Анар

Круг

Художник В. В. КРАСНОВСКИЙ

В один из дней

— Триста тридцать третий!

Никто не отозвался.

Кассир громко повторил:

— Триста тридцать три!

Вдруг до Неймата дошло, что, кажется, выкликают его. Он бросил взгляд на белую дощечку — она повисла у него на груди, как передник, — увидел на ней три большие цифры и крикнул что было сил:

— Это я, Намазов Неймат!..

Голос прозвучал еле слышно.

Стоявшие в очереди глядели на него укоризненно. Они молчали. Они выглядели усталыми, хмурыми. Большинство были знакомы Неймату, но он не мог вспомнить, кто они. Где он видел этих людей, когда?

Неслышными шагами он приблизился к кассе.

— Вам куда?

— В Баку.

— На какой поезд? Кисловодск — Баку или Красноводск — Баку?

— Кисловодск — Баку, — сказал он и подумал: «Да разве мы не в Кисловодске?»

Кассир дядюшка Сафтар рассеянно посмотрел на Неймата из-под очков и строго спросил:

— А разрешение у тебя есть?

— А разве нужно разрешение? Я уже три года, как записан в очередь.

— Это неважно. Сколько билетов?

Неймат начал загибать пальцы:

— Один, два, три, четыре, пять, шесть… Шесть. В купейный.

— Кто едет?

— Моя жена — раз. Я — два. Теща — три. И мои дочки — три девочки.

— Дочери не твои.

Неймат удивился — откуда кассир мог это знать?

— Одна моя, а две старшие…

— Я могу дать билет только одной. Двум другим пусть покупает отец.

Неймат расстроился. Непременно что-нибудь не слава богу. И в самую последнюю минуту. После трех лет ожидания! Вдруг он вспомнил. «Скажу-ка я и об этом, а то потом опять выйдет недоразумение».

— Еще у нас есть кошка, — сказал он. — Кошке тоже брать билет?

— Обязательно.

— Хорошо, тогда дайте пять билетов. — Он снова стал загибать пальцы: — Моя жена, я, теща, младшая дочка и кошка.

Кассир начал оформлять билеты. Но тут к нему подошел кто-то из очереди и что-то прошептал на ухо. Кассир внимательно оглядел Неймата.

— Стыдись, — сказал он. — Ты обманул нас. Подумай только, как ты одет!

Неймат посмотрел сначала на свою одежду, а потом на одежду усталых, помятых людей, стоящих в очереди.

Все они были одеты в одинаковые, серые в полоску, пижамы и халаты. И только на Неймате была одноцветная голубая пижама.

Люди смотрели на него осуждающе.

Среди этих полосатых людей Неймат казался чужим и странным.

У всех на груди висели небольшие дощечки с черными цифрами.

— Но ведь я записан, — с мольбой протянул Неймат. — Три недели назад… Нет, три месяца… Что я говорю — три года!.. Три года тому назад. Я знал, как трудно с билетами. Мой номер триста тридцать третий!

— Где номер? — выкрикнул мужчина, шептавшийся с кассиром. Он посмотрел на Неймата в упор. — Нет у тебя номера!

Неймат взглянул на свою дощечку — она действительно была абсолютно белой. Ему захотелось незаметно улизнуть. Кассир дядя Сафтар окликнул его:

— Неймат, возьми свой билет…

— Но ведь…

— Я могу дать тебе один билет. Для кошки. Потому что она полосатая.

Неймат вышел на берег большого голубого моря. «Море в Кисловодске? — удивился он. — Может быть, это не Кисловодск, а Красноводск? Зачем же я тогда покупаю билет на поезд? Можно же и пароходом доехать. Тогда я смогу взять с собой отца и мать, ведь они где-то здесь недалеко».

Он побрел мимо белых ворот кисловодского парка и очутился в зеленой аллее. Тихо шелестели ивы.

«Нет, все-таки они люди. Место живописное… Не знаю, как папа, но мама, бедная, так трудно переносит жару». Сколько ни старался, он не мог вспомнить лица матери.

Он вышел на Пятачок и увидел, как сверху по Пятачку к нему идут трое. Одна из них — его старшая дочь.

— Папа, купи магнитофон! — крикнула она.

Вторая была его мать. Неймат не мог рассмотреть ее лица. Но он знал, что это его мать.

Третья была Сурея — жена Неймата.

— Который час? — громко спросила она издали.

Неймат посмотрел на большие уличные часы.

— Ровно три, — сказал он.

Голос жены послышался совсем рядом:

— Неймат, да проснись же! Который теперь час?

Неймат открыл глаза.

— Что?

— Я говорю, который час? Мои стоят.

Неймат посмотрел на свои часы и сказал:

— Без двадцати девять.

— Ради бога, встань, сходи за хлебом. У нас ни крошки хлеба.

— Хорошо, сейчас. Через пять минут.

Он закрыл глаза. Повернулся к стенке.

«Талды-Курган. Алагель. Мананчи».

Около года назад Неймат отдал свой кабинет старшей дочери и перешел на ее место. Но над кроватью осталась политическая карта Советского Союза. Южная граница находилась как раз на уровне подушки.

Каждое утро, просыпаясь, Неймат видел эту часть карты. Он уже знал наизусть города, озера, реки Восточного Казахстана.

Часто его мучила бессонница. В темноте было не разобрать надписи. Но он и с закрытыми глазами мог попасть пальцем точно на Талды-Курган, или Алагель, или Мананчи.

Иногда он пытался представить себе эти города, реки, озера, весь этот край целиком. Безбрежные степи, палатки, высохшие озера, табуны коней на берегах реки… Длинногривые белые кони… И тут его затягивал в свое болото сон…

— Неймат, ну, пожалуйста, встань, сходи за хлебом…

Сон пристал, как смола, не расклеить глаз. Но в голосе Суреи послышались недовольные нотки.

Неймат быстро сбросил одеяло и встал. Два-три раза он дрыгнул руками и ногами — это называлось утренней зарядкой. Умылся, прошел в кухню, потянул носом.

— Что это я слышу? Остались месяц, камыши да горький запах миндаля…

— Пойди купи хлеб, тогда и миндаль попробуешь.

Очереди в булочной не было. Через десять минут муж с женой чинно пили чай в беленькой, чистой, аккуратной кухоньке.

— Я видел такой нелепый сон, — сказал Неймат. — Будто мы были в Кисловодске… Хочу купить билеты в Баку и стою в очереди в этой вот пижаме. А мне говорят: нет, без полосатой пижамы билетов не дают.

Замяукала кошка. Неймат кинул ей кусочек колбасы и улыбнулся.

— Я и кошке покупал билет. Ей дали: говорят, она полосатая.

— И из-за такого умного сна ты не хотел просыпаться? Я тебя спрашиваю, который час, а ты говоришь — три.

— Так во сне и было три часа.

— Наверное, в этом году Муршуд с семьей поедет в Кисловодск, — сказала Сурея.

— Как вспомню, что делается с билетами в Кисловодск, так и думать об этом не хочется.

Коричневый галстук был мятый, он повязал зеленый.

— Ладно, пока, — сказал он, — я на работу.

— Ты рано придешь? Сегодня суббота.

…На углу у знакомого лоточника Мусы Неймат купил пачку сигарет с фильтром.

Закурил, подошел к газетному киоску.

— Доброе утро… Есть?

Киоскер Салман прищурился из-под очков и незаметно сделал Неймату знак. Не останавливаясь, он говорил покупателям:

— Вот тебе «Известия», «Коммунист». Пожалуйста, «Молодежь», «Вышки» уже нет, кончилась. «Баку» — конечно, вчерашняя, с утра вечерней газеты не бывает. «Комсомолку». Пожалуйста.

Затем мгновенным движением достал из-под прилавка газеты, протянул Неймату.

Неймат спросил:

— Здесь две, да?

— Что ты спрашиваешь?!

— Спасибо! Вот, возьми.

— Спасибо! До свиданья!

Эта быстрая операция не ускользнула от взгляда стоявшего в очереди парня в цветной рубашке.

— Ты же говорил, что «Футбола» нет. Значит, ты его налево продаешь. Постыдился бы — седой дядя!

Салман взорвался:

— Что ты мелешь! Твой отец налево торгует. Товарищ по подписке получает. Может, я тебе отдам газету подписчика?

Неймат, удаляясь, слышал гневный бас:

— Вот почесался бы вовремя и подписался на «Футбол».

— А почему подписчик здесь получает газеты? — парень сделал последнюю слабую попытку. — Подписчикам газеты приносят домой…

— Так ему захотелось, — отрезал Салман. — Тебе-то какое дело?

Он так убежденно доказывал: черное — это белое, что парень капитулировал:

— Ну ладно, чего ты раскипятился? Ну что такого я сказал?

Посмеиваясь, Неймат шел к автобусной остановке. «Нет, кажется, день начался неплохо… Занятный сон. Вкусный завтрак. Хорошие сигареты. Два номера „Футбола“».

Было ясно, солнечно. Редкие белые облака рассеялись по небу. В такой день не может не быть хорошего настроения.

Но для хорошего настроения была и другая, более важная причина: если Дадаш-муаллим[1] не передумает…

Когда они вчера шли с работы, Дадаш вдруг обратился к Неймату:

— А скажи, пожалуйста, почему ты художественного ничего не переводишь? Ей-богу, я и сам поседел на этом деле, да что толку от переводов одной научно-популярной литературы? Не боги горшки обжигают. Ты способный, грамотный. Чувствуешь слово. Переходи помаленьку на художественную литературу.

— Я немного перевожу, Дадаш-муаллим. Иногда, если попадется рассказ или очерк…

— Что толку от этих малых форм! У тебя, слава богу, семья не маленькая.

— Вот и дубляж сделал для киностудии. «Живые и мертвые»… Вы, наверное, видели.

— А, по роману Симонова…

— Да.

Замолчали. Неймат ждал, как рыбак, забросивший невод. «Мое дело — намекнуть. Выйдет — выйдет, не выйдет — не надо. Он сам завел разговор».

После долгой паузы Дадаш сказал:

— Очень хорошо, этот роман есть в плане издательства. Справишься?

Неймат испугался, что от сильного волнения скажет что-нибудь не то, и снова помолчал немного. А затем ответил:

— По-моему, справлюсь.

— Ну что ж, и отлично.

Некоторое время они шли, не говоря ни слова.

— Но вы же понимаете, Дадаш-муаллим, — прервал молчание Неймат, — лето подходит. Я бы не хотел брать другую работу, все лето посвятил бы роману.

Дадаш был сметлив. Он на лету улавливал суть дела.

— Напомни мне завтра, — сказал он. — Заключим договор. Чтобы ты мог спокойно работать.

— Большое вам спасибо, Дадаш-муаллим!

«А неплохой в сущности человек этот Дадаш. Тертый калач! Сам говорил, что в издательстве уже сорок лет работает. Столько людей, говорит, здесь перевидел, сколько волос на голове. Начинал с курьера. „Эгей, Дадаш, эгей. А ну-ка побыстрей. Сбегай, снеси. Туда-сюда“. Да так, успевая и здесь и там, стал в один прекрасный день корректором, потом редактором, потом завотделом, потом главным. Как бы там ни было, теперь он второй человек в издательстве, если не первый. Уважают его, считаются с ним уж, во всяком случае, не меньше, чем с директором. И, говоря по совести, он ничуть не задается. Всему знает цену. Его пунктик — футбол. Ну и ну! В таком возрасте — такой пыл! Стоит заговорить о футболе, он прямо загорается! Хорошо, что взял ему второй экземпляр газеты. Пусть-ка сегодня договор со мной подпишет. И все. И деньги будут на лето. А на те, что получу за дубляж, магнитофон куплю. Давно обещал Кармен».

Кармен была старшей дочерью Неймата. Средняя — Джильда. Младшая — Нергиз.

Нет, он не был ни отставным, потерявшим голос певцом, ни рехнувшимся меломаном. Помешан на опере был покойный Асад — отец Кармен и Джильды, первый муж Суреи, который был старше жены на двадцать два года.

Почему-то Неймат никак не мог забыть одну сцену: Асад погрузился в мягкое кожаное кресло. На одном колене у него Кармен, на другом — Джильда. Они слушают долгоиграющие пластинки с оперной музыкой.

Кармен было тогда лет семь-восемь, Джильде — пять-шесть. Неймат как сейчас помнит их одинаковые платьица, розовые, очень коротенькие, плиссированные. В волосах — по большому розовому банту. Прижавшись пунцовыми щечками к лицу отца, они могли слушать музыку часами. Асад сидел словно в раю, закрыв от наслаждения глаза.

У них еще был оранжевый абажур. Он окрашивал всю комнату в цвет хорошо заваренного чая.

Кармен стала плохо учиться. Асад был профессор, известный хирург, ему некогда было следить за детьми. А если выдавалась свободная минутка, он слушал музыку.

Короче говоря, через знакомых они нашли Неймата. За 150 рублей (старыми деньгами) Неймат, ученик наборщика в типографии и студент филфака, занимался с Кармен и готовил в школу Джильду.

Юноша быстро освоился в этой семье. Они знали, что ему живется туго, и часто оставляли обедать. «Посмотрим, чем нас сегодня порадует Сурея-ханум»,[2] — говорил Асад, приглашая его к столу. Он неизменно называл свою жену «Сурея-ханум». Неймат ни разу не слышал, чтобы он назвал ее просто Суреей. Нет, нет, всегда «Сурея-ханум» да «Сурея-ханум»!

Полы их просторных комнат устланы коврами. Они поглощали звук шагов. В кабинете на стене висел большой портрет отца Асада.

Были у них гости или нет, стол всегда накрывался белой шуршащей скатертью. Ставилась дорогая посуда, серебряные приборы. Вся семья усаживалась за трапезу вместе, разворачивая салфетки.

Квартира сверкала чистотой. Неймат никогда не видел, чтобы Сурея или девочки выглядели неопрятно. Платья были отглажены, косы расчесаны…

После таких обедов Неймат не мог заснуть в своей неуютной и тесной каморке в Крепости.[3] Глядя на облупленные стены, он тоскливо ворочался с боку на бок всю ночь.

Перед новруз-байрамом[4] Неймата пригласили в гости. На белой скатерти стояли традиционная зелень, тоненькие разноцветные свечки, крашеные яйца, сласти.

— Хороший, милый праздник, — сказал Асад, — но жаль, что предки дали маху — запретили выпивку… Что за праздник без спиртного!

Неймат улыбнулся. Он знал, что Асад трезвенник.

— А давай выпьем немного коньяку. Кстати, у нас сладкая закуска.

Сурея принесла маленькие хрупкие рюмочки.

— Будем здоровы! Выпьем за Сурею-ханум.

— За ваше здоровье, Сурея-ханум! — сказал Неймат и выпил впервые в жизни…

Когда он уходил, было поздно. Он посмотрел на их четыре окна. Два из них были черные — девочки спали, два других — цвета хорошо заваренного чая. Не доносилось ни звука. Ковры поглощали шаги, как вода.

Неймат долго смотрел на эти окна, услышал вдруг звон трамвая и понял, что это последний. Помчался, поскользнулся, упал, торопливо встал, снова побежал и с трудом впрыгнул в последний вагон.

Трамвай был пуст. Свет почему-то не горел. В громыхающем по рельсам вагоне были только Неймат и отражающиеся в окнах звезды. В переднем вагоне кондуктор флиртовала с водителем. Они были увлечены, им ни до кого не было дела.

В воздухе стоял запах весны. Запах весенней ночи тысяча девятьсот пятьдесят пятого года.

Вдруг Неймата пронзила острая мысль: он влюблен в Сурею. Это открытие испугало его. Ведь он понимал, знал, что это зряшная, безнадежная любовь.

Трамвай подскакивал на рельсах, в окнах вздрагивали звезды…

В эту ночь он не пошел в свою тесную каморку. До утра шатался по улицам. И до утра с ним была Сурея.

О боже! Как будто все это было вчера. Или тысячу лет назад. Теперь, через десять лет, думая об этой неповторимой мартовской ночи, Неймат улыбался.

Жизнь полна неожиданностей. Если бы десять лет назад, в ту весеннюю ночь, Неймату показали вот этот, сегодняшний день его жизни — 5 июня 1965 года, — он бы не поверил.

Все домашние мелкие детали нынешнего утра: пробуждение от голоса Суреи, завтрак с ней, прощание перед уходом — все это десять лет назад показалось бы Неймату несбыточной грезой.

Так же, как он не может представить себе сегодня, что с ним будет через десять лет. Он перебрал в памяти свои самые заветные желания, все, что он прятал в глубине души, в осуществление чего никогда не верил. Вспомнил, улыбнулся, подумал: «Неужели наступит время, когда и это все будет привычным, повседневным? Невозможно! Однако если бы десять лет назад мне рассказали мой сегодняшний день, разве бы я поверил? Нет! Так, может… Все может случиться. Все, что я гоню от себя, прячу в глубине, все, о чем не решаюсь даже думать, однажды — через пять, десять, пятнадцать лет — может стать моей жизнью».

Но эта мысль его не обрадовала. Потому что за ней пришло мрачное предположение. Может быть, когда все это станет правдой, реальностью, жизнью, оно превратится в такую же обыденщину, как этот день?

…Однажды, когда Неймат, как обычно, пришел заниматься с девочками, он увидел входную дверь раскрытой настежь. Входили и выходили соседи, родственники, знакомые и незнакомые. В передней он заметил старшую сестру Суреи Алию и обратил внимание на ее одежду — какой-то торопливый траур: на голове черный платок, а платье пестрое. Потом — на ее лицо: глаза распухшие, красные от слез, а губы накрашены…

В этот день Асад умер от разрыва сердца на работе…

Семь дней Неймат приходил неизменно.

Вечером седьмого дня, когда все разошлись, Сурея обратилась к Неймату:

— Знаете, все это время не до того нам было. Но теперь пора уж браться за дело. Кармен и так еле-еле тянется, а за эти дни, наверное, здорово отстала. Завтра начинайте уроки, и прошу, пожалуйста, требуйте построже.

Через два месяца Неймат робко подошел к Сурее.

— Сурея-ханум… — смущенно начал он. Давно уже хотел он это сказать, но не знал — как. — Вы знаете, Сурея-ханум, я так привык к вам, к вашей семье. Я хотел сказать, что мне, мне… не надо платить. Я буду заниматься просто так.

Сурея улыбнулась:

— Да что вы, Неймат! И не думайте. Я обижусь на вас. Очень.

Летом Сурея никуда не поехала. Отметили годовщину смерти Асада. Однажды осенним вечером речь зашла о новом фильме. Сурея сказала, что уж и не вспомнит, когда в последний раз была в кино. Назавтра Неймат купил четыре билета в кинотеатр «Бахар». Кармен и Джильда уговорили Сурею. В фильме молодые влюбленные, преодолевая бесчисленные препятствия и козни родителей, в конце концов соединяются. Сурея много смеялась. Когда выходили из кино, Неймату показалось, что она помолодела.

Иногда они выбирались в кино, ходили гулять. Как-то совершили морскую прогулку.

Так прошла осень. Однажды ночью выпал первый, мягкий снег.

Неймат не мог больше ходить в рваных туфлях. Купил себе новые, а на пальто денег не хватило. «Ничего, — решил он, — старый друг пиджак выдержит как-нибудь и эту зиму».

Однажды после уроков Сурея протянула ему большой сверток. «Откройте дома», — сказала она. У Неймата не хватило терпения, он развернул его на лестнице. Тотчас возвратился: «Вы меня обижаете. Как вам не совестно». Он и вправду был сильно смущен.

После долгих объяснений и споров Сурея уломала его. Домой Неймат пошел в новом пальто.

В один такой же зимний день, тоже после уроков, Сурея сказала:

— Останьтесь, пообедайте с нами, я сделала долму.

Уйти сразу после обеда было неудобно. Стали разговаривать. Девочки отправились спать.

Неймат не любил рассказывать о себе. Может быть, и не умел. Но тут незаметно для себя выложил ей все, почти всю свою жизнь.

Вдруг Неймат посмотрел на часы: половина первого. Он никогда не засиживался так поздно. Хотел встать — и тут увидел глаза Суреи. Как он не замечал? Глаза были полны слез. И по щекам текли две слезинки. Неймат совсем растерялся. Он не знал, что делать, как ее успокоить, какими словами утешить. Увидев его волнение, Сурея достала маленький обвязанный платочек, вытерла слезы, попыталась улыбнуться.

— Ничего, — сказала она. — Не обращайте внимания, пройдет.

Она помолчала, и вдруг Неймат услышал неожиданные слова:

— Бог не дал мне сына. А я хотела бы, чтобы у меня был сын и чтобы он хоть немного был похож на вас…

Сердце Неймата бешено колотилось. Он почувствовал, что краснеет, и, почувствовав это, попытался не краснеть. Не смог, и покраснел еще больше.

Сурея глядела на него, она видела все, все понимала. С ласковой улыбкой погладила его голову. Неймат резким движением схватил ее руку, стал покрывать поцелуями. На минуту Неймат утратил ощущение пространства, в голове билась одна мысль: Сурея не отнимает руки. И с внезапной решимостью, со страстью, месяцами, годами подавляемой в сырой каморке, он обнял Сурею, прижал ее к груди, искал губы, ее ускользающие губы, не мог найти и целовал веки, лоб, подбородок, шею.

Неймату было двадцать три года, и он впервые в жизни целовал женщину…

Поздней осенью Неймат и Сурея поженились. Неизвестно, как удалось это Сурее, но и Кармен, и Джильда называли Неймата отцом. Неймат тоже считал их своими детьми.

Через два года у них родилась еще одна дочь. Мать Суреи, тетя Бикя, долгое время гневалась на дочь. Она никак не могла примириться с тем, что Сурея вышла замуж за Неймата. «Осрамила меня перед людьми. Вдова такого человека — и выходит замуж за мальчишку-голодранца! Во-первых, он моложе тебя. Во-вторых, он же прощелыга. Как он будет семью кормить — тебя, этих малюток!» Но Сурея ее не слушала, и тетушка Бикя замолчала. Но не появлялась у них.

Когда родился ребенок, они помирились. Бикя пришла в роддом навестить дочь. Поцеловала Неймата и сказала: «Значит, судьба. Да буду я жертвой аллаха. Чему быть, того не миновать. Сказанного не сотрешь».

Вместе с Нейматом она пришла домой, сготовила, постирала. «Порода у нас такая, — сказала она, — не рожаем сыновей. У матери нас две сестры. У меня три дочери. Теперь у Суреи три дочки».

Через два месяца они кое-как уговорили тетю Бикю продать дом и перебраться к ним. Помощь ее была просто необходима. Бедная Сурея совсем измучилась.

По обоюдному желанию отца и матери дочку назвали Нергиз. И только когда выписали метрику и Неймат возвращался домой, ему пришло в голову, что ведь есть опера «Нергиз». Значит, они невольно продолжили традицию бедняги Асада. Сурея ничего на это не сказала.

…На остановке послышалось пыхтенье автобуса. Неймат взглянул на номер и поднялся по ступенькам.

Народу было мало. Он сел у окна.

У встречного троллейбуса вылетели штанги. Вышел водитель и начал тянуть за веревку.

Неймат вдруг подумал: «Троллейбус идет по определенному маршруту и не может изменить его. Если он хоть чуть-чуть отклонится, у него вылетят штанги. Троллейбус остановится. Трамвай тоже движется по неизменному пути. Если он сойдет с рельсов, будет авария. Хорошо, но почему же эта обшарпанная арба, именуемая маршрутным автобусом, ежедневно, ежечасно катит по одной и той же дороге, каждый день проходит мимо базара, почты, банка, кино, бани, парикмахерской? Ведь он-то может повернуть на любую улицу! Маршрутный автобус! Его судьба сложнее. Троллейбусу и трамваю мешают изменить маршрут внешние препятствия. Автобус подчиняется препятствиям невидимым: принятым им же самим правилам, согласованному и утвержденному графику движения. Он не может нарушить этот график, эти принятые однажды правила, не может забыться, заблудиться. Если забудется, если заблудится… О, прямо стихи…»

— Жаль, что тебя не было, — сказал Дадаш, — мы тут заспорили.

— Доброе утро, — сказал Неймат. — А о чем?

— Я поспорил с Дадашем-муаллимом, что завтра Хусаинов играть не будет, — тоненьким голоском крикнул сидящий у двери Яхья.

Неймат молча положил на стол Дадаша газету «Футбол».

— Здесь есть состав команд, — сказал он.

Моментально все, кто был в комнате, кинулись к столу Дадаша.

— Где?

Дадаш несколько нервозно развернул газету.

— Вот.

— Ага, Кавазашвили, Воронин…

И тут он, толстый мужчина, вспорхнул как птица.

— Пожалуйста! Хусаинов, видишь? Смотри хорошенько! Ну-с, так на что мы спорили? — Он был вне себя от радости. Он ликовал. Его голос, смех заполнили комнату, как мощная радиостанция эфир. — Ты уже докатился до того, что споришь со мной о футболе?

В комнате поднялся такой гвалт, такой переполох — кошмар! Победа Дадаша вылилась в торжество всего отдела. Яхья еще больше съежился и что-то бормотал себе под нос. Голос Дадаша гремел:

— Я говорю, что уже две игры, как его не выпускают, держат для завтрашней, а он мне — нет, он болен, у него травма. Я же знаю!

Сейчас Неймат дивился тому, что до поступления в издательство не был болельщиком. В детстве он играл в футбол в переулке, но, повзрослев, попадал на стадион совсем редко, а то и вовсе не ходил. В издательстве он заразился футбольным недугом. И теперь стал одним из самых пламенных болельщиков.

«Виноват был Маркаров. Банишевского невозможно узнать. Слушай, ты видел, какой мяч они не могли забить! Нет, судья зевнул, надо было дать одиннадцатиметровый. А здорово он ударил угловой…» Такие разговоры велись после каждой игры «Нефтяника». По типу № 1: анализ — заключение — критический разбор. По типу № 2 разговор велся перед очередной игрой: посылка, допущения, прогнозы.

Дадаш знал футбол как свои пять пальцев: истории команд, биографии игроков, различные системы игр, технические приемы. В этих вопросах с ним мог спорить только Неймат. Неймат мог даже заткнуть его за пояс в некоторых деталях, частных сведениях. Так что иногда сам Дадаш спрашивал у Неймата состав команд группы «Б» или уточнял таблицу игр дублеров.

И Неймат, чтобы поддержать свое реноме, внимательно и регулярно просматривал всю футбольную печать. Он и сам теперь не мог понять, как прежде был равнодушен к такой великолепной игре… Ему доставляла удовольствие не только сама игра, но и все с ней связанное: приобретение, еще задолго до начала игр, футбольного абонемента, торжественное открытие сезона, соперничество и солидарность людей, движущихся в дни игры по опустевшим улицам, общая радость победы и общая боль поражения, коллективное наслаждение пивом в компании приятелей, чисто мужской, «холостой» компании… Репортажи из разных городов по радио, а в последнее время по телевизору, последние известия, а в них — результаты игр, от которых зависит положение «Нефтяника»… Нет, футбол — это прекрасно!

