Джон Вэйн

Арнольд

Арнольд был гражданином города Сток-он-Трент. Он родился в этом городе в царствование королевы Виктории и прожил в нем восемьдесят один год. К тому времени, как я пишу эти строки, прошло шесть лет со дня его смерти, но, кажется, его все еще прекрасно помнят. Я по-прежнему встречаю людей, некоторых из них вдали от родного ему города, которые сохранили в памяти его облик и рады поделиться воспоминаниями о нем, и я начинаю осознавать, что не я один находил его человеком необычайным и незабываемой личностью.

Он был невысок — метр шестьдесят семь — и, пожалуй, хрупкого телосложения; сказалось, возможно, полуголодное детство. Нос его походил на клюв (он предпочитал, чтобы его звали «римлянин»), у него были полные губы, голубые глаза смотрели пронзительно и излучали энергию. Быть может, в детстве он был светловолос, но задолго до того, как я узнал его, волосы улеглись и приобрели невзрачный мышиный цвет; от рождения, я думаю, они были, должно быть, непокорными, но он стриг их и твердо приглаживал. Он не смог бы чувствовать себя непринужденно, если бы волосы были в беспорядке, точно так же, как не смог бы чувствовать себя непринужденно в грязной, мятой или рваной одежде. Он всегда был из тех, о ком люди говорят «чистюля», он ходил быстрым и проворным шагом и обычно создавал впечатление готовности к действию, ко всему, что может случиться, готовности приветствовать неожиданное, разбивающее вдребезги шаблонную повседневность. У него был хороший голос и он говорил отчетливо и внятно, хотя и медленно.

Я не знаю, обладал ли Арнольд какими-либо особыми талантами, но он был необычен своей энергией, своей уверенностью и своим неутолимым интересом к жизни. Каждый день, просыпаясь, он открывал глаза как человек, которому сегодня предстоит войти во владение оставленным ему наследством. Целый день впереди! Что за блаженство — что за привилегия!

Я знал его на протяжении многих лет, но не было случая, чтобы я слышал от него, что ему скучно. Казалось это слово отсутствовало в его лексике. Да и как могло быть иначе, когда само понятие никогда реально не существовало в его мыслях?

Арнольд родился в одном из вытянувшихся рядком, теперь уже давно снесенных коттеджей, на улице звавшейся Джонсонс Террас. Отец Арнольда не был настолько честолюбив, чтобы претендовать на роль величественного отца семейства.

Он частенько не работал, а когда работал заботился прежде о том, как потратить большую часть денег на пиво, которое помогало ему забыться. Он был искусный гончар, один из его талантов состоял в умении разжечь печь для обжига, что было ответственной задачей. Старые, в форме бутыли, печи имели по окружности до полудюжины решеток, каждая из них как обычный домашний камин, и вы должны были разжечь их все, а затем поддерживать в них в течение двенадцати часов постоянную температуру — и если вам это не удавалось, промах обходился фабрике уйму денег, а вы, несомненно, потеряли бы работу. Отец Арнольда мог выполнять и разные другие обязанности в гончарном производстве, и не было никаких причин, почему бы ему не иметь постоянного заработка. Никакой внешней причины, скажем так. Причина была в нем самом. Он никогда бы не опустился до того, чтобы наняться на постоянную работу. Он предпочитал наниматься на день.

Поскольку он никогда не скопил ни одного пенни, день без работы был в доме скудным днем, но немногим лучше обстояло дело, когда он работал, поскольку предпочитал пиво еде и не считал своей заботой доставлять в дом пропитание в достаточном количестве. Он зарабатывал пять шиллингов в день; если бы он пил меньше, а работал чаще, денег было бы достаточно даже для этой большой семьи (родители, четверо мальчиков и девочка), цены в те дни были очень низкими. Матери Арнольда достаточно было шести пенсов [*шестипенсовик — десятая часть от пяти шиллингов], чтобы на столе была горячая еда.

Когда Арнольду исполнилось пять лет, он смог беспрепятственно воспользоваться благами бесплатного обязательного обучения, величайшего британского изобретения, которому в то время не исполнилось и тридцати лет. Он пошел в начальную школу на Кросс-стрит в Стоке. В первое утро бабушка на плечах отнесла его в школу, чтобы он смог запомнить дорогу туда и обратно. Весь путь он проплакал. То, что он заранее слышал о школе, вне всякого сомнения от братьев, не оставляло впечатления, что место это веселое. Последующие семь лет были для Арнольда мучительными. В двенадцатилетнем возрасте он смог окончательно покинуть школу.

