется уместным закончить эту главу обширной цитатой из Василия Осиповича.

«Во-первых, реформа Петра вся пошла на пользу только государству в самом узком смысле правительства… Кулаком и палкой она вылепила из русского дворянства класс, который, питаясь крепостной народной кровью, являл некое подобие свободомыслящей европейской интеллигенции. Она расплодила комариный рой чиновничества, всех этих президентов, асессоров, рентмейстеров… комиссаров, профосов… которые облепили русского человека… Наконец, мотовскими ссудами из палочных сборов с полуголого и полуголодного плательщика она выкормила десятка полтора крупных капиталистов, фабрикантов и заводчиков, ставивших в казну по воровским подрядным ценам пушки, ружья, солдатское сукно, парусинное полотно и образовавших первые кадры русской плутократии.

Как венец преобразовательной деятельности, Петр заложил фундамент русского государственного устройства, начал новое и трудное дело создания основных законов русского государства, издав в 1722 году первый основной закон о престолонаследии, отменявший всякий порядок престолонаследия, уничтожавший самую возможность каких-либо основных законов, … бросавший судьбу… народа на произвол случая, в шальные руки лица, так или сяк вскарабкавшегося на терпеливый русский престол.

Во-вторых, реформа Петра ничего не дала народу… Из-под петровского молота он вышел таким же невежественным и вялым, каким был прежде, только значительно беднее и разбитее прежнего. Коренные области государства, наиболее… устоявшиеся экономически, стали малолюдными от бесконечных рекрутских наборов, от нарядов на постройку и утрамбовку человеческими костями трясинного петербургского болота и от массовых побегов…»

Далее В. О. Ключевский пишет о чудовищной коррупции, о промышленном подъеме, хилые плоды которого оказались поглощенными «бездонной пропастью казны», и о полнейшем равнодушии власти к голосу своих подданных.

«Ленивая, распущенная дочь Петра (имеется в виду Елизавета Петровна. — Л. Ш.)… чувствовала себя прочнее на престоле, чем ее дед, царь Алексей М(ихайлович) с самодержавной шапкой в руках смиренно умолявший своих мятежных верноподданных о снисхождении к ошибкам правителей».

И наконец, резюме Василия Осиповича:

«До Петра В(еликого) Московское царство было слабосильной полуазиатской державой, державшейся за слабосильный народ (неоправданно резкая оценка. — Л. Ш.); после Петра оно стало могущественной европейской империей, покоившейся на обнищавшем, безгласном, порабощенном народе».

Петр Простоватый

Прозвище «Простоватый» носил один из французских королей, но с куда большими основаниями его можно отнести к императору Петру III, внуку Петра Великого и мужу Екатерины II. Быть может, его даже следовало бы назвать простодырым — есть в русском языке такое грубоватое словцо, обозначающее человека непрактичного, житейски негибкого и немного наивного. При этом интеллектуальные и моральные качества фигуранта могут не вызывать никаких нареканий. Ваш покорный слуга в школьные годы однажды удостоился подобной аттестации за прямоту и редкое простодушие, граничащее с житейским идиотизмом, причем учительница, что характерно, не вкладывала в эту характеристику оскорбительного оттенка.

Петру III очень не повезло в отечественной историографии. Пожалуй, ни на одного российского самодержца не возвели столько несправедливых обвинений. И современники, и потомки отзывались о нем крайне нелестно, изощряясь кто во что горазд. Чего ему только не ставили в вину! Говорили, что он предал интересы России, что хочет извести веру православную и обрить попов на манер лютеран, что терпеть не может все русское, что он запойный пьяница, полнейшее ничтожество и чуть ли не слабоумен. Каноническая версия охотно подхватила эти расхожие басни, и неприглядный портрет императора Петра Федоровича был готов: русофоб, алкоголик, моральный урод и законченный бездельник на троне. Между тем этот «слабоумный алкоголик» за полгода своего царствования упразднил жуткую Тайную канцелярию (а Екатерина, придя к власти, возродила сие милое учреждение под названием Тайной экспедиции), объявил свободу вероисповедания (Екатерина отменила этот указ), перестал преследовать старообрядцев (при Екатерине гонения на них возобновились с прежней силой), разрешил дворянам беспрепятственно выезжать за границу (после смерти Петра «железный занавес» был опущен вновь) и издал указ об освобождении всех монастырских крепостных. Между прочим, знаменитый закон «О вольности дворянской», приписываемый Екатерине II, тоже дело рук Петра. И это еще далеко не полный перечень деяний Петра Федоровича. Вопрос о том, каким образом «прусский солдафон» и «тупица из тупиц» умудрился успеть так много за столь короткий срок, официальная история предпочитает оставлять без ответа.

Поэтому, на наш взгляд, необходимо беспристрастно разобраться в непростых обстоятельствах недолгого царствования Петра III. Иногда приходится слышать, что Петр Федорович не имел ровным счетом никакого отношения к своим указам и распоряжениям, а просто-напросто визировал законопроекты, ложившиеся на его стол стараниями ближайшего окружения, вроде Воронцовых и Шуваловых, которые, спасая лицо государя и свое собственное положение, хотели царскими милостями упрочить популярность императора. Это мнение разделял даже такой выдающийся российский историк, как В. О. Ключевский. Сразу же следует сказать, что подобная точка зрения не выдерживает самой элементарной критики хотя бы уже потому, что после смерти Петра все советчики разом провалились в небытие, а Екатерина проводила в жизнь многое из намеченного Петром, присвоив себе, разумеется, авторство. Ближний круг моментально оказался в тени и уже не дерзал указывать государыне императрице. Мы уже не говорим о том, что сохранилось достаточно документов, однозначно свидетельствующих, что не кто иной, как Петр Федорович собственной персоной, принимал важнейшие решения по переустройству государственной жизни России.

Вообще-то ушаты черной краски, от души выплеснутые на Петра, не должны нас особенно удивлять. Это старая добрая российская традиция, идущая едва ли не от Рюрика: смешать с дерьмом любые мало-мальски значимые достижения своих предшественников. Впрочем, судите сами: Елизавета Петровна не нашла ни единого доброго слова для десятилетнего правления Анны Иоанновны, Петр III стал искоренять все елизаветинское, Екатерина II вымазала грязью с головы до ног супруга, убитого по ее же приказу, Павел пустил побоку екатерининские реформы, а Александр, в начале XIX века, разделал под орех Павла. Историю переписывали столько раз и с таким упоением, что разобраться, где черное, а где белое, зачастую весьма нелегко. Поэтому апелляция к мнению современников настоятельно требует критической проверки буквально на каждом шагу.

Тот же В. О. Ключевский, ссылаясь на Екатерину и Андрея Болотова, отставного офицера, ученого и писателя, повествует о неприглядном поведении Петра как о безусловном и надежно установленном факте. Побудительные мотивы Екатерины в данном случае предельно ясны, поскольку она является автором и вдохновителем дворцового переворота, отрешившего Петра III от власти. Спрашивается, с какой такой стати эта неглупая и практичная женщина будет расписывать достоинства своего нелюбимого супруга? Княгиня Дашкова — сподвижница Екатерины по перевороту и вдобавок крестная дочь Петра III (ее родная сестра, Елизавета Воронцова, была петровской любовницей, чего княгиня решительно не одобряла, так что личные мотивы и здесь налицо). Что же касается Андрея Болотова, то он был хорошим приятелем Григория Орлова, фаворита Екатерины II, принявшего самое непосредственное участие в устранении Петра. Скажите на милость, уважаемые читатели, разве можно при таком раскладе рассчитывать на честные мемуары? А между тем воспоминания этой троицы лежат в основе легенды о «скудоумном ничтожестве» и «прусском холуе». Современные историки, подхватывая эту версию, напрочь забывают о других свидетельствах. А поскольку сплошь и рядом свидетельствуют люди далеко не последние, невольно закрадывается впечатление, что делается сие совершенно сознательно. К счастью, сохранились и другие оценки, прямо противоположные. Например, весьма высоко оценивали деятельность Петра III такие видные представители российской культуры, как историк В. Н. Татищев и М. В. Ломоносов, а Н. М. Карамзин в 1797 году и вовсе заявлял прямее некуда: «Обманутая Европа все это время судила об этом государе со слов его смертельных врагов или их подлых сторонников…» И даже придворный поэт Гаврила Романович Державин, певший впоследствии государыне императрице высокопарные оды, назвал ликвидацию Петром кошмарной Тайной канцелярии «монументом милосердия».

Невольные проговоры недоброжелателей, между прочим, тоже весьма симптоматичны. Например, Екатерина II в своих «Записках» с очаровательной дамской непосредственностью и полнейшим пренебрежением к логике одновременно упрекает мужа в «неспособности исполнять супружеский долг» и амурах с Елизаветой Воронцовой (отметим на всякий случай, что упрекнуть в этом Петра как-то рука не поднимается, потому что Екатерина давно ему изменяла направо и налево). А княгиня Дашкова, желая подчеркнуть недалекость императора, вспоминает, как однажды Петр обратился к ней со следующими словами: «Дочь моя, помните, что благоразумнее и безопаснее иметь дело с такими простаками, как мы, чем с великими умами, которые, выжав весь сок из лимона, выбрасывают его вон». Нам представляется, что Петр шутил, а вот слова его оказались и в самом деле пророческими: прошло не так уж много времени, как тетки разругались вдрызг, и вчерашней сподвижнице без обиняков указали на дверь.

Надо сказать, что XVIII столетие русской истории — это вообще бабий век в полный рост. Две Анны, две Екатерины и одна Елизавета, окруженные сонмом фаворитов и прихлебателей всех мастей. Граф А. К. Толстой в своей ядовитой «Истории государства Российского от Гостомысла до Тимашева» сказал об этом очень точно:

Тут кротко или строго

Царило много лиц,

Царей не слишком много,

А более цариц.

Бирон царил при Анне;

Он сущий был жандарм,

Сидели мы как в ванне

При нем, da? Gott erbarm![1]

Веселая царица

Была Елисавет:

Поет и веселится,

Порядка только нет.

Что же касается екатерининского царствования, то ближайшие потомки не испытывали по этому поводу ровным счетом никаких иллюзий. Достаточно вспомнить А. С. Пушкина: «Со временем история оценит ее влияние на нравы, откроет жестокую деятельность ее деспотизма под личиной кротости и терпимости, народ, угнетенный наместниками, казну, расхищенную любовниками, покажет важные ошибки ее политической экономии, ничтожность в законодательстве, отвратительное фиглярство в сношениях с философами ее столетия — и тогда голос обольщенного Вольтера не избавит ее славной памяти от проклятия России». Золотые слова, и лучше, пожалуй, не скажешь. Алексей Константинович Толстой государыню императрицу Екатерину Великую тоже не пощадил. Ее неуклюжий флирт с западными интеллектуалами он прокомментировал весьма язвительно:

«Madame, при вас на диво

Порядок расцветет, —

Писали ей учтиво

Вольтер и Дидерот, —

Лишь надобно народу,

Которому вы мать,

Скорее дать свободу,

Скорей свободу дать».