«Курбан — бурдюк с ядом — не интересуется ничем, кроме выколачивания денег, да еще и куражится: никакие вы, говорит, не болельщики. Сами себя накрутили — вот и все. И этот ваш пыл, ваши страсти — все, говорит, фальшь. Дурень ты этакий, что же нас заставляет трепать нервы? Что нас заставляет, бросив все дела, мчаться на стадион, сидеть у приемника, с трудом, с мучением доставать газету? Говоришь ему, а он качает головой и бубнит, что один Дадаш настоящий болельщик, а вы все заболели, чтобы к нему подмазаться. Такая мысль только ему и может в голову прийти. Вы, говорит, не знаете, чем заполнить время, вот и стали болельщиками. В вашей жизни есть некий вакуум, и этот вакуум вы заполняете футболом. Футбол для вас — как опиум, как анаша. Он отвлекает вас от повседневной мороки. Да ну его, пусть треплется…»

— Дадаш-муаллим, — спросил Джумшуд, — какой послезавтра, по-вашему, будет счет?

Уже неделю издательство жило ожиданием послезавтрашнего матча. Предвкушение это оживляло разговоры на службе и дома, работу и быт. Одним словом, предстоящая игра с Ирландией заполнила всю неделю. На следующей неделе тоже был важный матч — Тбилиси и московское «Торпедо». Следующая неделя тоже будет заполнена. Но пока не сыграна послезавтрашняя игра, о следующей никто не говорит. Послезавтрашний день, как и вообще все дни большого футбола, ожидался как торжество, как праздник.

— Три — ноль, — сказал Дадаш непререкаемым тоном.

— Подумать только, три — ноль! — удивился Джумшуд. Он так повторил это, как будто предположение Дадаша уже оправдалось и Ирландия проиграла со счетом ноль — три. — Но у Ирландии тоже была сильная команда, правда? — После высказывания Дадаша Джумшуд говорил о послезавтрашней игре в прошедшем времени.

Яхья сказал:

— Никогда, ни за что! Счет будет два — два. Спорим!

— Опять споришь? Мало тебе?

Яхья стоял на своем:

— Вот увидите, два — два.

И снова началось. Никто никого не слушал. И невозможно было прекратить этот спор…

Неймат понял, что в этом шуме и гаме нечего и говорить о деле, и молча вышел из комнаты.

В конце коридора у открытого окна разговаривали Заур и Тахмина. Заур что-то шепотом рассказывал. Тахмина смеялась. У нее были белые-белые мелкие, ровные зубы. Как зерна кукурузы, ровные и мелкие. На ней было весеннее красное платье с короткими рукавами. У нее был низкий глуховатый голос, странный смех. Хха-ха-ха… Как будто на пианино играют гаммы.

Сам Заур не смеялся. Наверное, когда хохотала Тахмина, он вспоминал и готовил новую шутку, перебирал забавные истории. Он не спускал с нее глаз.

Заур работал в нефтяном отделе. Каждый раз, когда Неймат видел его, ему вспоминалось выражение: человек с двумя арбузами. В самом буквальном смысле. Как будто у Заура и справа, и слева под мышками действительно торчало по арбузу и поэтому его мускулистые руки как бы образовывали с туловищем букву «Ф».

В последнее время, когда Неймат видел, как Тахмина болтает с Зауром, ему казалось, что Заур уговаривает Тахмину поехать с ним на пляж. Странная мысль. Почему именно на пляж? Может быть, потому, что у Заура была своя машина и он часто ездил на пляж? Во всяком случае, пляж был весьма подходящим местом для демонстрации его мускулов.

Неймат подошел к ним.

— Ну, так нельзя, Заур, — покачал он головой, — я скажу Манафу. — Манаф — муж Тахмины. Уже месяц, как он был в командировке в Москве. — Ты штангист, но и он тоже старый борец.

— Мы в разном весе. Я в тяжелом, он — в легком.

— И он действительно легкий, а, Тахмина?

Тахмина засмеялась. Конечно, не так, как только что. Просто слегка улыбнулась. Улыбнулась, чтобы шутка Неймата не повисла в воздухе. Неймат и сам понял, что шутка получилась плоской, как праздничные карикатуры и дружеские шаржи в стенгазете «Полиграфист». Остроты на матримониальные темы были классикой их отдела.

Взгляд Неймата скользил по платью Тахмины. Две пуговки у ворота были расстегнуты, и виднелось что-то голубое.

Он отвел глаза.

— Я рассказывала Зауру свой сон, — сказала Тахмина. — Мне снилась Рига. Самое интересное, что я никогда не была в Риге.

Голубое снова бросилось в глаза Неймату. Он сказал:

— Когда-то я тоже видел во сне города, где никогда не бывал… Лондон, Париж… — Он посмотрел в окно. Окно было заполнено голубым небом. — В общем, это приятная способность. Не выходя из комнаты, не вставая с постели, без денег путешествуешь по всему свету. Не нужно ни билетов, ни визы.

— А что ты видишь сейчас?

— Эх, Тахмина, сейчас в моих снах нет ни капли воображения. Сейчас я вижу не сны, а обрывки, фрагменты жизни. Вижу продолжение дневной белиберды. Если я днем перевел пол-листа, то во сне перевожу дальше, получаю гонорар или стою в магазине, кто-то хочет пролезть без очереди, я делаю ему внушение или ругаюсь на базаре. Моя самая причудливая греза — покупка билета на поезд Кисловодск — Баку… Или наше почтенное учреждение и его сотрудники — дядя Сафтар, Мамед Насир, Дадаш-муаллим, Курбан… — Он хотел добавить «ты», но, взглянув на Заура, осекся.

Заур явно нервничал. Ему ужасно не нравилось, что Неймат вмешался в разговор и отвлек внимание Тахмины. Он сказал:

— Я никогда не вижу снов, ни разу в жизни еще не видел…

— Что ты говоришь? Не может быть! Никогда не поверю! — воскликнула Тахмина.

— Честное слово. Я даже не знаю, что это значит — видеть сон.

Заур был очень молод, совсем мальчишка, и Неймат понимал, что этим странным, на все сто процентов выдуманным признанием он хочет вернуть внимание собеседницы.

— У меня был друг, — сказал Неймат, — который говорил, что люди, не видящие снов, похожи на Австрию или Швейцарию.

Тахмина вопросительно на него посмотрела. Снова он заинтересовал ее. Заур спросил чересчур резко:

— Почему именно Австрия, Швейцария, а не, допустим, Камбоджа?

— Камбоджа? — повторил Неймат и попытался представить себе карту. — Не помню, есть ли у нее морская граница. Он говорил об Австрии и Швейцарии, потому что эти страны не имеют выхода к морю. Он считал, что люди, лишенные способности видеть сны, похожи на страны без моря. Австрия, Швейцария… Какие еще страны не имеют выхода к морю?

— A-а, вот оно что… — протянула Тахмина.

Замолчали. Заур достал из кармана расческу и нервозно стал причесываться.

— Ну, хорошо, — сказал Неймат, — извините, я помешал вашей беседе. — «Интересно, она весь день будет ходить так, расстегнутая?» — подумал он, отошел, затем, не удержавшись, обернулся и снова посмотрел на Тахмину. — Если вдруг случайно во сне попаду в Ригу, непременно тебя там найду.

Мелкие ровные зубы — как зерна кукурузы…

«А все-таки интересно: неужели действительно между Тахминой и Дадашем что-то есть? Дадаш и Тахмина! Ну и ну! Да нет, не верю, болтовня… Но с другой стороны… Дадашу тоже палец в рот не клади. Помню, какие номера он откалывал в прошлом году в Ташкенте на конференции…» Неймат представил себе Дадаша и Тахмину рядом. Толстое брюхо Дадаша, лысую голову, нос шишкой… И длинные ноги Тахмины, обнаженные прекрасные руки… «Не может быть! Да и Тахмина, говорят, не очень-то лестно отзывается о своем начальнике».

Неймат вернулся в отдел. Футбольные страсти утихли. Все работали опустив головы. Похоже, что Дадаш не собирается продолжать вчерашний разговор.

«Начать самому? Нет. Не годится. Но если я промолчу, он и не вспомнит. Может, намекнуть как-нибудь? Но как? Э, да что я раздумываю?!»

— Дадаш-муаллим, — сказал он, — вы помните, мы вчера говорили о договоре? — И тут же почувствовал, как все в комнате навострили уши.

Дадаш поднял голову:

— Да, да, конечно. Яхья, скажи, пожалуйста, Тахмине, пусть оформит договор.

Вошла Тахмина. Пуговицы были застегнуты. Интересно, ей Заур подсказал? Она достала из ящика бланк и начала заполнять: имя, отчество, адрес…

— По какой ставке?

Неймат вдруг с удивлением отметил, что до сих пор не слышал, чтобы Тахмина обращалась к Дадашу по имени. Ни «Дадаш-муаллим», ни просто «Дадаш». Сколько он ни старался, не мог ничего вспомнить. Кажется, Тахмина всегда говорила с шефом в какой-то безличной форме…

Стало очень тихо. И Курбан, и Яхья, и Джумшуд были заняты делом. Но Неймат знал, что они ловят каждый звук.

Неймат думал: «Минимум шестьдесят, максимум сто пятьдесят. Интересно, сколько же: восемьдесят, сто или сто двадцать?»

Дадаш сказал:

— Сто двадцать, работа серьезная.

Тахмина написала.

— Подпиши.

Неймат расписался. Дадаш тоже.

— Почему ты написала сто двадцать? — воскликнул он. — Я же сказал — сто!

Это была традиционная шутка Дадаша. Все рассмеялись.

— Что поделаешь, расписались, — вздохнул Дадаш. — Грех на Тахмине. Сказанного не сотрешь.

Когда Дадаш сказал это, у Неймата, как искра, промелькнуло воспоминание — слова, сказанные тещей в роддоме.

— Большое спасибо, — сказал Неймат, — очень вам благодарен, Дадаш-муаллим.

— Напиши заявление на аванс, я дам вместе с договором на подпись директору.

Забрав документы, Дадаш вышел из комнаты.

Яхья поднял голову.

— Повезло тебе, — сказал он.

— Человек сам кузнец своего счастья, — отметил Джумшуд.

Курбан ничего не сказал. Сидел насупившись. Неймат знал, что на душе у него кошки скребут.

Вернулся Дадаш.

— Ну, теперь иди на поклон к Сафтару.

Дядя Сафтар был главным бухгалтером.

— Нет, нет, денег сейчас нет. Ни копейки.

— А когда будут?

— Через десять дней.

Не было еще такого случая, чтобы Сафтар дал кому-нибудь деньги сразу.

Но если он сказал — через десять дней, то ровно через десять дней можно было спокойно прийти и получить деньги. Он был хозяином своего слова.

— Можешь мне поверить, если б были, я бы тебе не отказал. Только что заходил Дадаш. Послезавтра он едет в Ригу. И ему я сказал то же: нет денег. Вышлю ему туда.

«Значит, Дадаш послезавтра уезжает. Вот так-так!»

Неймат давно проиграл Дадашу в нарды ужин с коньяком. И должен был пригласить его до летнего отпуска. Теперь оставался один завтрашний день. Успеть, конечно, можно. Но получалось как-то неловко. Договор, то-се… Получалось так, будто это благодарность. Паршиво! Нет, конечно. Дадаш его знает. Знает, что он не из таких. Но кто-нибудь из сотрудников непременно так подумает. Тот же Курбан. «Видишь, детка, учись, уметь надо. Не подмажешь — не поедешь», — и прочая народная мудрость!

Как бы там ни было, а Дадаша надо приглашать без свидетелей, тихо, без шума. Но сперва — посоветоваться с «премьер-министром». Он позвонил домой из коридора. Все рассказал Сурее.

— Да. Мяса я достану сам. Пораньше встану, куплю все, что нужно. Нет, нет, никого, будет один Дадаш, скажем Муртузу с семьей, Таире… и все.

В коридоре он подстерег Дадаша, пригласил.

— Ну что ты, зачем, пусть останется на осень…

— Нет, ей-богу, мы уже давно собирались. Только вот я не знал, что вы послезавтра уезжаете. Поэтому и говорю так поздно.

— А ребятам сказал?

Неймат замялся.

— Нет, я думал, может быть, посидим одни. Как говорится, в узком кругу. Понимаете… — Он пытался подыскать подходящее объяснение, но Дадаш сразу сориентировался.

— A-а, ну что ж, очень хорошо. Значит, завтра в три…

Неймат уже спускался по лестнице, как вдруг кто-то схватил его за руку. Неймат вздрогнул. Это был Мамед Насир.

— Рад тебя видеть!

— Здравствуй, здравствуй, Мамед Насир.

Тридцать пять лет назад Дадаш, Сафтар и Мамед Насир одновременно поступили сюда на работу. Независимо от возраста все сотрудники звали теперь Дадаша Дадаш-муаллим, Сафтара — дядя Сафтар, Мамеда Насира же — просто Мамед Насир.

У Мамеда Насира было две страсти: игра в нарды и портвейн.

Это был сутулый, худощавый, среднего роста человек с поредевшими волосами. У него была странная улыбка — жалкая, какая-то вымученная. Казалось, он улыбался без разрешения и знал, что это добром не кончится. Казалось, что он решил двигаться, сидеть, жить вопреки запрету и теперь готов ко всему.

Воротник его рубашки был несвеж. Он был первоклассным корректором, но все, что зарабатывал, пропивал. У него не было ни жены, ни детей. Его любимой присказкой были слова: «Я, Мамед Насир, одинок и сир».

Если б не Дадаш, его давно бы выгнали за пьянство. Первое время они были друзьями. Даже очень близкими. Теперь от этой дружбы ничего не осталось. Но все-таки Дадаш его всегда защищал: «Не трогайте его, это же несчастный человек».

От Мамеда Насира несло дешевым портвейном.

— Знаешь, как Омар Хайям жаловался? Ты по земле, говорит, о боже, разлил мое вино! Я много пил, говорит, но опьянел почему-то ты. Что мне? Я, Мамед Насир, одинок и сир. Вот слушай. Однажды я, Гусейн Сарраф и Селим Шейда — был поэт такой, автор газелей… Поэт, говорю тебе, не из нынешних рифмачей, настоящий поэт… Смотришь, говорит с тобой, вдруг замолкает. В чем дело? Думает. Пройдет немного времени — раз, готова новая газель! А почему? Пришло вдохновение, вот и все. Как будто изо рта сыплются драгоценные камни.

Ты не спрашивай у мудрых о здоровье соловья,

Ты спроси о нем у розы, чьи шипы в его крови.

Вот это стихи, я понимаю!.. Да, так что я говорил? Ах, да. Вот этот самый Селим Шейда, я и Сарраф — набожный был мужчина, днем служил моллой, а вечером пел в опере «Асли и Керем»… Да, однажды мы втроем напились вот до сих пор, — Мамед Насир щелкнул по горлу. — Потом, думаем, надо опохмелиться. Ни копейки нету. Вдруг видим, идет по Цициановской Ахмед Фани…

Неймат понял, что этому не будет конца.

— Мамед Насир, — сказал он, — когда мы с тобой поедем в Красноводск?

Мамед Насир умолк, попытался понять смысл слов Неймата. Пугливо оглянулся. Потом вдруг его осенило.

— A-а, в Красноводск? Да, да, конечно. Когда хочешь! Когда вздумаешь. Хоть сейчас. Мамед Насир всегда к твоим услугам.

Когда Неймат только поступил сюда, его поймал однажды Мамед Насир и предложил:

— Давай-ка сядем на пароход и поплывем в Красноводск.

Неймат удивился:

— А что нам делать в Красноводске?

— Да ничего, просто так. Сегодня суббота. Сядем на пароходик, поплывем в свое удовольствие. Возьмем вина, будем пить помаленьку. Вокруг море, ветерок дует. Сойдем в Красноводске, найдем укромное местечко. Посидим маленько, выпьем. Потом снова сядем на пароход, будем понемногу выпивать винцо и вернемся. А утром чин чином явимся на работу. Ну как? Идет?

— Нет, — сказал Неймат, — не вижу в этом ни малейшего смысла.

Мамед Насир повесил свои янтарные четки на потертый рукав. Долго и задумчиво смотрел на Неймата.

— Сынок, — сказал он наконец, — если во всем искать смысл, в самой жизни-то не будет смысла…

Потом сотрудники рассказывали Неймату, что Мамед Насир предлагал это всем. Но пока еще никто не согласился.

«Красноводск! Хоть бы живописное местечко какое выбрал. А то — Красноводск. Говорят, там ни воды, ни тени».

В усталых, затуманенных глазах Мамеда Насира мелькнула искорка.

— Сегодня суббота. Махнем в Красноводск, — сказал он. — Я уже здорово заложил. Но с тобой раздавил бы еще бутылку.

— В следующую субботу, Мамед Насир. Бог даст, в следующую субботу непременно поедем.

— Эх, — махнул рукой Мамед Насир.

Как он ни был пьян, а понимал, что все это одни разговоры…

У выхода к Неймату робко обратился длинноносый паренек:

— Это издательство?

Неймат впервые видел этого парня. Под мышкой у него была большая папка.

— А вам кого?

Парень закашлялся.

— Мне, — запинаясь сказал он, — нужен тот, кто занимается книгами.

— Книгами?

— Да, кто книги печатает.

Неймат подумал: «Господи, начинающий автор».

— Ты написал книгу?

— Да.

— О чем?

— Ну, трудно так сразу… О жизни…

— Что же это — рассказ, роман, поэма?

— Все тут есть. И рассказы, и стихи. Я пишу уже шесть лет. Отнес в журнал, мне сказали, что лучше отдать в издательство: там сразу же выйдет книга. Сказали, что там как раз подойдет.

Мгновенно перед глазами Неймата пронеслись кадры из жизни этого неуклюжего юнца: проглоченные книги, просмотренная периодика, жадное желание писать, исписанные ночью страницы. Каменные ворота различных редакций. Прикрытая вежливостью насмешка, издевка, высокомерие. Семьдесят два варианта избавления от графомана. Все это Неймат как будто видел собственными глазами. Вернее, в самом деле видел.

Эта и еще сотни таких же напрасных надежд…

Все это было так хорошо ему знакомо. И хотя сам он не испытал этого, ему казалось, что он прошел сквозь все.

И вдруг Неймату захотелось вернуться, разыскать Мамеда Насира, именно Мамеда Насира и никого другого, взять этого парнишку, сыскать укромное местечко, посидеть, выпить, поговорить, излить душу, ибо, как говорит Мамед Насир, если не наполнишь желудок, не сможешь опустошить душу. Он прав. Трезвый не сможет раскрыть чужому человеку всего, что лежит у него на сердце. А оно лежит, плесневеет, гниет и отравляет тебе сердце, жизнь.

Неймат вновь взглянул на «автора».

После выпивки Неймат сказал бы этому длинноносому, дурно одетому парню: «Послушай меня, мальчик, поверь мне, еще не поздно. Как говорил мой покойный дядя, да упокоит аллах его душу, да упокоит аллах души твоих умерших: если ты не Ильяс Низами, оставь это дело, не связывайся с ним. Найди себе профессию. Лучше всего техническую. Жаль мне тебя. Этому конца нет. Понимаешь, то, что ты написал, пишут сейчас сотни и тысячи таких же молодых. Может быть, точно так, как ты, может быть, по-другому, неважно. Немного лучше или немного хуже, чуть более или чуть менее грамотно, но пишут они то же самое. Еще не поздно. Жизнь у тебя впереди. Оставь это. Конечно, если ты не Ильяс Низами! Однако, может, ты Ильяс Низами? Ну, тогда другое дело. Может быть, ты действительно Ильяс Низами. Кто может знать?»

И произнес вслух:

— Так, значит, пишешь, писателем хочешь быть? Ну, поднимись на третий этаж, одиннадцатая комната.

Выйдя из издательства, Неймат направился на киностудию. Он должен был получить деньги за дубляж. Давно обещал дочери купить на эти деньги магнитофон. Переходя площадь, увидел, что мальчишки собираются играть в футбол. Он остановился, стал наблюдать.

Двое были совсем маленькие. Лет семи-восьми. Их обязательно поставят вратарями. Всегда самых маленьких, самых слабых ставят вратарями.

Один мальчишка положил камешек — штанга! Отсчитал несколько шагов и положил другой камешек. Ворота готовы. Таким же способом установили вторые ворота.

Действительно, маленьких поставили вратарями. Разделились. Трое против трех. Один вышел.

— Ты судья.

«Судья» взбунтовался.

— Сам будь судьей. Я играть хочу.

— Ну хорошо, сейчас побудь судьей. А через три гола я буду судить, а ты будешь играть.

Договорились. Капитан одной команды поднял с земли щепку, зажал в кулаке. Капитан второй команды стукнул по кулаку. Игра началась.

Неймат вспомнил детство. Сколько он играл в футбол, именно вот так… Традиции, техника, правила уличного футбола не изменились ни на йоту. Так было и двадцать пять лет назад. Штанги — камешки. Маленькие — вратари. Игра не по времени, а по числу забитых мячей. Споры: «Нет, мимо, мимо!» Или: «Выше ворот!» Все, все осталось, как было.

— Тофик, пас сюда! Сам выходи! Держи, Назим!

— Рука! Рука! — закричали все.

Виновник попытался оправдаться, опираясь на мифическое правило уличного футбола. «Рука прижата», — сказал он. Начался спор. Вдруг кто-то вспомнил, что у них есть судья. Судья сказал повелительным тоном: «Пенал!»

Наконец и он на минуту почувствовал себя персоной.

Виновник промолчал. Не говоря ни слова, он начал определять место «пенальти». «Теперь-то он зашагает!» И правда, он шагал так широко, что, того и гляди, разорвется пополам, и на десятом шагу оказался у ворот противника. Он и сам понял, что это слишком. Последний шаг сделал покороче.

— Все, — сказал он, — бейте!

Молчавший до сих пор капитан другой команды сказал:

— Шиш! — и начал считать сам.

«Теперь посмотрим, как он будет считать!»

Этот капитан двигался, как пленник в кандалах. Место пенальти оказалось совсем близко. И снова поднялся шум.

Неймат и сам не знал, почему он, бросив все дела, стоит и наблюдает с таким интересом и не может уйти.

Любопытно, что сказали бы издательские болельщики, посмотрев мальчишечью игру. Конечно, Курбан — это бурдюк с ядом. Но, может быть, в том, что он говорит, есть один процент, полпроцента, четверть процента правды. В нашем увлечении футболом, может быть, нет ничего скверного, но, во всяком случае, есть что-то очень печальное. «Заполнение вакуума». Эх, Курбан!

У кассы киностудии было много народу. Неймат простоял в очереди полчаса.

Проходя мимо почты, он сунул руку во внутренний карман. Паспорт был на месте. Вошел. Подошел к окошку «До востребования».

«На что это похоже? Точно на могилу прихожу… Брось, ради бога, что еще за могила! Почему могила?..»

Каждый раз, когда он проходил по этой улице, он заходил на почту и, протянув паспорт, ждал. Его охватывало странное волнение. Девушка аккуратно проверяла конверты и каждый раз говорила одни и те же слова:

— Вам ничего нет. Пишут, наверное.

Да и откуда бы? Неймат знал, что никто ему не пишет. Он в жизни еще не получал письма «до востребования». Не бывает писем ниоткуда…

Но почему-то всегда, когда он проходил здесь один, он подходил к этому окошечку. И когда при нем не было паспорта, очень досадовал.

— Намазов, ага, есть. Нет, это Намазов Надир. А вы Неймат, да?

— Да, я Неймат.

Перебрав все конверты, она сказала:

— Пока ничего нет. — И вернула ему паспорт через полукруглое отверстие.

Неймат медленно отошел. Вдруг ему пришло в голову неожиданное сравнение. «Это у меня, — подумал он, — как Красноводск у Мамеда Насира… Если искать во всем смысл…»

Закурил сигарету и вышел на улицу.

Письмо Нергиз Намазовой Дедушке Петуху[5]

«Здравствуй, Дедушка Петух!

Дедушка Петух, меня зовут Нергиз. Дедушка Петух, мне восемь лет. Дедушка Петух, я пишу в этом письме названия птиц по твоему заданию.

Названия птиц:

голубь, ласточка, воробей, скворец, перепелка, ворона, дятел, сорока, орел, удод, беркут, павлин, турач, сокол, фазан, кулик, галка, журавль, филин, куропатка.

Домашние птицы:

курица, петух, утка, индюшка, гусь.

Двадцать пять птиц.

Дедушка Петух, у меня есть подружка Рахиля. Учительница выбрала ее старостой, потому что она хорошо учится. У них есть магнитофон. Дедушка Петух, они записали туда твой голос. Ты назвал ее имя по радио, и отец Рахили записал тебя на магнитофон. Ты говоришь там: Рахиля Гасанова написала мне письмо. Дедушка Петух, я тоже написала тебе письмо. Дедушка Петух, мой папа тоже купит магнитофон, а ты скажи по радио мое имя. Когда мой папа купит магнитофон, я ему скажу, и он тебя тоже запишет. Магнитофон хотят Кармен и Джильда. Это мои сестры. Папа для них купит. Папа сказал, что, если я буду хорошо учиться, Дедушка Петух назовет мое имя. А Рахиля говорит: Дедушка Петух не назовет твое имя, потому что ты получила тройку по арифметике. Дедушка Петух, я хорошая девочка. Дедушка Петух, я у нас в семье самая маленькая, поэтому меня очень любят мама, папа, бабушка и сестры. Я слушаюсь маму. Я помогаю бабушке. Дедушка Петух, я знаю много сказок, песенок и стихов. Я могу играть на пианино песенку „Кукла“. Дедушка Петух, я всегда слушаю тебя по радио. Дедушка Петух, скажи завтра по радио мое имя. И передай для меня по радио песенку „Телефон“.

Ваша внучка Намазова Нергиз Неймат кызы».

Два — один

Рок бросил кости. Два — один![6]

И это счет моей судьбы.

Заур знал, что Тахмина в конце концов согласится. Такие предложения либо сразу же и с негодованием отвергают, либо рано или поздно принимают.

— Но почему же именно на пляж?

— А помнишь, когда я купил «Москвича», ты сказала: «Вот хорошо, будешь возить нас летом на пляж».

— Но я говорила, поедем всем отделом, не сказала же я — вдвоем…

— Всем отделом? — Заур иронически начал перечислять: — Дадаш, Неймат, Курбан…

Тахмина расхохоталась.

— Подумай, Заур, что скажут! Мой муж…

— Да что тут страшного? Если бы твой муж был в Баку! Но ведь сейчас его нет… Поедем, искупаемся и часика через два вернемся.

— Через два? Точно?

«Ну вот и все! Порядок!»

— Абсолютно! Честное слово!

Тахмина прикусила нижнюю губу, склонила голову набок. Волосы упали на плечо.

— Пойду выведу машину из гаража и через двадцать минут буду у вашего дома.

Заур поспешил на третий этаж. Он прыгал через пять ступенек, улыбался, напевал. Не было крыльев, а то бы полетел.