Вне школы Арнольд обычно старался заработать хоть несколько медяков. Он чистил лошадей, бегал с мелкими поручениями; по субботам, до десяти вечера, он присматривал за лотками перед магазином тканей и принимал деньги за мелкие покупки. Бесконечное стояние или беготня были бедой для Арнольда из-за его Больной Ноги. Здесь необходимы заглавные буквы потому, что эта нога была для него особой организацией. Больная Нога Арнольда — центральное событие его детства. Он страдал кожным заболеванием, носящим отталкивающее название волчанка; болезнь, возможно связанная с туберкулезом, которая вызывает гноящиеся на теле пятна ран. Этот вид заболевания, поражает лишь людей, ведущих именно тот образ жизни, который вел Арнольд, и понятно, что в сегодняшней Англии оно крайне редко. У него было два пятна волчанки, одно на внутренней стороне правой руки, чуть повыше локтя, а другое на верхней части правой ступни. Боль в руке было легче переносить, чем на ноге, которую по утрам следовало втиснуть в твердый башмак — действие сопровождавшееся потоком слез. Никто из домочадцев, конечно же, не предложил носить сандалии. Им никогда не доводилось видеть пары сандалий, но как бы то ни было, сам Арнольд не позволил бы выставить себя на посмешище.

Равным образом очевидно, что родители Арнольда никогда не водили его к врачу, потому что не смогли бы оплатить счет. Медицинское обеспечение для бедных в те дни означало в основном больницу, а на это Арнольд никогда бы не пошел, пока его нога, даже пораженная болезнью, позволяла ему убежать и спрятаться. Если уж он наслышался дурного о школе, что же говорить о совершенно ужасающих рассказах про то, что они делают с тобой в больнице.

Эта боль в ступне, и вообще плохое здоровье, понятно, отравили ему детство; но они же, со всей вероятностью, были причиной того, что он уцелел и дожил до преклонного возраста. Когда Арнольду было двадцать, разразилась война 1914–1918 годов. Поскольку он с самого начала был призывного возраста, и возможно должен был очутиться в пехоте, то шансы его выжить в течение ноября восемнадцатого, были ничтожны. Требования к физическому состоянию при наборе в армию были низкими; вы должны были страдать действительно чем-то страшным, вроде арнольдовской волчанки, чтобы вас признали негодным. Арнольд был признан негодным.

В последующие несколько лет общая несправедливость жизни, которая до сих пор работала против него, стала действовать ему на пользу. Арнольд был никудышно образован, но быстро и легко приспособлялся, ему не терпелось ухватить свой шанс и подняться над собственными жалкими истоками. Поскольку почти все мужчины его поколения оказались вдали, а многие так и не вернулись, возможностей было полно. Он поступил на доходную службу; благодаря лучшему питанию, его здоровье начало поправляться; его волчанка наконец-то удостоилась больничного наблюдения. Жизнь начала становиться чем-то большим нежели постоянной борьбой с голодом, болью и унижением. В 21 год Арнольд был похож на молодую вишню, которая из-за резких ветров, приостановившись было в росте, начала цвести. Она продолжала цвести вплоть до самой смерти Арнольда, которая пришла к нему шестьдесят лет спустя.

Существенные решения принимались в стремительной последовательности, поскольку Арнольд был молодой поспешавшей за жизнью вишней. В один из праздничных выходных дней — «Банк Холидэй» [*Банк Холидэй — официальный выходной день; общий день отдыха, помимо суббот и воскресений. Первоначально в эти дни отдыхали только служащие банков] — он с другом — это был один из тех длинных тихих летних месяцев накануне крушения мира [*В самый канун Первой мировой войны] — отправились провести день на Редьярдском озере. Это искусственное озеро, служащее резервуаром для Поттерис [*Поттерис — «Гончарни» — разговорное название города Сток-он-Трент (графство Стаффордшир), где находятся известные фаянсовые и фарфоровые заводы], лежит в живописной местности. В те дни, еще до того, как бензиновый мотор получил широкое распространение, поездка на озеро была излюбленным времяпрепровождением городской молодежи Стаффордшира. Вы садились на трамвай и ехали, пока ехалось, а затем шли пешком, причем последние две мили по Данвуд Лэйн — небольшой прелестной дороге, прицепившейся к гребню поросшей лесом горы. Это было колоссальное место для романтических встреч; многие в зрелом возрасте ностальгически вспоминали летние поездки на Редьярдское озеро; Киплинги даже назвали сына — Редьярд.