«Messieurs, — им возразила

Она, — vous me comblez»,[2]

— И тотчас прикрепила

Украинцев к земле.

Так что давайте лучше не будем обольщаться сомнительными талантами матушки императрицы, а обратимся к претензиям, которые ставят в строку Петру Федоровичу. Упрек номер первый звучит приблизительно следующим образом: выросший в Германии наследник ни в грош не ставил русские национальные интересы, за здорово живешь отдал Фридриху II Восточную Пруссию и вдобавок попытался втравить Россию в войну с Данией из-за своего родного Шлезвиг-Гольштейнского герцогства. Начнем с самого начала и разберемся первым делом в происхождении Петра Федоровича. Будущий российский император был внуком Петра I (сыном старшей сестры той самой царицы Елизаветы, которая веселье ценила превыше всего) и одновременно внуком сестры шведского короля Карла XII. Тем самым хозяин маленького герцогства мог сразу претендовать на два престола — шведский и российский. Поначалу чаша весов вроде бы склонялась в пользу Швеции, но бойкая Елисавет сумела переманить племянника в Петербург, где герцог Карл Петр Ульрих нечувствительно преобразился в великого князя Петра Федоровича и был вынужден изучать русский язык и долбить православный катехизис. В Россию он приехал 14-летним и довольно скоро был обвенчан с принцессой Софьей Августой Ангальт-Цербстской, будущей Екатериной II, происходившей из мелкого княжеского дома северо-западной Германии.

А теперь поговорим чуть более подробно о германофильстве Петра. Слов нет, Фридриха II он и в самом деле оценивал очень высоко (да и почему бы не уважать одного из самых блестящих полководцев XVIII века), но вот земные поклоны перед портретом прусского императора целиком и полностью находятся на совести Андрея Болотова. Он писал об этом так: «Самому мне происшествия сего не доводилось видеть, а говорили только тогда все о том». Не правда ли, до боли знакомая формула? «Романа Бориса Пастернака я не читал, однако считаю своим долгом заявить…»

Успехи России в Семилетней войне 1756–1763 годов бесспорны. Одержав ряд блистательных побед и разгромив пруссаков наголову, русская армия в 1760 году заняла Берлин. Но в 1761 году на российский престол вступил Петр III и развернул курс внешней политики России на сто восемьдесят градусов. Отечественные учебники скорбно констатируют: «Он заключил мир и военный союз с Пруссией и приказал действующей армии немедленно покинуть Восточную Пруссию». Более того, замирившись с Фридрихом, Петр III предложил последнему совместно выступить против Дании, отторгнувшей часть шлезвиг-гольштейнских владений Петра. «Всемирная история» меланхолически резюмирует: «Так одним росчерком пера Петр III свел на нет блестящие успехи русской армии; он намеревался, сверх того, подчинить внешнюю политику России интересам Гогенцоллернов». Пассаж насчет Гогенцоллернов оставляем целиком и полностью на совести редакционной коллегии десятитомника, а вот о мирном договоре с Фридрихом придется сказать несколько слов.

Прежде всего: что Россия намеревалась извлечь из бестолковой войны с Пруссией? Историкам хорошо известно, что это было противостояние двух коалиций: Австрии, Франции, России, Испании, Саксонии и Швеции, с одной стороны, и Пруссии, Великобритании (в унии с Ганновером) и Португалии — с другой. А конфликт как таковой был вызван банальным обострением англо-французских отношений в борьбе за колониальные владения. В связи с этим вполне резонно спросить — а при чем здесь вообще Россия? Нужно ли ей соваться в эту невразумительную бучу, для того чтобы отстаивать непонятно чьи интересы? Между прочим, императрица Елизавета Петровна отнюдь не случайно очень долго противилась объявлению войны, но ее буквально вынудило к этому придворное окружение. Идея мирного договора с Пруссией опять же принадлежала вовсе не Петру. Спохватившаяся Елизавета поручила канцлеру Воронцову подготовить почву для мирных переговоров и даже, если это будет необходимо, поступиться Восточной Пруссией. Так что Петр Федорович всего-навсего продолжал политику своей тетки.

И наконец, самый пикантный момент. Сменившая Петра на троне Екатерина даже не помышляла о продолжении войны. С Фридрихом был заключен новый союзный договор, ряд статей которого Екатерина хладнокровно позаимствовала из договора Петра. И почему-то никто не посмел ее на этом основании упрекнуть в русофобии или предательстве интересов России. А вот о Шлезвиг-Гольштейне непременно следует сказать несколько слов. Сегодня, конечно же, трудно судить, какими мотивами руководствовался Петр Федорович, рассчитывая с помощью Фридриха отвоевать у Дании родное герцогство. Но чем бы ни было продиктовано решение Петра, назвать его откровенной глупостью как-то язык не поворачивается. Толковать об утопических прожектах недалекого русского царя могут только люди, плохо знакомые с историей и географией. Чтобы убедиться в стратегической важности Шлезвиг-Гольштейна, достаточно просто взглянуть на карту. Невооруженным глазом видно, что страна, овладевшая этой землей, не только обеспечивает своему флоту доступ к Северному морю, но может без труда контролировать выходы из моря Балтийского. Выгоды подобного приобретения, открывающего дорогу к международным торговым морским путям, просто трудно переоценить. Другое дело, что Петр Федорович, быть может, излишне спешил, торопя Фридриха, но это уже предмет отдельного разговора. Так что ни о какой утопии здесь не может идти даже речи, и последующее развитие событий сие блестяще доказывает. Процитируем Александра Бушкова: «Чтобы завладеть им (Шлезвигом. — Л. Ш) впоследствии, Пруссия без колебаний развязала две войны с Данией. Первую, в 1845–1850 годах, она проиграла, но в 1864, взяв в союзники Австрию, напала на Данию вновь и не прекращала военных действий, пока не добилась передачи ей Шлезвиг-Гольштейна. Именно на территории этого герцогства, в Киле, была построена крупнейшая база военно-морского флота Германской империи…» В заключение добавим, что в 1895 году был сооружен 100-километровый Кильский канал, пересекший полуостров Ютландия и соединивший Балтику с Северным морем. Как видим, рачительные немцы не посчитались с затратами, чтобы добиться контроля над стратегически важным Шлезвигом.

Упрек номер два: Петр Федорович вознамерился похерить веру православную и превратить наших благочестивых попов в нехороших лютеран. Сия расхожая байка целиком и полностью покоится на крайне пристрастных мемуарах фрейлины В. Н. Головиной, которая и фрейлиной-то стала только лишь в 1782 году, а на свет появилась через четыре года после смерти Петра III. Откровенно говоря, единственное лыко в строку, которое можно поставить государю императору Петру Федоровичу, — это его редкая, небывалая по тем временам веротерпимость: «Пусть они молятся кому хотят, но — не иметь их в поругании или проклятии». Между прочим, матушка Екатерина, состоявшая в переписке с французскими либералами и просветителями Дидро и Вольтером, как вы помните, этот указ отменила. Петр объявил об освобождении всех монастырских крепостных и подготовил указы о необязательности соблюдения религиозных постов и об ограничении личной зависимости крестьян от помещиков.

Следует особо отметить, что Петр III даже в мыслях не держал покушаться на православную веру. Совершенно не исключено, что строгое христианство лютеранского толка было значительно ближе молодому царю, чем помпезные службы русских церковников, но это не помешало ему подписать договор от 8 июня 1762 года, согласно которому Россия обязывалась защищать права и интересы православного населения Речи Посполитой. Наступая на горло собственной песне, Петр Федорович позиционировал себя как православный государь: русский посланник в Вене князь Голицын получил от царя предписание вручить резкую ноту венецианскому послу «по причине претерпеваемых греческого вероисповедания народом великих от римского священства обид и притеснений».

Судя по всему, Петр III был неглупым человеком, но неважным политиком. Гонителем православия его объявили исключительно по той причине, что он попытался отобрать у церкви ее земельные владения. Недоброжелателей Петра можно было бы еще хоть как-то понять, если бы это была первая попытка покушения на церковное имущество на Руси. Между тем даже внутри самой православной церкви на протяжении сотен лет шла яростная борьба между так называемыми «иосифлянами» — последователями Иосифа Волоцкого — и «нестяжателями». Первые, будучи по преимуществу важными церковными иерархами, стремились превратить русскую церковь в крупнейшего земельного собственника и вполне в этом преуспели. Сам Иосиф Волоцкий (1439/40—1515) был основателем и игуменом Иосифо-Волоколамского монастыря. На рубеже XV–XVI веков ему оппонировал Нил Сорский, взявший себе за образец «скитское» житье, то есть, попросту говоря, отшельничество, хотя истоки проповеди нестяжания следует искать еще раньше — по крайней мере в первой половине XIV века, когда похожие взгляды высказывали так называемые «стригольники». Нил Сорский полагал, что мирские блага с их наружным мишурным блеском внутри исполнены зла.

Послушаем Н. И. Костомарова: «С такими понятиями естественно было Нилу сделаться противником Иосифа Волоколамского и заявить протест против любостяжания монахов и монастырских богатств. Великий князь Иван (Иван III. — Л. Ш) уважал старца Нила и призывал его на Соборы. В 1503 году в конце бывшего тогда Собора Нил сделал предложение отобрать у монастырей все недвижимые имущества. По его воззрению, вообще только то достояние признавалось законным и богоугодным, которое приобреталось собственным трудом. Иноки, обрекая себя на благочестивое житье, должны были служить примером праведности для всего мира; напротив, владея имениями, они не только не отрекаются от мира, но делаются участниками всех неправд, соединенных с тогдашним вотчинным управлением. Так поставлен был вопрос о нестяжательстве. Ивану III было по душе такое предложение, хотя из своекорыстных побуждений Иван Васильевич распространял вопрос и о владении недвижимым имением не только на монастырские, но и на архиерейские имущества. Собор, состоящий из архиереев и монахов, естественно, вооружился против этого предложения всеми силами и представил целый ряд доказательств законности и пользы монастырской власти над имениями, доказательств, составленных главным образом Иосифом Волоцким».

В тонкости полемики иосифлян и нестяжателей мы вникать не станем, а заметим только, что Собор тогда взял верх, и Ивану пришлось отступить. Внук Ивана III, Иван Васильевич Грозный, на знаменитом Стоглавом Соборе тоже попытался оттягать церковные владения, и у него тоже ничего не вышло. Схожие попытки в свое время предпринимали Михаил и Алексей Романовы, Петр I и даже крайне набожная Елизавета Петровна. Как мы видим, Петр Федорович отнюдь не был первым в своих покушениях на церковное имущество, но именно он удостоился клейма гонителя православных.