На верхней площадке он столкнулся с Мамедом Насиром. В нос ему ударил запах дешевого крепленого вина.

Мамед Насир схватил его за руку…

— Умоляю, — сказал он, — пойдем в нарды сыграем.

— В другой раз с удовольствием, Мамед Насир. Некогда. Ужасно спешу.

Он дернулся, пытаясь освободиться.

— Один тас,[7] — сказал Мамед Насир, — я тебя прошу.

— Слушай, я же сказал тебе: тороплюсь!

— Семь раз меняли орфографию, — сказал Мамед Насир. — Но выжить меня не смогли. Каждый раз я переучивался заново. Пусть приходят сюда твои молодые корректоры. Посмотрим, кто кого. Я знаю и арабский алфавит, и латинский, и теперешний.

— Вот и хорошо. Отпусти меня…

— Нет, постой, ты еще молод… Что ты видел? Люди были, понимаешь, люди! Люди, говорю тебе! Люди! Вот на этом самом месте меня остановил Гейдар Махмудов. Говорит: «Что случилось, Мамед Насир, ты выглядишь каким-то скучным?» — «Нет, ничего, говорю, все хорошо». Эх, люди были. Львы, барсы!

Заур вырвал руку и ринулся прочь. Мамед Насир посмотрел ему вслед, покачал головой. Бормоча что-то себе под нос, стал спускаться.

Навстречу шли девушки, он поздоровался:

— Здравствуйте, девицы-красавицы, добрый день! — Девушки прыснули. Он продолжал бормотать: — Ну что ж, освобождайте, увольняйте, воля ваша!.. А теперь вот выговор объявляют, говорят: пьешь! А мне что? Я, Мамед Насир, одинок и сир. Раз пью, значит, надо!.. Яхья, голубчик, умоляю, пойдем в нарды сыграем.

— Слушай, ты взрослый дядя, занялся бы лучше делом.

— Делу — время, потехе — час. Слышал? Джумшуд, ради бога, ну что я такого сказал? Разве я сказал что-нибудь неприличное? Сказал: пойдем сыграем в нардишки.

— Мамед Насир, кажется, ты опять того, — сказал Джумшуд и выразительно щелкнул себя по горлу.

— Ах ты, плутишка! — подмигнул ему Мамед Насир. — Не срами Мамеда Насира при людях.

— Ну как, Мамед Насир, ты сейчас завотделом или директор? — спросил Джумшуд.

— Что? A-а… Нет, пока еще редактор, ха-ха-ха.

Мамед Насир уже тридцать пять лет работал в этом издательстве корректором. Но часто говорил: «После трех рюмок я становлюсь редактором, после пяти — завотделом, после семи — директором. Потом теряю счет. Вдруг обнаруживаю, что я замминистра. Затем министр. Потом индийский падишах. Потом бог…»

— Всего лишь редактор? Что ж ты так мало выпил? Сегодня суббота. В самый раз.

— Ай, Джумшуд, сыграем в нардишки, а?

— Завтра, Мамед Насир, завтра.

Яхья с Джумшудом, продолжая прерванную беседу, стали спускаться.

— Да, Неймат наш пошел в гору…

— Когда я вчера увидел, как они с Дадашем перешептываются, сразу понял, что это неспроста.

— Завтра воскресенье! — крикнул им вслед Мамед Насир. Но ответа не последовало. Напевая, он побрел по коридору.

Сперва любовь ты приняла и сок пьянящий мне дала,

Но стал я пьян — по голове ты винной чашей мне дала…

— Что, Мамед Насир, опять Хайяма распеваешь?

Он чуть не налетел на машинистку Товуз.

— Это не Хайям, дочка, это Хафиз, — сказал он и добавил: — Рад тебя видеть. Как жизнь молодая?

— Спасибо, твоими молитвами…

— Давно тебя не встречал.

— Я ездила в район. Маму провожать. Ты не был в наших краях? Знаешь, как там хорошо! Так красиво, прямо невозможно наглядеться.

— Лучшее путешествие… — начал было Мамед Насир.

— Знаю, знаю, — прервала его Товуз, — лучшее путешествие — на дно кувшина с вином. Сто раз слышала.

— Вот и молодец! Как пройдешь этот путь, как достигнешь дна сосуда, так попадаешь — куда?.. Правильно, в рай. Смотришь — кругом одни гурии да ангелы. Все врут: в раю никакого сухого закона нет. Выпивки сколько влезет. — Он ребром ладони провел по глотке, словно пилил ее. — И вот часа два-три ты находишься в Райграде. И рядом прекрасная душегубительница… Знаешь, есть душа, есть душегубка, а еще есть прекрасные душегубительницы, вроде тебя, например.

— Ну тебя, — сказала Товуз, махнув на него рукой, — бесстыдник какой, смутил ты меня.

— И вот оглядываешься, смотришь туда-сюда, потом тебя укладывают на носилки — на твою кровать то есть — и марш обратно. Очнулся, смотришь, опять ты в своей комнате, все тот же Мамед Насир. Каким был, таким остался.

Товуз отошла от него.

Мамед Насир посмотрел ей вслед.

— Тоже мне! — сказал он. — Наш район, ваш район… Правильно говорил старик Мардан, что среди этих бакинцев, карабахцев, казахцев — не знаю, кого еще? — гянджинцев, геокчайцев, нахичеванцев быть азербайджанцем не так просто!

Ссутулившись, Мамед Насир продолжал свой путь по коридору. «Здравствуй, добрый день, до свиданья, всего хорошего, всех благ», — вежливо говорил он уходящим домой сотрудникам.

Оттого ли он сгорбился, что всегда смотрел вниз, или всегда смотрел вниз оттого, что сутулый?

Он дошел до дверей Дадаша. И так эти двери открывал, словно у них прощения просил за то, что открывает. Открыв дверь, он бочком, на цыпочках, семеня, вошел внутрь. Вошел так, будто там кто-то спал или болел.

Дадаш собирал бумаги в свой большой пухлый портфель. Портфель был такой громадный, что в нем можно было уместить годовалого ребенка.

Тахмина, достав из ящика небольшое зеркальце, красила губы, потом облизнула помаду языком.

Курбан, опустив голову, что-то писал.

— Здрасьте, — сказал Мамед Насир.

— Ну что, Мамед Насир, — сказал Дадаш, — ты, кажется, хочешь что-то сказать?

Мамед Насир предложил:

— Может, сыграем, а?

— Клянусь честью, спешу, а то бы, знаешь, с удовольствием. — Он взял в руки свой монументальный портфель, сказал уверенно: — Ну, будьте здоровы.

Широкая спина на минуту заслонила дверь.

Мамед Насир, поклонившись этой спине, сказал:

— Будьте здоровы, всего вам доброго, — дважды кивнул, прощаясь с этой спиной, а его собственная спина еще больше сгорбилась, он согнулся почти пополам. — До свиданья, девица-красавица, и тебе всего хорошего.

Дверь закрылась. Было слышно, как идет Дадаш, казалось, по коридору марширует пара утюгов. К этому стуку добавился дробный стук каблучков Тахмины — будто на пол закапала вода.

Звуки удалились, исчезли…

Курбан поднял голову.

— Мамед Насир, это правда, что у тебя с Дадашем свои, особые шутки?

— Какие еще шутки?

Курбан усмехнулся:

— Поговаривают, что, когда ты выпьешь вдоволь, приходишь к нему домой часа в два, три ночи. Звонишь. Его жена просыпается, открывает. Спрашивает, что случилось, что за срочное дело такое, а ты отвечаешь: очень срочное дело! И вот к двери подходит заспанный Дадаш в кальсонах, протирает глаза, спрашивает: что стряслось? А ты, — тут Курбан засмеялся хриплым смехом курильщика, — щелкаешь пальцами и поешь:

Тра-та-та-та, тра-та-та,

Ля-ля-ля-ля, ля-ля-ля!

Мамед Насир тоже рассмеялся. Во рту у него не было ни одного целого зуба.

— Бывает, бывает, — сказал он. — Да я этого Дадаша знаю как свои пять пальцев. Сколько лет дружили. Ты тогда еще ребенком был. Первым сюда на работу пришел я. И с тех пор работаю корректором. Семь раз меняли орфографию. И всякий раз я переучивался. И латынь знаю, и арабский, и теперешний. Однажды на углу у Парапета[8] встречаю Мирзу Джалила.[9] На нем был такой голубой парусиновый пиджак, знаешь. В руке — трость. Говорит: «Ну, Мамед Насир, мы так не договаривались, брат!..» Эх, Курбан, люди были! Людей видели!

— Дадаш тоже с тех пор работает, — сказал Курбан.

— Нет, первым пришел сюда я. Потом перетащил Сафтара. Теперь он главный бухгалтер. А тогда был помощник кассира. Подай, прими… И Дадаша я сюда устроил. Однажды вот на этом самом месте встречаю Гейдара Махмудова. Говорит: что случилось, Мамед Насир, ты выглядишь каким-то скучным? Ничего, говорю, спасибо, дай бог здоровья. Но у меня, говорю, есть товарищ. Если можно, возьмите его на работу. Что, говорит, за товарищ? Да вот, говорю, Дадаш. А что, говорит, он умеет? Да все, говорю, что скажете. Пусть, говорит, придет, возьму его пока курьером, а там посмотрим. Эх, люди были тогда! Где они теперь? Остались только детки да клетки. Теперь каждый…

— А это правда, что Дадаш накапал в свое время на Гейдара Махмудова?

Мамед Насир пожал плечами:

— Пойдем-ка сыграем в нарды…

— Так, значит, это ты устроил Дадаша на работу. Смотри, пожалуйста, начал с курьера и как поднялся…

— Да, тогда он был не такой расторопный. То и дело раздавались окрики: «Эй, Дадаш, быстрее двигайся! Шевелись, милый!» Даже стишок сочинили: «Эгей, Дадаш, эгей, а ну-ка побыстрей!» Погляди на него теперь: племянник аллаха.

— Правая рука директора, — сказал Курбан. — Берегись, не попадайся. Но, сказать по совести, тебя он всегда защищает. Прошлый раз опять тебе хотели вкатить выговор, и опять он не дал.

— Дай бог здоровья, — сказал Мамед Насир. — Я-то ничего плохого от него не видел. Ничего, кроме хорошего. Ну, пойдем сыграем в нарды.

— Нет, мне надо бежать. Если я опоздаю хоть на пять минут, жена устроит мне голубую жизнь. Тебе этого не понять, Мамед Насир. Тебе что, ты холостой!

— Холостяк, когда он пьян, независим, как султан. Я, Мамед Насир, одинок и сир.

Он вышел из комнаты. Издательство совсем опустело. Дядя Сафтар запер железные двери и направился к лестнице. Он раньше всех приходил и позже всех уходил.

— Сафтар, — сказал Мамед Насир, — перекинемся в нардишки, а?

Дядя Сафтар был задумчив и сосредоточен. Заслышав голос, он вздрогнул, поднял голову. Будто сразу и не узнал Мамеда Насира, будто видел его впервые. Снял очки, дохнул на стекла, протер их платком.

— Эх, Мамед Насир, — сказал он, — только нардов мне и не хватало.

Два месяца назад у дяди Сафтара умерла жена.

— Ох, Сафтар, — сказал Мамед Насир, — право, этот мир не место для жизни. Вот никак не могу собраться найти время покончить с собой.

— Не стоит труда, — сказал Сафтар, — смерть сама тебя разыщет.

Мамед Насир зашептал:

— Сафтар, говорят, в то время Дадаш накапал на Гейдара, да?

Сафтар махнул платком, как бы отгоняя осу.

— Мамед Насир, ради всего святого, оставь меня в покое. Ты выпил, тебе море по колено…

И ушел, торопливо вышагивая: так-тук, так-тук…

Когда Заур выводил машину из гаража, он вдруг вспомнил, что забыл в ящике стола плавки. Летом он всегда держал их на работе. Смотришь, иногда в конце дня договоришься с ребятами и — на море.

Он подрулил к издательству. Работа окончилась. Люди разошлись. Он постучал.

— Никого нет, — сказал вахтер, — все разошлись.

— Знаю, — сказал Заур и юркнул в дверь.

Поднялся к себе, открыл ящик, взял завернутые в газету плавки. Посмотрел на часы и вдруг удивленно прислушался. С верхнего этажа пустого учреждения ясно слышался стук костяшек. «О, Мамед Насир здесь, оказывается! Интересно, кого это он охмурил? Поднимусь-ка, — подумал Заур, — посмотрю, кого он зацепил. Будет тема для разговора с Тахминой. Вообще Тахмина любит поговорить о Мамеде Насире. Еще расскажу ей историю с экзаменами. А потом поведем другие разговоры, перейдем к делу, к сути, дружище Заур. Ах ты, хитрец!»

Он усмехнулся в усы, пригладил волосы и направился к комнате, из которой доносился стук костей.

Открыл дверь — и обомлел.

Мамед Насир играл в нарды один, сам с собой. Он не видел Заура.

— Ходи, Дадаш, — сказал он и бросил кости. — Ага, шесть — шесть.

Сыграл.

— А теперь твой покорный слуга Мамед Насир.

Кинул.

— Тьфу! Опять два — один! Уж не везет, так не везет…

Заур тихонько затворил дверь и медленно стал спускаться.

Покачал головой, улыбнулся.

— До свидания, — сказал он вахтеру и сунул ему тридцать копеек. Вышел на улицу и вновь покачал головой.

Письмо Дадаша

«Москва, улица Добролюбова, 11, кв. 4.

Профессору Гейдару Махмудову.

От души приветствую Вас, многоуважаемый и дорогой профессор! У меня так занята голова непробиваемой текучкой, что давно уже не находил времени написать Вам. Наконец сегодня, в субботу, я сказал себе: что бы там ни было, я должен выкрутиться и написать хоть несколько слов.

Однако, если я не пишу Вам, это отнюдь не значит, что я ничего не знаю о Вас. Кто бы из знакомых ни приезжал из Москвы, я неизменно о Вас расспрашиваю и неизменно радуюсь, услышав, что Вы здоровы и хорошо настроены. Я горжусь, когда вижу в центральной печати Ваше имя. Вероятно, Вы не вполне представляете себе, дорогой профессор, что значит для нашего поколения Ваше имя, творчество, судьба, жизнь. Когда я думаю о подлинно советском ученом, о подлинно кристальном гуманисте, мужественно, с открытым забралом преодолевающем все испытания, все превратности, я вспоминаю о Вас. То, что вы прошли сквозь такие тяжелые годы, облыжно обвиненный, но не сломленный, с несокрушимой верой в будущее, и заняли вновь достойное место среди строителей нашей жизни — все это урок не только для молодого поколения, но и для нас. В самом деле, даже сейчас еще встречаешь людей, которые, столкнувшись с несправедливостью или злоупотреблением, заболевают страшным недугом равнодушия, опускают руки, уходят в тень, ни во что не вмешиваются, начинают жить по принципу „плетью обуха не перешибешь“, „моя хата с краю“. Вы же после всего, что Вам довелось испытать, с прежней энергией, с молодым задором, с юношеской страстностью работаете, творите, живете для нашего народа.

Дорогой Гейдар-муаллим, простите мне громкие слова и поверьте, что слова эти пришли из глубины души и выражают неподдельное, живое чувство.

Дорогой профессор! В прошлом году Вы обещали приехать. И — не приехали. Сдержите слово хоть нынешним летом. Вот закончатся занятия в университете — приезжайте сюда в отпуск. Как говорится, родные пенаты Вас ждут. Поездим по Азербайджану. Поднимемся на Гёк-Гёль.[10] Сам, собственноручно приготовлю Вам шашлык — пальчики оближете. Оттуда проедем через Шушу, Лачин в Кельбаджары. Я же помню, Вы любитель таких путешествий. А потом соберемся у нас в Баку, позовем старых друзей, выпьем из армуду[11] хорошего чаю, сыграем в нарды. Вы не забыли эту игру?.. К слову, я в прошлом году посылал Вам с молодым человеком, с Яхьей, нарды. Я специально заказывал их в Нухе. Не знаю, как они Вам понравились.

У нас здесь все в порядке. У бухгалтера Сафтара умерла жена, Мина-ханум, — помните ли Вы ее? Да, профессор, наше поколение понемногу уходит. Смотришь порою, кто остался из старых друзей? Кто остался из людей нашего времени? Из тех, кого Вы принимали на работу, остались я, Сафтар и Мамед Насир. Мамед Насир пьет. Не женили мы его вовремя. Может, семья бы его остепенила. Недавно его чуть не выгнали с работы. Но, слава богу, до этого не дошло. Я встал и сказал: ну, вот вы выгоните его, а что он будет делать? Легко человека выгнать на улицу. Но давайте сперва посоветуемся, как ему помочь. Он старый работник. Ветеран издательства. Грамотный корректор. Его принимал сюда сам Гейдар Махмудов. И вы, молодые, можете у него кое-чему поучиться. Вы знаете, профессор, нынешнюю молодежь — они так разговаривают, будто умнее всех. Я говорю: мы уже были в вашем возрасте, а вы до нашего еще не дожили. То, что знаете вы, мы уже давно знаем, что знаем мы, вы еще не знаете. Короче говоря, отстоял я Мамеда Насира. Призвал и Вас на помощь. Говорю: если профессор узнает, он не одобрит этого, уж он так людьми не разбрасывался.

Ну, вот и все новости. Наш Агил окончил в этом году школу с золотой медалью. Мечта его — Москва. Учиться дальше хочет только там. Говорю: ты думаешь, легко выдержать конкурс в Москве и попасть? Но он ничего не хочет слушать. Сам еще не знает, в какой области специализироваться. Может быть, дадите ему совет? В общем, это тоже проблема…

Дорогой профессор, с нетерпением жду Вашего ответа. И с еще большим нетерпением — Вашего приезда.

Искренне Ваш Дадаш.

Баку, 5 июня 1965».

Третий

Он прикуривал сигарету от сигареты. «Если это розыгрыш, то, надо сказать, довольно глупый. А может, она думала, с другой стороны? Но там же нельзя стоять. Сказала — на левой стороне? Ну вот, это и есть левая сторона».

Заур еще раз глянул на автомобильные часы, потом на свои. Она опаздывала уже на 45 минут.

«Жду еще пятнадцать минут. Будет ровно час. Для опоздания часа вполне достаточно. Дольше того я не стану ждать даже Брижитт Бардо. Ну, а если это розыгрыш, что ж, переживем. Я ведь тоже парень не промах!»

Прошло еще семь минут.

Он закурил последнюю сигарету. Смял в руке пустую пачку и, прицелившись, кинул ее в урну на тротуаре.

Открыл ящичек в машине, достал новую пачку, остановился, поглаживая руль.

У самого уха послышалось:

— Извини, я, кажется, немного опоздала.

Хотя он давно уже ждал этого голоса, но вздрогнул, обернулся, увидел белый ряд пуговиц на красном платье.

— Ничего, — сказал он, — переходи на ту сторону.

Он открыл дверцу. Тахмина села, протянула ему две пестрые сумки.

— Погоди, — сказал Заур, — положу их назад. Чего это ты тут набрала?

— Да так, кое-что из еды.

Заур завел машину, они тронулись.

— Из еды? Зачем? Поела бы дома. — Он взглянул на Тахмину, улыбнулся. — Вернемся же часика через два…

Тахмина повернула к себе дорожное зеркало и стала поправлять волосы.

— Я поела. А потом подумала: может, задержимся. Проголодаемся…

— A-а, вот как. — Он с интересом оглядел Тахмину.

«Вот какие дела, — подумал он. — Едет на пляж с чужим мужиком. И знает, для чего едет. И при этом не забывает о заготовке кормов. Вот он, двадцатый век, дружище Заур! Время романтики миновало».

— Куда поедем? — спросил он.

— В сторону Пиршагов, — тотчас ответила она. — Там за Пиршагами есть один пляж — славное местечко: тихо, пусто…

«Что значит бывалый товарищ, знающий жизнь! На твою голову, друг Манаф!»

— В детстве у нас была дача в Пиршагах. Когда был жив папа… Мы всегда ездили туда купаться… Там есть чудные скалы…

Из людных, тесных улиц они выбрались на широкое шоссе. В субботний вечер, казалось, весь город устремился на побережье — в машинах, в автобусах. Их задние окна напоминали огород: арбузы, дыни, помидоры…

И тут Заур вспомнил Мамеда Насира.

— Что такое? Чему ты смеешься?

— Да так, вспомнилось. Я на минуту вернулся в издательство — вдруг вижу…

И он подробно рассказал, как Мамед Насир сам с собой играл в нарды. Кажется, до Тахмины не дошел смысл рассказанного.

— Да разве можно с самим собой играть в нарды?

— В том-то и дело, что он никого не смог охмурить, вот и стал играть с собой. Что, не понимаешь?

— Я не понимаю, что в этом смешного. Тут плакать надо, а не смеяться, — сказала Тахмина и добавила: — Мамед Насир очень странный человек.

— Да. Прошлым летом его племянница поступала в университет. Он похвастался, что устроит ее, пьян был, наверное. А мой дружок как раз работает в университете, так он рассказывал: «Смотрю, говорит, однажды — стоит Мамед Насир около университета, как отбившийся барашек, сутулится. Не пускают его внутрь. Стоит — слегка того. Я говорю вахтеру: „Впусти! Ты знаешь, кто это? Большой человек!“ Впустил. Племянница тоже с ним. Как только он вошел, сразу выпрямился, схватил девчонку за руку и — прямо в аудиторию, где идет экзамен. Я, конечно, за ними — посмотреть, что будет. Открыл он дверь, видит — экзамен, ребята сидят. Ну, комиссия, то-се. А в комиссии, значит, только Рагим да еще Джаваншир из старых преподавателей. Ну, Мамед Насир вежливо с ними поздоровался и сказал: „Джаваншир, ты меня знаешь?“ — „Знаю“. — „Вот и отлично! Ну, а ты, Рагим?“ — „Знаю, конечно, Мамед Насир“. — „Вот и чудесно! Это моя племянница. Теперь вы и ее знаете, да? Ну и все. И — молчок. Моя племянница, поняли?“ — „Поняли, няли“. — „Ну, садись, девочка, не волнуйся. Все ясно. До свиданья!“ И пошел, а потом вернулся, сказал: „Извините мое вторжение и вы, молодые люди, извините“. Дома, наверное, заверил сестру: ты, мол, не волнуйся, успокойся, считай, что дочь твоя уже сидит на лекциях».

Дорога становилась все малолюднее.

Помолчали. Потом Тахмина спросила:

— Ну хорошо, а девочку приняли?

— Какое там! Срезали.

— Почему?

— Как почему? Да кто такой Мамед Насир? И кто так устраивает свои дела?

— Да, конечно! — сказала Тахмина. — Этот мир не для Мамеда Насира.

Заур издал неопределенный звук, который можно было принять как за отрицание, так и за подтверждение.

— Ну, ладно. А давно ты купил машину?

— Скоро семь месяцев.

«Хоть бы не спросила, на какие деньги». Ему не хотелось говорить: «На отцовские». Тахмина не спросила. Наверное, как и все, она это знала.

— Хорошо работает… — произнесла она полувопросительно.

— Летит, как газель. Пятьдесят лошадиных сил, не шутка!

— Сколько?

— Пятьдесят.

— У меня был один знакомый. У него была «Волга». Он без конца хвастал, что в ней семьдесят лошадиных сил. Наконец он мне надоел, и я сказала: знаешь что, в машине твоей — сила семидесяти лошадей, а ума у тебя в голове даже на семь не достанет. Обиделся страшно.

— А кто это?

— Много будешь знать, скоро состаришься, — сказала она, но, посмотрев на него, добавила: — Да нет же! Просто один знакомый…

Заур подумал: спросить или не спрашивать? Потом решился:

— Извини, Тахмина, я задам тебе один вопрос… Только не сердись.

— Хорошо.

— Манаф тебя не ревнует?

Тахмина засмеялась и, протянув руку, взъерошила ему волосы. По телу Заура пробежали мурашки. На мгновение глаза его затуманились, руль заплясал, машина, как пьяная, вильнула.

Тахмина с трудом выпрямилась.

— Ого, какой темперамент!

Заур тут же взял себя в руки. Нервно рассмеялся.

Машина наматывала дорогу на колеса, как нить на клубок. Мимо проносились деревья, телеграфные столбы. Вдалеке блестели миражи. И, блеснув, исчезали.

— Мой тебе совет, — нарушила молчание Тахмина, — если ты в один прекрасный день женишься, непременно ревнуй свою жену. Неважно, чувствуешь ты что-нибудь такое или нет, есть для этого основания или нет. Но если ты хочешь, чтобы жена дорожила тобой, считалась с тобой, обязательно ревнуй. Конечно, не будь мелочным, не отталкивай ее копеечными придирками. Бывают такие мужья, которые ревнуют глупо, бессмысленно. Я не об этом. Но если в меру, если так, чтобы твоя жена знала, что ты ее ужасно ревнуешь, но — сдержанный человек! — этого не показываешь, тогда все будет как надо. Видишь, какой я даю тебе житейский урок! Если спросят, кто тебя научил, скажи, что сам такой умный…

— Спасибо, спасибо. Очень тебе признателен. Ну, а для чего это нужно?

Она глубоко вздохнула и сказала:

— Проще всего было бы объяснить так: жена думает — либо он ко мне равнодушен, не любит, а потому и не ревнует, либо, по его мнению, я такая образина, что никому не приглянусь. Но это было бы слишком просто, не правда ли? — спросила она, внимательно следя за выражением его лица. — Да, это было бы слишком просто. В чем тут дело, объяснить почти невозможно. Словом, как теперь говорят, не выходи из рамок, не теряй чувство меры, но немножечко ревновать необходимо. Иначе — худо. Но бывает и еще хуже. И бывает это тогда, когда жена действительно изменяет мужу и знает, что он это чувствует, но притворяется слепым и глухим, чтоб было тихо. Тогда жена начинает брезговать своим мужем. Злость, ненависть, горе остывают, угасают, проходят, но омерзение остается навсегда. Ты не можешь больше видеть этого человека. Ты избегаешь прикосновения к нему, как прикосновения к жабе, к ящерице. Понял? — Она протянула руку к волосам Заура, но тут же отдернула. — Нет, нет, ради бога, ты еще опрокинешь машину.

— Все это для меня слишком сложно, — сказал Заур, — поэтому я и не женюсь.

— Ну и правильно… С одной стороны.

Она снова замолчала. Их нагоняли два переполненных такси. Водитель первой машины нажал на сигнал и долго не отпускал его. Заур поглядел в боковое зеркало и прибавил скорость. Задрожали стекла. Теперь машины шли бок о бок. Сидящий рядом с водителем усатый мужчина смотрел на них, улыбался, и два ряда его золотых зубов отражали солнце.

— Что ты делаешь? — сказала Тахмина. — Что за состязание? Пусть обгоняют. Поезжай как человек. Мы же разговариваем.

Заур убавил газ.

Оба такси как пули проскочили мимо, отметив свою победу отрывистыми сигналами.