В тот Банк Холидэй Арнольд и его приятель, идя по Данвуд Лэйн, приметили приближавшихся к ним двух девушек, одетых, как одеваются в Банк Холидэй, и в настроении, подобающем этому дню. В момент показной храбрости они подзадоривали друг друга, чтобы отважиться и подойти к этим девушкам, начать разговор. В конце концов отступление стало невозможным и дело кончилось тем, что все четверо вместе отправились обратно в город. Арнольд обнаружил, что разговаривает с одной из них; коричневыми глазами и длинными, завязанными пучком темными волосами, она напоминала цыганку, застенчивая, и, как ему показалось, таинственная. Не без труда он вытянул из нее, кто она и где живет. У нее был возлюбленный, но в течение года или около того возлюбленный отправился в траншеи, и траншеи, разверзшись, поглотили его навсегда. Арнольд продолжал свое ухаживание; она согласилась; они стали мужем и женой.

По мере того, как жизнь Арнольда превращалась в какое-то подобие счастья или, во всяком случае, во что-то более яркое, чем сумрачные годы детства, перед безучастными наблюдателями начала вырисовываться основная схема развития его личности. Люди, испытавшие в детстве лишения и унижения, почти всегда идут одним из двух путей. Или же они вырастают стеснительными и неуверенными в себе, стремящимися лишь как можно незаметнее проползти по жизни, или же — как реакция — самоуверенными. Арнольд не совсем соответствует этой обычной классификации, поскольку он никогда не был самоуверенным. Жилка юмора и чувство меры защитили его от этой судьбы. С другой стороны, он определенно не был стеснителен. Недостаток подобающего образования, неосведомленность во всем, что выходило за пределы жизни его ближайшего окружения, неяркая внешность — ничто из этого, по отдельности и в целом, как правило, не подавляли в нем готовности принять участие, попытать счастья, ввязаться в какую-нибудь ситуацию и вообще — захватить сцену. У него был природный дар публичных выступлений; иногда в присутствии некоторых он был косноязычен, особенно, если находил их важными или устрашающими; но он никогда не терял дара речи перед толпой.

Если бы у него был иной темперамент и обстоятельства жизни сложились по-другому, он стал бы политиком, одним из тех, кто поднимается к «вершинам», начав с уличных выступлений и ораторства на ящике из-под мыла. Вместо этого перед ним открылся иной путь — религия.

Он был слишком земной, слишком живо откликался на явления этого мира, чтобы принадлежать к категории людей, склонных к религии от природы; хотя, несомненно, у него были потусторонние ощущения и предчувствия. Он был слишком нетерпим к интригам, слишком мало заинтересован во власти, чтобы быть настоящим хищником от политики, хотя несомненно был нетерпим к злу, беспорядку, страданиям. Его стихия была где-то посередине. Возможно, получив соответствующую подготовку, он мог бы стать актером (он и был им на деле, вполне хорош в любительском театре). Одна вещь несомненна: заброшенность, равнодушие, одиночество в период роста на социальном дне и дне семейном в том неуютном маленьком доме оставили в нем неистовую потребность в человеческом внимании. К тому времени, когда ему было около шестнадцати, ему было совершенно ясно — неважно выражал ли он это в тех же самых словах или, вероятнее всего, нет: больше всего он хочет, чтобы люди смотрели на него и слушали его.

Путь к этому пролегает через церковь. В юности Арнольд честолюбиво мечтал стать капитаном Церковной армии [*проповедническая и благотворительная организация англиканской церкви: работает преимущественно среди малоимущих слоев населения]. Когда перед ним открылись перспективы иной карьеры, а молодая жена начала пополнять семью, эта идея была отброшена, но церковь осталась тем каналом, по которому должны были направиться его силы. Он сдал простой экзамен, необходимый для того, чтобы стать мирским церковным чтецом и дающий право вести службу (за исключением благословения) и произносить проповеди. Его обращение к верующим было пламенным и ярким. На него всегда был спрос; многие тяжело работавшие приходские священники, мечтая время от времени отдохнуть в воскресный вечер, чувствовали облегчение от того, что могли положиться на кстати подвернувшегося Арнольда, всегда готового наэлектризовать аудиторию своей проповедью.