Между прочим, Екатерина II, основательно укрепившись на троне, не долго думая, провела секуляризацию монастырских и церковных земель, а когда Ростовский митрополит Арсений Мациевич направил по этому поводу протест в Синод, реакция последовала незамедлительно. Уважаемый митрополит, энергично выступавший против аналогичных законопроектов Петра I и Елизаветы, наивно полагал, что уж если «дракон московский» его не тронул, то теперь и подавно обойдется. Не тут-то было! Матушка Екатерина приказала немедленно арестовать выскочку и судить за «оскорбление величества». Вот как пишет об этом Александр Бушков: «Когда бывший канцлер Бестужев попытался заступиться за Арсения, Екатерина ответила холодным письмом, где были и такие примечательные строки:

„Стоит вспомнить, что прежде, без всяких церемоний и соблюдения приличий, в делах, без сомнения, гораздо менее важных, духовным особам сносили головы. Не представляю, как мне сохранить мир в государстве и порядок в народе (не говоря уж о защите и сохранении данной мне Богом власти), если виновный не будет покаран“». И далее: «…Арсения лишили сана, назвали „смердом Андрейкою“ и сослали в отдаленный монастырь посреди карельских лесов, фактически в заключение». Вот так, по всей видимости, и надо действовать на Руси. Не даровать подданным свободы, а безжалостно рубить направо и налево головы, тогда и на престоле усидишь, и порядок заведешь отменный. Излишне говорить, что никто больше не посмел заикнуться о попрании православия всемилостивейшей государыней императрицей.

А вот простодушный Петр Федорович, «враг церкви номер один», отказался от преследования старообрядцев и издал указ об амнистии раскольников. Отныне им дозволялось вернуться в Россию и исповедовать свою веру по собственному усмотрению. Более того — амнистия коснулась вообще очень широкого круга лиц: разрешалось возвращаться бежавшим за рубеж «великороссийским и малороссийским разного звания людям, также купцам, помещичьим крестьянам, дворовым людям и воинским дезертирам». Вот такой вот деспот и солдафон угнездился на российском троне. Между прочим, многие положения указа Петра III о веротерпимости один в один совпадают с размышлениями М. В. Ломоносова. В своей работе «О сохранении и размножении российского народа» выдающийся энциклопедист справедливо полагал, что бегство старообрядцев за границу нанесло стране ощутимый ущерб, и предлагал отказаться от их преследования. Но при Екатерине гонения на раскольников возобновились с прежней силой, и тем самым едва ли не самая трудолюбивая часть российского народа оказалась совершенно невостребованной, попросту вывалившись из экономического пространства Российской империи.

Для чего мы говорим очевидные вещи? Разве тиран и русофоб мог упразднить кошмарную Тайную канцелярию? Это детище Петра I было официально учреждено в 1718 году, но еще в 1702 Преображенскому приказу высочайше разрешили производить аресты по малейшему оговору и широко применять пытки. Сей пыточный орган, заставляющий вспомнить о средневековых ведовских процессах, не единожды менял название и просуществовал очень долго. В 1731 году этот институт политического сыска благополучно воскрес под именем Канцелярии тайных разыскных дел. А ликвидировал этот пережиток далекого прошлого не кто иной, как Петр III в 1762 году, но, еще раз напомним, узурпировавшая власть матушка Екатерина немедленно его возродила под вывеской «Тайная экспедиция». Однако читателям, знакомым с российскими реалиями не понаслышке, вряд ли стоит напоминать, что хрен редьки не слаще.

Именно при Петре Федоровиче убийство крепостных стали квалифицировать как «тиранское мучение». Справедливости ради следует сказать, что Екатерина II тоже умела и любила полиберальничать — знаменитый процесс над помещицей Дарьей Ивановной Салтыковой, умучившей до смерти 157 своих крепостных, состоялся как раз в годы ее правления. Дознание ни шатко ни валко тянулось много лет, и далеко не все эпизоды, как выражаются юристы, удалось доказать, но в конце концов серую, как штаны пожарника, Салтычиху, еле-еле разумеющую грамоте, все-таки посадили на цепь и держали в темной клети до естественной ее кончины (это была царская милость — смертную казнь заменили на пожизненное заключение). А вот просвещенному помещику Шеншину только строго погрозили пальчиком, хотя все прекрасно знали, что в своих имениях он завел самые настоящие пыточные камеры в духе инквизиционного трибунала. «Алкоголик» и «тупица» Петр Федорович был куда как последовательнее взбалмошной Екатерины и предпочитал опираться на закон, а не прибегать к средневековому зверству. Например, воронежского поручика Нестерова за «доведение до смерти дворового человека» (одного-единственного!) навечно сослали в Нерчинск. Имеются некоторые основания предполагать, что при Петре III упомянутый Шеншин едва ли мог рассчитывать на снисхождение и отделаться так легко.

Известный указ «О вольности дворянской» опять же принадлежит перу Петра Федоровича, о чем мы уже в свое время писали. Ушлая Екатерина просто-напросто завизировала готовый законопроект покойного супруга. Вопреки распространенному мнению, этот указ вовсе не давал дворянам права на безделье и околачивание груш, а напротив, подробно регламентировал все стороны их жизни. Помните, как лихой рубака Петр Алексеевич по разнарядке расписывал недорослей-выпускников — кому на флот, кому в пехоту, а кому на дипломатическую службу? Сравните сию неприличную суету с размеренными рекомендациями Петра Федоровича: родители всякого дворянского недоросля по достижении им 12 лет обязаны были письменно отчитаться, чему их сын обучен, желает ли учиться дальше, и если да, то где. Между прочим, не возбранялось поступать и на службу за границу, но только в дружественные державы.

Одним словом, чуть ли не все законопроекты Петра III разгребали вековые завалы российского ветхозаветного хлама и направляли страну по пути европейских преобразований. Его реформы намного опережали свое время и потому были встречены в штыки, хотя и не сопровождались лихой кавалерийской удалью Петра I. Видимо, любая эпоха неявно содержит в себе своеобразный «диапазон приемлемости», преодоление которого почти всегда чревато неприятными последствиями. К сожалению, толковых социологов в окружении Петра Федоровича не было. Мы уже не раз писали о практически полном отсутствии нормальной городской жизни в России (в европейском понимании этого слова), а вот Петр III, судя по всему, великолепно понимал потенции, заложенные в третьем сословии: «Рассматривает все сословия в государстве и имеет намерение поручить составить проект, как поднять мещанское сословие в городах России, чтобы оно было поставлено на немецкую ногу, и как поощрить их промышленность» (цитируется по книге Александра Бушкова «Россия, которой не было»). И хотя говорят, что слово «промышленность» придумал Карамзин, но вот она, родимая, черным по белому, по крайней мере за полвека до Николая Михайловича. Правда, здесь этот термин все-таки употреблен скорее в смысле промысла или инициативы.

Каким же образом немке до мозга костей Екатерине II удалось сковырнуть законного государя и внука Петра I да еще вдобавок собственного мужа? Ведь в такой патриархальной стране, как Россия, подобного рода дамские эскапады, мягко говоря, никогда не поощрялись. А если принять во внимание, что Петр Федорович был последним Романовым на русском троне (есть мнение, что отцом Павла I был не Петр), то остается и вовсе развести руками. Отчасти на этот вопрос мы уже ответили. Мягкость на Руси спокон веку была не в чести. Холопья московская традиция за сотни лет отлила в чеканных формах портрет образцового российского государя. Самодержец должен быть строг, но справедлив — казнить так казнить, миловать так миловать. Со времен Ивана Калиты вертикаль строгого чинопочитания пронизывает социальную жизнь Московского царства снизу доверху. В глухие николаевские годы Михаил Юрьевич Лермонтов написал:

Прощай, немытая Россия,

Страна рабов, страна господ,

И вы, мундиры голубые,

И ты, им преданный народ.

Между прочим, и в наши дни ситуация не шибко изменилась. Властная вертикаль снова отстроена в полный рост, и сепаратистские поползновения немедленно и жестко пресекаются на корню.

Как бы там ни было, но одним только извечным российским холопством, заложенным еще первыми Московскими князьями, невозможно объяснить успех дворцового переворота 1762 года. Почва была, бесспорно, подготовленная и благодатная — ни дать ни взять жирный чернозем. Но все-таки почвы самой по себе явно недостаточно: сверх того необходим некий дополнительный фактор в виде конкретного механизма реализации замысла. В реалиях XVIII столетия таким фактором стала гвардия — абсолютно паразитический институт, созданный трудами Петра Великого. Если при Петре I гвардия худо-бедно выполняла возложенные на нее задачи, то потом (и вплоть до 1914 года) уже никогда не принимала участия в боевых действиях. Свидетельствует княгиня Дашкова: «Гвардейские полки играли значительную роль при дворе, так как составляли как бы часть дворцового штата. Они не ходили на войну; князь Трубецкой не исполнял своих обязанностей командира». В скобках заметим, что князь Трубецкой был не абы кто, а генерал-фельдмаршал русской армии. Александр Бушков со ссылкой на источники пишет: «Многозначительная деталь: в штатном обозе гвардейского полка простому сержанту для его пожитков совершенно официально, согласно уставу, отводилось шестнадцать повозок. Для сравнения: армейский полковник имел право только на пять…»

Понятно, что Петра Федоровича, поклонника прусской военной выучки вообще и Фридриха II в частности, подобное положение дел устроить никак не могло. Полупьяную и вальяжную гвардию немедленно взяли в оборот. Отныне гвардейские офицеры должны были усердно маршировать на плацу бок о бок со всеми прочими. Это было неслыханным, небывалым унижением бравого российского воинства. Дашкова скорбно роняет: «Гвардейские полки (из них Семеновский и Измайловский прошли мимо наших окон), идя во дворец присягать новому императору, были печальны, подавлены и не имели радостного вида». Форменное безобразие! Разве государь император в своем малоумии не в состоянии уразуметь, что проклятая шагистика никакого отношения к гвардейским частям не имеет? Но последней каплей, переполнившей чашу терпения элитных подразделений, было заявление Петра III, что он отправит гвардию на войну. Что и говорить, неосторожно поступил Петр Федорович. В простоте душевной он, надо полагать, считал, что ратный подвиг на поле брани достойно венчает карьеру гвардейского офицера. Непутевый брат Сергея Довлатова, сбивший по пьянке офицера Советской армии, тоже был настроен весьма благодушно да еще вдобавок цинично шутил по телефону: «Не кричи, офицеры созданы, чтобы погибать». Кстати, В. О. Ключевский при всем своем неоднозначном отношении к деятельности и личности Петра III вполне нелестно отзывался о гвардии и справедливо полагал, что она сыграла решающую роль в дворцовом перевороте: «Гораздо опаснее было раздражение гвардии, этой щекотливой и самоуверенной части русского общества».