— Когда я пришла на работу, я долго не могла найти общего языка с сотрудниками, — сказала Тахмина. — Мне казалось, что они страшно тупые. Один Неймат был похож на человека. Но он всегда в хлопотах, как будто на лбу у него написано: «Что делать? Как быть? Как жить дальше?» Мне казалось, что я никогда не смогу привыкнуть. Но, знаешь, время все меняет. — Она опустила стекло. — Посмотри на часы. Видишь, как летит секундная стрелка. А приглядись: заметишь ли движение часовой? Стои́т… Но через два-три часа увидишь, что она перешла на другое место. Так и человек. В детстве он быстрее меняется. Как секундная стрелка. А когда вырастает — оч-чень медленно. Проходят часы, дни, жизнь — ты и не чувствуешь, как меняешься каждую минуту, каждый час. И через два-три года вдруг посмотришь и не узнаешь себя: неужели это я?

— Ты сама так изменилась, да?

— Иногда я не узнаю себя. Как получилось, что я смогла привыкнуть к этим людям? Даже не привыкла, нет, подружилась, привязалась, сравнялась…

— Ну и что же? Подружилась, и хорошо. Разве это плохо — подружиться?

— Я и не говорю, что плохо. Дело не в том. Я к ним привыкла! Понимаешь, к их увлечениям, словечкам, шуткам, присказкам. Я знаю дни рождения их самих, их жен, детей наизусть. Я знаю их вкусы, их компании, тосты, знаю, кого выберут тамадой и что он скажет. Эх!

— Да разве это плохие люди?

— Ну что ты пристал — плохо, плохие! Ничего ты не понимаешь. Плохой человек! Хороший человек! На свете нет ни хороших, ни плохих людей. Жизнь так длинна, что ни у кого терпения не хватает быть только плохим или только хорошим…

— Ну, не скажи! Все-таки есть разница между людьми. Вот, например, какой человек Дадаш?

Их взгляды встретились в зеркале.

— Ах ты какой! — засмеялась Тахмина. — Хочешь выведать у меня что-нибудь?

— Нет, — сказал Заур. — Я не хочу вмешиваться в твои личные дела.

Сначала Тахмина удивилась, потом, как будто поняв, сказала:

— А, вот оно что! — И очень серьезно добавила: — Меня интересует одна вещь: все думают, что… — Она осеклась и после недолгой паузы продолжала: — Ну, что я любовница Дадаша. Бог с ними. А вот что ты думаешь об этом? Ты, Заур Зейналов?

— Зейналлы, — поправил Заур. — Что я думаю? Не знаю. Мне кажется…

— Ты как-то сказал, что я красивая. Очень приятно. Значит, если я захочу, вокруг меня будут крутиться сто таких, как ты, молодых оболтусов.

— Ну и пусть крутятся, — отрезал Заур.

— О, задело! Ну, хорошо, не сто — десять, пять. Ладно, скажем, ты один-единственный на свете, вот ты. Я тебе нравлюсь, не правда ли?

— Правда! — сказал Заур и нервным движением нажал на педаль. Машина рванулась вперед, как с цепи сорвалась.

— Ладно, ладно, не волнуйся. Я хочу сказать — для чего мне Дадаш? Старый, лысый, пузатый, на носу бородавка… Зачем он мне, в чем я от него завишу? Он мой начальник, ну и что ж? В самом худшем случае — выгонит меня с работы. Так неужели я не заработаю на кусок хлеба? Дай-ка сигарету…

Она закурила.

— …Спасибо. Дело в том, что Дадаш сам это понимает. Он не дурак! — Она пускала дым колечками. — Дадаш до меня кончиком пальца не дотронулся. Да он и не… так сказать! Что от него осталось? — засмеялась она. — Но тут есть один момент. Дадашу нужен слух, нужна молва, потому что в его годы, с его бородавкой слыть любовником молодой красивой женщины очень даже лестно!

На обочине стояли люди. Увидев машину, они подняли руки. «Москвич» проехал мимо, люди что-то прокричали им вслед.

— А мне-то что? Дадашу приятно, и слава богу. Старый человек! Пусть тешится…

— Ты не права. Я слышал, что Дадаш с пеной у рта отрицает этот слух.

— Господи, какой ты еще ребенок! Ну конечно же отрицает! Но если бы этого слушка не было, он уж постарался бы его пустить. Он сам дал повод для сплетни. Разумеется, осторожно, исподволь. С работы выходил вместе со мной, провожал, трепался, многозначительно заглядывал мне в глаза. В отделе беседовал со мной подчеркнуто официально, а в коридоре — подолгу и шепотом. Играл, как говорят, на публику. Или еще приемчик. Звонит однажды вечером к нам, толкует с Манафом, со мной. Я захворала и говорю, что, может быть, не выйду завтра на работу. И что ты думаешь? На следующий день он не преминул сообщить всем: Тахмина неважно себя чувствует, не придет сегодня.

— Брось, ради бога! Ну что тут такого?

— Не понимаешь? Дай-ка спички. Погасла. Ага… Разговоры участились, намеки стали откровенней, тогда — он же умный! — Дадаш начал ругаться, да так яростно, что мертвого разбудить впору. И просветил тех, кто еще не знал: представляете, мол, что за вздор? Она мне в дочери годится, дойдет до мужа, неудобно: хлеб-соль ели за одним столом и так далее. Подумаешь, так нет его честнее! — И ядовито добавила: — Невольник чести. — Замолчала и снова: — Да, вот так все и получилось. Дурацкое положение. Каждое мое слово, каждый жест истолковывается определенным образом. Что бы я ни выказала Дадашу, сердечность или пренебрежение, неважно, — все понимается одинаково.

Почему-то Зауру стало жаль Тахмину. Он подумал, что, несмотря на всю ее развязность и бесконечные шуточки, ей, может быть, совсем не сладко.

— Однако, — тряхнула головой Тахмина, — я, если захочу, тоже могу кое-что устроить. Возьму, например, и начну встречаться с кем-нибудь. И Дадаш останется с носом. — Вдруг ее взгляд встретился с беспокойным взглядом Заура, и у нее возникла озорная мысль. — Например, — сказала она, — пущу слух, что ты мой любовник, и все поверят, потому что ты, слава богу, красивый мальчик, прямо загляденье, к тому же холостой. — Она расхохоталась. — Послушай, может, ты думаешь, что я согласилась поехать с тобой на пляж для этого, а? Умоляю, скажи правду, ты так думал?

Заур отрицательно покачал головой.

— Да! Если б я только захотела, я много чего могла бы натворить веселенького, — вздохнула Тахмина. — Да что-то не хочется. Я ведь вас, мужиков, насквозь вижу, понимаю, кто во что горазд. Дадаш вот горазд на пустозвонство. Ну и черт с ним, пусть тешится. Не убудет меня от этого.

— Как это не убудет? А разве он не порочит твое имя?

— Дорогой мой, — сказала она, — а ты знаешь, кто особенно боится опорочить свое имя? Те людишки, которые по уши увязли в грязи. Единственное, что они пытаются сохранить в чистоте — свое драгоценное имя, не дай бог, и это замараем! Я считаю, что если сам себя не замарал, то, что бы ни болтали люди, — плевать!

— А Манафу? Манафу тоже плевать?

— О, мой муж — это уникум. Другого такого в мире нет. Я, говорит, совершенно спокоен, в жене своей абсолютно уверен, она чиста, как ангел. Вот только красива, бедняжка. А красивым всегда завидуют, о них всегда злословят. Что, разве он не прав?

— Не знаю, может, и прав.

Тахмина насмешливо на него поглядела.

— Ты думаешь, он сам верит в то, что говорит? В глубине души он знает, что я не люблю его, а значит, не могу быть верна. Но он прогоняет от себя эту мысль. Так — спокойненько, тихонько и гладенько — живем не хуже людей. Никаких тебе треволнений. Но там, — она протянула палец к груди Заура, — вот-вот здесь есть у него колодец. И на самом дне его таится утешительная мыслишка: ну и что, я ведь тоже ей изменяю. — Тахмина громко засмеялась. — Но его любовницы такие уродины, кошмар! Двух я знаю. Одна — в Баку, другая — в Тбилиси. Вот какой красавчик, междугородный донжуан. Наверное, и в Москве есть кто-нибудь. Во всяком случае, он частенько придумывает повод и смывается в Москву. Вот и нынче — уж месяц, как он в Москве. И, кажется, ему там неплохо. Обратно не торопится.

Безразличным, ленивым движением она опять повернула к себе автомобильное зеркальце и, достав тюбик, начала красить губы очень яркой красной помадой, причем намазывала ее толстым слоем. Закрыла тюбик, положила в сумку…

Заур взглянул на нее. Тахмина подняла удлиненные тушью ресницы. В самой глубине ее глаз как бы открылся абсолютно черный бездонный провал — так в пустыне в песках вдруг просверливается воронка. Бездонный ход в глубь ее души, спуск в пропасть.

— Не надо, — сказал Заур. — Не надо больше. Поговорим о чем-нибудь другом.

— A-а, вот оно что. Такие разговоры терзают твое нежное сердце. А ты же так усиленно демонстрировал, какой ты современный, все в жизни испробовал, прошел огонь, воды и медные трубы. — Она не закрывала глаз, но ход в их глубину исчез и взгляд снова стал таким, как всегда: спокойным, лукавым, мерцающим. — Значит, не нравится? А ведь это жизнь, мой мальчик, послушал бы!

— Не хочу. Это не жизнь. Это изнанка жизни. Мне никогда не нравились такие разговоры. Да, по-моему, тебе и самой трудно об этом говорить. Оставь, что толку?

— Трудно? Напротив. Мне совершенно не трудно. — Она долго смотрела на дорогу, потом сказала: — Я понимаю Манафа. В молодости ему солоно пришлось. Содержал большую семью. А теперь, как говорится, перед ним широкое поле деятельности. Годы проходят, и он старается наверстать все, что упустил смолоду. Самое скверное в жизни — это алчность, ханжество и вранье.

Она захлебнулась сигаретным дымом, закашлялась и вдруг успокоилась.

Около Забрата они свернули на Пиршагинскую дорогу. Стоявший на автобусной стоянке мужчина, завидев «Москвич», поднял руку.

— Давай возьмем его.

— Еще не хватало!

— Прошу тебя, останови! А то разговоры у нас кончились, говорить больше не о чем. Да останови же, хоть спросим, чего он хочет.

Заур притормозил.

Мужчина был в простой полукрестьянской одежде. Рядом с ним — женщина в чадре. Едва «Москвич» остановился, мужчина схватил свою корзину и подбежал.

— Братец, — сказал он, — довезешь нас до Пиршагов?

— Давай довезем, — сказала Тахмина, — посмотри, какие они усталые.

— Ладно, садитесь, — сказал Заур.

Мужчина помахал женщине. Потом громко крикнул:

— Алимардан, иди!

Из-под навеса вышел высокий парнишка и, хромая, поспешил к машине.

— У нас только два места, — сказал Заур и, обернувшись к Тахмине, добавил по-русски: — Я могу взять только двоих. Встретятся гаишники, неприятностей не оберешься. Сама знаешь… Начнут интересоваться и тобой.

Парень доковылял наконец до машины.

— Папаша, — сказал Заур, — у меня всего два места. Только двое из вас могут сесть.

— Как двое, сынок? А что же нам делать с третьим?

— А кто этот третий?

— Третий? Мой сыночек, Алимардан. Единственный сын. Поехал в город, сдал, моя умница, все экзамены на «отлично».

Заур сделал приветственный жест.

— Поздравляю, — сказал он, — но… как быть, у меня только два места.

— Папа, — сказал Алимардан, — смотри, автобус едет…

— Слава тебе господи! А то целый час ждем. Прости, сынок, мы вас задержали.

— Ничего, ничего…

«Москвич» двинулся дальше.

— Радио работает? — спросила Тахмина. — Найди что-нибудь.

— Еще рано. Немного погодя.

Шлагбаум опустился прямо перед носом «Москвича», и он остановился как вкопанный. По ту сторону дороги тоже ждали большие грузовики.

— Не знаю почему, — сказала Тахмина, — но в последнее время я очень часто вижу во сне шлагбаум.

— Скажешь тоже! Разве может присниться шлагбаум?

— Значит, может, раз вижу. Прежде я всегда видела дорогу. Длинную-длинную. Идешь, идешь. И никуда не приходишь. А теперь вижу шлагбаум.

Вдали показался поезд. Приблизился и с шумом прошел. В этом шуме терялись обрывки слов Тахмины:

— То и дело… полосатый…

Дорожный служащий покрутил рукоятку, оплетенную толстой проволокой, шлагбаум поднялся.

Машины, стоявшие по обе стороны, ринулись вперед. Заур осторожно провел «Москвича» через рельсы.

Выехав на прямую пустынную дорогу, он увеличил скорость. В окна врывался ветер.

— Третий! — сказала Тахмина. — Ты обратил внимание, как сказал этот мужчина? Хорошее слово, правда? Я давно об этом думаю. Трудно найти слово лучше этого, а? Сколько в нем всего!

— Что-что?

— Может, смысл жизни именно в этом.

— Смысл жизни! Не надоело тебе философствовать?

— Я ведь философ, ты разве не знал? У меня и диплом есть. С отличием. Окончила философский факультет.

— Да что ты!.. Мне и во сне бы не приснилось.

— Ты же не видишь снов.

— Вижу или не вижу, неважно. Я никогда и представить себе не мог, что ты философ.

— Но почему? Впрочем, философия — и такая легкомысленная особа, как я? Да?

— Нет, я не то хотел сказать. Но, в общем, мне кажется, что философия — не женское дело.

— Нет, милый, именно женское. Ты ведь окончил геофак?

— Да.

— Знаешь, что такое диалектический материализм?

— Знаю, проходил.

— Помнишь, что такое тезис, антитезис, синтез?

— Экзамен мне устраиваешь?

— Нет, ты подумай. Первое — тезис, так? Второе, его противоположность — антитезис. Третье — синтез этих двух, так?

— Ну и что?

— А вот что: ребенок тоже третье, вернее, третий — синтез. Женщина — тезис. Мужчина — антитезис. Ребенок — синтез. Вот я тезис, ты — антитезис… — Она вдруг умолкла.

«Ну и разговорчики! — подумал Заур. — Никогда бы не подумал, что она с такими фокусами. „Ты тезис, я антитезис, ребенок синтез“. Только ребенка и не хватало…»

— Ты не замечал, что в основе и религии, и философии, и самых различных концепций лежит идея тройственности, триады? Почему? Да потому, что жизнь и есть эта триада. Третий — это новорожденный, это результат. Исход. Плод. Завершение. Тех, у кого нет детей, называют бесплодными. Бесплодие! Страшное слово, не правда ли?

— Хорошо, ты столько твердишь «ребенок, ребенок», а почему у тебя нет детей?

— У меня? Ха-ха-ха! У меня? Дорогой мой, все, что я говорила сейчас, это рассуждения чисто умозрительные. Я еще с ума не сошла — иметь детей. Жизнь слишком коротка, мой друг, надо жить для себя.

— Манаф тоже так считает?

— Манаф? Нет, Манаф, наверное, хочет. Мужчинам что? Не на них падают тяготы всего этого. Разве не жаль, если я потрачу жизнь на ребячий визг? Нет, дорогой, пестовать детей — это не для меня. Вот у нас есть соседка, Медина. Я вижу, до чего ребенок довел ее. Вздохнуть не дает. И муж ее бросил…

— Бросил?

— Да. В первый же год. Через шесть месяцев после рождения малыша. С одной стороны — это подлость, а с другой — он, бедняга, просто удрал. Ребенок не давал ни минуты покоя. Плакал двадцать четыре часа в сутки.

Снова наступило молчание. Моря еще не было видно, но ощущалась его близость.

… — Когда ребенка не было, муж донимал ее бесконечными разговорами о том, что хочет малыша. Наконец однажды Медина сказала, что беременна. Он чуть не ополоумел от радости. Медина говорила, что девять месяцев он порхал вокруг нее, как мотылек. Приходил, говорит, прикладывал ухо к животу и слушал — возится ребеночек или нет. Внимательно так слушал, подолгу… Я в кино видела — крестьяне так слушают землю. Геологи тоже иногда прикладывают ухо к земле. Это правда? Ведь ты геолог.

— Правда.

— Послушай, ведь геолог должен ходить по горам, по долам. Почему ты сидишь в издательстве?

— Это длинная история. Расскажу как-нибудь… Значит, муж послушал чрево жены своей и услышал там нечто такое, от чего сбежал?

— Да нет, сбежал он через полгода после рождения ребенка. Я же тебе говорила.

Теперь дыхание моря чувствовалось явственно.

— Знаешь, Медина рассказывала, что во время беременности женщина ощущает внутри тепло ребенка. Гм… Как будто в животе носишь печечку.

— Персональная передвижная печь, запас батареи — девять месяцев.

— Не смейся. Посмотри, какими я обогатила тебя знаниями.

— Особенно по части гинекологии и акушерства. С завтрашнего дня могу спокойно устраиваться в родильный дом.

Он протянул руку, включил радио. Послышались позывные радиопрограммы «Аракс». Зазвучал женский голос: «Говорит Баку! Семнадцать часов по местному времени. Передаем последние известия. Нью-Йорк. На утреннем заседании Совета Безопасности Организации Объединенных Наций…»

…Море было похоже на неоконченный холст. Как будто художник провел всего две линии — берега и горизонта. Ляпнул кляксами скалы. И пользовался только двумя красками: голубой — для неба и моря и желтой — для песков. На этом холсте могло бы появиться еще многое. На небе — разбросанные облака, на море — пенящиеся волны. В воздухе можно было написать чаек, на берегу — разноцветные тенты, вдали — белые паруса. И всюду можно было нарисовать людей. Но ничего не было. Ни волн, ни парусов, ни чаек. Ни людей.

— Вот эта дорога ведет в Пиршаги, но ты сверни в ту сторону. Ага, вот так. Теперь поезжай. И мы приедем на то самое место.

Машина запрыгала по проселочной дороге…

— И долго мы так будем скакать?

— Приехали. Стоп.

Зубчатые скалы отделяли этот пляж от всего побережья. Место было укромное. Уединенное. Проселочная дорога терялась в песках.

Остановив машину, они вышли на песок. Тахмина сняла туфли и взяла их в руки. Ощутив голыми ногами сладкое щекотание песка, она словно попала в далекую страну — страну своего детства.

Словно испугавшись воспоминаний, она повернулась к Зауру:

— Ты фотографируешь?

— Редко. Вон аппарат, в машине валяется.

— Возьми, сфотографируй меня.

«Нет уж, милая, — подумал он. — Заур вовсе не такой растяпа, как тебе кажется. Фотография — документ. А мне подобные документы ни к чему».

Они подошли к морю. Заур сунул руку в воду.

Загорелое, медное тело переливалось мускулами при малейшем движении. Зауру самому нравилось смотреть на эту игру.

— А ты что не раздеваешься?

— Я пока не буду купаться.

— Почему?

— Не хочу.

Она сказала это так решительно, что Заур не стал настаивать. Он дважды перекувыркнулся, попрыгал, размялся. И побежал к морю.

Не отрывая от него глаз, Тахмина, не раздеваясь, вошла в море и брела, пока вода не достигла колен.

Заур нырнул раз, другой. С него слоями сходила усталость от работы, от дороги. Вода, теплая, как сон, на поверхности и прохладная в глубине, ласкала кожу, расслабляла мускулы, успокаивала нервы. Он вспомнил слова бабушки: «Ковер гладят по ворсу». Море как будто гладило его по ворсу.

Он уплыл далеко, берег сжался, машина превратилась в зеленое пятно на желтом фоне. Тахмина исчезла. Было глубоко. Величавая безбрежность моря, его спокойствие, его кружащая голову гармония на минуту испугали Заура. Но он вспомнил о своей многолетней сноровке пловца. Успокоился. И понял, что этот страх — от глубины и еще от тяжелого спокойствия моря. Он развел руки, лег на воду. Увидел небо, в нем — бог весть откуда появившиеся редкие облака.

Подумал о Тахмине. О ее редкостной красоте, накрашенных губах, насурьмленных глазах, длинных ногах. О женственном очаровании ее смеха, голоса, аромата. О причудах, рассеянности.

Он вспомнил других женщин, о которых приятно было вспоминать, и подумал, что ни одна из них не влекла его так сильно. Он был совершенно уверен, что нравится Тахмине. И если это так, почему они не могут просто принадлежать друг другу? Для чего естественное желание непременно нужно одевать во что-то — во всякие пышные, пустые, ненужные слова? Для чего, ну, для чего нужно говорить столько ничего не значащих слов? Зачем вообще надо что-то объяснять? Если они оба этого хотят, если это должно произойти и непременно произойдет, кому нужны все эти слова, в которые никто — ни он, ни она — не верит? И все-таки эти ни ему, ни ей не нужные слова должны быть сказаны, как будто здесь есть кто-то третий. Ради него, чтобы его обмануть. Как странно. Может быть, это какой-то ритуал?

Он поплыл к берегу, вышел на песок. Огляделся. Тахмины не было видно. Вот еще новости! Громко крикнул:

— Тахмина!

— Я здесь.

Он поднял голову и увидел ее на самой верхушке скалы.

— Осторожно, упадешь!

— Не бойся.

Тахмина, прыгая, как коза, спустилась со скалы.

Заур разлегся на песке. Его черно-волосатая грудь мерно подымалась. Он переворачивался с боку на бок.

Тахмина открыла сумку, достала хлеб, зелень, редиску, сыр. Постелила скатерть.

Она проделала это так непринужденно, что Заур поразился:

— Я и не знал, что ты такая хозяйка.

— Ты еще многого не знаешь. Вот, например, ты не догадываешься, какой сюрприз я тебе приготовила.

— Что за сюрприз?

Тахмина молча вытащила темную бутылку.

— Привезла из Москвы, — сказала она. — Храню его уже год. Тебе повезло. Это «Камю». Правда, коньяк не пьют под такую закуску, да что поделаешь?

«Вот уж правда, попалась рыбка не простая, а золотая, — подумал Заур и пошутил мысленно: — Смотри, красавчик, как бы тебе самому не попасть в сети».

— Что ты смеешься?

— Ничего. Честное слово, Тахмина, другой такой, как ты, на свете нет!

Потом зашло солнце.

Ржавый закат покрыл ржавчиной море.

Потом они выпили. Потом опять выпили. Еще. И еще.

Потом показалась луна. Потом Заур обнял Тахмину за шею. Тахмина сняла его руку, как шарф.

— Подожди, — сказала Тахмина, — подожди. Ты же фотографируешь, ты должен знать, что любовь, как снимок, проявляется в темноте. — Потом сказала: — Давай останемся здесь на ночь.

Заур подумал, что месяц назад он с трудом достал для своего «Москвича» четыре новые ярославские покрышки, заплатил за них двести рублей. Если они заночуют в этом чистом поле, ночью кто-нибудь может запросто раскурочить машину. Конечно, он спортсмен. У него разряд по штанге. Двух-трех он раскидает. Но если их будет больше…

Он налил еще рюмку и сказал:

— Прекрасная мысль, останемся.

Потом Тахмина начала рассказывать о своем детстве.

— Когда я училась в третьем классе, одна подруга рассказала мне об отношениях между мужем и женой, просветила меня насчет того, как рождаются дети. «Дура ты, — сказала я ей, — это твои родители так делают, а мои — никогда». Она нахально посмотрела на меня, засмеялась: «Сама ты дура! А как же ты появилась на свет, а? Как?» Я поссорилась с ней. Но, поразмыслив, решила, что она права. Несколько дней я не могла смотреть на своих родителей. Они все спрашивали: «Что случилось, дочка?» Я не отвечала. А про себя твердила: «Что случилось, что случилось? То случилось, что вы мне противны, бесстыдники!»

Потом Заур сказал:

— Не начинай, бога ради, снова о мужьях, женах и детях и будь здорова.

Тахмина сказала:

— И ты будь. Ребенка я не хочу, но от тебя — пожалуй.

— Нет уж, извини! — А потом добавил: — Жаль, что соли нет. Редиска без соли — сама понимаешь…

Высыпали звезды, и Тахмина сказала:

— Смотри, небо как будто посолили. Это для тебя: ткни редиску в звезды и ешь.

Заур сказал, что тогда звезды можно сравнить с чем угодно, например с семечками. Тахмина сказала:

— Конечно, можно, давай будем щелкать семечки…

Стало совсем темно, и Заур взялся за пуговицы ее платья. Тахмина отвела его руку и сказала:

— Подожди, я расскажу тебе сказку.

А Заур сказал:

— Не хочу никаких сказок, хочу тебя.

Тахмина сказала:

— Сказка как раз обо мне. Ее мне рассказывала бабушка давным-давно. Сказка про Асли и Керема. Говорят, в день свадьбы отец Асли подарил ей платье. Вот такое, как мое, с пуговицами сверху донизу. А платье это было заколдованное! В брачную ночь Керем начал расстегивать пуговицы. Но когда осталась последняя, все пуговицы… то есть петли… застегнулись снова.

Заур сказал, что это глупая сказка, и Керем какой-то болван, и вовсе не обязательно расстегивать все пуговицы до последней.

Тахмина сказала:

— Ты сам дуралей, а сказка гениальная. Она прямо обо мне. Многие думают, что расстегнули все мои пуговицы. А осталась одна, последняя, и я снова застегиваюсь до самого подбородка, запираюсь на замок.

Заур сказал:

— Ничего, и пуговицы расстегнем, и ключ подберем.

Тахмина сказала:

— Не смейся так, тебе не идет, когда ты так смеешься, ты становишься похожим на других. Я хочу, чтобы ты ни на кого не был похож. Я хочу, чтобы у меня был от тебя ребенок. Чтобы он был на тебя похож, но ты не будь похож ни на кого.

Заур сказал:

— Ну, что ты все — ребенок да ребенок. Хочешь ребенка — роди. Слава богу, у тебя есть муж. Или твой муж…

Тахмина вылила коньяк из рюмки ему на голову и тут же пожалела об этом. Она сказала:

— Как жаль, что я вылила коньяк на твою пустую башку, лучше б я выпила его и все забыла. — Потом Тахмина поцеловала его — и сразу же отстранилась. — Все, — сказала она, — не подходи ко мне. — Потом сказала: — Если б я хотела ребенка, он был бы у меня в восемнадцать лет. Это была моя первая любовь. Первая и последняя любовь.

И Тахмина стала рассказывать о своей первой и последней любви. Она встретила того человека, когда ей было шестнадцать.

— Имени его не скажу. Потому что его все знают… Да нет, дурачок, конечно, не Дадаш, что ты привязался к этому Дадашу? Что Дадаш в сравнении с ним? Дерьмо! Дадаш ему в подметки не годится. Он был красавец, я считала его принцем, Иосифом Прекрасным. Для него я была готова на все. Когда я видела его, я теряла голову. Если б он сказал — умри, я бы на смерть пошла. Однажды я почувствовала, что беременна. Глупенькая! Я и боялась, дуреха, и радовалась. Сказала ему, думала, он тоже обрадуется. Я ведь знала, что он любит детей. Он всегда говорил, что скоро получит квартиру и мы поженимся. А он стал белый как бумага. Упал на колени, стал умолять. «Не губи, говорит, у меня в районе семья, дети». Отвел к врачу. Это было моим первым университетом. Ну и ладно, давай выпьем.