Позднее, где-то в середине двадцатых годов, архидиакон города Сток-он-Трент пригласил Арнольда взять на себя заведывание Миссией [*центр евангелистической деятельности с помещением для церковной службы]. Официально это означало: проводить по воскресным вечерам службы с исполнением гимнов англиканской церкви, молитв, проповеди.

Поток прихожан не прекращался пока Арнольд находился на этом посту, но на исходе 7 лет даже его жизненные силы стали иссякать. Потому что руководить Миссией не означало только заполнять воскресное расписание. Эти грубые, невежественные, получавшие низкую зарплату прихожане, нуждались в духовном руководстве и, удивительно, но они приняли Арнольда в роли наставника. Я говорю «удивительно», потому что люди обычно отказываются признать какой-либо авторитет за человеком, который им давно известен. А в случае с Арнольдом они не просто были хорошо знакомы с ним. Он начал жизнь среди них — одного этого уже достаточно, чтобы вызвать реакцию «мы-знаем-его-с-тех-пор-когда.», а тут ещё известно было, как он эту жизнь начал! То место, где он родился — трущобы — находилось примерно в миле от Миссии. Этим людям довелось видеть Арнольда полуголодным, оборванным ребенком; его папашу, волочащим ноги из пивной, и нет сомнения, кое-кто присутствовал при том, как полицейский уводил отца за квартирные долги.

Арнольд появился среди них не только не обладая преимуществами незнакомца из неизвестной среды, который может стать объектом любопытных догадок; он даже не мог похвастаться тем, что происходит из уважаемой в городе семьи. Он начал с самых низов, с наиболее невыгодной позиции, и одной лишь силой личности, энергией, добротой, безграничной обязательностью, приобрел авторитет, авторитет, которым он пользовался, ни разу не уронив, до самых врат смерти. Когда люди в районе умирали — а в те дни это чаще всего происходило у себя дома, а не на больничной койке — посылали за Арнольдом. Все еще молодой, все еще костлявый и невзрачный, но уже известный, уважаемый, тот, кому доверяли, он сидел подолгу у постели умирающего, обмахивая горячечного больного газетой и произнося последние молитвы.

Арнольд никогда не оставлял кафедры проповедника. Слишком глубоко это засело у него в крови: сказать то, что он хотел сказать в контексте религиозного ритуала, посреди песнопений и бормотанья молитв, обращаясь к чему-то, занимающему центральное место в нем самом. С другой стороны, его проповеди обычно имели социальное содержание. Его послание всегда было по мысли просто: отвергни самого себя, поставь на первое место других, прости своих врагов и делай все, считаясь с обществом, в котором ты живешь. Постарев и приобретя авторитет, он распространил свою деятельность на область местной политики, стал членом местного совета и мировым судьей.

Во время Второй мировой войны (в любом случае после 1941 года) когда восхищение Советским Союзом достигло огромных размеров, Арнольд полностью это восхищение разделил. Он неустанно работал в местном отделении общества англо-советской дружбы, в конце концов, очутившись на трибуне массового митинга, проведенного в крупнейшем зале города где-то в сорок втором году. В сравнении с Арнольдом другие выступавшие — а они все были профессиональными политиками — казались беспомощными. Они обращались к собравшимся в добродушно покровительственном тоне или запинались, были снисходительны к себе или же выглядели безответственными подстрекателями; порой и то и другое поочередно. Арнольд говорил коротко, по делу, энергично. Выступление не прошло неоцененным. В течение последующих трех или четырех лет ему несколько раз предлагали выставить свою кандидатуру на выборы в Парламент. Предложение, которое, я прихожу к заключению, было серьезным, исходило от различных членов Парламента, готовых сделать все необходимые приготовления, чтобы дать ему ход; при местной поддержке Арнольд едва ли проиграл бы борьбу за место. Он взвешивал, колебался; и наконец решил мудро — лучше быть первым в деревне, чем последним в городе.

Когда Арнольду предстояло приготовить важную речь, как ту, что привлекла внимание на митинге англосоветской дружбы, он имел привычку (кроме глухой зимней поры) подняться около пяти часов утра, отправиться на машине за город и там в тиши, на свежем воздухе обдумывать свою речь. Сток-он-Трент, даже после тридцати лет роста вширь, по-прежнему небольшой город; в те дни он был еще меньше, и крайне привлекательная сельская местность подступала к нему со всех сторон. Арнольд любил деревню. Он знал широкие вересковые пустоши к северу, тихие молочные фермы к западу и к югу; даже более скучная, совершенно ровная местность, тянущаяся к востоку, по направлению к Дерби и Ноттингему, обладала для него своим обаянием. Всю свою жизнь он был отличный ходок, чувствовавший себя как дома там, где деревья, трава и открытые взору виды.