А вот Екатерина гвардейские настроения отслеживала весьма основательно и пристально. Стоит ли после этого удивляться, что гвардия единодушно ей присягнула в обход законного государя? Особенно если иметь в виду, что она клятвенно пообещала вернуть в полном объеме все прежние гвардейские вольности. Короче говоря, переворот состоялся. Бывшего императора спровадили в загородную усадьбу в Ропше, подаренную ему императрицей Елизаветой, а Екатерина на другой день торжественно вступила в Петербург. Правда, в Ропше Петр Федорович оставался недолго. Дом был окружен гвардейским караулом, а узника развлекал приставленный к нему Алексей Орлов. Рассказывают, что он был весьма ласков с отставным императором, играл с ним в карты и даже ссужал его деньгами. Сегодня вряд ли возможно установить, из-за чего поругались партнеры. Вечером 6-го июля, после обнародования манифеста, оправдывающего захват власти и подтверждающего права императрицы на престол, Екатерина получила от Орлова писанную нетвердой рукой корявую записку: «Не успели мы разнять, а его уже и не стало; сами не помним, что делали». И в самом деле — кто же мог подумать? Ведь хотели как лучше…

Мог ли Петр Федорович подавить гвардейский мятеж? В два счета. Когда в конце июня 1762 года гвардия стала мутить воду, а в Петербурге начались волнения, Петр находился в Петергофе. Вопреки расхожему мнению, от Петра отвернулись далеко не все. В ближайшем окружении императора хватало верных людей. Достаточно назвать генерал-поручика Михаила Измайлова, на дух не выносившего Екатерину, железного графа Миниха или преданного Петру боевого генерала П. А. Румянцева, с блеском выигравшего Семилетнюю войну. Если бы Петр Федорович действовал решительно, события могли повернуться совсем по-другому.

О Минихе, кстати, имеет смысл поговорить чуть подробнее, потому как фигура эта в своем роде замечательная. Родившийся в 1683 году в немецком городе Ольденбурге, Бурхард Кристоф Миних в 1721 году оказывается на русской службе и через десять лет получает звание генерал-фельдмаршала. При Анне Иоанновне он командует русской армией в победоносной русско-турецкой войне 1735–1739 годов, осуществляет дерзкий рейд в Крым, берет штурмом Очаков и совершает много других славных дел, становится президентом Военной коллегии. Елизавета Петровна талантов Миниха не оценила: он попал в немилость и отправился в места не столь отдаленные, где провел ровным счетом 20 лет, сохранив железное здоровье и не потеряв ни единого зуба. Из сибирской ссылки этого несгибаемого старика извлек Петр Федорович в 1762 году.

Так вот, когда в Петербурге начались беспорядки, Миних был возле Петра и советовал ему не терять ни минуты, справедливо полагая, что на его стороне все шансы. Войсками, расквартированными в Прибалтике и Восточной Пруссии, командовал в ту пору верный П. А. Румянцев, один из лучших русских полководцев XVIII столетия. Кронштадтская флотилия тоже была в полном распоряжении Петра, потому что Кронштадт Екатерине присягнуть еще не успел. И если бы Петр Федорович не тянул резину, а действовал без промедления, положившись на Миниха и Румянцева (а о таких военных советниках можно только мечтать), исход екатерининского переворота был бы заранее предрешен. Кронштадтская эскадра, встав на петербургском рейде, держала бы под прицелом весь город, а солдаты Румянцева, прошагавшие с боями пол-Европы, разнесли гвардейскую сволочь в пух и прах. Между прочим, можно не сомневаться, что железный фельдмаршал Миних не убоялся бы большой крови и сделал все от него зависящее, чтобы на троне остался законный государь.

Александр Бушков приводит любопытное свидетельство со ссылкой на книгу Дм. Бантыш-Каменского «Биографии российских генералиссимусов и генерал-фельдмаршалов»: «Уже потом, после ареста Петра, когда императрица спросила Миниха: „Вы хотели против меня сражаться?“, старый вояка, не боявшийся уже ни Бога, ни черта, браво ответил: „Так, всемилостивейшая государыня! Я хотел жизнью своей пожертвовать за монарха, который возвратил мне свободу!“ Екатерина, взяв со старика клятву верности, восстановила его в прежних должностях, и он еще пять лет, до смерти, находился в непрестанных трудах…»

Сегодня трудно сказать, почему Петр Федорович, имея на руках все козыри, не предпринял решительных шагов. Некоторые историки упрекают его в элементарной трусости. Конечно, все возможно. Любой человек может проявить нерешительность, откровенно растеряться в непростой обстановке, требующей немедленных действий, наконец просто испугаться, и ничего стыдного и позорного здесь нет. Но все-таки нам представляется, что подлинная причина странных колебаний Петра коренится в другом. Он был слишком европейцем, не желал и боялся большой крови и, вероятно, до последней минуты не верил, что его, законного государя, столько добра сделавшего для своих подданных, могут за здорово живешь отрешить от престола и выбросить вон, как использованную вещь. А ведь Петр Федорович действительно сделал очень и очень немало, а еще больше попросту не успел осуществить, ведь сидел на троне всего лишь 186 дней. Иным современным политикам, между прочим, двух четырехлетних сроков не хватает, чтобы сделать хотя бы половину того, что успел «слабоумный» император Петр III за полгода.

Меч самурая, или на сопках Маньчжурии

Подавляющее большинство как отечественных, так и зарубежных историков убеждены, что Русско-японская война 1904–1905 годов — это сокрушительное поражение отсталой неповоротливой России и одновременно ошеломляющий успех динамично развивающейся и набирающей силу Японии. Царское правительство расписалось в своей беспомощности, оказавшись неспособным вести войну современного типа. Некоторые историки даже склонны рассматривать русско-японское вооруженное противостояние как откровенную авантюру, своего рода попытку «маленькой победоносной войны», призванную послужить противоядием для назревавшей в России революции. Одним словом, это был полный военно-политический крах царского режима и пролог грядущих социальных потрясений XX века. Следует сразу сказать, что такой подход к событиям 1904–1905 годов является предельно идеологизированным и в значительной степени базируется на ленинских и большевистских оценках войны. Вождь мирового пролетариата был как всегда весьма боек в формулировках. В работе «Китайская война» он писал: «Кому выгодна эта политика? Она выгодна кучке капиталистов-тузов, которые ведут торговые дела с Китаем, кучке фабрикантов, производящих товары на азиатский рынок, кучке подрядчиков, наживающих теперь бешеные деньги на срочных военных заказах… Такая политика выгодна кучке дворян, занимающих высокие места на гражданской и военной службе. Им нужна политика приключений, потому что в ней можно выслужиться, сделать карьеру, прославить себя „подвигами“. Интересам этой кучки капиталистов и чиновных пройдох наше правительство, не колеблясь, приносит в жертву интересы всего народа». И в другой статье: «Капитуляция Порт-Артура есть пролог капитуляции царизма».

Разумеется, все это не более чем дешевая демагогия, рассчитанная на простачков. Совершенно очевидно, что война 1904–1905 годов не была чьей-то блажью, а имела под собой несомненные объективные причины. После японо-китайской войны 1894–1895 годов Япония захватила Тайвань, попыталась аннексировать Ляодунский полуостров и фактически превратила Корею в свой протекторат. Вдобавок Китай обязывался выплатить военную контрибуцию в сумме 360 миллионов иен. Понятно, что Россия, имеющая свои неотчуждаемые интересы на Дальнем Востоке, не могла смотреть на агрессивную политику Японии сквозь пальцы. Царское правительство заняло Люйшунь (Порт-Артур) и Далянь (Дальний), а в марте 1898 года добилось от Китая предоставления концессии на строительство ветки от Китайско-восточной железной дороги до Порт-Артура. Одним словом, напряженность «на сопках Маньчжурии» росла год от года, но нас в конце концов больше всего занимает не предыстория русско-японской войны, а ответ на фундаментальный вопрос: а действительно ли Россия эту войну с треском проиграла?

Безусловно, одно из самых заметных событий русско-японской войны — это Цусимское сражение, закончившееся разгромом российской эскадры и исчерпывающе описанное А. С. Новиковым-Прибоем в знаменитом романе. Спорить не приходится, этот злополучный морской бой и в самом деле одна из самых черных страниц в истории российского флота. Дело происходило следующим образом. Вторая Тихоокеанская эскадра под командованием адмирала Рожественского вышла из Балтийского моря, обогнула мыс Доброй Надежды, пересекла Индийский океан и 27-го мая 1905 года встретилась с основными силами японцев в Цусимском проливе, разделяющем Японские острова и Корейский полуостров. К этому времени русско-японская война продолжалась уже больше года. Адмирал Того, командир японской эскадры, придавал чрезвычайно большое значение исходу этой битвы. 27-го мая 1905 года в 1 час и 55 минут пополудни он заявил: «Судьба империи зависит от этой битвы. Пусть каждый из вас сделает невозможное».

Адмирал Того показал себя во всем блеске: 27–28-го мая 1905 года эскадра Рожественского потерпела сокрушительное поражение. В эти два роковых дня на дно Японского моря легли шесть из восьми русских эскадренных броненосцев, один из трех броненосцев береговой охраны и четыре крейсера из девяти. В ходе стремительной ночной атаки японские миноносцы добили торпедами поврежденные русские корабли. Часть судов была захвачена в плен, в руках японцев оказался и командующий русским флотом вместе с десятками уцелевших офицеров и матросов. При этом адмирал Того не потерял ни одного крупного корабля — россиянам удалось потопить лишь несколько миноносцев. Причин у этой самой настоящей военно-морской катастрофы множество, и А. С. Новиков-Прибой в романе «Цусима» в свое время подробно их разобрал. Действуя на параллельных курсах, японская эскадра, имея преимущество в скорости хода и дальнобойности своей артиллерии, все время опережала русский флот и обрушивала сосредоточенный огонь на головные корабли, пуская их один за другим на дно. В составе российской эскадры имелись современные быстроходные корабли, но по приказу адмирала Рожественского они двигались в одной колонне со старыми тихоходами, что сразу же уменьшило скорость эскадры до девяти узлов. Сработало сразу несколько факторов. Сказались и слабая подготовка матросов и артиллеристов (офицеры тоже не были исключением), и неумение маневрировать, и из рук вон плохая связь, и никуда не годное командование. Никто из капитанов кораблей не знал, какие оперативные планы разработаны командующим эскадрой; более того, многие откровенно сомневались, что у него вообще имеются какие-либо планы. Новиков-Прибой пишет, что это совершенно исключительный случай в истории морских войн. Наконец, русская эскадра входила в Цусимский пролив как на парад: совершенно не побеспокоившись о разведке.