Они выпили, потом Заур спросил:

— А Манаф?

— Ну что Манаф? Не пойму, что он тебя так волнует? Кто такой Манаф? Манаф — тень, нуль, нет его. Вон в Тбилиси у него жена и ребенок, пусть катится к ним.

— У него и ребенок есть?

— Дочка. Семи лет. В этом году пойдет в школу. Он купил ей портфель, пенал, тетради, все такое, повез. Как будто я не знаю. Прячет от меня. Когда-то Манаф добивался меня. А я его знать не хотела. Он говорил: «Не пойдешь за меня — удавлюсь». Наконец он мне надоел, измором взял, и я ему сказала: «Знаешь что? Имей в виду, до тебя у меня был кое-кто. И мы с ним были близки». Пожалела я его — смолчала про аборт. Он побледнел, как сейчас помню, потом закрыл лицо руками и застыл. Прямо статуя скорби. Ушел, и три дня его не было. Потом явился — щеки ввалились, глаза запали. «Мне ни до чего нет дела, говорит. Я на все согласен. Идем в загс. Сегодня же». Я сказала: «Ну нет, прежде выслушай мое условие. Ты никогда не будешь спрашивать меня об этом человеке и не будешь пытаться узнать о нем. И никогда не будешь меня попрекать…» — «Что ты, сказал он, конечно!» Больше мы об этом не говорили. И через два дня пошли в загс. Вечером после свадьбы посмотрела я на него… Жалкое зрелище. Он был как побитый пес. Один глаз смеется, другой плачет. Я сказала: «Ты знаешь, условие условием, но я тебе вот что открою: этот человек был моим женихом. Свадьба должна была состояться через неделю. Но… мы поспешили… Ты знаешь, бывает… ребячество, глупость… За два дня до свадьбы он утонул в море». Ей-богу, Манафу как будто подарили весь мир. Он чуть не плакал у моих ног. Боже, как чудовищно глупы мужчины!

Тахмина говорила, говорила. Заур слышал ее голос, но не разбирал слов. Он лежал на спине, ощущал ночную сырость — пот земли. Он смотрел на далекие звезды, слушал шум моря, голос Тахмины и вспоминал так часто повторяемую Мамедом Насиром фразу: «Самое лучшее в мире путешествие — это путешествие на дно сосуда с вином». В это путешествие они и отправились. И уже почти достигли дна. Осталось совсем немного. Теперь они в другом мире: теплом, ласковом, приятном, печальном, как дно сосуда, мире…

Тахмина тоже думала. Говорила и думала. Она думала, что человек никогда не бывает счастлив ни сердцем, ни умом, ни мыслью, ни чувством, а только зыбким ощущением: внезапным, как ветерок, воспоминанием забытого запаха, звука, прикосновения… Летняя ночь, дача в Пиршагах, звездное небо…

…Тахмина совсем маленькая. С вечера заснула вместе с бабушкой. Просыпается от ночных звуков, слышит смешанные голоса, не может определить — чьи, но знает — из города приехали родственники. Значит, утром все пойдут на море. Она рада. И снова засыпает…

…Каждый день ровно в двенадцать на горизонте появляются самолеты. Летят высоко над морем. Роняют парашюты. Белые-белые парашюты раскрываются, как цветы, и сыплются на голубое море. Еще жива бабушка…

…Берег. Резкий северный ветер. Она стоит с отцом на скале. Прижалась к его ноге. Море вздымает волны, как флаги. Море наступает на них, как демонстрация…

…Москва. Ехали с аэродрома в город, все вокруг было одето в красное — готовились к Майским праздникам. Красные флаги, красные транспаранты. Ехали на такси и поминутно останавливались перед красным огнем светофора…

А когда уезжали, все зеленело. Деревья, травы… Зеленые отблески светофоров бросались под колеса, как зеленые листья на омытые дождем солнечные улицы. Дождь шел. Летний дождь. Гром гремел. Люди бежали. Дождь перестал. Посветлело.

…Пиршаги. Удаляющийся, исчезающий свист вечерней электрички. Последний день лета, первый день осени. Спокойные пески. Обезлюдевшие дачи. Пустой серый берег. Серые телеграфные столбы. Безмолвие…

…Тахмина заплакала, горько всхлипывая.

Заур мягко прикоснулся к ее волосам.

— Ладно, больше не буду, — сказала Тахмина. — Ерунда, пройдет, не обращай внимания. Не обращай внимания на женские слезы: мы часто и сами не знаем, о чем плачем. Давай лучше выпьем.

Выпили.

— Кончилась наша закуска.

— А вон, видишь, месяц, — сказала Тахмина. — Лучшая закуска к коньяку. Ты откусывай правый кончик, а мне оставь левый.

Выпили. Каждый откусил по кусочку месяца.

Тут Заур поднял голову и не увидел Тахмины. Оглянулся, оглядел скалы, берег, море, небо.

На небо вышел новый месяц, новые звезды. В лунном свете тени скал удлинились. Желтые пески отливали серебром. Лунная дорожка на море словно усеяна монетами.

Заур встал, стряхнул с себя песок, побежал, заглянул за скалу. Вдруг со стороны моря послышался плеск. Он обернулся. Ему показалось, что он видит сон.

Из моря выходила нагая женщина. Точно статуя из лунного света.

Заур забыл все, что так прочно усвоил: все правила, все запреты, советы, внушения, предостережения…

…В одно мгновение всё — прошлое, настоящее, будущее, машина отца, работа в издательстве по настоянию матери, его прежние приключения, запах женских поцелуев в его красивых усах, ожидания под дождем, тайные телефонные разговоры, услышанные песни, прочитанные книги, улыбающиеся ему глаза и те глаза, в которые он не смел смотреть прямо, детские проказы, отроческие томления, спортивные состязания, институтская жизнь, прогулки, путешествия, лекции и экзамены, страсть к вождению машины, запавшие в память слова, имена, номера телефонов, марки сигарет, последние дни, нынешний день, этот вечер, эта ночь, шум моря, месяц, эти звезды, — все, все слилось воедино и стало жаждущим, торопливым, ищущим, полным желания, страсти, неизъяснимого волнения. И это единое должно было слиться с другим — темным, живым. С единственным, собравшим в такой же сгусток другую жизнь: прошлое, настоящее, будущее другого человека, его мысли, душу, тоску, надежду, радость, ложь, тревоги — ему, Зауру, неизвестный и не могущий быть известным чужой мир.

Заур видел лицо Тахмины, ее волосы, слышал ее вымученный смех.

Тахмина смотрела на Заура, она всем существом, каждой клеткой верила, что эта страсть, ожидание, боль — пролог: они Двое создадут Третьего. И этот Третий должен вобрать в себя, объединить их жизни, которые сейчас свели в ослепительный фокус все, что было в них, и не только в них, но и в тех, кто был до них; вобрать смысл существования их предков, повторить, может быть, цвет волос матери Тахмины или, может быть, цвет глаз отца Заура, объединить, преобразить.

Человек, каким бы сложным он ни был, в конце концов выражает себя очень лаконично, как формула; и эта формула, эта спичка, этот кремень, соприкоснувшись с другой формулой, с серой, с другим кремнем, высекают искру новой жизни.

И у этой жизни будут свои горести, желания, увлечения, понятия, радости, и она снова встретится с кем-то, и снова…

На губах Заура смешался вкус ее губ, ее тела, морской воды, ветра, песка…

В три часа ночи Заур вел машину по пустым улицам спящего города.

Сияли витрины, и эти яркие окна ободряли, успокаивали, согревали.

— Дай сигарету…

Заур протянул ей пачку.

— Последняя.

— Последняя? Ну пусть останется тебе.

— Возьми, у меня есть дома.

Тахмина взяла сигарету.

Какая-то забытая богом станция передавала поздний концерт. Мужской мягкий голос тянул какую-то грустную мелодию; конферансье шутил на чужом языке; люди смеялись, аплодировали.

— А спички?

Заур похлопал по карманам, нашел коробок. Тахмина вынимала спичку за спичкой.

— Да они все сгоревшие, — сказала она и выбросила коробок в окно.

— Других нет.

«Москвич» остановился у дома Тахмины. Тахмина открыла дверцу, взяла сумку и сказала, что, может быть, Заур будет беспокоиться, так пусть он не беспокоится. Она тысячу раз ходила к врачам здесь, в Москву ездила. Показывалась лучшим специалистам. И все совершенно твердо сказали, что детей у нее никогда не будет.

— Вот такие-то дела, дорогой, возьми свою сигарету, все равно нет спичек.

Заур не успел ничего ответить, как Тахмина сунула ему в зубы сигарету.

— Не провожай, не надо, — бросила она, торопливо побежала к воротам, обернулась, еще раз махнула ему рукой, засмеялась. Но не было в этом смехе никаких гамм…

Заур проезжал по безлюдным, бесшумным улицам, мимо холодных светящихся неоном витрин. Радио молчало.

И вдруг ему показалось, что он остался совсем один в целом мире — с этой вот сигаретой в зубах. И нет даже спички…

Письмо Заура Тахмине

«Тахмина! Я пишу это письмо через час после того, как мы расстались. Что за странная идея писать через час после разлуки, да еще в четыре часа утра — подумаешь ты. А мне это вовсе не кажется странным. Зачем я пишу? Потому что то, что я скажу тебе в письме, я никогда не сумел бы сказать в лицо или по телефону. Да и в письме, не знаю, смогу ли объяснить все, что мне хочется. Наверное, ты считаешь меня мальчишкой, сопляком. Ну что ж, считай. Как бы то ни было, для меня все это очень важно. После прощания с тобой я ехал по пустым улицам и в голову мне приходили разные мысли. Мне захотелось сейчас же дать телеграмму Манафу: хватит врать, Тахмина тебя не любит, она любит меня, мы с ней любим друг друга и поженимся. Возвращайся в Баку, подавайте в суд и разводитесь… Потом мне захотелось поехать в Пиршаги, на то место. Потом — разбить машину об стенку. Потом я решил ехать домой и разбудить родителей. Высказать им все, сказать: большое спасибо, что вы произвели меня на свет; но человек, оказывается, должен родиться дважды. Я родился пока только один раз, я такой, каким меня создали вы, и живу так, как вы хотите. Спасибо, дорогие родители, вы меня вырастили, содержали, кормили-поили, дали образование, купили мне машину. Но теперь я должен учиться жить сам. Возьмите этот „Москвич“, он ваш.

Тахмина, я знаю, ты будешь смеяться.

Что, собственно, произошло? Я хотел быть с тобой, и мы были вместе. Самая банальная ситуация… Тахмина, где мне найти слова, чтобы выразить все, что я сейчас испытываю? У меня было немало встреч, но никогда не было такого потрясения.

Я счастлив, что была ты, были звезды, море и песок. Ты, конечно, будешь смеяться: бог мой, какие красивости, они давно вышли из моды. Как все мы боимся этого! Как боимся своих подлинных чувств! Все, кроме тебя, Тахмина. Ты человек. Такой, каким он и должен быть, — свободный, как ветер. Мы погибаем от ложных обязательств, псевдочувств, условностей, придуманных нами же самими.

Мы боимся быть собой и играем ту роль, которую предназначают для нас глупцы и обыватели. Вот моя роль, мой стереотип: этакий преуспевающий, ни о чем не задумывающийся юнец, искатель приключений. Вот мой типаж в массовке. Таким я кажусь всем и таким заставляю становиться себя, чтобы сыграть отведенную мне роль. Я играл ее и перед тобой. Но, господи, ведь я совсем не тот, совсем другой! И мне кажется, ты увидела меня настоящего. Увидела лучше, чем я сам. Увидела не в массовке, а крупным планом, иначе ты и не стала бы моей.

Теперь я не стыжусь ни своей сентиментальности, ни своей старомодности. Спасибо тебе за этот урок. Ты научила меня доверять себе, а не штампу, быть самим собой, а не иллюстрацией на тему…

Я верю каждому твоему слову. Верю всему, что ты говорила о себе и что внешне я слушал так безучастно. Как я понимаю твою боль, твою нерастраченную нежность, твою тоску по верности, надежду забыться и право быть иной с какими-то другими — прекрасными — людьми! И твое горькое, неосуществленное желание быть матерью…

Вот я пишу — и снова боюсь. Боюсь остаться непонятым, боюсь, что ты не пустишь меня к себе, заслонишься своей непроницаемой иронией. Хамом, циником быть не боюсь, а вот выглядеть смешным — больше всего на свете. И поэтому, Тахмина, я не пошлю тебе этого письма, я его порву и выброшу. Нет, лучше сожгу.

Я приду к тебе без слов и объяснений. Разве можно на этом свете что-нибудь кому-то объяснить? Но я буду не таким, каким должен быть по правилам игры, а таким, какой я есть.

Не знаю, будет у нас Третий или нет, но я хочу стать для тебя и Вторым, и Третьим. Я хочу быть для тебя Вторым, Третьим, Четвертым, Пятым, Шестым, не знаю каким! Тахмина, моя дорогая, моя любимая…»

Бремя одиночества

Ровно в три часа дня дядя Сафтар начал спускаться по ступенькам. Он спускался и машинально их пересчитывал. Это вошло у него в привычку. От третьего этажа до второго было семнадцать ступенек, от второго до первого — восемнадцать.

«Семнадцать да восемнадцать — тридцать пять, — повторял он про себя, выходя на улицу. — Три тысячи семьсот девятнадцать да тридцать пять. Нет, тридцать пять здесь ни при чем. Три тысячи семьсот девятнадцать — только наметка. Баланс не готов. Должно быть четыре тысячи двенадцать, а не хватает двухсот девяноста трех рублей. Хотел бы я знать, где ошибка. В прошлом квартале ошиблись на сто сорок пять рублей. Сто сорок пять или сто сорок семь? Сто сорок семь. А почему мне почудилось сто сорок пять? А, номер дома! Номер дома — сорок пять. Мирза Фатали, сорок пять… Этот склероз меня доконает. Пора, видно, на пенсию. Или двадцать один месяц. Двадцать один месяц — это сколько же дней? Сколько таких дней? В январе — тридцать один, в феврале — двадцать восемь, в марте…

Хватит, старина, ты уже совсем из ума выжил. Что ты морочишь себе голову нелепыми подсчетами? Хватит. Но баланс вчерне составил три тысячи семьсот девятнадцать рублей. Недостача!.. Ну и к черту баланс вместе с недостачей! Три часа. Пять минут четвертого. Рабочий день кончился. Сегодня суббота. Завтра воскресенье. До самого понедельника забудь все балансы, планы, приходы, расходы, все цифры. Забудь, что ты бухгалтер.

В девять часов утра в понедельник вернешься к своей бухгалтерии. А теперь довольно. Ни одной цифры! Хорошо? Договорились? В голове будто сложены штабелями цифры. Выбрось все. Посмотри на людей, на город».

Перейдя улицу, он вошел в маленькую тесную столовую, где обедал каждый день. Сел за столик в углу, где сидел каждый день.

Было видно, что из-за стола только что встали: в недоеденную котлету на грязной тарелке вдавлен папиросный окурок, на скатерти мокрые пятна от пролитого пива.

Дядя Сафтар взял меню. И тотчас положил: он уже знал, и что будет есть, и стоимость блюд. Борщ, котлеты, компот, бутылка «истису». Борщ — тридцать пять копеек, котлеты с вермишелью — сорок две копейки, компот — пятнадцать копеек, «истису» — двадцать копеек, хлеб десять копеек. Всего один рубль двадцать две копейки. Разумеется, он должен дать рубль тридцать копеек. Каждый день рубль тридцать!.. Восемь копеек туда, восемь копеек сюда… В месяц…

«Сафтар, — сказал он себе, — снова подсчеты? Хватит, говорю, выбрось цифры из головы».

Официант убрал со стола. Стряхнул скатерть. Перевернул ее на другую сторону. На этой стороне тоже были пятна. Но уже не такие яркие, они впитались, потемнели, засохли.

Дядя Сафтар заказал. Как ни странно, еду принесли быстро. Борщ был вкусный. Немного недосоленный. Впрочем, дядя Сафтар любил солить круто. Котлеты тоже неплохие. Конечно, до обедов Мины далеко, но все-таки…

Дядя Сафтар перевел дух. «Хорошее, свежее мясо, — подумал он. — Для таких, как и я, беззубых стариков».

Он покончил с котлетами.

Когда он вытирал салфеткой губы, что-то со стуком упало на пол. Сафтар посмотрел, сказал: «И эта туда же», — поднял пуговицу, опустил ее в нагрудный карман.

На его белом парусиновом пиджаке было семь пуговиц. Вторая, третья и пятая сверху уже оторвались. Теперь упала и седьмая.

Пуговицы, как зубы, выпадали неравномерно. Одна отсюда, другая оттуда…

Компот он выпить не смог. Компот был противный, мутный. Очевидно, из дрянных фруктов.

«Надо пойти вставить зубы. А тот, коренной, удалить. Время от времени он здорово докучает. Непременно надо пойти. Обещаю-обещаю и не иду. День да ночь — сутки прочь. Эх! Разве сыщешь время… И крышу надо залить смолой. Осенью снова начнет протекать. А когда течет крыша, хуже ничего не бывает. По всей комнате расставляешь тазы, ведра, кастрюли, банки. И каждая посудина издает свой, особый звук. У медного таза — один, у ведра — другой, у кастрюли — третий, у миски — четвертый…»

В жизни от трех вещей человеку невмоготу: от тесных башмаков, от зубной боли, от протекающей крыши.

Дядя Сафтар с благодарностью посмотрел на свои старые босоножки. Ногам в них было так покойно, удобно. Человек так чувствует себя только в своей постели.

«Да, Сафтар, старина, крыша у тебя течет, зубы у тебя выпали, пуговицы обрываются, пора, старик, хватит, пожил свое. Ты, кажется, слишком долго заставляешь смерть ждать за дверьми. Нет, честное слово, я не бегу от смерти, — подумал он. — И не боюсь, ее. Она унесла людей не хуже меня… Большинство моих сверстников уже там».

Молчавшее радио вдруг заговорило. Долго хрипело, прорывались отдельные слова. Но можно было понять, что передается текст для районных газет: «Повторяю: наши колхозы и совхозы в этом году… государству… сверх предусмотренного планом… Повторяю: наши колхозы и совхозы в этом году продали государству сверх предусмотренного планом вместо 1200 тонн зерна — 1897 тонн, вместо 90 тонн коконов — 105 тонн, вместо 370 тысяч яиц — 380 тысяч, вместо 222 тонн шерсти — 225 тонн. Повторяю: вместо 1200 тон…»

Дядя Сафтар заплатил рубль тридцать копеек и вышел на улицу.

«Пойду навещу жену», — подумал он.

Он похоронил ее два месяца назад. Ходил на могилу обычно по четвергам. Был и позавчера.

Но сегодня почему-то вновь почувствовал потребность навестить Мину.

Он дошел до стоянки такси. Стал в очередь.

Впереди стояло три человека. Он посмотрел на уличные часы. Стрелки заснули на цифре «двенадцать».

Подкатило такси 14–17. Потом 27–31, потом 71–18. Подошла очередь дяди Сафтара. Он ждал еще минут пять. Мимо проезжали переполненные машины. Дядя Сафтар непроизвольно взглядывал на их номера, моментально складывал первую половину номера со второй: 41–18, значит, 59, 22–15, значит, 37.

Из-за угла вынырнуло такси с зеленым огоньком. С номером 27–00. Дядя Сафтар сложил 27–00, получил 27, удивился. Но подумал, что это можно прочесть и как 2700.

— Ваша очередь?

— Да, да.

— Куда вам?

— На кладбище.

Водитель невольно улыбнулся, но тотчас согнал улыбку с лица.

Дядя Сафтар понял, почему он улыбнулся. «У меня действительно такой вид, что хоть прямо в могилу. А в сущности, разве люди со дня рождения не движутся к своей могиле? Как бы ни был долог путь, как бы ни был извилист, с подъемами, со спусками, все равно в конечном итоге он ведет к последнему пристанищу. Как говорил Молла Насреддин, куда б они ни шли, все равно придут сюда».

Цифры на счетчике сменяли одна другую. 10 копеек, 13, 15, 16…

За окном проносились Девичья башня, Приморский бульвар, Азнефть. Они были как бы пронумерованы показаниями счетчика. Девичья башня — 14, площадь Азнефти — 16…

Машина поднималась в верхнюю часть города.

Могила Мины была в глубине кладбища, далеко от шоссе. Дядя Сафтар заплатил шоферу пятьдесят копеек и стал пробираться к последнему пристанищу жены. И, как всегда, читал надписи на могилах.

АСКЕР ТЕЙМУРОВ

(1905–1957)

ТОФИК БАБАЕВ

(1927–1946)

Имена и цифры. Имена и цифры. Как будто так уж важны эти цифры. А почему? Ведь в сущности все эти надписи не имеют никакого отношения к человеку. Имени он себе не выбирал, фамилии тоже, рождение и смерть от него не зависят. Нельзя ли написать что-нибудь, относящееся именно к этому человеку, например: кто он был, что делал в жизни, что оставил после себя, или, например, какой у него был характер, что он сделал хорошего, что дурного? Были ли у него дети, кто у него остался после смерти? А то что эти бессмысленные цифры:

ФАИК МАРДАНОВ

(1902–1959)

БАХМАН САЛАХЗАДЕ

(1938–1965)

Невольно он стал складывать эти цифры. «1902+1959=3861. — Потом подумал, что здесь надо не складывать, а вычитать. — 1959–1902=57. Значит, Фаик Марданов прожил 57 лет. Более или менее прилично! 1965–1938=27. Ой, бедный Бахман Салахзаде! Жил всего 27 лет. Интересно, от чего он умер?

А, все под богом ходим! Человек всю жизнь бегает от мелких ловушек, расставленных смертью, чтобы сохранить себя для большого капкана в конце».

Он вспомнил древнюю легенду. Один старый уже странник попадает в чужую страну. Приходит на кладбище. Смотрит, на могилах написаны даты жизни покойников. И всем — 1 год, 2 года, максимум 5 лет. Встретил такого же старика, как он, и спрашивает: «В чем дело, почему ваши люди умирают чуть ли не в младенчестве?» Старик отвечает: «Нет, дело не в этом. Дело в том, что мы здесь отмечаем число прожитых человеком счастливых лет. Остальные дни и годы мы не считаем жизнью». Тогда странник сказал: «Я тоже скоро умру и завещаю похоронить меня здесь. А на могиле напишите: этот человек родился мертвым».

Дядя Сафтар дошел до могилы Мины.

МИНАВЕР МАДАТ КЫЗЫ

(1909–1965)

Он дал себе слово, что сегодня будет держать себя в руках и не станет плакать. Но, увидев могилу, вдруг вспомнил, как Мина разговаривала по ночам. Она не просто бормотала что-то невнятное. Она выговаривала слова так ясно и четко, как будто сидит и говорит с тобой.

Он не мог удержаться. Заплакал.

«Что ж ты, жена, не сберегла себя, на кого меня, старика, оставила?»

Он достал из кармана платок, снял очки, вытер глаза. Постоял еще. Потом повернулся и пошел. В город он спустился пешком. Домой идти не хотелось. До ночи было еще далеко. Он боялся в одиночестве ждать приход темноты.

Каждую ночь он видел сны. В его снах было много народу… Масса! Сверстники, приятели, однокашники, друзья детства, юности. Они приходили к нему, хлопали по плечу, приговаривали: «Ай, Сафтар, опять на счетах щелкаешь. Подсчитай, когда конец света?» Во сне и женщин было много: его мать, сестры родные, двоюродные… Они пришивали ему пуговицы, стирали, гладили, готовили. Каждую ночь он видел Мину. И каждую ночь к утру Мина или переселялась в другой город, или, оставив его, уходила куда-то. И Сафтар никакими силами не мог ее остановить. Когда часы били семь, он вставал, одевался. «Интересно, где хоронят тех, кто умер в твоем сновидении?»

Постоянно он видел во сне дочь Нармину. Уже два года, как Нармина с мужем уехала в Африку. Они работают в советской больнице в Гвинее. Оба врачи. Дядя Сафтар смотрел на карту. Эта Гвинея на другом конце света. Писали они два-три письма в год. Сафтар еще не сообщил им о смерти Мины. Все время это висело над ним, но он не мог решиться. В чужом краю, никого из родни, кроме мужа…

Во сне Нармина входила и тотчас спрашивала Сафтара про мать. «На базар ушла. Скоро придет». — «Нет, ты скажи мне всю правду. Скажи, что с мамой, где она?»

Каждый раз одно и то же: скажи мне правду, всю правду.

Сафтар и смолоду видел сны. Бывают люди, которые видят один сон в месяц, в год. Сафтар видел сны каждую ночь. И Мина видела сны каждую ночь. Просыпаясь поутру, они рассказывали друг другу свои сны. Точно возвращались из дальних странствий. Рассказывали друг другу, что видели в дальних странах, что слышали там, ели-пили.

Он задержался на улице у газетного щита. Четвертая страница была сверху донизу усеяна цифрами. Напечатана таблица розыгрыша.

3… 5… 6… 9… Цифры, цифры, цифры. Выигрыши. Неудачи.

Дядя Сафтар думал: как странно, обыкновенные сухие цифры, но вот если 3 идет после 6, а не после 7, кому-то счастье, а кто-то рвет на себе волосы. Если эти цифры расположить не так, а эдак, у кого-то не хватит одного шанса, а у другого прибавится целых три.

Он посмотрел на часы. Нет, домой еще рано. В будний день он выходит с работы в пять часов. А сегодня короткий день, — значит, и ночь придет на два часа позже.

«Пойду-ка я на вокзал, — подумал он, — вокзал чудесное место. Приезжающие, встречающие. Нигде больше не увидишь столько улыбающихся лиц. В аэропорту разве. Но аэропорт далеко».

Он пошел на перрон. Первая и вторая платформы были пусты. На третьей толпился народ. Некоторые с цветами… На большой доске — расписание. 11.30… 16.45… 19.05… Цифры, цифры…

Из репродуктора послышался глухой голос: «Поезд номер двадцать из Москвы прибывает на третий путь».

Люди на перроне засуетились. Послышалось пыхтение паровоза. Показался его черный нос. Мимо побежали вагоны: 4, 5, 6, 7…

К вагонам подскакивали носильщики. Их нагрудные номера блестели и подпрыгивали, как колокольчики: 15, 52, 38, 40…

Дядя Сафтар спустился по ступенькам, вышел на привокзальную площадь. Медленно пошел многолюдной шумной улицей. Повернул. Проходя мимо знакомого здания банка, он вспомнил часы, проведенные здесь в жаркие рабочие дни, и подумал, что сейчас банк закрыт, не работает и все цифры в здании спят. В облигациях, ассигнациях, различных финансовых документах. Как зерна в земле, тихо, безмятежно спят. А в понедельник они проснутся, поднимут головы, прорастут.