Арнольд любил сельскую местность, любил людей и суету, любил пикировку в спорах и режиссерскую задачу по увлечению аудитории. Жизнь вызывала у него непрестанный интерес и душевный взлет, — что, конечно же не означает, что он находил ее обязательно приятной. Как у каждого, у него были свои страдания, свои огорчения, свои разочарования. Но, как любой подлинно живой человек, он умел держаться в стороне от пыльного коридора скуки. Если бы я стоял перед необходимостью выбрать для Арнольда одно подходящее слово, я думаю этим словом оказалось бы: отзывчивый.

Всегда восхитительно было наблюдать (а это первый попавшийся пример), как он реагировал на женщин. Поставьте его перед лицом женщины или группы женщин, которых он хоть в малейшей степени нашел привлекательными, и его лицо, его глаза, все его тело приобретали напряженную готовность. Я не знаю, был ли Арнольд в общепринятом смысле слова юбочником — эта проблема не слишком беспокоит меня — ясно одно, было бы нереально ожидать от человека, так настроенного на женскую волну, как он, чтобы он прошел сквозь долгую жизнь, не испытав на этом пути маленьких приключений. Но вот, что мне действительно интересно, поскольку я так часто дивился этому, каким образом магнетическое женское начало вызывало на поверхность эту удивительную энергию.

Летом 1975 года моя пьеса была поставлена в городе Сток-он-Трент театром Виктория. Арнольд, которому тогда было восемьдесят, пришел на премьеру; после спектакля следовал прием для исполнителей и друзей; и я никогда не забуду вид Арнольда на этой вечеринке, удерживающего перед собой полукруг молоденьких актрис, чья прелесть, казалось, стала еще более очевидной, благодаря его несомненному восхищению ими. Удовольствие, радость, веселье лучами исходили от его слабого хилого тела.

Хилого, к тому времени это в самом деле было так. Он полностью насладился летом, долгим и жарким, сидя в своем саду или бродя за городом. С первым холодным прикосновением осени он подхватил простуду и внезапно, как это случается со стариками, все сразу пошло насмарку. Всю зиму он находился буквально на пороге смерти, но (милостиво это или нет) сложный современный медицинский уход поддержал в нем жизнь. С первым весенним солнышком он через силу напялил на себя одежду и даже вышел из дома. «Мне станет лучше с приходом хорошей погоды», сказал он, и с верой в это, одним апрельским днем, мы отправились побродить. То была слабая тень его прежних размашистых прогулок; я привез его за город, мы вышли из машины и, стоя на бугорке, начертали план похода по периметру треугольника длиной примерно в милю.

Задолго до того, как была преодолена эта миля, Арнольд увял. В его старческом теле, которое за семьдесят лет до того выдержало и недоедание и болезнь, и все эти годы двигалось в великолепном темпе, попросту не осталось сил. Мы шли все медленнее и медленнее. Я хотел было предложить ему присесть, а тем временем вызвать машину, но тут позади нас я услышал стучащий мотор трактора. Он подъехал, везя за собой плоскую тележку, груз с которой уже был опорожнен. Мы помахали. Тракторист, добродушный молодой парень, помог нам вскарабкаться на тележку и мы, сидя на ее гладких досках, пыльных от остатков соломы и сечки, завершили треугольный маршрут. Арнольд, с удовлетворением смотря на медленно двигавшийся мимо него пейзаж, заметил, что это было бы недурно попутешествовать по Британским островам на тракторе с прицепом.

То была последняя моя прогулка с Арнольдом. Постель, а затем и могила предъявили на него свои права в самом начале лета, в пору, которую он так любил, и жизнь его завершилась посреди зеленеющих листьев и щебечущих птиц. Но я помню его подпрыгивающим на этой тележке позади трактора, явно получающим удовольствие и испытывающим наслаждение и от этой последней поездки, как находил он вкус и во всех предыдущих.

Я очень гордился Арнольдом. Он был моим отцом.

John Barrington Wain, 1983.

Журнал «Англия» — 1984 — № 4(92)

Content

Джон Вэйн
Арнольд