Орудийные расчеты не умели пользоваться современными оптическими прицелами, а таблицы для стрельб никуда не годились. Если японцы стреляли фугасами, которые вызывали сильнейшие пожары на русских кораблях, то российские артиллеристы били бронебойными снарядами. В тех редких случаях, когда по японским кораблям удавалось попасть, эти снаряды часто не разрывались, а то и вовсе отскакивали от бортов. Причины этого безобразия обнаружились позже. Знаток военно-морского дела, академик А. Н. Крылов писал: «Кому-то из артиллерийского начальства пришло в голову, что для снарядов 2-й эскадры необходимо повысить процент влажности пироксилина. Этот инициатор исходил из тех соображений, что эскадра много времени проведет в тропиках, проверять снаряды будет некогда, и могут появиться на кораблях самовозгорания пироксилина. Нормальная влажность пироксилина считалась 10–12 процентов. Для снарядов же 2-й эскадры установили 30 процентов. Что же получилось? Если какой-нибудь из них изредка попадал в цель, то при ударе взрывались пироксилиновые шашки запального стакана снарядной трубки, но пироксилин, помещавшийся в самом снаряде, не взрывался из-за своей 30-процентной влажности». Понятно, что все эти обстоятельства, вместе взятые, позволяли японцам без особого труда расстреливать русские корабли на выбор, как на полигоне. В очередной раз сработал русский авось — вдруг да кривая как-нибудь вывезет…

Казалось бы, все складывалось для японцев удачнее некуда. Теперь можно победно завершить войну, которая продолжалась почти полтора года. Однако вместо этого, вроде бы вопреки всякой логике, японское правительство через два дня после победоносного Цусимского сражения тайно обратилось к президенту США Теодору Рузвельту с отчаянной просьбой о посредничестве в деле заключения мира с Россией. Между прочим, это было уже третье по счету обращение японцев с мирными инициативами — первые два русское правительство решительно отклонило. Теперь же переговоры наконец начались. Но что же все-таки произошло? Почему победители так настойчиво добивались мира у побежденных?

Чтобы ответить на этот вопрос, нужно вернуться на несколько лет назад. Выше мы уже писали, что взаимные противоречия между Россией и Японией на Дальнем Востоке все более и более обострялись, поэтому еще задолго до войны, в 1897 году, на повестку дня встал вопрос об увеличении мощи русского военно-морского флота и в первую очередь — в дальневосточном регионе. Видный теоретик военно-морского дела, контр-адмирал С. О. Макаров предупреждал: «Японский флот во время войны с нами будет иметь громадные стратегические преимущества, ибо он будет опираться на многочисленные вооруженные порты японских владений, окружающих кольцом наши берега, и в его руках все подступы к ним». Макаров полагал, что даже в случае паритета преимущество Японии на море останется неоспоримым, и максимум, на что может претендовать Россия — это помешать высадке десанта на материк. Золотые слова! Тем не менее на модернизацию флота были брошены огромные средства, и хотя российские военно-морские силы пополнились несколькими современными кораблями, сошедшими со стапелей в Англии, достичь паритета России не удалось: к началу войны преимущество Японии в области морских вооружений стало на Дальнем Востоке подавляющим.

Все более очевидной становилась та бесспорная истина, что исход грядущей дальневосточной войны будет решаться на суше. Однако на пути ее воплощения в жизнь встали традиционные российские язвы. В очередной раз нас подвели немереные просторы и отсутствие нормальных средств сообщения. Будущий театр военных действий в Маньчжурии и Северной Корее отделяли от Центральной России свыше 10 тысяч верст, а низкая пропускная способность Транссибирской железнодорожной магистрали не позволяла оперативно доставлять подкрепления. К этому присоединялась слабость российских военных сил на Дальнем Востоке — их общая численность не превышала 100 тысяч человек. К 1904 году японская армия превосходила русские дальневосточные военные части в живой силе в 3 раза, в артиллерии — в 8, в пулеметах — в 18 раз, а на море русский флот уступал японскому по количеству и мощи кораблей в 1,3 раза. В короткие сроки изменить это соотношение было попросту физически невозможно. К январю 1904 года пропускная способность забайкальской ветки Транссиба составляла не более четырех пар эшелонов в день, поэтому прибытия значительных пополнений из Забайкальского и Сибирского военных округов можно было ожидать лишь через пять-шесть месяцев после начала мобилизации, не говоря уже о подкреплениях из Центральной России.

К тому же не следует забывать, что в начале XX века Япония, выбравшаяся из пут феодальной раздробленности, находилась на подъеме и продолжала наращивать обороты. Буржуазная революция 1867–1868 годов (так называемая реставрация Мэйдзи) дала основательный толчок бурному развитию страны. Абсолютная монархия была превращена в конституционную, а основой представительного строя послужила прусско-германская система, введенная в свое время Бисмарком. Победоносная японо-китайская война 1894–1895 годов сделала Японию сильнейшей державой на Дальнем Востоке, а территориальные приобретения и огромная контрибуция изрядно подхлестнули капиталистические реформы. Все эти обстоятельства плюс поддержка США, Англии и некоторых других европейских держав делали Японию серьезным противником, с которым нельзя было не считаться. Японские вооруженные силы тоже не оставляли желать лучшего: накануне войны в распоряжение адмирала Того поступило несколько броненосцев и крейсеров новейших конструкций. Все они были заложены на судостроительных верфях Великобритании. Последним из них был флагман японского флота — эскадренный броненосец «Микаса», спущенный на воду 1-го марта 1902 года.

И хотя адмирал Макаров призывал не гнать лошадей по достижению военно-морского паритета с Японией, а продолжал настаивать на наращивании сил сухопутной армии на дальневосточном театре военных действий, совершенно справедливо отводя флоту сугубо вспомогательную роль, к его мнению, как мы уже знаем, не прислушались. Возобладала концепция генерал-адъютанта адмирала Е. И. Алексеева, наместника Николая II на Дальнем Востоке и командующего Тихоокеанским флотом, согласно которой исход войны должны были решить отнюдь не сухопутные сражения, а морские баталии.

Военные действия начались 9-го февраля 1904 года, когда японская эскадра под командованием адмирала Того напала на российский флот, стоявший в Порт-Артуре, но формально Япония объявила войну России только лишь 10-го февраля. Одновременно с нападением на Порт-Артур японским командованием были предприняты десантные операции в Корее. Как хорошо известно, русский крейсер «Варяг» и канонерка «Кореец», находившиеся в это время в корейском порту Чемульпо, после неравной борьбы были затоплены русскими моряками. А вот миноносец «Стерегущий», прекрасный памятник которому поставили в Санкт-Петербурге и подвиг которого приравнен к подвигу «Варяга», никто топить вовсе и не думал. Вопреки красивой легенде, утверждающей, что два героических моряка открыли кингстоны, израненный корабль утонул совершенно самостоятельно. Во всяком случае, именно к таким выводам пришла Историческая комиссия, готовившая материалы по русско-японской войне, а Морской научно-технический комитет и авторитетный военно-морской историограф Е. Квашнин-Самарин были полностью с этими выводами солидарны. Утопить «Стерегущий» было невозможно хотя бы уже потому, что кингстонов в машинном отделении миноносца попросту не было. Но миф, как известно, и в Африке миф…

События развивались стремительно: 13-го апреля 1904 года вблизи Порт-Артура подорвался на мине и затонул русский броненосец «Петропавловск», а уже в конце апреля того же года, сосредоточив крупные силы на севере Кореи, японская армия нанесла поражение русским войскам на реке Ялу (современная р. Ялуцзян) и вторглась в Маньчжурию. Одновременно две японские армии высадились на Ляодунском полуострове к северу от Порт-Артура и осадили крепость.

Давайте разберем эту диспозицию, что называется, по косточкам. Главнокомандующий российскими военными силами в Маньчжурии, военный министр А. Н. Куропаткин, имел свою собственную точку зрения на то, как должна действовать русская армия в сложившейся ситуации. Имея в виду исключительную удаленность театра военных действий от центральных районов России, он справедливо полагал, что исход войны должен решиться не где-нибудь, а на «сопках Маньчжурии», предпочитая не ввязываться в генеральное сражение до тех пор, пока не будет обеспечен подавляющий перевес на том или ином направлении. Известный русский военный теоретик А. А. Свечин в свое время остроумно назвал действия Куропаткина «стратегией оперативной упадочности» и был по-своему прав. Подобная стратегия, нацеленная на измор, отнюдь не являлась «ноу-хау» Куропаткина. Всемирная история буквально пестрит такого рода примерами. За три века до Рождества Христова эпирский царь Пирр, объявивший Риму войну, раз за разом разделывал их армии под орех. Когда сподвижники Пирра поздравляли его с очередным бесспорным успехом, тот с горечью воскликнул: «Еще одна такая победа, и я останусь без войска!» Войну Пирр проиграл. Между прочим, именно с тех пор и пошло расхожее выражение «пиррова победа»…

На протяжении Второй Пунической войны гениальный карфагенский полководец Ганнибал одерживал одну победу за другой. После поражения у Тразименского озера римлянам уже было не на что надеяться, а катастрофа римской армии при Каннах окончательно расставила все точки над «i». Вся Италия лежала у ног Ганнибала. Рим трепетал. Поговорка «Ганнибал у ворот!» пережила века и стала означать крайнее неблагополучие всякого государства. Быть может, вы полагаете, что Ганнибал выиграл войну? Как бы не так! Не получая подкреплений и теряя людей, он был вынужден убраться восвояси. Карфаген проиграл войну: город, располагавшийся на территории современного Туниса, в ходе Третьей Пунической войны был взят штурмом и срыт до основания. Новую провинцию римляне назвали Африкой…

Для России начала XX века, с ее огромными расстояниями, неисчерпаемыми человеческими ресурсами и неиссякаемыми материальными потенциями практика измора была наилучшей стратегией. Нашей небывалой стране было не впервой возрождаться из пепла, подобно легендарной птице Феникс. Вечно повисающая на волоске, но никогда окончательно не падающая, она всегда была костью в горле у иноземных захватчиков. Да что ходить далеко за примерами? Величайший полководец всех времен и народов Наполеон Бонапарт в кампании 1812 года совершил невозможное: форсировав Неман, он стремительным маршем двинулся в глубь страны, заставляя терпеть русскую армию поражение за поражением. Старательно уклоняясь от генерального сражения, российская армия была все-таки принуждена дать бой французам на Бородинском поле, после чего была рассеяна окончательно (хваленый Тарутинский маневр М. И. Кутузова — это некоторое лукавство, призванное оправдать череду провалов). Наполеон занял Москву. Казалось бы, война закончена. Но стратегия измора, строящаяся на пространстве, времени и постепенном накоплении сил, в конце концов принесла свои плоды. Не выиграв ни единого сражения, Кутузов сумел сломить сопротивление врага, уничтожив непобедимую Великую армию и едва не захватив в плен ее главнокомандующего на последнем этапе войны.

Итак, стратегия Куропаткина нам теперь понятна: сугубая неторопливость, измор и еще раз измор. В противоположность российской неспешности, японский план войны предполагал блицкриг — стремление выиграть войну в максимально короткие сроки, опираясь на подавляющее преимущество в живой силе и технике при полном контроле над морскими коммуникациями. Посему вернемся к нашим баранам и посмотрим, как развивались военные действия и насколько они были успешны для обеих сторон. После ночной атаки Порт-Артура японцы в первый же день войны высадили в Южной Корее Первую армию генерала Куроки численностью 60 тысяч человек. Но дальнейшее продвижение японцев сразу же застопорилось: корейское бездорожье, суровая зима и последовавшая за ней оттепель не позволили японскому генералу действовать оперативно. К реке Яле, отделявшей Северную Корею от Маньчжурии, Куроки сумел выйти лишь через три месяца, что было невообразимым промедлением. Некоторые военные историки полагают, что маневр был затянут совершенно сознательно — японский генерал всеми правдами и неправдами старался избежать встречи с российской армейской группировкой. Как бы там ни было, но Куропаткин, имея в своем распоряжении до 70 тысяч бойцов, тоже не стремился атаковать Куроки и выдвинул против него заслон из 18 тысяч солдат. Именно этот совершенно декоративный заслон и был смят под Тюренченом на реке Яле. Мир облетела сенсация — русские войска потерпели поражение в Маньчжурии.