Он посмотрел на уличные часы. Стрелки отвалились и попадали внутрь. Циферблат казался руиной времени.

Ужасно неприятно смотреть на часы без стрелок: пробирает какой-то необъяснимый страх. Все равно как лицо без носа, без глаз.

На часах остались только цифры: 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12…

Вдруг Сафтару показалось, что люди на улице тоже похожи на цифры. Вон та толстая женщина, туго перетянувшая талию, похожа на 8, мужчина с большой головой — на 9, беременная женщина — на 6. Парень в кепке похож на 7. А вон два чубатых мальца — 11. Еще один парень с этакой пышкой — 10.

Дядя Сафтар посмеялся над собой. «Нет, кажется, я сегодня окончательно рехнулся. Пока не поздно, пойду-ка домой».

Достал ключ. Открыл дверь. Включил свет. Раздвинул занавески на окнах. Наполнил чайник водой. Поставил его на огонь.

Подошел к календарю, внимательно посмотрел на него.

5 июня 1965. Суббота

Восход солнца — 3.51

Заход — 21.07

«Подумать только, — подумал он, — и солнце включили в график. Высчитали и восход и заход. Все проинвентаризировали: солнце, луну, звезды в небе, абсолютно все. Один рассказывал, что где-то подсчитали всех мышей, клопов, блох по городам и занесли в инвентарную опись. Ну и ну!..»

Дядя Сафтар вздрогнул: послышался звонок. Давно он уже у себя не слышал звонка.

В квартире был телефон, но стоял ненужной коробкой где-то в углу. Вернее, лежал, тихо-тихо, как дремлющая ленивая черная кошка. А теперь он звонил, звонил, звонил.

Кто бы это мог быть?

Он поднял трубку.

— Алло?

— Попросите, пожалуйста, Айдына.

— Куда ты звонишь, дочка?

— Это не квартира Агаева?

— Нет, детка, это квартира Атаева.

— Ой, извините.

Повесила трубку. Ду, ду, ду, ду, ду…

Сафтар тоже дал отбой. Но трубку держал в руке. У него вдруг появилось странное желание. Ему захотелось с кем-нибудь поговорить по телефону. Он словно сейчас вспомнил, что у него есть телефон и по этому телефону можно разговаривать.

Кому бы позвонить?

Он положил трубку на место. С треском выдвинул застрявший ящик тумбочки под телефоном, извлек оттуда запыленную коричневую алфавитную книжку. Открыл ее.

Увидев на первой же странице почерк Мины, он болезненно сморщился.

На странице А почерком Мины было записано: «Атаев Сафтар». И их номер телефона: 3-50-51. Мина всегда называла их номер прибауткой из детской игры: «Три рубля с полтиной, пятачок да грош».

Он открыл вторую страницу.

На этой странице был записан телефон Баба́. Бедный Баба. Не вернулся с войны. Не про него ли сказано:

Такой не даст заснуть во мгле,

Что ж сам он спит в сырой земле?

Какой был хват, какой молодец, бедняга!

На букву В было два имени. Валида. Младшая сестра Мины. Уже два года, как она с мужем переехала в Нуху. И еще Вахидов. Кто такой Вахидов? Сколько ни вспоминал дядя Сафтар, так и не вспомнил, кто такой Вахидов.

Г. На этой странице было густо зачеркнутое имя. «Это Мина зачеркнула. Она, бедная, тени боялась. Конечно, за меня боялась…»

На Д был записан телефон Дадаша. Дядя Сафтар не хотел звонить Дадашу. В молодости они были большие друзья. А потом? В те времена Дадаша каждый день вызывали. «Как сейчас помню, однажды ночью вдруг явился: „Водка есть?“ — „Какая водка? Ты же знаешь, я не пью“. — „Знаю, знаю, сам принес. Мина, дай что-нибудь закусить“. Мина подала сыр, хлеб, немного зелени. Он сел и один выпил пол-литра. Без единого слова! А я сижу и смотрю на него. Выпил всю бутылку. „Эх, Сафтар, говорит, что ты знаешь?“ Как сейчас помню: „Счастливый ты человек!“ Надел шапку и был таков. С тех пор, смотрю, косится как-то. И обходить стал. Ну, я ничего… И не спрашиваю, и не намекаю. Здравствуй — здравствуй. И все. Главный редактор — главный бухгалтер».

Страница на Е была пуста.

Буква 3. Зейналов Тахир. «Зейналов Тахир? А, помню. Были соседи. Но уж сколько лет прошло… Встречу на улице, вряд ли узнаю. А он, вероятно, не помнит и имени моего».

И. Идрис. «Молодчина Идрис. На три года старше, а какой огурчик. Вечно по горам, по долам. Теперь, говорят, ищет золото в Закаталах. Для чего ему телефон, не знаю, никогда не бывает в Баку ни его, ни жены. „Я геолог, говорит, что мне киснуть в городе? Мое дело горы“. Может, сегодня, на мое счастье, в городе, а? Позвоню!»

Он снял трубку, набрал номер. Долго слушал длинные сигналы. «Где там! Сидит себе в палатке в лесу или в горах».

М. Мамед Насир. «Ох уж этот Мамед Насир. И сейчас, наверное, пьян в стельку. Так и погубил себя этой выпивкой. Сначала еще какую-то меру знал. А теперь вовсе дошел до ручки. Сколько можно говорить, читать мораль? Он же не ребенок, пожилой человек, седой уже. Плачет, божится, а через три дня опять за свое. И пьет с кем попало, и болтает бог знает что. Правильно говорят ребята: открой Мамеду Насиру бутылку, а он тебе душу откроет…»

Н. Набиев Аскер. «Бедный Аскер, умер в прошлом году. Пришел домой. Снял пиджак. Сказал: „Жена, дай-ка чаю“. Сел и умер. Уж конечно, сердце, этакая дрянь!»

Р. Рагим. «Нет уж, извините, Рагим теперь большой человек, вращается в высших сферах. Позвоню — подумает, мне что-то от него нужно. Да и вряд ли это еще его номер. Как только люди получают какой-нибудь важный пост, они первым долгом меняют номер телефона».

С. Сафтар Атаев. 3-50-51. Это он сам написал.

Т. Теюб. В субботу Теюба в городе не найдешь. Сейчас он уже, наверное, в Мардакянах, на даче копается.

У. Улдуз. Всем семейством переехали в новый дом. Телефон еще не провели.

Ф. Фархад. Фархад в Москве.

X. Ч. Ш. Перелистывая эти страницы, Сафтар загрустил. Как будто в единственном коробке остались только сгоревшие спички.

Тетрадь заполнялась по старой орфографии. Там были еще буквы Ю и Я.[12]

Буква Ю была пуста.

Дядя Сафтар помедлил, осторожно открыл последнюю страницу.

На странице с буквой Я было написано «Яшар», и ничего больше. Номера не было. Просто «Яшар», и все.

Он перевернул и эту страницу и вдруг снова увидел почерк Мины.

Мина написала большими печатными буквами:

ПОЖАР 01

МИЛИЦИЯ 02

СКОРАЯ ПОМОЩЬ 03

Дядя Сафтар, улыбаясь, поднял трубку.

Набрал ноль, протянул палец к единице, но вдруг ему пришло в голову, что с пожарными шутить нельзя. Могут быть неприятности. Во всяком случае, телефон уж точно выключат.

Он не хотел, чтобы телефон выключили. Если даже молчит, все равно пусть себе стоит. Всегда стоял, и пусть себе. Как-никак свой.

С 02 тоже шутить не стоило. А также и с 03.

А 04? Интересно, есть телефон 04? Интересно, что это? Может, набрав этот номер, можно просто поговорить? Может, есть такое место, где ни о чем не спросят, а просто поговорят о здоровье, о настроении, ободрят, как умеют…

Дядя Сафтар набрал 04. Никакого отзвука. Ни длинных гудков, ни коротких. Ни звука. Точно это мертвое пространство.

Набрал 05. Ни звука.

06 тоже не ответил.

07 — послышались частые гудки. Было занято.

И 08 — тоже.

Дядя Сафтар набрал последний — 09, и в трубке тотчас послышался голос. Он растерялся и сказал:

— Здравствуйте, это Сафтар Атаев говорит.

Сухой женский голос:

— Кто? Скажите внятно фамилию.

— Атаев, Атаев Сафтар.

— Адрес?

— Мирза Фатали, сорок пять.

— Ждите.

До Сафтара дошло. Он понял, что дозвонился в справочное бюро.

Ему стало смешно, но он ждал, что будет дальше. Из трубки послышалось:

— Три пятьдесят пятьдесят один.

— Точно, — сказал Сафтар. — Три рубля с полтиной, пятачок да грош.

Но женщина его не услышала. Она уже положила трубку.

Сафтар тоже положил трубку. Рассмеялся.

И вдруг подумал: а что будет, если человек по собственному телефону позвонит сам себе? Посмотрим!

Он взял трубку, набрал номер: 3, 5, 0, 5, 1. Ага!

Послышались частые короткие гудки: ду, ду, ду, ду, ду…

— Занято, разговаривают, — сказал дядя Сафтар, засмеялся, потом задумался.

Прислушался. Долго слушал.

Из трубки с раздражающей монотонностью слышались гудки: ду, ду, ду, ду, ду, ду…

Как будто в осенний день в комнате протекала крыша…

Письмо Нармины отцу Сафтару и матери Мине

«Дорогие мои мама и папа. Сердечный привет вам из далекой гвинейской земли. Я очень по вас соскучилась. Но прежде всего хочу сообщить вам радостную весть. Поздравляю! Вы стали бабушкой и дедушкой. Я нарочно ничего не писала вам раньше, чтобы мама не волновалась.

Я же знаю, какая она беспокойная. Но теперь уже все хорошо, десять дней назад появился на свет ваш маленький внук. Хусу говорит, что он похож на деда, но носик у него точно твой, мама. Мы его еще никак не назвали. Папа, я хочу назвать его твоим именем. Хусу говорит; у нас в Карабахе не называют именами живых родственников. А я говорю: у вас не называют, а у нас называют. Я сказала ему, что у нас даже есть обычай такой — называть первого ребенка именем деда. Не знаю, есть ли на самом деле такой обычай, я сказала это, чтобы его уговорить. Потому что очень хочу дать малышу твое имя, папа. Когда я буду его звать, мне будет казаться, что ты рядом со мной в этой чужой стране. Если б родилась дочка, я назвала бы ее Миной. Мамочка, родная, я очень беспокоюсь о тебе. Каждую ночь вижу тебя во сне. Такие вижу бестолковые сны… Написала бы ты мне письмецо хоть на одной страничке. Посмотри на папу и бери с него пример: он пишет аккуратно. Что до нашей жизни, то мы живем неплохо. Хусу очень уважают. Здесь большая нужда во врачах. Такие есть больные, такие болезни, не дай бог. Народ очень приветливый. Но очень уж бедно живут, просто ужас.

Ага, проснулся маленький Сафтар и начал кричать. Наверное, проголодался. Страшный обжора.

Крепко вас целую, ваша дочь Нармина.

Хусу посылает вам большой привет».

Если я еще раз увижу…

Сказанного не сотрешь…

Неймат нажал на клавишу.

— Ну, скажите что-нибудь.

Сурея. Записывает?

Неймат. Да, говорите.

Сурея. А что?

Неймат. Ну, что-нибудь.

Сурея. Ага… Значит, я хочу ска… Нет, значит, я хочу… Не вышло. Постой… Да… Итак, кха, кха (кашляет). Итак, я хочу сказать, что… Сегодня пятое. Июня. Шестьдесят пятого года. Ты купил магнитофон.

Бикя. И почем ты его взял?

Неймат. Сто девяносто рублей. Тетя Бикя, подойдите поближе. Скажите тоже что-нибудь. Вот сюда, в микрофон.

Бикя. У Али тоже есть такой. Только он побольше. Муртуз привез из Москвы. Он говорит, купил за четыре тысячи старыми деньгами.

Неймат. Кармен, Джильда, Нергиз. Идите сюда, скажите что-нибудь.

Шаги…

Кармен. А что?

Неймат. Поди сюда, дочка. Джильда, и ты. Вот сюда. Говори.

Кармен. Что говорить, папочка?

Сурея. Ну, что-нибудь.

Кармен. Хохмачи!.. А что именно?

Сурея. Ну, что-нибудь да скажите. Отец вам купил магнитофон.

Кармен (Джилъде). Купил самый что ни на есть задрипанный магник, и повело!..

Джильда. Ой, не могу!

Смеются.

Сурея. Замолчи! «Задрипанный»! Очень хороший магнитофон.

Кармен. Мамахен, как всегда, полностью поддерживает папахена. Морально-политическое единство.

Джильда. Ой, не могу!

Бикя. Муртуз его поставил у окна. Он по крайней мере в два раза больше этого.

Кармен. Грандмаман в таком восторге от магнитофона Мурзика, что никак в себя не придет.

Неймат. Нергиз, дочка, иди сюда.

Нергиз. Я пришла.

Сурея. Скажи, доченька, тот стишок. Помнишь, ты его наизусть говорила…

Бикя. Подумать только, четыре тысячи старыми деньгами!

Нергиз. Не хочу.

Сурея. Ну, не хочешь — не надо. Все кривляются. Хватит, Неймат, останови, посмотрим, как он записал.

Неймат. Нергиз, ты опять брала мою ручку? Я тебе говорил, не трогай ее! Если я еще раз увижу, что ты берешь мою ручку, пеняй на себя.

Он нажал на клавишу. Лента остановилась.

— Посмотрим, как он записал, — сказал Неймат и нажал вторую клавишу. Лента перемоталась в обратном порядке. — Послушаем. — Он нажал третью клавишу. Послышались голоса.

Неймат. «Ну, скажите что-нибудь».

Сурея. «Записывает?»

Кармен и Джильда вскрикнули:

— Мамин голос!

Неймат. «Да, говорите».

Сурея. «А что?»

— Это мой голос? — спросила Сурея. — И ничуть не похож.

Неймат. «Ну, что-нибудь».

Сурея. «Ага… Значит, я хочу ска… Нет, значит, я хочу… Не вышло. Постой…»

Все засмеялись.

— «Значит, я хочу ска…» — передразнила Кармен голос матери.

— Дайте же послушать, — сказала Сурея. Из магнитофона послышался ее голос: «Сегодня пятое. Июня. Шестьдесят пятого года. Ты купил магнитофон».

— Господи, какая торжественность, — сказал Неймат. — «Ты купил магнитофон».

Из магнитофона послышался голос тетушки Бики: «И почем ты его взял?»

— Бабушка, это ты! — пискнула Нергиз.

— А бабурочка иначе не может, — сказала Кармен, — обязательно должна справиться о цене.

Она снова засмеялась.

— У Муртуза тоже записали мой голос, — сказала тетушка Бикя, — у них мой голос был как живой. А здесь вовсе не похож.

Из магнитофона снова донесся ее голос: «У Али тоже есть такой. Только он побольше».

Аля — старшая дочь тетушки Бики, сестра Суреи.

Бикя. «Муртуз привез из Москвы».

— Вот это маг, я понимаю, — сказала Кармен.

Бикя. «Он говорит, купил за четыре тысячи. Старыми деньгами».

Послышался голос Неймата: «Кармен, Джильда, Нергиз. Идите сюда, скажите что-нибудь».

Донесся звук шагов. Потом голос Кармен: «А что?»

— Это я? — удивленно сказала Кармен.

— А то я, что ли? — сказала Джильда. — Конечно, ты.

Кармен. «Хохмачи!.. А что именно?»

— Хохмачка-трепачка. Ты послушай только, как они разговаривают, — сказала Сурея. И тут же из магнитофона послышался ее голос: «Ну, что-нибудь да скажите. Отец вам купил магнитофон».

Кармен. «Купил самый что ни на есть задрипанный магник, и повело!..»

— Клянусь тебе, дочка, мне сказали, что это неплохая марка, — сказал Неймат.

Джильда. «Ой, не могу!»

Из магнитофона послышался смех. Потом раздался голос Суреи: «Замолчи!»

— Видишь, как ты обращаешься с родной дочерью, — сказала Кармен. — И учти, это уже записано. Ты не сможешь взять своих слов обратно. Факт налицо.

Из магнитофона послышался ее голос:

«…Мамахен, как всегда, полностью поддерживает папахена…»

— Ой, не могу, — сказала Джильда, и тут же ее голос повторил из магнитофона: «…Ой, не могу!..»

— Алин больше этого, — начала тетя Бикя, но тут же умолкла, заслышав свой голос: «Он по крайней мере в два раза больше этого…»

Кармен. «Грандмаман в таком восторге от магнитофона Мурзика…»

— Стыд какой! — сказала Сурея. — Что за Мурзик! Если он услышит, насмерть обидится.

— А что особенного, — сказала Кармен, — тетя Аля всегда зовет его Мурзиком.

— Аля — его жена, — сказала тетушка Бикя, — это совсем другое дело.

Из магнитофона послышался голос Нергиз: «…Не хочу».

Сурея. «Ну, не хочешь — не надо. Все кривляются. Хватит, Неймат, останови, посмотрим, как он записал».

Неймат. «Нергиз, ты опять брала мою ручку? Я тебе говорил, не трогай ее! Если я еще раз увижу…»

Вдруг наступила тишина. Запись оборвалась. Лента крутилась беззвучно. Неймат нажал на клавишу.

— Всё, — сказал он.

— Очень интересно, — сказала Сурея. — Все точно так, как мы говорили.

— А ты как думала? — сказала Кармен. — Ты скажешь одно, а там будет другое?

Все засмеялись.

— В каком веке вы живете, люди? — сказала Кармен. — Для всех магнитофон — пройденный этап. А эти только очнулись. Потрясены чудом техники, да?

— Ой, не могу! — сказала Джильда.

— Слушайте, вы же сами просили магнитофон, — сказал Неймат. — Вы из меня кишки вымотали. Вот я и купил.

— И отлично, — сказала Сурея. — Не обращай внимания на этих девчонок. Они глупости болтают.

— Ничего им не нравится, — укоризненно сказала Бикя. — И Алины тоже такие.

— Но правда же замечательная штука, — сказала Сурея. — Я своего голоса не узнала. Как будто совсем посторонний человек.

— Никто не узнае́т своего голоса, — сказал Неймат, — потому что и в жизни мы не воспринимаем свой голос таким, какой он есть.

— Хочешь, еще раз послушаем, — сказала Сурея.

— Ну уж простите, — сказала Кармен. — Это испытание выше моих сил.

Она и за ней Джильда ушли в другую комнату. Нергиз побежала за ними. Неймат нажал на клавишу. Прошли первые слова, первые фразы.

Из другой комнаты закричала Кармен:

— Значит, я хочу ска…

И в тот же момент из магнитофона послышался голос Суреи: «…Значит, я хочу ска…»

Неймат покачал головой.

Из другой комнаты послышался голос Кармен:

— Сейчас бабурочка начнет расхваливать магнитофон Мурзика.

И тут же послышался голос тети Бики: «…У Али тоже есть такой. Только он побольше».

В другой комнате захохотали.

Они дослушали до конца. Девочки подавали реплики, и магнитофон повторял их слова, как попугай. Они уже знали запись наизусть.

Да и Неймат тоже знал, что за чем, чей голос за чьим, все оттенки, запинки, придыхания, покашливания, смешки — все застыло в неизменности.

Из магнитофона послышался голос Неймата: «…Если я еще раз увижу…»

И вновь лента начала крутиться беззвучно.

Нергиз прибежала из другой комнаты. Две ее тоненькие косички прыгали по плечам, как мышиные хвостики.

— Папа, — сказала она, — а что ты сделаешь, если еще раз увидишь?

— Ах ты, чертенок, — сказал Неймат, — я остановил ленту слишком рано. Но смотри, если ты еще раз возьмешь мою ручку, я… я не знаю, что я сделаю!

Нергиз растерянно на него глядела.

— Если не знаешь, зачем говоришь? — сказала она.

Неймат засмеялся и поднял ее на руки. Поцеловал в щеку. Поставил на пол.

В дверь постучали.

— Войдите.

Показалась лысая голова Муршуда.

— Стучите, и закроется вам, — сказал Муршуд. — Не плюй в колодец: вылетит — не поймаешь, — такова была его манера острить.

Он вошел, сияя двумя рядами золотых зубов.

— Здравствуйте? Здравствуйте! Как дела? Ничего, спасибо! — Это тоже было из его ассортимента. Сам спрашивал, сам отвечал. — Который час? Половина пятого. Откуда? С работы.

И сам смеялся.

Муршуд был соседом Неймата. Он — зубной врач. Однажды кто-то сказал, что Муршуд — комик, и это решило его участь. Комикование стало его крестом. Где бы он ни был, в любой компании, в любой обстановке, в любую минуту он лез из кожи, чтобы быть смешным.

— Как сказал шейх Ильяс ибн Юсуф Низами Гянджеви, цыплят по осени считают, — сказал Муршуд. — Я пришел сегодня, Неймат, моя лапушка, взять реванш. — Вчера Неймат четыре раза подряд обыграл его в шахматы. — Вчера я получил журавля в небе. Жена разбудила меня чуть свет и говорит: «Поди попроси еще хоть синицу в руки, откроем зоомагазин». Я говорю: «Нет, женушка, ни за что. — Он погладил себя по лысине. — Ты слышала, лысый в гору не пойдет! Журавль дан мне на время. Я взял его у нашего лапушки Неймата в долг. Нынче же снесу обратно. Как говорил Илья Иосифович Низами, долг платежом черен».

— У Низами-муаллима есть еще одно подходящее изречение, — сказал Неймат. — Покойный шейх тонко подметил: куда коня с копытами, там хоть трава не расти.

Он давно освоился с манерой Муршуда.

— Да упокоит аллах твоих умерших, — сказал Муршуд. — Я сейчас тебе такое покажу, что дух Низами из Гянджи перелетит в Баку. Между прочим, еду я вчера в троллейбусе. Кондуктор объявляет: кинотеатр Низами, улица Низами, музей Низами. Рядом со мной сидит один тип и говорит: «Скажи, приятель, кто такой этот Низами? Куда ни поедешь, всюду его имя». Я говорю: «А ты не слышал, это поэт такой — Низами из Гянджи». — «A-а, говорит, так и скажи. Не иначе, у него кто-то наверху из своих, из гянджинцев…»

— Выиграть у меня в шахматы — дело непростое, — сказал Неймат. — Я прошел хорошую школу. Во время войны по секрету от мамы я с соседским мальчиком играл на маргарин. Я знал, что должен хоть лопнуть, но выиграть. И действительно, ни разу не проиграл.

— Да-а! Кто не любит маргарину, не получит осетрину, — сказал Муршуд.

Через пять минут постучалась жена Муршуда Мензер. Это был такой стиль: сперва приходил муж, а через пять минут являлась жена. Или наоборот.

— Где ты пропадаешь? С утра ищу гуляку, — сказала Мензер. — Здравствуйте, Неймат, голубчик!

— Где я пропадаю? Прячусь между башмаками и шляпой.

Мензер захохотала, прикрыв рот ладонью.

— А соседушка, — сказала она, — кажется, замесила тесто. Внимание, Муршуд, нас ждет пир столбом и дым горой.

— Готовимся с позавчерашнего, — сказал Муршуд. — Я старый грешник — люблю пир столбом.

— Милости просим, — сказала Сурея. — Завтра к трем заходите.

— Ну уж нет, — сказал Муршуд, — не кормите нас завтраками. Кто знает, что будет завтра. Я слаб здоровьем. У меня повышенное давление и пониженный тонус. Не знаю, доживу до завтра или отдам концы. Как сказал Низами, завтра, завтра, не сегодня — так редакторы твердят.

— О, соседка, поздравляю! — сказала Мензер. — Вы, кажется, купили новый приемник.

Муршуд шлепнул себя обеими руками по лысине.

— Боже милосердный! Жена, ты меня осрамила. Это же магнитофон, а не приемник! Поздравляю, носите на здоровье! А я-то сижу и не вижу…

— Откуда мне знать, муженек, — сказала Мензер. — Дома у нас сроду такого не бывало, от соседей не видели…

Муршуд сказал:

— Ну, жена, это уж слишком. Соседка готовит для тебя пир, и все тебе мало, еще и магнитофон подавай…

Мензер захохотала:

— Ох и язык у тебя, муженек! Это же так говорится…

— «Говорится», — вдоволь насмеявшись, сказал Муршуд. — Неймат, умоляю, что я, не прав? Бей пять! «От соседей не видели»!.. Не «от», а «у» соседей!

— Таким соседям, как вы, все отдать — мало, — сказала тетушка Бикя. — В трудные дни жизни хороший сосед порой ближе кровных.

«Тема добрососедства — минимум на четверть часа», — подумал Неймат.

— Тетушка Бикя, родная, у вас с языка мед каплет. При таком языке и зубы должны быть, как сахар. А если что, приходите ко мне хоть завтра — я беспошлинно поставлю вам тридцать два новеньких зуба. Но шутки в сторону, Неймат, бывает и вправду такое соседство…

«Нет, кажется, пришел мой конец, — подумал Неймат. — Его юмор еще как-то можно выдержать, но его пафос…»

— Ну, конечно, Муршуд, — сказал он, — разумеется, соседство — это вещь. — Вдруг его взгляд упал на магнитофон. — Знаете, мы только что записались на пленку. Здорово получилось. Хотите послушать?

— Вот это, как говорил покойный Низами, саг ол,[13] Пушкин! Включи-ка, соседушка, послушаем. Отлично сказано, что вино хорошо старое, а магнитофон — новый.

Неймат включил магнитофон. Всякий раз, как звучал новый голос, Мензер вскрикивала:

— Ой, муженек! Клянусь жизнью, это наш Неймат! Вай, муженек, ей-богу, наша Сурея! Ой, тетушка Бикя, клянусь богом, тетушка Бикя! — как будто из магнитофона должен был послышаться по крайней мере голос Моллы Насреддина.

Открытия Мензер продолжались.

— Карменчик! Джильдочка! — кричала она.

— Мурзик? — вдруг вскинулся Муршуд. — Это она на Муртуза Балаевича? Ах, проказница!

Из магнитофона послышался голос Неймата: «…Если я еще раз увижу…»

И настала тишина.

— Всё, — сказал Неймат и нажал на клавишу.

— А что ты сделаешь, Неймат, если еще раз увидишь, — сказал Муршуд, — скажи по секрету…

— Да я и сам не знаю.

— Силы небесные, какое это чудо, — сказала Мензер. — Голубчик, Неймат, я тебя прошу, давай еще раз послушаем.

Неймат нажал на клавишу. Прослушали еще раз.

— Сурея, родная! Тетушка Бикя! Ах ты, боже мой! — снова вскрикивала Мензер, узнавая голоса.

Снова послышался голос Неймата: «…Если я еще раз увижу…»

И настала тишина.

— Всё, — сказал Неймат и нажал на клавишу.

Неймат и Муршуд сели играть в шахматы.

У Муршуда и тут была особая манера. Во время игры он беспрерывно что-то напевал и приговаривал.

— В общем, назвался ткачом, Кёр-оглы,[14] пусть несут пряжу; а если я, Неймат-муаллим, скажу тебе здесь «шах», куда ты пойдешь? Ага, сюда! Оч-чень хорошо, оч-чень приятно; куплю, говорит, доченька, тебе башмаки, хватит босиком по двору гонять; купи, говорит, папочка, да буду я твоей жертвой! Вот еще раз шах; шах — и серьги в ушах; шел мальчишка на урок, сделал он по льду шажок, поскользнулся, растянулся, рассердился, замахнулся,[15] беру, сказал, эту ладью вот этим конем; ты спросишь — зачем, отвечу: так нужно; горы, говорит, мои горы, замки моей печали; не трогай, говорит, меня, не лезь, не до тебя теперь; да… отдали, значит, девушку за лысого, и вот однажды… Однажды видят — шах, еще шах! Значит, вот ты как? Очень мило с твоей стороны! Теперь ты мне говоришь…

Вдруг этот поток слов иссяк. Муршуд запнулся, жалобно посмотрел на Неймата.

— Ой, уже мат? — сказал он. — Как же это случилось, а? Ах ты, черт, не заметил я вторую ладью! Чтоб тебя разорвало, я ж выигрывал! Так славно тебя прижал… Тьфу, будь я проклят вместе с этой игрой! Ну, давай еще разок.

Из передней послышались голоса.

— Милости просим, заходите, — говорила Сурея.

Неймат узнал гостей по голосам. Это была средняя сестра Суреи — Таира — с мужем Джаббаром.

Неймат встал, вышел им навстречу.

Джаббар был тихий, кроткий человечек. Тише воды ниже травы. А Таира — совсем наоборот.

И муж и жена были химики. Он кандидат, она кандидат. Он писал теперь докторскую.

Джаббар произносил слова чрезвычайно ясно, четко и изъяснялся исключительно литературным языком: «Я и Таира уже около пяти лет состоим в браке. Мы постоянно ежевечерне гуляем в Приморском парке, дышим свежим воздухом… Это стало для нас внутренней необходимостью».

У них был хилый мальчуган. Когда Неймат видел его, сердце кровью обливалось. Таира донимала сына риторическими вопросами: «Как кушает Алик? Алик кушает плохо. А как кушает Фатик (ребенка звали Фуад)? Фатик кушает хорошо. Что делает Алик со своей бедной мамой? Алик ее мучает. А Фатик? Фатик слушает маму».

Мальчишка выслушивал все это безучастно. Никто не знал, кто он такой, этот злой демон Алик, даже сама Таира. Неймат понимал, что это исчадье ада было выдумано лишь для того, чтобы оттенить ангелоподобность Фатика.

Неделю назад они получили новую квартиру. Но подготовка к событию шла давно. Уже полгода основной их темой была квартира. А до этого основной темой были поиски горшка для Фатика. «Не осталось места, куда бы мы не заглянули, и нет как нет! Нельзя же покупать что под руку попадется. Бывают импортные — удобные и красивые». Наконец однажды Таира с гордостью сообщила, что нашла-таки именно такой в сураханском[16] универмаге: удобный, красивый, импортный. «Ей-богу, ребенка прямо тянет на горшок. Фатик как садится, так вставать не хочет!..»

Три года назад излюбленной темой было путешествие по Дунаю. Они объездили шесть стран. Неймат думал: «Не знаю, как им, а собеседникам это путешествие дорого обошлось». Где бы кто о чем ни заговорил, Таира моментально прерывала:

— Помнишь, Джабош, когда мы были в Румынии…

(У нее вообще была манера перебивать прежде всего мужа, а впрочем, и любого другого, возражать, уточнять, дополнять, переводить разговор на тему, ничего общего с предыдущей не имеющую.)

Джаббар важно отвечал:

— Да, Таира, я хорошо это помню.

Таира называла своего мужа Джабошем.

«Что за привычка у этих сестер: и Аля верзилу зовет Мурзиком. Джабош, Мурзик. Хорошо, что Сурея не догадалась прозвать меня как-нибудь в этом роде».

— Посмотри, Джабош, — сказала Таира, — они купили магнитофон.

— Да, я вижу. Поздравляю. На доброе здоровье.

— Спасибо.

— Ты помнишь, Джабош, мы в Австрии видели магнитофон в такой желтой коробке?

«Господи!» — подумал Неймат.

— Ну как ваша новая квартира? — спросил он.

Все-таки квартира была относительно более свежей темой.

— Хорошо, — ответил Джаббар. — Два балкона. Высота три метра. Дом построен по старому проекту. Премило. — «Премило» была наиболее употребительная его оценка. — Я опасался, что санитарный узел и ванная будут совмещены. Ведь это характерно для новых зданий. Но нам посчастливилось. Ванная отдельно. Туалет отдельно. Премило.

В комнату вошла Сурея, и он повторил:

— Ванная отдельно, туалет отдельно. Премило. — Он сделал странное движение руками. Как будто обрисовывал форму туалета. — Премило. Белый кафель. И в туалете, и в кухне, и в ванной комнате. Вот только душ немного…

Таира тут же прервала его:

— Не понимаю, что тебе неймется с этим душем. Мы же договорились, что позовем мастера и поменяем.

— Конечно, — сказал Джаббар, — но я…

— В большинстве новостроек нет никакого кафеля, — сказала Таира. — Нужно доставать и делать все самим.

— Ты знаешь, Неймат, необыкновенно чистый, высококачественный кафель, — сказал Джаббар. — Клянусь здоровьем Таиры и Суреи, на него невозможно наглядеться.

Он часто клялся здоровьем жены. В разговоре с Нейматом присовокуплял к ней и Сурею, а с Муртузом — Алю.

— Неймат, — сказала Сурея, — включи-ка магнитофон. Пусть послушают.

Неймат нажал на клавишу.

«…Ну, скажите что-нибудь».

— Это ты… — сказала Таира.

Неймат кивнул.

Послышался голос Суреи: «…Записывает?..»

— Джаббар, слышишь, это Сурея, — сказала Таира.

— Премило, — сказал Джаббар.

Послышался голос Суреи: «…Значит, я хочу ска…»

Посмеялись.

— Премило, — повторил Джаббар.

Когда Кармен сказала «Мурзик», все снова засмеялись.

— Услышит Муртуз Балаевич, возникнет неловкость, — сказал Муршуд. — Он будет шокирован.

Таира наклонилась к Сурее и что-то зашептала ей на ухо об Алиной семье.

Джаббар слушал внимательно и время от времени повторял:

— Премило.

Послышался голос Неймата: «…Если я еще раз увижу…»

Тишина.

Муршуд стал расспрашивать Джаббара о новой квартире. Неймат краем уха слышал:

— Туалет отдельно, ванная отдельно. Премило.

Когда прощались, Сурея сказала:

— Приходите завтра в три часа на обед. Просто так. Будут только свои.

Через некоторое время собрались уходить и Муршуд с женой. Сурея повторила приглашение.

— Ногами стучать или руками? — спросил Муршуд.

Сурея не поняла.

— Экая ты, лапушка, непонятливая, — сказал Муршуд. — Я спрашиваю, с полными руками приходить?

— Нет, нет, что вы! — сказала Сурея. — Как не стыдно!

…Она начала убирать со стола.

— Лучше будет, если Але ты сам позвонишь, — сказала она. — Ты же знаешь Муртуза: если позвоню я, еще обидится.

Неймат позвонил.

— Муртуз Балаевич, — сказал он, — очень просим вас пожаловать к нам завтра вместе с Алией-ханум. К трем часам. Нет, нет, просто так, все свои… Да нет, никакого события! Ей-богу, правда. Клянусь вам. — «Вот горе. Хоть анкету заполняй». — Да нет же, день рождения Кармен в апреле, Джильды — в ноябре, Нергиз — в мае, Суреи — тоже в мае. Мой? Право, не помню. Но не завтра… Так… всего хорошего.

Муртуз был фронтовым товарищем первого мужа Суреи. Может быть, поэтому он никак не мог примириться с Нейматом. Бедный Неймат выказывал ему всяческое почтение. Как-никак тот был намного старше и Неймата и Джаббара. Дородный, солидный, представительный. Седовласый полковник в отставке — Муртуз Муртузов.

Когда он надевал все свои ордена и медали, на груди не оставалось места, чтоб иголку воткнуть. Супруга была ему под стать — видная, красивая дама.

У них было двое детей — дочь Фирангиз и сын Спартак.

— Ладно, я пойду, — сказал Неймат, — завтра рано вставать.

В переднюю заглянула Мензер.

— Вы еще не легли? Ради бога, извините. Мы с Муршудом поспорили. Он говорит: там нет голоса тети Бики. Да буду я твоей жертвой, братец Неймат, дай я еще раз послушаю, своими ушами.

Неймат включил магнитофон.

— Когда кончится, нажмите вот здесь, — сказал он. И пошел в другую комнату. Услышал свой голос:

«…Ну, скажите что-нибудь…»

Разделся, лег. Погладил рукой висящую над кроватью карту, угадывая в темноте казахские названия: Каратау, Ахсуат, Аягуз…

Степи, поля, палатки… Он попытался представить себе все это. И задремал потихоньку. Сон затягивал его в теплый омут. В забытьи он услышал из другой комнаты свой голос: «…Если я еще раз увижу…»

Потом тишина и темнота сомкнулись.

Первым пришел Дадаш. Правда, Муршуд с женой пришли еще раньше, но они, соседи, не в счет. Дадаш всюду бывал один. Почему-то он никогда не выводил в свет свою жену.

— У тебя прекрасная квартира, — сказал он. — Особенно этот вид. Чудесная панорама.

Они стояли у окна и смотрели на город. Неймат давал пояснения:

— Вон верхушка Девичьей башни. Теперь взгляните направо. Вот так. Это музей Низами. Нет, кино с той стороны. Смотрите по направлению моего пальца.

— Дадаш Мамедович… — сказал Муршуд. Неймат познакомил его с Дадашем всего десять минут назад, но Муршуд уже успел узнать его отчество. Вообще у Муршуда была поразительная память. Он знал отчества всех мало-мальски видных людей.[17]

Дадаш не услышал обращения, и Муршуд повысил голос:

— Дадаш Мамедович, вы слышали, Хосрова Теюбовича перевели в Азпромсовет.

Еще одной особенностью Муршуда была необычайная осведомленность о переменах в официальных кругах.

Дадаш с минуту остолбенело смотрел на него.

— А кто такой Хосров Теюбович? — спросил он.

Муршуд был удивлен еще больше:

— Вы не знаете Хосрова Теюбовича? Ну, Годжаев, Хосров Теюбович! Одно время он работал прокурором в Шемахе, потом его перевели исполкомом в Маштаги. Сейчас я объясню вам, вы сразу вспомните. Его брат Аскер Сулейманов работает в Министерстве просвещения, Аскер Теюбович Сулейманов. Они родные братья, но фамилии у них разные. Вспомнили?

— A-а! Братец Черного Аскера?

— Верно, верно, — просиял Муршуд. — Его называют Черным Аскером. Так вот, Хосров Теюбович — его родной брат. Но они, кажется, не очень дружны.

— Брата я не знаю, — сказал Дадаш, — но Черный Аскер мошенник и дурак. Одно время он работал на радио и не пропускал в эфир газель Хагани… Как это… «Если ты не придешь, я всю землю сожгу…» Дескать, не можем мы поощрять такое изуверство. Выгнали его оттуда…

— Ах, — Муршуд снова заулыбался, — как вы правы, как это верно!

Муршуд был довольно рослым мужчиной, но когда судьба сталкивала его с какой-нибудь значительной личностью, он как-то съеживался, становился меньше. Неймат подумал, что подхалимство вообще омерзительно, но богатырски сложенный подхалим — это просто патология.

Послышался звонок.

Пришли Таира и Джаббар.

Когда дверь отворилась, в комнату донеслись кухонные ароматы.

Муршуд возбужденно посмотрел на Дадаша, хихикнул, потер руки.

— Я думаю, может, приступим к плову, — сказал он. — Больше никого не будет?..

Дадаш слабо улыбнулся. Он еще не освоился с юмором Муршуда.

— Ай, старик, ну что заладил «плов, плов», — заворчала Мензер. — Может, тебя не на плов позвали…

Неймат подумал, что получается как-то неудобно. Семейство Муртуза опоздает минимум на час. Так уж повелось. Пригласили всех ради Дадаша, а ждут Муртуза.

Дадаш и вправду заскучал. Кажется, его не очень занимала беседа с Муршудом о переменах в административных кругах. А может быть, он подобные сведения получал из более авторитетных источников, обсуждая их с людьми, которых считал равными себе по положению…

— Дадаш-муаллим, — объявил Неймат, — я купил магнитофон, и мы записали наши голоса. Не хотите ли послушать?

— Отчего же?

Неймат нажал на клавишу:

«…Ну скажите что-нибудь».

Знакомые слова, фразы, смех заскользили, как давно примелькавшиеся картины привычной дороги.

«…Значит, я хочу ска…»

«…У Али тоже есть такой…»

«…Хохмачи…»

«…Если я еще раз увижу…»

— Занятно, — усмехнулся Дадаш, — очень занятно.

В дверь постучали. Прибыли Аля и Муртуз.

— Сейчас подаю, — сказала тетя Бикя, — проходите, дорогие гости, усаживайтесь.

Познакомили Муртуза с Дадашем.

— Купили магнитофон? — спросил Муртуз.

— Они записали такие интересные слова, — кокетливо протянула Мензер, — включи, а, Неймат? Пусть они тоже послушают.

«Господи, помилуй меня!» — взмолился Неймат.

— Сейчас, — сказал он…

Послышался его голос, голос Суреи. Вдруг он вспомнил, что на ленте есть слово «Мурзик». Остановить уже нельзя. Поздно. Он попытался вспомнить это место. Значит, тетя Бикя хвалит магнитофон Муртуза и где-то тут Кармен говорит: «Мурзик». Ах, но ведь Бикя же не в одном месте хвалит, она повторяет это как заведенная.

И тут послышался голос Кармен: «…Грандмаман в таком восторге…»

— Муртуз Балаевич, — вскрикнул Неймат изо всех сил, — завтра смотрим футбол, а?! Как вы думаете?

Сурея удивленно подняла брови:

— Что ты так кричишь?

Неймат подумал: «Если б ты знала, закричала бы еще громче…» Послышался его голос из магнитофона: «…Нергиз, доченька…»

Он облегченно вздохнул. Кажется, пронесло. Никто ничего не услышал, не учуял, не понял.

— А как же! — сказал Муртуз. — Обязательно!

Аля и Таира о чем-то шептались. До Неймата доходили обрывки Алиных фраз: «Господи, она так выпендривается… Извела парня совсем».

Неймат не знал, о ком идет речь, но догадался, что Алия-ханум говорит об очередном романе своего сына Спартака. Двадцатичетырехлетний Спартак был рубахой-парнем, не дураком выпить и погулять. С помощью папиных звонков он в прошлом году кое-как окончил мединститут. Надо было пожалеть тех, кому суждено у него лечиться. Девчонок он менял еженедельно. Ежедневно. Муртуз не без гордости взирал на сыновние победы. «Яблоко от яблони недалеко падает; мне и самому смолоду девки проходу не давали».

Аля делала вид, будто куда как недовольна приключениями Спартака. Она не отвечала на бесконечные телефонные звонки, рывком вешала трубку. Но Неймат знал, что в глубине души ей приятна мужская слава Спартака так же, как положение Муртуза, как непорочность и отличная учеба Фирангиз.

Ее высказывания также были противоречивы: то она твердила об авторитете Муртуза, об уважении к нему в высших сферах, о семейном счастье, то вдруг из-за какой-нибудь чепухи начинала жаловаться на судьбу: «Эх, Сурея, ей-богу, я иногда думаю: зачем мне эта красота, этот ум, эта фигура, лучше б вместо этого бог дал мне немного счастья».

В другом углу комнаты Муршуд крепко взялся за Муртуза. Беседа с Дадашем не получилась, но зато теперь собеседники упивались друг другом.

— Вы, Муртуз Балаевич, конечно, знаете, что Махмуда Исрафиловича только что назначили замминистра.

— Да что ты? А кого же на его место?

— Тураба Курбановича.

— Да что ты?! А на место Тураба?

— На место Тураба Курбановича — Закира Зульфугаровича. А на место Закира Зульфугаровича как раз вот и пришел Махмуд Исрафилович.

— Шило на мыло.

— В самом деле, — рассмеялся Муршуд. — Вы абсолютно правы. Произошла небольшая перестановка. Так сказать, перемена мест слагаемых.

Административные катаклизмы Муртуз переживал так же бурно, как Муршуд. Однако он всегда оставался недоволен переменами. «Сняли такого-то. Назначили такого-то. Подумать только! Куда мы идем? В мое время этого не было. Понятно, почему никто никого не слушает».

— Прошу за стол, — сказала Сурея.

Неймат ломал голову. «Как быть? Я устроил это для Дадаша. Он у нас впервые. Но если я попробую поднять первый бокал не за Муртуза, а за Дадаша, Муртуз Балаевич тут же обидится, Аля надуется, Сурея расстроится, и — прощай спокойная жизнь. Вместе с тем…»

И вдруг он нашел выход. Гениальный выход! Как говорит Джабош, «премило»!

Он встал.

— Я предлагаю, — сказал он, — выпить первый бокал за здоровье тамады — Муртуза Балаевича. За здоровье его семьи. Попросим его руководить нашей маленькой компанией как истинного полководца, полковника.

Все рассмеялись.

«Ну вот, — мысленно вздохнул Неймат, — тьфу, тьфу, не сглазить бы, и эта беда миновала».

Неймат постоянно боялся прогневать Муртуза. Весь ужас был в том, что ни один смертный не мог знать, когда, на что и почему Муртуз обидится. Бывало, что мимолетное слово, простая шутка становились причиной такого гнева, что Алина семья была с ними в ссоре месяцами, а тетушка Бикя устраивала Неймату непрерывные скандалы. После смерти первого мужа Суреи — Асада — любимцем тети Бики стал Муртуз, и, видя его недовольство, тетя Бикя действовала по принципу «крикну на дочь, чтоб невестка слышала». При Неймате она начинала рассказывать Сурее: «Была я сегодня у Али. Муртуз так расстроен. Говорит мне: „Бикя, у молодежи не осталось ничего святого — вчерашний сопляк ввернет тебе такое, что так и замрешь на месте; кто теперь обращает внимание — старше, младше? Кто уважает седины? Вызубрят, как попугаи, несколько умных словечек, прочитают три-четыре книжки и считают себя умнее всех. Дал бы, говорит, я им лопаты в руки и поглядел, как они траншею выроют, умники. Это им не книжки листать, не бумагу марать…“»

Конфликт кончался тем, что по настоянию Суреи Неймат покупал коробку шоколадных конфет, бутылку дорогого коньяку, отправлялся к Муртузу, и они мирились.

Голос Муртуза оторвал Неймата от воспоминаний.

— Благодарю за оказанное доверие («Как будто держит речь на официальном приеме», — подумал Неймат). Я человек военный, — он прочистил горло, — пустых разглагольствований не люблю. Прежде всего — порядок. Кому дам слово, тот без лишних слов должен встать и сказать слово. Все.

Неймату на миг показалось, что он сейчас добавит: «Можете идти. Выполняйте!» Но тамада резким движением опустился на стул.

— Муртуз Балаевич, — сказал Муршуд. — С вашего позволения… Два-три слова… Хи-хи-хи…

— Валяй, — возгласил Муртуз, — говори. Посмотрим, что скажешь.

Муршуд начал с Моллы Насреддина. Неймат, как ни старался, не мог сосредоточиться. У него не выходило из головы недавнее сенсационное известие. Недели две назад Сурея под большим секретом открыла ему, что Муртуз Балаевич написал пьесу в стихах, пятиактную трагедию о восстании Бабека. Выслушав эту новость, Неймат схватился за живот и долго не мог успокоиться. Сурея удивлялась: «Не понимаю, что тут смешного?» Неймат, задыхаясь, повторял: «Муртуз… пьесу… в стихах…» — и хохотал до полуобморочного состояния. Теперь он вспомнил об этом и едва удерживался от смеха. К счастью, Муршуд кончил рассказывать историю с Моллой Насреддином, все засмеялись, и Неймат, используя ситуацию, от души расхохотался. Его столь искренний смех по поводу бородатого анекдота удивил даже Муршуда. На минуту запнувшись, Муршуд продолжал:

— Однако шутки шутками, а я впервые сижу с Дадашем Мамедовичем за одним столом. Как говорится, гора с горой не сходится, а человек с человеком… Я давно знал Дадаша Мамедовича заочно, много слышал о нем от Неймата, радовался, что он взял под крыло нашего дорогого соседушку. Но, Дадаш Мамедович, я должен также сказать, что, может, я один знаю, как наш Неймат вас любит. Говорит о вас и не может наговориться. «Муршуд, — говорит он, — ты еще не знаешь этого человека, а рассказывать о нем словами невозможно, надо почувствовать его, понять, что это за человек. Именно про таких сказано: человек — это звучит гордо».

Неймат подумал: «Интересно, сколько стоит этот хрустальный графин? Если он даст Сурее слово, что купит точно такой же, нельзя ли разбить его о голову Муршуда? Увы, конечно, нельзя! Останется пятно на скатерти. Говорят, если винные пятна на белой скатерти тут же посыпать солью, они легко отстирываются. Но это вздор. А персоль? Любопытно, персоль сводит такие пятна?»

Удалившийся было куда-то голос Муршуда снова приблизился:

— Итак, я давно знаю Дадаша Мамедовича, хоть он меня и не знал. Мы люди маленькие, лекаришки, как говорится. Но, Дадаш Мамедович, вы знаете, есть поговорка: «Свой своему поневоле брат». Больной врачу брат поневоле. И еще есть поговорка: «Если надоела жена, разведись…» Жена, ты не слушай, — общий смех, — если болит зуб, вырви. Дорогой Дадаш Мамедович! Если, не дай бог, у вас теперь заболит зуб, ваш покорный слуга всегда готов, когда хотите, сколько зубов понадобится, утром, вечером, ночью, весной, летом, осенью, зимой…

Неймат подумал: «Это самая свежая и оригинальная форма подхалимства — если разболится зуб, приходи, вырву с превеликим удовольствием».

Муршуд протянул рюмку к Дадашу.

— Будьте здоровы, Дадаш Мамедович, за ваше здоровье!

— Спасибо, милый, будьте здоровы. Все будьте здоровы.

Потом слова попросил Дадаш.

— В Ленинграде, — сказал он, — есть улица. Главная улица города. Знаменитый Невский проспект. Ровная-ровная. Не помню, кто из русских писателей сказал, что путь истории — не Невский проспект. Не такова и жизнь человеческая. Это не торная дорога. Есть и рытвины, и ухабы, и зигзаги. Сворачиваешь, петляешь, возвращаешься, отстаешь, выходишь вперед. Вот я, самый старший по возрасту из всех здесь сидящих…

— Ну нет, Дадаш Мамедович, так дело не пойдет, — как ужаленный вскочил Муршуд. — Не прибедняйтесь! Муртуз Балаевич самого Ноя видел в колыбели! — Он засмеялся, но, заметив, что Муртуз не смеется и вообще шутка не имеет успеха, торопливо добавил: — Если есть в этой компании действительно молодые люди, так это вы и Муртуз Балаевич. О дамах я, конечно, не говорю…

Дадаш стоял с рюмкой в руке. Сдержанно, но несколько нетерпеливо выслушал он лирическое отступление Муршуда и, подняв руку, остановил его.

— Во всяком случае, я на годик-другой тебя постарше. — Он мягко усмехнулся. — А старших перебивать не принято. Так вот, дело в том, что я повидал много людей, пережил разные времена. Из всего пережитого я вынес одно: надо работать. И цена человека, и совесть его, и честь, и душа — все это его работа. После человека остается только то, что он сделал. Никто и не вспомнит, каким ты был: лжецом или правдолюбом, храбрецом или трусом. Будут вспоминать только об одном: что он сделал? Что оставил после себя? Вот и я тоже… Что греха таить: в моей жизни были такие дни, сейчас я очень хотел бы, чтобы их не было. Но что было, то было: я и говорил, и делал немного такого, о чем теперь жалею. Большая часть моей жизни позади, осталось не так уж много… — Он пресек готовые разразиться протесты и продолжал: — И сейчас, когда пришло время итогов, не скрою: глядя на свою жизнь, я доволен! Поймите меня правильно: это не самодовольство. Но по зрелом размышлении я отдаю себе отчет: как я ни ошибался, как ни оступался, все-таки, положа руку на сердце, я кое-что сделал. И, может быть, то, что сделал я, не сделал бы никто другой. И это останется!

Дадаш говорил, а Неймату казалось, что он отвечает кому-то, спорит с кем-то, хочет кого-то переубедить.

— Да, в жизни есть две категории людей. Одна работает, ошибается, спотыкается, падает, поднимается и вновь берется за работу. Другая — стоит в стороне, наблюдает. Не спотыкается, не падает. Не ошибается. Конечно, если ничего не делать, то и не ошибешься. Но мне кажется, что это самая страшная из ошибок — стоять в стороне от других и судить тех, кто идет. Разумеется, этот судья, этот арбитр гордится: я чист как стеклышко, я никогда не сделал и шагу, о котором пришлось бы пожалеть. Правда, не сделал. Но кому нужна эта незапятнанность, если она достается ценой ухода от борьбы, от работы, от жизни?

Неймат никогда не слышал от Дадаша таких слов. Таких слов и сказанных таким тоном. Видимо, все это было не только очень серьезно, но и шло из глубины души. И Неймат, кажется, нашел того, с кем спорил Дадаш: с самим собой. Вдруг Неймату стало жаль его. С мгновенной решимостью он встал.

— Прошу прощения, Дадаш-муаллим, — сказал он. — Одно только слово. — Он оглядел всех. — На днях утвердили наш новый план. Я хочу сказать, что этот план, и утверждение этого плана, и осуществление этого плана — серьезное, большое дело. Я не преувеличу, если скажу, что это вклад в нашу культуру и что тут трудно переоценить роль Дадаша-муаллима.

— Да брось ты, бога ради, — с трудом удерживая блаженную улыбку, запротестовал Дадаш. — Сбил ты меня… Что я хотел еще сказать? В общем… Я хотел сказать, что, конечно, жизненная закалка — великая вещь, жизненные испытания — вещь полезная. И все же не дай бог вам и тем, кто придет после вас, пройти через те испытания, которые достались нам. Потому что… Потому что… есть такие испытания, что… — он оборвал себя на полуслове, мучительно сморщился, махнул левой рукой, залпом опрокинул рюмку и только после этого сказал: — Будьте здоровы, за ваше здоровье.

Потом по очереди выпили за здоровье Джаббара, Муршуда, Неймата, их жен и детей. Отдельно выпили за здоровье тетушки Бики, сказали, что угощение на славу.

Потом встал Неймат:

— Я предлагаю тост за здоровье тамады!