В конце апреля японцы высадили в Южной Маньчжурии еще две армии. Военный министр Куропаткин, имея в своем распоряжении более 100 тысяч солдат и офицеров, так и не рискнул перейти в контрнаступление. Можно сколько угодно ругать его за нерешительность (и совершенно справедливо!), но факт остается фактом: после четырех месяцев войны Россия сохраняла в Центральной Маньчжурии мощную и боеспособную армию, к которой постепенно, но неуклонно прибывали подкрепления. Подытоживая первые полгода военных действий, можно сказать, что война шла с переменным успехом при некотором перевесе японцев благодаря ощутимому превосходству в силах, инициативе и умелому маневрированию. Но война только начиналась…

Столкновение японского и российского флотов на море летом 1904 года против ожиданий не выявило победителя. Установился своеобразный status quo — русская Тихоокеанская эскадра вернулась в свои порты, а японцы по-прежнему продолжали хозяйничать на морских коммуникациях. В августе 1904 года развернулось кровопролитное сражение под Ляояном. Против 125 тысяч японцев Куропаткин выставил 158 тысяч бойцов, а русская артиллерия превышала японскую по количеству орудий почти в два раза. Неприятельские атаки захлебнулись; японцы несли громадные потери, а российские войска готовились к контрнаступлению. Но Куропаткин опять, в очередной раз, уклонился от жесткого противостояния и приказал отвести войска к Мукдену. При этом, несмотря на маневры японцев, русская армия не была ни окружена, ни разгромлена, но вполне организованно оставила свои позиции. Понятно, что нетривиальное поведение главнокомандующего не могло не оставить равнодушным никого: и в армии, и в обществе Куропаткина костерили на все лады, требуя немедленных побед над «проклятыми япошками». В довершение всего 20-го декабря 1904 года был сдан Порт-Артур, хотя крепость по всем расчетам могла продержаться по крайней мере еще несколько месяцев.

Очень может быть, что военный министр Куропаткин действовал не лучшим образом, но когда к июлю 1904 года японцы убедились, что их план молниеносной войны провалился по всем пунктам, Япония сразу же обратилась к русскому правительству с просьбой о мирных переговорах. Японцы требовали уступить им Корею и Южную Маньчжурию, а также сдать Порт-Артур, на что из Петербурга немедленно последовал решительный отказ. Сие было совсем не случайно: к осени 1904 года японская военная машина уже работала через пень-колоду, и в Петербурге об этом прекрасно знали. Японская армия несла чудовищные потери. Достаточно сказать, что под Порт-Артуром сложили головы 100 тысяч японских солдат против 70 тысяч русских, причем это был цвет японской кадровой армии. Под стенами Порт-Артура пали не только несколько принцев императорского дома, но и три сына генерала Ноги, командовавшего Третьей японской армией. И хотя падение Порт-Артура имело несомненный пропагандистский резонанс, оно мало что изменило в ходе войны по большому счету. Русская армия продолжала несокрушимо стоять в Центральной Маньчжурии и только наращивала свои силы за счет постоянно поступающих подкреплений.

Знаменитое сражение под Мукденом тоже не решило исхода войны. Генерал А. И. Деникин, бывший его участником, оценивал это сражение так: «…ни в организации, ни в обучении и воспитании наших войск, ни тем более в вооружении и снаряжении их не было таких глубоких органических изъянов, которыми можно было объяснить беспримерную в русской истории мукденскую катастрофу. Никогда еще судьба сражения не зависела от причин не общих органических, а частных». Насчет беспримерной катастрофы сказано, пожалуй, слишком сильно. И даже если, несмотря ни на что, считать этот бой провальным, он все-таки не стал поворотным пунктом в ходе русско-японской войны… В конце февраля 1905 года под Мукденом встретились объединенные японские армии под командованием маршала Оямы и основная группировка русских войск в Маньчжурии. Силы были почти равны — у Куропаткина было 293 тысячи солдат и офицеров против 271 тысячи японских бойцов. Кровопролитное сражение закончилось отступлением русских войск к Сыпингаю, где к этому времени уже была организована глубоко эшелонированная линия обороны. Эти подготовленные заранее позиции были практически неприступны, но самое удивительное заключалось в том, что одержавшая победу японская армия не пыталась преследовать отступающего противника, что может говорить только о крайней степени ее измотанности. Иностранные военные специалисты, прикомандированные к русской армии, оценивали мукденское сражение по-разному, но по крайней мере в одном они были единодушны: с японской стороны это была типичная пиррова победа, купленная исключительно дорогой ценой. И хотя после Мукдена Куропаткин был снят с поста главнокомандующего и заменен генералом Н. П. Линевичем, ничего примечательного на русско-японском фронте не произошло. Мукден оказался последней битвой, после которой Япония воевать была уже не в состоянии. В войне наступил решительный перелом. На несколько месяцев бои прекратились, и пока Россия продолжала укреплять свою маньчжурскую военную группировку, Япония, исчерпав все свои военные и экономические ресурсы, думала только о мире. Не случайно как раз к этому времени (то есть сразу после Мукдена) относится повторное обращение японцев к России (разумеется, как всегда через посредников) с предложением мирных переговоров. Как и первое, оно было отвергнуто российским правительством.

После Мукдена на сухопутном театре военных действий наступило длительное затишье. Эту стратегическую паузу, начавшуюся в марте 1905 года, не смогло поколебать даже Цусимское сражение. Беспримерный успех японского военно-морского флота уже ничего не мог изменить в ходе войны. К этому времени японцам удалось овладеть Кореей и Южной Маньчжурией, но Центральная и Северная Маньчжурии продолжали оставаться под контролем русских войск. Близ Сыпингая, что располагался к северу от Мукдена, был создан практически неприступный укрепрайон, опрокинуть который японская армия даже не пыталась. По признанию маршала Оямы, японские войска, одержав победу под Мукденом, надорвались настолько, что просто физически были не в состоянии вести наступательные операции. Война очевидно начинала приобретать затяжной позиционный характер, что с учетом огромных материальных, военных и людских ресурсов было чрезвычайно выгодно России, а вот Японии — совсем наоборот. Отсюда понятно, что Цусимский разгром никак не мог переломить исхода войны. Разумеется, психологический резонанс был налицо — Япония лишний раз продемонстрировала свое несомненное преимущество на море, но этим дело и ограничилось. Поэтому третье по счету обращение с просьбой о мире, предпринятое японской стороной через американского президента, не должно нас особенно удивлять. Давление Теодора Рузвельта, отказ в дальнейшей финансовой помощи со стороны Франции, а также набиравшая обороты революционная ситуация в России вынудили наконец Николая II пойти на мирные переговоры с Японией.

Между прочим, уже к лету и началу осени 1905 года Транссибирская магистраль была значительно реконструирована, что позволило России перебросить в Маньчжурию десять свежих корпусов, имевших в своем распоряжении пулеметные роты, современную артиллерию и инженерные части. Теперь численное преимущество на дальневосточном театре военных действий было уже целиком на стороне России. 385 тысячам японцев противостояли по крайней мере 500 тысяч русских бойцов, причем это были в основном кадровые части, доставленные из Центральной России, а вот Япония, практически выбившая все свои лучшие войска у Порт-Артура, под Ляояном и Мукденом, была вынуждена довольствоваться юными призывниками и возрастными резервистами. В который уже раз русская армия напоминала ваньку-встаньку: очередное поражение или неудачный маневр не только не приводили к немедленной и сокрушительной катастрофе, но, как по мановению волшебной палочки, способствовали раскручиванию нового витка противостояния. Взамен отрубленной головы тут же вырастали три новых.

Не лишним будет заметить, что к лету 1905 года Англия и США отказали Японии в очередных займах. К сожалению, большая политика всегда предельно цинична. Если раньше союзники Японии целенаправленно добивались ослабления позиций России на Дальнем Востоке, то теперь, развернувшись на сто восемьдесят градусов, стали уже придерживать зарвавшихся самураев, поскольку имели свои собственные интересы в Юго-Восточной Азии и Тихоокеанском регионе в целом. К лету 1905 года финансовое положение Японии было уже откровенно катастрофическим, и неизбежная победа России, многократно превосходящей своего противника в живой силе и ресурсах, была всего лишь делом времени.

Нередко возникает вопрос: а не могло ли нарастание революционной ситуации в России подтолкнуть Николая II к скорейшему заключению мира? Однозначно ответить на него трудно — обстановка в стране была действительно неспокойной, и эти настроения не могли не передаваться воюющей армии. У того же Новикова-Прибоя мы без труда найдем немало примеров решительных выступлений нижних чинов чуть ли не на грани бунта (сам Алексей Силыч был отправлен в Цусимский поход как политически неблагонадежный), но на всякий случай не следует забывать, что его роман — это политически ангажированное сочинение. Безусловно, внутреннее состояние Российской империи было тревожным, но все-таки до всеобщей октябрьской стачки было еще далеко, равно как и до вооруженного столкновения революционных сил с правительственными войсками. Основную роль, по всей видимости, сыграли другие факторы. Великий князь Николай Николаевич информировал царя о том, что для полного вытеснения японцев из Маньчжурии потребуется как минимум около года, один миллиард рублей и 200 тысяч убитыми и ранеными. Трудно сказать, каким образом великий князь получил эти цифры, но, так или иначе, Николай II счел за лучшее отказаться от продолжения войны. Однако его формула мира была при этом предельно жесткой: «Не уступим ни пяди своей земли, не дадим ни копейки контрибуции». (Все-таки национальная ментальность на редкость малоподвижная штука. Через тридцать лет большевики пели: «Чужой земли не нужно нам ни пяди, но и своей вершка не отдадим!»)

Русско-японские мирные переговоры начались в американском городе Портсмуте в августе 1905 года. Они проходили очень непросто, поскольку ситуация была откровенно патовой: с одной стороны, вроде бы победившая Япония, не имеющая сил продолжать войну, а с другой — вроде бы проигравшая Россия, готовая воевать до победного конца. В реальности никто не проиграл и не победил — положение дел находилось в условиях зыбкого равновесия. Долгое время бытовало мнение, что японская делегация, пользуясь поддержкой Соединенных Штатов и Англии, выставила непомерные требования: в частности, Япония будто бы рассчитывала на весь Сахалин и огромную военную контрибуцию. Сегодня ситуация переменилась. В последние годы как в России, так и в Японии опубликованы ранее неизвестные архивные документы, относящиеся к Портсмутским переговорам. Эти документы убедительно свидетельствуют, что главе японской делегации Д. Комуре была поставлена предельно жесткая задача — заключение мира любой ценой. А вот Николай II подобной задачи перед российской делегацией как раз не ставил. Очень похоже на то, что у российского императора в глубине души теплилась надежда, что японская сторона не согласится с его условиями. Тогда переговоры будут сорваны, а война, к которой Россия уже вовсю готовилась, будет неизбежно продолжена. Но японцы на эту удочку не попались — по всей вероятности, им действительно нужен был мир любой ценой. Переговоры пошли по японскому сценарию: уступая одну позицию за другой, японцы сняли требования уплаты контрибуции, уступки земель в Приморье, овладения всем Сахалином с прилегающими островами, выдачи Японии всех русских военных кораблей, нашедших приют в нейтральных водах, ликвидации военных укреплений Владивостока и т. д.