Он говорил длинно. Бог знает, что он нес. Помнил только, что надо говорить как можно более трескуче. «Глубокая человечность, размах, природная одаренность, неисчерпаемая энергия, острый ум, воинская доблесть…» Он хотел еще добавить «творческая деятельность», но не рискнул.

— Хватит, Неймат, побойся бога, — сказала Аля. — Это уж прямо культ личности.

Муртуз был порядком пьян. Услышав эти слова, он вскочил.

— Неймат тут много чего говорил, — сказал он. — Много красивых, сладких слов. Я, конечно, таких слов не знаю. Я не умею так красиво выражаться. Что делать, культуры не хватает, — он поглядел на Алю, и Аля ответила ему понимающим взглядом. Смысл этих многозначительных взоров состоял в том, что сказанное Муртузом следовало понимать наоборот: дай бог другим столько культуры, но мы не хвастаем и предоставляем судить вам самим. — Одним словом, спасибо за ласку. Меня тут хвалили, вероятно, больше, чем следует. — Это был тот же прием. — Да, я, как мог, служил народу. Когда мы проливали кровь, мы думали о вас, о молодых, о ваших нынешних светлых днях, чтобы вы вот так сидели за праздничным столом, ели, пили, ни в чем не нуждались. Но и ваш долг — чтить людей, проливавших за вас свою кровь. Каждый должен знать свое место! Иначе ничего путного не выйдет.

Гости поднялись из-за стола. Дадаш снова подошел к окну. Неймат встал рядом с ним.

— Вон новое здание академии, — сказал он. — Старого не видно. Вон мельница. Банк.

Потом кто-то предложил включить магнитофон.

Неймат нажал на клавишу.

«…Ну, скажите что-нибудь…»

И через несколько минут, после всех голосов:

«…Если я еще раз увижу…»

Гости попрощались и разошлись.

Он лег и тут же заснул. Уж очень устал сегодня. И переволновался.

Девочки тоже заснули. И тетя Бикя. И Сурея.

Квартира окунулась в тишину. Не спали только большие стенные часы. Они продолжали свою бессонную работу, шаг за шагом одолевая тропу времени.

Среди ночи Неймата будто кто-то разбудил.

Он открыл глаза. Почувствовал, что совершенно трезв. И что совершенно не хочет спать. По опыту человека, привыкшего к бессоннице, он понял, что уже не заснет.

Хотелось пить. Он встал, выпил воды. Снова лег. Хотелось ни о чем не думать… Повернулся к стене. Провел рукой по карте: Ахчатау, Сасыкгель, Ахчал…

Но мысли вернулись. Он разогнал их. Они опять вернулись и как будто выстроились для парада.

Сначала он подумал об отце. Мама говорила, что отца очень уважали в Самухе.[18] Он строил дома, провел дорогу. Потом Неймат подумал, что Самух теперь на дне Мингечаурского моря. И дома, и дороги, все…

А как же люди, которые жили в Самухе? Для которых его отец так много сделал? Разошлись в разные стороны? Но, может быть, каждый из них унес с собой образ отца, как фотографию, подаренную на память? Может быть…

Потом он почему-то начал думать о панораме, открывающейся из его окна. Девичья башня. Новое здание академии. Банк. Мельница.

Потом зазвучали, цепляясь друг за друга, бог весть откуда взявшиеся рифмы: если забудется, если заблудится…

Потом возникла магнитофонная запись:

«Если я еще раз увижу…»

Эта фраза застучала в голове, как пульс.

Часы в другой комнате пробили три, и вдруг Неймат понял все.

Понял, что, как ни была красива панорама за его окном, он, Неймат, ненавидит ее. Ненавидит потому, что приговорен к ней. Пожизненно. Никогда это окно не сдвинется, как окно поезда. Ничего за ним не изменится. Прибили это окно к его жизни, как ковер, четырьмя гвоздями. Всю жизнь он будет взирать на верхушку Девичьей башни, новое здание академии, банк, мельницу.

Человек не может бросить жизнь, как женщину. Человек должен прожить жизнь до конца. До конца — до конца. До конца — до конца…

Неймат с ужасом подумал, что в его жизни больше никогда ничего не будет. Ни тревог, ни возникающего робкого чувства, ни ожиданий, ни надежд, ни обманов, ни звезд весенней ночи, вздрагивающих в окнах последнего трамвая.

Он должен донести свою жизнь до последнего выхода, как актер, играющий ежедневно одну и ту же роль, как паровоз, что тащит свой поезд по неизменному маршруту… До последней темноты, до той тишины, где замирает последний звук…

Он пленник самых честных правил. Правил, законов, запретов и норм. Он не может нарушить их.

Не может нарушить, не может разрушить. Ага, вот откуда эти рифмы: маршрутный автобус — бедняга, трудяга…

Если забудется, если заблудится…

Сказанного не сотрешь.

Кто это сказал сегодня? Не сегодня, вчера. Дадаш сказал. И Кармен что-то в этом роде сказала. И еще, помнится, в свое время тетушка Бикя…

Сказанного не сотрешь.

«…Ну, скажите что-нибудь…»

«…Значит, я хочу ска…»

Ни одно слово, ни один звук не изменится. Застыли.

«…Если я еще раз увижу…»

И никто не знает, что он сделает, если еще раз увидит.

Завтра они снова захотят послушать эту запись. Или послезавтра. Или через неделю. Снова и снова. Все то же. И сами, и соседи, и родственники, Муршуд, Мензер, Таира, Джабош, Аля, Муртуз.

Но завтра — это уже точно! Так и знай. Да и послезавтра. И послепослезавтра.

Каждый день тетушка Бикя будет повторять, что Алин магнитофон в два раза больше. Каждый день Кармен будет посмеиваться, что Неймат купил «задрипанный магник». Каждый день Сурея будет на нее сердиться, и каждый день Неймат, угрожая кому-то: «Если я еще раз увижу…» — будет обрывать себя и умолкать до следующего раза.

И никто никогда не узнает, что будет, если Неймат еще раз увидит… Что будет? Ничего не будет.

Завтра, послезавтра, послепослезавтра. Пройдет месяц, пройдет год…

Ничто не изменится, господи! Ничто! Ничто…

Лет через двадцать — тридцать Неймат состарится и умрет. Но уже до самой смерти ничего не изменится. Жена. Дочери. Родственники. Сотрудники. Соседи. Те же разговоры, шутки, заботы, возня. Та же компания, те же гости…

То же окно. Тот же автобус. Та же запись… «Если я еще раз увижу…»

Не сотрешь… Все. Конец. Точка.

Точка? А может, запятая с точкой? Вернее, точка с запятой? Может, все-таки будет продолжение?..

«…Если я еще раз увижу…» Что увидишь, несчастный? Что ты видел? И что сделаешь, если увидишь? Ничего.

Сказанного не сотрешь. Так-то.

«Ну, хватит, спи, Неймат. Завтра с утра тебе на работу. Посчитай до ста — и заснешь. Или закрой глаза и представь, что идешь по дороге. Идешь, идешь… И вдруг поймешь, что уже спишь. Главное — это сон. Во сне исчезает время. Засыпаешь, и сон тебя переносит в утро. И все. Ладно, будем спать. Один, два, три, четыре, пять, шесть…»

Тахмина! Почему Тахмина? Почему она? Откуда она взялась? Почему маячит перед глазами? Стройная, длинноногая. Волосы спадают на плечи как водопад. Зубы ровные-ровные — кукурузные зерна. Глаза… Какого цвета глаза у Тахмины? Черные, серые, карие? Какие же? Как получилось, что я до сих пор не разглядел? Действительно, странно. Ну ладно, спи, Неймат, завтра посмотришь… Нет, странно. Какие же они все-таки: черные, карие, серые? Вот втемяшилось! Как ты узна́ешь это ночью? А любопытно, кто может это знать? Дадаш? Вот бы позвонить и спросить у Дадаша. — Неймату стало весело. — Позвонить в три часа ночи, разбудить Дадаша, ради бога извините, Дадаш-муаллим, у меня к вам один вопрос — какого цвета глаза у Тахмины? Представляю себе его физиономию. Дадаш в ночной пижаме, разбуженный звонком, дает информацию редактору художественного отдела Неймату Намазову о цвете глаз Тахмины Алиевой. Ну и сцена! Многое можно дать за такую сценку. А правда, что, если сейчас позвонить Дадашу?..

«…Ну что ты дурака валяешь? Разве ты осмелишься?»

«А почему бы и нет?»

«Да ну, полно!»

«Ей-богу, так и подмывает. Встану и позвоню!»

«Позвонишь, как же! Спи-ка лучше…»

«Ага, миленький, я же говорил, что ты не из тех, кто поддается эмоциям. Ты живешь по законам и правилам. Вот и не дергайся. И все будет хорошо».

«Ах, так? Ну, посмотрим».

Неймат встал. Надел пижаму, шлепанцы, вышел в переднюю. Поднял трубку. В такой поздний час зуммер появился мгновенно. С неожиданной для себя легкостью Неймат набрал номер Дадаша. «Подожду пять гудков и, если не ответят, дам отбой». После четвертого гудка послышался голос:

— Алло!

Голос не был сонным. Был таким же, как всегда, спокойным и уверенным.

Неймат помолчал с минуту и выпалил:

— Это я, Неймат.

Путь к отступлению отрезан.

— Да, пожалуйста.

— Извините, Дадаш-муаллим, я разбудил вас.

— Нет, нет, я не спал, я работал.

Вдруг Неймат почувствовал себя беспомощным и жалким. Разбудить в три часа ночи спящего шефа, чтобы задать идиотский вопрос, — это мальчишество, дерзость. Но отрывать человека ночью от работы да еще бравировать подобной глупостью — это уже просто хамство. Стыдно. Срочно надо что-нибудь придумать…

— Дадаш-муаллим, я хочу вас кое-что спросить. — Он сказал это, чтобы выиграть время.

— Пожалуйста.

«Ага, эврика!»

— Дадаш-муаллим, я, как бы поточнее выразиться, ну, мнительный, что ли… Не могу заснуть. До утра буду вертеться. Успокойте меня. Вы не сердитесь на этот «пир столбом»? Муршуд был развязен… Муртуз Балаевич груб… Я думаю, может, вы…

Дадаш прервал его:

— Нет, нет, что ты, Неймат! Не морочь себе голову. Все было отлично. На что сердиться! Люди как люди. У каждого свое. Если б все были одинаковы, жизнь стала бы пресной. Успокойся, пожалуйста, и иди спать. Спокойной ночи! — И, не дождавшись ответа, он положил трубку.

«Вот и все, Неймат-муаллим. Вот и весь твой мятеж. Вот твой вызов. Получился не вызов, а зов на помощь. Не мятеж, а бунт на коленях. Иди спать, мой мальчик. Ты же слышал, Дадаш-муаллим разрешает. Спокойной ночи».

Неймат вошел в комнату, нащупал в темноте пиджак, выудил из кармана сигарету, жадно закурил и вернулся в переднюю. Поднял трубку, набрал номер.

— Слушаю. — Голос был все так же спокоен и серьезен.

— Это я, Неймат.

— Слушаю.

— Дадаш-муаллим, я хочу спросить у вас одну вещь: какого цвета глаза у Тахмины? — на одном дыхании выпалил он.

Трубка замолчала. «Ага, муаллим, кажется, и у тебя слова поперек горла встали. Проглоти-ка. И ответь. Своим внушительным, спокойным, серьезным голосом в половине четвертого утра ответь, какие у Тахмины глаза».

— Неймат, — голос был спокоен, как прежде, — ты, кажется, втихомолку нахлестался после нашего ухода?

Неймат понял причину невозмутимости Дадаша. Подобная ситуация вовсе не была скандальной! У него раздавались такие звоночки среди ночи, что странный вопрос Неймата показался невинной шалостью! Ну, выпил человек! Мамед Насир и не к тому его приучил…

— Иди спать, Неймат, — сказал Дадаш серьезно и холодно. — Уже поздно. Хорошенько умойся и ложись.

— Дадаш-муаллим, если вы думаете, что я пьян, то вы глубоко заблуждаетесь. Если вы считаете меня начинающим Мамедом Насиром, тем более. Я совершенно трезв. И вечером я выпил немного и после вас не пил. Просто мне необходимо узнать, какие глаза у Тахмины.

— На что ты намекаешь? — спросил Дадаш резко и жестко.

— Ни на что. Я просто хочу узнать цвет глаз Тахмины.

— Почему ты спрашиваешь об этом меня? — Голос стал нервным и неприязненным.

«Ага, наконец ты выходишь из себя. Твое сверхдостоинство поколеблено. Если ты мужчина, ответь мне по-настоящему! А я так тебе выдам, что ты до смерти не забудешь. Плевал я на твой договор, на твой аванс. Не такого отца я сын. Слишком много чести. Ну скажи же, скажи что-нибудь!..»

Дадаш молчал. И вдруг засмеялся. Весело хохотал. Может быть, чувство юмора в нем победило или он просто взял себя в руки, подавил злость и растерянность и решил обратить в шутку этот дикий, идиотский разговор.

— Знаешь, голубчик, — сказал он, — позвони Тахмине и спроси у нее самой. Чего проще?

«Этот человек как мокрый обмылок. Его невозможно ухватить. Выскальзывает из рук».

— Я не знаю ее номера.

Дадаш по-прежнему спокойно и серьезно продиктовал ему телефон Тахмины.

— Большое спасибо. Извините, что побеспокоил.

— Пустяки. — И после минутной паузы Дадаш добавил: — Я поздно ложусь. Если тебе понадобится узнать что-нибудь о цвете глаз или форме носа еще кого-нибудь из сотрудников, не стесняйся, звони. До свидания.

Оба положили трубки одновременно. «Один — ноль в пользу Дадаша», — сказал себе Неймат.

Телефон Тахмины долго не отвечал. Неймат слушал длинные басовитые гудки, понимал, что Тахмина спит, но отбоя не давал. «Не дам, даже если придется ждать до утра».

— Алло, — голос Тахмины был сонным и глухим.

«Как в тумане».

— Здравствуй, Тахмина, это Неймат.

— Кто? Неймат? А… Что случилось?

— Ничего страшного, не тревожься. Я тебя разбудил, да?

— Ну, во всяком случае, в это время большая часть прогрессивного человечества спит. А ты почему не спишь, Неймат? Ты не пьян?..

— Любопытно, почему всем приходит в голову одно и то же: пьян…

— Кому это всем? Ты и до меня многим звонил?

— Нет. Я звонил только Дадашу. Я спросил, какого цвета у тебя глаза. Он не ответил, но дал твой номер телефона. Говорит: позвони и узнай у нее самой.

Тахмина засмеялась.

— Ты откуда говоришь?

— Из дома.

— Твои спят?

— Да, все спят. Весь город. Только ты не спишь да я. И еще Дадаш. Он работает.

— Вот видишь, настоящий труженик должен быть таким, как Дадаш.

— Тахмина, ты знаешь, что сказал Физули?

— А что он сказал?

— Он сказал:

О Физули, надежды нет, что кончится разлуки ночь,

Хоть, утешая, говорят, что нет, не запоздает утро.

Поняла?

— Пожалуй.

— Я не променяю одно это «говорят» на всю мировую поэзию. Понимаешь, «говорят»! Сам он не убежден. «Говорят», еще утро будет! Последнее утешение…

— Дорогой мой, если ты думаешь, что половина четвертого ночи — наиболее подходящее время для разбора газелей Физули…

— Подожди, Тахмина. Ради бога. Не смейся. Я хочу поговорить с тобой. Серьезно поговорить. Начистоту.

— Неймат, заклинаю! Если и ты скажешь, что с первого взгляда влюблен в меня, мне придется бежать отсюда.

— Нет, что ты, будь спокойна, все что угодно, только не признание в любви.

— И на том спасибо.

— Да ты послушай! Я хочу посоветоваться. Я понял сегодня, что не смогу больше жить так, как жил до сих пор.

— А как ты жил до сих пор?

— Не знаю, Тахмина, как назвать мою прежнюю жизнь. Застой, инерция, болото, обывательщина.

— Скажи на милость!

— Не смейся. Так жить больше невозможно. Служба, квартира, семья, получка, гонорар, мебель, телевизор, магнитофон… Я задыхаюсь, Тахмина…

— Неймат, дорогой, и гонорар, и телевизор, и магнитофон совсем неплохие вещи. Если, конечно, они для тебя, а не ты для них.

— Это так. Вот я смотрел нынче из окна своей квартиры. Вид замечательный! Весь город виден. Верхушка Девичьей башни, новое здание академии. Но я подумал, что приговорен к этому окну. Приговорен пожизненно. Никогда это проклятое окно не сдвинется, вид в нем не изменится, как меняется в окне поезда. Это окно прибито к моей жизни, как ковер, четырьмя гвоздями. Десять лет я вижу из этого окна верхушку Девичьей башни, новое здание академии, банк, мельницу. И всю жизнь буду видеть только это. Но…

— Погоди, угомонись. Переведи дух. Ну и речь! Точно монолог провинциального актера.

— Ну, если ты хочешь поиздеваться надо мной…

— И не думаю. А ты сразу в бутылку! Скажите, какой обидчивый! Ты же кругом не прав. Окно поезда, то-се, все это ужасно красиво, но это липа.

— Да почему же липа?

— Почему? Сейчас скажу. Вот ты говоришь, что десять лет видишь из окна новое здание академии. Ерунда! Не десять, а даже три года назад это здание еще не было построено. Ты говоришь, что до конца жизни будешь видеть эту картину. И это фраза. Потому что через год-другой будет готово новое здание цирка, увидишь и его. Еще что-нибудь построят. Мало ли что. Окно твое, конечно, не сдвинется, но вид… Все зависит от того, как смотреть. Вот вчера передавали по радио сказку, притчу, что ли. Мне она как-то запомнилась, запала в душу. Жили-были вместе с людьми окна, двери и зеркала. Некоторые люди отказались от окон и дверей и заменили их зеркалами: куда ни поглядят — всюду видят себя. Другие так полюбили окна, что день и ночь смотрят, что происходит за окном. А третьи предпочли двери. Входят, выходят, живут. Я тоже сторонница дверей. — Немного помолчав, она рассмеялась и добавила: — Конечно, это не значит, что я не ношу в сумке зеркальца…

По улице проехала машина. Ночное молчание разомкнулось и сомкнулось снова.

— Ты знаешь, Тахмина, все, что ты сейчас сказала, наверное, правильно. Но беда в том, что мне нужен конкретный ответ. Я не знаю, что для меня значит — выйти в дверь. В какую именно дверь? Куда выйти? Что мне надо сделать, чтобы почувствовать себя живым? Магнитофон куплен. Что на очереди? Машина? Кооперативная квартира? Почетный мир и равенство с Муртузом Балаевичем? Фавор у Дадаша? Заискивания Муршуда?

— А кто же это такие — Муршуд, Муртуз Балаевич?

— Ты их не знаешь? Считай, что тебе повезло. Это мое общество, мой круг, моя родня даже.

— Что, скверные люди?

— А черт их знает! Скверные, хорошие… Разве можно узнать, кто плохой, а кто хороший?

— Господи, Неймат! Да я сама вчера слово в слово говорила это одному человеку. Но нет, ей-богу, это не так. Все-таки хороший человек — это хороший человек.

— Скажи тогда: я плохой человек или хороший?

— Я тебя так мало знаю, Неймат…

— Спасибо, Тахмина. Спасибо за такой ответ. Если бы ты сказала, что хороший, я бы все равно не поверил. Но ты не соврала. Чтобы сказать, каков человек, надо его знать. А я, Тахмина, ничего не знаю. Ничего. И ни о ком.

И вдруг она спросила:

— Неймат, а сколько у тебя детей?

— Одна дочка. — Первый раз в жизни он ответил так на этот вопрос.

— Одна?

— Одна, — решительно повторил он. — Дочка. Нергиз… — И, помолчав, добавил: — Две старшие девочки — дети моей жены от первого брака.

— Дай бог здоровья всем трем.

— Вчера моя маленькая написала письмо Дедушке Петуху. Задание было такое: назвать всех знакомых птиц. А откуда ей, бедному городскому ребенку, знать всех птиц. Ну, сидели мы целый вечер, читали про птиц, и вот сегодня с утра она не отходила от приемника, ждала, когда Дедушка Петух назовет ее имя. Доченька, говорю, ты письмо написала только вчера, его еще не прочли… Какое там! Прослушала передачу от начала до конца, ее не назвали, смотрю, надула губы, глаза на мокром месте. Доченька, говорю, не плачь, на той неделе непременно скажут и про тебя. А сам боюсь: вдруг не скажут?

Тахмина слушала молча. Неймату показалось, что она заснула.

— Тахмина… — сказал он.

— Да… — голос ее точно вернулся из другого, далекого мира. — Эх, Неймат, имеешь такую дочку и ищешь смысла жизни!..

— Знаешь, я и сам об этом думал. Может, они будут счастливей нас, может, наша цель — быть мостом? А? Молчишь? Наверное, я ужасно тебя утомил? Хочешь спать?

— Нет.

— Ты знаешь, я так тебе благодарен. У меня было так тяжело на сердце. Вот поговорили — и стало легче. Я вчера магнитофон купил. Записали голоса. И как начали прокручивать! Пять раз, десять, сто. Те же слова, фразы, смех. Это было похоже на бред, на кошмар. И знаешь, мне померещилось, что это и есть моя жизнь. Неизменная, остановившаяся. Застывшая на веки вечные. И теперь я места себе не нахожу, ведь завтра снова начнут. Прямо хоть беги куда глаза глядят.

— Зачем бежать? Лучше сотри запись.

— Стереть?

— Ну да! Тебе это в голову не приходило?

— Поверишь ли, нет! Сказанного не сотрешь…

Оба засмеялись.

— Нет, дорогой мой, магнитофонную запись стереть можно в два счета! Какой марки у тебя магнитофон?

— «Яуза».

— И у меня тоже. Нажми четвертую клавишу, и вессалам…

— Спасибо тебе, огромное спасибо. Значит, четвертая клавиша?

— И тебе спасибо, — она зевнула. — Пока.

— Подожди, подожди. Ведь мы главное забыли.

— А что?

— Цвет твоих глаз.

Она засмеялась.

— Ну, у меня глаза такие, что ни в сказке сказать, ни пером описать. Это надо видеть. Завтра на работе посмотришь.

— Не завтра, сегодня… Слышишь, уже трамваи пошли…

— На нашей улице нет трамваев. Ой, господи, — она опять зевнула, — правда, уже утро. Светает. А Физули-то верно говорил: не запоздает утро. Пойду сосну часочек, а то вы меня испугаетесь.

— Да брось ты! Хочешь, чтоб я тебе комплимент сделал?

— Ага. Очень хочу. С какой стати мне отказываться от комплимента? Да еще под утро…

— Ну, скажу… Ты такая красивая, прекрасная! И хорошая. Ну вот. Теперь и ты на прощанье скажи что-нибудь такое, чтоб я увидел хороший сон.

— Давай я расскажу тебе мой сон, и ты его тоже увидишь. Я даю его тебе напрокат на одну ночь, хорошо?

— Давай.

— Я часто вижу этот сон. Один и тот же. Когда ты позвонил, я тоже его видела. Снится мне, что я на берегу моря. Ясный, светлый день. Берег совершенно пустой. Я одна. Одна-одинешенька. Море голубое-голубое. И далеко, очень далеко, на самой линии горизонта, виднеется белая гавань. И в этой гавани стоят красные-красные корабли! Вот все!

— Чудный сон. Спасибо. Спокойной ночи. То есть доброго утра. Прости меня.

— До свидания. Четвертая клавиша, не забывай.

Он положил трубку. Закурил. Немного посидел у телефона, потом уловил какой-то шепоток и вошел в комнату. В слабом свете раннего утра черты маленькой Нергиз казались еще более чистыми. Это был ее шепот. Нергиз говорила во сне: турач, голубь, куропатка… Неймат немного постоял у ее изголовья. Попытался представить себе ее сон. Огромное небо, зеленые ветки, летящие птицы. И снова: курица, петух, голубь, ласточка…

Неймат быстро прошел в другую комнату. Подошел к магнитофону. Четвертая клавиша. И все. Ничего не останется: ни того, что Алин магнитофон в два раза больше, ни путаных фраз Суреи, ни словечек Кармен.

Ни «Если я еще раз увижу…».

«Все спят. Если хочешь стереть, то стирай сейчас. А то не дадут. И я не смогу им объяснить. Если я не мог себе это объяснить как следует, то как объясню им?»

Он включил магнитофон. Дал ему прогреться. Нажал на четвертую клавишу.

— Вот и все, — сказал он. — Ничего мудреного, оказывается.

Перекрутил ленту и начал прослушивать. Прослушал тишину. Насладился. Так наслаждается кондуктор бойкого трамвайного маршрута в прохладе безлюдного рейса ночью, после долгого летнего дня.

— И все, — повторил он. — Конец. Точка.

По улице прогромыхал трамвай. Донёсся далекий свисток идущего со стороны острова Нарген парохода.

Неймат выключил магнитофон и вернулся к себе. Разделся, лег. Заснул. И увидел сон.

Он увидел себя на берегу огромного моря. Берег совершенно пуст. Море расстилается далеко-далеко.

Берег желтый-желтый. Песчаный.

Море голубое-голубое. Спокойное.

Но вдруг он разглядел, что далеко-далеко в море виднеется что-то белое — белая гавань.

Белая… Белая…

Белая-белая.

И в этой белой гавани — красные корабли.

Красные… Красные…

Красные-красные.

Примечания

1

Муаллим — буквально: учитель. Вежливое обращение к старшему, уважаемому человеку.

2

Ханум — уважительное добавление к имени женщины.

3

Крепость (Ичери Шахар) — старая часть Баку.

4

Новруз-байрам — традиционный праздник весны. Отмечается 22 марта.

5

«Дедушка Петух» («Хоруз-баба») — популярная воскресная радиопередача для маленьких.

6

Два — один — минимальное очко из возможных при игре в нарды.

7

Тас — партия в нардах.

8

Парапет — старое название сквера в центре Баку.

9

Мирза Джалил — выдающийся азербайджанский писатель начала XX века Мирза Джалил Мамедкулизаде.

10

Горное озеро, излюбленное место отдыха.

11

Армуду — грушевидный стаканчик для чая.

12

Последняя реформа азербайджанской орфографии 1958 года упразднила ряд нехарактерных для языка буквенных обозначений.

13

Саг ол — будь здоров. Употребляется как приветствие и изъявление благодарности.

14

Кёр-оглы — легендарный витязь, азербайджанский народный герой XVI века.

15

Вольный пересказ популярных стихов азербайджанского поэта Сабира «Мальчик и лед».

16

Сураханы — рабочий поселок недалеко от Баку.

17

Для Азербайджана обращение по имени-отчеству нехарактерно.

18

Самух — районный город в Азербайджане.

Content

Анар
Круг

В один из дней

Письмо Нергиз Намазовой Дедушке Петуху

Два — один

Письмо Дадаша

Третий

Письмо Заура Тахмине

Бремя одиночества

Письмо Нармины отцу Сафтару и матери Мине

Если я еще раз увижу…

Примечания