Совершенно очевидно, что Комура пытался выжать из сложившейся ситуации максимум возможного. А поскольку русской стороне было доподлинно известно, что Япония находится на пороге военного краха, командование российской армии в Маньчжурии продолжало настаивать на продолжении военных действий. Самые горячие баталии развернулись вокруг острова Сахалин. Под давлением американского президента и по совету С. Ю. Витте (а именно он возглавлял российскую делегацию и был решительным противником продолжения войны) Николай II согласился на уступку Южного Сахалина и Курильской гряды. Только в наши дни стало известно, что Комура имел секретное предписание от своего правительства отдать все. Если переговоры зайдут в тупик, а русские будут упорствовать, он был вправе поступиться и Южным Сахалином, и Курильскими островами. Именно незнание этого факта, а также неведение о панических настроениях японского кабинета и привели к тому, что Россия, кроме Южного Сахалина и Курил, уступила Японии аренду Ляодунского полуострова, право рыбной ловли вдоль российского дальневосточного побережья и преобладание японских интересов в Корее и Маньчжурии.

Таким образом, мы имеем полное право сказать, что Россия пошла на мирные переговоры с Японией как раз в тот самый момент, когда все козыри были у нее на руках, и она имела все шансы победоносно завершить непопулярную полуторагодичную войну. Такое развитие событий могло иметь далеко идущие последствия: Россия не только становилась самой влиятельной державой в дальневосточном регионе, но и, вполне вероятно, получала реальную возможность справиться с революционной волной внутри страны, оседлав всенародный патриотический порыв. Между прочим, соотношение военных потерь в русско-японской войне было далеко не в пользу Японии: Россия — 31,5 тысяч человек, Япония — 58,8 тысяч человек. Поскольку в те годы Япония значительно уступала России в численности населения, эти цифры говорят сами за себя.

Заключение

Приходится признать, что мифологемы являются неотъемлемой частью исторического познания. Если специалисты еще способны иногда отделить зерна от плевел, то на страницы учебников зачастую выплескивается мутное варево фактов, сомнительных домыслов и откровенных подтасовок. История почти любой страны в той или иной степени всегда мифологизирована, а отечественной не повезло в особенности. Разделяя с просвещенными европейцами все их родовые болячки в полной мере, мы знатно потрудились, чтобы плеснуть масла в огонь с истинно русским размахом. Осторожно покусывая Европу, Россия не уставала напоминать о своем особом пути. Взгляд снизу вверх сопровождался серией мелких бестолковых телодвижений. Но эквилибр на двух стульях — занятие непродуктивное. Посеянное еще при московских Иванах холопство распустилось пышным цветом. Удивляться особенно нечему — прислуга всегда ругает барина за вечерним чаем на кухне. Федор Иванович Тютчев как всегда попал в самую дырочку:

Куда сомнителен мне твой,

Святая Русь, прогресс житейский:

Была крестьянской ты избой —

Теперь ты сделалась лакейской.

Стоит ли говорить, что пустое упование «особости» обернулось совершенным пшиком. На протяжении по крайней мере последних трехсот лет каждое последующее царствование старалось вымарать все «неудобные» места предыдущего, не укладывающиеся по тем или иным причинам в господствующую парадигму. А после 1917 года началось уже совсем форменное безобразие. Официальная историография столь успешно колебалась вместе с линией партии, что разобраться, кто есть кто и был ли мальчик, стало решительно невозможно.

Например, существует устойчивый миф, что Россия почти всегда воевала большой кровью, неся при этом чудовищные потери. Читавшие Алексея Николаевича Толстого без труда вспомнят слова то ли Меншикова, то ли Ромодановского, обращенные к Петру после провальной Нарвской битвы: «Что, государь, людишков жалко? Ничего, бабы новых нарожают». Между тем сухая статистика начисто опровергает расхожее представление о бесконечной череде пирровых побед российской армии. Вот некоторые данные о потерях (в тысячах человек). В Северной войне: Россия — 100–120, Швеция — 150; в русско-турецких войнах XVIII века: Россия — 200, Турция — более 200; в Семилетней войне: Россия — 60, Пруссия — 200; в Отечественной войне 1812 года: Россия — 350, «Великая армия» Бонапарта — 500; в Крымской войне: Россия — 153; Англия, Франция и Турция — 156; в русско-японской войне: Россия — 31,5, Япония — 58,8; в Первой мировой: Россия — 1811, Антанта — 5413, Четверной союз — 4029 (Б. Ц. Урланис. «История военных потерь»).

Другой пример. Все наслышаны о казацком атамане Ермаке Тимофеевиче, сокрушившем в конце XVI века Кучумово ханство в Западной Сибири. А какая у него была фамилия? Энциклопедический словарь ответа на этот вопрос не дает: «Ермак Тимофеевич (? — 1585), казачий атаман. Походом ок. 1581 начал освоение Сибири Рус. гос-вом. Погиб в бою с ханом Кучумом. Герой нар. песен». Десятитомная «Всемирная история» несколько словоохотливее. Рассказывается о войне с Кучумом и взятии его столицы (правда, начало похода датировано 1582 годом), о гибели Ермака в водах Иртыша, но о фамилии — опять ни единого слова. Но как же так? Ведь ежели он Тимофеевич (а не Тимофеев сын), значит, атаман не простой казак, поскольку с «вичем» в то время писались бояре или князья. Черный люд о таком величании даже помыслить не мог. Куда же в таком случае подевалась фамилия? А между тем секрета никакого нет — историкам все давным-давно известно. Атамана звали Василий Тимофеевич Аленин, а Ермак — это всего-навсего прозвище. Но в каком учебнике можно об этом прочитать?

Сплошь и рядом мифы творятся прямо на наших глазах. Например, Петра Аркадьевича Столыпина (1862–1911), министра внутренних дел и председателя совета министров (с 1906 года), в старых советских учебниках иначе как Столыпиным-вешателем не называли, что, конечно же, не совсем справедливо, поскольку заслуги перед отечеством у него были немалые. Но когда прогремела перестройка, и мы нечувствительно въехали в «дикий» капитализм, неоднозначная фигура Столыпина стала почему-то вызывать едва ли не всеобщее восхищение. Экономисты пишут о нем восторженные статьи, хотя его знаменитая аграрная реформа далеко небезупречна. А куда подевались столыпинские «галстуки» и бессудные расправы в двадцать четыре часа? Или это все вредные большевики выдумали? Тогда давайте послушаем других современников Петра Аркадьевича: «Столыпин обладал крайне поверхностным умом и почти полным отсутствием государственной культуры и образования. По образованию и уму… Столыпин представлял собою тип штык-юнкера». Это говорит не кто-нибудь, а С. Ю. Витте, председатель совета министров в 1905–1906 годах. Но быть может, всему виной банальные цеховые «разборки», и коллегу просто-напросто гложет зависть? (Между прочим, «Энциклопедический словарь» свидетельствует, что именно С. Ю. Витте разработал основные положения столыпинской аграрной реформы.) А вот что пишет Столыпину Лев Толстой в личном письме: «Пишу вам об очень жалком человеке, самом жалком из всех, кого я знаю теперь в России… Человек этот — вы сами… Не могу понять того ослепления, с которым вы можете продолжать вашу ужасную деятельность, …губящую ваше доброе имя, потому что уже по теперешней вашей деятельности вы уже заслужили ту ужасную славу, при которой всегда, покуда будет история, имя ваше будет повторяться как образец грубости, жестокости и лжи…» Почему в наших палестинах не умеют (или не хотят) оценить человека беспристрастно, а сразу же начинают писать с него икону в угоду изменившемуся политическому курсу?

Прекрасно понимая, что вопрос этот чисто риторический, не можем удержаться, чтобы не привести по крайней мере еще один пример. Нас учили, что гражданская война потребовала напряжения всех сил молодой Советской республики. Новорожденная Красная Армия, ведомая бравыми самородками из низов, демонстрировала чудеса тактики и стратегии. Воюя на всех фронтах одновременно, она сокрушила не только белогвардейские соединения под управлением кадровых офицеров, но и сумела приостановить продвижение на восток регулярных частей Германской империи. И хотя пальма первенства этих побед безоговорочно отдается красным командирам вроде Буденного и Ворошилова, официальная историография все же признает сквозь зубы, что военспецы «из бывших» тоже внесли свою скромную лепту в копилку пролетарского торжества. Вот только размах этой помощи афишировать как-то не принято. Обратимся к сухим цифрам: красным служили три бывших военных министра, бывший начальник Генштаба и девять царских командармов. Из 20 командующих красными фронтами 10 были из числа бывших генштабистов, причем семь человек были генералами, а еще семь — боевыми офицерами царской армии. Из 25 начальников штабов фронтов 22 человека были из «раньшего времени», а четверо из них носили звание генерала. Почти треть офицеров Генштаба царской армии служили Советской власти, причем 82 процента командармов и 83 процента начштабов красных армий были кадровыми военными. Стоит ли после этого так уж сильно удивляться блестящим победам большевиков «от тайги и до Британских морей?»

Наконец, last but not least, то есть последнее по порядку, но не по значению. Разумеется, мы имеем в виду Великую Отечественную войну. Тема эта настолько неподъемная, что мы ограничимся только Виктором Суворовым, которого все кому не лень с некоторых пор стали шерстить в хвост и в гриву. При этом большинство критиков, не затрудняя себя аргументацией по существу, сразу же спешат напомнить, что Виктор Суворов, он же Владимир Богданович Резун, — большая бяка. Спорить с этим трудно, поскольку работавший в женевской резидентуре ГРУ Владимир Резун и в самом деле убежал в 1978 году в Великобританию. Какие секреты он слил британской разведке, нам не доложили, но и без того понятно, что перебежчик хорошим человеком быть не может. Скажем, Владимир Владимирович Путин в бытность свою шпионом никогда бы не убежал к вероятному противнику. А вот неустойчивый Резун сподобился — должно быть, бес попутал. Одним словом, «жил в гостинице советской несоветский человек». На всякий случай заметим, что, по непроверенным агентурным данным, мировое шпионское сообщество представляет собой своеобразную автономию «поверх барьеров», где «тонкие властительные связи» между его членами заведомо сильнее зыбких национальных перегородок. Но все это так, к слову.

Шутки в сторону. Суворов-Резун может быть сколь угодно плох по-человечески, но это ровным счетом не имеет никакого отношения к его реконструкциям из новейшей истории. Как бы ни кипятились его недоброжелатели, они (реконструкции) заслуживают самого вдумчивого к себе отношения. Основной постулат Суворова предельно прост — коварный азиат товарищ Сталин сам намеревался затеять большую европейскую войну, а Гитлер, видя, что дело уже вовсю запахло керосином, решил его опередить. Потому и бросился очертя голову в непродуманную авантюру, как кур в ощип, что другого выхода у него просто-напросто не было (по Суворову, Гитлер в 1941 году войну против Советского Союза не планировал). Здесь не место разбирать аргументацию Суворова, скажем только, что его критики, все как один, дружно обходят наиболее острые углы суворовских построений, предпочитая цепляться к частностям. Официальная историография утверждает, что Сталин не собирался нападать на Германию. Но как тогда объяснить все странности первых дней войны? Почему Красная Армия подверглась молниеносному и чудовищному разгрому? Ведь Гитлер не имел преимущества ни в танках, ни в самолетах, ни в артиллерии, ни в живой силе.

Нам говорят, что во всем виноваты внезапность нападения, прекрасная подготовка немецких солдат и офицеров, умелое взаимодействие гитлеровских дивизий и промахи советского командования. Но при всем уважении к германской армии мы вынуждены признать, что одних только этих факторов явно недостаточно для объяснения беспримерной катастрофы, постигшей советские войска в 1941 году. Если страна готовится к обороне, она располагает свою армию не на границе, а в глубине территории, чтобы создать своеобразную буферную зону и иметь свободу маневра. В приграничных районах создается так называемая полоса обеспечения, готовят к взрывам мосты и тоннели, перемещают аэродромы подальше от границы и т. д. Это азы стратегии, и как бы ни пострадал советский генералитет накануне войны, не принять столь элементарных мер предосторожности советское командование попросту не могло.

В реальности все обстояло с точностью до наоборот: в 1941 году Красная Армия стояла на самой границе, аэродромы располагались тут же (некоторые из них — всего в двух километрах от границы, потому сотни советских самолетов и сгорели прямо на летном поле, так и не успев подняться в воздух), а в приграничной полосе скопилось огромное количество боеприпасов, топлива и горюче-смазочных материалов. Неужели советские генералы все без исключения клинические идиоты? Но ведь по ту сторону границы наблюдается абсолютно то же самое! Германские войска на советских рубежах, аэродромы впритык к границе, запасы топлива и ГСМ, и прочая, и прочая, и прочая. Ларчик открывается просто — так всегда поступает армия, готовящаяся к агрессивной войне. Скажем, придвинутые к самой границе аэродромы позволяют экономить топливо при взлете в сторону противника. Набор высоты происходит уже над вражеской территорией, а полные баки позволяют не только поддерживать с воздуха свои наступающие войска, но и бомбить цели в тылу врага.

Небольшая цитата из Суворова: «Бывший начальник штаба 4-й армии Л. М. Сандалов вопрошает: „А почему, собственно, в полосе 4-й армии сохранялось так много мостов через Буг?“ (Пережитое. С. 99). Действительно, почему? Германское командование надеялось использовать мосты в агрессивной войне, оттого и не ставило вопроса об их уничтожении. А советское командование на что надеялось?»

В рамках официальной версии все эти чудовищные нелепости разумного объяснения не имеют. А вот у Суворова все вытанцовывается как нельзя лучше. Кожей чувствуя, что отмобилизованная советская военная машина с минуты на минуту двинется вперед, Гитлер решил перехватить инициативу и нанести упреждающий удар. Именно поэтому Сталин со спокойной душой отправлял в корзину донесения советских разведчиков о скором начале войны и позорно растерялся, когда она все-таки началась. И дело совсем не в том, что он слепо верил в пакт Молотова — Риббентропа; он просто не мог допустить, что при таком соотношении сил (далеко не в пользу Германии) Гитлер осмелится на заведомо обреченную авантюру. Одним словом, читайте Суворова, и многие странности Великой Отечественной получат логическое объяснение.

Наше повествование подходит к концу. Мы затронули всего несколько тем отечественной истории, а сколько еще оставлено без внимания! Работы — непочатый край. Можно было бы поговорить о невнятной канонизации святых Бориса и Глеба в далеком XI веке, об опричнине Ивана Грозного, о загадках Отечественной войны 1812 года, о царе-освободителе Александре II, о «штурме» Зимнего и «залпе» «Авроры» в 1917 году. Но для этого пришлось бы написать новую толстую книгу Мы же ставим на этом жирную точку, и если нам удалось вывернуть наизнанку несколько исторических мифов или хотя бы посеять зерно сомнения в одной отдельно взятой читательской душе, наши усилия не пропали даром.

Список литературы

1. А что если бы?.. Альтернативная история / сост. Р. Коули; пер. с англ. В. Волковского. — М.: ООО «Издательство ACT»; СПб.: Terra Fantastica, 2002.

2. Бантыш-Каменский Дм. Биографии российских генералиссимусов и генерал-фельдмаршалов. Ч. 1. — М., 1991.

3. Булгаков М. А. Избранное: роман «Мастер и Маргарита»; рассказы. — М.: Художественная литература, 1980.

4. Бунин И. Пятисотлетняя война в России. — СПб.: Облик, 1996.

5. Бушков А. А. Россия, которой не было: загадки, версии, гипотезы. — М.: ОЛМА-ПРЕСС; СПб.: Нева; Красноярск: Бонус, 1997.

6. Бушков А. А., Буровский А. М. Россия, которой не было-2. Русская Атлантида: историческое расследование. — Красноярск: Бонус; М.: ОЛМА-ПРЕСС, 2000.

7. Валянский С. И., Калюжный Д. В. Другая история Руси. От Европы до Монголии. — М.: Вече, 2001.

8. Вернадский Г. В. Киевская Русь. — Тверь-Москва: Леан-Аграф, 1996.

9. Вернадский Г. В. Монголы и Русь. — Тверь-Москва: Леан-Аграф, 1996.

10. Владимирский-Буданов М. Ф. Обзор истории русского права. — Ростов-н/Д: Феникс, 1995.

11. Всемирная история: в 10 т. — М.: Госполитиздат, 1956.

12. Герберштейн С. Записки о Московии. — М.: Изд-во МГУ, 1988.

13. Гумилев Л. Н. Древняя Русь и Великая степь. — М.: Мысль, 1993.

14. Гумилев Л. Н. От Руси до России. — М.: Экопрос, 1993.

15. Гумилев Л. Н. От Руси до России: очерки этнической истории. — М.: ДИ-ДИК, 1994.

16. Дашкова Е. Записки 1743–1780. — М.: Наука, 1985.

17. Деникин А. И. Путь русского офицера. — М., 1990.

18. Знание — сила. — 1989. — № 1.

19. Знание — сила. — 2005. — № 9.

20. Каргалов В. В. Конец ордынского ига. — М.: Наука, 1980.

21. Ключевский В. О. Исторические портреты. Деятели исторической мысли. — М.: Правда, 1990.

22. Ключевский В. О. Сказания иностранцев о Московском государстве. — М.: Прометей, 1991.

23. Костомаров Н. И. Русская история в жизнеописаниях ее главнейших деятелей. — М.: Мысль, 1991.

24. Костомаров Н. И. Смутное время Московского государства. — М.: ЧАРЛИ, 1994.

25. Мэсси Р. Петр Великий: в 3 т. — Смоленск: Русич, 1996.

26. Новиков-Прибой А. С. Цусима. Кн. 1. Поход: роман. — М.: АСПОЛ — ПЕЧАТНОЕ ДЕЛО, 1993.

27. Новиков-Прибой А. С. Цусима. Кн. 2. Бой. — М.: АСПОЛ — ПЕЧАТНОЕ ДЕЛО, 1993.

28. Окамото Сюмпэй. Японская олигархия в Русско-японской войне. — М., 2003.

29. Пиар горой, или Сепаратист Мамай. Черновик учебника другой истории России. Ел. VI // Новая газета. — № 96(1121) 22.12–25.12.2005.

30. Родина. — 2006. —№ 5.

31. Россия XV–XVII вв. глазами иностранцев. — Л.: Лениздат, 1986.

32. Россия при царевне Софье и Петре I. Записки русских людей. — М.: Современник, 1990.

33. Русско-японская война. 1904–1905. Взгляд через столетие. — М., 2004.

34. Рыбаков Б. А. Язычество Древней Руси. — М.: Наука, 1988.

35. Сердца из крепкого булата: сб. русских летописей и памятников литературы. — М.: Патриот, 1990.

36. Советский энциклопедический словарь / под ред. А. М. Прохорова. — М.: Сов. энциклопедия, 1987.

37. Скрынников Р. Г. Россия в начале XVII в. «Смута». — М.: Мысль, 1988.

38. Стеблин-Каменский М. И. Миф. — Л.: Наука, 1976.

39. Стругацкий А. Н., Стругацкий Б. Н. За миллиард лет до конца света: повести. — М.: Советский писатель, 1984.

40. Суворов В. Ледокол. Кто начал Вторую мировую войну?: нефантастическая повесть-документ. — М.: Издательский дом «Новое время», 1992.

41. Суворов В. День М. Когда началась Вторая мировая война?: нефантастическая повесть-документ. Кн. 2. — М.: АО «Все для Вас», 1994.

42. Тарле Е. В. Собр. соч. Т. VII. — М.: Издательство Академии наук СССР, 1959.

43. Татаро-монголы в Азии и Европе: сб. ст. — М.: Наука, 1977.

44. Толстой А. К. Сочинения: в 2 т. Т. 1. Стихотворения. — М.: Художественная литература, 1981.

45. Толстой А. Н. Собр. соч.: в 8 т. Т. VII. — М.: Правда, 1972.

46. Толстой А. Н. Собр. соч.: в 8 т. Т. VIII. — М.: Правда, 1972.

47. Толстой Л. Н. Собр. соч.: в 22 т. Т. 19–20. Письма. 1992–1910. — М.: Художественная литература, 1984.

48. Урланис Б. Ц. История военных потерь. — М.: Полигон, 1998.

49. Фасмер М. Этимологический словарь русского языка. — М.: Прогресс, 1964.

50. Чивилихин В. Память. — М.: Современник, 1982.

51. Шильник Л. А был ли мальчик? Скептический анализ традиционной истории. — М.: Изд-во НЦ ЭНАС, 2006.

52. Ян В. Батый. — М.: ЕИХЛ, 1960.

Примечания

1

Помилуй бог! (Нем.)

2

Господа, вы слишком добры ко мне. (Франц.)

Content

Лев Шильник
Черные дыры российской истории

Предисловие

Русь изначальная

Ордынские страсти

Русское поле

Это смутное смутное время

Полтора Ивана

Петровские реформы до Петра

Необыкновенный шохо

Петр Простоватый

Меч самурая, или на сопках Маньчжурии

Заключение

Список литературы

Примечания